Book: Время покупать черные перстни (сборник)



Время покупать черные перстни (сборник)

Время покупать черные перстни

Фантастические рассказы и повести


Время покупать черные перстни (сборник)

Семинар

Александр Борянский, Карэн Котинян (Одесса)

Юрий Брайдер, Николай Чадович (Минск)

Юлий Буркин (Томск)

Степан Вартанов (Москва)

Владимир Вольф (Винница)

Евгений Дрозд (Минск)

Белла Жужунава (Москва)

Борис Зеленский (Минск)

Николай Курочкин (Благовещенск)

Рафаэль Левчин (Киев)

Рауф Мусаев (Баку)

Юрий Невский (Улан-Удэ)

Наталия Новаш (Минск)

Таисия Пьянкова (Новосибирск)

Валерий Савин (Дружковка)

Сергей Трусов (Минск)

Абдукаюм Юлдашев (Ташкент)

Александр Борянский, Карэн Котинян

Ужасный рассказ

(из жизни чертей и прапорщиков)

Если служишь по уставу — завоюешь честь и славу!

(Шутка)

В этот солнечный сентябрьский день прапорщик Афонькин пребывал в приподнятом настроении. Такое настроение возникало в его душе всегда, когда удавалось что-нибудь удачно вынести (или вывезти) с территории части. В таких случаях прапорщик бодрел, веселел и чувствовал себя очень даже уютно. Вот и сейчас он легко шагал в направлении своего дома, весело насвистывая какие-то нотки, которые, однако, никак не складывались в определенную мелодию.

Прапорщик Афонькин шел пешком, хотя и имел «Запорожец». На то были свои причины.

Сегодня прапорщик Афонькин удачно провернул одно дельце. Дело в том, что недавно Афонькин, как и некоторые другие военнослужащие части, приобрел дачный участок, правда, абсолютно пустой. По сути дела, просто кусок земли. Но своей, собственной. Это событие очень сильно подхлестнуло выносную энергию Афонькина, которая несколько упала после того, как он наконец построил гараж. Прошло два месяца — и уже чего только не было на афонькинском участке! Но сегодня был особый случай — на участок наконец-то прибыли две ну просто великолепные металлические рейки, которые Афонькин облюбовал уже давно, а ефрейтор Абдуллаев отменно просверлил в них дырочки на расстоянии десяти сантиметров друг от друга и спрятал на продскладе. Рейки были слишком длинны и не помещались в «Запорожец», тогда Афонькин с помощью ефрейтора Абдуллаева перекинул их через забор, отделяющий войсковую часть от всего остального мира, и пешочком, через поле, чтоб не нарваться на особиста майора Тарасева (очень нехорошего человека!), потащил их на плече. Рейки были свои, поэтому особенной тяжести Афонькин не чувствовал, а чувствовал необъяснимую гордость за себя, за свою часть, за свою страну, которую он призван защищать, за честь мундира… Кроме того, завтра было воскресенье, и это обстоятельство тоже очень способствовало хорошему настроению.

Свою добычу Афонькин донес благополучно (по дороге совершенно случайно нашел еще одну полезную в хозяйстве вещь) и теперь возвращался домой.

Надо сказать, что прапорщик Афонькин при такой, прямо скажем, несолидной фамилии имел очень солидное имя — Филипп. Мать Афонькина пыталась компенсировать смешную фамилию величественным именем, вот и появился — Филипп Афонькин. Однако из этой затеи ничего не вышло, так как Филиппом никто Афонькина не называл, все звали его Филей, поскольку это больше соответствовало его облику. Но тяга к величественному, видимо, была врожденной чертой Афонькиных, потому что прапорщик Филипп Афонькин иногда страдал манией величия — например, был не прочь представить себя старшим прапорщиком.

И вот шел прапорщик Афонькин себе домой и, вероятно, спокойно дошел бы, если… Если бы не увидел на другой стороне улицы рядовых Черткова и Совенко, которые, по всей видимости, двигались в сторону пивного ларька, но, увидев прапорщика, резко поменяли направление и быстро пошли в другую сторону.

— Чертков! Совенко! — крикнул прапорщик, но Чертков и Совенко только убыстрили шаг.

— Товарищи солдаты, остановитесь, я вам приказываю! — закричал прапорщик.

Чертков и Совенко пошли еще быстрее.

Будь у Афонькина плохое настроение, он бы, скорее всего, не обратил на них внимания, устало махнув рукой и послав подальше всю службу. Но сейчас он был доволен жизнью, доволен собой, а эти самовольщики мешали его хорошему настроению, его внутренней удовлетворенности. И он побежал за ними.

Солдаты направлялись к обрыву. Перед самым обрывом они сиганули через какой-то неизвестно откуда здесь взявшийся плетень и… исчезли. Было такое впечатление, что они упали с обрыва. Прапорщик перелез через плетень, подошел поближе и увидел, что внизу, метрах в трех, есть еще маленькая площадочка, на которую вполне могли спрыгнуть оба самовольщика. Однако их там не было. Зато было отверстие, довольно широкое, чтобы в него можно было залезть. «Наверное, это вход в катакомбы», — подумал прапорщик.

Между прочим, прапорщик Афонькин ничего не боялся, так как по уставу бояться было не положено. Почти ничего не боялся. Если он чего и побаивался, то это только особиста майора Тарасева (очень нехорошего человека!) и рядового Майсурадзе, который обещал по дембелю прибить прапорщика Афонькина, а дембель у Майсурадзе примерно месяца через два. А в остальном прапорщик Афонькин был достаточно смелым прапорщиком. Морально устойчивым, политически грамотным, идеологически выдержанным прапорщиком, делу КПСС и Советской Родине преданным… И уж совершенно он не боялся рядовых Черткова и Совенко, прослуживших всего четыре месяца.

Он прыгнул на площадку и заглянул в отверстие. Там было темно.

Прапорщик Афонькин залез в отверстие и оказался в каком-то темном коридоре. Он не совсем понял, что произошло, но в какой-то момент ему показалось, что темнота сгустилась. Он оглянулся, желая поскорее увидеть свет, но света позади не было. Ноги сами понесли его вперед и внесли в сырое помещение. Прапорщик скорее почувствовал, чем услышал звук закрывающейся двери. Он рванулся к ней, собираясь что есть силы дернуть на себя. Тщетно. Никаких ручек на совершенно гладкой стене не было. Прапорщик прислушался. Где-то далеко капала вода.

Неожиданно зажегся ослепительный свет. Афонькин сначала зажмурился, а потом протер глаза и осмотрелся.

Первым, что он увидел, было орудие пытки с ласковым названием «испанский сапог». С его помощью во времена инквизиции выворачивали ноги. Чуть дальше виднелся инструмент для вырывания ногтей и вытягивания хрящей. В порядке возрастания были воткнуты в деревянную колоду иглы, которые предназначены для засовывания под ногти малоразговорчивым посетителям подобных заведений.

Афонькин проглотил слюну и перевел взгляд на множество других приспособлений: сплетенные веревки, раскаленные угли и зловеще сияющая «гильотина универсальная». Прапорщик уже хотел закричать, но тут чьи-то холодные руки легли ему на плечи.

— Не ори, — голос был на удивление спокойным.

— Не ору, — ответил Афонькин и почувствовал, как множество мурашек забегало у него по телу.

— Скажи лучше, что выбираешь, — голос стал более требовательным.

— Ничего, — ответил прапорщик и попытался усилием воли задержать встававшие на макушке дыбом волосы.

— Не выйдет, — голос был по-прежнему спокойным и требовательным. — Выбирай сам, иначе пожалеешь.

— Это, — ткнул пальцем в безобидно висящие веревки страдалец. Холодные руки подтолкнули его вперед.

— Не оборачивайся. Всовывай руки, а потом ноги. Прапорщик решил, что если сделает наоборот, то сможет обмануть судьбу, и начал всовывать ноги.

— Не так! — Голос окрасился в гневный цвет. — Сказано тебе, дураку: сначала руки!

— Виноват, — пролепетал Афонькин и лихорадочно начал высовывать ноги и всовывать руки, но тут он понял, в чем заключалась эта пытка. Его тело должны были вытягивать веревки, в которые он сам залез. Представив себе такую картину, прапорщик заплетающимся языком произнес:

— Разрешите обратиться.

— Разрешаю.

— Можно, я другое выберу? Если разрешите…

— Какое именно другое? — В голосе прозвучала нотка любопытства.

— Вот это, — Афонькин дрожащей рукой показал на «испанский сапог».

— Валяй! — весело прозвучало в ответ. Прапорщик еще не всунул ноги в колоду, как сообразил, что после этой пытки колени у него будут находиться сзади.

— За что? — вяло простонал он.

— Профилактика, — дружески сказал голос.

— Не хочу это, хочу то!.. — истерически закричал Афонькин и мотнул головой в сторону щипцов для вырывания ногтей.

— Давай туда, — раздался голос, сдерживающий смех. Прапорщик, еле волоча ноги, подошел к щипцам, взял в руки.

— Какие хорошие у вас щипцы! — искренне удивился Афонькин:

Холодная рука незнакомца отобрала их и приставила к уху мученика, собираясь уже дернуть, но тут прапорщик, захлебываясь в слезах, завопил:

— Угля хочу, на уголь меня, в пекло-о-а-а!!!

— Не ори, — опять спокойно произнес незнакомец, убрав руки с плеч. — Боишься?

— Б-боюсь, — заикаясь, ответил Афонькин, вытирая рукавом сопли и слезы. — Но щипцы у вас очень хорошие…

— Это хорошо, что боишься, — голос стал серьезней. Незнакомец согнул руку в локте, по-видимому, смотрел на часы. — Только мало ты что-то боишься, Афонькин. Что-то тебе мешает бояться. Что ж это тебе мешает, Афонькин?!

Вдруг за стеной, где-то рядом, раздался странный звук. Незнакомец выругался.

— Ладно, — сказал он. — Сиди здесь, приду минут через пятнадцать. Ну, я тебе устрою, Афонькин!..

Свет погас. Обнадежив прапорщика, незнакомец исчез.

Буквально через минуту, а не через обещанные пятнадцать, дверь скрипнула, что-то лязгнуло, и руки в черных кожаных перчатках начали ощупывать Афонькина, коснулись ушей, носа, рта.

— Афонькин, ты, что ли? — Голос был хриплым и почему-то незнакомым.

Прапорщик воспрял духом. «Вдруг это спаситель явился», — мелькнуло у него в голове, и он привычно ответил:

— Так точно, прапорщик Афонькин. А вы…

— Молчи, кретин! — оборвал хриплый голос. — Наконец-то я тебя нашел, дорогой ты мой прапорщичек. Свет! — неожиданно рявкнул новый человек.

Зажегся свет, и прапорщик увидел знакомую до дрожи в коленях картину: «испанский сапог», веревки и другие чудные приспособления как бы приглашали Афонькина продолжить злополучные приключения. Больше всего старалась гильотина, улыбавшаяся своим единственным металлическим зубом: «Давай поиграем!»

— Нет, только не это! — простонал мученик и закрыл руками лицо. — Ведь это уже было…

— Было? — в голосе с хрипотцой промелькнуло недоумение, граничащее с раздражением. — Ладно. Тогда зоопарк.

Плечи Афонькина привычно ощутили прикосновение чужих рук. Только на этот раз руки чужака были в перчатках. Послышался тягучий шум. Длился он несколько секунд. Когда прапорщик убрал руки от глаз, орудий пыток уже не было. Вместо них возвышались… клетки с животными. Помимо обычных современных животных — льва, пантеры, медведя, змеи и крокодила, который лежал в небольшом голубом бассейне с прозрачной водой и с аппетитом смотрел на прапорщика Афонькина, — на подвесной ветке сидел допотопный птеродактиль, а под ним хрустел едой явно знакомый прапорщику зверь, но от волнения он забыл его название.

— Лезь! — Второй незнакомец был более настойчивым. Он толкал Афонькина в затылок к клетке со львом без всяких церемоний.

Мученик сделал шаг в клетку. Без вины виноватый, сдерживая слезы, он застенчиво улыбнулся, кивнул и прошептал:

— Вас понял. Профилактика…

— Правильно понял, — сказал незнакомец и закрыл дверь клетки.

Поначалу зверь вел себя смирно. Афонькин уже подумал, что ничего особенного не произойдет, но тут лев зашевелил носом и уверенными шагами направился к человеку.

Прапорщик напрягся. Лев понюхал китель и властно посмотрел на бедолагу. Тот секунду подумал, после чего, приговаривая ласковые слова, достал кусочек сахару и протянул грозному животному:

— Сахарку захотел, левушка. Бери, бери, радость моя, для тебя ничего не жалко!..

В эти мгновенья Афонькин светился добротой и услужливостью. Он понял, что из этой клетки все-таки выйдет живым и невредимым. Сахарок же он взял во время обеда в солдатской столовой у отвернувшегося солдата, который только недавно надел военную форму. «Не зевай!» — весело подмигнул новобранцу прапорщик и положил сахарок во внутренний карман кителя. Фамилия солдата была Львов.

А царь зверей тем временем облизнулся, отошел в угол клетки, лениво улегся на пол и грустно уставился в точку, видимую только ему. Голову он положил на лапы и тяжело вздохнул. Кажется, в жизни прапорщика не было счастливей минуты… Но тут грубые руки высунули его из этой клетки и засунули в большую и высокую коробку, где, свернувшись в безобидный комок, лежала гремучая змея.

При появлении человека змея подняла голову и в упор посмотрела своими глазами-бусинками на непрошеного гостя. Афонькин моментально вспотел и открыл рот.

— Ш-ш-ш-ш, — прошептала змея.

— Никак нет, — сказал прапорщик и встал, вытянув руки по швам. Глаза его не моргали.

— Тьфу! — плюнула змея ядом на Афонькина, но промахнулась. Потом смерила его презрительным взглядом и снова свернулась в клубок.

— Так точно, — промямлил прапорщик и хотел отдать честь, но вспомнил, что потерял фуражку в тот момент, когда его заталкивали туда, где он сейчас находится. А к пустой голове, как известно, руку не прикладывают. Афонькин вытер слезу счастья и начал выбираться из коробки. Руки в черных перчатках помогли ему. Раздался хриплый голос:

— Что за день такой! Ты вроде и не напуган даже?

— Напуган, напуган! — Слова Афонькина были искренними, он глотал слезы и окончания слов вперемешку. — Хватит, может, профилактики? — жалобно попросил он.

— Нет, не хватит. Еще к этому, — кожаный палец указал на сидящего под потолком птеродактиля и ведущую к нему лестницу. — Вперед, прапорщик!

Понимая, что избежать этого нельзя, Афонькин сказал: «Есть!» и побежал к лестнице. Когда он пробегал мимо животного, название которого забыл, оно сказало ему: «Хрю-хрю» — приветливо махнуло хвостиком, который рос прямо из попочки. «Похоже на жену», — пронеслось в голове у мученика, когда он поднимался по лестнице.

Птеродактиль встретил Афонькина довольно агрессивно. Летающий ящер слегка клюнул человека в макушку и, наклонив голову, посмотрел на его шею. Жутко было прапорщику наблюдать за огромным клювом, который вроде нацелился и вот-вот откусит голову. Клюв птеродактиля медленно открылся и стал приближаться к шее. Из него отвратительно пахло. «Не закусывает», — подумал прапорщик и зажмурил глаза. Смерть была страшна. «Что я в этой жизни видел? — думалось ему в эти предсмертные минуты. — Детство как у всех. Мама пекла пирожки и звала Филипчиком. Счастливая пора — детство!» — решил Афонькин и попрощался с жизнью.

А птеродактиль раскрыл клюв и подергал им блестящую пуговицу кителя. Потом, как бы невзначай, спросил с легким акцентом:

— Где достал?

— Выдали, — выдавил из себя прапорщик, не веря своим ушам.

— Ну и пшел вон, болван! — сказал летучий ящер, не доживший до наших дней. Он замахал крыльями и отвернулся. Человек больше не интересовал его.

— Ура, — пересохшими. губами прошептал Афонькин.

Не веря своему счастью, он спустился с лестницы и поискал взглядом незнакомца в кожаных перчатках. Его не было. До прапорщика донеслись лишь последние слова, сказанные хриплым голосом загадочного мучителя:

— Я не прощаюсь…

Куда-то исчезли животные вместе с клетками и бассейном. Погас свет. Нахлобучивая подобранную с пола фуражку, Афонькин вытер вспотевший лоб и устало произнес сам себе:

— Несъедобный я, видать. Несъедобный…

Когда Вячеслав Иванович Ряскин попал на тот свет, он сразу решил стать вампиром. Сразу, как только прогнал первый страх, понял, куда попал, и осмотрелся.

Должность вампира Ряскин выбрал потому, что всю жизнь обожал золотую середину. Ни туда и ни сюда — как все. И вот это свое стремление быть «как все», посередке, он пронес не только через всю жизнь, но и на тот свет.

Вампиров здесь оказалось очень много, и они вместе с вурдалаками, упырями, бесами и лешими составляли большинство, основу потустороннего существования. И Ряскин решил примкнуть к большинству. На солидное привидение он явно не тянул, на призрак тем более… А прозябать домовым или вообще каким-нибудь квартирным (в последнее время в связи с появлением многоэтажек домовых по штату становилось все меньше, а квартирных все больше) — этого ему очень не хотелось.

Некоторые думают, что вампиры, вурдалаки, упыри — это одно и то же. Как и призраки с привидениями. Эти примитивные, обывательские представления формируются большей частью от просмотра так называемых «фильмов ужасов», а также от произведений некоторых недобросовестных писателей, которые позволяют себе писать о потустороннем мире, не удосужившись побывать там. Все это, конечно же, несет искаженную информацию. Взять хотя бы призраки и привидения. Как можно отождествлять эти понятия, как можно игнорировать строгую иерархическую систему, сложившуюся в загробном обществе!? Призраки имеют огромный возраст и занимают высшие должности: к примеру, двухтысячелетний призрак Нерона является вторым замом самого Сатаны (первым замом является сам Сатана). Правда, в последнее время привидения тоже добились многого: так, очень молодые, но талантливые привидения Мао-Цзе-Дуна и Л. П. Берии уже вошли в Чертовский Совет.



Однако Ряскину до этих высот еще очень далеко, ведь он всего лишь бывший бухгалтер В. И. Ряскин, а потому вернемся к обычным простым мертвецам. Итак, Ряскин поступил в Школу Вампиров, где старшим преподавателем было пятисотлетнее привидение палача Симеона Топорика времен Ивана Грозного. Привидение было на редкость тупым, поэтому, несмотря на свой приличный возраст и прижизненные заслуги, превратиться в призрак никак не могло. Видимо, на роду ему огненными буквами было написано торчать до следующей жизни в Школе Вампиров.

Ряскин получил при поступлении вампирскую кличку Виря (соответственно начальным буквам своего имени, отчества и фамилии), добросовестно проучился пять лет и теперь готовился к выпускному экзамену. В общем-то, вампирскую науку он освоил неплохо, мог пить кровь как угодно и кому угодно, вот только бесочертовская философия давалась ему с трудом. Виря постоянно задавал вопрос: «Зачем все это надо?» Официальный ответ: «Для превращения Ада в Рай!» — его не удовлетворял. Виря не понимал, как его вампирская деятельность может превратить Ад в Рай, скорее она могла бы превратить Рай в Ад. В конце концов ему пришло в голову: «Ведь что-то надо делать на этом свете», — и он смирился.

Выпускной экзамен был на носу, Виря ожидал его, и вот наконец его вызвали в кабинет к старшему преподавателю Школы. Привидение Симеона Топорика сидело за столом. На стене висела картина на тему «Сатана тут правит бал». Привидение, по-видимому, было очень сильно похоже на самого Симеона Топорика, вот только с рогами, так как носило высокое звание черта. Один рог у него был обломан, и оно этим очень гордилось, не уставая повторять, что ему «обломали рога в борьбе за справедливость».

— Ну что, без пяти минут вампир Виря, — покровительственным тоном начало оно, — настала пора в последний раз доказать свое право быть настоящим вампиром.

Виря, не моргая, смотрел на обломанный рог. У него было сильное подозрение, что рог испортила какая-нибудь молодая русалка-чародейка, которую привидение пыталось одолеть в борьбе за справедливость.

А оно продолжало говорить. О «тайных кознях божественных сил, которые пытаются подорвать адское благополучие», о «доброте и заботе Сатаны с его заместителями», и еще что-то такое, что Виря слышал и повторял на Земле и что теперь был вынужден слышать и повторять после смерти. Наконец привидение Симеона Топорика закончило вступление и перешло к конкретным вещам:

— Итак, Виря, что я могу сказать о выпускных заданиях? Первым выпускное задание получил твой коллега Ларя. Он должен в течение двенадцати часов напугать пятилетнюю девочку. Легкое задание. Прямо скажем, повезло Ларе.

«Еще бы, — подумал Виря. — Еще бы не повезло, если Старшая Ведьма Гаррагга при жизни была его бабушкой! Он и чертом года через два станет, будет новенькие рожки носить».

— У тебя, Виря, задание посложнее, — продолжало привидение, — вот тебе, хм… баночка с краской, и… хм… кисточка. Правда, не знаю, зачем кисточка, ну да ладно, что от Упрглаввампир получили, то и исполняем. Установишь этот… хм… инструмент… А где ж ты его установишь?… — Привидение порылось в столе. — Ага, вот тебе координаты. Значит, установишь и… вот тут написано: «И кто ту баночку с кисточкой опрокинет, того до отметки 20 баллов напугать надобно, после чего 0,5 мг крови из левого мизинца на ноге высосать следует. Все это проделать за 12 часов».

— А испужометр? — спросил Виря.

— Ага, как же, как же… Вот, держи испужометр. Настроишь на конкретного объекта на месте.

Испужометр был старый, потрепанный, но отметка «20 б.» с жирной красной черточкой виднелась отчетливо.

— Ну что ж, Виря, — сказало привидение. — Удачи тебе. Ну, давай… С чертом!

И Виря отправился в путь. Выходя из Школы, он оглянулся на ставшее таким знакомым здание с надписью над входом: «Коль дали тебе вампира имя — имя крепи делами своими!»

Да, радоваться пока было нечему. Полная неизвестность. Зато и огорчаться тоже было рано. Хорошо хоть в родную страну отправили.

«Хоть бы какой атеист попался, — думал Виря. — А то вот ребята рассказывали, как в прошлом году один экзамен завалил. Попался ему, значит, руководитель какого-то там предприятия. Ну, он обрадовался, думает, сейчас его каким-нибудь планом по валу до смерти напугаю. А руководитель оказался одурманенный религиозной пропагандой. и как начал креститься направо и налево, как запричитал: «Святой дух, святой дух… Господи, спаси! Господи, сохрани!.. Тьфу…»

Очень скоро Виря был около Приемно-пропускного пункта, того самого, который в народе называют Врата в Ад. Но это для живых Врата в Ад, а для потустороннего мира Врата Из Ада.

На Приемно-пропускном пункте он прошел через котельную, где в огромных котлах с потрескавшейся краской, исцарапанных надписями типа «Бей чертей!» и «Здесь был Семенов А. X.», мучились в кипятке постоянно прибывающие грешники. Правда, нельзя сказать, чтоб они так уж мучились, так как напор горячей воды в котельной был как везде, а грешников развелось ужас сколько, поэтому мучились они в кипятке весьма умеренной температуры. Но кричали грешники все равно душераздирающе, дабы никто и не подозревал об истинной температуре в котлах. Впрочем, персонал с рогами, который обслуживал котлы, прекрасно знал обо всем, но, разумеется, делал вид, что находится в полном неведении. Еще грешникам полагалось жариться на сковородах на специальном масле, но с этим в Аду уже давно было туго.

После котельной Виря очутился в проходе, где справа и слева торчали окровавленные головы. Это называлось «Галерея заклятых врагов», побежденных, естественно. Здесь были головы и доктора Айболита, и Чебурашки, и кота Леопольда, сумевшего вывести из себя самого Сатану одной-единственной фразой: «Ребята, давайте жить дружно!»

Выйдя из Галереи, Виря предстал пред Вратами. На выходе в контрольной будке сидел дежурный черт. В будке играла музыка. Низкий голос выводил: «Сатана сказал им: Надо! Черти ответили: Есть!»

— Документики! — просипел черт. От него сильно пахло серой.

Виря показал.

— Молодой вампир… — задумчиво сказал черт. — Я тоже хотел быть вампиром когда-то. Давно уже.

— Ну и что? — из вежливости спросил Виря.

— Видишь — сторожем сижу. И ни туда и ни сюда. Здесь раньше песик сторожил. Хорошо сторожил. Цербером звали. Может, слышал? Ну вот, а потом пришел здоровенный мужик и украл собачку… Только его и видели. Она, несчастная, даже залаять не успела, этот ее цап, и все. Тогда нас и посадили. Как в песне поется: «Сатана сказал: Надо!» Жалко, конечно, что тот гад украл собачку. А так я, может, и был бы вампиром. Я знаешь как хотел быть вампиром…

Виря прошел дальше, покинув разговорчивого сторожа, и решительно переступил порог Ада. Оглянулся. «Добро пожаловать в Ад!» — предлагала светящаяся надпись. Напротив тоже были Врата и тоже надпись: «Добро пожаловать в Рай!» Но она не светилась, буквы были потушены. Светилась надпись пониже: «Мест нет!» У Врат стоял очень сердитый ангел с огромной дубиной. Видимо, в Раю действительно было мало места.

«Супостаты, чтоб их…» — подумал Виря и смачно плюнул в ангела. Но это было бесполезно. Виря мог плевать сколько угодно — Ад и Рай были разделены силовым полем, и никакие плевки его преодолеть, конечно, не могли.

— Слава господу-у! — вдруг ни с того ни с сего громовым голосом заорал ангел.

Вздрогнув от неожиданного крика, Виря прошел к кабине связи. Выстояв небольшую очередь, он зашел в кабину и исчез.

Исчезая, он пробормотал заклинание; затем что-то вспыхнуло, грохнуло и Виря увидел себя в огненном круге слева от виноградников и справа от большого стога сена. Виря трижды сплюнул, как его учили; огненный круг медленно растаял в воздухе.

Некоторые полагают, что, сплевывая через левое плечо, они ограждают себя от нечистой силы. Это неверно, ибо пресловутое троекратное сплевывание служит лишь для уборки остаточной энергии огненного круга, больше ни для чего. Вообще, транспортный вопрос решается на том свете оригинально: обитатели загробного мира могут покинуть этот самый мир только через кабину связи, пользование которой строго регламентировано. Для возвращения достаточно всего лишь начертить огненный круг.

Итак, Виря, три раза сплюнув через левое плечо, бережно сжал в руках Упрглаввампировскую баночку с краской и направился к виднеющимся впереди дачным участкам. Именно там следовало установить баночку, повернув при этом деревянную ручку кисточки точно на северо-запад.

Так он и сделал и, спрятавшись в кустах неподалеку, стал ждать. «Только бы не церковник какой-нибудь, — думал Виря, — только бы не церковник».

Ждать пришлось недолго. Как только Виря еще издалека увидел этого типа, он сразу понял, что тот перевернет банку. Тип был каким-то неуклюжим, да еще и с оттопыренными ушами. Всем своим обликом он напоминал оплошавшего студента, который в восьмой раз пришел сдавать теорию черной магии. Тип с рассеянным видом глазел по сторонам, думая о чем-то своем. И, конечно же, он не смотрел себе под ноги и зацепил баночку своим таким же неуклюжим, как и он сам, черным ботинком. Жалобно звякнув, баночка опрокинулась и треснула. Тогда тип остановился, удивленно взглянул на свои ботинки, ставшие из черных черно-желтыми, но не стал злиться и отчаянно футболить банку, а все так же рассеянно и неуклюже потопал дальше.

«Повезло! Растяпа», — решил Виря и отправился вслед за ним.

Клиент был найден, теперь нужно было заманить его куда-нибудь в тихое укромное местечко и устроить ему там веселую жизнь. Куда же? Виря шел следом и размышлял.

Вскоре Оттопыренные Уши, несмотря на всю свою рассеянность, заметили Вирю и пошли быстрее.

«Он думает, что я хулиган, — вдруг очень ясно представил себе Виря, — а хулиганов он боится и хочет смыться».

Оттопыренные Уши аллюром неслись к обрыву. Здесь они перелезли через плетень, неизвестно откуда взявшийся, и прыгнули вниз. Внизу, метрах в трех, была маленькая площадочка.

«Не все так просто, парень, как ты думаешь! — зловеще подумал Виря. — Все гораздо страшнее для тебя!» — и прыгнул следом.

На площадке он нашел дыру, в которую только что пролез этот тип. Виря без труда повторил то же самое и оказался в темном коридоре. В конце коридора, замерев, стояли Оттопыренные Уши. Само собой, они не ведали, что Виря прекрасно видит в темноте и, наверное, надеялись как-то остаться незамеченными. Но Виря решительно направился вперед, на ходу вспоминая курс акустического запугивания.

— Ха-ха-ха-ха-а!!! — захохотал Виря дьявольским смехом, нависая над Оттопыренными Ушами.

— Го-го-го-го-о!!! — ответили Оттопыренные Уши. Они явно тоже были знакомы с курсом акустического запугивания.

— Ха-ха-ха-ха-а!!! — усилил Виря.

— Го-го-го-го-о!!! — прогрохотали Оттопыренные Уши.

Тогда Виря как только умел обнажил свои огромные вампирские клыки, и в ту же секунду Оттопыренные Уши дико заорали над головой:

— Продай душу-у-у!..

После этого Виря и неуклюжий тип некоторое время постояли, глядя друг на друга; потом почти одновременно огорченно сплюнули и уселись на каменный пол, озабоченно свесив головы.

— Ты откуда такой взялся, наглая рожа? — наконец нарушил молчание Виря.

— Сам рожа. Ха-ха-ха-ха-а!.. — передразнил тип. — Смотри, какие клыки отрастил!..

— Так откуда ты взялся? — повторил Виря.

— Откуда, откуда… Из Отдела По Покупке Светлых Душ у Пока Еще Живого Населения. А вот ты откуда?

— Из Школы Вампиров.

— А-а… — протянул покупатель душ. — Выпускник, наверное?

— Угу.

— А я стажер в Отделе. Первое задание.

— А у меня последний экзамен. Виря, — представился Виря.

— Телевизор, — в свою очередь представился тип. — Внушаю мысли.

— Ты чего ж под ноги не смотришь, внушатель? Ты чего мою банку перевернул? Мне ж теперь за новой надо возвращаться!

— Под ноги, под ноги… Мне под ноги смотреть не обязательно, я мыслью парю, понял?! А вот ты чего на дороге стоишь?

— Где это я стоял, а?! Это где ж это я стоял?!. — Виря пошел на Телевизора.

— Я мыслью плюнул, почему в тебя попало? Не стоял бы на дороге, не попало бы! У меня работа, может быть, мыслями плеваться. В кого попадет, того на душу раскручивать надо.

— И чем ты плевался?

— Хулиганом. Говорю: «Ты хулиган, догоняй меня, я тебя боюсь». А ты какого черта побежал?

— А я не потому побежал, а потому, что ты мою банку перекинул. Задание у него. Будешь еще в меня плеваться, я тебе так плюну, забудешь, из какого места у чертей хвост растет.

— Да я сам кандидат в черти, может быть! — завыл Телевизор. — Меня, может быть, через год самого в черти примут, понял?! А ты, ты кто? Вампиришка недоучившийся! Воображаешь, если Врата переступил, так теперь все можно?! А ну мотай из моей пещеры, это я ее нашел!

— Если б я тебя сюда не загнал, ты бы ничего не нашел!

Они опять почти одновременно сплюнули и сели на каменный пол.

— Ладно, кончай ругаться, — сказал Виря. — Задания-то у нас разные, мы ведь друг другу не мешаем. Оба молодые, неопытные… А если что не выходит, так это все черти виноваты, я уже давно понял. Напридумывали тоже…

— Ну, это ты зря! — осуждающе проговорил Телевизор.

Виря спохватился, что сказал лишнее.

— Может, и зря… Они помолчали.

— Ну что, пошли? — сказал Телевизор.

— Идем, — согласился Виря.

— Ты знаешь что, — сказал Телевизор, — пользуйся пещерой первым, ты быстрее… А то мне ведь его не только запугать надо, еще кучу всяких бумаг оформлять на этого… ну, который душу продаст. В общем, волокита… Я, пожалуй, за документами прямо сейчас сгоняю, чтобы потом время не тратить.

— Понятно, — ответил Виря. — Сгоняем вместе, круги надо экономить.

Они начертили один общий огненный круг и провалились на тот свет. Виря — за новой баночкой, Телевизор — за документацией.

Через час Виря вернулся на то же место. В руках он держал уже новую баночку с кисточкой, которую с ворчанием («У-у, реквизит расходуешь!») выдал ему старший преподаватель. Быстренько установив новую банку и слегка замаскировав ее листьями подорожника, Виря спрятался в знакомых кустах.

Он сидел достаточно долго, все это уже начало ему надоедать, когда он увидел приближающегося к заветной баночке неуклюжего типа с оттопыренными ушами и понял, что это Телевизор. Виря с ужасом почувствовал, что еще немного — и ему придется возвращаться второй раз. До этого человек десять проходили мимо и всем как-то удавалось миновать страшную судьбу, хотя некоторые проносили ногу буквально в сантиметре от банки. Но теперь было очень хорошо видно, что Телевизор ногу не пронесет. Виря рванулся наперерез. Телевизор уже поднял ногу, рассеянно глядя куда-то вверх. Виря не успевал.

Но его опередил какой-то мужик с рейками на плече, который оттолкнул ногу Телевизора с криком:

— Ты хулиган! Я тебя знаю! Иди отсюда, бездельник, топай, топай!!!

Телевизор взирал на него с огромным удивлением.

Тогда мужик положил рейки, поскидывал подорожник, осмотрел баночку, кисточку, понюхал краску, поболтал в ней кисточкой, посмотрел на свет и сказал:

— Это моя краска! Я ее здесь утром спрятал.

Сильно сказал, убедительно.

Потом мужик заботливо взял баночку правой рукой, рейки левой — и пошел, пошел к своему участку.

Виря и Телевизор стояли и ошеломленно смотрели ему вслед.

— Кто это? — спросил Виря.

— Не знаю, — хрипловато пробормотал Телевизор. — Я в него мыслью плюнул. Про хулигана.

— Чего хрипишь? — спросил Виря.

— Горло обжег, — ответил Телевизор.

— Чем?

— Чем, чем… Серой. Я думал, она разбавленная, а она оказалась неразбавленная. Обжег горло.

— Нечего в рабочее время серу жрать. А ну узнай, что он сейчас думает.

Телевизор сосредоточился.

— Свой забор покрашу, табуретку и еще на дверь в казарме хватит, — изрек он.

— Так. Но кто же это? Телевизор поднял палец кверху.

— Я знаю! — торжественно сказал он. — Это прапорщик.

— О-о! — возопил вампир Виря. — Ну почему я такой невезучий?!

И снова двум посланцам потустороннего мира пришлось договариваться. Правда, теперь это было сложнее, так как клиент у обоих оказался один и тот же.

— Он должен был перевернуть баночку, понимаешь? — волновался Виря. — Перевернуть или разбить, но не забрать! Это входит в противоречие с инструкцией Упрглаввампира.

— Что ты паникуешь, как русалка какая?! — возмутился Телевизор. — Нашел противоречие. Заманим, запугаем, доведем до такого состояния, что сам банку отдаст, сам перевернет и забудет, как вообще что-то забирать. Да еще попутно душу мне за просто так подарит. Зачем она ему?

«В самом деле, — подумал Виря, — перевернул, не перевернул… ерунда какая. И кто это там насочинял, интересно?…»

Тем временем прапорщик Афонькин уже направлялся домой.

— Ну что, погнали? — спросил Телевизор.



— Угу… — промычал Виря. — Погнали. Внушай!

В ту же минуту прапорщик Афонькин увидел солдат — рядовых Черткова и Совенко, находящихся в самовольной отлучке.

Выбравшись из пещеры наружу, прапорщик, еле передвигая ноги, поплелся домой. Вроде все вокруг было знакомо, и мимо этого обрыва он проходил тысячу раз, но никогда бы не предположил, что именно здесь с ним случится такое.

Что с ним произошло, прапорщик не понимал, однако некоторые мысли все-таки бродили в его обалдевшем от страха сознании.

«То ли органы проверяют, то ли заграничные спецслужбы вербуют», — решил прапорщик уже на подходе к своей парадной.

В лифте он длинно выругался, и ему малость полегчало, хотя ноги все равно были ватными.

Жена, открывшая дверь, строго оглядела Афонькина и, не сказав ни слова, ушла на кухню. Во все двери она входила и выходила, только боком. Таков был ее стиль жизни.

Прапорщик трясущимися руками снял сапоги, форму и повесил на крючок, где по традиции висели только его вещи. Надел пижаму и пошел на кухню, собираясь поведать о случившемся жене.

— Мариша! — негромко позвал он ее.

— Чего? — откликнулась она, находясь к нему боком. Глаз от работы она не отрывала. Филя хотел было уже открыть рот для рассказа, но тут его осенила одна мысль. Он встал, повернул жену к себе лицом и, строго смотря ей в глаза, спросил:

— Где была час назад?

Мариша часто заморгала глазами и уверенно прошептала:

— Дома.

— Хрю-хрю! — вдруг неожиданно сказал Филя и встряхнул жену за плечи. — Узнаешь?

— Болен ты, что ли? Или дурачишься, — жена попыталась убрать Филины руки, но не тут-то было.

— Сама ты больная. Хвост показывай! — гневно сказал Афонькин и нахмурил брови. — Показывай!

Жена положила руку на его лоб и покачала головой.

— Устал ты сегодня, Филя. Идем, я тебя в постельку уложу.

Афонькин сразу обмяк после этих слов. Ему стало жалко себя, и он плаксивым голосом сказал:

— Идем, идем, Мариша. И правда, устал я сегодня. Историю эту он решил рассказать завтра утром, на свежую голову. Но сегодня на всякий случай спросил:

— Ты случаем с птеродактилем не спуталась? С летучим-то ящером…

— Нет, нет, Филенька, — сказала Мариша, наклонилась к мужниному лицу и втянула носом воздух. — Не пил вроде… — медленно произнесла она и укрыла Афонькина одеялом. Затем погасила свет и по обыкновению боком вышла из комнаты.

Прапорщик уснул моментально. Снов он никогда не видел, не увидел бы и сегодня, но вдруг чья-то холодная рука дернула его за плечо.

— Вставай, Афонькин.

— А? — Прапорщик резко подскочил. — Тревога?

— Нет, нет, дурашка ты улыбчивая, — дружески сказал голос незнакомца, который предлагал Афонькину «испанский сапог».

Прапорщик узнал этот голос и понял, что приключения его не окончились. Бешено заколотилось сердце. Он встал и, ведомый незнакомцем, пошел к себе на кухню. Когда он проходил мимо комнаты, где Мариша смотрела телевизор, то решил позвать ее, но чужак, как бы угадывая его мысли, сквозь зубы произнес:

— Я те позову. Я те голову откушу! Когда они уже входили на кухню, Филя услышал, как из телевизора кричали:

— Корадо, соглашайтесь!

— Нет, я вышел из игры!

Голоса становились все громче.

— Адвокат Теразини не дремлет!

— Нет!

— Последний раз прошу!

— Нет!

— Ну, тогда я пошел, — вдруг неожиданно спокойно сказал один из спорящих.

— Ну, тогда я согласен, — также спокойно ответил другой.

Дверь кухни закрылась. На улице было уже совсем темно. Как всегда, не горел уличный фонарь. Афонькин потрогал пуговицу своей пижамы и осторожно спросил в темноту:

— А почему на кухне?

— Секрет фирмы, — сосредоточенно ответил чужак и подтолкнул Филю к табуретке. — Садись!

— А какая у вас фирма? — безнадежно спросил прапорщик и сел на непокрашенный табурет.

— Расслабься! — сказал незнакомец и начал делать какие-то движения руками у прапорщика под носом.

— Больно? — осведомился Афонькин, расслабляясь.

— Нет, приятно, — мучитель подождал несколько секунд, а потом жестко произнес: — Отключись!

Афонькин закрыл глаза. Руки и ноги как будто больше не принадлежали ему. По телу пробежали горячие и колючие струйки. Афонькин увидел себя со стороны. Но не здесь, не на кухне.

Он стоял у подножья какого-то холма и смотрел на небо. В небе, над его головой пролетала стая птеродактилей. Они спешили на юг, в теплые края. Вдруг один из них отделился, приблизился к Афонькину и, как хорошему знакомому, помахал крыльями так, как это сделал бы самолет.

— Узнал-таки, — прошептал прапорщик и вытер рукой влажные глаза.

Знакомый птеродактиль вернулся к своим. Скоро стая летающих ящеров скрылась из вида, а Афонькин все стоял и, как завороженный, махал им вслед рукой.

Вдруг сверху, свистя и дребезжа, спустился космический корабль, похожий на солдатскую миску. Из него выбежали инопланетяне в генеральских погонах и силой затащили к себе на посудину. Афонькин сначала хотел отдать честь, но вспомнил, что на нем пижама, и передумал.

Для начала прапорщика провели между рядов инопланетян, которые все как один были в серебристых одеждах с генеральскими погонами на плечах. Они трижды прокричали «Ура!» и предложили дорогому гостю вместе отобедать. Но тут, как будто из-под земли, появился рядовой Майсурадзе с кинжалом в руке. Он кинулся на прапорщика, неистово крича:

— За-рэ-жу! Глазы ви-колю!!!

Афонькин испуганно замахал руками и завопил что было сил:

— Генералы! Помогите!

— Мы не генералы! — хором ответили генералы и исчезли.

Афонькин остался один на один с Майсурадзе. Тогда он побежал со всех ног, побежал, побежал, но увидел впереди тупик и…

Картинка неожиданно сменилась, и Афонькин увидел себя на берегу моря. На этот раз он был уже в плавках, а не в пижаме. Красивая длинноногая девушка в открытом купальнике терла ему спину мочалкой. Другая, похожая на машинистку Зину, работавшую в штабе, медленно маршировала вдоль берега и задумчиво твердила себе под нос:

— Раз, два. Раз, два.

Она также была в купальнике.

Стройная, пышногрудая блондинка мыла в море афонькинские сапоги и напевала его любимую песню «Не сыпь мне соль на рану». Афонькин в приятной истоме приподнял голову и вдруг увидел жену Маришу, которая пристально смотрела на него, качала головой и с сожалением говорила:

— Эх, Филя, Филя…

— Мариша! — испуганно вскрикнул прапорщик, но было уже поздно. Она взяла неизвестно откуда появившегося майора Тарасева (особиста, очень нехорошего человека!) под руку и пошла с ним прочь. Почему-то майор Тарасев был в Филиных пижамных штанах.

— Мариша! — Афонькин громко заплакал и сжал в руках теплый песок…

Он открыл глаза. На кухне никого не было. Афонькин почесал затылок и подумал о том, что видел.

«Пожалуй, это все-таки особый отдел. На реакцию в новых условиях проверяют. Иначе зачем эти звери в клетках и корабль этот несоветский? Может, хотят направить куда?» Прапорщик проникся чувством собственного достоинства и стал размышлять, что же такого заманчивого ему могут предложить, но услышал скрип открываемой кухонной двери.

— Это я, — на всякий случай сказал прапорщик.

— А это я, — ответил голос с хрипотцой, и рука в кожаной перчатке любовно погладила Филю по голове.

Афонькин узнал голос. Рука в кожаной перчатке также была ему знакома.

— Сиди спокойно, — властно произнес голос.

— Сижу, — ответил Филя и часто застучал зубами.

Кожаные перчатки без всяких церемоний начали ощупывать Афонькину шею. Они как будто что-то искали. Филя только хотел спросить о том, что именно ищут у него на шее, как чужак нажал на какую-то точку возле кадыка, и Афонькин уже второй раз за вечер отключился. Глаза его закрылись, а руки безжизненно повисли вдоль тела…

Афонькин увидел себя в строю таких же, как он, братьев-прапорщиков.

— Прапорщик Афонькин! — раздался голос командира,

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть!

Афонькин сделал два шага вперед и повернулся кругом.

— В связи с особыми заслугами перед Армией, днем рождения и хорошей женой Маришей прапорщику Афонькину присваивается высочайшее звание «старший прапорщик»… Извините — самый старший прапорщик!

Все зааплодировали. Покрасневший Филя хотел было что-то прокричать, как положено по уставу, но командир полка неожиданно подошел к нему и, скаля зубы, заорал прямо в ухо:

— Идиоты! Это же розыгрыш! Ты разжалован! Теперь ты младший прапорщик!

Если бы у Афонькина был сейчас пистолет, то он непременно пустил бы его в ход. «Сначала в командира, потом в себя!» — подумал Филя и схватился рукой за сердце.

Он уже падал в обморок, но тут ощутил себя большой зеленой мухой. Филя-муха взлетел и исчез на глазах у изумленных сослуживцев. Все мухи, встречавшиеся на пути, обращали на него внимание. Никто из них раньше не видел мухи в фуражке. Фуражка же уменьшилась в размере вместе с Филей и была как раз впору. Так он летел и летел бы себе куда-то, но вдруг почувствовал приступ голода. Увидев трех жирных мух, спешащих куда-то, он решил присоединиться к ним.

— Ж-ж-жрать хочешь? — осведомилась одна из них.

— Хочу, — ответил Афонькин и подлетел ближе.

Минут через пять самая толстая муха ринулась вниз.

— Вот она! — прожужжала толстячка.

Мушиная компания уселась на дохлую гусеницу, которая распласталась в позе умирающего лебедя под старым деревом.

— Свеженькая! Зелененькая! — произнесла самая пожилая из мух и с удовольствием облизнулась.

Прапорщик понял, на чем сейчас сидит, и его стошнило.

— Брезгуешь, паучина! — набросились на Филю товарищи-насекомые.

Еле-еле он унес крылья. После пережитых ощущений его потянуло домой. Скоро он влетел в родное окно. Мариша стряпала что-то на кухне и напевала какую-то песенку.

— Ж-ж-жена, это я, — сказал Афонькин и сел ей на плечо.

— Пошла вон! — Мариша замахнулась на Филю тряпкой. Он слетел и начал увертываться от ударов, которые ему предназначались. Так продолжалось несколько минут, и Афонькин заметно устал. Прапорщик сел на ручку кресла отдохнуть и прикрыл глаза. Он не заметил подкравшуюся жену, которая занесла над ним роковую тряпку. Еще мгновенье — и он будет раздавлен. Страх сковал крылья, Филя-муха не шевелился.

— Прощ-щ-щай! — успел прожужжать Афонькин и по-мушиному побледнел…

Филя открыл глаза и осмотрелся. На кухне было по-прежнему темно, но он чувствовал, что чужак где-то здесь, рядом.

— Что вам от меня надо? — плаксиво спросил Афонькин.

— Отдай мне свою душу, — вкрадчивым тоном проговорил голос с хрипотцой.

«Цэрэу, — окончательно уверился прапорщик. — Или все же проверяют? Что бы ни было, главное — не соглашаться!»

— Не дам, — ответил Афонькин.

— Ну тогда продай.

Афонькин задумался, но остался неподкупен.

— Тебе что, не страшно? — удивленно спросил чужак.

— Страшно! — честно ответил Филя.

— Ну так продай.

— Нет.

— Продай душу-у! — уже требовательно заголосил незнакомец.

— Не-е-ет, — проблеял Афонькин.

— Продай душу-у-у-у!!! — ужасно загрохотало над головой.

Афонькин невольно сравнил голос с голосом командира на плацу, которому он всегда завидовал, когда тот кричал: «Смирно! Раз-гиль-дяаи-и!!!»

— Продай ду-ушу-у, червь земной!!!

Голос пробирался в самое нутро Афонькина, голос был очень мощным, поставленным, командирским, и у прапорщика сработал условный рефлекс: он вскочил, вытянулся и по привычке рявкнул:

— Виноват, товарищ полковник, недоглядел!

— Идиот! — разозлился незнакомец.

— Служу Советскому Союзу! — отрапортовал прапорщик.

— Душу продай, придурок, понимаешь: ду-шу.

— Нет, — сказал Афонькин, вспомнив, где находится. Тогда незнакомец вышел из-за спины Афонькина, впервые показавшись ему на глаза.

— Афонькин, брат, — сказал незнакомец, положив прапорщику руку на плечо, — ну продай ты душу, ну на фига она тебе нужна?

— Не продам, — очень тихо, но упрямо прошептал прапорщик.

— Ну и ну, — сказал чужак хриплым голосом. — Откуда у тебя столько смелости, упертый, берется?

— Не могу знать, — ответил Филя и нервно заерзал на стуле.

Вдруг из темноты выскочил ужасного вида монстр с огромными сверкающими клыками, то и дело поглядывая на часы, стал плеваться и кричать прямо в лицо Афонькину:

— Зачем банку забрал, гнида?! Отдай банку, банку с краской отдай, скотина! Ненавижу! Отдай банку! — по голосу Афонькин узнал первого мучителя.

«Ворюга, — решил прапорщик. — Куда ни глянь — везде воры. А красочка-то моя!»

Незваные гости заметно торопились. Монстр еще немного покричал, глядя на часы, потом втянул клыки, с ненавистью взглянул на прапорщика и исчез.

— Ну что ж, — сказал чужак с хриплым голосом, — повезло тебе, прапорщик. А нам теперь шею намылят. Ну, прощай! — и рука в кожаной перчатке по-отцовски двинула Филю в челюсть.

Только оказавшись на полу, Афонькин начал сознавать, что все кончилось, но страх еще не покинул его. Преодолевая этот страх, он встал и негромко произнес:

— Разрешите обратиться.

— Ну?

— Тут вот какое дело… — раздался крик первых петухов, и Афонькину пришлось подождать, пока они смолкнут. — Мне бы это…

— Ку-ка-ре-ку! — продолжили петухи во второй раз.

— Ну? — жестко переспросил незваный гость.

— Мне бы щипчики, что там, в пещере, были. Очень они мне пригодились бы, — извиняющимся голосом промямлил Филя. — За страдания…

Прокукарекали третьи петухи, и незнакомец исчез, вернее, испарился.

— Щипчики-то… — прощально произнес прапорщик и схватился рукой за сердце.

Чужак и давешний монстр на мгновенье появились вновь, набрали в легкие побольше воздуха и изо всех сил рявкнули:

— Да пошел ты!.. — и сказали куда.

«Наши люди, — окончательно решил прапорщик. — Точно, проверяли органы».

Чужак с монстром исчезли совсем и больше не появлялись. Афонькин судорожно сглотнул слюну, встал и включил свет на кухне. Никого не было. Только старый непокрашенный табурет и сам прапорщик знали о том, что здесь недавно происходило. Филя погасил свет и прошел в спальню:

— Где был? — сонно спросила Мариша.

— В туалете, — соврал Афонькин и повернулся к стене.

Виря и Телевизор стояли в огненном круге.

— Ну что, внушатель, — проговорил Виря, — и крови напились, и душу купили?

— Я сделал все что мог, — оправдывался Телевизор. — Я ж не виноват… Кто знал, что он таким окажется. Все внушаемые ассоциации на свой лад перекручивал. Да и времени не хватило, а то я бы разобрался и в его психологии. А так — слишком уж примитивно он все понимает.

— Да уж, конечно, ты здесь ни при чем, — согласился Виря. — И чего я такой невезучий?! Да я б этого… Афонькина… разорвал бы клыками. Всю кровь бы высосал!

— Нельзя, сам знаешь.

— Угу. «Пока клиент не напуган до необходимой отметки…» А у него, гада, ни разу не было больше 13 баллов. Я уж пялился, пялился на эту штуку… — Виря взглянул на испужометр, который на манер часов был надет на левую руку.

— Вообще не везет сегодня. И с этим типом тоже…

(Надо сказать, что перед тем, как заняться прапорщиком в его квартире, Виря и Телевизор решили побродить по городу и хоть немного, в шутку, попугать прохожих. Однако первый же объект, которого они попытались застращать, с трудом отвалился от стены, дыхнул на них перегаром и заплетающимся языком принялся просить «пару копеек, ну сколько не жалко». Посланцы потустороннего мира поспешили оставить его в покое).

— Тебе еще ничего… — грустно сказал Виря. — Ну, поругают. А мне все — хана, экзамен завалил.

Очутившись на том свете, они вошли во Врата, затем прощально кивнули друг другу и молча разошлись каждый в свою сторону.

Виря взглянул на будку дежурного черта и пробормотал себе под нос:

— В сторожа пойду, вот!..

Проходя через котельную, он вдруг увидел в одном из котлов знакомую физиономию. Присмотревшись внимательней, Виря узнал своего бывшего соседа, при жизни читавшего лекции по научному атеизму в каком-то вузе. Сосед выл и верещал, как и все прочие грешники. Было видно, что попал он сюда совсем-совсем недавно.

Виря подошел к котлу и спросил:

— Ну, как дела?

Бывший сосед выпучил глаза и заверещал еще сильнее.

— Больно? — осведомился Виря.

— У-у-у!!! Как больно! — завыл сосед.

— Не ври! — сурово оборвал его Виря. — Она ж холодная.

И опустил руку в котел.

Но к ним уже спешил один из чертей, обслуживающих котельную.

— Ты что ж это народ баламутишь?! — заорал черт. — Какая ж она холодная! Где это она холодная? Пойди инструкцию почитай, огненными буквами написано: «ГОРЯЧАЯ ВОДА». Иди, иди отсюда, умник!

«Скучно в Аду, — подумал Виря, подходя к Школе Вампиров. — Скучно — это еще хуже, чем страшно. Лучше уж было бы страшно. Все-таки страшно — это всегда интересно.

Заходить в Школу сейчас очень не хотелось, но надо было сдать реквизит.

Перед самым кабинетом, в котором сидело привидение Симеона Топорика, он вспомнил, что забыл на том свете злополучную баночку с краской. Пробормотав магические слова, он притянул баночку к себе, и она оказалась у Вири в руках. Перед тем, как войти, он поставил баночку на пол и снял с руки испужометр, все еще настроенный на прапорщика Афонькина. В последний раз взглянул на него… и чуть не выронил из рук. Испужометр показывал 20 баллов, именно те недосягаемые 20 баллов, которых никак не могли добиться ни Виря, ни Телевизор.

— Ну что же так вывело из себя этого прапорщика?! — завопил Виря, чуть не плача. Но этого он узнать уже не мог.

И все-таки: что же еще случилось с Филей Афоньки-ным после того, как Виря с Телевизором были вынуждены оставить его и отправиться к себе в Ад?

Прапорщик проснулся и осознал, что страшная, как сокращение Вооруженных Сил, ночь уже прошла.

Он сладко потянулся. Мариша, как всегда, что-то делала на кухне. Стоя перед зеркалом, он брился и весело напевал себе под нос:

— Сейчас, сейчас!

Потом прошел на кухню и, взяв в руки тот самый табурет, на котором сидел вчера, небрежно спросил жену:

— Жрать-то когда?

— Успеешь, прорва, — ласково ответила Мариша.

— Тогда я быстренько в гараж сбегаю.

— Зачем? — спросила жена.

— Надо! — торжественно сказал Афонькин.

Минут через пятнадцать он вернулся, держа в руках найденную вчера баночку с краской. Афонькин постелил в коридоре газету, поставил на нее табурет. «Жизнь прекрасна!»- подумал он. Мысль о непокрашенном табурете не оставляла его даже в самые страшные минуты.

— Сейчас покрасим табурет! — пропел Афонькин и взглянул на часы. — Успею, — шепнул он и макнул кисточку. Вернее, сделал попытку макнуть. Баночка, как и кисточка, исчезла у него прямо из рук.

ИСЧЕЗЛА!!! ПРЯМО ИЗ РУК!!!

— Где она? — Филя вспотел и почувствовал, как у него повышается давление. — Ну где же она?!

Сначала он похлопал себя по карманам пижамы, но, опомнившись, стал смотреть по сторонам.

Побежал в ванную и пошарил рукой под умывальником. Ничего, кроме пары засохших тараканов, умерших по нелепой случайности прошлым летом, он не нашел.

Филя вышел из ванной и принялся рыскать по квартире, внимательно оглядывая все подозрительные углы и чутко потягивая носом воздух, стараясь ощутить характерный запах краски. Вдруг он увидел свои черные сапоги, стоящие в прихожей. Его осенила одна мысль, и с бормотаньем: «Подшутила, стерва», — он дрожащей рукой полез в левый сапог. Там было пусто. От волнения потеряв голову, второй сапог он просто перевернул. Из него что-то стремительно вылетело и звякнуло об пол. У Афонькина екнуло сердце, но он заставил себя посмотреть вниз. Это оказались всего лишь два ключа: от каптерки и от бытовой комнаты, откуда в последнее время пропало несколько новых утюгов.

Филя поставил сапоги на место, почесал за ухом и пробормотал, задумчиво глядя на эти ключи:

— Сперли, гады, краску! Куда ни глянь — везде воры!

Вслед за этим его пронзила простая, но ясная в своей трагичности мысль о том, что пропажа краски уже необратима. То, что поддерживало его в самые тяжелые минуты, исчезло безвозвратно!

Он устало сел на обреченный в своей непокрашенности табурет и про себя подумал: «Чтоб у них, гадов, руки отсохли!»

А вслух добавил:

— И ноги!

Вышедшая боком из кухни Мариша переспросила:

— Что, что, Филенька?

— Ноги!!! — истерически заорал он.

Мариша недоуменно взглянула на свои полные ноги и пожав плечами, удалилась обратно в кухню.

Прапорщик был бледен, сердце часто стучало. «Это конец», — подумал Афонькин. И оказался прав. Это действительно - КОНЕЦ.

Юрий Брайдер, Николай Чадович

Против течения

Было почти семь двадцать, когда Гиб, держа под мышкой пакет с завтраком, спустился в метро. Каждое утро на этой станции собирались все, кто из района Девятой кольцевой ездили на работу в Двадцать Третий закрытый сектор.

Минут десять Гиб бегал по перрону, прежде чем ему удалось втиснуться в переполненный, набитый, как солдатская могила после решающего сражения, вагон.

Едва только электричка тронулась, как стоящий рядом с Гибом мужчина вытащил из кармана сложенную вчетверо газету и, прикрывая ею лицо, тихо, но внятно произнес:

— Не хотите ли развлечься?

— Нет, — покачал головой Гиб и попытался пробиться поближе к выходу. Интересно, почему подобные типы цепляются именно к нему.

— Мы гарантируем исполнение самых сокровенных ваших желаний. К вашим услугам — любой год, любое место. Если захотите, на время станете султаном, пиратом, папой римским — кем угодно!

— Нет, — отказался Гиб, — пропустите, мне скоро выходить.

— Подумайте. Плата умеренная, — без прежнего энтузиазма сказал мужчина с газетой. — Обслуживание на самом высоком уровне. На еду и снаряжение скидка.

Возьмите на всякий случай вот это.

Толпа вынесла Гиба на перрон. Он машинально взглянул на квадратик белого картона, который сжимал в руке.


«ТЕМПЕР-ТАКСИ.

ПУТЕШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЕНИ.

САМОЕ ГРАНДИОЗНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВАШЕЙ ЖИЗНИ.

БЕЗОПАСНОСТЬ ГАРАНТИРОВАНА.

Наш адрес:

Старый Центр. Второй сектор. Набережная, 226»


Он скомкал карточку и бросил ее под ноги. Над эскалатором горело световое табло:


«Двадцать Третий сектор временно закрыт для лиц, не имеющих сертификата формы 6.

Будьте готовы к проверке документов».


Над крышами домов в сером дождливом небе висели желтые патрульные дирижабли.

Только что закончилась очередная облава. На всех перекрестках стояли агенты иммиграционного бюро, вооруженные газометрами и шок-ружьями. Они равнодушно созерцали несущуюся мимо них толпу, каждый третий в которой был спекулянтом, каждый десятый — незарегистрированным иммигрантом из бог знает каких веков, а по крайней мере половина не имела сертификатов формы 6. До Гиба донесся бубнящий шепот какого-то старика:

— Настоящий товар! Только у нас! Подлинная картина Рубенса, вчера доставленная из прошлого! Краска на ней еще не просохла. Есть заключения экспертов! Только у нас!

Все здания на этой улице были похожи друг на друга. Невзрачные, сейсмически устойчивые бетонные коробки не выше трех-пяти этажей. В вестибюле одного из них Гиб сдал охраннику контрольный жетон, быстро переоделся и после короткого обыска, рентгена и взвешивания на скоростном лифте спустился под землю. В узком, обшитом бронированными листами туннеле его встретил другой охранник, знавший всех служащих в лицо. Он молча кивнул Гибу и шагнул в сторону. Квадратный стальной люк, ведущий в активную камеру стационарного темпера, бесшумно поднялся.

Вся бригада — шестнадцать крепких, тренированных и еще не старых мужчин — была уже в сборе. Гиб поздоровался и сел на свободное место с краю. Спустя несколько минут из своей каморки показался врач с опухшим ото сна лицом. В руках его была коробка со шприцами.

— Все здоровы? — спросил врач. — Приготовьте кислородные маски. Темпоральный переход начнется через пять минут. Сегодня он продлится три и одну десятую секунды. Расслабьтесь и не волнуйтесь.

— Мы не волнуемся, — сказал бригадир и буркнул себе под нос: — Тебя бы, клизма, хоть раз туда послать…


Большая океанская баржа, оборудованная для подводных работ, в полдень покинула укромную бухту на побережье острова Тортю и медленно двинулась на северо-запад — навстречу испанской эскадре, которая несколько суток назад вышла из Веракрус и сейчас держала курс на Картахену.

Высоко в небе кружил разведывательный вертолет. Изображение с его телекамер передавалось на монитор, установленный на верхней палубе. Гиб, проверив работу своего сепаратора, пошел взглянуть на испанские корабли. На экране то появлялись, то пропадали несколько десятков белых точек, выстроившихся неровной линией.

Вертолет снизился, и Гиб увидел неуклюжий, глубоко сидящий в воде галеон и идущий параллельным курсом конвойный фрегат, команда которого в этот момент выполняла какие-то маневры с парусом.

— Золото! — ухмыльнувшись, заорал в ухо Гибу один из водолазов. — Испанское золото!

— Вижу, — ответил Гиб, стараясь перекричать грохот опробуемых на холостом ходу лебедок и сепараторов.

— Был тут эксперт из иммиграционного бюро, — продолжал орать водолаз. — Все ходил, вынюхивал. Потом наш бригадир сунул ему, сколько положено, так тот и говорит: «Раз это золото все равно утонет и будет лежать на дне до самого Судного дня, то его можно поднять. От этого, — говорит, — вреда никому не будет.

А раз так, то, выходит, мы действуем по закону». Что ты об этом думаешь?

— Ничего, — ответил Гиб. Водолаз был незнаком ему. Его разговорчивость раздражала Гиба.

— Гляди, гляди! — закричал водолаз, указывая на экран пальцем. — Пираты!

Наконец-то!

Изображение резко ушло в сторону, мелькнуло небо, потом опять море, и Гиб увидел на экране свою баржу — маленькую, как спичечный коробок. Вертолет возвращался.

Над морем прокатился далекий глухой гул. Это грянули бортовые канонады пиратского флагмана. История шла своим чередом.


Когда баржа прибыла к месту отгремевшего сражения, над морем еще не рассеялся пороховой дым. Множество деревянных обломков, три пустых бочонка и перевернутая шлюпка колыхались на волнах, отмечая то место, где под воду ушли два сцепившихся в абордаже корабля.

Двенадцать последующих часов они работали, не разгибаясь. Водолазы, разбитые на три группы, сменяли друг друга через каждые сорок пять минут. Вертолет летал низко над морем, рассеивая отпугивающий акул порошок. Уже в сумерки с одним из водолазов произошел несчастный случай, и он задохнулся, прежде чем подоспела помощь. Тело засунули в пластиковый мешок и положили на штабеля золотых слитков.


К концу смены Гиб так отупел, что сепаратор чуть не оторвал ему правую руку.

Обратное перемещение они перенесли особенно тяжело. Всем дали кислород, у многих шла носом кровь.

Была глубокая ночь, когда Гиб вернулся домой. Ада уже спала. Когда Гиб разделся и лег рядом, она сонно пробормотала:

— Что так поздно, милый? Ты нашел ужин?

— Спи, — отозвался он. — Я не хочу есть.


… Вопль людей, утонувших четыреста лет назад, вновь пронесся над морем. Пушки трехпалубного фрегата грохотали все громче. Каждый залп отдавался в голове Гиба, как удар дубины. Он знал, что кругом летят раскаленные ядра, а абордажная команда уже приготовилась всадить крючья в борт баржи, но продолжал изо всех сил, задыхаясь, бросать в приемный лоток сепаратора кашу из ила, золотого лома, кораллов и человеческой плоти — все, что доставлял на поверхность полуторакубовый ковш подъемника. Грохот вокруг все усиливался, и когда он, наконец, стал нестерпимым, Гиб проснулся.

В дверь стучали руками и ногами.

Некоторое время Гиб лежал неподвижно, весь в холодном поту, уверенный, что все это лишь продолжение сна.

— Милый, что там случилось? Пойди посмотри, что им надо, — сказала жена.

Гиб встал. Сердце его колотилось, а руки никак не могли нашарить задвижку замка.

Обдав Гиба холодом, в комнату ввалились люди в мокрых плащах и блестящих шлемах.


— Вы что, оглохли? — закричал тот из них, чей вид был особенно грозен. —

Думаете, у нас нет других дел, кроме как торчать под вашей дверью? Собирайтесь быстро!

— Что случилось? — оторопел Гиб. — Я ничего не сделал. Это ошибка. Я сейчас принесу документы…

— Молчать! Сам ты ошибка! Идиот безмозглый. В сегодняшнем дне тебя нет! Ты не существуешь, понял? Даже если тебя убить — ничего не изменится. Это все равно, что выстрелить в пустоту. Всю ночь мы носимся по городу и вылавливаем таких, как ты. Одевайся. Вещей брать нельзя!

— У меня жена…

— Жена останется. Быстрее! Разговаривать с тобой — уже преступление!

«Уж лучше бы меня на самом деле убили, — думал Гиб, натягивая брюки. — Почему именно я? Почему мне так не везет в жизни?»

На пороге спальни появилась Ада, придерживая руками полы халата.

— Гиб! — воскликнула она. — Что случилось? Пощадите его, он ни в чем не виноват!


— Вернитесь в комнату! С ним нельзя разговаривать. У вас будут неприятности.

— Не трогайте ее! — закричал вдруг Гиб. — Собаки, я плевал на вас! Ада, жди меня, я скоро вернусь!

Его выволокли на лестницу и там ударили чем-то тяжелым по голове. Когда Гиб пришел в себя, его с закованными руками тащили по мокрому асфальту к гондоле патрульного дирижабля, висевшего низко над улицей напротив дома. В тесной каморке, куда его затолкали, уже сидело двое в наручниках.

— Присаживайтесь, — с улыбкой сказал один из них. — Места хватит.

На нем был черный костюм и белая сорочка. Скомканный галстук торчал из кармана пиджака. Второй, сидевший в углу, спал, запрокинув голову. Из-под коротких воспаленных век жутко блестели белки закатившихся глаз.

«Выходит, меня нет, — подумал Гиб. — Зачем же я тогда жил?»

Он вспомнил свою мать, детство, все свои болезни и радости. Вспомнил Аду. Как он любил ее и все, что было между ними хорошего! Вспомнил других женщин — каждую в отдельности, — которых он знал до Ады и которых тоже любил, пока был с ними.

Вспомнил друзей, выпивки, драки, боль от ударов и мелькающие в свете фонарей лица врагов. Вспомнил свою работу, свои мечты, тайны и еще многое из того, что было для него всей жизнью и что навсегда оборвалось этой ночью.

Он закрыл глаза и застонал.

— Закурите? — предложил человек в черном костюме. — Я всегда на ночь кладу в карман пачку сигарет. Специально для таких случаев.

— Заткнись! — оборвал его Гиб. — Заткнись, понял?

— Не расстраивайтесь так, — человек снова улыбнулся. — В семь утра поступят уточненные сведения. Может, все еще изменится. Может, вам повезет.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем Гиб, наконец, успокоился.

— Как это могло случиться? Я ведь живой человек. Меня знают сотни людей. Почему же я не могу существовать сегодня, когда еще вчера мог?

— А что вы ели вчера? — Человек в черном костюме закованными руками вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Что молчите? Я не шучу. Что вы ели вчера, как были одеты, откуда в ваш дом поступает тепло и свет?

— Ну, допустим, я все это знаю. Что дальше?

— Одну минуточку… Подержите, пожалуйста, зажигалку… Вот так. Спасибо! — Он жадно затянулся. — У нас не хватает пищи, а запасы сырья и топлива давно истощились.

Вы ели вчера мясо быков, убитых миллион лет назад. Все остальное, чем пользовались: дерево, нефть, свинец, кожа, — тоже доставлено из прошлого. Даже ваша рубаха наверняка сшита изо льна, выращенного в долине Древнего Нила.

— Рубаха, кстати, синтетическая, — невесело усмехнулся Гиб. — Все, что вы сказали, для меня не новость. Я сам последнее время работал в Закрытом секторе.

— Тем более. И когда вы возвращались из прошлого, то заставали свой дом, свою жену на прежнем месте. И ног у нее по-прежнему было две, а не три, к примеру.


Даже выпивка не подешевела. Ведь ничего не изменялось за время вашего отсутствия, не правда ли?

— Если только по мелочам.

— Мелочи не в счет. Вы ведь успели порядочно нагадить в прошлом. Не вы один, конечно, а тысячи таких, как вы, которые ежедневно рубят лес во всех прошедших веках, заготавливают яйца динозавров, гонят спирт из папоротника, вербуют за побрякушки дармовых рабочих.

— Это работа иммиграционного бюро. Им за это деньги платят.

— Правильно. С помощью своих темперов, мощь и избирательность которых даже представить трудно, иммиграционное бюро собирает подробнейшую информацию о завтрашнем дне. О том, каким он был бы, если бы его не исказили те, кто сегодня побывал в прошлом. При этом учитываются миллиарды миллиардов факторов. Даже на уровне микромира. Затем в течение ночи эта почтенная организация старается стереть все возникшие искажения. В меру своих сил и разумения, конечно.

— Значит, и мы с вами искажения?

— Возможно.

— И ошибок у них не бывает?

— Ошибок, я думаю, — масса. В распоряжении иммиграционного бюро десятки тысяч агентов, орбитальные станции, средства массовой информации, вся наука. Да и политика с экономикой, наверное, тоже. За ночь они могут перевернуть всю страну, убрать любое количество людей или заменить их другими, загипнотизировать целый город, вырыть новые реки и засыпать моря, внушить народу все, что угодно. И несмотря на это, ликвидировать все искажения невозможно. Они накапливаются день ото дня. Происходит масса недоразумений и путаницы. Исправлять ошибки чаще всего некогда. Контролировать же работу иммиграционного бюро практически невозможно.

Очевидно, уже длительное время они творят над нами все, что захотят. Даже шпики и доносчики теперь не нужны. Вся наша жизнь у них как на ладони. Они знают все наперед. Представляете, чем все это может однажды закончиться? Проснемся утром и узнаем, что существующий строй является искажением и по всей стране вводятся феодальная геральдика и крепостное право. Или что в завтрашнем дне отсутствует такая вещь, как международный мир. Представляете ли вы себе современную войну?

Массовое уничтожение пещерных предков противника. Атомные бомбы над античными городами. Данте Алигьери, призванный в морскую пехоту. И каждое из этих бедствий, тысячекратно умноженное, обрушится на нас. Мина, убившая в первом веке до нашей эры десять человек, уничтожит миллион в нашем времени…

Человек в черном костюме умолк. Недокуренная сигарета дрожала в его пальцах.

— Чем вы занимались раньше? — спросил Гиб.

— Преподавал в технологическом институте. Я профессор многомерной топологии.

Сидевший в углу вздрогнул и открыл глаза.

— Какая остановка? — спросил он. — Мне сходить на Второй Северо-Восточной.

— Спи, — сказал бывший профессор многомерной топологии, — еще не скоро.


Изоляционный сектор иммиграционного бюро был тем единственным местом, где могли существовать люди подобные Гибу. В многоярусных подземных галереях горел яркий свет, кондиционеры гнали сухой воздух. Через каждые двадцать шагов стальные решетки перегораживали коридоры. Слева и справа тянулись бесконечные ряды дверей со смотровыми глазками.

Сопровождающий Гиба сутулый, плохо выбритый охранник подвел его к двери под номером 1333.

— Будешь спать здесь, — сказал он. — Правила поведения на стене. Номер запомни.

Теперь он и твой. Будут вызывать — отвечай. Когда разговариваешь с охраной — снимай шапку. Будешь буянить или, не дай бог, жаловаться — сдерем с живого шкуру. Попробуешь бежать, попадешь вон туда.

Он ткнул пальцем вверх, на висевшую под самым потолком клетку, еле различимую в свете направленных на нее мощных прожекторов. В клетке лежало что-то темное, похожее на мешок.

— Будет сидеть там день и ночь, пока не назовет сообщников, — пояснил охранник.

Через пару недель Гиба нельзя было выделить из общей массы изолированных. Он научился драить свою камеру, вставлять заготовку в сверлильный станок, сдергивать шапочку при появлении охранника и быстро проглатывал свой паек.

Хотя мысли о самоубийстве не оставляли его, скучать в первое время не приходилось. В течение многих дней Гиба водили наверх, где находилась лаборатория. Там у него брали всевозможные анализы, заставляли отвечать на сотни самых невероятных вопросов; он прыгал, облепленный датчиками, решал тесты и даже подробно пересказывал сны. Все эти данные нужны были для электронной картотеки иммиграционного бюро.

— Не падай духом, парень, — сказал ему однажды психолог в измятом мундире.

Чувство жалости, вероятно, проснулось в нем после тяжелого похмелья. — Каждую ночь в городе не хватает уймы людей. Понимаешь, должны быть люди, даже данные на них у нас в картотеке имеются, а таких людей как раз и нет. Они даже не рождались никогда. В таких случаях компьютер должен найти оптимальную замену. Из вашего брата, конечно. Так что, не вешай нос.

После обеда Гиб работал в подземном цехе или ползал на животе по плацу в компании таких же неудачников, как и он сам. Вечером дежурный охранник читал нудные лекции. Задремавших волокли в карцер. Ночью устраивались проверки, обыски и учебные пожарные тревоги.

Время шло. Гиб часами выстаивал на утренних проверках, до крови сбивал на плацу локти и колени, сидел в карцере, глотал дерьмо, которым его кормили, получал подзатыльники от охраны, спал на тощем матрасе, а над ним день и ночь шумела громадная электронная машина, тасующая, как колоду карт, тысячи человеческих жизней.


— Счастливый ты, парень, — говорил агент иммиграционного бюро, идя вместе с Гибом по улице. — Разве плохо начать все сначала? Про старую жизнь забудь.

Теперь у тебя все новое: и фамилия, и биография. Ты должен стать совсем другим человеком. На это тебе дается, скажем, полгода. В этой папке все, что касается твоей новой жизни. Внимательно прочтешь, а кое-что и наизусть выучишь.

Раз в неделю будешь ходить на процедуры. Для промывания мозгов. Чтобы все новое в них лучше укладывалось, а старое, наоборот, не задерживалось. Это мой участок, и я буду следить, чтобы у тебя все было в порядке. Главное — не вздумай встречаться с людьми, которых знал раньше. Если таковое желание у тебя ненароком появится, лучше сразу приди ко мне и попроси, чтобы я у тебя его выбил. — Агент переложил папку в левую руку и сунул под нос Гибу могучий кулак. — И не вздумай со мной шутить. Предупреждаю! Уши у меня гораздо длиннее, чем это кажется. Все, пришли. Сворачивай в подъезд.

Гиб, одетый во все новое, поднимался впереди агента по лестнице и думал о том, что от Ады его теперь отделяют всего несколько кварталов. Два часа тому назад он еще скоблил пол в изоляционном туалете. Все случилось так быстро, что Гиб не верил в реальность случившегося.

— Ну, вот ты и дома, — произнес агент, останавливаясь возле белой двери, на которой виднелись следы оторванной таблички. — Сейчас познакомишься с семейством.

Он забарабанил кулаком в дверь и стучал до тех пор, пока она вдруг не распахнулась сама. В квартире было темно и пахло лекарствами. Гиб не сразу разглядел сидевшую на углу кровати древнюю старуху.

— Почему не открываете? — строго спросил агент. От его голоса задрожали подвески на люстре.

Старуха смотрела на них с ужасом. Ее запавший рот открывался и закрывался, но вымолвить что-либо она была не в силах.

— Твоя жена, парень, — агент обернулся к Гибу. Лицо его сияло. Судя по всему, он был большой шутник, добряк и выпивоха. — Что остолбенел? Жена не нравится? Зря.

Старушке… — он заглянул в свои бумаги, — всего семьдесят один годик. Если бы ты слышал, как она выла, когда мы уводили ее старика. Старушка еще ничего, горячая, — он подмигнул Гибу. — Начальство будет не довольно, если у вас не появится потомство… — Агент буквально лопался со смеху. — Пара этаких смышленых карапузов! — Он заржал, запрокинув голову и поддерживая живот руками.

Пока он стоял так, вытирая слезы, шатаясь от смеха и даже повизгивая, Гиб вышел, наконец, из оцепенения и, схватив утюг, ударил им агента по голове, а потом еще и еще, пока тот с хрипом не повалился на пол.

Словно во сне, Гиб вытащил у него бумажник, сорвал кобуру с пистолетом и, не обращая внимания на вопли старухи, скатился вниз по лестнице.

Хоть ехать в метро было и опасно, но еще опаснее было идти пешком через весь город или нанимать такси.

Еле переставляя вдруг ставшие ватными ноги, Гиб прошел мимо патруля и встал на эскалатор. В вагоне Гиба внезапно охватило бешенство. И когда кто-то толкнул его, Гиб, не разбираясь, сунул кулаком в самую гущу лиц. В драке ему рассекли бровь, разбили нос и оторвали рукав пиджака.

На остановке Старый Центр Гиб умылся в туалете, выбросил пиджак в мусоропровод и в одной рубашке поднялся на поверхность. Улицу он пересек на красный свет, даже не пытаясь увернуться от несущихся мимо автомобилей.

Здание, которое он искал, ничем особенным не отличалось от всех остальных на этой улице. Верхние этажи занимали квартиры, внизу были мастерские по ремонту аппаратуры и овощной магазин. Несколько минут Гиб стоял в нерешительности, переводя взгляд с одной вывески на другую, потом еще раз проверил номер дома.


Адрес был именно тот, сомневаться в этом не приходилось. Гиб вошел в мастерскую.

Деревянная стойка, заваленная стандартными бланками, делила комнату пополам.

Человек, сидевший за стойкой, жевал бутерброд, запивая его кофе из пластмассового стаканчика.

— Перерыв, — буркнул тот.

— Мне нужно темпер-такси, — выпалил Гиб, даже забыв поздороваться.

— Вызовите такси по телефону. Автомат за углом.

— Мне нужно темпер-такси! Для путешествия во времени.

— Что? — человек за стойкой даже привстал. — А ну, выкатывайся отсюда живо! А не то сообщу куда следует!

Гиб, хлопнув дверью, вылетел на улицу. Погуляв немного по тротуару, он зашел в овощной магазин. Там было сумрачно и прохладно. За кассой сидела симпатичная девушка, из-за прилавка улыбался румяный старик.

— Здравствуйте, — сказал старик. — Что вам угодно?

— Здравствуйте, — ответил Гиб. — Мне нужно…

— Понял! — старик нагнулся и достал из-под прилавка два крупных серповидных плода, источавших запах вина и корицы. — Сегодня ночью они еще росли в первобытных джунглях. Им цены нет, но для вас…

— Подождите, — прервал старика Гиб. — Я ищу темпер-такси. Вы должны мне помочь.

Я знаю, их контора где-то здесь.

— Эй, дочка! — С лица старика сошла улыбка. — Сними трубку и набери номер иммиграционного бюро. У нас солидный магазин, и я не позволю…

Гиб был уже у двери. Он рванул ручку, дверь задребезжала, но не поддалась.

Сжимая кулаки, Гиб обернулся. Девушка за кассой целилась в него из короткоствольного автомата. Рядом со стариком стоял мрачный человек из мастерской. Гиб подумал о пистолете в заднем кармане брюк.

— Прости, приятель, — сказал человек. — Нам нельзя рисковать. Садись, поговорим о деле.


Их было десять человек — неразговорчивый пилот, семеро пассажиров, каждый из которых подозревал в соседе шпика, Гиб и молодой широкоплечий капитан, исполнявший также обязанности гида и санитара. Кобура с тяжелым пистолетом оттягивала его пояс.

Небольшой темно-красный дирижабль, оборудованный темперной установкой, был спрятан в заброшенной каменоломне, километрах в сорока от города. Пассажиров доставили туда в закрытом автофургоне.

— Итак, — начал капитан, когда все разместились в гондоле, — вам предстоит самое грандиозное приключение. С нашей помощью вы перенесетесь в прошлое и сможете принять участие в пирах короля Артура или походах Атиллы. Ради вас, прекрасные дамы, — он сделал жест в сторону двух совершенно ошалевших от страха толстух, — сразятся доблестные рыцари…

В это мгновение дирижабль качнуло, и Гиб ощутил туманящую сознание и выворачивающую внутренности дурноту. Капитан пошатнулся и сел.

— Барды споют вам свои лучшие песни, — просипел он сдавленным голосом. — Вы станете свидетелями заговоров, дуэлей…

Никто его не слушал. Все пассажиры, кроме Гиба, припали к кислородным маскам.

Дамы, из-за которых должна была пролиться рыцарская кровь, блевали в пластиковые пакеты.

— Скорее, — капитан повернулся к Гибу, — помогите вытащить их на воздух.

Судя по всему, переход в прошлое уже состоялся.

— А вы молодец, — похвалил капитан, когда они вдвоем вытащили из гондолы последнего одуревшего пассажира. — Я этого когда-нибудь не выдержу.

— Где мы находимся? — спросил Гиб.

— Один Бог знает, — ответил капитан, вытирая пот. — Эта рухлядь может забросить куда угодно. Точно ориентироваться на ней практически невозможно.

— А как насчет будущего? — спросил Гиб. — В смысле оплаты. Наверное, еще дороже, чем прошлое?

— Что вы, — улыбнулся капитан. — Будущее мы не обслуживаем. Путешествие туда вообще невозможно, поверьте мне.

«А, черт, — подумал Гиб, — он мне начинает нравиться. Только этого еще не хватало».

Пассажиры быстро оживали на свежем воздухе. Дирижабль лежал на вершине зеленого холма. Во все стороны простиралась бескрайняя равнина, пересеченная широкой спокойной рекой. В соседней роще пели птицы. Ничто не указывало на присутствие человека.

— А где же рыцари? — капризно спросила одна из женщин.

— Задерживаются, мадам, задерживаются, — ответил капитан. — Давайте спустимся вниз. Видите, там прекрасные цветы.

На полпути Гиб остановился и сказал:

— Я забыл в гондоле бинокль.

— Идите, — разрешил капитан. — Возьмите свой бинокль и догоняйте нас.

Сжимая в кармане рукоятку пистолета, Гиб поднялся на холм.

Пилот грелся на солнышке, сняв комбинезон и рубашку.

— Встань! — приказал Гиб. — И предупреждаю — без фокусов!

Пилот открыл глаза и, увидев направленный ему в грудь пистолет, медленно поднялся. Его темное лицо с глубокими складками ничего не выражало.

— Повернись, — скомандовал Гиб, — я свяжу тебе руки.

— Не спеши, — отозвался пилот. Он застегнул комбинезон на все пуговицы и только тогда повернулся к Гибу.

— Подвинь одеяло, — попросил пилот, когда Гиб связал ему кисти рук куском заранее припасенного шнура. — Я лучше прилягу. — И добавил: — Я давно знал, что все когда-нибудь кончится именно таким образом.

Пассажиры резвились на лугу среди цветов и буйной травы.

— Скорее, скорее идите сюда! — закричал капитан Гибу. — Что я вам покажу!..

Вдруг лицо капитана стало серьезным.

— Где же ваш бинокль? — спросил он, внимательно глядя на Гиба.

Вместо ответа Гиб вытащил из кармана пистолет.

— Ах, вот оно что! — протянул капитан.

Пассажиры умолкли один за другим. Наступила тишина. Затем кто-то охнул, остальные загалдели — кто с гневом, кто с ужасом.

— Замолчите! — остановил всех капитан. — Криком тут не поможешь.

— Бросьте оружие на землю, — велел Гиб, с трудом ворочая языком.

Капитан расстегнул пояс и вместе с кобурой швырнул к ногам Гиба.

— А с виду вы парень ничего. Что заставило вас пойти на это?

— Мне причинили зло! — ответил Гиб. — Страшное зло! Я потерял все: имя, свободу, жену! За мной охотятся, как за диким зверем.

— Но при чем здесь мы?! — завопил кто-то из пассажиров. — В чем мы перед вами виноваты?

— Тихо! — сказал капитан. — Каждый из нас в чем-то виноват. А вы идите, — это уже относилось к Гибу. — Желаю удачи. Нам вы уже отомстили.

— Я сообщу о вас кому-нибудь.

— Убирайтесь. Сами что-нибудь придумаем. Гиб подобрал пояс с пистолетом и побежал наверх по упругой, как ковер, траве.

— Пощадите! — завопили пассажиры. — Мы заплатим любую сумму.

Гиб сбросил на землю оба контейнера с аварийным запасом, все принадлежащие пассажирам вещи и сверху положил пистолет капитана. Затем последний раз посмотрел на людей, столпившихся у подножия холма.

— Я не хочу причинять никому зла! — закричал Гиб. — Я отправляюсь дальше в прошлое. Там натворю столько дел, что даже иммиграционное бюро их не переварит!

Я попробую изменить этот мир. Тогда в нем хватит места для всех!

— Поступайте как хотите! — донеслось снизу. — Только доставьте сначала нас домой!


Прошло немало времени, прежде чем Гиб обнаружил то, что ему было нужно. Едва начало светать, он повел дирижабль вниз, ориентируясь на далекие звуки боевой трубы, ржание лошадей и тяжелый топот многотысячных, обремененных железом отрядов. Дирижабль пробил нижний слой сырого, быстро поднимающегося тумана, и Гиб увидел под собой широкое, покрытое кое-где кустарником, ровное поле, словно предназначенное для какого-то спортивного состязания, в котором примут участие десятки тысяч людей и в ходе которого на многие века решится судьба народов, а по истоптанной земле, как кошмарные мячи, покатятся отрубленные головы.

Судьей в этом состязании предстояло быть Гибу.

Дирижабль миновал стоявшее толпами войско варваров, одетых в кожаные панцири, меховые шапки и рогатые шлемы, и, опускаясь, полетел навстречу уже двинувшимся вперед римским легионам. Гиб правил прямо в центр марширующей армии, и через несколько минут передние ряды остановились. Как только тень дирижабля упала на людей, снизу донесся вопль ужаса. Строй смешался. Первая дымовая шашка полетела вниз и, разорвавшись, накрыла центр войска конусом едкого черного дыма. Следом полетели гранаты со слезоточивым газом. Римляне, роняя оружие, бросились врассыпную. Варвары тоже пустились наутек.

Гиб ничего этого уже не видел. Он торопился. Нужно было успеть помешать изобретению пороха, сорвать экспедицию Колумба, дать огонь вымирающим племенам питекантропов, произвести несколько дворцовых переворотов в Ассирии и Ниневии, предупредить народ Атлантиды о предстоящей катастрофе.

Что из всего этого должно было получиться, Гиб представлял довольно смутно.

Он загнал дирижабль в глухой лесной овраг, надел меховую куртку, забытую пилотом в гондоле, почистил брюки и пешком отправился к городу. Ночь была темная. Только вдалеке, над городскими кварталами, полыхало электрическое зарево. Всякий раз, заметив фары приближающегося автомобиля, Гиб сходил с шоссе и шел пашней.

К утру он вошел в город. От волнения Гиб потерял осторожность и опомнился лишь подойдя к дому, в котором раньше жил. Он перешел улицу и сел за столик в только что открывшемся маленьком кафе.

Потягивая горячий кофе, он смотрел на окна квартиры, в которой жил когда-то, и думал о том, что могло произойти в этом мире за время его отсутствия и как отразились на настоящем те удары, которые он нанес в прошлом. Пока что ничего особенного он не заметил. Дома стояли на своих привычных местах, улицы носили те же названия, автомобили, ехавшие по ним, были тех же марок, что и прежде.

Патрулей иммиграционного бюро стало, кажется, больше.

— Будете еще что-нибудь заказывать? — спросила официантка.

— Нет, — ответил Гиб, — счет подайте, пожалуйста.

— Сейчас, — девушка выбила чек и протянула его Гибу. — Что вас не устраивает?

— Нет, ничего, — сказал Гиб. — Я давно здесь не был. Мне казалось, что все это стоит дешевле.

— У нас цены еще божеские. Вы попробуйте в центре позавтракать.

— Этого хватит? — спросил Гиб, доставая деньги.

— Вполне.

— Я разыскиваю одну женщину, — Гиб не торопился уходить. — Она жила в этом доме.

В десятой квартире. Ее звали Ада. Шатенка среднего роста.

— Нет, — подумав, покачала головой официантка. — В десятой квартире такой нет. Я знаю всех в этом доме.

— Спасибо, — поднялся Гиб. — Я пойду.

На улице он зашел в телефон-автомат и набрал номер справочной. Спустя минуту ему сообщили адрес квартиры, в которой Ада жила еще до знакомства с ним.


Около одиннадцати, когда Гиб потерял уже всякую надежду, Ада вышла, наконец, из подъезда. За время разлуки она похудела и сменила прическу. Увидев Гиба, она остановилась.

— Здравствуй, — сказал Гиб.

— Здравствуй, — судя по всему, падать в обморок она не собиралась.

— Может, зайдем к тебе?

— Что ты! Я живу у чужих людей.

— Так и будем стоять здесь?

— А что делать? Ты сбежал?

— Да. Как ты живешь?

— Так, — она неопределенно пожала плечами. На глаза ее начали наворачиваться слезы. Гиб обнял ее за плечи.

— Что с тобой?

— Ох, Гиб, — она заплакала. — Тебя так долго не было!

— У тебя есть кто-то? — догадался Гиб.

— Да.

— Ты его любишь?

— Не знаю.

— Что ты говоришь! Опомнись! — закричал Гиб. — Я так ждал встречи с тобой! Уедем отсюда! В прошлое, в будущее, куда хочешь!

— Я не могу, Гиб.

— Почему?

— Не знаю. Не спрашивай.

— Отвечай, почему? — он встряхнул ее за плечи.

— Ох, Гиб, не мучай меня!

— Думаешь, мне легче?

— Иди ты к черту! — сказала она сквозь слезы. — Ты всегда думал только о себе! Я еще молодая. И хочу жить! Он любит меня!

— Ада, я тоже люблю тебя! Пойдем!

— Нет, нет, нет! Не могу, прости.

— Кто он?

— Ты его не знаешь. Он работает оптиком.

— Я потащу тебя силой.

— Не надо, Гиб. Это не поможет. Ты должен понять, что все изменилось. Я люблю тебя, как прежде, но с тобой не пойду. Отпусти меня, пожалуйста.

— Нет, пойдешь!

— Перестань! Я спала с ним! Через неделю у нас свадьба. Кольца уже заказаны.

— Кольца? Вот оно что! А я, что буду делать я?!

— Не знаю, Гиб. Прости меня, — она поцеловала его. — Уходи. Люди на нас уже оглядываются. В любую минуту может начаться облава. Прощай!

Всхлипывая, она побежала к станции метро. Гиб остался один. В душе у него не было ничего, кроме ненависти ко всем оптикам на свете.

С противоположной стороны улицы на Гиба смотрел человек в резиновых сапогах и таком же фартуке, со скребком и метлой в руке.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя к Гибу. — Простите, что руки не подаю.

Работа, как видите, грязная. Гиб все еще стоял в оцепенении.

— А, это вы, — произнес он, узнав, кто перед ним. — Профессор многомерной топологии. Как же, как же… помню.

— Живете новой жизнью или…

— Или, — сказал Гиб. — Я сбежал.

— А мне, как видите, нашли применение. И знаете — я доволен даже.

— Заявите обо мне?

— Нет, что вы!

— Спасибо… Хотя теперь все равно.

— Почему?

— Долго рассказывать.

— Что вы думаете делать дальше?

— У меня есть темпер. Смотаюсь к пещерным людям.

— Вас найдут.

— Пусть. Один вопрос на прощание. Позволите?

— Задавайте.

— Проникнуть в будущее на наших темперах можно?

— Можно. В принципе только перемещение в будущее и возможно. С помощью релятивистских эффектов можно ускорить течение времени для какой-то замкнутой системы. Для того чтобы двигаться против вектора времени, приходится использовать свойства параллельного мира.

— Слышал. Зеркальный мир. Две реки, текущие рядом, но в противоположные стороны.

— Именно. Мир, тождественный нашему, но построенный наоборот. Наше будущее — их прошлое. Темпер проникает в параллельный мир и движется по вектору времени в чужое будущее, затем возвращается в наше измерение и оказывается далеко в прошлом.

— Кто-нибудь уже побывал в будущем?

— Не знаю. По крайней мере я не слышал, чтобы кто-нибудь оттуда вернулся. Все подступы к будущему контролируются. Время — такая же материя, как, к примеру, вода. Волна, поднятая лодкой, еще долго плещется у берега.

— Я все же рискну. Вдруг повезет.

— Рискните. На всех темперах установлены ограничители, на определенный сигнал.

При прохождении границы настоящего и будущего они автоматически выключаются, останавливая тем самым темпер-генераторы. Попробуйте найти и нейтрализовать эти ограничители. Дело, видимо, несложное.

— Присоединяйтесь ко мне. Хотите?

— В будущее? Нет.

— Что так?

— Видите ли, людям свойственно заблуждаться относительно будущего. Всегда почему-то кажется, что оно лучше настоящего. А ведь никто не знает, какие ужасы ожидают нас впереди, какие предстоят катастрофы, войны, эпидемии… Я остаюсь здесь.

— У меня нет времени с вами спорить. За последние дни я многое повидал. И кое о чем думал. Я видел восстания рабов. Помочь им я, к сожалению, не мог. Они верили в будущее, но погибли. Если бы рабы всех времен не надеялись на лучшее будущее и не бунтовали, мы, возможно, до сих пор таскали бы их цепи.

— Интересное наблюдение.

— Прощайте. Все же вы меня не поняли.

— Понял. Прощайте и будьте осторожны.


Опасность Гиб заметил слишком поздно. Он по привычке несколько раз менял направление движения темпера, чтобы запутать следы, затем выключил генератор и попытался сориентироваться. И в тот же момент на фоне легких, окрашенных заходящим солнцем облаков увидел силуэт патрульного дирижабля. Тот быстро приближался, хотя и шел против ветра «Посмотрим, — сжал зубы Гиб. — Еще посмотрим, кто кого!»

Он развернул свой дирижабль, приготовил пистолет и поднял ветровое стекло.

Ледяной ветер ворвался в гондолу.

Встреча произошла на высоте почти четыре тысячи метров над заболоченной, пересеченной двумя извилистыми речками долиной. Полудикие земледельцы, бросив деревянные сохи, в ужасе наблюдали, как в небе медленно сходятся два сигарообразных предмета — желтый и темно-красный.

Гиб выстрелил первым, положив ствол на сгиб локтя и тщательно прицелившись.

Выстрел сухо щелкнул в разряженном воздухе. Патрульный дирижабль дернулся и покачнулся. Со свистом ударила струя газа. Обшивка сморщилась, и дирижабль провалился на несколько десятков метров. Но внутренний защитный слой оболочки вспучился, вступил в реакцию с наружным воздухом — закипел, затянул пробоину и мгновенно застыл. Компрессор подкачал газ, патрульный дирижабль выровнялся и вновь начал настигать дирижабль Гиба, который, лихорадочно стуча своим жалким мотором, полз, словно красный жук, среди начинающих темнеть облаков.

Гиб дождался, пока дирижабли сойдутся почти вплотную, и, целясь в гондолу, расстрелял все имевшиеся в магазине патроны.

Боковое стекло патрульного дирижабля разлетелось вдребезги. Обшивка резко опала и сквозь нее проступили внутренние конструкции, а затем раздулась до невероятных размеров и лопнула по всей длине. Очевидно, одна из пуль поразила аппаратуру газораспределения. Мотор еще работал, но дирижабль падал, переворачиваясь. В последний момент из гондолы ударил крупнокалиберный пулемёт.

Гиб, успевший вернуться к штурвалу, прикрыл глаза, ослепленный вспышками разрывных пуль, и почувствовал, как дирижабль резко вздрогнул и перестал слушаться рулей. Ощущая быстрое падение, Гиб высунул голову наружу и увидел, как обшивка надувается и трепещет в тех местах, где газ вырывается из десятков отверстий. Защитный слой пузырился, затягивая одну пробоину за другой, но изрешеченная оболочка уже отваливалась лохмотьями. Внизу Гиб увидел падающий патрульный дирижабль и чуть ниже его четыре белых парашютных купола. В синей дымке была видна бескрайняя далекая земля.

У Гиба закружилась голова. Он представил, как будет падать в этой синей дымке, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, в свисте ветра и скрежете разваливающихся конструкций, до тех пор, пока не врежется в землю и не вспыхнет вместе с остатками своего дирижабля.

Он рванулся к аппаратным стойкам и включил газовый компрессор, чтобы хоть на минуту продлить агонию дирижабля. Затем на полную мощность запустил темпер-генераторы, использовав даже аварийный резерв. Весь мир вокруг него вспыхнул и тут же почернел. Гиб почувствовал, как его глаза, уже почти ослепшие, вылезают из орбит, а сердце мечется между горлом и желудком.

«Горы, — подумал он, пытаясь удержать ускользавшее сознание. — Горы! Когда-то здесь были горы! В далеком прошлом. Если миллионы лет назад здесь были горы, то вместо того чтобы разбиться, пролетев четыре километра, я мягко опущусь на их вершины. Один шанс из тысячи».

Дирижабль несся во времени туда, где мир был молод, где на месте суши шумели океаны, а на месте болот вздымались горы, которые должны были спасти Гиба.

Дирижабль несся во времени, продолжая стремительно падать в более привычном для человека трехмерном мире.

Гиба привела в чувство горячая вода, хлынувшая в гондолу. Дирижабль лежал на боку и быстро погружался.

Как он выбрался наружу, Гиб не помнил. У самого берега его догнала волна. Гиб оглянулся, но не увидел больше ничего, что принадлежало бы раньше дирижаблю.

Вокруг него был мертвый серый мир воды, камня и обжигающего тумана.

Достигнув берега, Гиб понял, что старался напрасно. Он не разбился, не утонул и не сварился заживо. Он задыхался. Мир, родивший эти горы и озера, еще не наполнил воздух достаточным количеством кислорода.


… Гиб дышал. Сознание медленно возвращалось. Казалось, прошли годы, прежде чем ему хватило силы поднять веки. По-прежнему выл ветер, вода и магма струились по скалам, в небе среди облаков пара пылало беспощадное солнце. На лицо Гиба была надета кислородная маска. Шесть человек в черных, облегающих тело скафандрах стояли вокруг него.

Гиб встал, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

— Ты доставил нам много хлопот, — сказал один из шестерых. Голос его исходил из динамика, болтающегося на животе. Фиолетовый светофильтр скрывал лицо. — Тебе не понравилось наше время. Но и в других временах ты не прижился. Мы поможем тебе подыскать что-либо подходящее. Во времени есть такие закоулки, в которых даже подвалы инквизиции покажутся тебе раем. Ты еще не видел празднества каннибалов.

Ты не знаешь, что такое рабство на свинцовых рудниках Рима…

Антенна шок-ружья поднялась на уровень глаз Гиба. Он упал. Бешеные судороги сводили его мышцы.


… Теперь Гибу казалось, что он лежит на дне речного потока, который медленно покачивает его тело. Слова, гулкие и неразборчивые, доносились до него словно сквозь воду.

— Вставай! Вставай! — несколько рук сразу тянули его вверх. — Вставай! Нельзя лежать!

Ему удалось подняться на четвереньки и, наконец, выпрямиться. Через некоторое время он начал различать людей и предметы вокруг себя.

Он увидел грязный, закопченный снег, черные силуэты сторожевых вышек и ослепительный свет прожекторов. Увидел тысячи измученных людей, построенных в бесконечные шеренги. Увидел окоченевшие трупы в полосатых лохмотьях. Увидел на востоке льдистую зарю, занимавшуюся за двойным рядом колючей проволоки. Увидел короткую квадратную трубу, из которой валил густой смрадный дым.

Силы оставили Гиба, и он пошатнулся.

— Держись, товарищ, — услышал он шепот. — Держись! Надо выстоять!

Юлий Буркин

Командировочка

Шеф сказал: «Надо, Слава», и я поехал. Сперва поездом, потом на попутке, потом – пешком через озябший лесок по тропинке, показанной мне водилой: «Вроде бы там, говорят, институт какой-то…» Ну, а над названием учреждения мы посмеялись вместе. Решили, опечатка в командировочном…

1

Квадратные ворота из листового железа заперты, но в полутьме я разобрал кнопку на косяке. Или звонок не работает, или проводка тянется куда-то далеко, только я ничего не услышал. Нажал еще раз, подержал на всякий случай подольше и стал ждать. Минуты через три скрипнуло, и передо мной образовалось маленькое окошечко наподобие тех, что бывают в кассах.

– Сюда давай, – раздался сиплый голос. – Паспорт давай. И командировочный давай.

Пальцы с кривыми желтыми ногтями приняли документы.

– Порядок. Иди, давай.

Железные створки, натужно завывая, отползли в сторону. Я шагнул в проем, и ворота за моей спиной закрылись. Из будочки КПП кряхтя выполз мой сипатый собеседник, тщедушного сложения старец, и заковылял по вытоптанной в снегу тропинке к приземистому строению в глубине двора. Я поспешил за ним.

– Пойдем-пойдем, – сипел старец, не оборачиваясь, – тута тебе хорошо будет. Дома-то, небось, не очень с тобой церемонются, а тута, у нас хорошо тебе будет. Пойдем, давай.

«Черт, – подумал я, – как в дом престарелых ведет. Или в монастырь».

– Папаша! – крикнул я ему в затылок, – как это переводится – «НИИ ДУРА»? А?

– А ты не ори, давай, – резко остановился мой проводник, – НИИ ДУРА – это институт дураков, значит. Дураков тута исследуют. И тебя, вот, исследовать будут.

Он заковылял дальше, бормоча: «Это для умных – в стекле да в бетоне, а для дураков и так сойдет…» А я подумал, шутник, мол, дедуся, но почувствовал себя как-то не совсем уютно.

Мы подошли к бараку, и дед постучал. Из тесных сеней пахнуло казармой. Дед пропустил меня вперед, я хотел спросить его про паспорт, но дверь захлопнулась, и я остался один на один с новым, но не менее тоскливым персонажем – женщиной с кислым одиноким лицом.

– Ходют, ходют, когда хочут, ночь бы хоть вздохнуть дали, – неприязненно проворчала она и провела меня в холл с хилым фикусом в горшке.

Женщина открыла древний шкаф, покопалась в нем и сунула мне серую застиранную наволочку, две серые застиранные простыни, два серых застиранных вафельных полотенца и печатку мыла без обертки. Она отметила в толстой потрепанной книге, чего сколько дала «шт.», вписала туда же мою фамилию, велела поставить автограф и коротко проинструктировала:

– В конце коридора, налево.

– Там уже кто-нибудь есть? – спросил я, решив, что меня ожидает гостиничный номер, самый что ни на есть плохонький, вероятно.

– Есть, – саркастически подтвердила она и предупредила таким тоном, что я сразу почувствовал себя глубоко порочной натурой: – Простыни на портянки не рвать, взымлем в пятикратном размере.

Я поплелся по коридору, открыл дверь в конце его и остановился в нерешительности. Вдоль тускло освещенной комнаты тянулись ряды двухъярусных сеточных коек.

– Мужики! – раздался писклявый голос сверху, – еще один дурак прибыл! Привет, дурак!

– Пусть лучше сразу вешается, – отозвался другой голос, и целый хор загоготал так, словно шутка была действительно удачной.

Что за черт? Кто все эти люди? Правда, однажды в Екатиренбурге, когда мест в нормальных гостиницах не оказалось, мне уже приходилось ночевать в подобной ночлежке, носящей гордое название «Дом колхозника», хотя и колхозов-то уже давно нет. Но там люди хотя бы не хамили, старались друг другу не мешать…

– Хлопец, – позвали слева, – подь сюда, тут возле меня место свободное имеется.

– Не ходи к нему, симпатичный, – снова встрял писклявый, – не ходи, он голубой.

Вокруг опять заржали, а я, стиснув зубы, прошел к пустой кровати, бросил под нее чемодан и, под шутки и прибаутки, разложил постель. Потом, стараясь не глядеть по сторонам, разделся, лег и закрыл глаза. Все в голове перепуталось. Я вдруг снова почувствовал себя восемнадцатилетним «салабоном», только-только прибывшим в войска. Но утро вечера мудренее. Институт дураков, значит. Ну, спасибо тебе, начальничек, спасибо. Я тебе это припомню еще, козел.

И вот с такой приятной мыслью я погрузился в сон. Снилась Элька. Как всегда.


Уши терзает консервно-баночный трезвон. Потом – тишина. Потом, – «Подъем!!!» – гремит командирский голос. Не сразу понимаю, где нахожусь. Сажусь на койке. Напротив добродушно усмехается немолодой уже полный усатый дядька. Потянувшись, он подмигивает мне:

– Вставай, проклятием заклейменный, жор стынет, – и подал мне руку, знакомясь: – Юра.

– Слава, – ответил я на рукопожатие. – Я не понял, это армия что ли? Сборы?

– Еще никто ничего не знает. Я сам позавчера только приехал. И остальные хлопцы – вчера-позавчера. А что это такое, что тут делать будем – шут его знает. Одно только успели выяснить, что все мы из разных, ныне захудалых, НИИ.

– Хоть старший-то тут есть кто?

– Я старший. По возрасту. И по званию: я майор в отставке, то есть, в запасе.

Информация, конечно, исчерпывающая. Я не нашелся, что сказать, протянул только «ну-ну» и стал одеваться. А майор в запасе Юра зыкнул тем самым командирским голосом, который меня разбудил:

– Выходи строиться на завтрак!


Столовая оказалась на удивление цивильной. Только окна – с решетками. Как и все здесь окна. И люди при дневном свете выглядели вовсе не «казарменными хулиганами», а «очень даже вполне», как выражается Элька.

На вопрос «куда платить?» вместо ответа румяная повариха крикнула вглубь кухни русско-народным голосом:

– Варвара, слышь?! Тут дурак-то один, платить куда, спрашивает! – и залилась глумливым мелодичным смехом. Невидимая из зала Варвара вторила ей – сперва в унисон, потом – в терцию, а потом и сама высказалась:

– Видать, думает, в ресторан угодил!..

И тут уж они впали в такое безудержное веселье, что я поспешил ретироваться. На «дурака» я не обиделся, я уже понял, что слово это не является здесь определением уровня интеллекта, а уж тем более – ругательством. Служит оно здесь, скорее, неким профессиональным термином или обозначением некоего социального статуса; вроде как «студент» или «военный». К таким словечкам быстро привыкаешь и перестаешь их замечать. Один мой бывший одноклассник, врач-психиатр, рассказывал, как совершенно измотанный он забрел после работы в магазин, подошел к небольшой очереди у прилавка отдела, торгующего спиртным, и спросил: «Больной, вы крайний?»

За один со мной столик сели Юра и еще двое. Один – типичный сельский учитель – патологически вежливый сухонький мужчина в очках, в потертом коричневом костюме, в вязаном жилете и галстуке. «Борис Яковлевич Рипкин, – представился он, – сотрудник кардиологического центра». Другой – гривастый и широкий, с толстыми губами, толстым носом и маленькими бездонными голубыми глазками. Обтерев о штаны пальцы-колбаски, он поочередно протянул нам руку, сообщая: «Жора – ядерщик. Ядерщик – Жора».

Познакомились. Разговорились.

– Итак, Слава – электричество, Жора – ядерная физика, Юрий Николаевич – хладоустановки и мои «сердечные дела». Какая связь? – размышлял вслух Борис Яковлевич, – что общего? Почему мы все оказались здесь? Чья это нелепая выходка?

– И чего они обзываются? – подхватил Жора. – Заладили: дураки, дураки… Я же и стукнуть могу. Сами дураки.

– Лично я не собираюсь искать ответы на эти вопросы, – заявил я, – просто, сегодня же поеду домой.

Мои сотрапезники переглянулись, смущенно посмеиваясь, так, словно я ляпнул что-то уж очень неприличное. Майор Юра Похлопал меня по плечу:

– Ты что ж, не бачил ничего?

– А что я должен был «бачить»?

– А часовых. И колючую проволоку.

Вот тебе и раз.

– Вы это серьезно?

– Нет, что вы, милейший, мы тут все шутники собрались, – язвительно сказал Борис Яковлевич. – А вот они там, на вышках, шутить, по-моему, не собираются.

– Что же вы не возмущаетесь, не требуете разъяснений?

– У кого?

– Ну… не знаю. Вот, хотя бы у нее, – кивнул я на повариху.

– Баба, она – дура, – веско сказал Жора, – она знать ничего не знает. И не хочет. У нее пропуск есть, часовые на нее и не смотрят. А сама она ни черта не знает.

– Бред собачий, – я отодвинул недоеденный от расстройства шницель. И тут в дверях появился высокий, худощавый, абсолютно лысый человек. Где-то я его видел раньше. Был он одет в ковбойку, в брезентовые штаны, а на ремне висела кобура. И он сразу стал центром внимания. Обведя помещение своими ярко-зелеными глазами, какие бывают у очень рыжих людей (а он может быть и был рыжим, пока не стал лысым?) он объявил:

– Господа ученые. Думаю, все вы жаждете узнать, куда и зачем вы прибыли. – И, выдержав эффектную паузу, закончил: – Следуйте за мной.


… – Звать меня Григорий Ефимович, фамилия – Зонов, – представился лысый супермен, когда мы неровной шеренгой выстроились вдоль стены коридора. – Прошу запомнить, Григорий Ефимович Зонов, – повторил он. – Я – заведующий нового отделения АН РФ – «Института души и разума», сокращенно – НИИ ДУРА. Я – такой же ученый, как и вы…

– То-то, начальник, у тебя пушка на боку, – ехидно выкрикнул уже знакомый мне писклявый голос, и строй загалдел.

– Тише! – гаркнул майор Юра, – давайте сперва выслушаем.

Зонов терпеливо дождался тишины.

– Понимаю, вы возмущены. Но считаться со мной вам придется. Сообщить вам я могу немного. Но это тот минимум, который вы знать обязаны. На сегодняшний день вы – участники крупномасштабного эксперимента. Для чистоты его вы не должны знать ни сути его, ни цели, ни сроков проведения. Но сроки эти согласованы с вашим начальством.

Вот где я его видел! У шефа, месяц назад. Еще удивился, чего они так смущенно притихли, когда я заглянул. Заговорщики, блин! Выходит, шеф-то меня элементарно в рабство продал!

– Но позвольте! – вскричал Борис Яковлевич. – Рано или поздно мы ведь все-таки выйдем отсюда. Надеюсь, вы нас не собираетесь «того»? «Для чистоты эксперимента»? – испугавшись собственной смелости, он смутился, снял очки и принялся полой пиджака протирать их стекла. Но, взгромоздив их на нос, опять обрел уверенность: – И когда мы освободимся, вам придется ответить за эту глупую выходку!

– А может быть, снова тридцать седьмой? – негромко высказал предположение кто-то. – Отдемократились?

Зонов усмехнулся и провел ладонью по лысине, словно поправляя несуществующую прическу.

– Не стоит гадать, – посоветовал он. – В настоящее время вы свободны в своих действиях и передвижении. В пределах территории полигона института, где вы сейчас и находитесь. Питание – трехразовое, бесплатное, смена белья – в банный день, по пятницам. Почтовый ящик во дворе возле двери. Но предупреждаю, письма должны носить только сугубо личный характер. Конверты не заклеивать. Заклеенные будем жечь. Все. Разговор считаю законченным.

Не обращая внимания на наше возмущение, он направился к выходу. Но на полдороге остановился:

– Да, бумага и писчие принадлежности – у коменданта. И конверты. В неограниченном количестве. Ему же, если кто-то пожелает работать, подавайте заявки на необходимое вам оборудование, приборы, материалы и литературу. Вот только компьютеры в сеть подключены не будут. Во избежание утечки информации.

– Работать?.. – выкрикнул кто-то. – Издеваетесь?!

Зонов пожал плечами:

– Мое дело – предложить: фирма у нас богатая.


… Когда он ушел, майор Юра, завалившись на койку, заявил:

– Короче, вы, хлопцы, как хотите, а мне это даже нравится. Если с начальством все согласовано, то и думать тут не о чем. Отдохну хоть. Платят мне в институте с гулькин нос, все нормальные люди оттуда сбежали уже. Я пенсию зарабатываю, ато бы тоже сбежал. Холодильники мои не сгниют без меня. На то они и холодильники.

– Нет, позвольте – кипятился Рипкин, – мы что же – бараны или крысы подопытные?! Нас, выходит, можно вот так запросто взять и в клетку запереть? Да, конечно, все мы тут люди, посвятившие жизнь науке. Но не в том, простите, смысле…

– «Богатая фирма…», – передразнил Жора. – Мне, к примеру, ускоритель нужен. А он один стоит раз в сто больше всей этой конторы вшивой.

– О чем вы говорите, мужики? – вмешался я. – Бунтовать надо, шуметь.

– Погодь, – перебил Юра. – У тебя на сколько дней командировка?

– Написано – двенадцать.

– Вот и поживи тут спокойно эти двенадцать дней, а уж там посмотрим, что к чему.

– Да с какой стати?

– А вот с какой, – он постучал себя по правому бедру, намекая на пистолет Зонова.

– Бросьте, это же маскарад, – возразил я. – Или, в крайнем случае, газовик.

– А ты проверь, – посоветовал Жора, глядя на меня невинными глазками молодого кабана. И после паузы добавил: – Институт-то дураков. А кто их, дураков, знает?

– Дуракам закон не писан, – развил мысль Юра, – на дураков не обижаются. Дурак дурака видит из далека.

– Дураками-то по всему мы выходим, – заметил Борис Яковлевич.

– Вот что, – предложил я, – давайте познакомимся со всеми, попробуем подумать сообща.

– Это верно, – сел на кровати Жора, – глядишь, вместе чего-нибудь и сообразим. Кстати, анекдот. Два зека в камере сидят. Скучно. Один другому говорит: «Давай сказки сочинять. Я, например, начинаю, а ты, например, продолжаешь». «Давай», – отвечает второй. «Ну, слушай: посадил дед репу… Продолжай». «А Репа вышел и деда удавил».

Посмеялись. Очень к месту анекдот. И ко времени.


… Все тридцать с лишним человек сгрудились в одном конце спального помещения: кто стоял, кто сидел на табуретках и нижних ярусах коек, кто свешивался с верхних.

– Хлопцы, – начал майор Юра, – так вышло, что меня вы все уже знаете. А если кто не знает, то меня звать Юра. Есть предложение обсудить ситуацию сообща. Давайте говорить по одному, не перебивая. И давайте представляться. Так и познакомимся.

– Можно я? – поднялся одетый в кожаный пиджак и вельветовые штаны щуплый человечек. Я сразу узнал его по голосу – тот самый писклявый шутник. – Мы все хотим знать, зачем мы здесь, так?

– Верно, – вылез Жора, – от нас чего-то хотят, нужно понять чего, сделать, и – «гуляй, Вася».

«Быстро ж нас обломали», – сказал кто-то за моей спиной, и все загомонили.

– Тихо, тихо, хлопцы, – обуздал нас Юра, – дайте сказать человеку, мы ж так до завтра ничего не решим. – Он обернулся к писклявому. – Вы назовитесь, кстати.

– Александр Александрович. Сан-Саныч. Химик. Точнее биохимик. Заведующий лабораторией. – Он был похож на киноактера Бронислава Брундукова, только тот всегда алкоголиков играет, Сан-Саныч же выглядел вполне благообразно. – Я считаю так: мы находимся в идиотской ситуации. А значит, и причина должна быть совершенно идиотской. Например, мой директор отправляет меня в командировки чаще всего не для дела, а исключительно чтоб от меня отдохнуть. Я же его замучил. Может быть тут все такие же проныры, как я? Если да, то кое-что тогда вырисовалось бы. Только как это выяснить?

– Проще пареной репы, – заявил Борис Яковлевич. – Поднимите руки те, кто считает себя неугодным своему начальству. – Сказав это, он поправил очки и первым демонстративно вытянул руку. За ним руки подняли практически все.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Сан-Саныч, – компания у нас подобралась прелестная. Значит, так. Сюда сослали «лишних людей» и будут смотреть, какой это даст экономический эффект. Так сказать, экспериментальное подтверждение эффективности сокращения штатов.

– Ерунда, – встал рыжий небритый мужчина. И сел.

– Обоснуйте! – задиристо выкрикнул Сан-Саныч. Рыжий снова встал:

– Во-первых, кому это сейчас надо, когда практически вся хозяйственная деятельность находится в частном секторе? Во-вторых, захотят, сократят и без всяких эксперементов. Наконец, в-третьих, как подсчитать экономический эффект, если мы все работаем в разных местах, в разных отраслях, да еще и не производим никакой конкретной продукции? Да при нашей-то системе. Невозможно. Как специалист заявляю. Я экономист. Павленко, – представился под конец выступавший и снова сел.

– А по-моему, мы торопимся, – свесился сверху голубоглазый парень лет двадцати пяти. – Никуда они не денутся. Сегодня-завтра придется им самим нам все объяснить.

– И что же вы предлагаете? Ждать милости от природы? Долго ждать придется! Меня, простите, зовут Борис Яковлевич. – Рипкин водрузил на нос очки и, скрестив руки на груди, сердито огляделся.

– Есть версия, – распевно прозвучал голос сверху.

Стараясь не сесть кому-нибудь на шею, вниз сполз полный моложавый брюнет и втиснулся в ряд сидящих на койке.

– Я занимаюсь социологией. Мне кажется, все это, – он по-балетному плавно обвел рукой спальное помещение, – грубый, но занятный социологический эксперимент. Именно социологический. Есть такое понятие – «психология коллектива». Один из объектов исследования – так называемые «замкнутые группы». Они встречаются часто – в армии, на кораблях, в местах заключения, в экспедициях… Каков механизм возникновения таких феноменов поведения, как солдатская «дедовщина» или тюремное «паханство»? Каким образом происходит расслоение на лидеров и аутсайдеров? Чем обусловлен характер взаимоотношений – общей культурой, образованием, степенью свободы? Или условиями быта? Очень интересно понаблюдать, как поведет себя группа лишенных свободы, если это не балбесы призывного возраста, а зрелые интеллигентные люди. Я думаю, нам нужно ожидать самых неожиданных изменений параметров. Например, ухудшится качество питания до полной несъедобности, какой будет коллективная реакция? Заставят трудиться, как отреагируем?.. Все это, повторяю, очень занятно.

– Ну, вы же волки, социологи, – сказал Жора с ударрением в слове «волки» на последнем слоге и сплюнул в сердцах.

– Как вы, в таком случае, объясните что здесь собраны сплошь «неугодные начальству?» – агрессивно возопил Сан-Саныч, не желавший расставаться со своей версией.

– Это-то как раз ясно, – принял огонь на себя майор Юра. – Во-первых, у нас чуть не каждый чувствует себя «неугодным начальству». Мы и стране-то не угодны, судя по зарплате. А во-вторых, наши начальники просто спихнули «что поплоше», когда их попросили кого-нибудь «выделить».

– И что же из всего этого следует? – не выдержал я.

– Следует жить, – засмеялся Юра, – шить сарафаны и легкие платья из ситца…


… – Допустим вы и правы. Примем, так сказать, за основу вашу версию, – подчеркнуто официально говорил Борис Яковлевич. – В таком случае, как специалист вы, по-видимому, можете определить хотя бы приблизительно и продолжительность этого опыта?

– От двух-трех месяцев до полугода.

Все смолкли, переваривая сообщение. А потом также одновременно взревели. При этом Жора подкрался вплотную к социологу и кричал ему прямо в ухо: «Ну, вы ж волки, ну, волки!..», а тот самый голубоглазый парень, который только что советовал нам не торопиться, шумел теперь больше всех: «Да как же, – кричал он, – да что же?! У меня ж жена на седьмом месяце!..»

– Тихо! – зыкнул Юра, и народ послушно примолк. – Ты вот что, мил-человек, разъясни: а как они про нас все узнавать будут?

– Трудно сказать. Не исключено, что нас подслушивают и записывают.

– А телекамеры?

– Туфта, – вмешался Жора, – контора-то нищая.

– С чего вы взяли? – возразил социолог. – Очень может быть, что весь этот казарменный антураж – лишь необходимое условие для эксперимента. Лично я склонен думать, что эта контора, напротив, очень богата. Более того, я склонен думать, что она пользуется покровительством самых высших инстанций, иначе вряд ли кто-нибудь решился бы пойти на такие, явно идущие вразрез с законом, действия.

– Ну, волки, волки, – все не унимался Жора…

– Это невиданное попрание прав человека, – яростно взъерошил редкие волосы Борис Яковлевич. – И вы слышали: письма – только в открытых конвертах!

Я предложил:

– Давайте для начала, заявим свой протест руководству этого дурацкого института.

– Толку-то? – буркнул Жора.

– Ну, не знаю. Вдруг подействует.

– Дело Славик глаголит, – вдруг поддержал меня Юра. – Нужно попробовать. Чтоб бумага, и чтоб все подписались. А уж если по-хорошему не выйдет, тогда уж мы…

– Не надо! – прервал его рыжий экономист. – Нас ведь могут подслушивать.

– Верно, – задумчиво погладил усы Юра. – А давайте-ка, хлопцы, микрофоны пошукаем.

Мы разбрелись по помещению, кое-кто закурил, но Юра решительно пресек это дело и выставил курящих в коридор – «не положено». Мы ползали под кроватями, тщательно обнюхивая каждую щелочку между половыми рейками, забирались на спинки второго яруса, осматривая потолок, развинтили светильники и электрические розетки. Но так и не нашли ничего мало-мальски предосудительного. И все же, самые важные сообщения (если таковые будут иметь место) условились передавать друг другу письменно.

Собравшись снова, принялись за составление петиции Зонову. Мы долго и бесплодно спорили, пока нас не прервал звонок на обед. И в столовой за каждым столиком продолжались бурные дебаты, в итоге которых выяснилось, что все эту петицию представляют по-разному. Решили так: пусть каждый желающий напишет свой вариант и зачтет его, затем голосованием выберем лучший, коллективно доработаем его, и все подпишемся.

Весь процесс этот занял добрых два послеобеденных часа. Все-таки не случайно создалось у меня мнение о Рипкине, как о самом въедливом среди нас мужике, именно его вариант оказался самым лаконичным, самым полным и, в то же время, не слишком уж оскорбительным (чего не скажешь о большинстве остальных:

«Мы, группа научных сотрудников, обманом собранные в помещение т. н. НИИ ДУРА, считаем действия названного учреждения антинаучными, антигуманными, противозаконными, противоречащими основам Конституции РФ, международному законодательству о правах человека. Мы выражаем свой протест и официально заявляем: если в течении трех суток все мы, без исключения, не будем освобождены, при первой же возможности мы добьемся возбуждения против руководства названного института уголовного дела, а по окончании следствия – суровейших наказаний в отношении его сотрудников. Кроме того, по истечении трехдневного срока с момента передачи данного документа сотрудникам НИИ ДУРА, мы снимаем с себя всякую ответственность и не гарантируем им сохранность их жизней и здоровья».

Была в последней фразе сдержанная, но явно ощутимая угроза. И это всем понравилось. Каждый расписался под двумя экземплярами текста. Только слово «Собранные» в начале его заменили словом «заключенные».

А ночью мне приснилась армия – первые дни службы. «Дедами» там были Зонов и Борис Яковлевич. Они заставляли меня стирать носки, я отказывался, а они били меня. И когда я сломался, стал кричать, что согласен, они не слушали меня, а все били и били.

Я проснулся с ног до головы липкий от пота. Хоть я и понимал, что это только сон, тяжесть внутри осталась. И мысль: не нужно никаких телекамер, достаточно всего лишь одного «стукача».

Я еле заснул снова. И только тогда все стало на свои места. Приснилась Элька.


Зонов появился в расположении часов в двенадцать дня, и нота протеста была торжественно ему вручена. Он прочел, аккуратно сложил листок и сунул его во внутренний карман. На лице его не отразилось и тени какого-либо чувства.

Всеобщее состояние в течении трех дней можно выразить одним единственным словом – «томление». Мы окончательно перезнакомились друг с другом, наметились даже небольшие товарищеские компании. Мы маялись от безделья и до одури обкуривались в туалете; и, в то же время, ухитрялись не высыпаться, потому что до двух-трех ночи не умолкали анекдоты, житейские (в основном – армейские) байки и сопровождающий их хохот.

Наверное, каждый из нас минимум один раз попытался подойти поближе к КПП или хотя бы просто завести беседу с часовыми, носившими, кстати, погоны внутренних войск. Но те службу несли четко: неуставных «базаров» не допускали, только – «стой, кто идет?» и «стой, стрелять буду!» А однажды даже был произведен положенный предупредительный выстрел в воздух, после чего белый, как бумага, камикадзе-Жора пулей влетел в расположение, плюхнулся на табурет, сломал, прикуривая, несколько спичек, затянулся, наконец, и сказал: «Настоящий!..» (патрон? автомат? часовой?)

К концу третьего дня нас лихорадило. Должна же быть, в конце концов, хоть какая-нибудь реакция на наш опус. Ночью меня разбудил Жора и предложил вместе готовить побег, если в течении нескольких дней нас не отпустят по-хорошему. Я согласился. Но когда он вознамерился разбудить еще майора Юру и Бориса Яковлевича, я отговорил его. Юра по натуре своей – ярко выраженный реформист. Он будет только тормозить. Что же касается Рипкина, я просто не доверял ему. Да, без всяких к тому оснований. Но, вот, не доверял. Жора вяло поспорил со мной, но признал: чем меньше людей будет готовить побег, тем больше шансов на успех.


… На сей раз Зонов был одет в спортивный костюм и куртку. Но при кобуре.

– Так, – сказал он, вновь собрав нас в коридоре, – вижу, вы не слишком-то удручены отсутствием работы: ни одной заявки на оборудование. Впрочем, мне же меньше мороки.

– А мы о вас и заботимся, – съехидничал Сан-Саныч, – отец вы наш родной.

Но Зонов замечание проигнорировал.

– Вы наш протест начальству передали? – напористо спросил Борис Яковлевич.

– Не посчитал нужным, – бросил Зонов и пошел к выходу.

Мы ожидали чего угодно, только не этого. Не передал?! А на кой черт он нас сейчас строил?!

– Сволочь, – емко выразив общий порыв, послал ему вдогонку Жора.

– Возможно, – обернулся и пожал плечами Зонов. Потом поговорил о чем-то с заспанной комендантшей и удалился.

Страсти кипели весь день. Одни предлагали взять охрану штурмом, другие – подкупить дежурного на КПП, третьи – устроить лежачую забастовку… Пыл охладил Юра:

– Нужно хорошенько обсосать все варианты. Затея с протестом, например, лопнула. Теперь нужно бить только наверняка. А пока… – Он взял ручку и написал на листке:

«Давайте попробуем сорвать эксперимент. Беру на себя роль старшины. Будем дисциплинированны. Если надо, будем строиться, ходить в ногу и т. п. Если даже ничего не придумаем, через неделю-две они поймут, что никаких интересных вещей у нас не происходит, что исследовать нечего и отпустят нас».

Когда бумажка прошла по кругу, он спросил вслух:

– Кто «за»?

Сразу или помедлив, «за» проголосовали все.

– Кстати, анекдот, – влез Жора. – Офицер у своего друга-гражданского спрашивает: «Правда, что вы, гражданские, всех военных тупыми считаете?» Тот: «Да нет, что ты…» «А если честно? Я не обижусь». «Ну, если честно, то считаем». «Вот так, значит, – говорит офицер, – но если вы все на гражданке такие умные, что же вы строем-то не ходите?»

В эту ночь я не успел как следует досмотреть свой любимый сон, потому что меня опять разбудил Жора, и мы принялись разрабатывать план. Две недели – слишком долгий срок, да и он взят Юрой с потолка.

2

После ужина, выходя из столовой, мы чуть задержались и отозвали майора Юру в сторону.

– Земляк, – начал Жора, – ты нас на проверке не ищи, мы тут чуток задержимся. – Надо сказать, что два дня после общего «секретного соглашения» все вели себя образцово и ежевечерне строились на проверки (хотя, казалось бы, куда мы отсюда денемся?).

– Это почему это так? – насторожился Юра.

– Да мы тут договорились… – я кивнул в сторону протирающих столики поварих.

– Мужики мы, или кто? – напористо задал Жора риторический вопрос.

– А-а, – заулыбался Юра (у нас уже начали входить в обиход смачные эротические воспоминания и шуточки после отбоя), – это дело святое. Жалко, двое их, я бы и сам с вами остался, – он игриво подкрутил усы. – Ладно, ни пуха вам, хлопцы, ни пера. Расскажите после.

Оставшись одни, мы немного отступили в коридор, чтобы женщины не увидели нас раньше времени. Через пару минут они – румяная дородная, лет тридцати пяти Наташа (Жора при виде нее каждый раз мурлыкал: «Я свою Наталию узнаю по талии: там, где ширше талия, там моя Наталия») и сухопарая лошадь Варвара, покрикивая друг на друга, вошли в подсобку. Мы выждали еще немного, а услышав лязг железных тарелок, пробежали в ту же дверь и свернули в посудомойку.

– Вот что, бабаньки, – сказал Жора, – кхе-кхе, короче, это… раздевайтесь.

– Вы чего это, дураки, удумали? – всей своей талией грозно двинулась на нас Наталия. Жора растерянно попятился к двери. И все дело было бы загублено на корню, если бы я, убоявшись провала, не выхватил из умывальника огромный хлебный нож и не заорал, вспоминая на ходу все виденные когда-либо детективы:

– Стоять, шампунь блатная! Век воли не видать, порешу, как котят! – На том мой запас уголовных выражений иссяк, и «шампунь»-то непонятно как тут оказался. Тогда я добавил последнее известное мне «блатное» слово: – В натуре!

Но Наташе этого вполне хватило. Она остановилась и, торопливо расстегивая ворот блузки, нерешительно, с какой-то полувопросительной интонацией крикнула:

– Ой?..

А потом еще, с тем же выражением:

– Насилуют?!

– Размечталась, – буркнул осмелевший Жора, помогая ей стянуть блузку.

Я даже удивился, какими некрасивыми могут быть женские тела. Одно – жирное, бесформенное, другое – костлявое, угловатое, с обвисшими худыми грудями. Я стал смотреть в сторону и попытался представить мою стройную загорелую Эльку, но не смог. Однако, Жора, кажется, моих чувств не разделял. Собрав одежду в охапку, он потоптался нерешительно на месте и спросил меня:

– А может того… задержимся, а?

– Иди, иди, ядерщик ядреный, – подтолкнул я его к двери.

– Эх, – с нескрываемым сожалением вздохнул он, – вы уж нас, женщины, извините. – А за что извиняется – за грабеж или за раннее отбытие, одному Богу известно.

– Дураки, они и есть дураки, – сварливо крикнула нам вслед Варвара, а мы ножкой стула заперли дверь снаружи и принялись переоблачаться в женское.

В костюмах беглого Керенского мы без приключений добрались до КПП. Часовой, прохаживающийся неподалеку, даже не взглянул на нас. От волнения у меня образовалась очень неудобная слабость в коленках. Войдя в дверь, мы увидели вертушку и окошечко дежурного против нее. Я сунул туда найденный в кармане сарафана пропуск, заключенный в мутно-прозрачный пластиковый футляр. То же сделал и Жора. Пропуска были тут же возвращены нам, я толкнул вертушку, но она не поддалась. Спрашивать, в чем дело, я не смел, голос-то у меня отнюдь не женский. Но все разъяснилось само собой:

– Чего долбишься? – просипел вахтер. – Руки сюда давайте.

Я испуганно покосился на Жору. Тот выпучил глаза и пожал плечами. Так как я стоял первым, руку в окошко протянул я. И почувствовал, как к ладони прикасается что-то плоское и холодное.

– Э-э, кто ты? – спросил вахтер озадаченно. А потом удовлетворенно сообщил: – Тревога, значит.

Я выдернул ладонь и кинулся к двери его комнатки. Толкнул. Естественно, заперто. Ко мне подскочил Жора, тоже попробовал дверь рукой, а потом принялся всей своей массой с размаху биться в нее. И с четвертой попытки мы вломились в прокуренную каморку. Уже вовсю ревела сирена. Старик тряс ладонями над головой, бормоча: «Сдаюсь, сдаюсь, в плен бери, давай…» Жора дернул какой-то рубильник, и сирена смолкла. Я нажал на педаль под столом и защелкнул ее специальным замком; вертушка теперь должна быть свободной. Мы ринулись к выходу, но на пороге нос к носу столкнулись с двумя бравыми охранничками.

– Стой! – рявкнул один из них.

Смелость тут ни при чем, наоборот, именно от страха у меня полностью атрофировался инстинкт самосохранения. Я бросился в дверь, прямо на автомат.

Но в меня не стреляли. Зато я получил оглушительный удар прикладом в висок и моментально провалился в темноту.


… Наверное, только после того, как тебя побьют, по-настоящему осознаешь, что ты – в тюрьме. Не в общежитии, не в казарме, а именно в тюрьме. Кажется, я понял это первым.

Шел второй день объявленной мной голодовки.

Вчера, когда я перед строем заявил о своем решении Зонову, он сделал вид, что ему наплевать. Но я видел: именно СДЕЛАЛ ВИД. Рассчитывал, что я, столкнувшись с безразличием, откажусь от своего намерения. На самом же деле он начал нервничать, я заметил это. А сегодня майор Юра рассказал, что утром Зонов как бы мимоходом справлялся о моем самочувствии.

Давным-давно в какой-то книжке я вычитал, что голодая, нужно лежать, меньше двигаться – сохранять энергию. Я же, наоборот, без нужды суетился, слонялся по спальне, слушал анекдоты, пил чай (почти каждый взял в командировку пачку чая и кипятильник), курил, ругался, ложился и снова вставал. Не то что истощенным, просто голодным я себя почувствовать еще не успел. Только башка трещала, но это, наверное, от удара.

В нашем углу Жора со смаком описывал сцену раздевания поварих. Рассказ этот «по просьбам трудящихся» он повторял уже в четвертый или в пятый раз, но вновь и вновь успех имел место значительный. И с каждым разом повествование его обрастало все более интимными подробностями, а убогие прелести несчастных женщин расцветали все пышнее и пышнее.

Вообще, женщины стали главной и едва ли не единственной темой наших разговоров. Но сейчас ее на время потеснило обсуждение нашей попытки бегства, благо, нашлись и точки соприкосновения этих двух тем. Большинство относилось к нам сочувственно. Майор Юра пожурил нас «за недисциплинированность», но не очень строго: посчитал, что мы свое уже получили. Но один человек был настроен крайне агрессивно. Сан-Саныч. Мол, из-за вас теперь наши тюремщики усилят бдительность, пискляво митинговал он, «закрутят гайки», и достанется всем. Нечего было лезть в бутылку, нужно было обсудить план побега коллективно. Возможно, он и прав, только все равно обидно.

– Если еще кто дернется без спроса, темную устроим, – закончил он угрозой очередную тираду. – А этих пидеров (это нас с Жорой) простим на первый раз.

Вся моя нервозность вылилась во вспышку лютой ненависти к этому мозгляку.

– Слушай ты, умный, – взял я его за грудки, – пойдем-ка выйдем, поговорим.

– Пойдем, пойдем, – пискнул он воинственно.

– Бросьте, – попытался урезонить нас Юра, – не хватало нам еще промеж себя собачиться.

Но неожиданно бесстрашный Сан-Саныч сам поволок меня за рукав к дверному проему, бросив мужикам:

– С нами не ходите, сами разберемся.

В коридоре он вдруг тихо спросил:

– Ручка есть?

Я опешил и ручку ему дал. Он вынул блокнот и стал писать:

«Уверен, среди нас есть осведомитель. После ужина зайди в лабораторию №1, есть дело. Если хочешь бежать, нечего переть напролом».

Он передал ручку мне.

«Что такое лаборатория № 1?»

Сан-Саныч вырвал из блокнота исписанный листок и сжег его, чиркнув зажигалкой.

– Пока вы с Жорой дурью маялись, – ехидно ответил он вслух на мой письменный вопрос, – мы подали Зонову заявки, и он их все выполнил. Лично я работаю уже третий день. Под лаборатории нам отдали пустые кладовки, вон, – он указал пальцем на три двери в конце коридора, в стороне противоположной столовой. – Ключ от первой – у меня. Все понял?

– Хорошо, – кивнул я.

Мы вернулись в спальню, демонстративно не глядя друг на друга, создавая видимость, что хоть до драки дело так и не дошло, но отныне мы – лютые враги.


На ужин я, естественно, не пошел. Уже начало сосать под ложечкой, и предательница-фантазия принялась подсказывать способы утолить голод так, чтобы никто об этом не узнал. Говорят, это особенность совести современного человека: она чиста, пока о твоем преступлении не узнают окружающие. Стоит преступлению открыться, как совесть начинает мучать тебя, не дает тебе спать… Вплоть до самоубийства. Но только если кто-то узнал.

Когда народ вернулся с ужина, я поднялся и на всякий случай подошел к койке Сан-Саныча. Пусто.

… Он открыл сразу, только я постучал.

– Заходи быстрее, – он запер за мной дверь. – Я тут один, и никто нас точно не подслушивает, я каждый миллиметр облазил.

Я огляделся. Небольшая комната была доверху забита колбами, ретортами и иными алхимическими принадлежностями. На верстаке в углу стоял компьютер и угнетающего вида приспособление в полуразобранном состоянии с несколькими, торчащими в разные стороны, металлическими прутьями впереди и змеевиком (пружиной? скрученным кабелем?) позади.

– Сколько вас тут занимается? – поинтересовался я.

– Пятеро. Но что другие делают, я не знаю, я и сам им не объясняю ничего. А тебе можно верить.

– Почему?

– Стукач бы первым в бега не подался. Да и разукрасили тебя больно хорошо. Своего бы так не стали.

Он подошел к столу и, внезапно смутившись, сказал:

– Вот, посмотри чего я здесь нахимичил… У меня давно уже эта мысль вертелась, но то времени не было, то препаратов нужных, то не везло просто, да и всегда что-нибудь поважнее находилось… – говоря это, он достал из-под стола кирпич и поставил на него две склянки – с прозрачной и мутно-зеленоватой жидкостями.

– Не самогон?

– Между прочим, я и сам удивляюсь, как Зонов такую возможность не учел: мы тут вполне можем наладить производство первача на широкую ногу, и хана бы всему ихнему эксперименту.

– А может, наоборот, это и был бы успех? Может, это как раз, и подтвердило бы какие-то его теоретические выкладки? Например, что в неволе интеллигенция спивается.

– Это-то мы и без него знаем. Вот, – Сан-Саныч открыл пробирку с прозрачной жидкостью и плеснул ее содержимым на кирпич. – Сейчас минутку подождем, и готово будет. Если хорошенько подумать, то куча перспектив. – Он разволновался. – Так, теперь дальше, – он открыл вторую пробирку и чуть-чуть капнул из нее. – Всё пока. Покурим.

Закурили. Я поглядывал на кирпич, но ничего сверхъестественного с ним не происходило. У меня появилось подозрение, что Сан-Саныч просто свихнулся от переживаний. Помешался. На кирпичах.

– Так, – он встал с табуретки, – ну-ка, потрогай.

– Не ядовито?

– Давай-давай.

– Я потрогал. Кирпич как кирпич.

– Посильней нажми.

Я нажал, но твердости не почувствовал. Пальцы вошли в рыжую субстанцию легко, как в мокрую глину.

– Ясно?

– Здорово! Только зачем?

– Трудно, наверное, быть глупым, – заявил Сан-Саныч. – Слушай сюда. Как основу я использовал самые обыкновенные бактерии гниения. Здесь, – он показал на пустую пробирку, – питательный раствор, он же и катализатор.

– Э-э, – я тщательно вытер руку о штаны, – а у меня пальцы не того?

– Не того, не бойся. И штаны – не того. Узкая специализация – строительные материалы – бетон, кирпич, кафель, шифер.

– А весь дом эти твои бактерии не сожрут?

– Даже не знаю, как тебе объяснить. Короче, они действуют строго там, где поверхности коснулся катализатор. Если я на стене толщиной в метр мазну пятнышко в сантиметр диаметром, они «выгрызут» отверстие длинной в метр, а диаметром – ровно сантиметр.

– Лихо. И как же ты за два дня вывел новый вид бактерий? Я был бы дураком, если бы поверил.

– За минуту у них сменяется сотни поколений. Так что, научившись влиять на отбор, можно и за час новый вид вывести.

Я прикинул возможности его изобретения и предположил:

– А ведь это оружие.

Сан-Саныч пренебрежительно махнул рукой:

– Брось. Что угодно можно заставить работать на войну. Я же не бомбу сделал. У этой штуки масса мирных применений. Да хотя бы дом старый снести. За полчаса можно. И без больших затрат. А в геологии… Оружие-то это как раз неудобное: надо чтобы людей убивало, а ценности сохранялись, как при взрыве нейтронной бомба. А тут все наоборот.

– Ну и когда приступим? – спросил я.

– К чему? – удивился Сан-Саныч.

– Когда начнем НИИ уничтожать?

– Не надо суетиться, Слава. У нас в руках теперь крупный козырь, ни к чему вскрывать его раньше времени.


… Я никак не мог уснуть. Попытался считать слонов, но они не считались. Считались только пельмени. На двести шестнадцатом я понял, что спать мне от такого счета расхотелось и вовсе. А захотелось есть. Еще сильнее.

Кому она нужна, моя голодовка? Но нет, это уже «дело чести». А пользы-то никакой. Как было бы здорово все-таки, если бы я ел, а никто вокруг об этом не знал… И тут меня просто подкинуло. Да ведь все элементарно! Как репа! Только такой дебил, как я, мог столько времени потратить на эту детсадовскую задачку. Перед глазами стояла готовая схема: бери детали и паяй.

Я даже забыл на минутку, где я и решил срочно позвонить Эльке. Она ни черта, конечно, не поймет, но зато честно порадуется со мной на пару. И хотя она будет далеко, на том конце провода, я буду знать, как смешно она морщит от удовольствия свою кнопку-нос. Во всяком случае, я сумею втолковать ей, что изобрел способ, как сделать ее талию еще тоньше.

Но я не дома. Тут никому ничего лучше не рассказывать. И все же…

Я встал, достал ручку и общую тетрадь, вышел в коридор, уселся там прямо на пол и принялся рисовать. А схемка-то выходит вовсе не такая простая, как мне показалось сначала. Но выполнимая. Даже в нынешних ублюдочных условиях. Мысли мои ощутимо подгонял так и не сосчитанный пельмень, следовавший за двести шестнадцатым.

Меня немного трясло от возбуждения. И зрение стало каким-то особенным: далекие предметы кажутся ближе, а тетрадка, на которой я выводил свои каракули, казалось, была очень далеко. И рука моя с авторучкой, соответственно, стала невообразимо длинной. Я с трудом ворочал этой рукой-бревном, зато голова работала с предельной ясностью. Единственное, чего я боялся, что не успею перенести на бумагу все, что пока так четко стоит перед внутренним взором.

Но не успел. Посмотрел напоследок схему, кое-что поправил и, убедившись, что завтра сумею все разобрать, пошел к постели. Но не дошел. Вернулся и принялся составлять список Зонову. В нем оказалось, ни много ни мало, триста двадцать два наименования. Три первых: паяльник, олово, канифоль; остальное – блоки и отдельные детали.

Закончив список, вернулся в комнату, лег и мгновенно, не раздевшись, уснул. Снилось, как всегда.


Когда четверо солдатиков под предводительством Зонова в самом начале обеда втащили в коридор ящик с приборами, инструментами и деталями, я в гордом одиночестве возлежал на койке и продолжал на собственной шкуре постигать мудрость старых революционеров; оказывается, вовсе не так уж трудно не двигаться, экономя энергию, нужно просто дойти до определенной кондиции. Вот двигаться тогда – сложнее.

Зонов подошел к кровати и спросил с таким видом, будто ответ его ничуть не интересует:

– Долго еще будете дурака валять?

– А вы?

– Чего вы добиваетесь?

– Освобождения. Вы знаете.

– Срок вашей командировки еще не истек.

– Это не командировка, это тюрьма.

– Если вы такой специалист по тюрьмам, вы должны знать и что такое принудительное питание.

– Ну тут-то вы загнули, – попытался я усмехнуться понаглее, но ухмылочка, по-моему, вышла какая-то скорбная, – не может у вас быть таких полномочий.

Зонов наклонился, и я заметил, что лысина его покрыта большими блеклыми веснушками. Прямо мне в ухо негромко, но отчетливо он сказал:

– Есть у меня такие полномочия. И другие – тоже. Если понадобится, я вас и убить могу.

Он резко выпрямился и пошел к двери.

Я ему поверил.


… В лаборатории №2, где мы определились, было душно от плотной смеси табачного дыма и испарений канифоли. Жора чертыхался и ныл: «Хоть бы не темнил, сказал, чего делаем, а то ж ведь ни за грош здоровье гроблю…» Но я только подгонял его, как ленивого подмастерье, да повторял изредка: «Скорее соберем, скорее отсюда выберемся».

К четырем утра в общих чертах установка была готова. К этому моменту мы с Жорой остались одни. Ребята, возившиеся с синтезом шаровой молнии, ушли спать. Ушел и мрачный физиолог, ежечасно берущий у себя кровь из вены для каких-то мрачных анализов.

– Давай, посидим напоследок и начнем, – я сел на пол и, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Под веками жгло, на щеки выкатилось по слезинке. Как я себя чувствовал? Так, как если бы я изобрел реактивный двигатель, наспех сляпал примитивную ракету, а затем без всяких испытаний, без Белок и Стрелок решил немедленно запустить себя на Луну.

Жора присел рядом на корточки и доверительно спросил:

– На дорожку сидим, да? Сразу домой или только через забор? – он явно решил, что мы соорудили, как минимум, средство нуль-транспортировки. Ох и разочаруется же он, бедолага.

Собрав остатки воли, я ремешками пристегнул клеммы к запястьям и к икрам, положил в рот пятак, припаянный в качестве электрода к концу изолированного провода, мысленно перекрестился и крутанул рукоятку реле времени.

Эти две с половиной минуты я и по сию пору вспоминаю, как одно из самых отвратительных событий моей жизни. Был бы я медиком, мне, возможно, было бы легче, ведь им со студенческой скамьи внушают, что нет на свете ничего благороднее, чем экспериментировать на собственном организме. Во имя и во славу. Но я-то – технарь. И чувство гордости не переполнило меня, когда я ощутил, что по всему моему телу растут зубы, и каждый из них изрядно ноет.

Гортань пересохла, в висках стучало, в ушах, пробиваясь через ватные пробки, гудел шмелиный рой… Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы от души заорать, как все вдруг прекратилось, и я впал в эйфорию. Я был счастлив. И СЫТ.

Жора глядел на меня во все глаза. Глуповато хихикая, я привстал, потом снова сел. Потом опять встал и прошелся по лаборатории, боясь взлететь.

– Кажется, вышло, – сообщил я. – Все, Жора, конец войнам и революциям, я теперь, как Иисус, всех накормлю. Отныне человек сможет пополнять энергетический запас тела непосредственно из электрической сети.

– И как же нам это поможет выбраться отсюда? – подозрительно и даже чуть угрожающе спросил прагматик Жора, явно не просекая глобальности того, чему он стал свидетелем.

– Голодовка! – вскричал я, несколько переигрывая в убедительности. – Все та же голодовка! Мы устроим суперголодовку: мы не будем есть месяц, два, три, и рано или поздно нас отсюда выпустят.

– Тьфу ты! – рассердился Жора. – Знал бы, ни за что бы тебе не помогал. Вот уж точно, «сытый голодному не товарищ». Сдвинулся ты что ли на почве жратвы?

Я обиделся:

– Ты – очевидец рождения великого открытия. И в такую минуту болтаешь такую чушь.

– Ладно, Славик, – сказал он примирительно, почесав затылок. – Как-нибудь мы эту штуку приспособим. Слушай, – он озаренно уставился на меня, – а если частоту сменить или еще чего-нибудь, напряжение, например, может быть из электричества не только еда, но и питье может получиться? В смысле алкоголь. Вот тогда тебе благодарное человечество точно памятник поставит. Вернее, НАМ поставит.

Ну что ему – дураку – объяснишь?

3

Я понимал, что затея моя не выдерживает и самой мягкой критики. Но выбора не было. Теперь мы голодали втроем – я, Жора и Сан-Саныч. «Электропитание» не могло, конечно, полностью заметить нормальную пищу. Происходила только энергетическая поддержка организма, а чувствовал я себя все-равно неважно – болел желудок, часто кружилась голова. Но хоть как-то чувствовал.

Зонов заметно нервничал. Но к обещанному «принудительному кормлению» пока не прибегал. Майор Юра вел с нами душеспасительные беседы, сам же при этом с аппетитом ел, спал, блаженно похрапывая, отдыхал, короче, на всю катушку и ни на что не жаловался.

Население НИИ ДУРА тем временем разделилось на несколько стабильных «семеек», говоря языком «зоны», со своими укладами и своими тайнами. Я часто замечал, что когда подхожу к оживленно беседующей кучке «дураков», разговор их становится каким-то уж очень неопределенным. Или смолкает вовсе. Хотя я, вообще-то, был в несколько привилегированном положении – я был мучеником за общую идею освобождения.

Безделье – как сумерки: всех красит в серый цвет. Мне кажется, большинство «дураков» уже напрочь забыло, что они – интеллигенция. Перед сном Юра командирским голосом сообщал: «Вот еще день прошел!» И остальные, поддерживая старый солдатский ритуал, с энтузиазмом хором отвечали: «Ну и хуй с ним!» А однажды я проснулся, разбуженный приглушенными стонами. В конце комнаты слышалась какая-то возня. Я встал и, пошатываясь от слабости, двинулся туда. На полдороги меня остановил Рипкин. Он сидел на постели. Одетый. Явно «на шухере».

– Слава, – сказал он, – не надо вам туда. – И как всегда принялся яростно протирать очки.

– Что там?

– Там «темная». Поверьте, все по справедливости. Человек поступил нечестно по отношению ко всем нам. Вам туда идти не следует.

Я вернулся и лег. И вдруг понял: я совсем забыл, как жил раньше. В смысле, всю прошлую жизнь. Точнее, головой-то я все помнил, но так, словно видел кино. А нынешний тоскливый кошмар это и есть единственная реальная жизнь.

Еще немного, и я не сумею терпеть дальше. Увеличу по жориному совету напряжение. Раз в пятьдесят. Наемся…


Слава богу, ожидаемые изменения произошли на следующее же утро. После завтрака, куда вся наша троица, естественно, не ходила, Юра дал команду на построение. Мы продолжали лежать. Но Юра специально заглянул в расположение и попросил персонально:

– Хлопцы, ну будьте ж людьми, встаньте. Все-таки из-за вас ведь Зонов строит. Тем паче, вы-то, наверное, в последний раз постоите.

Заинтригованные, мы великодушно соизволили подчиниться.

Самое жалкое из нас зрелище, как ни странно, представлял не я, а Жора: он осунулся, обвисшими щеками и грустным взглядом стал походить на собаку-сенбернара и вроде бы даже немного позеленел. Прошлой ночью он разбудил меня и спросил так, словно речь шла о чем-то страшно важном: «Братан, знаешь, как меня в детстве дразнили?» «Ну?» – спросил я из вежливости. «Жора-обжора…» – сообщил он и, утерев слезы, вернулся на свое место.

Зонов стоял перед строем, откровенно держа руку на кобуре. И правильно. Озлобление в наших рядах достигло наивысшего накала.

– Господа ученые, – начал он.

– Граждане, – поправил кто-то.

– Дураки, – добавил другой.

– Что ж, – согласился Зонов, – если угодно. Граждане дураки. Я попросил вас собраться здесь для того, чтобы сделать важное сообщение.

Надежда ударила в виски слушающим, но Зонов продолжал совсем не о том, о чем хотелось бы всем услышать:

– Вы знаете, что трое ваших товарищей голодают. Их требование – немедленное освобождение из-под охраны. В интересах успешного ведения эксперимента я не могу выполнить это требование. Тем более, это значило бы провоцировать на подобные действия и остальных. Однако, их жизни в опасности. Я мог бы применить к ним жесткие меры, вплоть до принудительного кормления. Но вы знаете, что процедура эта болезненна и вредна. Есть более гуманный путь. Надеюсь на вашу поддержку. Трое голодающих будут переведены в госпитальное отделение, где о их жизни и здоровье квалифицированно позаботятся. Но с тем лишь условием, что ни один из вас не воспользуется тем же или подобным методом борьбы.

Погудев, народ ответил согласием.

– Собирайтесь, шахтеры кузбасские, – приказал нам Зонов, распустив строй. – Через час за вами придут.

Мы послушно принялись за сборы. Но в этот час уложилось еще одно событие, не рассказать о котором нельзя.

Я заторможенно складывал в чемодан свои шмутки, когда меня окликнул Борис Яковлевич. Чувство у меня к нему сложное. Я сделал вид, что не слышу. Но он подошел, присел на корточки прямо передо мной и спросил:

– Слава, у вас есть девушка?

«Тебе-то, ё-моё, какое дело?» – подумал я. Но ответил. Ответил честно – утвердительно.

– А вы любите ее?

Я был окончательно обескуражен, но собрался с духом и снова ответил честно:

– Очень.

– Тогда пойдемте быстрей, – потащил он меня за руку, – у вас может получиться.


В лаборатории №1 двое бородатых ребят в джинсах (я давно их приметил, приятные ребята, но жутко законспирированные) колдовали над установкой, той самой, которую я во время своего первого визита сюда принял за модернизированный самогонный аппарат.

Перед установкой сидел тоже бородатый, но еще и рыжий экономист Павленко. Он сосредоточенно смотрел на нелепый металлический веник, торчащий из прибора ему в лицо, и напряженно шевелил губами.

– Мужики, – обратился Рипкин к нескольким мужчинам, сидящим, прислонясь к стене, поодаль, – позвольте Славе без очереди.

– Почему это? – зашумели ожидающие, – у нас тут ветеранам Бородинской битвы льгот не установлено. Пусть как все.

– Слышали же: через час он будет в изоляторе. А вы успеете еще.

– Ладно, фиг с ним, пусть идет, – сказал один. И остальные промолчали.

Один из бородачей (не знаю, может быть они и совсем разные по своим генетическим задаткам, но бороды, джинсы и худоба превратили их в однояйцевых близнецов) приблизился к Павленко и потряс его за плечо. Тот ошалело взглянул на него, потом на «веник», потом опять на него… Засмеялся, сказал: «Класс» и пошел к двери. Потом резко обернулся и попросил до истеричности проникновенно: «Еще немножко, а? Я там не успел…» «Все, все, – сурово ответили ему. – Следующий».

Борис Яковлевич подпихнул меня, я сел на табуретку и стал пялиться на «веник».

– Костя, – протянул мне руку бородач.

– Слава, – ответил я.

– Расслабься, Слава, – посоветовал он. – А смотришь правильно, сюда», – он стал делать что-то на пульте прибора, а я неожиданно испытал такую дикую тоску, такую щемящую, сладкую тоску…

Я ужасно давно не видел Эльку.

И вдруг я почувствовал, как соскучилась по мне она. Она сидит в «научке», перед ней учебник по термодинамике, но она не читает, а мысленно разговаривает со мной: «Славка-Сливка, – думает она, – куда же ты запропастился, обезьяна ты этакая? Я уже и запах твой забыла, еще немного, и я забуду, как я люблю тебя…» «А вот ты всегда пахнешь какой-нибудь косметикой, и только чуть-чуть – собой. Это очень вкусно» – подумал я. «Господи, мне кажется, ты сейчас где-то совсем рядом». «Пахнет обезьяной?» «Кажется, открою глаза, нет этой проклятой книги, этой проклятой библиотеки, а есть ты». «И мне тоже кажется, что протяну руку и коснусь тебя». «Но ведь я просто разговариваю с тобой про себя. Я все время разговариваю с тобой». «И ты всегда рядом». «Но не так, как сейчас. Мне кажется, я все про тебя знаю – где ты, как ты себя чувствуешь, как ты меня любишь, как тебе плохо… Ты почему такой худой, одни кости?..» «Все в порядке, я худею, чтобы зря время не терять». «Не лги, обезьяна. Знаешь, твоя мама болеет. Она вбила себе в голову…»

– Все, парень, – постучал меня по плечу Костя, – уступи место.

На ватных ногах я выбрался в коридор. Рипкин поддерживал меня под локоть и все спрашивал: «Получилось? Получилось?»

– Получилось, – выдавил я. – Это что, телепатия?

– Не у каждого получается. У меня, вот, например, не вышло.

– Это телепатия?

– А кто их знает. Так объясняют: «Любовь, – говорят, – это не элементарное чувство, как страх или радость. Это когда и страх и радость на двоих. Люди как бы настроены друг на друга, в унисон. И когда звучит один, другой резонирует». Влюбленные понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Мы так к этому привыкли, что не считаем чем-то сверхъестественным. А у них вот такая теория. И прибор этот усиливает резонанс.

– Какая романтическая гипотеза – психополе любви, пронизывающее пространство… И все-таки я не понял, я разговаривал с ней? То есть, она слышала мои мысли?

– Они и сами не знают. Проверить-то нет возможности. Слава Богу, у нас тут между собой влюбленных еще не появилось. Но вообще-то Костя говорит, что связь скорее всего, одностороння. Между вами всегда есть слабая связь, и они на одном конце сигнал усилили. Как если люди говорят по телефону, и вдруг к одному из аппаратов подключили усилитель. У тебя – орет на всю улицу, а на другом конце ничего даже и не заметили.

Вот же черт, у меня даже ее фотографии с собой нет.


Под конвоем я, Жора и Сан-Саныч прошли вслед за Зоновым через дворик. Там в мерзлой земле копался один наш «дурак» – селекционер из института Вавилова. Мы подошли к небольшому двухэтажному каменному домику. Мы уже успели выяснить, что на первом его этаже находятся склады и живет Зонов, а на втором канцелярия, оружейная комната охраны и госпитальное отделение на шесть коек. Вслед нам брехали сторожевые псы, и Жора, плутовато ухмыльнувшись, пропел: «Собака лаяла на дядю-фраера, сама не знаяла, кого кусаяла…»

Всё. Доступа к моей системе электропитания больше нет. Если мы еще хоть пару дней поголодаем, не миновать нам дистрофии. Особенно мне, я же раньше начал. А можно и вовсе коньки отбросить. А это в наши планы не входит. Так что, когда Зонов на новом месте предложил нам обед, мы благосклонно ответили согласием. Но дали понять, что это – в первый и последний раз, как бы небольшая уступка в благодарность за заботу и честное ведение игры. Съели мы лишь по несколько ложек бульона и по кусочку хлеба. Но животами после этого маялись до самого отбоя.

А ночью состоялся «военный совет». Решили: ждать смысла нет, вряд ли что-то изменится к лучшему. Тем более, завтра должны появиться врачи, которые будут нас лечить, и задача усложнится. Нынешние условия – наиболее благоприятные.

И вот Сан-Саныч лезет под матрац и достает внесенные сюда контрабандой флакончики. По нашему плану, преодолеть предстоит минимум три стены – от нас в оружейку, из нее в коридор и, спустившись на первый этаж, из коридора в комнату Зонова. Поэтому Сан-Саныч экономен.

Он отрывает клочок от простыни, смачивает его одним раствором и рисует им на стене небольшой, в половину человеческого роста, прямоугольник. Затем повторяет операцию с другим раствором.

Сели на две-три минуты, и я затеял разговор:

– Заметили, все здесь чего-то изобретают? Интересно, почему?

– Со скуки, – проворчал Жора. – Если б только изобретали. Ты знаешь, что прошлой ночью Псих учудил?

«Психом» мы за глаза называли толстого носатого дядьку, сотрудника института то ли психиатрии, то ли психологии. В нашем засилье технарей он смотрелся белой вороной.

– Мужики рассказывают, – продолжал Жора, – засиделись вечером за преферансом, глядь, Психа нету, как ушел – не видели. Ладно. Только начали снова играть, глядь, Псих на месте. Спит. Разбудили его, где был? А он глазами хлопает, ничего понять не может. Тогда его спрашивают, снилось что? «Снилось, – гундосит, – что еще не родился…», представляете? Тогда ему рассказали, как он исчезал, и у него всю печаль, как рукой сняло: «Я, – говорит, – много лет работаю над реализацией сновидений, изучаю мексиканский оккультизм, заклинания многие знаю. И вот, похоже, во сне что-то правильно сказал, и всё вышло!» Мужики теперь дежурить будут, спать ему не давать. А то ведь мало ли что ему приснится – потоп или землетрясение. Или, что он-то как раз родился, а вот все остальные – нет.

– Если даже и приключится такая нелепость, – вмешался Сан-Саныч, – опыт показал, что в момент его пробуждения, все вернется на свои места.

– Ага, а если ему приснится, что мы не только не родились, но уже никогда и не родимся? – возразил Жора. – Или родимся, но не мы?

Призадумались. Сан-Саныч нарушил молчание глубокомысленным высказыванием:

– Надо бы его поставить на службу экономике страны. Пусть видит во сне необходимые вещи.

– Точно, – подхватил Жора, – А то ведь отечественная промышленность-то зачахла совсем. Пусть ему каждую ночь в больших количествах снятся русские компьютеры, покруче маккентошей, русские машины, надежнее шестисотых…

– Пусть уж ему сразу приснится, взамен нашего, благополучное общество, – мрачно перебил его Сан-Саныч. – А вместо нас – счастливые и благородные люди.

– Не пора? – кивнул я на стенку.

– Давно пора, – согласился он, подошел к стене и слегка толкнул в центр нарисованной им рамки. Неожиданно кусок стены не просто поддался, а плавно, как по маслу прошел внутрь и с грохотом рухнул по ту сторону. Матюгнувшись, Жора первым ринулся в образовавшийся проем.

Я успел лишь схватить автомат из пирамиды, Жора уже снял с предохранителя и передернул затвор, а Сан-Саныч только-только протиснулся в оружейку, когда властно и отчетливо прозвучал в наших ушах голос Зонова:

– Оружие бросить. Руки за голову.

Ствол его пистолета злобно обнюхивал нас.

Мы с Жорой подчинились.

– Я знал, шахтеры Кузбасса, что вы и здесь не угомонитесь, – процедил Зонов. Он стоял отгороженный от нас запертой дверью-решеткой.

– До какого, в конце концов, дьявола! – пискляво, но все-таки грозно вскричал Сан-Саныч, отряхивая кожаный пиджак от цементной пыли и будто бы не замечая направленного на него оружия. – Что вам от нас нужно?! Долго вы еще будете истязать нас?!

– Руки, руки, – напомнил Зонов. – Я не шучу.

Сан-Саныч нехотя поднял руки, но продолжал обличать:

– Если бы вы не скрывали, кому и зачем все это нужно, мы бы, возможно, еще терпели. Но так люди долго не могут! Они бунтовать начинают! Вы должны это понимать, вы ведь не очень глупый человек.

– Ни в ваших комплиментах, ни в ваших советах я не нуждаюсь. – Зонов вынул свободной рукой из кармана связку ключей и, продолжая держать нас на мушке, попытался открыть висячий замок. Было ясно, что он находится в затруднительном положении: он мог приказать нам вернуться через пролом в комнату, но тогда мы, во-первых, выпали бы из его поля зрения, во-вторых, доступ к оружию остался бы. Скорее всего, он открывает дверь для того, чтобы сработала сигнализация и прибежали охранники.

Замок звякнул о прутья решетки, Зонов приоткрыл дверь, и, как я и ожидал, где-то далеко, синхронно с замигавшей над дверью тревожной красной лампочкой, забился колеблющийся визг сирены. И в тот же миг за спиной Зонова я уловил какое-то движение. Он обернулся и увидел то, что за секунду до него успели разглядеть мы: толпу «дураков» во главе с майором Юрой. В руках Юра сжимал конец шланга, выходящего из громоздкого сооружения, которое держали за ручки четверо. Вокруг наконечника-раструба клубился дымок.

– Что это? – спросил Зонов, глядя на раструб дикими глазами.

– Дистанционный рефрижератор, – проинформировал Юра. – Для здоровья не опасно, в крайнем случае – легкая простуда. – Он деловито водил наконечником, словно поливая из него руки Зонова невидимой жидкостью.

Тот резко перевел ствол с нас на новоприбывших, но пистолет неожиданно выскользнул из его рук и глухо ударился об пол. Зонов поднес к глазам скрюченные пальцы и оторопело уставился на них.

– Поверхностное обморожение конечностей, – констатировал диагноз Юра.


Наверное, это было смешно, но нам было не до комизма ситуации. Я и Жора схватили брошенные автоматы, и это спасло всех нас, так как еще через пару секунд в корпус вломились пятеро охранников. Увидев шефа безоружным, они растерянно остановились.

– Бросили пушки, живо, – скомандовал Сан-Саныч, – а не то мы этого парня пристрелим к чертовой матери.

– Все, ребята, я проиграл, – нервно сказал Зонов охранникам, – делайте, что они говорят.

– У нас другие инструкции на этот случай, отозвался сержантик – пацан-пацаном.

– Какие, к матери, инструкции! – начал злиться Зонов, и его трудно было не понять. – Если вы немедленно не сдадите оружие…

Но тут он примолк, наблюдая неожиданную сцену. Юра, бормоча про себя «такие гарные хлопчики, а такие непонятливые», «поливал» охранников из своего шланга. Мы увидели, как бляхи на их ремнях покрылись инеем. Моментально побелели и автоматы. Майор Юра проворчал при этом: «Кто сказал, что автомат – не холодное оружие?» Воины стали испуганно отдергивать руки от обжигающего морозного металла. Сан-Саныч крикнул в этот момент: «Бросьте, ребята, уходите по-хорошему, без вас разберемся!» «Делайте, что они говорят», – повторил Зонов.

– А! Пошли вы! – вдруг обиженно воскликнул сержантик. – В гробу я видел такую службу! Хуже, чем в Чечне! – Все пятеро развернулись и, продолжая костерить на чем свет стоит армию, внутренние войска, институты, ученых, страну и жизнь вообще, побрели к лесенке.


На пресс-конференции (или допросе?) с Зоновым присутствовали все. Проходило это дело в столовой. Мы с Жорой держали его на прицелах, хотя он и сказал укоризненно: «Ну, хватит, мы же интеллигентные люди…» «Мы тут уже месяц бачим, какой вы интеллигент», – ответил майор Юра, неожиданно оказавшийся лидером засекреченного-пересекреченного подполья. Мы уже узнали: это чистейшей воды счастливое совпадение, что захват Зонова и побег подполье назначило именно на эту ночь.

Борис Яковлевич (поправляя очки): Итак, Зонов, по вашему собственному признанию, вы проиграли. Будьте же так любезны, проясните нам суть этой странной игры.

Зонов: Я не намерен ничего объяснять до тех пор, пока не перестану служить мишенью для ваших «голодающих».

Жора: Дядька, не капризничай, убьем ведь.

Майор Юра: Кто вами руководит?

Зонов: Все что здесь происходит – моя личная инициатива. Содействовать же мне дали согласия все учреждения, в которых вы работаете. После того, как я представил документы из Академии наук и заручился поддержкой Министерства обороны и ФСБ.

Борис Яковлевич: Ближе к делу. Зачем мы здесь?

Зонов (массируя обмороженные пальцы): Очень жалко расставаться с идеей, сулившей большие результаты. Второй раз мне уже не пробить всех инстанций.

Сан-Саныч (как всегда ехидно и пискляво): Григорий Ефимович, мы понимаем вас. Но помочь, увы, ничем не можем.

Зонов: Коротко. Идея моя состоит в том, что в наших научных учреждениях скопился огромный творческий потенциал, не имеющий практически никаких перспектив на реализацию. Я говорю о так называемых «неудачниках», чудаках, дурачках. Наука обескровлена. Кто-то ушел в бизнес, кто-то торгует на рынке. Остались лишь те, кто не желает или не может изменить себя. Но они никому не нужны. Исторически сложилось так, что воплотить свои идеи в жизнь может у нас лишь горстка ученых, так или иначе добившихся определенных высот…

Борис Яковлевич: И это логично. Ведь на высотах люди оказываются благодаря таланту, работоспособности.

Вокруг зашумели, заспорили, кто-то отреагировал горьким смешком. Зонов же покачал головой и стал говорить дальше:

– Самый подлый вид рабства – рабство, принимаемое с благодарностью. Как видите, ваши коллеги не согласны с вами. Опыт показывает, что в продвижении к «высотам» не менее, нежели талант, важны способности к плетению интриг, отсутствие принципов, связи, иногда случай, иногда внешность и многое другое. Я лично не вижу, как с этим бороться.

Жора: Выходит, все наши директора и профессора – подлецы и дураки? Так что ли?

Зонов: Нет, среди них встречаются порядочные и неглупые люди. Но это, скорее, исключение, чем правило. И на каждого такого приходится добрая сотня не менее талантливых мэнээсов, которые мэнээсами и останутся, мэнээсами и умрут. И уверен, любой из вас знает хотя бы одного спившегося гения. Но еще больше даже не тех, кто спивается, а тех, кто смиряется. Кто превращается в ноль. Дай им средства, возможности, людей, они все равно ничего уже не сделают. Они привыкли сознавать себя нолями в той системе, которая их к этому привела. Их таланты заблокированы сознанием собственного ничтожества. Это – вы.

– Ёлки! – стукнул себя по лбу носатый, нехарактерно для него оживившийся Псих. – И вы решили изъять нас из привычной среды, собрать вместе, дать все для работы и поддерживать в состоянии неопределенности, странности, непривычности. Дерзко!

Зонов: Но я не предполагал, что вы так скоро сумеете организовать «освободительное движение». Я с радостью наблюдал, что многие из вас принялись за работу, но по моим наблюдениям никто, кроме Юрия Николаевича не довел ее до конца. Да и это-то я узнал только что. Испытал на себе. (Он продолжал массировать обмороженные пальцы). А значит меня ждут неприятности.

Жора (с пролетарской иронией в голосе): А чего, мужики, может останемся здесь, а? Пожалеем дядю Зонова? – (И, повернувшись к Зонову.) – Идешь ты пляшешь вдоль забора и болт ворованный жуешь!..

Зонов (подчеркнуто сдержанно): Если бы вы и остались, теперь, без того психологического настроя, который я вам задавал, без ощущения экстремальности ситуации, вы бы работали здесь точно так же, как в своих полумертвых НИИ – безрезультатно.

Борис Яковлевич: Кто вам отстроил этот концлагерь?

Зонов: Это склады одного закрытого предприятия. Предприятие свернули, а здесь все пока осталось – забор, КПП, вышки… Больше меня, конечно, сюда не подпустят. У нас ведь только победителей не судят.

Сан-Саныч: Выходит, вы и сами – неудачник. Добро пожаловать в родную компанию.

Зонов: Да, это был мой единственный шанс. Авантюрный, но шанс. И я упустил его.

Сан-Саныч: Я не хотел бы хоть чем-нибудь помочь вам оправдать это ваше хулиганство, но не могу не заметить: рассчитали вы все правильно. Видели дыру в стене? А ведь мы ее не проламывали. Мы вытравили ее специальным веществом за какие-то две-три минуты. Мое изобретение, сделанное здесь, стоит дорого.

Майор Юра: А чего вы так пренебрежительно отзываетесь о моем рефрижераторе? Я на него полжизни угробил. Да за такой патент за рубежом глотки друг другу будут грызть.

Моложавый брюнет-социолог: Я был уверен, что ваш эксперимент носит чисто социологический характер и решил вести наблюдения параллельно. И вот у меня готова стройная теория поведения замкнутой группы интеллигентов. Не бог весть что, конечно, но эта теория поможет разобраться кое в каких исторических неясностях.

Я (не без гордости, которую пытаюсь спрятать за безразличием тона): Прибавьте мой преобразователь электрической энергии в физиологическую. Вы думали, мы голодаем, а мы электричеством питались!

Народ недоверчиво загудел, а Юра хмыкнул, поглаживая усы, дескать, недооценили «дураков», недооценили.


… Минут за двадцать мы выяснили, что за время нашего заключения в НИИ ДУРА обитателями его сделано двадцать два изобретения и проведено два серьезных теоретических исследования, не имеющих, правда, пока практических перспектив. Кроме того, исчезновения носатого Психа, которые, оказывается, имели место в действительности, а не были, как я думал раньше, сочиненной Жорой байкой, получили название «непосредственное влияние психики спящего на объективную реальность» и признаны зародышем фундаментального открытия.

Даже больше нас поражен был Зонов. «Как это могло случиться? Признаюсь, среди вас находится мой человек. Правда, он и сам не знал, что конкретно меня интересует, но он информировал обо всем, что у вас происходило, и он не мог пройти мимо…» Прервал Борис Яковлевич: «Не утруждайте себя откровениями, мы уже давно вычислили, кто ваш осведомитель и позаботились о том, чтобы утечки информации не было». Я вспомнил ту мерзкую ночь, стоны, Рипкина на «шухере»… «Темная». Интересно, все-таки, кто?

Майор Юра сменил тему, обратившись ко всем:

– Что будем делать, хлопцы? Казнить Зонова Григория Ефимовича или же миловать?

Жора, для которого все уже было ясно, удивился:

– Да вроде бы победителей и правда не судят. Он хоть и гад, а ведь вон сколько всего наизобретали. По всей стране, наверное, сейчас столько не изобретают. Одно обидно: почему я-то тут так ничего и не сделал?

– Наверное, Жора, ты не такой пропащий, как мы, – успокоил я его, – а вся эта система на совсем уж законченных бедолаг рассчитана. А про Зонова я согласен. Хоть меня здесь и били, хоть я и похудел здесь килограммов на двадцать…

Но тут со своего места сорвался Рипкин:

– Если мы оставим безнаказанной эту выходку, мы тем самым признаем право на насилие во имя благих целей. А это – иезуитство и фашизм. Мало ли что тут изобретено?! Это мы сделали, мы, а не он. А он издевался над нами, и больше ничего. Я не удивлюсь, если узнаю, что следующий эксперимент Зонова будет связан с пытками. Его деятельность антигуманна в корне. В войну тоже изобретают, но кому придет в голову оправдывать этим войну? Лично я даже предложил бы во имя гуманизма отречься ото всего здесь созданного.

– Бред, – сказал Зонов уверенно. – Ни один этого не сделает.

– Знаю, – Борис Яковлевич не удостоил его и взглядом. – И все-таки я призываю хотя бы к тому, чтобы не считать Зонова причастным к нашим изобретениям. Предлагаю не разглашать, а в случае разглашения, всячески опровергать слухи о том, что изобретения эти, якобы, сделаны в стенах НИИ ДУРА. В застенках, точнее.

Мы были несколько ошарашены таким оборотом. Возмутился Сан-Саныч:

– Борис Яковлевич, насчет того, что Зонов не должен уйти от справедливой кары, я с вами полностью солидарен, нельзя ему спускать. Но то, что предлагаете вы – такое же иезуитство: ради гуманизма все должны врать. Войну никто не оправдывает. Но если что-то во время войны создано, никто этого факта не скрывает. Факт есть факт.

Зонов поднял руку:

– Можно мне два слова?

Но того, что хотел сказать он, мы так и не узнали. Потому что эхом рассуждений о войне прогремел внезапный оглушительный взрыв. И вспышка. И звон стекла. И вонь гнилого чеснока. И моментальное, выворачивающее наизнанку удушье. Захлебываясь слезами и соплями, я успел увидеть, как с двух сторон – из двери в коридор и из двери в подсобку – в зал ввалилось с десяток слоноподобных монстров цвета хаки с черными палками в лапах. ОМОН.

Я корчился на кафельном полу, и моим единственным желанием было разорвать ворот рубахи, но тот не поддавался и душил, душил… Я и думать забыл об автомате, а когда очухался, его у меня уже не было.

ОМОНовцы в противогазах, орудуя резиновыми дубинками, выгнали нас в коридор, а оттуда – в спальное помещение. Вот они – «другие инструкции» пацана-сержантика.


… В горле першило, глаза хотелось тереть и тереть, все тело ныло от кашля, который не прекращался уже полчаса. Проклятый слезоточивый газ выветривался удручающе медленно. Никто, казалось, и не собирается объяснять нам происшедшее.

Зонов, разделивший на сей раз с нами участь арестанта, в промежутках между приступами кашля поведал нам, что и сам не имеет понятия, какие события ожидают нас далее. Ведь солдаты, оказывается, находятся в непосредственном подчинении МВД и в соподчинении ФСБ, официально оставаясь охраной секретного склада. А Зонов для них – начальник только в том, что касается внутреннего порядка. Все наиболее важные распоряжения они получают непосредственно из Москвы.

– Самое смешное, – закончил он, – что только высшему командованию известно истинное положение вещей. Материалы об этом эксперименте проходят в режиме «два ноля» – «совершенно секретно», и для всех промежуточных военных начальников вы – особая категория заключенных. В документе так и написано: «В целях государственной безопасности подвергнуть изоляции сроком на шесть месяцев».

– Сколько, сколько? – выпучил свои голубые глаза самый молодой из нас, – да у меня жена, может, сегодня рожает уже!

– Зонов, я вас убью, – решительно поднялся Рипкин, но его сумели усадить на место. Тогда он крикнул: – Это провокация! Все продумано! Это запасной вариант!

Зонов, кажется, наконец, впервые смутился.

– Уверяю вас, это не так. Я думаю, мне позволят пройти в кабинет, позвонить, и я все улажу. Эти дуболомы потому нас сюда и согнали, что растеряны. А когда они растеряны, они начинают метаться.

– Ох, Зонов ей богу, ваше будет счастье, если вы не врете, – сжал кулаки Юра. – Как мне хочется дать вам по роже. Но ничего, вы еще будете публично, перед всеми хлопцами, прощения просить.

Смирный наш майор-то, оказывается, крут. Представляю, как трудно ему было столько времени разыгрывать перед Зоновым его правую руку.

Зонов поднялся и, сдерживая ярость, с расстановкой произнес:

– Я не требую от вас извинения за эти слова, хотя и имею на это все основания. Я понимаю вас. Но и сам я не считаю нужным извиняться перед кем-либо за все то, что здесь произошло. Как не извиняется хирург за то что он вас режет. Вы еще будете благодарны мне. Что же касается последнего эпизода, то тут виной – единственно ваша самонадеянность. Вы сами себе навредили. Себе и мне.

– Да как вы смеете! – снова дернулся Борис Яковлевич. – Как вы смеете ставить людям в вину нежелание терпеть унижение?!

Но Зонов не слушал его. Он подошел к двери и принялся колотить в нее.

Ему открыли. Мы видели, как он, перекинувшись парой слов с сержантом, пошел, конвоируемый двумя охранниками, к выходу.

– Зря мы его отпустили, – огорчился Сан-Саныч, – надо было его заложником оставить.

– Лучше наложником, – хохотнул Жора. – Из него сейчас заложник, как из меня балерина: он тут больше не котируется.

Мы ждали полчаса, час… Потом расползлись по койкам.

«Если следовать логике Зонова, думалось мне, – то сейчас каждый из нас должен совершить по великому открытию. Да нет, теперь-то нас может спасти только одно, зато мощнейшее изобретение человечества – бюрократическая система…»

Следующий день прошел так, будто ночью ничего не случилось. Хотя нет, изменения были. Во-первых, мы встали только к обеду и обошлись без всяких построений. Во-вторых, двери в лаборатории были заперты на огромные амбарные замки. В-третьих, сначала в столовой, а потом и в расположении за нами постоянно наблюдал теперь молодчик с автоматом.

Мы были озлоблены, мы требовали немедленно выдать нам предателя-Зонова для расправы. Но охранник в разговор не вступал. А когда кто-нибудь подходил к нему ближе, он замахивался прикладом или передергивал затвор.

Флакончики с растворами были у Сан-Саныча при себе, и их содержимого вполне хватило бы на то, чтобы выбраться отсюда. Но при том режиме боевой готовности, в котором находилась сейчас охрана, повторять попытки бегства было небезопасно: нас, безоружных, перестреляли бы как котят. «В целях государственной безопасности».

На ужине мы принялись колотить тарелками по столам, скандируя: «Зо-но-ва, Зо-но-ва!» И моментально получили добрый «урок демократии»: группа солдат, орудуя, как и вчера, дубинками и прикладами, загнала нас назад в спальню.

Если вчера, во время «пресс-конференции» с Зоновым многие склонились в его сторону, сегодня, пережив новые унижения и побои, все окончательно согласились с Борисом Яковлевичем. Согласились с его яростью и желчью.


Он все-таки появился. Он появился только на следующее утро с дипломатом в руке.

– Все, – сказал он, – отправляетесь домой.

Тем, что именно эту фразу он произнес первой, он спас себя от десятка желающих прикончить его тут же, не сходя с места. Услышав эти слова, майор Юра вновь взял командование в свои руки и объявил построение. Как ни странно и теперь его послушались, видно, понимая: в последний раз.

– Значит, так, – сказал Зонов, похаживая перед строем, – еле сумел убедить Академию, что эксперимент успешно завершен задолго до планируемого срока. Но, сами понимаете, пока все согласовывались МВД и ФСБ, пока оттуда дали кодограммы нашим доблестным защитникам… Короче говоря, вас освобождают. Но, как я уже сказал, только потому, что налицо уже готовый результат. И сейчас каждый из вас, точнее те, кто не потерял здесь времени зря, напишут мне письменные заявления о том, что они здесь изобрели или открыли. Напишете, будете свободны, не напишите – не будете. Ясно?

Мы молчали.

– Что, еще посидеть хотите?

Мы молчали. Тишина длилась долго и становилась тягостной.

– Поймите меня правильно, – снова прервал ее Зонов. – Через два дня сюда прибудет правительственная комиссия. Чем я перед ней отчитаюсь за истраченную сумму, немаленькую, надо заметить?

Юра почесал затылок и сказал:

– Не лежит у меня душа это заявление писать. Что же получится? Что вы не просто молодец, а вдвойне молодец – такие результаты в такой короткий срок. Я вот что думаю: подождем-ка мы здесь эту комиссию. Жили месяц, еще два дня поживем.

– Ладно, – сказал Зонов, – видно не провести мне вас. С самого начала предполагал, что кто-нибудь заупрямится, но, чтобы все, это для меня – сюрприз. Вот, – он достал из дипломата небольшую стопочку бланков и пустил их по рукам.

Время покупать черные перстни (сборник)

– «Под руководством…» – фыркнул Борис Яковлевич.

– Вы можете подать на меня заявление в прокуратуру, а можете заполнить эту бумагу и отправить ее в институт, адрес на обороте, – сказал Зонов, – поступайте, как вам подскажет совесть. Я прошу только взять этот бланк, сохранить его и не рвать так демонстративно, как это делает сейчас Борис Яковлевич Рипкин, которому, кстати, и пожелай он, нечего туда вписать. Всё. А с комиссией я уж как-нибудь сам разберусь. Идите, собирайтесь.


… С сумками и портфелями в руках мы гурьбой валили через КПП. Вел нас Зонов с двумя солдатиками. Сначала я думал, они его от нас охраняют, но потом мне стало казаться, что наоборот: его-то они как раз и конвоируют.

Старик-сторож, пропуская нас, сердобольно сипел:

– Счастливенько доехать, дураки. Эх, дома-то вам, небось, трудно будет. Вертайтесь, давайте. Мы зла не помним. У нас-то тут с вами, как с людями…

– Дураки, свобода! – звонко прокричал на выходе Сан-Саныч.

А часовые так и продолжали расхаживать по периметру.

– Они что, и пустой барак охранять будут? – спросил я Зонова.

– Зависит от вас. Или месяца через три все здесь снесут, или я приведу сюда новую партию гениальных неудачников.

– А эти зачем? – кивнул я на его «сопровождающих».

– Всякая деспотия рано или поздно оборачивается против своих же создателей, – не без горечи усмехнулся Зонов. – Вас-то им отпустить приказано, а меня на всякий случай, наоборот, арестовать. До прибытия комиссии и окончания разбирательства.

– И когда оно закончится?

– Когда вы пришлете мне свои подтверждения.

– А вы уверены, что пришлем?

– Поживем, увидим.

– Рискованный вы человек, Зонов, рискованный, – встрял Жора и злорадно мне подмигнул.

Я внимательно посмотрел на воинов. Очень они были молодые и очень сердитые. Мы протопали через пустырь, вышли к лесу и двинулись по узенькой тропке, которая привела нас в конце концов к автостраде. Верный себе Жора продекламировал анекдот: «Штирлиц шел по лесу и увидел – голубые ели. Пригляделся – голубые еще и пили.»

«Вот и все, – подумалось мне, – кончилась моя командировочка».

– Вот и все, – словно прочел мои мысли Зонов. – Отсюда до вокзала ходит маршрутный автобус. Остановка, правда, далеко, но автобус всегда пустой, если помашете, возьмет. Всего доброго.

Он повернулся и двинулся назад к лесу, но остановился и оглянулся, услышав визг покрышек об асфальт. Это тормознула прямо перед нами желтая «Волга» – такси, примчавшееся со стороны вокзала. Тоненькая, изумительно красивая девушка, хлопнув дверью, легко побежала к нам.

Элька?!

– Элька! – крикнул я, и она тигренком прыгнула на меня, повисла, обхватив мою шею, – «Славка-Сливка – обезьяна…»

И мы стояли так, замерев, наверное, лет двести.

– Как ты меня нашла?

– Я не знаю. Я как будто вспомнила. Я сидела позавчера в библиотеке и как всегда про себя с тобой разговаривала. Потом задремала, а потом вдруг вспомнила, что ли. И где ты, и что с тобой… Я сразу на вокзал и сюда. Господи, да на кого ж ты похож, как ты похудел!.. А это – Зонов?

Он вздрогнул и окончательно обернулся, вскинув удивленно брови. Воины жадно разглядывали Эльку и, кажется, даже немного оттаяли.

– Эй, Костя! – крикнул я бородачу в джинсах с рюкзаком за спиной. – Слышишь? Была обратная связь! Была телепатия!

Но он, оказывается, уже и сам расслышал Элькины слова и обо всем догадался. Два бородача обнялись, по-братски стуча друг-друга ладонями по спинам. Потом Костя полез во внутренний карман куртки и окликнул все еще глядевшего на нас Зонова:

– Подождите, Григорий Ефимович, я сейчас…

Он достал из записной книжки сложенный вчетверо бланк, сел по-турецки прямо на холодную, чуть припорошенную снегом, землю и принялся, развернув, торопливо заполнять его. А Костин «брат-близнец» сперва нахмурился, потом пожал плечами, а потом плюнул, махнул рукой и полез в рюкзак.

– Эх, лирики, лирики, – осуждающе произнес Жора. – И изобретение-то у них какое-то лирическое.

А я подумал: «Завтра все, что здесь пережито, покажется забавным приключением. А прибор, мой гениальный прибор будет красоваться на столе у шефа, ребята будут хлопать меня по плечам, радуясь за меня и завидуя мне, и шеф скажет: «Ну, добре, добре…» Его назовут моим именем, и, наверное, я повезу его на какую-нибудь заграничную выставку. Пойдут контракты, договора… Куда я положил этот бланк?

Я осторожно поставил Эльку на ноги и сказал ей:

– Погоди-ка минутку…

Эпилог

Прошло уже почти два года и вся эта история, как я и предполагал, почти начисто выветрилась из моей головы. В памяти осталось только смешное и приятное. Таково, видно, свойство памяти. К тому же лично для меня итоги изложенных выше событий стали самыми положительными: во-первых, со дня возвращения в институт мои дела там резко поправились (сейчас я уже заведую лабораторией), во-вторых, мы с Элькой окончательно убедились, что жить друг без друга не можем, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Все бы ничего, но с месяц назад в нашем институте я повстречал Зонова. Он выходил из директорской приемной. Он, естественно, не узнал меня, сам же я не горел желанием возобновлять знакомство. А вчера я вдруг обратил внимание на странное копошение людей и машин вокруг территории института, которое продолжается уже несколько дней: роется траншея, подвозятся бетонные плиты. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: институт обносится забором. Очень серьезным забором. Кто знает, может быть и с колючей проволокой. Эти два события – встреча с Зоновым и строительство забора как-то неприятно срезонировали в моем сознании.

Я, конечно, понимаю, что превратить наш институт в еще один НИИ ДУРА невозможно, хотя бы потому, что здесь, в городе, живут его сотрудники, их семьи. Но кто знает, что этот тип выдумал в этот раз? Может быть, не стоило нам тогда поддаваться чисто человеческому порыву – радости обретения свободы и жалости к тому, кто ее лишается?

Степан Вартанов

Квартирант

К звездолету Андрей вышел под вечер. Прежде чем спуститься в долину, он постоял несколько минут на перевале, любуясь местностью. Заходящее солнце, совершенно по-земному окрасившее облака на западе, давало еще достаточно света, чтобы разглядеть фантастический пейзаж. Такое впечатление, словно идешь по дну моря, поросшему губками, анемонами и кораллами. Стояла полная тишина, хотя — Андрей хорошо это знал — в коралловом лесу кипела жизнь.

Поправив на плече видеокамеру, космонавт направился к конечной точке своего путешествия.

Собственно, ожидавшее его устройство называлось звездолетом лишь по традиции. Реально же в долине стояло трехметровое пластиковое яйцо — предельно облегченный межзвездный, но все-таки немножко несерьезный транспорт…

Задраив внутреннюю дверь шлюза, Андрей с наслаждением освободился от скафандра и направился к пульту. Пройдя мимо пилотского кресла, он набрал на клавиатуре команду предстартовой подготовки и, не глядя, сделал шаг назад…

…Сколь бы безопасными ни сделал космические перелеты всемогущий прогресс, реакция и физическая подготовка по-прежнему сохранили свое значение. Во всяком случае, Андрей успел отскочить. Сухо лязгнули челюсти, раздался хруст и угрожающее шипение.

— Ты… — Андрей в полнейшем изумлении уставился на пилотское кресло. — Ты как сюда попал, а?

В кресле, свернувшись, расположилось, внимательно наблюдая за человеком двумя парами фасеточных глаз, жуткое страшилище. Как оно попало в наглухо, казалось бы, запечатанный корабль? Это было невозможно, немыслимо!

Андрей мгновенно вооружился штангой от датчика и, ткнув непрошеного гостя в покрытый хитиновыми пластинами бок, произнес весьма банальную фразу:

— Брысь!

Реакция оказалась столь же стремительной, сколь и эффектной. Пятиугольная «змеиная» голова сделала стремительный выпад, заставив незадачливого агрессора в панике отступить, а на пол с веселым звоном упали две половинки перекушенной титановой штанги.

— Ты совершенно невоспитан, — заявил, отдуваясь, непрошеному гостю Андрей, с безопасного, впрочем, расстояния. — Ты сидишь в пилотском кресле, под которым установлены гравикомпенсаторы. Понял?

Ответа не последовало.

— А без компенсаторов я не смогу управлять кораблем при перегрузке, — продолжал Андрей. — А мне надо домой. Брысь, зараза!

— Пш-ш!

— Ну вот что, — решительно заявил человек, — ты ведешь себя нагло. У меня люфт кислорода на шесть часов, иначе до Земли мне его не хватит. А я еще хочу принять душ.

Не сводя глаз с непрошеного гостя, он нащупал засов шлюза.

— Убивать я тебя не хочу, а выгнать на улицу — не могу. Поэтому ты поедешь вот здесь. А чтобы помочь тебе переехать, мы сделаем вот так, — тут он вынул из кобуры бластер и перевел регулятор огня на минимум.

План его был прост — используя раскаленный луч в качестве кнута, загнать строптивого гостя в шлюзовую камеру, запереть его там и стартовать.

Чудовище с интересом следило за тем, как человек поднимает оружие…

…Оказалось, что Андрей недооценил расстояние, на которое может вытягиваться шея его противника. Не успел он нажать на спуск, как похожие на кривые кинжалы челюсти сомкнулись на кожухе искрогасителя, а через мгновение хитиновые пластины на горле чудовища разошлись, пропуская крупный предмет, и сомкнулись вновь.

Несколько секунд космонавт обалдело таращился на свою опустевшую руку.

— Ты сожрал бластер, — выдавил он наконец с обидой. — Скотина космическая! Что же мне с тобой делать?!

— Пш-ш!

— Космофлот не сдается! — заявил человек после паузы. — Не хочешь по-хорошему, я тебя отсюда вышвырну. Понял?

Поминутно поглядывая на часы, он стал снимать крепления с блока высокого напряжения…

…Через четыре часа человек признал себя побежденным. Рубка звездолета выглядела теперь — точь-в-точь кабак после ковбойской драки, каким его изображают в плохих вестернах. Над обломками блока высокого напряжения слоями плавал удушливый дым, а по полу, густо усыпанному осколками, стелился белый туман. Туман этот образовался после того, как Андрей опрокинул на чудовище весь свой запас жидкого азота. Под пилотским креслом шевелилась выползающая из перекушенного огнетушителя шапка пены, а в самом кресле восседало чудовище, целое и невредимое. Оставалось два часа…

— Ну вот, — довольно произнес Андрей, — мы и прилетели. Несмотря на тебя.

— Пш-ш! — последовал стандартный ответ.

На полу рубки красовалась конура, сваренная из обрезков пластика. Новое жилище было столь удобно и красиво, что Маша — так человек назвал непрошеную гостью, — немедленно покинула кресло и переползла туда.

Что это именно гостья, стало ясно на вторые сутки полета, когда пара симпатичных, но ужасно кусачих детенышей оккупировала Андрееву обувь.

Бросив Маше пакет с сухим пайком и взяв в каждую руку по ботинку, космонавт направился к выходу.

Как это было принято в космофлоте, прибывший звездолет встречали трое — Директор, Диспетчер и Биолог. Босой, ободранный и закопченный, Андрей подошел к Биологу и вручил ему пару ботинок.

— Здесь два, — заявил он, сдерживая усмешку, — а третий в корабле. Заберете сами. Договорились?

В глазах Биолога, исполнявшего также обязанности врача космодрома, появился профессиональный интерес.

— Третий ботинок? — переспросил он ласково. — Как вы себя чувствуете, пилот?

Больше ничего Биолог сказать не успел. Детеныши покинули ботинки, так как увидели более удобное жилище. Шляпу Директора.

Степан Вартанов

Диспетчер

— Третий, Третий! — загремело в динамике, — что за бабушкиным сундуком у меня в секторе? Развернуться не могу. Убери его!

— Это не сундук, это инопланетяне, — буркнул Андрей, снимая ноги с пульта и нажимая на клавишу внутренней связи. — Же-восемь.

— А-пять, — тотчас последовал ответ. Андрей крякнул. Игорь Бессонов был самым молодым стажером на диспетчерском спутнике и одним из самых сильных шахматистов. После Андрея, разумеется.

— Ухи оборву, — пробормотал Андрей и, полуприкрыв глаза, мысленно попытался воплотить желаемое в действительное. Настроение заметно улучшилось. Мельком глянув на экран, он трижды чихнул и начальственным голосом произнес: — Бубновая минус единица! Финишируйте в аварийной зоне. Будьте осторожны — график движения изменен.

Затем вызвал «Следопыта» и поинтересовался: куда это его несет? Ответ позабавил, Колония на Гамма Ехидны договорилась с жителями Сириуса о поставке пяти тысяч тонн молибдена. Те честно выполнили договор, однако слово «молибден» у них имеет совсем другое значение, о чем капитан «Следопыта» узнал лишь на полпути к Гамме. Может быть, Андрей знает, что делать с пятью тысячами тонн меховых колпачков, которые сириусяне надевают на хвост, когда в воздухе слишком много соли? Нет? Ну, тогда пока. Спокойной вахты.

— Вот-вот, — отозвался Андрей, и тут инопланетяне наконец проявили признаки жизни.

— Готовьтесь к смерти, ничтожные!!! — прогрохотал динамик.

Андрей вдавил клавишу внутренней связи:

— Эф-пять!

— А-семь!

— Это конец! — сокрушенно простонал Андрей, оценивая ситуацию на шахматной доске.

— Ты прав, презренный, — отозвался мрачный голос, — мы уничтожим ваш мир!

Андрей поморщился, на секунду отвлекся от созерцания шахмат, чтобы почесать пятку — подобно большинству космонавтов, он не пользовался обувью в невесомости, — и строго произнес в пространство:

— Стажер Бушмелев!

— Я! — хрипло рявкнул в ответ динамик.

— Чего хрипишь? — удивился Андрей.

— Сам дурак! — последовал дерзкий выпад, после чего в динамике загрохотало и вполне нормальным голосом стажер извинился за любимого попугая Марсика.

— Стажер Бушмелев, почему в секторе посторонние? Немедленно очистить… Мешают работе. Хотя нет, доложите классификацию!

Кто-то хихикнул. Секунду спустя голос Антона озадаченно произнес:

— Полных данных нет. На запросы не отвечают… Впервые объявились возле Печальной планеты лет триста назад. Назвались демиургами, врезали по ней антиматерией и исчезли. Жертв и разрушений нет. — И, не удержавшись, с надеждой полюбопытствовал: — А что, командир, будет драка?

— Еще чего! — дернул плечом Андрей.

— С какой стати? — Он повернулся к экрану и, тихо охнув, принялся лихорадочно давить клавиши на панели гиперстабилизатора, испуганно бормоча в микрофон: — «Муми-эльф», «Муми-эльф», вызывает диспетчер! «Муми»…

— …На связи, — пискнуло в ответ.

— Я вас дисквалифицирую, — простонал Андрей, — ну что вы там творите?!

— Уже втягиваем, командир, не шуми!

Приборы постепенно успокоились, сигнал тревоги над пультом погас, и только вопли бедного попугая нарушали тишину станции.

«Муми-эльф» был кораблем цивилизации Ой, имевшей богатое пиратское прошлое. Двигался он под нейтринным парусом, используя космические течения. Чтобы идти не только по ветру, но и галсами, ему, как и всякому паруснику, требовался киль или шверт. В качестве такового использовался гиперпространственный трал. Войдя в зону с невыбранным тралом, «Муми» вызвал там жуткий переполох, что едва не привело к столкновению двух транспортников…

— Мы, — продолжал назойливо бубнить динамик, — выполняем великую миссию по уничтожению разума…

Андрей вздохнул, делая очередной ход, и посмотрел на экран. Гости транслировали схему некой абстрактной планеты и во что она превратится после их атаки. Зрелище впечатляло.

— …Вы будете единственными, кто останется в живых из вашей цивилизации, если…

— Вот псих, — буркнул Андрей и переключился на насущные дела, коих накопилось множество. Попугай Марсик вступил в диалог с компьютером, в результате чего возник сбой программы. «Муми-эльф» наконец выбрал гипершверт, и его немедленно снесло в стартовую зону андромедян. График движения был окончательно и бесповоротно сорван. Ко всему, в самом оживленном месте торчала, ощетинившись пушками, громада инопланетного крейсера. Пришельцы требовали сообщить им координаты Земли. Андрей попросил отсрочки. Получил двадцать минут и пошел обедать.

…Экран посветлел, и на нем появилось хмурое небритое лицо Эдика, космогеолога. Эдик поддерживал с Андреем самые дружеские отношения. Впрочем, сейчас у него были неприятности.

— Привет! — весело бросил Андрей. — Плясать будешь?

— Издеваешься? — мрачно поинтересовался Эдик.

— Вовсе нет. Твое хозяйство осталось без горнодобывающей техники?

— Он еще и спрашивает, — возмутился Эдик, — твой же брат диспетчер постарался.

— Обидеться, что ли? — задумчиво произнес Андрей. — Ладно, прощаю. Тем более что диспетчер я, как ты знаешь, ненадолго — обучу стажеров и снова к звездочкам. Вот так. Я тут уговорил одного типа, соответственно дал ему координаты, и все такое. Через сутки-двое он доберется до твоей планетки и разнесет ее на кусочки, впрочем, вполне пригодные для промышленной переработки. Ты только отойди подальше, а то он нервный какой-то. Что? Ну, естественно, не даром. Услуга за услугу.

Экран погас. И тут Андрея осенило.

— Бэ-два, — тихо сказал он в микрофон и с наслаждением представил, как Игорь Бессонов, второй на станции шахматист, бьется головой о стену.

Владимир Вольф

Продается пытка

"...стоял твердый, с холодным янтарем капель на благородном носу. Упрямый свет расшибался о глухую яйцевыпуклую прозрачную камеру, в которой Патриотов и стоял. Зверланги наконец заговорили: - О землянин, ты в наших руках. Деваться некуда. Мы тебя или убьем, или вернем откуда взяли. Страшно? Патриотов бросил им в глаза мужественное молчание. Зверланги сидели втроем за столом, крытым сукном цвета хаки. Хаки же цвета были ихние полувоенные френчи. Лица... Это были не лица. Это были зверские лица. - Мы поставим тебе условия, землянин. Выполнишь - вернем домой. Не выполнишь - смерть примешь зверскую. "Наверняка потребуют сведения о перестройке, - подумалось Патри'отову. Шиш вам! Выдавать нельзя. Нападут". Главный зверланг продолжал: - Между прочим, у нас бушует гражданская война. "Неправые" почти разгромлены и в страхе ждут нашего последнего удара. У нас, "правых", все готово, но не хватает сущей мелочи. - Какой? -спросил Патриотов, Зверланги улыбнулись, зашумели. Патриотова передернуло. Зубы у них были фиолетового цвета. Как школьные чернила. Поднялся главный. Вынул и постучал контактной линзой о графин. - А вот эту-то мелочь вы нам и предоставите! - Какую? Ну! - занервничал Патриотов. - Вы придумаете нам пытку, - еще фиолетовей улыбнулся зверланг. Зверскую... Патриотов с гордостью выпрямился. - Нет! - был его ответ..." - Однако...- жарко зашептал Сошкин, уронив ручку. Вспушил шевелюру.Так-так-так... Заодно с ним, задумчиво закусив штаны, раскачивался щелястый табурет. Творческий акт Сошкина напоминал схватку скупого самоубийцы с собственным завещанием. Зубы отпиливали нижнюю губу. Ногти скальпировали череп. Зрачки то сглатывались со скоростью черной икры, то расплывались нефтяными пятнами. В данный момент как автор Сошкин отсутствовал. Его, ранимого, настигло и вышибло из седла воспоминание о чудесной фразе: - Вас устроит полторы штуки за лист? Авторский, разумеется... "Экий мерзавец...- восхитился Сошкин.- А ведь спасет, из фекала вынет..." Фразой автора одарил Илья Кириллович Степной - мощный книгоиздатель, поставщик звездного кайфа, имя которого всплывало пусть раз в месяц, но зато в самой центральной прессе. Поэтому явление его в утлом городке районного звания для местных любителей фантастики показалось событием сверхъестественным. Вася Крот, бессменный председатель клуба, атаман, клеврет "хард-фикшн", человек, глубоко презираемый Сошкиным за бесконечно-радостные уличения в плагиате его произведений, наследственный рапповец и энтузиаст-истерик, именно он, умница, устроил все и вся. Влетел в гостиницу, ахнул, обнял, сманил Степного, повел, столичного в притаившийся фан-клуб. А там уж Степного чуть не удушили счастливо, с читательской голодухи... Об этом Сошкин знал. Но сидел дома и простуженно ругал жену, которая, блудливо косясь, шарила по комнате в поисках метрики. Собственно, это существо именовалось не иначе как "бэ-у жена"-они разбежались еще год назад, что, однако, не мешало "бэ-у" искать и находить затерянные при отъезде вещи. - Ледоруб дать?-ядовито поинтересовался Сошкин, глядя как "бэ-у" вскрывает холодильник.- Если ты заворачивала говядину в метрику, то я съел давно. Обеих. "Бэ-у" вздохнула, причем тяжело - только соленые огурцы застили сквозную флюорографию холодильника. По-хозяйски закупорила рассол и уселась на диван, от валика к валику разметав цыганские юбки. Она улыбалась. Зубовная эмаль пылала здоровьем и больно ранила Сошкина... Может, за такую же улыбку он ненавидел Васю Крота. - А мама сегодня фаршу купила... - Марья, я занят! - ... и с чесночком... - Опять за старое? - ...обкатала в сухариках... - Марья, вон отсюда! - Сошкин, кидай нетленку. Зимиримся - котлеток порубаем... "Бэ-у" ревновала к литературе давно, на измор. Порой - как дети ревнуют больных одноклассников к освобождению от физкультуры. Сошкин же самоосвободился от всего. Взаимный вакуум копился два года. Первым взорвался хрупкий, автор. - На Андромеды свои ори! --обиделась Марья и ушла к маме. С тех пор под видом поиска иногда даже прибирала в квартире, обретшей за время разлуки замогильный вид. Беда Сошкина заключалась в том, что он однажды не устоял, наблюдая, как Марья старательно, вручную, очень долго вытирала под диваном... - Ты ж ни одного мужика нынче не пропускаешь... - уже сейчас шептал он с упреком, погрузивши лицо в теплые полудоли, лихим тореро накручивая цыганские юбки... - Брехня-я-я... - стенала Марья, упираясь для жару... Котлетками Сошкин все же не соблазнился. Марья ушла, глупой своей веселостью озадачив соседа по коммуналке... А в это же самое время председатель Вася Крот вручал Степному добрый шмат рукописей. - Листаните, Илья Кириллович, наши хлопцы накропали. На Сошкине особо сфокусируйтесь. Уровень! У него, ик... В председателе, погибая от нищеты, жил Третьяков... Степной позвонил самолично. Трубка представилась - Сошкин обмер... - Я читал ваши вещи... Н-да... Действительно, у вас "уровень". Пожалуй, после некоторой доработки, я смог бы пристроить пару-тройку рассказов. Но... вторжения, пришельцы, экология, знаете ли... Как у вас со временем? - У меня есть...- покрываясь пьяной росой, забормотал Сошкин. - Есть роман, неоконченный, правда... Путешествие во времени, герой положительный, даль - светлая... - Я имел в виду,- холодно отсек Степной,- имеете ли вы время для встречи со мной? - Да! -выпалил Сошкин... Издатель ждал, сидя на гостиничной койке. В очках глаза Степного слегка пузырили. Бородка мокрым помазком стекала с губы и шарахалась под челюсть, а в общем, весь его розово-вспухший анфас напоминал глубоководного окуня, внезапно извлеченного на поверхность. Губы Степного пожевали и сплюнули: - Присядьте пжалст-т-т... Сошкин нащупал стул и оседлал краешек. - Я не дорассказал о романе... - Позвольте сперва...- морщась, перекрыл Степной,- вернуться к нашим баранам. Вы понимаете - я работаю в коллективе. Нам всем миром решать резать или не резать... Сошкин мелко трясся, соглашаясь. - Понимаете, нужна бомба. Сошкин еще кивнул по инерции и оцепенел: - Бомба? - Что же вы все буквально... Нужен шлягер, "коренной", так сказать, а остальные рассказы - "пристяжными", тогда ваш дебют пойдет лихо, эдак, с бубенцами. Сошкин приосанился и понятливо дрогнул. - На какую тему? - По-деловому,--приятно заломил бровь Степной.- Буду 'Краток. Вы понимаете, что сейчас щекочет массы - развенчания, вскрытия, прочая историческая мертвечина. Фантастика слегка подрастеряла свои позиции. Совместить бы насущные проблемы с жанром, а? Слабо? А ведь, представьте, таковых произведений нынче не шибко.много. Старики еще не раскачались. А судя по тому немногому, что я прочел, вы, молодой, энергичный, вполне могли бы блеснуть... - Я понял! - осененно зажмурился Сошкин.- Машина времени! Герой попадает в прошлое, в самый пупок, в тридцать седьмой... - Не то... - Да?.. О-х-х...- далее прошибло Сошкина.- Круто... Значит, все наоборот. Сталин не умирает, а, похищенный машиной времени, возникает на съезде... - Эко вас зациклило!-досадно крякнул Степной.- Все это избито, как швед под Полтавой... У вас же есть "Пытка" - почти готовая вещь, параллели налицо! Все чином, по Эзопу: похожая планета, жуткая, зверская, режим, диктатор, плененный землянин, из него пытаются выдоить информацию. В интересном он положении - пальцем его не тронешь, только аннигилировать или нах хауз... Концовка совершенно бездарная. Он отказался, и его убили. Что это за молодогвардейщина такая? Оглянитесь, ведь народ вокруг... прямо скажем - говенный народ, на Кошевого не тянет. Здесь душевные терзания нужны, достоевщинка, соблазн! Процентщица где? Где грань предательства? Степной, чуть накренившись, гипнотизировал Сошкина. - Ну что зверланги могли, у него спросить? Ну атомную бомбу. Любой порядочный инженер ее знает. Скучно. Что-нибудь такое, что помогло бы правящему клану в борьбе за власть... - Может, телевидение? Нет?-Сошкин закусил губу.- Щас-с... агитация, распределители, фарш... тьфу! - На планете, как я понял, нечто вроде репрессий. Ну что, что, что интересного мог сообщить землянин этим держимордам? Этим палачам... - Гильотина? - Ну неужели вы думаете... - Магнитофоны для прослушивания? А?! - Этим гестаповцам... - Мюллера? Тьфу... Так, так, так... идеологическое... нет... кумовство, дефицит, очереди, прописку... господи... - Эко вас... - Пытка! - выпалил Сошкин и опунцовел. - В смысле, не название рассказа, а зверланги потребуют рассказать о земных пытках. Дескать, история Земли богата этим добром, давай, брат, делись! Физиология-то сходная. - Неплохо,- улыбнулся Степной ("Фарфор!" - позавидовал Сошкин).- Усложним задачу: например, они пожелают, чтобы герой ИЗОБРЕЛ новую пытку... - Да-да-да! - тараторил Сошкин.- Он, конечно, отказывается, но ведь... убьют же? - Убьют,- уверенно кивнул Степной.- Вот здесь-то мы и добираемся до настоящей литературы. Внутренний конфликт - это шикарно! Положим, герой, прокрутив в уме все известные ему пытки, неожиданно придумывает новую, да такую лютую... - Что поседеет от ужаса! - Вот вам и Гамлет - давать или не давать... В общем, идея неплохая, мне нравится. Додумывайте финал, шлифуйте стилистику и тотчас ко мне. Я буду ждать вас три дня, до вечера. А пока у меня есть дела в этом городе... Вот тогда Сошкин и спросил, робко улыбаясь: - А сколько по расценкам гонорар... если того... ну, вдруг... И расслышав ответ, чуть не стравил наружу - "СКОКА?!" Домой Сошкин мчался окрыленно - мимо клуба, мимо бара, мимо школы, мимо лужи, сквозь зеленый вихрь, задравший ветле подолы, в коммуналку, прямо по скользким яблокам, щедро гниющим у подъезда...

"...Патриотов не ел уже четыре дня..." - Да чтоб ты сдох! -Сошкин огрел кулаком исписанный лист.- Как же они тебя кормить-то будут, если ты недоступен в яйцевыпуклом поле? Вымарал. Подумал и записал то же самое. "...не ел уже четыре дня. Ужасные муки изводили его внутренности..." От геройских потрохов едко повеяло чесноком Марьиных котлет. Сошкин сглотнул слюну и понял, что звереет. Ему приходилось туго. Что такое проза? Жалкая промокашка действительности... Сошкин сам не ел три дня, причем в однопытку боролся с ухабами своего уровня (жирно меченными Степным), с набегами "бэ-у" (дважды), с клокочущим шумоваром коммуналки (вату в уши), с икотой сухомятной, с комарами, с эргофобией и задушевными сиренами "полторых штук за лист"... Ради "коренного" он взял в долг три отгула. Мысль об отработке душила как астма. Неопреодолимо хотелось напиться... Иногда паразиты угомонялись. Вконец умученный, в скупые часы перемирий, распяв себя на диване, Сошкин суетливо отдавался сверхзадаче произведения: "Чтобы выпестовать добро в сердцах, мало показывать читателю ужас тоталитарного строя... Весь Достоевский и том, что палач, по идее, живет в каждом из нас... Поэтому Патриотов - рядовой человек, один из миллионов. Он изобретает пытку, но, конечно же, держит ее в тайне... Или не держит? Ведь на Земле о слабине не дознаются. Вернется себе тихонечко - к деткам, на службу... И ежели я не напишу рассказ, от которого шерсть дыбом - грош цена мне как писателю. Страх должен убить в читателе персонального палача! У-у-х-х, какая вещуга зреет! Не иначе..." Сошкин вскочил, растолкал своего Патриотова, и они, обнявшись, заковыляли вдоль вязкой канвы... "...и в конце концов измученный, изверившийся в своем спасении Патриотов поднял черные от бессонницы глаза и вздрогнул. По вискам, будто облитым жидким гелием, разлилась седина... Патриотов придумал ее! И от жути собственной фантазии - осивел..." В этом месте Сошкин осадил. "Все пойдет прахом, - тоскливо оборвалось в груди,- ведь слабо мне, ублюдку, порядочную пытку сочинить. От которой поседеть-то не грех! Без пытки рассказ все равно что котлета без чесно... тьфу!.." Городок вместе с Землей давно уже повернулся лицом в подушку. Небо зевнуло, выдохнуло звезды, да так и застыло, изумленное... Покойно сопели все: Марья, Крот, соседская сука, фантазия Сошкина... - Кр-р-ретин... - мучительно скрежетал Сошкин, будто горячую картошку, перебрасывая виски из ладони в ладонь. Скрытная память уже кололась на показания: жертве привязывают котелок с крысой. Она выгрызает тоннель сквозь живое тело... Филиппинская казнь, отмененная за бесчеловечность,- приговоренный, сидя на электрическом стуле, выбирает одну кнопку из сотни (контакт-неконтакт, нечто вроде "русской рулетки"). И так в течение месяца, если повезет... Но все это было не то, не то, не то! Звездный час озаряет человека только раз в жизни. И понимал Сошкин, ой как понимал - уедет Степной без "коренного", никакие Васи не спасут более районного писателя. Быт раздавит его как клопа. И мерещился Степной пучеглазый, глубоководный - улетающий в небеса, в укоризне тряся головою... Утро стелило свой саван над городом. Сошкин выстудил голову под краном, отряхнулся и мертвой хваткой впился в сюжет. Коченел, представляя: сырой мешок каземата... крысы, слякоть, все эти дела... вот он, палач (почему бы и нет?) - в черной униформе, в ожидании клиента справляет маникюр... улыбается фарфо... фиолетовой улыбкой... подле, на хирургическом столике, зловещие инструменты... скрипит, нет... зловеще скрипит дверь - вводят допрашиваемого... Сошкин, боясь раструсить начинание, перебрался на диван. ...вводят допрашиваемого... кого?.. Крота? (Сошкин питал неприязнь к председателю; но не до такой же степени!)... Марью? Бред... Лучшей пыткой для нее будет его публикация... Степной? Но-но!.. Щипцы в жаровне - до белого каления, разумеется... испанский сапог... И тут в камеру вводят... вводят... И тут Сошкин чуть не выронил ножницы. ПОТОМУ ЧТО В КАМЕРУ ВВЕЛИ СОШКИНА!!! - Ну я сейчас тебе устрою, бездарь... - прошипел Автор и приступил к экзекуции. ...Он пробудился к вечеру. На полу. Вскочил, оглушенно тараща глаза. - Сбежал?! -закричал в отчаянии. - Гад!!! Он стоял, пошатываясь, не в силах понять, куда исчезли инструменты, куда подевалось мокрое визгливое существо, признавшееся, наконец, во всем подряд... Сел на растерзанную постель. Пошарил крючок на кадыке - застегнуть ворот френча и... окончательно проснулся. - О-х-х-х...- повело его как с похмелья. Память уже пятилась, жадно сглатывая тускнеющий жар сновидения. Хищно разинулись зрачки. Сошкин вскочил, объятый дрожью, истово рубя кулаком воздух. - Есть! Есть! Есть!-взвизгнул он возбужденно. Метнулся к письменному столу. Отшвырнув черновик, сунул три закладки, пошел тарахтеть - взахлеб, набело, пересыпая мелким, словно толченое стекло, смехом... Он самолично придумал свежую, настоящую, изуверскую, жуткую как... как самое жуткое... ОН ПРИДУМАЛ! Сошкин, машинка, страницы, топот пальцев - все это походило на аврал в прачечной: каретка металась от звонка до звонка, выжимая отстиранные деяния автора... А когда вылетела последняя простыня, Сошкина ошпарило: сегодня заканчивался срок, предоставленный Степным. Сошкин вместе с копиркой выдрал листы и рванул в коридор, летел с крыльца прямо в зажмурившийся вечер. Тень размахнулась и пошла наворачивать вокруг бегущего Сошкина. Фонари строчили рядом, выхватывая школу, лужу, пивбар, фан-клуб... Здесь Сошкина потянуло к дверям. - На вот, почитай...- вплетая гордость в одышку, буркнул Сошкин и м-игом настебал из пачки один комплект. - Ты куда? -опешил Вася Крот. Но Сошкин уже мчал дальше. Навстречу катастрофе... - Степной больше не проживает,- сказали в гостинице. Сошкин чуть не плакал, медленно приближаясь к фан-клубу, а за спиной таяли все некупленные свободы, все башни слоновой кости... "Ну и садюга же я! - содрогаясь, вспоминал Сошкин собственное изобретение. - Мне бы не в писатели, а в заплечных дел мастера... Прямо талант! И ведь не осивел - возрадовался..." И в следующее мгновение оцепенел от страшной мысли. А рука уже тянулась в карман, тыкалась мимо, дура, и не находила, не находила... Сошкин выругался и побежал к Васе. - Прочел? - и бледный, страшный пошел на председателя. - Только начал... - виновато проблеял Вася. Ему можно было верить - рядом лежала книжица, что-то из "хард-фикшн" - ее Вася неловко скрадывал локтем. Сошкин, сопя, отнял экземпляр и присовокупил к остальному. - Сошкин, да что с тобой?! - Тогда давай спички. Рассказ он сжег прямо у крыльца - экземпляр в экземпляр, дотла - радостно грея руки и счастливо щурясь от дыма. А пепел развеял по ветру... Впервые он чувствовал себя так свободно. Шел, насвистывая, с каждым шагом заново влюбляясь в свой город, в луноокие лужи, в глупую Марью, в свою непутевую жизнь. А в теплых потоках, вместе с пеплом, улетал его ужас. И уж никто на этом свете не узнает о новой пытке, не использует по назначению. По прямому назначению... Коммуналка спала мертвым сном. Сошкин унял лихой стэп и, прокравшись к своей двери, замер, пораженный. В его комнате кто-то приглушенно чертыхался. Не ведая, что творит, Сошкин рванул дверь на себя... Вся комната белела от разбросанных рукописей. А в лунном нимбе застыл Степной - с черновиком последнего рассказа. - Где, где, где ОНА?! - гневно взорвался издатель, обернувшись.- Где, я спрашиваю!!! И топнул кованым сапогом. На Степном, как литая, сидела черная униформа, а оскаленный рот пылал страшным фиолетовым огнем. Как школьные чернила.

Евгений Дрозд

Феникс

I

Сигнал интеркома острогой пронзил душу и выдернул ее из уютной заводи сновидения навстречу беспощадной реальности. Не раскрывая глаз, я нашарил на стене клавишу ответа. - Да, - сказал я хрипло. - Слушаю. Голос капитана-психолога звучал несколько виновато. - Извините, Геннадий Альгертович, что разбудил вас раньше времени, но нам нужно поговорить. Прошу вас зайти минут через десять в кают-компанию. - Слушаюсь, Евгений Дмитриевич, через десять минут буду. - Я еще вас попрошу - разыщите Вараксу и тоже пригласите ко мне. - А где он может быть? - Не знаю. Во всяком случае, не в своей каюте. Там никто не отвечает. - Хорошо, Евгений Дмитриевич, выхожу... Капитан дал отбой. Я посмотрел на часы. До моей смены оставался еще час, а поспать мне дали всего лишь три. Я застонал. Господи, когда, наконец, я смогу выспаться? Перевернуться бы сейчас на другой бок, уткнуться в подушку, зарыться в одеяло и ничего не слышать... Я вскочил с койки, потому что чувствовал еще секунда, и я закрою глаза и в самом деле засну. Быстро оделся, убрал койку в стену. В каюте, более похожей на одноместное купе, царила мягкая полутьма утренних сумерек. Я с детства люблю такое освещение, поэтому света включать не стал. Термос с кофе я приготовил еще с ночи, он стоял на столике около единственного в каюте иллюминатора. Отпивая маленькими глоточками горячую, горькую жидкость, я приблизил лицо к толстому, закаленному стеклу. Под нами были горы. Видимо, "Цандер" пролетал уже над Гималаями. Заснеженные вершины медленно проползали совсем рядом с самолетом, и шли мы, судя по всему, на высоте три-четыре километра. Я допил кофе, ополоснул стаканчик-колпачок и вышел в коридор. Здесь было пусто и темно. Плафоны горели через один и то вполнакала. По сторонам шли закрытые двери кают "галёрников" и других членов экипажа. Почти на половине из них висели прикрепленные липкой лентой бумажки с красным крестом. Знак карантина. Размышляя, куда черти могли в такой час занести Вараксу, я дошел до каюты бортового доктора. Дверь была приоткрыта, я постучал и, придерживая дверь за ручку, заглянул внутрь. Доктор в одежде сидел на откинутой койке - то ли уже встал, то ли еще не ложился. На коленях у него стоял открытый чемоданчик со всякими медицинскими причиндалами. Доктор что-то в нем перекладывал, чем-то звякал. На столике у иллюминатора бледным пламенем горела спиртовка. Надо полагать, что доктор, как и я, любил покойный час утренних сумерек, поскольку электричество и у него не было включено. - Доброе утро, Роберт Карлович,- сказал я.- Как там наши? Доктор, не отрываясь от своего занятия, что-то буркнул. Слов я не разобрал, но этого и не требовалось. И так было ясно, что утро отнюдь не доброе и что больные продолжают оставаться больными. И на ноги они встанут не скоро, а значит, и выспаться мне и всем остальным "галерникам" придется тоже не скоро. Не раньше чем вернемся в Капустин Яр. "Цандер" заложил пологий вираж, мы вышли из тени горного массива, и через иллюминатор в каюту ворвались прямые лучи только-только взошедшего солнца. Огонь спиртовки стал совсем невидимым, а на лице доктора резче обозначились морщины, складки у рта и мешки под глазами. "Да,- подумал я,- старику нелегко... Впрочем, кому сейчас легко?" А вслух сказал: - Извините, доктор, вы случайно Вараксу не видели? Роберт Карлович со вздохом захлопнул чемоданчик и посмотрел наконец в мою сторону. Даже при таком освещении было заметно, что глаза у него красные от бессонницы. - Я видел Вараксу, Геннадий Альгертович,- усталым голосом ответил он.Четверть часа назад Богдан Янович проследовал на смотровую площадку на верхней палубе "Цандера", чтобы, по своему обыкновению, встретить рассвет и позаниматься дыхательными упражнениями. Вы его там найдете, Геннадий Альгертович... - Спасибо, Роберт Карлович, извините,- проговорил я, аккуратно прикрывая за собой дверь Век живи - век учись. Оказывается, у Вараксы есть привычка встречать рассвет, а я об этом даже не подозревал. А ведь он числится в моей четверке "галерников".. Смотровая палуба не герметизирована, и по ней гуляют ледяные сквозняки. Я запахнул полы куртки и сглотнул слюну, чтобы выровнять давление. Богдан, голый по пояс, стоял у широкого, во всю стену, смотрового окна и сквозь поляроидные стекла мрачно созерцал огненный шар, висевший в фиолетовой пустоте меж двух сверкающих, заснеженных пиков. Меня он не заметил. Я кашлянул. Богдан вздрогнул и метнул в меня какой-то дикий взгляд. Впрочем, лицо его тут же расслабилось. - Чего тебе? - буркнул он. - Капитан-психолог вызывает. В кают-компанию. Варакса ответил не сразу. Казалось, его гложет какая-то неотвязная мысль. Он бросил озабоченный взгляд в сторону Солнца, потупил взор, что-то обдумывая, и лишь тогда ответил: - Понял. Передай, что иду. Оденусь только... По дороге в кают-компанию я все пытался представить себе набор хромосом, породивший личность с таким здоровьем и такой внешностью. Фигура древнегреческого атлета, смуглая, матовая кожа ямайского невольника-мулата и профиль римского императора в сочетании с кельтскими глазами и шевелюрой. Да и характер - напористость добивающегося взаимности Казановы и кротость караибского флибустьера. Откуда бы это все в его родном Ивье? Впрочем, мать его, кажется, не то ассирийка, не то азербайджанка - горячая южная кровь, все такое... В кают-компании был только капитан-психолог. Он глядел в иллюминатор, стоя с заложенными за спину руками. - Садитесь, Геннадий Альгертович, - сказал он. - А что Варакса? - Сейчас будет, Евгений Дмитриевич. - Что ж, подождем. Он снова отвернулся к иллюминатору. Я опустился на круглую табуретку-пуф, прислонился к стене и вытянул ноги. Перед глазами оказались атрибуты кают-компании, коими она отличалась от всех остальных отсеков корабля: полка с двумя десятками книг и стереокассетником и большая фотография над ней. Фотку эту я видел сотни раз, но надо же куда-то глядеть. Вот я и пялился на изображение летательного аппарата сигарообразной формы, с пропеллером в носовой части и ракетной дюзой в кормовой, с тремя парами коротких, широких крыльев, идущих одна за другой вдоль фюзеляжа, и со множеством иллюминаторов. Многие думали, что это снимок нашего самолета. На самом деле это была фотография модели межпланетного аэроплана-ракеты, проект которого Фридрих Артурович Цандер разработал еще в 1924 году. В проекте было предусмотрено измельчение и сжигание в качестве ракетного топлива металлических частей самолета, ставших ненужными. Таким образом, увеличивалась дальность полета. Странно, Цандер серьезно верил в осуществимость этой идеи, мечтал полететь на своем аэроплане на Марс. А ведь тогда это было чистейшей фантастикой. Увлеченные в те времена люди жили... Часто бывает, что техническая мысль описывает круг и возвращается к старым, как кажется, давно похороненным идеям. Был изобретен усилитель Дойлида, появились компактные термоядерные реакторы с принципиально новым методом удержания плазмы, и оказалось вдруг, что форма модели Цандера идеально подходит для исследования верхних слоев атмосферы Венеры, и вот, пожалуйста, мечта подвижника Фридриха Артуровича воплощается в титановых сплавах. Ну, конечно, части самолета мы не сжигаем, хотя, в случае нужды, и это можем. Но вообще-то, когда мы идем на ракетной тяге, то испаряем рабочее вещество. А им может быть все что угодно - камни, песок, вода... Я глядел на фотографию и вдруг увидел, что рамка ее куда-то исчезла, как и стена за ней, а самолет, описав вираж, с хриплым рычанием устремился прямо на меня, целя в переносицу. За штурвалом сидел Варакса, и за мгновение до того, как в меня врезаться, он превратился в черный скелет, окутанный облаком золотистого пламени. Я заорал и проснулся. Оказалось, что рычание было моим собственным храпом и что я почти сполз на пол, а надо мной стоят Богдан и капитан-психолог. Капитан смотрел на меня с сочувствием, Варакса с ехидной ухмылкой. И спал же, мерзавец, не больше моего, а свеж, как огурчик. Как это ему удается? Я, стараясь не краснеть и не глядя на них, восстановил исходную позу, а капитан, заминая неловкость, предложил Богдану сесть и перешел к делу. - Я позвал вас посоветоваться насчет графика вахт. Полчаса назад у меня был Роберт Карлович, и он не сказал ничего утешительного. Больные войдут в форму не раньше, чем через три дня. Более половины "галерников" недееспособны. А лететь нам еще почти три тысячи километров. Мы с доктором прикидывали и так и этак, разбивали остатки четверок в разных вариантах... Все равно получается, что кому-то придется стоять две смены подряд. Когда я спросил доктора, кто лучше всего подходит для этого, он указал вас, Богдан Янович. Вот я и хочу обсудить с вами... - Евгений Дмитриевич,- перебил капитана Варакса, - ну чего вы крутите? Вам нужно мое согласие стоять две смены? Да, пожалуйста, хоть круглые сутки! Если надо, то я и один смогу плазму держать. Не в этом дело... - В чем же? Варакса замялся, на его лице появилось давешнее выражение, когда он смотрел на Солнце. - Я могу высказать свое мнение? - Да, конечно. Богдан подался вперед и, глядя в упор на капитана-психолога, сказал: - Тогда я бы посоветовал немедленно прервать полет, приземлиться на любую подходящую площадку и погасить реактор. Мы с капитаном ошеломленно уставились на Вараксу. Погасить реактор! Ну, Богдан! От кого угодно мог я ожидать такого, только не от него. Первым опомнился капитан: - Вы это серьезно, Богдан Янович?! - Нет, шутки шучу! - Но... надеюсь, вы сознаете, что у нас с капитаном-штурманом должны быть очень веские основания, чтобы отдать такой приказ? - Основания есть. Через несколько часов на Солнце произойдет мощная вспышка, а значит, тут у нас будет сильнейшая магнитная буря. Мы не сможем удержать плазму в переменном магнитном поле. - Это опасение или твердая уверенность? - Скажем так - серьезные опасения. - Значит, все же не полная уверенность. Это раз. А во-вторых, откуда вы вообще взяли, что будет вспышка? По радио что ли передавали? Варакса на секунду замялся и поерзал в кресле. - Я это просто чувствую. Можете назвать это интуицией. Но что вспышка будет - в этом я уверен. Капитан смотрел на него недоверчиво. - Как это вы можете чувствовать? Варакса недовольно скривился, снова поерзал. - Я не могу этого объяснить. Чувствую, и все. - И вы считаете, что мы должны принять такое решение, основываясь только на ваших субъективных ощущениях? Всего лишь час назад была связь с центром управления полетом, и ни о чем таком мне не говорили. Кому я должен верить? Варакса мрачно молчал. Капитан вздохнул. - Ну хорошо, Богдан Янович, если вы согласны стоять две вахты, то у меня к вам все. А насчет реактора... Что ж, обещаю вам, что ваши соображения будут приняты во внимание и рассмотрены самым серьезным образом. Богдан зыркнул на нас глазами, молча поднялся и вышел. Когда за ним закрылась дверь, капитан повернулся ко мне. - Ну и что вы на это ? Я пожал плечами. - Не знаю, что и сказать. Но то, что именно он предлагает погасить реактор, говорит о многом. Мне кажется, надо прислушаться. - Погасить несложно. Но сможем ли потом запустить - вот вопрос. А если не сможем и придется вызывать спасателей? Чем это обернется для проекта, вы знаете. Это я знал очень хорошо. "Цандер" был началом принципиально нового этапа в нашей космонавтике. История освоения космоса уже знала космические самолеты-орбитальники на химическом топливе - американские "шаттлы", наши "бураны". Но космического самолета на термоядерном приводе, способного совершать межпланетные перелеты, - такого еще не было. Правда, конкретно наш "Цандер" для космических просторов не предназначался. Это был просто самолет с термоядерной силовой установкой. В нынешнем полете испытывались главным образом реактор и экипаж. Нам требовалось облететь вокруг земного шара и доказать, что сменяющиеся четверки "галерников" способны поддерживать непрерывную работу реактора в течение сколь угодно долгого времени. Как у всякого нового начинания, у проекта "Цандер" имелось немало влиятельных противников. В этом полете нам нужна была только победа. Малейшая неудача - и проект если и не зарубят, то задвинут в достаточно долгий ящик. - В конце концов, - сказал я, - большую часть пути мы проделали. Осталось-то всего ничего. - Не имеет значения. Противникам проекта мы сможем заткнуть глотки, только если выполним программу на все 100% и приведем "Цандер" назад в Капустин Яр. Они к любой мелочи прицепятся. - Богдан сказал, что вспышка будет через несколько часов. Может, нам перейти на ракетную тягу - тогда, глядишь, и успеем проскочить. - Думал уже. Загрузка рабочей массы весь выигрыш в скорости съест. Кого мы можем на погрузку бросить? Почти никого. Вот если бы мы шли над морем... Да, если бы мы шли над морем... Когда "Цандер" двигался на ракетной тяге, скорость увеличивалась раз в десять, но зато расходовалось рабочее вещество. Над морем просто: сели на поверхность ("Цандер" был амфибией с вертикальным взлетом и посадкой), сбросил вниз шланг - и закачивай воду в трюм. А здесь, в горах, придется вручную загружать снег или камни. Та еще работа. Особенно, если учесть, что выполнять ее придется часто - трюм у нас, увы, маловат. - Ничего не поделаешь,- сказал капитан.- До Каспия придется идти на винтовой тяге. - Но если он прав и реактор сам погаснет, а мы загремим на скалы, то проекту конец. - Если он прав. Все сводится к тому - можно ли ему верить. Вот вы можете? - Да, могу. - А я нет. - Но почему, Евгений Дмитриевич? - Беспокоит он меня, этот ваш Варакса. "Галерники", конечно, все личности яркие, но Богдан слишком уж... э-э... самобытен. Все эти его экстравагантные теории... Как он, кстати, уживается с остальными членами четверки? - Нормально уживается. А в работе ему вообще равных нет. Такое понимание плазмы не часто встретишь. Можно сказать, он ее любит. - Вот чего я как раз и опасаюсь. Не переходит ли эта его страсть в мономанию, в паранойю? - Ну что вы! Он мужик нормальный. Ну, увлекается, перегибает, не без того. - А на какой почве у них с Охотниковым возник конфликт? - Конфликт? - Ну, ссора, во время нашей стоянки на атолле. - А, это! Ну, какая там ссора. Обычная их стычка по теоретическим вопросам. Вы же их характеры знаете. Охотников - педант, любитель точных определений, а Богдан все больше на интуицию напирает. Вот они и спорят по любому поводу. - Но, насколько я знаю, тогда страсти особенно разгорелись. Что они не поделили там, на атолле?

II

Там, на атолле... Этот день был хорош и стал своего рода экватором для полета. Все, что было до него, можно смело назвать увеселительной прогулкой, а не испытанием новой техники. Надо полагать, неприятности просто копили силы, чтобы обрушиться на нас во второй части. Пройдя по меридиану три четверти пути, мы обнаружили, что опережаем график полета на сутки, а внизу, в вольных голубых просторах Индийского океана, открыли неприкаянный атолл. ЦУП не возражал против дня отдыха, и титановая сигара "Цандера" опустилась на дюны белого кораллового песка. В иллюминаторы левого борта видны были белые буруны у коралловых рифов, а в иллюминаторы правого - невысокая гряда, заслоняющая от взглядов лагуну и поросшая там и сям кокосовыми пальмами. День прошел в занятиях необременительных и приятных: купание в лагуне, солнечные ванны, дегустация кокосовых орехов. Вечером - чай у костра, песни под гитару с воспеванием дальних дорог, бродяжьей доли и цыганской воли. Последним, помню, пел Сердюк из четверки Славинского. Он исполнил балладу Киплинга, положенную на собственную мелодию. Мне она больше всего понравилась, но в памяти остался лишь один отрывок, что-то вроде этого: ...в придорожных тавернах Запыленных своих не снимали кирас... После баллады песенный порыв как-то выдохся. Сердюк лениво перебирал струны, аккомпанируя шуму прибоя и пению ветерка, остальные молчали, впав в легкую меланхолию. Я сидел спиной к костру, чуть поодаль, и был прилив, и темные воды залили пляж и плескались почти у самых моих ног, и я смотрел на гигантский багровый шар, медленно расплющивающийся о линию горизонта. Я оглядывался назад и видел лежавшую на склоне сигару "Цандера", и солнце кроваво отсвечивало от его титановой брони, и зияла черная пасть главного люка, и все иллюминаторы тоже были темными - на корабле не горел ни один светильник, но где-то там, в чреве этого левиафана сидели четверо со шлемами на головах, и глаза их были закрыты, и они стерегли маленькое рукотворное солнце, имеющее форму баранки, но во всем остальном совсем как настоящее, сотворенное из того же пламени и с температурой в сто миллионов градусов в самой середке... А за "Цандером", на невысоком гребне, раскачивались залитые огнем тонкие стволы пальм, а в темном небе за ними и над ними уже зажигались первые яркие звезды. Очень долго висевшее в неподвижности солнце ушло за горизонт необычайно быстро - буквально за пару минут. Небо стало черным, дружно высыпали звезды, сложились в незнакомые созвездия, а низко над горизонтом в закатной стороне висел ясный, жемчужный шарик - Венера. - А лет этак тысячу назад, - сказал кто-то,- какие-нибудь викинги устраивались на отдых на каком-нибудь островке, вытаскивали на берег свой кнорр или драккар и так же вот сидели у костров, глядели на звезды и думали о том, куда поплывут завтра. - А чем мы от них отличаемся? -ответил голос из темноты. - "Цандер", конечно, не драккар, а космос - не Атлантика, но суть та же - вечное стремление, вдаль, к неведомому. - Это точно,- подхватил сидевший неподалеку от меня Варакса, - разницы никакой. Скажем, раньше все эти триремы и галеры двигали силой своих рук прикованные к веслам рабы, а чем мы, ментальщики, от них отличаемся? Точно так же прикованы через шлемы Дойлида к своему реактору и от него ни на шаг. Сидим, как каторжные, пока палубная команда наслаждается реализацией своей тяги к неведомому... Все заржали, зашевелились. Сравнение понравилось, и после атолла нас иначе как "галерниками" не называли. Слово "ментальщик", производное от официального названия нашей молодой профессии - "работник ментального контроля плазмы"- вышло из употребления. - И вообще, - продолжал Варакса, - чего приуныли? А ну, подкиньте дровишек в костер, вспомню-ка я свою цирковую юность... Огня добавили и на песке очертили круг. Богдан обмотал вокруг бедер широкое банное полотенце - получилось что-то вроде шотландского килта - и начал представление. (Он действительно когда-то работал в цирке, а после прокладывал шоссейные дороги в приполярной тундре, а после учился на философском факультете университета и проучился, кажется, три или четыре курса, прежде чем бросить. Много он по земному шару помотался до того, как к нам прибился). Сперва он жонглировал факелами. Движения его рук были почти неуловимы, быстры и точны, и казалось, что огненная фигура, выписываемая семью стремительными факелами, висит в воздухе совершенно неподвижно и без его участия. Потом показывал фокусы. Тоже с огнем. Варакса глотал огонь и выпускал изо рта длинные языки пламени, огонь вспыхивал сам собой на его открытых ладонях, он извлекал его из ушей и шевелюры, огонь перекатывался по его плечам и затылку из одной руки в другую... Мы восторженно ревели. Под конец, когда костры достаточно прогорели, он объявил, что желает продемонстрировать почтеннейшей публике чудесное достижение индусских йогов - хождение босиком по углям. Мы недоверчиво переглянулись, но послушно разровняли площадку и покрыли ее, следуя указаниям Богдана, равномерным слоем раскаленных углей. Варакса сбегал к "Цандеру" и вернулся со стереокассетником в руках. Он поставил его неподалеку от огненного круга и врубил какой-то свирепый, монотонный ритм - звучали там-тамы, ударные, бас-гитара, и лишь время от времени синтезатор проговаривал какую-то звенящую и журчащую безмятежную фразу, как будто и не имевшую к ритму никакого отношения. Варакса неподвижно стоял, у кассетника с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь к .чему-то, но явно не к музыке. Я все никак не мог выбрать место получше. Когда придвигался к кругу, лицо опалял жар углей, когда подавался назад - становилось холодновато от прохладного бриза. В угольном кругу непрерывно что-то менялось, происходило какое-то шевеление, одни угли медленно потухали, другие внезапно разгорались, третьи рассыпались, взрываясь снопами искр. Освещение было скудным, и несколько человек зажгли факелы. В неверном свете я видел, что Варакса все так же стоит у круга, и на секунду мне почудилось, что он неподвижен как статуя, но потом я заметил, что он пританцовывает, слегка перебирая ногами в такт там-тамам. Лицо его, впрочем, действительно было неподвижно. Глаза закрыты, лоб разглажен, на губах слабая загадочная улыбка. Мы все ощутили присутствие некоей тайны. Мы молча смотрели на него, и вот он, не открывая глаз, мелкими шажками, пританцовывая, двинулся в круг. Как только его босые ступни коснулись углей, его шаг изменился. Теперь он плавными, размашистыми движениями скользил над углями в каком-то странном танце. Мы было придвинулись ближе, но тут же отпрянули - жар опалял лица. А он легко двигался в кругу подобно несгорающей саламандре, и отблески факелов играли на его блестящей от пота коже, и на лице была все та же застывшая маска экстаза, и руки воздеты к небесам, и горячий воздух, идущий от углей, раздувал его огненную шевелюру. Я стоял зачарованный, в груди подымалась какая-то древняя, темная жуть, кровь в жилах пульсировала в такт ударам там-тама. Ладно там, фокусы, жонглирование факелами: все дело техники, вопрос профессионализма, этому в цирковых училищах обучают, но здесь - здесь что-то совсем другое, тут уже не фокусы, тут перед нами происходило непонятное и необъяснимое... Варакса внезапно раскрыл зеленые свои глаза и триумфально рассмеялся. Он все так же легко танцевал на раскаленных углях и скалил зубы и приглашал нас в круг. - Ну, кто смелый?! Присоединяйтесь! - кричал он весело. - Ничего страшного! Просто поверить, что можешь... Никто не шевелился. Теоретически мы, конечно, были согласны - то, что сделал один человек, может сделать и другой, но, но... Никто не шевелился. Варакса вышел из круга, когда замолчал кассетник, когда прогорели факелы и стали потухать угли... Мне показалось, что он здорово устал - кожа уже не блестела, дыхание было неровным, и с лица он вроде осунулся... Мы разложили новые костры, сменили воду в чайниках и принесли свежей заварки. Кое-кто, в том числе Роберт Карлович и оба капитана, отправились спать, но большинство осталось. Заварили чай, пошли разговоры. Ночь продолжалась. Кто-то подкалывал Вараксу, высказывая предположение, что Богдан - тайный последователь Гераклита, считавшего огонь основой всего сущего, и что жизнь свою он кончит как Эмпедокл - бросится в кратер вулкана. На что последовало возражение, что тогда Варакса не сможет насладиться зрелищем своей собственной кремации... Слава Охотников, ухватив Сердюка за полу тенниски, втолковывал ему, что ничего таинственного и загадочного в хождении по углям нет, просто подошвы усиленно выделяют пот, и он предохраняет кожу от ожогов. Опытные сталевары, говорил Охотников, умеют безо всякого вреда на какое-то время окунать пальцы в расплавленную сталь. Так что тут нет никакой мистики и все объясняется очень просто. Сердюк выслушал Охотникова до конца, потом внимательно посмотрел на него и спросил: - А что ж ты тогда в круг не пошел, когда он звал? И, не дождавшись ответа от опешившего Вячеслава, добил: - Вот разница между вами - ты знаешь, а он умеет. Охотников пару раз открыл и закрыл рот, но не издал ни звука. А Сердюк уже допытывался у Богдана, чем объяснить его пироманию наследственностью или влиянием среды. Видимо, прилично Варакса выдохся после своего выступления, поскольку, не уловив интонацию вопроса, начал на полном серьезе рассказывать, что среди его предков по материнской линии были иранские огнепоклонники, да и славянские его предки в свое время поклонялись богу огня Кравьяду... - Огонь, он живой,- говорил Варакса, - его понимать надо. Из четырех стихий - это самая главная, весь мир из огня возник. Гераклит не так уж неправ. Все, предвкушая развлечение, придвинулись поближе; замечены были взаимные переглядывания, подталкивания и перемигивания. Богдан завелся. - Вы что думаете,- кричал он,- плазма в нашем реакторе - это просто так, огонь от керосинки?! Да она же живая. Каждый раз, когда реактор запускают, - как будто новое существо рождается. Вспомните, первые несколько суток как трудно ее удержать, как она бьется и мечется. С каждым новым запуском реактора и плазма новая, другая, требующая своего подхода. Скажете, нет? С этим многие согласились. Смешки стали пореже и спор пошел уже всерьез. Кто-то возразил: - То, что плазма разная, ничего не доказывает, просто внешние условия никогда в точности не повторяются. Поэтому и трудно поначалу. А после мы к ней приноравливаемся, и все идет гладко. - Не забывай, что через шлемы Дойлида психополя каждого из нас связаны с электромагнитными полями плазмы почти напрямую. Как мы изучаем плазму, так и она изучает нас. Информация протекает в обе стороны... - Ну, ты залепил! Может, еще скажешь, что она разумная?! И пошло, поехало... В дальнейшей перепалке выяснилось, что Варакса верит в существование плазменных форм жизни, в том числе разумной, на поверхности и (или) в недрах звезд, в том числе Солнца. Посыпались возражения, на которые Варакса отвечал более эмоционально, чем аргументированно. В основном все его доводы сводились к тому, что он, пользуясь терминологией исторической бюраканской конференции по проблеме СЕТI, обвинял своих оппонентов в планетном, белковом и водяном шовинизме. Кто-то вспомнил гипотезу Б. Соломина о том, что в происхождении жизни на Земле решающую роль сыграло излучение Солнца. Варакса, натурально, оказался горячим ее сторонником. - Если допустить существование разума на звездах, то почему не допустить, что этот разум может подтолкнуть развитие жизни на планетах этих звезд? Излучение звезды может нести сложную закодированную информацию, оказывающую управляющее воздействие на биосистемы. - Да нет же в солнечном излучении никакой сложной информации! - Сейчас нет. Но сейчас жизнь и не возникает, а только эволюционирует. Это был разовый сброс негэнтропийного потенциала. Он-то и привел к возникновению жизни. - Гладко у тебя получается! Когда-то излучение несло информацию, но доказать это невозможно. А сейчас все шито-крыто. Зыбкий фундамент для гипотез. - Доказательством является наше существование. А код, переданный Солнцем миллиарды лет назад, все еще хранится в наших генах и когда-нибудь сработает. - Это ты к чему клонишь? - Рано или поздно все возможности эволюции белка будут исчерпаны и мы сменим свои коллоидные тела на плазменные. - И будем странствовать по пространству-времени в виде сгустков электромагнитного излучения? Новый вариант бессмертной души? - Во-первых, почему бессмертной? Откуда это следует? А, во-вторых, души отнюдь не бесплотной. О том, что плазма - четвертое состояние вещества, в средней школе учат. Тут наконец вмешался всегдашний супротивник Вараксы по спорам Слава Охотников. - Так, может, - сказал он вкрадчиво,- и Большой Взрыв был таким же сбросом излишков негэнтропии? - Почему нет? - осторожно ответил Варакса. Тогда Охотников возвел очи горе, поджал губы и ханжеским тоном лютеранского пастора рек: "И сказал бог: да будет свет. И стал свет". Опустил глаза и желчно добавил: - Похоже, не так ли? И так же бездоказательно. Поздравляю, Богдаша, к фидеизму скатился! Богдан взвился. - Других аргументов нет?! Только и можешь, что в фидеизме обвинить?! А я-то думал, что времена научных дискуссий, когда наклеивание ярлыков было самым веским доводом, давно миновали. Охотников не сдавался: - - А все-таки, все-таки, ведь похоже... - Ну и что?! Слушай, если ты, скажем, пишешь работу по проблемам турбулентного движения плазмы, то, наверно, не станешь доказывать свою правоту цитатами из священного писания? Не так ли? Но, следовательно, и опровергать научные гипотезы выдержками из библии тоже нелепо. Следует действовать в рамках избранной парадигмы и не путать ее с другой... Они продолжали спорить и дальше и под конец вовсе перешли на личности, но мне это уже надоело, я отошел от костра подальше и стоял, оглядываясь по сторонам, глядя то на звезды, то на темный силуэт "Цандера" и на гребень с пальмами за ним; то на флюоресцирующие во мраке просторы океана, то на фигуры спорщиков у костра, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы сохранить память об этом дне и вечере. Да, день был хорош, но кончился он скверно. Назавтра половина экипажа ощутила легкое недомогание, а к вечеру выяснилось, что люди подцепили какую-то тропическую лихорадку, и на этом безмятежный этап нашего путешествия закончился.

III

- Ничего особенного, Евгений Дмитриевич, на атолле они не делили. Поспорили, как обычно, из-за теорий Вараксы, и все. Может, Богдан слегка и погорячился, ему не следовало обзывать Славку штопанным контрацептивом, но он просто, как мне кажется, сильно выложился во время этого своего нестинарского представления. - Нестинарского? - Ну, в Болгарии людей, которые босиком по углям ходят, называют нестинарами. - А... Помолчали. Наконец капитан вздохнул и поднялся. - Хорошо, Геннадий Альгертович, - сказал он, - сейчас я иду к капитану-штурману на утверждение графика вахт. Что касается предупреждения Вараксы... Думаю, решение будет компромиссным. - То есть? - Удвоим бдительность и при малейшей угрозе будем садиться. Мы встали и раскланялись. Я вышел в темный коридор. У самого входа в кают-компанию со стены была снята панель, и два техника из палубной команды, подсвечивая себе переносками, копались в распределительном щитке. На полу валялись палочки припая, стояла плазменная паяльная лампа. Я некоторое время тупо, без единой мысли, смотрел на язык голубоватого пламени, затем спохватился, взглянул на часы и поспешил в усилительную. Усилительная - небольшой отсек, расположенный над реактором и рядом с главным когитором. Если не считать восьми кресел, двумя рядами, друг против друга, стоящих у стен, он пуст. Кресла - только с виду кресла. На самом деле каждое из них - это усилитель Дойлида, то есть информационный мультиплексный канал, связанный с когитором и имеющий свой автономный процессор. Сидеть на них, впрочем, удобно. У каждого кресла левый подлокотник шире правого, на нем небольшой пультик с двумя клавишами и верньером. Тут же обычно находится шлем, вроде мотоциклетного, только побольше. От верхушки шлема тянется кабель, уходящий в кресло. Когда я зашел в усилительную, Варакса уже прилаживал шлем, а Трофим Деденко - еще один член нашей четверки - стоял рядом. - Где Охотников?-хотел было спросить я, но осекся. Охотникова бросили на усиление четверки Славинского, в которой было двое больных. Он сидел в ряду кресел напротив, между Славинским и Сердюком. Я плюхнулся в свое кресло, натянул шлем, покосился влево - и Деденко и Варакса свои шлемы уже надели. - Готовы? - Готов, - степенно ответил Деденко. - Готов, - буркнул Богдан. Я опустил забрало, закрыл глаза и надавил клавишу номер один. Богдан и Трофим сделали то же, То есть я этого, конечно, не видел, но знал, что так оно и есть. Включилось внутреннее зрение, мы погрузились в семантическое поле когитора. Как всегда в момент перехода, на долю секунды возникло острое чувство потери ориентации, замельтешили перед внутренним взором неуловимые образы, донеслись голоса, вещающие на рыбьем языке. Потом все сгинуло, осталось лишь ровное, бледное серо-жемчужное свечение, и в нем проступили полупрозрачные стены, перегородки и переборки "Цандера". Только корпус реактора оставался непроницаемым - это был еще только первый уровень погружения. На этом уровне наше поле зрения охватывало весь самолет. Разумеется, не реальный, а его гештальт - внутренний образ, заложенный в семантическое поле когитора. Но образ был взаимно-однозначной копией реального самолета; любое изменение на борту, будь то хоть перестановка тазиков в камбузе, тут же отображалось на модели. Наоборот, мысленные приказы, отдаваемые на модель вахтенным пилотом или его помощником, изменяли режим полета реального "Цандера". Пилоты пользовались такими же шлемами Дойлида, как и мы, и были, кроме нас, единственными людьми, видимыми на гештальте, - именно потому, что принимали участие в управлении. В остальном "Цандер"-образ был безлюден. На этом уровне погружения мы могли связаться с пилотами через семантическое поле - что-то вроде телепатии. Но как только они снимали шлемы, .то исчезали и для когитора и для нас. Видели мы их так же, как и друг друга - в виде светящихся центров, узлов, внешне неразличимых, но обладающих своей индивидуальностью. Воспринимая их через поле, я всегда различал, кто есть кто, так же как никогда не ошибался, какая из светящихся точек рядом со мной Варакса, а какая - Деденко или Охотников. После погружения мы сблизились и образовали равносторонний треугольник. Пару секунд висели неподвижно, подстраиваясь друг под друга, нащупывая резонанс. В этом реальном мире наши левые руки крутили верньеры настройки на подлокотниках кресел. Ага... есть касание... мы трое ощущаем себя единым целым и, кроме того, чувствуем незримое присутствие кого-то огромного вне нас и внутри нас одновременно, и вся мощь его становится и нашей мощью... Жесткая фигура зафиксирована, все готово, указательные пальцы наших левых рук синхронно надавливают на клавишу номер два, и мы сквозь многослойную защиту ныряем в реактор. Серое сияние сменяется золотым, поле зрения ограничивается стенками реактора. Отсюда мы уже не можем связаться с пилотами. Сделано это из лучших побуждений - чтобы никто нам не мешал, никто не отвлекал. Удержание плазмы требует сосредоточения. Вот и она, голубушка. Наш треугольник висит над раскаленной бело-фиолетовой баранкой, а чуть ниже нас - другой треугольник Славинский, Охотников, Сердюк. Плазма спокойная, и баранка кажется высеченной из белейшего мрамора. Мы опускаемся ниже, а треугольник предыдущей вахты начинает подыматься, на секунду мы совмещаемся, проходим друг сквозь друга, и в этот миг они передают нам управление. Короткий миг, но плазма отзывается на него - огненный тор вздрагивает, по его поверхности пробегает мелкая, темная рябь, мы быстро успокаиваем ее, а тем временем тройка Славинского проходит сквозь слои защиты и исчезает. Смену сдали - смену приняли. Мы фиксируем позицию над плазменным тором и сливаемся вместе с плазмой в единый (субъект-объект) управляемый комплекс. Может быть, мы за это и любим свою работу, что в такие минуты, если, конечно, все идет нормально, мы испытываем нечто вроде нирваны - чувство ровного покоя, уверенного в себе могущества. (Разумеется, плазма, которую мы видим и которой управляем, это тоже не настоящая плазма, а ее семантический образ. Но иллюзия, что мы действительно сидим в реакторе, - полная. Тем более, что всякое наше мысленное воздействие на образ плазмы тут же передается через шлемы и каналы, через когиторные цепи на мощные магнитные бичи и ловушки и, в конечном счете, на реальную плазму). ...Как всегда, вахта кончилась неожиданно - казалось, прошло всего 2-3 минуты с тех пор, как мы приступили, а вот уже появилась смена. Жалкая смена. От верхней стенки реактора спускались две светящиеся точки -Славинский и Охотников. Славинский первый включился в управление, мы образовали тетраэдр - нормальную рабочую фигуру, которую, кстати говоря, Платон сопоставлял со стихией огня. Для работы с плазмой эта фигура оптимальна, так бы и держать, но увы... Я отсоединился, и мое место занял Охотников, после этого отстегнулся и Деденко. В оставшемся треугольнике явно доминировал Богдан, и передача прошла так гладко, что плазма и не дрогнула. Мы поднялись вверх и вышли из реактора. Расплату за шесть часов эйфории и нирваны чувствуешь сразу же, как только снимаешь шлем. Некоторое время мы собирались с силами, ощущая в теле знакомую опустошенность, затем, шатаясь, как пьяные, встали и побрели в свои каюты. Мы чувствовали себя полностью выкачанными и разбитыми, а что будет с Богданом после двух смен? Перед тем, как рухнуть на койку и заснуть, я успел подумать, что предсказание Вараксы, кажется, тьфу-тьфу-тьфу, не сбывается, пока что идем без помех... ...без помех... совсем без помех... вот только этот проклятый звон, распроклятый, чертов звон, острый, как циркульная пила, прямо по ушам зачем он тут нужен, что ему от меня надо? ах да... это будильник... свои пять часов я уже отоспал... вот черт!., обидно - даже и не заметил... а сейчас надо вставать - опять моя вахта. Я обнаружил, что уже сижу на койке, но глаза открыть еще не могу - какие бы это домкратики придумать, чтобы веки поднять после такого сна... Наконец и глаза открылись. Слава богу, что одеваться не надо - в одежде спал, только сапоги какая-то добрая душа стянула. Видимо, та же душа позаботилась и о моем не то обеде, не то ужине - на столике у иллюминатора стояли два термоса, побольше с бульоном, поменьше с кофе, лежала плитка горького шоколада, еще были гренки и ломоть соевого бифштекса -на тарелке из гофрированной фольги. Что ж, спасибо! Прихлебывая бульон, я глядел в иллюминатор. Солнце уже садилось, и вид у него был нормальный, и, судя по всему, за те часы, что я спал, ничего страшного не приключилось. В усилительной я появился первый и сразу же заметил что-то странное в позах Славинского и Охотникова. У меня екнуло сердце. Я бросился сначала к одному, потом к другому, поднял забрала их шлемов. Оба были без сознания. Когда они отключились? Почему? И как пилоты этого не заметили? Но все это было не важно. Главное, что Варакса работает вторую вахту подряд и неизвестно, сколько уже времени держит плазму в одиночку. В усилительную ввалились Сердюк и Деденко. Чтобы все понять, им хватило одного взгляда. Мы просились к своим местам и натянули шлемы. Через секунду мы были уже на первом уровне погружения. Здесь мы задержались ровно столько, сколько понадобилось, чтобы доложить о случившемся пилотам. Они вызвали помощь, а мы нырнули в реактор. Над раскаленным тором висела одинокая звездочка, Мы спикировали на нее соколами, буквально выдрали у Вараксы управление, приняли его на себя, а Богдана мощным ментальным импульсом вышвырнули за пределы реактора. Трудно было судить, в каком он состоянии, но мы знали, что в случае чего помощь ему окажут. Нашей заботой была плазма. С ней было плохо. Плазма была нехороша. Смертельно-бледный лиловый тор дергался и трясся. По баранке ползли вздутия и утолщения, пробегала рябь, она пульсировала, приближаясь к стенкам реактора на опасное расстояние. Заполняющая камеру золотистая аура, идеальная среда для передачи наших мысленных приказов на образ плазмы, вдруг помутнела и стала тугопроходимой. Огненное кольцо плохо реагировало на наши усилия - с задержкой, не сразу, а то и вообще никак. Кажется, мрачное пророчество Богдана сбывалось. Было ясно, что реактор придется гасить, но для этого сначала нужно сесть. Тут все зависело от пилотов - как быстро они почувствуют опасность и отыщут подходящую площадку. Поторопить бы их! Но проклятый конструктивный просчет не давал возможности связаться с ними из реактора. Огненная баранка словно взбесилась. Она извивалась червяком, в ее теле струились кроваво-рубиновые прожилки, поверхность, помимо ряби, стали покрывать мелкие темные пятна - как шкуру леопарда. Мы напрягались как могли, пытаясь хоть как-то утихомирить ее бешеную пляску. Нас швыряло туда-сюда по всему рабочему объему. Секунды шли, безумные пульсации все нарастали, и с очередным ударом нас, всех троих, вышвырнуло за пределы реактора - на первый уровень. Плазма осталась без контроля! Мы ринулись обратно; набухшая, мечущаяся баранка выбросила нас назад. Снова нырок - и снова назад. Сколько раз так повторялось, не знаю, не считал. Но за те короткие доли секунды, когда мы были на первом уровне, пилоты успели нам передать, что "Цандер" садится и что надо продержаться еще пару минут. Может, это нас и утешило бы, но на первом уровне мы увидели нечто еще более страшное, чем взбесившаяся плазма на втором. Этого не могло быть, но это было. Огненный человек стоял в метре от нас, в центре усилительной. Черный скелет, облаженный в огненную плоть, пронизанную сотнями тончайших плазменных прожилок, - на анатомическом атласе они соответствовали бы нервной системе. Этого не могло быть - на первом уровне можно было видеть лишь тех, на ком шлемы, больше никого. Но это было. И был это, конечно, Варакса, кто же еще?! Огненный человек стоял неподвижно, наклонив голову, как будто прислушивался к тому, что творилось у него под ногами. А под ногами у него, под четырьмя слоями защиты, в чреве реактора был ад. Плазма заполнила весь рабочий объем, выла и ревела, и каким чудом она не касалась стенок, я не знаю. Мы не могли продержаться на втором уровне ни единой микросекунды - нас тут же выбрасывало обратно. И, наконец, случилось. Плазма коснулась стенок реактора. В мгновения смертельного отчаяния сознание работает на пределе, вбирая все мельчайшие подробности окружения, перерабатывая информацию с огромной скоростью, так, что быстрый поток времени кажется вязким, как струя липкой патоки. Это обыкновенное человеческое сознание. А мы представляли собой три слившихся воедино разума, усиленные семантическим полем когитора. Мы видели все. Счет шел уже не на микросекунды, в ход шли нано-, а может быть, даже и пикосекунды. Вот протуберанец искусственного солнца лизнул стенку разрядной камеры. Через одну микросекунду весь "Цандер" должен был превратиться в пар. Этого не произошло. Просто в корпусе появилась аккуратная дыра диаметром около метра. Она проходила через бланкет и нейтронную защиту, через внешнюю защиту и через все промежуточные слои. И дыра эта образовалась как раз на том месте, где стоял огненный человек, так что на короткую долю мига он повис в пустоте. Наносекунду спустя его не стало, черный скелет сгинул, а огненный столб, протянувшийся в усилительную, коснулся ее потолка. Следующие несколько наносекунд толстый огненный шнур перетекает из дыры в полу в верхнюю дыру, затем внезапно становится темно и тихо, но тишину нарушает тяжелый грохот, и мощный удар сбрасывает наши тела в реальном мире с кресел - "Цандер" рухнул на грунт. Я сорвал шлем: вокруг был мрак, только сквозь дыру в потолке проникал кошмарный белый свет. Здесь в моей памяти провал. Сколько я потом ни пытался, так и не смог вспомнить, как оказался снаружи. Никакого перехода не было - вот я валяюсь на полу усилительной и нащупываю руками края ведущей в реактор дыры, а вот я уже стою метрах в сорока от "Цандера", на пологом склоне небольшого ущелья у подножия горы, а за моей спиной вертикальная гранитная стена, и ноги мои по колено в потоках воды от растаявшего снега и льда, и вс,е окутано плотным облаком пара, но даже сквозь него можно разглядеть стремительно уменьшающуюся -в яркости звезду, возносящуюся в зенит. После нам рассказали, что ее засекли во многих обсерваториях и даже рассчитали ее орбиту. Двигаясь по самой минимальной траектории, звезда уносилась к Солнцу. Но это было после, а пока что я смотрел ей вслед до тех пор, пока яркость ее не уменьшилась и она не затерялась среди других звезд, проявлявшихся по мере того, как рассеивалось облако пара. Лишь тогда я опустил голову и впервые увидел, что сталось с самолетом сверху дыра, на корпусе вмятины, многие иллюминаторы выбиты, оплавленные титановые крылья перекорежены и бессильно обвисли. От эмблемы в носовой части - пляшущей в огне саламандры - почти ничего не осталось. Мне стало жалко старика "Цандера" - этого доброго левиафана, из которого ушла его огненная душа. Ему уже не летать в вольных просторах пятого и шестого океанов, отныне он прикован к этому склону и будет так валяться, зияя темными провалами люков и иллюминаторов, до тех пор, пока не прилетит демонтажная бригада и не разберет его на части, чтобы вывести домой. А может, даже и это сочтут нерентабельным, и, возможно, так даже лучше... Я почувствовал холод и хотел было вернуться в самолет, но с места стронуться не мог - оказалось, что я стою, вмороженный в лед. Расплавленный звездой снег успел схватиться. Пришлось звать на помощь, ждать, пока не прибегут ребята с шанцевым инструментом и не начнут с шутками и гоготаньем вырубать меня из плена. (Впрочем, в гоготе их слышались некоторые истерические нотки.) Я послужил своеобразным громоотводом для разрядки нервного напряжения, и этому я был рад, но каких только перлов бортового остроумия не обрушилось на мою голову!.. И, как по уговору, о главном все молчали. Лишь гораздо позже, когда в кают-компании весь свободный от работ экипаж сидел, натянув на себя всю одежду, какая только нашлась, и кутался в одеяла, а радисты, запустив маломощный аварийный генератор, пытались пробиться сквозь помехи до центра управления полетом, а кок и его помощники варили в камбузе суп на импровизированной печке, растапливая ее мебелью и деревянной тарой, тогда только мы все разом заговорили о Вараксе. Значит, так. Всего, что случилось, быть не могло. Термоядерные реакторы в принципе безопасны. При малейшем отказе оборудования и нарушения режима работы они просто гаснут. А если уж дело дошло до того, что плазма коснулась стенок - тогда все мы должны были мгновенно испариться. Не произошло ни того, ни другого. Далее. Когда огненный шнур протекал через усилительную, мы не сгорели и даже не облучились, как будто плазма оделась в непроницаемую шубу, сквозь которую проходило лишь слабенькое световое излучение. Единственный вред, причиненный плазмой,- оплавленный корпус "Цандера". Надо полагать, когда снаружи плазма перестраивалась в звезду, она не смогла удержать от утечки какую-то долю тепловой энергии. А может быть, эта энергия понадобилась звезде для приобретения импульса, чтобы уйти вверх. Как бы то ни было, звезда удивительно быстро убралась прочь от "Цандера". Повиси она еще пару секунд неподвижно, и под ней, в обширном озере кипящих горных пород, плавала бы титановая лужица. Да, звезда вела себя очень, я бы сказал, гуманно. Впоследствии ученые мужи с глубокомысленным видом толковали нам про бифуркации и синергетические узлы, про диссипативные структуры и редчайший случай самообразования плазменного объекта типа громадной шаровой молний и т. д. и т. п. Мы слушали, кивали головами и не возражали. Мы-то знали, что произошло, но разве об этом можно было рассказать? Мнения наши разделялись лишь по следующему: одни считали, что Варакса случайно оказался на пути у взбунтовавшейся разумной плазмы, а другие что своего разума у нее не было, пока Богдан не использовал трагическую ситуацию в своих целях и не поменял коллоидное тело на плазменное. - Интересно, - сказал кто-то, - встретит ли он кого-нибудь там, на Солнце, когда туда доберется? (Никто не сомневался, что звезда направится именно к Солнцу - где еще было для нее место?) А кто-то пробурчал: - Не удивлюсь, если вскорости пятна на Солнце сложатся в теорему Пифагора... Времени, чтобы обсудить все подробно, у нас было достаточно. На леднике мы провели почти неделю. Радиосвязь была парализована магнитной бурей, и нашли нас не сразу. Это была самая сильная магнитная буря за последние полтора века, и в те дни роскошные полярные сияния можно было наблюдать даже в средних и субтропических широтах.

Белла Жужунава

Когда расцветают розы

1

- Владимир Петрович, идите к нам! - позвала Зина. - Сейчас, сейчас, - ответил он, заполняя быстрым мелким почерком очередную историю болезни. Все уже были в сборе. - Может, покушаете с нами, а, Владимир Петрович? - весело спросила Зина, придвигая ему стакан крепкого ароматного чая. Ему еще нравилось, когда его называли по имени-отчеству. От еды он, как всегда, отказался, а чай пил с удовольствием, расслабившись и вполуха слушая болтовню. - Только я пришла, подходит Семенова из седьмой палаты, - сказала Светочка. - Эта, с холециститом. Просит перевести ее. Трясет жирами, ничего толком объяснить не может. Прямо чуть не плачет. Ну, думаю, ладно. Что мне, жалко, что ли? Места-то есть. Перевела. - И куда? - В пятую. Там народу больше, и кровать на проходе, а она так обрадовалась - побежала, как молоденькая. Что это с ней? - Опять поди ругаются. В седьмой Генеральша лежит, никому житья не дает. - Да? Слушайте дальше. Только я Семенову определила, является эта самая Генеральша. Как всегда, вся из себя наштукатуренная, в этом своем халате с попугаями. На лбу лейкопластырь. Передайте, говорит, врачу, что я прошу срочно меня выписать. Что такое, спрашиваю, что вам не лежится? Обстановка, отвечает, неподходящая. При моей болезни волнения противопоказаны. Волнения, говорю, всем противопоказаны;, даже здоровым. А в чем дело-то? Палата хорошая, народу мало, под окном зелень. Ничего не слушает, на том и расстались. Владимир Петрович, это ваша палата, между прочим. - Ну и бог с ней, пусть уходит, всем спокойнее будет,- сказала Зина. - Это точно. Только чего это они, не пойму. - Чего, чего... Будто не знаешь,- подала голос тетя Паша.- Я сама в этой палате полы больше мыть не буду. - Как это? - А вот так. Пока ЭТА там лежит, и близко не подойду. - Да что за "эта"? - А я знаю, про кого вы говорите. Про Борину, да? - Фамилию я не знаю, ни к чему мне она. Рыжая, у окна лежит. И глаз черный, тяжелый. Как посмотрит, я сразу задыхаюсь. - По-вашему, тетя Наша, эта наглая Генеральша, которая воображает, что она пуп земли и все должны вокруг нее прыгать, боится какого-то глаза? - Ясное дело. Соображает, значит. Глаз, он ведь не разбирает, генеральша ты или, как вот я, с тряпкой ползаешь. - Да что она может сделать? - А что хочешь. Не дай бог, на кого разозлится - беда. Владимир Петрович не выдержал. - Ну что вы такое, извиняюсь, несете? А все и уши развесили. Что за "глаз" такой? Симпатичная молодая женщина, лежит, никто не трогает, а тут уже бог знает что про нее наплели. Стыдно! - Ишь -"симпатичная"...- со значением повторила тетя Паша, и все засмеялись. - А что это вы покраснели, доктор? Что же, ваше дело молодое, а только это еще хуже. - Вы, вы! -Он не находил слов.- Вы невозможная женщина! Что это вам в голову взбрело? И что значит "хуже"? - А то, что, если у кого с ней будет любовь, тому вообще не жить. - Нет, это невыносимо! - Владимир Петрович вскочил.- Что вы себе позволяете? И прекратите эти разговоры насчет того, что убирать там не будете. Из-за ваших глупостей в палате грязь будет по колено, так, что ли? - Сказала - не буду! А станете ругаться, завтра больничный возьму, у меня давление. Владимир Петрович выскочил в коридор, хлопнув дверью. Вот вредная старуха! И ведь правду говорит, ничего с ней не поделаешь, санитарок по-прежнему не хватает. Давление у нее. Пить надо меньше! Он спустился в подвал, на ходу доставая сигарету.

2

Дурацкий разговор задел Владимира Петровича больше, чем можно было ожидать. Молодую женщину, о которой шла речь, он помнил очень хорошо. И не просто помнил. Одна мысль о ней вызывала непривычный для его суховатой натуры трепет, настолько сильный, что у него холодели руки и гулко, ощутимо начинало стучать сердце. Он оперировал ее несколько дней назад. Врачи-хирурги обычно НЕ ВИДЯТ больного, перед ними - работа, операционное поле, но ее распластанное тело ослепило его белизной и совершенством форм. Ему непроизвольно захотелось увидеть ее лицо, и именно при взгляде на него он ощутил первый раз толчок в сердце. Потому что она была прекрасна. Та же белая, точно светящаяся, кожа, густые, медно-красные волосы, тяжелые, даже на взгляд; черты, исполненные удивительной прелести и изящества. Она уже спала, и лицо ее с опущенными ресницами казалось кротким и нежным. Глаза ее он впервые увидел после операции и был окончательно сражен. Они оказались совершенно черными, глубокими, как колодец. Взгляд их с пугающей неподвижностью остановился на его лице, он притягивал, вбирал в себя, вызывая ощущение знобкого восторга и гулкого, ошеломляющего страха. С тех пор Владимир Петрович постоянно ловил себя на мыслях об этой женщине. У него был небольшой и не очень удачный опыт в этой области, и, наверное, поэтому он относился скептически к данной стороне жизни, не придавая ей серьезного значения. Ни одна женщина до сих пор не вызывала у него такого яркого, волнующего чувства. Вот почему слова глупой старухи задели и растревожили его.

3

При следующем осмотре выяснилось, что в седьмой палате остались двое Катя Борина и баба Лиза. Катя полулежала, откинувшись на подушки, а баба Лиза сидела, свесив сухие ножки в толстых носках, и с детским любопытством глядела на вошедших. Вид пустых кроватей и лицо сестры, сделавшееся испуганно-настороженным, ужасно разозлили Владимира Петровича. Осматривая Катю, он заметил, что руки у него дрожат, и подумал, что все видят это. У Кати было хмурое лицо, на врача она не смотрела. Вернувшись в ординаторскую, он сел, ничего не замечая вокруг. В душе у него все кипело. Эти глупые разговоры создали вокруг Кати зону отчуждения и нездорового любопытства, это ощущалось прямо физически, и любая попытка пресечь это безобразие будет расценена неправильно и лишь усилит дремучий интерес. И что он мог сделать? Он врач, она больная, они не сказали друг другу ни слова помимо этих отношений. Он чувствовал, что перейти эту грань было бы мучительно трудно, почти невозможно. Все свои дела он делал машинально. В голове была одна Катя. В таком тягостном состоянии, проходя быстрыми шагами по коридору, он увидел на диванчике бабу Лизу. Внезапно возникшая мысль заставила его остановиться и сказать: - Пойдемте в ординаторскую, Лизавета Ивановна, поговорим. Баба Лиза была кроткое существо лет под 80. Сухонькая, как осенний листок, с лицом бабы-яги - худым, носатым, изрезанным глубокими морщинами, с торчащей на подбородке седой щетиной. От трудной жизни у нее образовался небольшой горбик, скашивающий набок фигуру, от чего еще больше усиливалось сходство с устрашающим персонажем детских сказок. Однако стоило заглянуть в ее выцветшие голубые глаза, и баба-яга исчезала, а вместо нее появлялся ребенок, доверчивый и полный неистребимого интереса ко всему, что происходило вокруг. Она была очень терпелива и преисполнена горячей благодарности к медикам. Сама чуть живая, она всегда стремилась помочь другим больным. Именно ее вздрагивающая сухая ручка протягивала питье тому, кто не мог сам встать. Именно она, сочувственно поддакивая, выслушивала монологи женщин, замордованных трудностями жизни, которые так часто звучат в больничной палате. Она с готовностью смеялась любой шутке, ни на что не обижалась, не предъявляла никаких претензий и, вопреки всему, радовалась каждому дню жизни. - Ну что, Лизавета Ивановна?-спросил Владимир Петрович, делая вид, что роется в бумагах, и не глядя на нее, потому что испытывал некоторую неловкость.- Как ваш желудок сейчас, не беспокоит? - Хорошо, милый, хорошо. - Давайте сделаем рентген на всякий случай, что-то вы похудели. - Вам виднее, милый, что надо, то и делайте. Ваша правда, похудела, так ведь не ела ничего. - Скажите, Лизавета Ивановна, вот вы не первый раз у нас лежите, продолжал доктор, мучительно соображая, как не очень заметно подвести разговор к интересующей его теме. - Вы довольны персоналом? Может, у вас есть какие-нибудь замечания? Баба Лиза даже ручками замахала. - Что вы, что вы, как можно! Все очень хорошие, и врачи, и сестрички. Да если бы не вы, я бы уже давно на том свете была. Владимиру Петровичу даже стало интересно. - Неужели так уж в самом, деле все хорошо? Ну, хоть чем-то вы недовольны? Говорите, не стесняйтесь. - Нет,- твердо сказала баба Лиза.- Вы, милый, не знаете, как раньше было. - А как? - Мне 25 лет сравнялось, как раз Ванечка только народился. А у меня язва открылась. Это уже потом доктор сказал, что язва. А поначалу я не знала, только болит и болит, сил нет. Да изжога замучила. Врача у нас не было, только в районе, а председатель не отпускает. Да туда было и не дойти, километров 60 с лишним. Только уж осенью, когда уборка кончилась, доползла я дотуда, сосед на лошади ехал и подвез, чуть в грязи не утопли. Ну, доктор посмотрел, да не доктор, а фельдшер. Старый такой, аж руки у него дрожали, а умный. Язва, сказал, у тебя, лекарства надо всякие и диету. Да ведь нет ничего, а диета у нас и так в деревне, есть-то нечего, и все тут. Это, говорит, диета, да не та. А ты, говорит, Лизавета, достань мешок овса и вари себе кисель, густой такой, чтоб он стоял. И только его всю зиму и ешь. Вот и все лечение. - Ну, что ж язва? - А прошла, милый, совсем к весне прошла. Я, правда, очень послушная была, только один кисель и ела. - Да, пожалуй, наше обслуживание вам должно казаться идеальным. А как вам нравится палата? Не хотите поменять? - Зачем? Палата хорошая, да и привыкла я. - Но вот другие же ушли. Баба Лиза хитренько посмотрела на него. - А-а, это они Катерину боятся. - А вы? - Я, милый, теперь ничего не боюсь. - Лизавета Ивановна, у вас за плечами долгая жизнь, большой опыт. Объясните мне толком, что именно всех так напугало. Бегают из палаты в палату, болтают ерунду всякую. В чем тут дело? Она пожевала сизыми губами, с сомнением глядя на него. - Объяснить, конечно, можно... только... - Что вас смущает? Думаете, не пойму, что ли? - Ну что вы, как можно. Только я бабка темная, по простому пониманию, а это по-вашему, по-ученому, значит, ерунда все. - Ну, ладно, давайте, как можете. Только без рассуждений, а факты, факты. Понимаете, что это такое? - Отчего же не понять? Это, значит, что было на самом деле, так? - Вот именно. Ну, например, почему Мостовицкая, которую вы все тут зовете Генеральшей, вдруг выписалась, не пролежав и недели? Ведь это такая особа, которая очень хорошо знает свои права и выжимает из них все что можно. По крайней мере дважды в году она отлеживается тут за казенный счет по месяцу. И вдруг - нате вам, ушла. - Да уж, ничего не скажешь, женщина серьезная. - Так что же случилось? Что такого могла ей сделать ваша молодая соседка, вполне, по-моему, воспитанная, к тому же только что после операции? - А ничего она ей не сделала. - Так в чем же, черт возьми, дело? Извините, Лизавета Ивановна. - Генеральша любит командовать, чтобы все ей служили. Подай, принеси только приказы раздает. - И что, все так и бегают? Но почему? - Кто робеет перед ней, кому она посулит что, а кто и так, от удивления. Или связываться не хотят. Вот она лежала в постели, а Катя шла мимо. Генеральша протянула ей чашку и говорит так неуважительно, она со всеми так разговаривает, дескать, налей воды. Ну, та только глянула, чашка возьми и лопни, так - вжых!- во все стороны. Кусок Генеральше прямо в лоб, ей, конечно, обидно. Она женщина видная, у нее и кавалер еще есть. Владимир Петрович схватился за голову. - Нет, это немыслимо! Развалилась старая чашка - виновата женщина, которая имела несчастье на нее поглядеть. Так, конечно, можно что угодно придумать. А почему именно она? Ведь вы тоже там были, а? Баба Лиза покачала головой, в глазках ее играла улыбка. - Нет, милый, у меня глаз не такой. - Что значит - "не такой"? - А то и значит, что голубой. - Голубой, черный... чушь все это! Если все ваши рассуждения столько стоят, то я лишний раз убеждаюсь, до чего же бабы., простите, женщины, вздорный народ. - Это конечно, милый. Бабы, они и есть - бабы, чего тут извиняться. Наплетут невесть что. - Что-то я вас не пойму, Лизавета Ивановна. Признайтесь, вы в глубине души сами не верите всей этой чепухе? А? Оттого и не уходите из палаты. Вы-то почему не боитесь? А вдруг она и вас так - вжых! - А зачем я ей надобна? Мне она ничего не сделает. Катя девка хорошая, добрая, только гордая, и силы в ней много, вот и играет. А только зря она обижать никого не станет. И опять же... Вот идете вы, к примеру, по улице, а навстречу - собака. Вы ее боитесь? - Кто? Я? С какой стати? - Вот - она вас и не укусит. А если кто боится, идет дрожит - того она и тяпнет. В коридоре послышался шум. Дверь распахнулась, показалась испуганная физиономия сестры. - Ой, Владимир Петрович! - Ну, что там еще? - В седьмой палате трубу прорвало. Так и хлещет! Тетя Паша где-то ходит, а слесарю не могу дозвониться. Доктор стал медленно вырастать из-за стола, опершись о него руками, ноздри его раздувались. - А мне какое дело? Я должен еще и трубами заниматься? Не мешайте работать! - гаркнул он. Сестра ойкнула и выскочила за дверь. Секунду помедлив, доктор выбежал за ней.

4

Интересная жизнь началась в отделении, ничего не скажешь. Каждый день происшествия, непременно в седьмой палате или неподалеку, и, что удивительно, сразу после врачебного обхода. Назавтра после того, как прорвало отопление, ехавший под окнами грузовик вдруг вильнул и со всего маху врезался в здание больницы, опрокинув стоявшую рядом тележку с молочными бутылками. Грохоту было, шуму, беготни! Водитель поранил руки разлетевшимися осколками. Пока его перевязывали, он таращил глаза и твердил, что не понимает, как это с ним случилось. Умолял сделать ему экспертизу, клялся, что он вообще непьющий, и вообще нес чушь несусветную. Сестры сочувственно качали головами, понимающе переглядывались и влили в него лошадиную дозу успокаивающего. Им-то все было ясно. Вообще все было понятно всем, кроме Владимира Петровича. Больные и персонал со всей больницы ходили в отделение, как в зоопарк, со сложным чувством страха и восхищения. В особенности удивляло поведение медичек, которые, казалось бы, были вооружены обширными знаниями на естественные темы, защищающими их от суеверий. Однако дело обстояло как раз наоборот, что лишний раз доказывает - зерно только тогда дает всходы, когда падает на благодатную почву, в противном случае из него еще неизвестно что вырастет. Каким-то непостижимым образом все догадались, что доктор влюблен в Катю. А вот относительно нее мнения разделились. Одни считали, что она его терпеть не может, и именно поэтому каждое его появление вызывает такой всплеск ее разрушительных сил. Другие, наоборот, полагали, что Катя к доктору неравнодушна, и ее внутренние катаклизмы объясняются тем, что она сердится на него за робость. По ее лицу и поведению разгадать загадку было невозможно. Она в основном сидела в палате, по коридору проходила быстро, ни на кого не глядя, с замкнутым, хмурым лицом. У самого доктора в эти дни вдруг не оказалось ни минутки свободной. Заведующий отделением срочно выехал на областное совещание, два врача вдруг ушли на больничный, в том числе здоровяк Дроздов, который в жизни никогда не болел. Владимир Петрович остался вдвоем с Гвоздиком, вчерашним студентом. Пришлось отменить все плановые операции, делать только экстренные, и они прошли на диво удачно. Дел было невпроворот, Владимир Петрович, можно сказать, дневал и ночевал в больнице. И батареями занимался, и другими хозяйственными вопросами, в частности, пришлось разыскивать тетю Пашу, которая ушла в глухое подполье. За всеми этими делами он как будто и не думал о Кате, но присутствие ее ощущал в душе постоянно. Самое волнующее и ужасное было то, что он никак не мог придумать, что нужно сделать, чтобы перешагнуть разделяющую их грань. А между тем время выписки Кати приближалось, еще день-два - и она уйдет, растворится в необъятном людском океане, а он так и не осмелился заговорить с ней. Его останавливало воспоминание о ее прекрасном лице, неизменно обращенном к нему с отчужденным и хмурым выражением. В тот день, когда он сообщил Кате о завтрашней выписке, в отделении все замерло в ожидании, К вечеру зацвел огромный куст китайской розы, почему-то никогда раньше не дававший бутонов. В густой темно-зеленой глянцевой листве распустились прекрасные цветы, алые, как кровь. Они удивительным образом украсили строгую белизну больничного коридора, пробуждая у тяжелобольных утраченную веру. В день Катиной выписки с утра моросил легкий, теплый дождь. Владимир Петрович прыгал через лужи, настроение у него сделалось отчаянно-веселое, хотя к этому, вроде бы, ничего не располагало. После обхода он был очень занят, а потом, проходя мимо Катиной палаты, остановился, как громом пораженный,- ее постель была пуста и застлана чистым бельем. Вот и все! А на что он, собственно, надеялся? Что эта гордая, прекрасная женщина сама с ним заговорит? Вот это действительно было бы чудо. Весь мир вокруг показался ему пустыней, а жизнь - лишенной всякого смысла. К вечеру тучи сгустились до черноты, дождь усилился и разразилась страшная гроза. Молнии так и сверкали, одна из них расколола многолетний дуб под окном седьмой палаты. Здание больницы сотрясалось, можно было подумать, что оно притягивает все электричество, скопившееся над городом. Больные сидели в темноте и шепотом рассказывали вновь прибывшим все про Катю и доктора. Поздно вечером Владимир Петрович, который весь день не находил себе места, вышел на улицу. Он помнил Катин адрес из больничных документов, и ноги сами понесли его туда. Гроза кончилась, но дождь не прекращался, он падал и падал с неба, как будто кто-то огромный горько плакал там, наверху. Владимир Петрович сразу же вымок, но не замечал этого. Он ходил вдоль Катиного дома, вглядываясь в окна. Было чувство, что он теперь навеки прикован здесь, и от этого сладко ныло сердце. Внезапно позади раздался голос: - Господи, что вы здесь делаете? Вы же совсем промокли! Он обернулся. Перед ним стояла Катя. Свет фонаря падал на ее лицо, оно казалось юным и нежным. Глаза ее сияли. Они смотрели друг на друга и молчали. Волшебное нечто, притянувшее их так близко, теперь, совершив свое дело, ослабило напряжение. Все замерло вокруг. Прекратился дождь, умолк лай собак. Сама собой утихла ссора в соседнем доме. Ребенок, плакавший весь вечер от каких-то своих младенческих огорчений, успокоился и заснул. В эту ночь в огромном городе не было совершено ни одного злодейства. Утром засияло солнце и в чистое небо вознеслась огромная сверкающая радуга.

Борис Зеленский

Весь мир в амбаре

В этой повести придумано много такого, чего на самом деле нет. А многое из того, что есть, является таковым лишь по видимости и названию. По видимости и названию эта повесть - фантастический детектив, а по сути дела - пародия. Но пародия, как известно, это не жанр, а только лишь то, что остается от любого жанра после того, как за него примется автор с хулиганскими замашками.

Уже знакомый нам автор Борис Зеленский оставил в своей новой повести чуть-чуть фантастики и чуть-чуть детектива. А что останется читателю, когда он перевернет последнюю страницу! Ему останется все то, чего в повести по видимости и по названию нет, а на самом деле есть. То есть то, что автор на самом деле имел в виду, когда придумывал много такого, чего в действительности нет.

ПРОЛОГ

- О, Шарлотта! - заламывая руки, вскричал бледный граф. - Я

потерял все состояние на черепашьих бегах!

- Знаю, дорогой, знаю! А теперь разреши тебе представить

Ридикюля Кураре!

Шарлотта подвела юношу в клетчатом пиджаке, автомобильных

крагах и кепи с помпоном.

- К вашим услугам, милорд! - клетчатый кивнул головой

и щелкнул каблуками. - Сыщик - любитель, работаю по совмести

тельству. Основное занятие - ловля рыбы в мутной воде!

- Браво, молодой человек! - похвалил граф. - Я сам рыбак

и вижу вас издалека. Еще я вижу, что вам можно доверить мою

тайну и мою честь!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

- Забудь про гипнопедию! - Кондратий Зурпла вынул из кармана полевой куртки патрон, похожий на тюбик губной помады. - Это - последнее слово медицины, адаптизол,- он вытряхнул на ладонь несколько цветных шариков. От шариков приятно пахло мятой и ванилью. - Препарат синтезирован нашими соседями из Института силы знания. Достаточно принять одно драже, и ты способен видеть все вокруг как бы глазами коренного жителя той планеты, на которую выписано командировочное удостоверение. Какой-нибудь семиглазый телепат с Феномены покажется тебе родным дядей. И без гипнопедии поймешь, о чем он толкует.

- А что потом? Когда домой вернемся? Константа не будет выглядеть в моих глазах форменной... э... семиглазой телепаткой?

- Побочные эффекты отсутствуют. Знакомый медик, презентовавший адаптизол, гарантирует это однозначно. Одно драже - одни сутки универсальной приспособляемости. Правда, клинические испытания не закончены...

- Ладно, давай сюда свои пилюли. Глядишь, адаптизол поможет мне перенести кошмар, который зовется "переходом через подпространство"!

- Сомневаюсь. Было сказано: побочные эффекты отсутствуют!

Действительно, адаптизол не помогал при нуль-перелетах, когда тебя самым натуральным образом размазывает вдоль всех двадцати тысяч световых лье от места старта до цели назначения. Джонга мутило, хотелось пить, в правом ухе стреляло очередями, а сердце норовило описать замкнутую кривую, известную в математике под названием кардиоиды.

Но всякие неприятности хороши тем, что имеют обыкновение заканчиваться. И не обязательно летальным исходом.

Нуль-капсула материализовалась вблизи Охотничьего Поприща. Так называлось место, где хозяйничал догматерий. Слово "догматерий" ничего не говорило охотникам, но они полагались на фотонные ружья, не раз и не два проверенные в действии.

Было темно. Кондратий Зурпла и Виктор Джонг покинули корабль. Вокруг шелестели колосья - Полинта славилась своим ячменем на всю Галактику.

Пока Зурпла сооружал окоп полного профиля с бруствером и стрелковой ячейкой, Джонг выкашивал вокруг зайки, чтобы они не заслоняли мишень, которая должна была показаться с минуты на минуту.

- Кондратий, а я забыл Константе записку оставить, - грустно поведал Виктор,закончив покос.

- Не маячь, лезь в окоп! - скомандовал Кондратий. - Лучше будет, если мы первыми догматерия заметим, чем наоборот!

С этим нельзя было не согласиться. Виктор съехал в укрытие и стал думать о Константе. Он всегда о ней думал, когда выпадала свободная минута. Не обнаружив мужа рядом, она утром расстроится. Потом мысли Виктора по странной аналогии перепрыгнули на книжку, захваченную в дорогу, и он посетовал, что не научился в своё время читать в темноте. Похождения частного детектива сродни приключениям межзвёздных охотников, и чтение подобной литературы часто давало повод для размышлений...

Ждать оставалось недолго. Светало. Самое время показаться догматерию, и вот он неясным пятном стал выползать из низины.

- Ты видишь, Зурпла!

- Где?

- Направление - северо-северо-запад, шесть градусов правее одиночного дерева, дистанция - четыре километра. Возьми бинокль.

- Теперь вижу. Похож на шарик от пинг - понга!

- А размеры?

Размеры догматерия впечатляли. Даже отсюда, из окопа, он выглядел ужасающим порождением космического хаоса. Гигантская тварь непрерывно меняла форму и окрас тела. Шкуру испещряли сакральные символы, которые то и дело появлялись, вспыхивали призрачным светом и вновь исчезали. Земляне различили инь и ян, крест и змею, дымящееся зеркало и звезду Соломона, не говоря уже о полумесяце и цветке лотоса,которые проступали чаще прочих, видно, догматерий предпочитал мусульманство и буддизм даосизму, христианству, язычеству, религии ацтеков и иудаизму.

В центре медного лба сверкало загадочное клеймо Метатрона, а хвост яростно чертил в воздухе знаки Каббалы. Окутанный мистериями, догматерий полз, сея смерть злакам и разрушение верхнему слою почвы...

Дунул ветер, и до окопа дошли жуткие звуки молитв и заклинаний, сопровождавшие движения монстра. При желании можно было разобрать и заунывное пение муэдзина, и экстатические вопли первобытного шамана, и джазовую обработку бессмертной "Аве Мария" в исполнении хора мальчиков-панков... Вся эта какофония была откровенно рассчитана на подавление здравого смысла и уж совсем не рекомендовалась слабонервным, беременным женщинам и детям до шестнадцати лет. Но, как известно, в окопе не было ни тех, ни других, ни третьих. Из-за бруствера за эволюциями монстра следили проверенные кадры Учреждения межзвездной охоты.

Виктор Джонг считался одним из ведущих сотрудников северо-восточного филиала - задания выполнял всегда качественно и в срок. Начальство за глаза даже прозвало его мэтром. Возраста был он среднего, здоровья отменного, телосложения крепкого, и брюзжание по любому поводу и без повода пока не превратилось в превалирующую черту характера, как у натур, лишенных одного из перечисленных достоинств, двух или всех сразу.

Напарник Джонга Кондратий Викентьевич Зурпла еще не удостоился звания "межзвездный охотник" и проходил по документам оружейным мастером шестого разряда с доплатой за вредность. Он, в отличие от Виктора, являл собой пример записного холостяка, но это не мешало их дружбе. Это был невысокий, стройный, резкий в движениях и суждениях человек. Не любил он двух вещей: зеркал и дамских улыбок, усматривая в них насмешку над собственной внешностью. (Давным-давно коварный скверг, хищный представитель фауны южного сектора Млечного Пути, оставил на лице Зурплы чудовищную отметину. Косметологи серией блестящих операций свели следы скверга на нет, но Кондратию казалось, что женщины обладают свойством читать уродливые метки и через новую, пересаженную кожу). Оружейный мастер любил три вещи в жизни: обстоятельный мужской разговор по душам; так называемые "житейские коллизии", из которых всегда умудрялся выходить сухим; и неисправные механизмы, к починке коих тяготел прямо патологически.

Поломанное он обычно доводил до толка, да так, что заслужил на работе прозвище Последняя Инстанция. Дескать, если Викентьевич отступился, смело можно сдавать рухлядь в утиль!

Виртуозное владение Виктора всеми видами вооружения во Вселенной и золотые руки Последней Инстанции являлись теми слагаемыми, которые давали в сумме такой сплав меткости и надежности, что друзья предпочитали летать на задания вместе.

Между тем догматерий изрядно приблизился и развернулся в колоссальную гусеницу из множества сочлененных сегментов. Сегменты были непохожи друг на друга, как непохожи демиурги различных рас, но одно было одинаковым - действие на подсознание. Хотя земляне понимали, что чудовище заставляет мозг вспоминать отрывочные сверления из учебников прикладного атеизма, легче не становилось. Виктор поймал себя на том, что мистика просачивается сквозь поры, в ушах жужжат назойливые голоса адептов белой и черной магий, а сам догматерий начинает наливаться золотистым сиянием...

- Ну, держись, Кондрат! - рявкнул Виктор и кубарем скатился на дно окопа. Невообразимый жар опалил затылки охотников. Дерн бруствера задымился. Догматерий надвигался, время от времени плюясь огнем. Теперь он больше походил на огнеметный танк, чем на гусеницу. Танк покрывали каменные скрижали с божественными откровениями...

Выбрав момент, Джонг выглянул из своего убежища. Догматерий подполз на расстояние поражаемости. Он поражал воображение. Пора было заговорить системе Круксдаймера-Навошты! Даром ее, что ли, за столько световых лье тащили?!

Межзвездный охотник вскинул фотонку и впился левым глазом в резиновую присоску прицела. Указательный палец плавно утопил клавишу спускового устройства. Шаровая молния выпорхнула из разрядника и чмокнула догматерия в лоб. Любая зверюга тут же отбросила бы копыта, как миленькая,но только не догматерий! Он продолжал надвигаться! Его не смог остановить даже электрический разряд мощностью в миллиард электронвольт!!!

Снова и снова выскакивали молнии, но результат разочаровал землян: монстр лишь обрел форму громадного колеса, в котором непостижимым образом смешались буддийская мандала, ярко-рыжий лик Ярилы и Юйту - нефритовый заяц, по верованиям древних китайцев круглый год круглым пестиком в круглой ступе толкущий порошок бессмертия под коричным деревом на луне. Овеществлённое суеверие катило как одержимое! Над продавленной колеёй курились фимиазмы - удушливые благовония сродни медоточивому газу, которым наших друзей пытались отвлечь от выполнения предыдущего задания жрецы с планеты Пронырля. Зловеще скрежетали скрижали. Они использовались колесом в качестве тормозных колодок, иначе отчего им было скрежетать? Дело запахло ладаном...

"Неужели это наша последняя охота?" - обескураженно подумал Джонг, отбрасывая бесполезное ружье в сторону. Догматерий выглядел неуязвимым, а может быть, и был таковым, ибо нет ничего более непробиваемого, чем религиозные заблуждения. Взгляд Виктора скользнул вниз. Зурпла сидел на дне окопа и сосредоточенно изучал собственные ладони.

- Между прочим, поганая тварь через минуту займется непосредственно нами! - сообщил охотник. - А так как мы - убежденные атеисты, пощады не будет!

- Спокойно! - отозвался оружейный мастер. - Атеистов ничем не проймешь: ни трансмутацией воды в крепленое вино, ни геенной огненной!

- Геенной?.. - переспросил Джонг, и решение забрезжило в сумраке отчаяния. Разгадка неуязвимого заставила охотника вскарабкаться на бруствер. Он понимал, что идет на смерть, но, как говорится, смелость города берет.

- Эй, ты, чудище окаянное! Слушай меня внимательно и заруби на носу! Я тебя не боюсь! - маленькая фигурка на фоне нависающего обода подняла кулачок и погрозила исчадию подсознания:

- Ведь тебя на самом деле нет, ты существуешь в воображении тех, кто склонен к мистике! А я не верю в сверхъестественное! Сгинь, нечистая сила!!!

Колесо затормозило, и догматерий превратился во что-то совсем уж бесформенное, но, несомненно, обладающее органами речи, так как откуда-то сверху раздался громыхающий клерикальный голос:

- Ты мне лжешь, двуногое!

- Не верю в тебя, тварь отвратная, и никогда не поверю!

- Не может такого быть, - удивился монстр. - Все двуногие, которых я встречал, обязательно верят в иррациональное. Кто в Бермудский треугольник, кто в летающие тарелки, кто в столоверчение! Что может сравниться с тайной потустороннего мира, вечной загадкой Жизни и Смерти?! Вынырнет двуногий на какое-то мгновение из небытия, малость побарахтается, и снова в пустоту, в хаос. Ничто. И ничего после себя в реальном мире не оставляет кроме нытья, суеты и долгов. Скучно. Тоскливо. Страшно.Вот и приходится верить в переселение душ после окончательной остановки сердца. Ад, Чистилище, Рай... А заодно и в меня - средоточие всякой иррациональности! Ты, двуногое, все-таки мне лжешь, что ни во что не веришь! Наверняка, если заглянуть тебе внутрь поглубже, отыщется суеверьице, малюсенькое, но однако же суеверьице!

Охотник смутился. Всю жизнь он считал себя воинствующим атеистом, но вдруг в подсознании что-нибудь прячется? Темное. Неосознанное. Тогда пиши пропало. Не пожалеет ведь догматерий... Но отступать некуда!

- Валяй! - бесшабашно сказал Виктор. - Где наша не пропадала!

- Сейчас, двуногий, - прошипел монстр устрашающим шепотом. - Я проверю самые потаенные закрома твоей души. Под моим астральным взором все инстинкты становятся прозрачными, все побуждения, все страхи перед неведомым, накопившиеся за миллионы лет эволюции! И горе на твою голову, двуногий, если ты солгал хотя бы на йоту! Трепещи же и молись богам, в которых не веришь, атеист проклятый!

Джонг почувствовал, как что-то скользкое и прохладное проникло в черепную коробку и принялось шарить в памяти.

- Удивительно,- буркнул через некоторое время новоявленный рентгенолог. - Действительно, ничего. Абсолютно атеистическое мировоззрение, плюнуть негде! Слушай, двуногий, а жить тебе интересно?

- Еще как! - заверил монстра Виктор.

- Неужели трансцедентальное тебе до фени?

- Конечно, - усмехнулся охотник. - Я и в детстве ни в джинов, ни в гремлинов, ни в Бабу Ягу не верил!

- А в гадание, а в гороскопы? В гороскопы все верят! У меня припасен один со стопроцентной гарантией сбывания точно для твоего дня рождения! Между прочим, с повышением по службе, с успехами в труде и личной жизни...

Виктор захохотал и чуть не свалился Зурпле на голову. Тварь всполошилась.

- Вот ты и попался, гад! - сообщил охотник. - У меня начальство строгое - за красивые глаза повышать не будет!

Догматерий скукожился, занервничал, стал мелко трястись. Впервые он нарвался на такого суперрационального индивида. Рядом с Виктором встал Зурпла и нанес еще несколько ударов:

- В приметы тоже не верим!

- А чертова дюжина? - зашатался монстр.

- Тринадцать - наше любимое число. Тринадцатого Виктор женился, а меня любили тринадцать женщин! Вот!

По правде говоря, оружейник нагло врал. Не по отношению к приметам, в которые они оба действительно не верили. Просто в глубине души Кондратий был уверен, что охваченный паникой догматерий его душу просвечивать не станет. А ведь Последней Инстанции, как упоминалось выше, не чужда была вера в женское подкожное ясновидение!

Монстр попытался покрыть наглеца догматом, но оружейный мастер увернулся. Из брюха твари посыпались ритуалы и неприличные табу, во все стороны полезла обветшалая мистика, хвост повис, как у собаки-кардинала, побитого в схоластическом диспуте лютеранами. Потом догматерий заструился, как воздух в жаркий полдень над асфальтовым шоссе, и припал к земле, как бы надеясь получить от нее новые силы. Агония зверя была ужасна, как Шива, танцующий буги-вуги, и трагична, как отречение папы римского...

Когда падение монстра произошло, Зурпла посмотрел на поверженное суеверие и задумчиво произнес:

- Вспомнил, в Большом справочнике Гросса сказано: догматерии водятся исключительно на планетах системы Предрассудок III. На Полните их отродясь не случалось!

Виктор почесал затылок:

- Куда нас Учреждение откомандировало?

- Разумеется, на Полинту.

- А где мы находимся?

- Что за глупые вопросы? Конечно, на Полинте. Вон там - Столица. А это - Охотничье Поприще. Слава богу, капсулой управлял я, так что ошибки быть не может!

- Ты уверен?

- Как в том, что ты - Виктор Джонг, а я - Кондратий Зурпла! Зурпла пнул монстра в бок. - Только откуда тут догматерий?

- Конечно, я - атеист! - взорвался Джонг. - И ни в каких догматериев, естественно, не верю! Но глазам-то своим верить должен?! Вот он, догматерий! Лежит, повержен! (Монстр с натугой приподнял чудовищное веко, выказал мутный зрак устало прошептал: "...изыди!") Религия, Кондратий, штука тонкая, и не стоит будить зверя, тем более, что мы в него не верим! (Монстр судорожно втянул воздух, веко закрылось, и он испустил дух окончательно). А откуда он на планете появился, пусть здешнее правительство решает! Не охотничье это дело! Кстати, что нам предстоит дальше?

- Аудиенция в Президентском дворце.

- Тогда живо собираемся, и в Столицу! Еще надо смокинги взять напрокат... Капсулу запрем на интеллектуальный замок. Для отпирания я тут сингулярное уравнение с невырожденным ядром подобрал. А на добычу заклятие наложи, позамысловатей!

Джонг запер транспортное средство. Зурпла наложил заклятие на догматерия.

- Теперь в отель?

- В отель, и желательно выбрать наилучший! У меня такое впечатление, что мы это заслужили!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

- В этом четырежды безумном мире нет ничего такого, ради

чего стоит рисковать своей шевелюрой! - Сивый Дьявол облизнул

тонкие губы и поднес к ним чашу, полную 'Кровавой Мери".

- А Золотой Саркофаг? - усмехнулся Нехороший Джентльмен.

- Клянусь стигматами святой Агаты, сэр, вы попали в точку!

Но откуда вам известно, что координаты саркофага вытатуированы

у меня на темени?

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Аудиенция в Президентском дворце началась сразу же, как только солнце Полинты достигло зенита. На торжественной церемонии присутствовали: с одной стороны - оба землянина, с другой - лично гражданин Президент, сопровождающие и другие официальные лица. Все было очень мило. Гражданин Президент, краснощекий обладатель крупного (не в пример остальным чертам своего официального лица) носа, произнес полагающуюся в подобных обстоятельствах речь. Он подробно остановился на тесных узах дружбы, исконно связывающих обе планеты, а также на творческом сотрудничестве, выразившемся в выдающихся успехах на Охотничьем Поприще, выпавших на долю... На чью долю выпали выдающиеся успехи, земляне не расслышали, ибо в этот момент аудитория разразилась несмолкаемыми аплодисментами. Потом гражданин Президент широко осветил вклад межзвездного охотника и его верного соратника в благородное дело избавления Полинты от поганого догматерия. Потом гражданин Президент долго и прекрасноречиво толковал о процветании вверенной ему планеты за истекший период своего правления. Лидер оппозиции демонстративно крутил головой, поглядывал на часы, наконец не выдержал и внятным шепотом сказал: "Регламент!" Гражданин Президент сделал вид, будто ничего не заметил, и, как опытный оратор, влил две-три ложки дегтя в бочку медоточивого выступления, позволив себе слегка пожурить отсутствовавшего на приеме начальника полиции за допущенную в аппарате коррупцию, местничество и постыдное закрывание глаз на тенденцию роста употребления пива на душу каждого сотрудника органов правопорядка.

- Можно еще много и полезно говорить о Том и о Сем, но я боюсь утомить присутствующих, а посему разрешите мне завершить! - сказал оратор в заключение.

Затем Виктор Джонг произнес ответное слово, напирая на то, что Полинта произвела на него неизгладимое впечатление своими охотничьими угодьями. Затем Кондратий Викентьевич Зурпла произнес ответное слово, ни на что особенно не напирая. Затем робот-распорядитель объявил, что протокол церемонии исчерпан и желающим предоставляется возможность посетить буфет, дискотеку или зал аттракционов, а если такого желания нет, можно остаться и задать вопросы представителям администрации.

Виктор почувствовал, что бесенок внутри него зашевелился. А, будь что будет! Охотник подошел к гражданину Президенту и эдак запросто, без обиняков, что называется, в лоб, спросил:

- Ваше Превосходительство! Будьте любезны объяснить, почему планета Полинта носит название Полинты?

Крылья носа гражданина Президента от изумления поднялись, словно собрались улететь. Гражданин Президент не ожидал, гражданин Президент удивился, что межзвездного охотника может интересовать ксенотопонимика, сиречь наука о происхождении географических наименований на иных планетах. Но гражданин Президент бывал и не в таких переделках. Он живо взял себя в руки, расправил двумя пальцами крылья носа и довольно эмоционально начал:

- О! Это весьма романтическая и поучительная история. Первооткрыватель Полинты, ваш соотечественник капитан-нарконавт Винченцо Сапогетти, как-то раз накурился травки и отправился путешествовать. Он никуда не спешил и двигался по обочине Главного Звездного Тракта, который, как известно, хорошо изучен, очищен от комет и снабжен многочисленными знаками дорожного движения. Потом капитану надоели проторенные пути, и он свернул в неисследованный спиральный рукав. Мало ли, много ли парсеков он пересек, но только в конце концов на его утлом кораблике осталось всего полпинты горючего, кое Сапогетти приберегал для особо торжественного случая. А вокруг простирались непроглядные пучины коварного космоса. Совсем было потерял надежду на благополучный исход своего рискованного путешествия славный Винченцо, как на экране допотопного лазерного дальномера появилось чудное изображение нашей родины. Сначала нарконавт подумал, что ему пригрезился мираж или, в лучшем случае, очередная галлюцинация, но, убедившись, что найденная планета созрела для контакта с Землей из-за произраставшего на ней дивного злака под названием ячмень и еще более дивного напитка, из него приготовляемого, Винченцо Сапогетти решил, что представился особо торжественный случай, и последние сбережения с бульканьем вошли в Историю и навигационные карты, в которых находка отныне нарекалась Полпинты. С течением времени от длительного употребления звук "п" в середине слова совсем стерся, а грубый концевой "ы" трансформировался в нежный "а", и имя приобрело нынешний вариант - Полинта! Согласитесь, очень трогательно! А теперь утолите мое любопытство, сударь! Что вы намерены предпринять в обозримом будущем, если не секрет? - учтиво спросил гражданин Президент и переступил с ноги на ногу. Шпоры на его ковбойских сапогах при этом печально звякнули.

"Сапоги малы ему, бедняге!" - внезапно понял охотник, и ему стало по-хорошему, по-человечески жаль гражданина Президента. Молчание затянулось.

- Ну какой же это секрет, - услышал Джонг голос Зурплы, неслышно подошедшего к ним. - Нам осталось соблюсти некоторые формальности, связанные с актом списания догматерия с вашего счета на баланс Учреждения, собрать недостающие подписи на процентовках о досрочном выполнении этапов, как-то: подготовка, сбор информации, визуальное наблюдение, собственно охота и дележ шкуры, отметить командировочные предписания во Дворце правосудия. Мы надеемся, что вся эта волокита долго не протянется!

- Процентовки можете смело оставить в канцелярии. А пока осмотрите нашу Столицу. На исходе полинтийского лета она особенно привлекательна!

- Весьма признательны!

- Жаль только, начальник полиции в творческом отпуске, - чело гражданина Президента на какое-то время нахмурилось, но тут же обаятельная улыбка вновь выползла на небосклон лица. - Он выйдет на работу завтра утром!

"Интересно, - подумал Джонг, с каких это пор начальники полиции берут творческие отпуски? Что ли, протоколы оформлять в стихах или сочинять эссе о пользе превентивного заключения?"

- Собственно говоря, - протянул оружейный мастер, - у нас к нему спешных дел нет...

- Просто без его визы касса не выплатит положенный вам гонорар, поспешил разъяснить гражданин Президент. - К сожалению, у нас превосходно поставлена финансовая отчетность!

- Что ж, подождем до завтра, - согласился Зурпла.

- Вот и отлично, - оживился гражданин Президент и принялся жать друзьям руки, дипломатично давая понять, что встреча, прошедшая в теплой и сердечной обстановке, подошла к логическому завершению. - Желаю с пользой провести время!

Президентский дворец располагался на окраине Столицы, и до фешенебельного отеля "Гонихрустымилок", в котором остановились земляне, было не близко. Аллея, обсаженная тенистыми деревьями, поросшие дивным злаком поля, горбатый каменный мостик через весело журчащий ручей все было, как на Земле. И небо такое же голубое. А в небе - птица.

Бдительный Кондратий ткнул охотника в бок. Высоко в синеве парила не просто птица, а всепогодная птица с телескопическим зрением. На языке специалистов она носила звание коммуникационного атмосферного наблюдателя серии "Сикофант" и предназначалась для подглядывания-подслушивания за наземными объектами.

В это самое время на другом конце города, в здании синдиката "Унисервис-Чистоган", в кабинете директора на шестом этаже шло обычное производственное совещание. Интерьер помещения был выдержан в чисто канцелярском стиле: в одном углу кабинета дремал на выносной консоли дисплей, в другом - громоздился несгораемый шкаф марки 1-ШМО-2, страдающий от ожирения. В центре за массивным столом сидела верхушка административного айсберга. У демонстрационной доски с прикнопленными графиками и номограммами плавал в собственном поту начальник планово-производственной службы. Под тяжелым взглядом Шефа синдиката лицо начальника меняло оттенки, как телевизор, у которого барахлит блок цветности. Дело было в том, что усредненный показатель дивидендов резко пошел на снижение. Начальник планово-производственной службы валил на смежников, на перерасход лимитов, но всем было очевидно, что дело не в смежниках и не в перерасходе, а в нерасторопности и преступной халатности самого начальника. А Шеф хоть и имел широкий взгляд на вещи, тем не менее смотрел на них исподлобья.

- Хватит! - оборвал он подчиненного и развернул липкую обертку профилактической карамельки. - Знаешь, что я с тобой сделаю?

Глава ППС пожал плечами, но внутри у него екнуло - от шефа можно было ожидать всего.

- Разжалую в водопроводчики! - ядовито пошутил Шеф. - С испытательным сроком!

Присутствующие подобострастно оживились. В большинстве своем они недолюбливали главу ППС за склонность к межотдельским склокам и потность ладоней, ей сопутствующую.

- Но ты мне нужен в прежнем качестве, - закончил свою мысль Шеф, пока!

Деловая верхушка преданно засмеялась. Шеф прилепил леденец к нёбу, прокашлялся и добрых полчаса изливал желчь. Досталось всем без исключения, но главе планово-производственной службы всё-таки особо. По большому счёту. Так как у Шефа была луженая глотка, вскоре на полу образовалась солидная лужа, в которой начальник ППС промочил ноги, простудился, но на бюллетень уйти не рискнул.

Первым в прениях выступил главбух.

- Положение синдиката, я не боюсь этого слова, угрожающее! - мрачно поведал он сослуживцам. Если в ближайшее время не поступят выгодные заказы...

- Поступят! - весомо произнес Шеф, отлепляя языком леденец. Под действием слюны карамель заметно сократилась в размерах.

В дверях появилась секретарша Шефа с выдающимся вперёд бюстом.

- К вам Клиент Инкогнито!

"Странное имя и фамилия странная..." - подумал главбух, но вслух ничего не сказал.

- Впустите! - разрешил Шеф.

В кабинет прошмыгнул Человек в Черном. На нём были: элегантный вечерний костюм, сорочка на планке, галстук - бабочка, тупоносые туфли на рифлёной подошве, демисезонный плащ, летняя шляпа. Надо ли уточнять, что и остальные предметы туалета, как-то: сетчатая майка, эластичные носки и купальные трусы были соответствующего названию клиента цвета? Кроме всего прочего, на нем лица не было. Лицо заменяла черная бархатная полумаска.

- Надеюсь, мой заказ-наряд вы получили? - начал гнуть свою гнусную линию Человек в Черном.

- Исходящий номер Такой-то? - уточнил начканц, солидный мужчина с застарелым шрамом на поллица. - От Вчерашнего числа?

- Верно, - подтвердил незнакомец. - Беретесь ли вы за выполнение моего заказа или как?

Верхушка посмотрела на Шефа. Шеф сказал:

- Многие из присутствующих здесь хотели бы это знать, и многие сейчас это узнают. Я говорю "да", хотя мог бы сказать "нет". Мы беремся за выполнение вашего заказа вне зависимости от того, хотят ли этого мои сотрудники или нет, ибо от данного заказа я ожидаю многого: повышения активности руководства синдиката, сплочения вокруг него инициативно-творческих масс, а также распространения деятельности всех служб на еще неохваченные стороны универсального сервиса! Я уверен, что качественным исполнением вышеупомянутого заказ-наряда мы нанесем синдикату огромный экономический эффект!!!

Верхушка застонала от восторга. Все стали бить в ладоши. Растроганный до слез Шеф встал и несколько раз поклонился в пояс.

А в луже на полу резвились Амебы, Бактерии, Вирусы и Головастики. Последние проклюнулись из икринок бранных слов Шефа и вовсю гонялись за первыми тремя буквами Алфавита Жизни. Пищи было вдоволь - головастики вырастали на глазах...

Когда волнение, вызванное речью Шефа, улеглось, возня под ногами синдикатского начальства стала совсем невыносимой, и завкадрами вызвал по селектору уборщицу с первого этажа. Завидев швабру, головастики, частично превратившиеся во взрослых земноводных, прыснули во все стороны, а самый резвый и зелёный шмыгнул на подоконник, с него - в форточку, да и был таков. Через несколько секунд снизу донесся звук шмякнувшейся с шестого этажа амфибии.

Шеф посмотрел на заказчика и произнес сакраментальную фразу:

- КТО, КОГДА и ПОЧЁМ?

Бархатная Полумаска плавно приблизилась к дремлющему терминалу и включила связь с птицей-шпионом. По заспанному лицу дисплея заструились горизонтальные полоски. Возникла панорама Столицы. С высоты птичьего полета люди на улицах казались букашками. Человек в Черном покрутил настройку. Изображение дернулось, увеличилось, выхватив из пейзажа две нелепые фигурки в смокингах. Одна повыше, другая пониже.

- Они! - ткнул заказчик пальцем в экран. - Срок - не позднее завтрашнего вечера!

Человек в Черном ловко метнул на стол увесистую пачку, заклеенную в бандерольки. Столешница ощутимо прогнулась под ее тяжестью.

- Это - задаток! Остальные - после операции!

Шеф проглотил то, что осталось к этому моменту от карамельки, и прислушался, как в желудке железы принялись за свою секретную деятельность.

- Интересные пироги получаются! - сказал он, сосчитав на глаз, через обертку, купюры. Такой способности - считать деньги непосредственно сквозь непрозрачные предметы - у него в детстве не было. Этому он научился на занимаемом посту. - Не многовато ли за обычный типовой заказ?

- В самый раз, Шеф! - вставил пару-тройку слов без разрешения шустрый главбух, косясь на задаток. Уж очень тот выглядел аппетитно.

- Ваш подчиненный прав, - хищно оскалил зубы Человек в Черном. - В самый раз, я умею считать деньги! Эта пара в смокингах стоит такой суммы! Кстати, если вместо обоих будет уничтожен только кто-нибудь один, сумма вознаграждения автоматически удваивается!

- Понятно, - сказал Шеф и вызвал по селектору секретаршу. Хотя, честно говоря, ему было невдомек, как это часть может стоить больше целого. "Но, - решил он про себя, - Человек в Черном - большой оригинал!"

Секретарша возникла с фирменными бланками синдиката в одной руке и плошкой расплавленного сургуча - в другой. Свой драгоценный бюст она несла так, словно боялась расплескать. Клиент Инкогнито невольно заглянул в вырез декольте и ужаснулся: "Если это хлынет через край, нас всех затопит!"

Шеф энергично поставил автограф под грифом "Утверждаю", Человек в Черном - под грифом "Согласовано". Потом оба обмакнули большие пальцы в плошку и скрепили договор в двух экземплярах собственными дактилоскопическими печатями.

- Теперь по обычаю синдиката надо как следует спрыснуть НАШЕ ДЕЛО! Чтобы оно было в шляпе!

Секретарша бережно извлекла из чрева сейфа два граненых бокала и запыленную бутыль "Чинзано Чейза".

- Вино сухое, а дело предстоит "мокрое", - сказал моложавый специалист из отдела сбыта краденого. В синдикат он пришел недавно и еще не отвык от глупой привычки комментировать слова начальства вслух.

- Кому не по душе НАШЕ ДЕЛО, может нас покинуть... - раздельно произнес Шеф, выхватил из жилетного карманам бластер армейского образца и шлепнул несдержанного на язык специалиста, - ...навсегда!

Он наклонился к завкадрами и, показав на моложавый труп, прошептал:

- Вот вам давно обещанное сокращение штатов!

После того, как выдержанное вино покинуло две граненые емкости, чтобы переместиться в две другие, более вместительные, Человек в Черном достал хронометр.

- Сверим часы! - сказал он торжественно, глядя, как тонюсенькая струйка песка неумолимо отмеряет срок жизни тем, кого он указал в заказ-наряде от Вчерашнего числа. - Завтра к заходу я должен быть уверен, что их обоих или одного из них нет в живых!

- Все будет согласно договору, - заверил главбух, сгребая лопатообразной ручищей пачку со стола. - Верно, Шеф?

Но Шеф в эту минуту думал о другом. Он никак не мог отделаться от ощущения, что голос заказчика очень сильно напоминает... Черт побери, он не мог вспомнить, кого!

ГЛАВА ВТОРАЯ

- Ридикюль, ради всего святого, обещайте мне, - прижав руки

к сердцу, промолвил граф, - что эта трепещущая тайна никогда

не станет достоянием гласности! Это погубит репутацию тети

Агаты!

- Клянусь! - пылко вскричал честный сыщик, его на удивление

интеллигентное лицо окаменело.

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

На окраине Столицы особенно радовал глаз ширпотреб. Наблюдательный Зурпла узрел на витрине одной из лавок то, о чем долго и безуспешно мечтала Константа. На правах друга мужа Кондратий был в курсе мечтаний жены Виктора.

- Глянь-ка сюда! - сказал он. - По-моему, именно это Количество хотела твоя благоверная?

- Точно, - сразу согласился Виктор. - Она с ума сойдет от радости, если я привезу такое! Давай зайдем, приценимся!

У входа их встретил Продавец-не-в-на-строении. У него были такие насупленные брови, что казалось, еще чуть-чуть, и между ними полыхнет грозовой разряд.

На прилавке лежало Количество. Джонг пощупал - Количество было отменного качества. Охотник совсем уж было вознамерился броситься головой в омут покупательства, но тут его взгляд уперся в рекламную надпись на стене: "КОЛИЧЕСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ..." Если присмотреться, раньше надпись была длиннее - последнее слово было замазано, но угадывалось: "...КОЛИЧЕСТВОМ".

Неожиданно для него самого, в душе Виктора зашевелился червяк сомнения.

- Нет, как сейчас помню. Константе такой цвет не к лицу! Он ее полнит. Верно,Кондратий? Простите, уважаемый, у вас не найдется Количество другого цвета, потемнее? Мы тут посоветовались и решили - этот колер больно маркий!

Продавец поднял очи горе и метнул молнию интенсивного зеленого цвета в муху на потолке. Бедная представительница класса двукрылых обуглилась.

Зурпла поежился, представив, что испепеляющий взгляд может обратиться на землян. Но торговец Количеством полез под прилавок, долго кряхтел, ворочался, бубнил что-то и, наконец, выволок Количество подходящего колера, но в рубчик. Он сдул с Количества пыль и пустил ее Зурпле не в бровь, а прямо в глаз.

Оружейный мастер зажмурился, но успел прошептать в ухо другу:

- То, что надо. Поторгуйся, больше, чем Столько, не давай!

Виктор кивнул и осведомился насчет цены.

- Красная цена такому шикарному Количеству - Полстолька! - отрезал продавец.

- С точки зрения покупателя, - заметил Зурпла, - цена Константе не понравится!

- Что да, то да! - подтвердил Виктор, ибо супругу свою он знал хорошо.

- Ценность Количеству придает розничная цена, соразмерная желанию покупателя! - продолжал развивать тему купли-продажи Кондратий Викентьевич. - И если эта цена не соответствует стереотипу, который сложился при виде данного товара, покупатель скорее всего такой товар не купит!

- Я вас не понимаю, берете или как? - на лицо продавца было страшно смотреть без защитных очков. Где-то в глубине бездонных зрачков зарождался протуберанец сокрушительной силы.

- Или как, - безмятежно ответил Виктор. - Такое Количество на нашей родной, планете стоит, по крайней мере, в три раза дороже!!!

- Но это же импорт! - взвился чуть ли не к потолку полинтиец. - Изза таможенной скидки он не может стоить дороже местного!

Непостижимо, но протуберанец рассосался сам собой, и торговец придал своему лицу нейтральное выражение.

- Извините, - сказал охотник вежливо, наблюдая, как меняется настроение продавца. - Как вы, наверное, догадались, мы прибыли издалека и, может быть, чего-нибудь не понимаем. Не откажите в любезности - проясните ситуацию!

- Извольте.

- Почему, когда мы изъявили желание приобрести Количество, вас трудно было упрекнуть в хорошем расположении духа, а как только мы отказались от своего намерения, ваше настроение сразу улучшилось?

Из глаз торгаша заструились светлые слезы умиления.

- Это так естественно. Продав Количество вам, я лишаюсь возможности всучить его другому покупателю гораздо дешевле!

И он расхохотался от всей души, дивясь тому, какие все-таки странные люди живут на звездах. Земляне присоединились к веселью, но по иной причине. Отсмеяв месячную норму, Джонг сказал: - Так и быть. Беру за Столько! - Нет, - отрезал продавец, и последовала безобразная сцена сбивания цены владельцем товара. В конце концов землянину пришлось уступить. Он достал из бумажника интерсолярный червонец - валюту, имеющую хождение по всей территории Солнечной системы. Продавец сразу же перестал торговаться и замахал руками. В помещении стало прохладнее, а ассигнация в руке Виктора затрепыхалась, как летучая рыба на палубе парусника.

- Стало быть, вы - с Земли?! - промямлил наконец продавец Количества.

- С нее, родимой, - ответил Кондратий. - Разве это так важно?

- Конечно! - засуетился полинтиец и снова полез под прилавок. - У меня для вас заказное письмо!

Земляне переглянулись. У них не было друзей на Полните. Родственников и знакомых тоже. Некому было прислать им письмо, тем более заказное.

Конверт плотной бумаги был запечатан кровавым сургучом, на котором отправитель оставил оттиск большого пальца. Большой палец был маленьким. Но не очень. Виктор присмотрелся. Двойная спираль с завитком, изнаночной петлей в сочетании с накидом и двумя лицевыми. Да, среди близких ему людей никто не носил такой дактилоскопии.

- Позволь! - сказал Зурпла, привычно взяв на себя функции секретаря. Внутри оказался пожелтевший лист старинного пергамента.

- Отправителю не чуждо чувство прекрасного, - заметил Джонг, заглядывая через плечо Зурплы.

"На вас охотится банда, возглавляемая известным гангстером по кличке Фингал с Подсветкой. Преступники чрезвычайно опасны. Они сначала стреляют, потом требуют предъявить визитные карточки. Берегитесь! В полицию обращаться бесполезно".

Вместо подписи стояло лаконичное - "Доброжелательница".

Зурпла потянул носом в сторону факсимиле. - Странно, - сказал он, шевеля ноздрями. - Очень странно... Если исходить из подписи и, как ты верно заметил, эстетических соображений, отправитель - женщина. А насколько я разбираюсь в парфюмерии, от письма разит армейским одеколоном с фантазийным чесночным запахом "Шинель N5"!

- Ничуть не странно, - возразил Виктор. - Мужской одеколон применен для конспирации, на тот случай, если письмо попадет в чужие руки! Поверь мне, женатому не первый десяток лет, женщина знает, что делает, когда пишет мужчине!

Владелец лавки изо всех сил маскировал любопытство под маской равнодушия. Чтобы выглядеть убедительно, он даже ковырял в ухе зубочисткой! Вид у него при этом увлекательном занятии был отсутствующим.

- Насколько можно доверять вашей соотечественнице, взявшей на себя смелость прислать анонимное письмо под таким оригинальным псевдонимом?

Продавец молниеносно пробежал глазами текст.

- Ни на йоту! - последовал категорический ответ. - По правде говоря, доброжелательница - худший из возможных вариантов! Во-первых, не верю никому, кто желает добра мне, а почему-то не себе; во-вторых, надо еще посмотреть, зачем тебе желают добра, и, наконец, бабы вообще не знают, чего они желают.

Пропустив женоненавистническую философию аборигена сквозь призму собственной точки зрения, Зурпла продолжил расспросы:

- Имя главаря банды вам знакомо?

- А как же?! - задохнулся продавец. - Дело ваше дрянь, ребята! Фингал может мобилизовать до батальона наемных убийц, имеет на вооружении боевую технику, включая бронемашины и вертолеты, а во Дворце Правосудия послушные его воле крючкотворы! Половина столичных полицейских у Фингала на откупе. Так что берите ноги в руки и...

- Как думаешь, Виктор?

Джонг задумался.

- Задание-то не выполнено. И потом, завтра мы должны получить процентовки...

- Понимаю, - согласился торговец, почесав затылок. - Стрелять умеете?

- Немного, - скромно признался Зурпла. - Но ружья в гостинице. А если Фингал уже добрался до нашего арсенала?..

- Мой двоюродный брат как раз торгует подержанным воинским снаряжением. Могу проводить к нему.

В лавке двоюродного брата на стенах висели карабины и самурайские мечи, метательные дротики и арбалеты, снабженные приборами ночного видения, лазерные винтовки и шипастые палицы. В застекленных витринах скалили зубы смертоносные вырубайтеры любого калибра и любой расцветки. На щербатом полу теснились оцинкованные ящики с артиллерийскими снарядами, жестянки с патронами, коробки с ручными и дикими гранатами, и даже средних размеров зенитное орудие под брезентом.

Надпись на фанерной табличке гласила, что солидную аппаратуру, начиная со стомиллиметровых гаубиц, можно приобрести со скидкой или же в кредит.

В проходах валялись противопехотные мины, которые то и дело взрывались с противным воющим звуком.

- Не обращайте на них внимания! - предупредил Торговец Смертью. - Мины взрываются, когда на них наступают, а ведь вы собираетесь только обороняться от Финала!

Он пошарил в закромах и извлек скорострельные машинки со стековыми магазинами. Перебрав несколько штук, выбрал одну посмазливее. Машинка изящно облегала руку и даже не жала под мышкой.

- Настоятельно рекомендую, последняя модель известной фирмы "Уби Вальтер"! Проста в эксплуатации и надежна, как автоматический подойник! Ни один приличный джентльмен не позволит себе выйти на прогулку без подобной модели.

- Заверните парочку! - нетерпеливо сказал Джонг.

- Скажите, любезный, - обратился к хозяину Зурпла, механически разбирая и вновь собирая с закрытыми глазами бесхозный крупнокалиберный пулемет. - Что-нибудь более удобное, чем смокинги, для стрельбы лежа, с колена и стоя, у вас имеется?

- Конечно! - всплеснул руками Повелитель Взрывчатки. - На днях поступили бронебрюки самых ходовых размеров и майки-пуленепробивайки фасона "антиснайпер". И те, и другие изготовлены из высококачественного сталепластика и рассчитаны на прямое попадание фугасных и осколочных снарядов. Кумулятивного удара, правда, не держат!

Кроме повседневных комплектов друзья приобрели подарочный набор бризантных гранат в оригинальной упаковке - метательные снаряды ближнего боя выглядели как елочные игрушки.

Джонгу приглянулся было противоракетный комплекс наземного базирования - полезнейшая штука на случай неожиданного нападения с воздуха, но Зурпла отсоветовал тратить на него остатки валюты, резонно рассудив, что Фингал вряд ли осмелится штурмовать отель в центре города при помощи авиации, а таскать комплекс за собой повсюду - руки оборвешь и в городской транспорт не пустят!

Несмотря на то, что последняя сделка не состоялась, Спаситель-заналичные был настолько предупредителен, что пригласил покупателей зайти в подвал, оборудованный под тир-бомбоубежище. Там они всласть пометали гранаты и постреляли из скорострельных машинок.

- Не ожидал! Честное слово, не ожидал! - удивился хозяин подпольного полигона, подсчитывая сплошные десятки в мишенях. - У вас просто убийственные успехи!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Ха-ха-ха, - рассмеялся Сивый Дьявол, продолжая сосредото

ченно выстругивать из эбенового дерева балясину на продажу.

- Покамест я вижу только астрономическое расстояние до этой ми

фической сокровищницы. Золотой Саркофаг надежно спрятан там, во

мраке, и много миль идти до него...

- Но мой банк готов дать вам ссуду! - страстно вскричал Не

хороший Джентльмен. Он немного подумал, прикинул что-то в уме и

добавил: - Из расчета 13 % годовых!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Нет, на сомнительный спектакль это не было похоже. Всепогодная птица-соглядатай не зря сопровождала землян.

Выйдя из оружейной лавки, охотники угодили в переплет. Реакция у друзей была превосходной. Впрочем, будь она другой, им нечего было бы делать в Учреждении.

За сотую долю секунды до того, как кувыркающаяся смерть разнесла вдребезги витрину, мимо которой проходили кандидаты в жертвы, Виктор почуял недоброе и нырнул за мусорный бак. Он успел крикнуть другу: "Бере...", на "...гись!" времени уже не хватило.

Зурпла не последовал примеру старшего товарища по оружию. Как и следовало ожидать, парень он был не промах и первым открыл лицевой счет в состязании на меткость. Скорострельной машинке пришлось оправдать собственную покупку фактически не отходя от кассы. Она провентилировала несколько раз тела стрелков, укрывшихся в засаде напротив оружейной лавки, в уютной двухкомнатной квартире. (Четвертый подъезд, второй этаж, все удобства, лоджия, улучшенная планировка. Возможны варианты).

- Цвай, - сосчитал Зурпла поверженных противников по-немецки. Ему никогда прежде не доводилось стрелять по гуманоидам. В следующий миг Зурплу спасла бронемайка, отразив пулю, пущенную прямо в сердце.

- Драй, - уточнил межзвездный охотник тоже по-немецки, вскидывая "Уби Вальтер", и третий снайпер тряпичной куклой вывалился из чердачного окошка.

- Следует заметить, военные действия начались без объявления, - констатировал Зурпла.

- Известное дело - бандиты! - сказал Джонг, вылезая из своего укрытия. - Спасибо Доброжелательнице! Нас спасло то, что мы успели вооружиться...

- Да, как ни крути, а ей мы обязаны жизнью!

- Знаешь, Кондратий, если мы сейчас не пообедаем, я скончаюсь и без вмешательства Финала...

Виктор огляделся и увидел на противоположной стороне улицы здание, больше всего напоминающее полбуханки ржаного хлеба. Транспарант над входом доверительно сообщил землянам, что в харчевне "Замори червячка!" они смогут совершить "перекусон на любой вкус".

Интерьером харчевня тоже напоминала полбуханки: стены выглядели натуральной ржаной корочкой. Недоверчивый Кондратий отодрал кусочек хрустящей облицовки и попробовал на вкус. Стены были выпечены из ячменной муки, и земляне сразу догадались, что попали в злачное заведение...

Усевшись за свободный столик, друзья оглядели зал, образованный пустотами: в процессе неравномерной выпечки. На сцене в сиреневом полумраке бит-группа под названием "Вышибалз" настраивала инструменты. Охотники отчетливо слышали, как повизгивает электроскрипка, гремит басами синтезатор и перезванивают серебряные колокольцы. Музыканты разгуливали между пюпитрами, смеялись, перешептывались, роняли невнятные фразы, поднимали себе настроение, закладывали за воротничок, отсчитывали металлическим голосом в микрофон: "Даю пробу, раз, два, три, четыре..." - словом, играли на нервах публики, жаждавшей ритма и мелодий.

- Да, это тебе не Сублимоцарт! - вздохнул Виктор. - Пожалуй, от них не дождешься настоящего пианизма!

Наконец щекотальщики струн и клавиш угомонились, расселись и грянули для затравки избитовую мелодию. Друзья не ошиблись. Пошла-поехала откровенная биджистика, манфредменство и джетротальщина.

Так они выкаблучивались минут десять. Потом разыгрались, перестали тянуть кота за хвост и врезали композицию на мотив популярного в прошлом нудного блюза.

- Интересно, зачем Фингалу понадобились наши скальпы? - задумчиво спросил Зурпла в наступившем антракте. - Мы на Полинте без году неделя и, по-моему, не успели сделать никому ничего плохого?!

- И догматерию не сделали ничего плохого?

- Какое отношение может иметь бандит к нашей законной добыче?

- Скорее всего, здесь, как на всякой цивилизованной планете, образовано Общество зашиты животных.

- Мстят, стало быть, за зверушку?

- Похоже на то, - подтвердил Виктор, вспомнив медный лоб зверушки, о который бились шаровые молнии.

Он посмотрел на свои руки. Они были обагрены кровью непрожаренного бифштекса, взявшегося неизвестно откуда, равно как порционная курятина у Кондратия и две розетки с заливными.

- Нет, этого оставлять так нельзя! Официант!

Сервис в харчевне был поднят на должную высоту. Как это ни удивительно, но обслуживание было человеческим. Хотя, вполне возможно, хозяин заведения просто оригинальничал, держа в штате живых официантов вместо традиционных роботов.

- Сей момент! - над столиком склонилось лицо. Бледнее бледного. У официанта была грудная жаба. Жаба была зеленая и ядовитая. Он встретил ее сегодня перед работой, когда переходил улицу в неположенном месте. Жаба сидела на канализационной решетке, и взгляд у нее был грустный. Официант пожалел бездомное существо и неожиданно для себя самого пригрел амфибию на собственной груди. Все было бы ничего, да только присущий обычно ему румянец куда-то исчез, да юркие мышки зрачков прятались теперь глубоко в норках глазниц. - Чем уважаемые гости недовольны?

- Вот это совершенно несъедобно! - возмущенный Виктор ткнул пальцем в железобетонное желе заливного.

- А у меня? - поддакнул разъяренный Зурпла. - Ваша так называемая жареная курица?

- Насколько я помню школьный курс зоологии, - с сомнением сказал бледнолицый астматик, вглядываясь в нетронутое крылышко, - лошади пока не летают! Сами виноваты, сударь, я предлагал цыплят табака в таблетках, но вы были так увлечены музыкой...

Вдруг с мышкоглазым что-то произошло: он как будто вспомнил нечто важное.

Земляне не знали, что разительная перемена в поведении официанта дело рук жабы. Официант тоже этого не знал.

- Виноват. Я по ошибке полагал, что вы из Полиции Вкусов, а с ними у нас спорят! - начал оправдываться он, собирая кушанья в скатерть, факирским жестом сдернутую со стола. - Как же я вас сразу не признал? Еще раз виноват.

Грудная жаба настойчиво призывала официанта действовать. Через секунду на свежезастеленном столике стал из ничего возникать натюрморт на белково-жиро-углеводную тему. Салаты служили подмалевочным фоном, паштеты придавали колорит, рыбные и мясные ассорти могли вызвать у знатока восхищение умело подобранной цветовой гаммой: от пламенеющих панцирей лангустов и омаров до фиолетового бока молодого барашка, запеченного с чесноком, миндальным орехом и горькими перчиками. Гарнир из панированных овощей был вкраплен в холст скатерти смелыми мазками, выдающими руку мастера. Апофеозом же всей картины, несомненно, являлся запотевший графин прозрачного стекла с жидкостью ядовито-зеленого цвета - фирменным лимонадом харчевни "Замори червячка!" Отдавая должное мастерству Гения Сервировки, Виктор Джонг подумал, что все равно фасолевый суп с грибами и сибирские пельмени никто лучше Константы не приготовит!

- Знаешь, Виктор, если честно, - признался Кондратий и проглотил слюну, - сейчас бы сюда фасолевого супа с грибами и пельменей, которые Константе удаются лучше всего!

Конца фразы Джонг не расслышал - "Вышибалз" врубили душещипательное ретро, и посетители бросились на штурм танцевального пятачка. Барабанщик оставил ударные и стал измываться над электрофлейтой, которая больше всего походила на парализованную змею. Сходство усугублялось тем обстоятельством, что у флейты наличествовала тупая башка, из которой в такт мелодии выползал и вновь прятался раздвоенный металлический язычок.

Зурпла плеснул в бокал лимонада и по привычке стал разглядывать содержимое на свет, как всегда, любуясь всплывающими пузырьками. Взгляд его встретился с глазами официанта - мышки пристально следили за кошкой, которая вместо того, чтобы утолять жажду, предавалась бессмысленному, на их взгляд, созерцанию. Но следили не только мышки: форменная рубашка бледнолицего маэстро расстегнулась, и в прореху высунулась отвратительная морда зеленой жабы!

Движимая инстинктом врожденной антипатии к земноводным, электрофлейта зашипела, как королевская кобра, заметившая добычу. Зурплу поразила фальшивая нота, прозвучавшая диссонансом и одновременно предупреждением. Ему почудился намек, некое предчувствие беды, и тонкая интуиция человека, привыкшего к опасностям, связала концы с концами. Все встало на свои места: и шипящая флейта, и зеленая жаба, и официанта нетерпеливое ожидание - лимонад был отравлен!

Кондратий цепко схватил злоумышленника:

- Попался, гад! Фрукт фаршированный! С Фингалом, поди, снюхался?!

Виктор, размягченный старинной музыкой, меланхолично наблюдал скетч, в котором его товарищ исполнял заглавную роль. Охотник ничего не понимал и весьма поразился, когда Любитель-Отравитель не стал довольствоваться партией статиста в им же затеянном спектакле. Финальный монолог без единого слова был насыщен полными внутреннего драматизма мизансценами: мышкоглазый пал грудью на сервированную деликатесами сцену и принялся поспешно запихивать в рот куски, лишая полотно ужина законченности и продуманной до мелочей композиции. Отравлен был не только лимонад...

Тело работника сомнительного сервиса конвульсивно изогнулось, и он принял смерть под скатертью. Мышкоглазый террорист угодил в мышеловку, расставленную на клиентов, тем самым подтвердив истину "не рой другому яму сам"!

Под занавес трагедии бит-группа сыграла траурный марш Шопена в стиле рэгги. Коллеги покойного прикатили столик на колесах. Тело уложили, украсили сельдереем и петрушкой, полили ореховым соусом и отвезли в морозильник до официального расследования. Все было торжественно и печально.

- По правде говоря, - задумчиво произнес Зурпла, глядя вслед похоронной процессии, - что-то мне есть расхотелось... И вообще, лучше быть голодным, но живым, чем помереть от обжорства!

Он посмотрел на сцену и не узнал "Вышибалз". С ними творилось странное. Скрипач водил смычком по гигантской канцелярской скрепке, ударник вновь сменил инструмент и теперь шпарил на складном плотницком метре, а соло-гитарист перестал играть и сидел несолонохлебавши.

Джонг протер глаза - подобный иллюзион не мог возникнуть даже в игральном фантомате.

За зрением наступил черед обоняния, оно тоже включилось в непонятно кем затеянную игру - по залу явственно проплыл запах проросшего зерна...

Не успел межзвездный охотник избавиться от очередного наваждения, как новое происшествие целиком завладело его вниманием. Какой-то шутник бросил под ноги танцующим копошащийся клубок. Во все стороны из него торчали мохнатые щупальца. В помещении стал меркнуть свет, а клубок принялся распухать судорожными толчками.

Дамы завизжали. Кавалеры сделали два шага налево и шаг назад. Присутствующих охватила паника, и только поддавшие "Вышибалз" не поддались общему настроению, продолжая наяривать что-то жизнеутверждающее.

- Спокойно! - крикнул Виктор Джонг. Он трезво оценил обстановку. - Быстрее вырубите свет, если не хотите, чтобы эта мерзость раздалась до потолка и раздавила всех! Надо набросить на нее плотную светонепроницаемую ткань!

Охотник встречал подобных тварей на планете Кромешная Зга - квантующие светоеды усваивали все виды излучений в оптическом диапазоне.

Великое дело инициатива, взятая на себя специалистом! Даже распоследний дурак знает, что нужно делать, если это ему подсказать. И еще. До чего замечательно, что современную музыку извлекают с помощью агрегатов величиной с паровую турбину! В чехол из-под полифонического вариатора можно было вместить не только квантующего светоеда, но и старину догматерия со всеми причиндалами!

Вдохновленные призывом Джонга, посетители и ток вырубили, и чехол на светоеда накинули, и туш в честь спасителя сообща заказали.

- Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! - возмутился Зурпла, буквально выдирая друга из чересчур пылких объятий какой-то экзальтированной особы. Особа распространяла вокруг себя изысканный букет не без градусов и упивалась своей жертвенностью. - Официант-самоубийца, потом светоед, сколько можно?!

- Ты прав, Кондратий! - согласился межзвездный охотник. - Две попытки на один интерьер - это слишком даже для бандита с большой дороги. Тревожный симптом! Верно говорил продавец Количества - Фингал с Подсветкой способен нарушить любой закон, включая и этические нормы! Где это видано - покушаться на убийство дважды в одном месте!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Да, граф, да. Я сбрил остатки некогда пышных кудрей со

скальпа известного вам лица и скопировал вытатуированную на те

мени карту, хотя в нее из-за старческой пигментации вполне мог

ли вкрасться опечатки!

- Боже милостивый, значит, Шарлотта снова сможет забрать из

ломбарда фамильные драгоценности!

- Граф, - встрепенулся Кураре, - вы слышали крик! Мне пока

залось, это голос мадам!

- Наверное, - граф зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью,

- ее опять похитили! Потом в качестве выкупа потребуют коорди

наты нашей семейной реликвии... Боже, до чего это утомительно!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Не успели земляне отойти от харчевни, как из-за угла выскочил заляпанный камуфляжем бронетранспортер. Этакий тест Роршаха для проверки воображения у умственно отсталых, но снабженный рубчатыми шинами повышенной проходимости и гроздью управляемых реактивных вопросов на турели поверх приземистого корпуса.

"Сейчас он нас протестирует!" - подумали Виктор и Кондратий одновременно. Экзаменатор на колесах долго не церемонился - он резко затормозил, турель со скрипом развернулась, и вопросы посыпались один за другим.

Здание осело и рухнуло. Сквозь грохот обрушивающихся перекрытий, сквозь встревоженные голоса жильцов верхних этажей продолжали доноситься разухабистая мелодия и топот танцующих из харчевни "Замори червячка!", лишившейся крыши над головой.

Но бронетранспортеру было мало произведенного шума, во время ракетной атаки он еще жутко завывал клаксоном, чем распугал прохожих. К слову сказать, жители Столицы определенно страдали дромофобией - боязнью уличного движения. Но их можно было понять.

- Серьезная заявка на победу! - прокомментировал вступительное слово бронетранспортера оружейный мастер и не стал медлить с ответом, выстрелив в узкую смотровую щель.

Турель накренилась, и на мостовую скатился последний вопрос с хвостовым оперением. Подпрыгивая, он подкатился к бордюру. Не сговариваясь, земляне прыгнули на все четыре стороны! К счастью, заключительный аргумент экзаменатора оказался с истекшим сроком хранения...

Виктор, лежа на тротуаре, перевернулся на спину и увидел радиатор боевой машины в интересном ракурсе. Под декоративной броневой плитой, защищающей двигатель внутреннего сгорания от пыли, грязи и подкалиберных снарядов, были намалеваны яркие буквы "КРУГОСВЕТНОЕ РАЛЛИ В ЧЕСТЬ МОЕЙ КРАЛИ!" Видеокамеру бы сюда - чудный бы снимок вышел. Для конкурса "Что бы это значило?"

Видеокамеры под рукой не оказалось, зато нашлась подарочная граната. Виктор взвесил на ладони невесомый елочный шарик, вынул зубами предохранительную чеку и великолепным баскетбольным крюком послал свой контрвопрос в открытый сверху кузов.

Транспортер тряхнуло и опрокинуло набок, создав тем самым аварийную ситуацию для городского транспорта. Как горошины из стручка, на мостовую высыпались восемь усопших бойцов Фингала.

- Поздравляю с первой дюжиной! - сказал Виктор.

- ?!

- Три снайпера, официант и эта мотопехота!

- Как ты считаешь, Виктор, сколько дюжин в батальоне?

- Наверное, много.

- У меня из головы не выходят слова торговца Количеством о батальоне наемных убийц под началом Фингала!

Как ни странно, больше покушений по дороге в отель не было. Портье в холле был приветлив и предупредителен, как и несколько часов назад, когда охотники заполняли регистрационные карточки после утомительной засады на догматерия.

- Нас никто не спрашивал? - поинтересовался Джонг.

- Вас никто не спрашивал, но звонил гражданин Президент. Просил передать, что будет ждать на хомодроме. Места в гостевой ложе забронированы.

- Это все? Портье почесал согнутым мизинцем начинающуюся плешь и выложил на конторку конверт со знакомым отпечатком на сургуче.

"В вашем номере - засада из отборных головорезов. Портье блюдет нейтралитет и интересы заведения, рассчитывать на него - пустой номер. Приглашение гражданина Президента примите обязательно!"

- Идем, там разберемся! - увлек Зурпла охотника к лифту. - Хотел бы я переговорить с Доброжелательницей тет-а-тет! Видно, мировая тетка!

- Сомневаюсь, - засомневался Виктор, вспомнив философские концепции владельца промтоварной лавки.

Когда лифт добрался до положенного этажа, межзвездный охотник снял "Уби Вальтер" с предохранителя. За поворотом показалась дверь снятого ими "люкса".

- Кондратий, как будем брать "языка"? Отбиваемся, стреляем, а все пешки попадаются. Ни одной мало-мальски ценной фигуры с доски не сняли. Возьмем "языка" - не на ладью или офицера, на того, кто ими двигает, выйдем!

Зурпла не успел ответить. Нервы у костоломов не выдержали. Услышав, что земляне приближаются, они распахнули дверь.

Мордоворотов было не густо - числом четыре. Зато все плечистые, погрязшие в буграх мышц, заметных даже под черными куртками фасона "апаш". Были они бритоголовые и нахальноглазые. Один держал в руке кастет, другой - металлический шарик на цепочке. Остальные полагались на бронированные кулаки.

Молчание сгустилось. Противники меряли друг друга оценивающими взглядами.

- Постойте! - раздался звонкий голос откуда-то из-за спин сотрудников Учреждения. На площадку выбежала молоденькая горничная. Она раскраснелась от быстрого бега, и фигурка у нее была четкая, как бронзовая статуэтка работы мастеров Ренессанса. - Портье умоляет не стрелять! Постояльцы жалуются на шум, и отель теряет клиентов!

Зурпла шагнул навстречу костоломам.

- Парни! - сказал он дружелюбно. - Уважим постояльцев, а заодно и портье?!

Девушка зарделась еще пуще и томно потупила ресницы: Зурпла ей понравился. Такой понятливый и обходительный - настоящий мужчина!

- Предлагаю решить дело врукопашную! Три раунда по десять секунд без ограничений на болевые и удушающие приемы!

Горничная подарила Кондратию многообещающую улыбку. Виктор тоже улыбнулся: вряд ли "парни" подозревали, что невысокий и на вид не шибко сильный землянин - чемпион северо-восточного филиала Учреждения межзвездной охоты по секретной японской борьбе назад-ни-шагу!

- А мы что? Мы ничего, - промычал Кастет. Предложение Зурплы пришлось бритоголовым по вкусу. Злостным хулиганам нравилось, когда на жертвах не остается огнестрельных пометок. Орудуя на большой дороге, они частенько выдавали покойников за результат дорожно-транспортных происшествий, вовремя подкладывая убиенных под колеса троллейбуса. Они собирались расправиться с землянином-коротышкой уже на первых секундах.

Тем временем Зурпла прошел в номер, переоделся в белое кимоно, повязал соответствующий своему дану пояс, провел перед зеркалом молниеносный бой с тенью, корча устрашающие гримасы и распаляя себя отечественной лексикой, дошедшей из глубины веков и специально предназначенной для подобных случаев, помассировал челюсть, коя давненько не бывала в переделках, снова вышел в коридор, отвесил всем врагам-соперникам по поклону и начал бой. На все вышеперечисленное Кондратий затратил три с четвертью секунды.

Виктор и горничная наблюдали за графикой поединка, затаив дыхание. Конечно, охотник тоже рвался в бой, но понимал, что будет только мешать другу. С тех пор, как он связал судьбу с Константой, пришлось сменить борцовское татами на концерты Сублимоцарта...

По исходной стойке Виктор понял, что Кондратий начнет с излюбленного хода Нас Два - Их Четыре.

"Оценят ли противники гамбит?" - мелькнула тревожная мысль. Азарт сопереживания заставил Джонга следить за единоборством, будто он писал в уме отчет для спортивного еженедельника:

"...Черные тоже разбирались в основах рукоприкладства. Они напали скопом, сразу создав на импровизированном ринге определенный материальный перевес.

Но такое тривиальное начало не застало чемпиона врасплох. Во всяком случае, над ответным ходом он думал не более одной десятой секунды:

2. Нырок под руку Шариком по спине

3. Локтем в живот Апперкот через локоть

Создалась стратегически сложная ситуация, когда чемпиону следовало зорко следить, чтобы черные не провели с выгодой освобождающие перемещения:

4. Подхват стопой изнутри...

Шарик на Цепочке, обрушившись с фланга, не дал развития идее Кондратия вывести одного из Бронированных Кулаков из строя. Зурпле пришлось провести отвлекающий ход по почке Кастету. Дебют в целом складывался в пользу черных, но Бронированный Кулак N2 в запале смазал собственного партнера по уху. Воспользовавшись замешательством в стане противника, чемпион исполнил бесподобную по красоте рокировку босой пяткой по горлу Шарика на Цепочке, отчего тот съежился и испустил звук. Это был предсмертный звук..."

- Брек! Время первого раунда истекло! - громко крикнула горничная.

Оставшиеся в живых мордовороты хмуро отошли в одну сторону, Кондратий - в другую. Костоломы были буквально ошарашены уходом из жизни самой мощной фигуры.

Виктор принес из номера махровое полотенце.

- Отлично, отлично! Эк, ты его, Кондратий, хватил! Силы у них навалом, а вот тактической мысли - кот наплакал! И очень прошу, не подставляй висок Кастету, смотреть больно!

"...Миттельшпиль начался гораздо спокойнее, чем дебют. Потеря Шарика сказалась на действиях черных:

7. Мельница Кастетом по переносице

8. Блок плечом. Проникающий удар в диафрагму

9. Прыжок в сторону? ...

(Здесь стоило пойти на обмен ударами с обеих рук, а лучше - ход коленом в пах, из-за дальнейшей угрозы солнечному сплетению).

9. ... Удар открытой перчаткой

10. Задняя подсечка!!! ...

(Великолепное знание чемпионом анатомии в ее прикладном смысле!)

11. Серия ударов по корпусу!!!

Первый Кулак приказал остальным долго ждать. Но так и не поднялся. Миттельшпиль перешел в ладейное окончание, где у черных лишняя, полная сил фигура, а у чемпиона - качество проведенных им приемов..."

Во время перерыва, не переставая массировать возбужденные конечности Зурплы, секундант Джонг прошептал ему на ухо:

- Не увлекайся! Помни о "языке"! Одного как хочешь, но оставь в живых!

Кондратий вяло кивнул головой. Сказывалось напряжение трудного дня. Он устал как собака и часто дышал, положив язык на плечо.

"...Эндшпиль для чемпиона стал камнем преткновения. Получив преимущество в один ход, Кастет достал-таки его. По тому, как простонал Кондратий, стало ясно, что дело плохо:

13. Ложный замах Боковой в скулу

14. Нокдаун Хук справа

15. Состояние грогги ...

Чемпион "поплыл". Он ушел в глухую защиту, а Кастет методично бил, пока не сломал ему левую руку. Поражение казалось неминуемым, но здесь Зурпла применил психологическую новинку, с которой черные, должно быть, ранее не встречались: землянин вслух выразился на родном языке. Это произвело магическое действие, соперники растерялись, их движения замедлились, уши покраснели, а удары стали ватными. Чемпион выдержал эффектную паузу, после чего пробежался обеими ногами по грудной клетке претендента. Кастет зашатался и на какую-то мизерную долю секунды раскрылся.

16. Ребром ладони по первому встречному кадыку!!!

Этот кадык принадлежал Кастету. Он застыл на месте, разинув рот от острой нехватки воздуха. Чемпион собрал волю в кулаки вложил его в челюсть противника. Кастет не выдержал, сломался пополам и прикорнул под стеночкой. Навеки.

Зурпле тоже досталось: пока он работал Кастета, последний претендент на почетное звание Оставшегося-в-живых тузил его сзади и ухитрился серьезно повредить предплюсну на маховой ноге.

Когда время поединка истекло, он предложил чемпиону ничью без возобновления доигрывания..."

- Итак, голубчик, - сказал Виктор Джонг наглецу. - Три-ноль! А если ты не примешь наши условия, счет увеличится! Хочется, чтобы ты подробно ответил на один щекотливый вопрос!

Мордоворот поежился, бросил мимолетный взгляд на свежие трупы, и что-то сверкнуло в нахальных очах.

- Я все подсек, сэнсэй, - по неведению он принял межзвездного охотника за тренера Зурплы и стал почтительно именовать Учителем. - Кажется, Охотник Желает Знать, Где Сейчас Фингал?

Друзья переглянулись. "Язык" попался проницательный, ведь пока его никто не тянул за язык. К тому же не лишенный юмора и знания начал мнемоники.

- И без тебя мы знаем, как запоминать цвета радуги! Ты с нами не шути - это может плохо кончиться!

- А чем Фингал не фазан? - усмехнулся Оставшийся-в-живых разбитыми в кровь губами. - Поди, распустил хвост на хомодроме. Старый хрыч обожает скачки породистых восемнадцатилеток. Сегодня вечером - четвертьфинал, а он никогда не пропускает четвертьфиналов!

- Надо понимать твои слова так, что ты не откажешь в любезности проводить нас на хомодром?

- С удовольствием, сэнсэй.

Зурпла скривился от нестерпимой боли.

- Виктор, прости! На хомодром пойдешь один. Сам понимаешь, какой из меня теперь ходок: скрытый перелом плюс предплюсна...

- Но я не могу оставить тебя здесь!

- Можешь. Надеюсь, девушка окружит меня заботой и вниманием?

Румянец, вспыхнувший на щечках горничной, убедил Джонга, что насчет заботы и внимания все будет в надлежащем виде!

- Виктор, гражданин Президент ждет. Поспеши - негоже заставлять главу правительства волноваться! А я к утру оклемаюсь, и буду в отличной спортивной форме, ты меня знаешь!

ГЛАВА ПЯТАЯ

- Увы, - развел руками в наручниках Нехороший Джентльмен.

- Та мера условностей, позволяющая кучке дилетантов причислять

данное творение средневековых ремесленников к шедеврам ювелир

ного искусства, безнадежно устарела! Теперь в моде полновесные

и потому бессловесные литые брусочки!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Шеф синдиката "Унисервис - Чистоган" подводил итоги. В отличие от предыдущего совещания, на этот раз в кабинете присутствовали не все руководители, а только Раз, Два и Обчелся. Референт же был слишком мелкой сошкой, чтобы считаться присутствующим. Тем не менее именно он начал:

- К сожалению, Шеф, ни один из пунктов стратегического плана не выполнен, - сообщил он. - Никто не оправдал возложенного на него доверия. Только отборные членовредители сумели вывести из строя одного из клиентов и то временно!

- Если так пойдет дальше, не видать нам новых заказов...- задумчиво произнес Шеф. - А ведь мы Все время меняли тактику. Неужели Человек в Черном это предвидел? Хитрая бестия!.. Однако вернемся к нашим баранам: виновных в невыполнении поставленных задач следует примерно наказать за халатное отношение к служебным обязанностям! Коллега Два, составьте поименный список ответственных за неудачи исполнителей и передайте в отдел экзекуций, пусть Малыш-Злючка займется ими безотлагательно! Коллега Раз, подготовьте приказ о лишении вышеупомянутых сотрудников синдиката премиальной доплаты за текущий финансовый месяц.

- Позволю себе уточнить, - сказал коллега Два. - Как и было намечено на случай неудачи в отеле, ведущий членовредитель притворился добровольным проводником и ведет сейчас главный объект на хомодром, где собирается показать ему Фингала!

- Припоминаю, припоминаю... План "Поддавки", вариант "Псевдоним для живца". Неплохо! Коллега Раз, уберите из проекта приказа кличку ведущего членовредителя!

- Шеф! - обратился к начальнику коллега Обчелся. - У меня родилась забавная мысль. Если объект все-таки не клюнет на Фингала... В мои функции входят поиски дамочек для заманивания объектов в ловушку, где объектами занимаются другие службы. Иногда простодушные приманки выходят за рамки роли, и тогда приходится с большим трудом улаживать конфликты с полицией нравов. Но теперь все изменилось самым кардинальным образом! За прошедший период я взрастил в родном коллективе нескольких молодых перспективных изобретателей, которые подошли к амплуа инженю с разных сторон, трудясь в основном над повышением надежности. Сегодня я могу раскрыть карты: изготовлена безотказная приманка, которая, без сомнения, позволит решить поставленную перед нами задачу!

- Что же вы раньше молчали, мой дорогой?! - оживился Шеф. - Пригласите сюда вашего перспективного!

Молодое дарование не заставило ждать. Оно влетело в кабинет на крыльях фантазии, деловой сметки и трезвого математического расчета. Когда дарование благополучно приземлилось у демонстрационной доски, все увидели у него под мышкой объемистый пакет.

Перспективный поставил пакет вертикально и содрал шуршащую обертку. Под оберткой оказалась миловидная девушка, закутанная в прозрачную ткань. Девушка была дезактивирована и пока не представлял социальной опасности для потенциальных клиентов.

- Разрешите представить, ВИД! Всеми Излюбленная Девица, или Весьма Изысканная Дама, в зависимости от области применения. Данный биомеханический манекен предназначен для подавления у лиц мужского пола присущего каждому живому организму инстинкта самосохранения. Как вы, наверное, догадались: пола ВИД женского и пороками наделен в избытке. Портрет потенциального клиента, прядь волос или капля крови закладывается в центральный процессор, снабженный приёмной камерой. Центральный процессор манекена управляет поиском и идентификацией объекта в заданном районе. Отыскав оригинал, адекватный отображению в приемной камере, ВИД с помощью встроенного блока селективности эротических запросов произвольно меняет некоторые из своих параметров: ширину эластичных бедер, цвет глаз, объем бюста, благодаря чему невинный агнец, чей образ приманка содержит буквально в сердце, сам проектирует внешний вид наиболее привлекательной для себя наживки, хе - хе... ВИД способна на многое: она может притвориться невинной и распущенной, женственной и мужественной, такой или сякой - все зависит от ожиданий клиента!

- Молодой коллега, твое творение может менять внешность и телосложение, я не ослышался? Что ты имел в виду?

- Адаптация ВИД к запросам объекта, так называемая стервометрия, варьируется в достаточно широких пределах, Шеф. Либидотор улавливает все нюансы требований клиента на внешность и рассылает приказы-задания расположенным в соответствующих местах миниатюрным насосикам. Где-то следует подкачать несколько атмосфер, где-то - наоборот... ВИД только тем и занимается, что надувает себя и клиента.

- Могу я увидеть ВИД в действии? - спросил глава синдиката. Изобретатель пожал плечами и вопросительно поглядел на непосредственного начальника. Коллега Обчелся разрешающе улыбнулся.

- Конечно, Шеф, - встрепенулось дарование. - Но для этого необходим жертвообъект. Если включить ВИД на пустой центральный процессор, ее поведение непредсказуемо. Бедняга начнет собирать информацию обо всех присутствующих и не сможет окончательно выбрать себя: ни лицо, ни фигуру. Однажды на испытаниях у нас произошел такой случай, бррр....

Шеф маятником поколебался, не ведая, кого выбрать, Раза или Двух.

- Добровольцы есть?

Добровольцев не было. Каждый опасался, что его любимый цвет волос может оказаться в инфракрасной области спектра!

- Жаль, рабочий день кончился и специалисты из Службы мордобития ушли домой, - задумчиво промолвил Шеф и неожиданно рявкнул. - Пропуск!

Служебный документ с фотографией шесть на четыре нашелся только у пунктуального Раза. Это решило его судьбу на ближайшие несколько минут.

Изобретатель отработанным движением освободил бюст манекена от ткани. Синхронное нажатие на скрытые защелки, и грудь идеальной формы с мелодичным звоном приоткрыла хаос разноцветных интегральных схем. Разовый Пропуск занял пустующее место в приемной камере центрального процессора. Грудь захлопнулась. Раздалась звонкая мелодия. В глубине зрачков биомеханизма заиграли огоньки. Активизированная приманка повернула изящную головку и заглянула несчастному Разу в глаза. Модель глубоко вздохнула: бюст ее стал расти, черты лица - струиться. Через несколько мгновений ни у кого не осталось сомнений: ВИД приняла вид секретарши Шефа.

Лоб подопытного покрылся испариной. Рот наполнился слюной, и, несмотря на преклонный возраст, заместитель Шефа подался вперед, не сводя глаз с очаровательного носика и ярких пухлых губ, которые томно пролепетали:

- Чего же ты ждешь, м-и-л-ы-й?!

Старая перечница рванулся прямо через стол к предмету вожделения. "О, божественная Лулу!" - раздался крик сердца, и на пол со стуком брякнулась вставная челюсть червонного золота - пасть ловеласа свело от нестерпимой старости...

- Забавная машинка! - похвалил Шеф, наблюдая за ходом эксперимента. - Следует пропустить через нее всех сотрудников синдиката...

Коллега Обчелся незаметно для остальных показал подчиненному большой палец с присыпкой.

- Для первого раза достаточно! - приказал Шеф. - Коллега Раз, проверим истинность ваших чувств к моей секретарше в следующий раз! Мне пора на хомодром, и ВИД должна меня сопровождать! Вставьте снимок настоящего клиента и оденьте девочку во что-нибудь поприличнее!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

- И все-таки справедливость восторжествует! - сказал в нос

Ридикюль, ибо во рту у него наличествовал кляп.

- Сомнительно, - протянул Нехороший Джентльмен. - Я брошу

тебя в сырое подземелье, посажу на цепь и воду, и ты долго не

сможешь выполнять свой долг. Тем временем графа замучают долги

и сомнения в твоей честности...

- Вы подлец, сэр!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Хомодром - стадион с беговыми дорожками, травяной ареной и вместительными трибунами - находился в центре города. Свободных мест не было.

Виктор Джонг и его провожатый беспрепятственно прошли в гостевую ложу, рядом с ложей гражданина Президента, который радушно раскланялся с межзвездным охотником и жестом поинтересовался, где же верный оруженосец. Землянин тоже жестами показал, что Зурпла внезапно захворал. Скорострельная машинка мешала жестикуляциям, и Джонг забросил ее за спину. "Уби Вальтер" притих, и Виктор перестал ощущать его даже лопатками...

Мордоворот взял на себя обязанности гида: - Посмотрите, сэнсэй, в сторону противоположных трибун! Да не туда. Правее фермы с прожекторами. У самой кромки поля - стойла-загоны. Да, из жаропрочного бетона, чтобы накал страстей не мешал восемнадцатилеткам готовиться к старту. В каждом загоне - восемнадцатилетка с безупречной наследственностью! В крайнем, в самом дальнем от вас по левую сторону, Красотка. Несомненный фаворит! Из очень приличной семьи: отец возглавляет Департамент здравияжелания, а у матери - голубые глаза...

Виктор увлекся подробностями и внимательно изучил Красотку в лазерный бинокль, предусмотрительно захваченный для Фингала с Подсветкой. Прелестная девушка в полосатых вязаных гетрах и кроссовках нервно подрагивала в стойле, перебирая стройными длинными ногами. Поперек трикотажной майки, изрядно оттопыренной спереди, победно сиял нагрудный номер. На спортивных трусах с разрезами шла надпись по-иностранному: Я ЛЮБЛЮ СПОРТ!

- Что, хороша? - спросил сопроводитель.

- Нормальный кадр! - вспомнив жаргон юности, ответил Виктор.

- Вес писк-жокея в обществе не должен превышать кандидатского минимума, - продолжал поливать грядку любопытства Костолом-на-сдельщине. - Когда-то к соревнованиям допускали всех желающих, но после трагедии с профессором Босановаком на прошлогоднем финале федерация ввела ограничения. И правильно, со слабым сердцем нечего лезть в писк-жокеи, будь ты трижды обеспечен. Здоровяк и тот не всегда выдерживает перепады эмоций.

- Ничего не понимаю... Какое отношение к скачкам имеют писк-жокеи?

- Непосвященному объяснить правила игры непросто, но я попытаюсь, сэнсэй. В скачках участвуют две равные по числу группы: активная - та, что разминается в стойлах, и добровольная, ее пока на поле нет. Добровольцы, они же писк-жокеи, выйдут на арену на втором этапе. Предварительный же этап проводится непосредственно в стойлах. Восемнадцатилетки должны: приготовить комплексный обед так, чтобы компетентное жюри если и почувствует симптомы отравления, то не ранее конца состязаний; выкроить вечерний туалет из подсобных материалов, чтобы в нем было не стыдно заявиться даже на прием к Президенту; отплясать новомодный танец в стиле ритмической аэротики, не переходя тем не менее границ приличия. При этом желательно завоевать симпатии публики, что приятно, и жюри, что полезно. После предварительного этапа начинается самое интересное. На беговую дорожку выбегут писк-жокеи. По сигналу стартера восемнадцатилетки покидают загоны и расхватывают жокеев, безропотно ожидающих своей участи. Каждая из спортсменок, завладев добычей взваливает писк-жокея, который аж пищит от удовольствия, на свои хрупкие девичьи плечи и тащит наперегонки с остальными участницами четыре круга по гаревой дорожке. За это время восемнадцатилетка всеми правдами и неправдами пытается добиться от поклажи, чтобы та сказала ей на финише "да". Пришедшая первой к финишу получает право в течение года бесконтрольно переводить на барахло все деньги своего писк-жокея. Вот тогда начинается настоящий писк! Призерки довольствуются аналогичным правом на полугодие...

- Теперь стало более или менее понятно. Но где же Фингал с Подсветкой?

- Честное благородное слово, сэнсэй, должен быть! Клянусь свободой!

Вспыхнули мощные прожекторы, высветив из сгустившейся темноты загоны восемнадцатилеток. Диктор проникновенным голосом объявил состав. По порядку номеров располагались:

N1 - Рапираль,

N2 - Обаяшка,

N3 - Непромах,

N4 - Какая-стать,

N5 - Божья Коровка,

N6 - Эвфеминнстка,

N7 - уже известная охотнику Красотка,

N8 - Невеличка,

N9 - Сплошная Наколка,

N10 - Ведунья,

N11 - Поленушка,

и замыкала дюжину

N12 - К.рысь

- Подобный перечень мог украсить и финал! - не скрывая восхищения, заметил преступный Элемент-из-периодически-обновляющейся-таблицы на стенде дворца правосудия "Таких у нас не щадят!". - Вам, сэнсэй, удивительно повезло...

Хлопнул стартовый выстрел, и в стойлах засуетились. Зрители свистели, аплодировали, заключали пари - словом, вели себя так, как положено вести азартным болельщикам в любом уголке Галактики, в котором здоровый дух не держат в черном теле.

Виктор прислушался.

- Обаяшка, мы с тобой!

- Вы не находите, что Божья Коровка потеряла форму?

- Что вы говорите! А я-то в полной уверенности, что она села на диету!

- Красотка! Кра-сот-ка! К-р-а-с-о-т-к-а!!!

- Пять против одного на Поленушку, она должна обогнать всех!

- Не может быть. Мне говорили, она хромает по уговористике.

- Вчера в троллейбусе Непромах так отбрила федерального контролера, публика на ушах стояла! У нее блестящие шансы!

Атмосфера накалялась. Комплексный обед лучше всех изготовила Невеличка, но потерпела полный провал в танце диско, который выиграла Какая-стать. Красотка до поры держалась в тени, но, заразившись общим настроением, Джонг мысленно поставил именно на нее.

Когда предварительный этап подходил к концу, на хомодром прибыл Фингал с Подсветкой! Его сопровождала молодая, но интересная особа. Они заняли места в ложе, по соседству с гостевой.

Как только широко раскрытые глаза спутницы главаря шайки встретились с глазами межзвездного охотника, мир вокруг него померк!

Этого не могло быть, но это было, черт побери!

Наметанный глаз женатого человека сразу узнал и блузку с рукавами "летучая мышь", и платье фасона "китайский фонарик", и даже янтарный кулон на серебряной цепочке, который он подарил Константе три года назад.

Умом он понимал, что супруга осталась дома, за миллиарды миллионов километров, но сердце не признавало доводов рассудка - оно рвалось к подруге Фингала, как две капли воды похожей на Константу Джонг! Все было идентичным: манера держать голову; изящный жест, которым она поправляла непослушную прядку, ямочки на щеках, когда она улыбалась... В мерцающей глубине бездонных зрачков Виктор прочитал то,что можно прочесть только в бездонной глубине мерцающих зрачков горячо любимой и преданно любящей женщины...

Он смотрел на нее и видел ту девушку, с которой познакомился на концерте тогда еще никому не известного малыша, чье имя впоследствии прогремело на всю Галактику, и ту женщину, что делила с ним общие радости и общие заботы, мечты и разочарования, очаг и кров, супругу и мать, что родила ему сына и воспитывала сына самостоятельно, ибо отец все время выполнял миссию спасителя очередного человечества!

Многие скажут: так не бывает. Нельзя узнать жену в незнакомой женщине. Тем более на незнакомой планете.

Но с Виктором Джонгом любовь к Константе порой творила такие чудеса, что все просто диву давались! Однажды, года через три после свадьбы, когда межзвездный охотник был еще не межзвездным, а простым охотником-исследователем, он шел по заснеженной улице и обдумывал конструкцию принципиально нового капкана на скверга. Он не замечал ни одетых в иней деревьев, ни ледяных узоров на затейливо расписанных морозом витринах, ни предновогодней суеты спешащих по делам или просто так людей. Кто-то нес елку подмышкой, кто-то - не нес. Виктор шел на работу, он и в молодости был увлеченной личностью.

Внезапно стройный ход рассуждений дал сбой - рассеянный взор молодого человека привлекла фигура спешившей впереди девушки. Стан девушки был укутан в сквержью шубу с капюшоном, а на ногах красовались новомодные тогда сапоги-валенки. Ему, с момента знакомства с Константой не обращавшему на остальных представительниц прелестной половины человечества никакого внимания, сделалось интересно. Он прибавил шаг, но незнакомка свернула к Учреждению и вскоре скрылась в здании.

"Наверное, приехала к нам на курсы повышения квалификации!" - решил он про себя. В раздевалке незнакомка снимала шубу. Виктор, в стиле самых галантных кавалеров северо-восточного филиала, заспешил было на помощь - девушка обернулась, и незадачливый кандидат в донжуаны застыл, как вкопанный.

- А ведь я хотел с вами... с тобой познакомиться! - сказал он десять секунд спустя.

- За чем же дело стало? - удивилась она.

- Меня сбила с толку шуба, - честно признался он. - Насколько я помню, сквержьих шуб, тем паче с капюшоном, у нас в доме отродясь не водилось!

- Шуба мамина. Взяла поносить.

- А я-то думал, ты - сотрудница родственного филиала!

Она капризно поджала губки.

- Знаешь, дорогая, - быстро сказал Джонг, предупреждая разгул стихий. - В этом мне видится перст судьбы! Если бы мы не встретились тогда, на концерте Сублимоцарта, я бы нашел тебя позднее. Обязательно нашел и заставил бы выйти замуж. Я не признал тебя в вещах из гардероба тещи, и все равно тянуло как магнитом!

- Это приятно слышать, но я уже замужем, любимый, - ответила незнакомка-жена и погладила мужа по руке...

Скачки восемнадцатилеток продолжались. Публика неистовствовала, скандируя имена победительниц предварительного этапа. Вперед по очкам вырвалась Рапираль, оправдывая свой первый номер. Ее преследовала по пятам жгучая блондинка с выразительным прозвищем Непромах.

Начался второй этап. Визг, шум, гам. Писк-жокеи отрешенно взирали на зрителей с высоты девичьих плеч...

Виктор не смотрел на беговую дорожку. Меньше всего его интересовали перипетии забега. Он разглядывал в бинокль знакомые до боли черты. В двадцатикратном увеличении. Память сердца с готовностью отзывалась на каждую родную черточку, каждую родинку...

Рассудок твердил: не верь глазам своим - это ловушка для простодушных!

Сердце говорило обратное - сердцу не прикажешь.

Рассудок сознавал, что сердцу покой противопоказан, но и лезть в западню не желал!

Сердце заявило, что оно - не камень.

Рассудок с этим согласился.

Остальные жизненно важные органы и ткани в дискуссии участия не принимали, ибо понимали, что у хозяина есть своя голова на плечах. Как это часто бывает у людей, чувство победило рассудок.

Межзвездный охотник встал. Но было поздно. Зрители, которых набилось в гостевую ложу, как сельдей в бочку, вскочили на ноги в едином порыве: Красотка сумела дотащить-таки до финиша свой драгоценный груз быстрее всех!

Что тут началось: землянина хлопали по спине, толкали, жали, мяли, тискали и пихали до тех пор, пока он не очутился на гаревой дорожке, так и не взяв в толк, как это с ним произошло... Из президентской ложи ему аплодировал Президент, а Виктор все искал глазами потерянную в людском водовороте единственную и неповторимую...

Радио хомодрома прояснило ситуацию. Оказалось, что победительница скачек по традиции выбирает из зрителей Настоящего Рыцаря. Настоящий Рыцарь тут же на хомодроме обязан совершить подвиг во славу Прекрасной Дамы. Выбор Красотки по какой-то случайности пал на Виктора Джонга. Обалдевший от подобного коварства, охотник не сразу смекнул, чего от него хотят. Какой-то ритуал, какой-то подвиг... Мало он сегодня поединков выдержал, что ли?!

Но, как говорится, положение обязывает! Не мог же он сдрейфить на глазах у любимой! В конце концов ему всучили неуклюжий гранатомет, устаревший как морально, так и с точки зрения дизайна, поставили в центр поля и сфотографировали на вечную память. За президентской ложей послышался оглушительный треск, словно застрекотала колоссальных размеров пишущая машинка...

УВАЖАЕМЫЕ ЗРИТЕЛИ! КАК ВСЕГДА, В ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОРЕВНОВАНИЙ ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ЗАХВАТЫВАЮЩЕГО ЗРЕЛИЩА - СРАЖЕНИЯ МЕЖДУ НАСТОЯЩИМ РЫЦАРЕМ И ЛЕТАЮЩИМ БРОНИРОВАННЫМ ДРАКОНОМ!!! ПОПРИВЕТСТВУЕМ ХРАБРЕЦА - СЕГОДНЯ ЭТО НАШ УВАЖАЕМЫЙ ГОСТЬ С ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ПО ИМЕНИ ВИКТОР ДЖОНГ! ОДИНОЧКА ПРОТИВ БОЕВОГО ВЕРТОЛЕТА, ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕННОГО ШЕФОМ СИНДИКАТА "УНИСЕРВИС-ЧИСТОГАН"!!! СТРЕССОВЫЕ СИТУАЦИИ И ОБОСТРЕННАЯ БОРЬБА НА ВЫЖИВАЕМОСТЬ ГАРАНТИРУЮТСЯ!

Виктор затравленно пялился в темное небо - из-за трибун поднялось, сверкая разноцветными лазерными лучами, в радужном круге бешено вращающегося винта, длинное, узкое тело идеальной машины для истребления наземных целей, ощетинившееся пулеметами, пушками, хищными пальцами ракет класса "воздух - земля" и баками с металлизированной "горючкой", способной расплавить даже бетон.

Стрекот нарастал, пока не достиг максимума - вертолет завис над головой Джонга. Это не было похоже на честное единоборство - это была заранее обреченная на успех попытка прикрыть преступление спортивной терминологией и ссылкой на традиции! На глазах многочисленной публики в центре города безнаказанно убивали человека! Практически безоружного человека! Попробуйте-ка устоять с архаичным гранатометом против вооруженной до колес бронированной стрекозы!

Но Виктор не забыл, что он - межзвездный охотник! Межзвездными не рождаются, межзвездными становятся только те, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не теряет головы!

Реакция выручила и на этот раз - вертолет пролил горячую жидкость на газон, где мгновение назад находилась, казалось бы, полностью деморализованная жертва. Но там ее уже не было. Виктор броском метнулся к кромке поля, где опустевшие бетонные загоны давали единственный шанс немного продержаться. Пилоты прозевали момент броска, а когда опомнились и пустились вдогонку, землянин уже лежал на спине и смотрел на приближающуюся жужжащую смерть в прорезь прицела. Когда вертолет подлетел поближе, Смельчак Поневоле нажал спуск!

ВЖИХ! Кумулятивная граната чиркнула по светлому брюху, не причинив ни малейшего вреда брони-снизу-рованному гаду. Вертолетчики не стреляли и даже не пытались поливать загон "горючкой". Они забавлялись, кружа на месте. Озорники не могли натешиться пойманным в кулачок кузнечиком...

ВЖИХ! Второй выстрел оказался удачнее. Граната расплескалась вдоль фюзеляжа, погасив разом все лазерные прицелы. На жаргоне межзвездных такой выстрел носил название "храбрый портняжка". Стрекоза потеряла кузнечика из виду. Настоящий Рыцарь использовал это обстоятельство и скакнул в соседнее стойло. В ту же секунду на его прежнее убежище обрушилась ракета.

ВЖИХ! Третья граната выхватила из незащищенного хвостового оперения кусок обшивки, заставив опорный винт надсадно взреветь, а саму стрекозу - отпрыгнуть. При этом неуклюжем маневре она задела несущей плоскостью решетчатую ферму с прожекторами. Зашипело. Водопадом посыпались зеленые искры. Хомодром погрузился в темень... Только вспыхивали огоньки сигарет на трибунах, да какие-то лихие зрители пытались зажечь самодельные факелы из газет.

Огнедышащий Дракон наконец сообразил, что кузнечик вовсе не намерен подымать лапки кверху, а пребольно кусается! В ход пошли все огневые ресурсы воздушного убийцы: пулеметная очередь прочертила пунктирный зигзаг по бетонному полу загона, только чудом не зацепив охотника; разорвались два-три снаряда. Осколок вышиб гранатомет из рук, а когда Виктор дотянулся до оружия снова, то с отчаянием убедился, что направляющие салазки искорежены окончательно и бесповоротно. Теперь гранатомет годился разве что для кружка "Умелые руки" да для неуемной любознательности Кондратия Зурплы... Темная туша над Джонгом накренилась, и за стеклом фонаря он угадал равнодушные очи профессиональных убийц.

"Эх, сюда бы противоракетный комплекс наземного базирования или на худой конец средних размеров зенитное орудие!" - успел подумать межзвездный охотник, вспомнив экспозицию оружейной лавки. Но лавка была далеко...

Стоп! Что-то очень важное сказал тогда Повелитель Взрывчатки... Есть! "...Ни один приличный джентльмен не позволит себе выйти на прогулку без..."

Скорострельная машинка сама собой выскользнула из-за спины, привычно надеваясь на ладонь...

Какой бы ни была скорость реакции у летчиков-убийц, у Виктора она была лучше!

"Уби Вальтер" дернулся разок, другой, упредив движение пальцев оператора, снимавшего рукоять залпового огня. Пули пригвоздили оператора к бронеспинке сиденья на манер букашки к планшету энтомолога. Но инсектарий был бы не полон без первого пилота. В следующее мгновение стальная игла в свинцовой оболочке намертво приколола и этого "жука".

Воздушный Убийца, оставшись без управления, прянул набок, потерял равновесие и перевернулся. Винты продолжали бессмысленно рубить воздух, но уже не могли удержать дракона на высоте положения. Летательный аппарат заспешил вниз, как будто вспомнил, что он тяжелее воздуха...

Бронированная коробка, начиненная дорогостоящими навигационными внутренностями, от удара о землю раскололась, выпустив из чрева вертикальный огненный столб, закрутивший пылающие обломки...

Дракон издох, да здравствует рыцарь!

Трибуны потрясла буря восторга. А с Виктором во второй раз стало твориться что-то непонятное: сверху на охотника посыпался град дохлых летучих мышей, не то нетопыри, не то перья, неизвестно откуда взявшиеся. А в заключение, как снег на голову, свалился пыльный мешок с зерном, погрузив землянина в бессознательное состояние...

Подоспела аварийная команда, которая все вмиг исправила и починила. Нацеленные в лицо лучи прожекторов привели в чувство героя, который очнулся весь в зерне. Пошатываясь, он встал и побрел к запасному выходу, волоча "Уби Вальтер" на ремне по жухлой траве. Чумазый от копоти и безразличный ко всему, кроме кусачих зерен, просочившихся под бронемайку...

Он не видел, как компетентное жюри, напряженно следившее за ходом событий, подняло планшеты с оценками. Сперва - за артистичность, потом - за технику исполнения.

Он не слышал, как радиокомментатор, захлебываясь, перечислял эти оценки:

- ...6-0,5-9,6-0,6-0! УВАЖАЕМЫЕ ЗРИТЕЛИ, ВСЕ СУДЬИ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ БЛЕДНОЛИЦЕЙ ПОГАНКИ, ЕДИНОДУШНО ВЫСТАВИЛИ НАСТОЯЩЕМУ РЫЦАРЮ ВЫСШИЙ БАЛЛ!!! У ВИКТОРА ДЖОНГА - ЛУЧШАЯ СУММА ЗА ВСЕ ВРЕМЯ ПОКАЗАТЕЛЬНЫХ ВЫСТУПЛЕНИЙ!!! ГОСТЬ ПОЛИНТЫ ПОБИЛ РЕКОРД СЭРА ГАЛАХАДА, ВЫИГРАВШЕГО В ПЯТИ СЕТАХ БОЙ У КИНГ-КОНГА ТРИ ГОДА НАЗАД!!! ФЕНОМЕНАЛЬНОЕ ДОСТИЖЕНИЕ!!! ПРАВО ПОКАЗА ДРАМАТИЧЕСКОГО ПОЕДИНКА ПО ТВ-СЕТИ ЗАКУПИЛА ФИРМА "ГЛАЗ ВОПИЮЩЕГО"!

Далеко-далеко, в толпе расходящихся зрителей, сполна вкусивших хлеба зрелищ, Джонг заметил знакомую грустинку в уголке капризного рта. Милая Константа! Да, теперь он был уверен, что это Константа: супруга охотника любила жизнь и носила, несмотря на прочно вошедшие в моду колготки мертвецкого цвета, чулки оттенка интенсивного загара - на спутнице Фингала с Подсветкой были такие же!

Он поспешил назад, но опоздал. Константа садилась на заднее сидение роскошного "эйфориака" цвета горячего шоколада с золотистой пенкой. (150-сильный мотор Ванкеля, пуленепробиваемые стекла салона, вместо шофера - микропроцессор с виртуальной памятью). Садилась рядом с бандитом и убийцей, одетым в элегантный двухпалубный костюм, приталенный ниже ватерлинии.

- Такси!

Машина с призывным зеленым огоньком нашлась удивительно быстро. Водитель не заявил, что едет в парк, что смена кончилась и что бензина осталось только до ближайшей заправки. Впрочем, разговаривать он вряд ли умел - за рулем сидела чудовищная зеленая жаба.

"Каждой твари - по паре!" - в сердцах подумал охотник, припомнив амфибию из харчевни "Замори червячка!". Он не подозревал, что за водителя было то же самое земноводное.

"Эйфориак" петлял по ночному городу, как заяц, но и квалификация столичных таксистов была выше всяких похвал. Утробное рычание мотора, бешеная круговерть баранки, скрежет тормозов и запах горелого каучука - они нагнали Фингала у парадного входа солидного здания синдиката "Унисервис-Чистоган".

В мокром асфальте тротуара отражались неоновые буквы вывески. В горячке погони Джонг не заметил, что прошел дождь. Впрочем, с равным успехом это могла быть и поливочная машина.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

- Таким образом, я нашел Шарлотту совсем не там, где вы

предполагали, граф!

- Где же, черт побери!! - граф принялся подозрительно отпи

вать малюсенькими глоточками черный кофе по-турецки из чашечки

тонкого и прозрачного китайского фарфора "Ивовый узор", таким

утонченным способом приводя себя в состояние безудержной ярос

ти.

- В морге. И я догадываюсь, кто ее пришил!

Граф вскочил из-за табльдота и нанес сыщику сокрушительный

удар накрахмаленной манжетой.

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге"

- Что ты собираешься делать, сумасшедший? - вопрошал Рассудок. - Перед тобой - логово самого опасного хищника на Полните. Догматерий - сосунок по сравнению с Фингалом! Ты добровольно лезешь в капкан, у открытой дверцы которого стоит прекрасная зазывала в блузке с рукавами "летучая мышь"!

- Вперед, вперед! - стучало Сердце в ритме скерцо из популярного сублимоцартовского цикла "Ингредиенты жизни". - Константа ждет!!!

Сторож на входе грубо потребовал пропуск, Виктор предъявил.

- Убедительно! - согласился сторож, заглянув в дуло "Уби Вальтера". - Весьма убедительно!

Он торопливо заклеил асептическим лейкопластырем из настенной аптечки рот, дабы не поддаться искушению позвать на помощь, и слезно умолял глазами привязать его к стулу.

Гулко стучало сердце. Гулко цокали башмаки охотника. С гулом пульсировала кровь в мозгу.

Виктор подбежал к шахте скоростного лифта: печально гудели тросы, унося в неизвестное главаря банды и копию жены. Ждать, пока лифт опустится, было невыносимо, и Виктор побежал по лестнице, ориентируясь по звуку, полагаясь на удачу, прыгая через семь ступеней.

Кабина с распахнутой дверцей стояла на площадке шестого этажа. С площадки видна была дверь, массивная, под мореный дуб, с надписью на бронзовой дощечке "ШЕФ". У двери неприступным бастионом возвышался массивный же двухтумбовый письменный стол с батареей разнокалиберных телефонов - здесь держала круговую оборону верная секретарша, готовая грудью защищать хозяина и интересы фирмы. Но сейчас крутящееся кресло за столом пустовало - должны же и секретарши когда-нибудь спать дома...

Дверь резиденции Шефа была чуть приоткрыта. Это сразу не понравилось Джонгу. Он знал из опыта: полуоткрытость - свойство идеальной ловушки.

Из-за двери доносились голоса. Точнее, два голоса. Хриплый клекот матерого филина и нежное щебетание полевой пичуги. Виктор поставил скорострельную машинку на боевой взвод и решительно шагнул в полумрак.

В просторном помещении, освещенном лишь слабым отблеском неона с улицы, на фоне одного из окон охотник увидел силуэт, столь милый сердцу. Виктор сделал несколько осторожных шагов. Вдруг за спиной оглушительно хлопнула входная дверь, будто великану дали пощечину за Дюймовочку. Тут же вспыхнул ослепительный свет, а на окна с лязгом опустились металлические жалюзи.

Виктор огляделся. Интерьер кабинета был, что называется, стилем в'ампир. Вся мебель - с прокрустацией. Стол выглядел эшафотом, стулья напоминали электрические, люстра свисала декоративными наручниками. Даже для росписи стен применяли две краски: обожженную кость и общий сепсис. Но самое главное, от чего сердце чуть не сделало сальто-мортале, - человека в двухпалубном костюме не было!

Полевая пичуга продолжала как ни в чем не бывало щебетать, а филин - ей вторить. За филина соловьем заливался обыкновенный переносной магнитофон!

- Ха-ха-ха! - раздался гомерический хохот, усиленный динамиками, развешанными вдоль стен. - Знаменитый охотник попался, как кур в ощип, клюнув на подсадную утку!

Виктор всмотрелся в предмет своей невольной страсти. Голос из динамиков был прав. Как он, не первый год женатый, мог спутать эти нахальные болотные гляделки с нежными изумрудами глаз настоящей Константы, а раздражающий нервный тик принять за томительное дрожание голубой жилки на виске любимой? Непостижимо...

Да, пичуга оказалась не беззащитным существом, как ему померещилось на хомодроме, а механическим попугаем... Охотник разбежался и попытался с налету высадить дверь, но та невозмутимо снесла оскорбление действием...

- Ха-ха-ха! - продолжали надрываться динамики. - Того, кто пришел сюда без официального приглашения, обычно выносят через черный ход и не иначе как вперед ногами!

- Так просто меня не взять, Фингал проклятый! - огрызнулся Виктор, не особенно надеясь, что будет услышан.

- А куда ты денешься? - бандит тем не менее все услышал. - Стены здесь из армированного бетона, на окнах - металл, дверь ПТУРСом не вышибить, пробовали. А ключик от твоей клетки у меня в кармане... Но надо отдать вам должное: попортили мне крови! Чего стоил один бой с вертолетом!

- Значит, поединок был подстроен? - начал прозревать Виктор.

- А то как же!

- Почему вы так упорно желаете моей смерти?

- За твою голову хорошо заплатят сегодня вечером.

- Как вечером, уже ночь! - Ночь следующих суток, дорогой. Синдикат обязан выполнить взятые на себя заказы, а я как Шеф...

- Главарь бандитов Фингал с Подсветкой и Шеф синдиката - одно и то же лицо?

Теперь все стало на место. Кому-то на Полинте очень мешали Джонг и Зурпла, и этот кто-то нанял Фингала. Виктор задумался. Умирать, честно говоря, не хотелось. Инстинкт самосохранения заставил мозг лихорадочно искать пути к спасению. Выход должен быть! Выход был, и мозг его нашел: любым способом нужно было продержаться до рассвета! Кондратий обещал быть к утру на ногах, а слово свое он держать умеет! Судьба теперь зависела от смекалки Последней Инстанции!

А пока рассвет не наступил, следовало тянуть время! Как угодно, но тянуть...

- Раз я осужден без права на амнистию, хотелось бы узнать, будет ли исполнено мое последнее желание?

- Будет! - заверил Шеф. - В разумных пределах. Если речь пойдет не о помиловании.

- Понимаю, - притворно вздохнул Виктор. - Мое последнее желание не имеет ничего общего с юридическими уловками - оно гораздо прозаичнее, я всего лишь прошу назвать имя настоящего убийцы! Того, кто заплатит сегодня вечером!

- Рад бы помочь, да сам не знаю. Заказчик инкогнито, под псевдонимом Человек в Черном.

- Разве можно заказать убийство анонимно?

- Можно. Хотя я обычно этого избегаю.

- Очень хотелось бы поговорить по душам с Человеком в Черном.

- Боюсь, это желание неосуществимо!

- Почему? - Потому, что начинается на "У"! Убью я тебя вскорости.

- Ну, это мы еще посмотрим! Сдаваться без борьбы я не собираюсь.

- Ха-ха-ха! - заливисто загрохотало под потолком. - Честное благородное слово, ты мне нравишься! Мои автоматические снайперы простреливают каждый кубический дюйм в этой комнате и могут поражать живую мишень на звук биения сердца, тепловое излучение, запах пота, стоит только нажать кнопку. В свое время мой предшественник Пли Вумниц весьма неосмотрительно поручил именно мне оборудовать свой кабинет подобными сюрпризами на все случаи жизни - покойный слыл большим шутником...

- В это я готов поверить! - горячо воскликнул Джонг. - Но никто меня не убедит, что шеф уважаемого в деловом мире предприятия способен спокойно преступить основной закон... Нет, никогда не поверю!

- Я преступил все мыслимые и немыслимые законы Полинты! - в голосе Фингала с Подсветкой зазвучала нескрываемая гордость. - О каком, извините, законе идет речь?

- Об основном законе детективного жанра! - Виктор полез в карман за печатным словом в пестрой обложке, как будто этот сомнительный довод мог послужить доказательством его правоты.

- Если меня не подводит память, - язвительно произнес Шеф синдиката, - такого закона нет в уголовном кодексе?!

- Да, такого закона в кодексе нет, зато он непреложен для действующих в детективе лиц, - убежденно заявил охотник, - а с момента аудиенции в Президентском дворце нет никаких сомнений в том, что мой товарищ и я - главные герои заправского детектива, в котором есть все: погони и перестрелки, драки и покушения, а главное, без чего не может обойтись ни один детектив, - жгучая тайна Человека в Черном... Тайна, которую не могли приоткрыть даже вы! Основной закон детективного жанра гласит (Виктор скромно потупил глаза): герой не должен погибать в середине повествования! Иначе получится не захватывающее чтиво, а банальный производственный роман с хэппи эндом в виде успешного завершения вашим синдикатом финансового года!

- Но кто сказал, что именно сейчас - середина детективного повествования?

- Вы! - торжествующе ответил приговоренный.

- Я?

- Да, несколько минут назад вы заявили, что Человек в Черном придет платить вечером, а сейчас, - Джонг посмотрел на часы, - далеко не вечер!

- Действительно. Ладно, уговорил. Поживи малость... Тем более, что беседовать с тобой совсем необременительно. Напротив. Не поверишь, иногда так и тянет плюнуть на все и завязать! А посоветоваться не с кем, - разоткровенничался Фингал. - Кругом шакалы и смотрят на тебя волком! Разве понять им мятущуюся душу? Ни-ко-гда. Ни за что. А ты, мой крестничек, человек свежий, с пониманием... Вот я и говорю, устанешь, как собака, от всех этих дел, выкручивания рук и копания ям, закроешь глаза - хочется резко и круто изменить статус-кво! А ведь как я начинал... Хочешь послушать?... Тогда вот тебе

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА, КОТОРЫЙ, НЕВЗИРАЯ НА ТЕЛЯЧЬИ

НЕЖНОСТИ, СТАЛ ЗОЛОТЫМ ТЕЛЬЦОМ

Родился я в приличной семье: мама музицировала на фортепьянах, папа торговал на черном рынке. Правда, к этому времени он связался с дурной компанией и стал выдавать пирожки с зайчатиной за патентованное средство против зачатия. Все шло хорошо - пирожки пользовались повышенным спросом у широких слов населения до тех пор, пока одна любознательная дамочка не поинтересовалась, когда пирожки надлежит принимать: до или после? Папа возьми да и ляпни: "Не до и не после, а вместо!"

Получив инвалидность, папа перешел на неумеренное потребление ячменного пива... Мама стала часто болеть, фортепьяны пришлось продать. До сих пор перед моими глазами маячат папины костыли, которыми он преподавал основы этики и почтение к родительским наставлениям тогда еще неокрепшему организму своего единственного отпрыска. После папиной скоропостижной кончины мама перестала болеть, потому что деньги кончились. А в долг подпольный тотализатор не позволял играть никому, даже вдовам.

Жить в родительском доме стало совсем невмоготу, и я был вынужден отправиться на ускоренные курсы извлечения ценностей. Стипендии нам не платили - перебивались на пододежном корме. Успевал я хорошо: от мамы мне достались музыкальные пальцы, от отца - умение лезть в чужой карман не за словом, а за чем-нибудь более материальным... Вскоре я очутился в колледже, готовящем кадры для замещения вакансий в исправительных домах, туда меня приняли без экзаменов за выдающиеся успехи на курсах и умение быстро уносить ноги - колледж гордился своей легкоатлетической командой. У меня где-то сохранилась даже полосатая майка, эх, юность, юность... Я без задержек брал один барьер за другим, но когда преодолевал звуковой, услышал в непосредственной близости полицейскую сирену и понял: пора завершать учебу и поступать в синдикат простым заместителем директора. Потянулись годы упорного труда, наполненные одним желанием: прочно утвердиться на самом верху административной лестницы. Потом и это было достигнуто, но сердце не успокоилось... Видимо, так уж мы устроены - ничто не дает полного удовлетворения: ни власть, ни слава, ни деньги... Потом все надоело. Одно время хотел уйти в родной колледж на преподавательскую работу, звали на кафедру прикладного вымогательства... Но как подумаю, до какого маразма бездарные помощнички без меня синдикат доведут - сердце кровью обливается! Вот и приходится тянуть лямку, несмотря на искреннее сопротивление души. Одна радость в жизни - общение с интересными людьми. Вроде тебя. Заманишь такого в ловушку, наговоришься всласть, потом, конечно, извини, пришьешь! Кстати, зачахли мы здесь, на Полинте, без свежих анекдотов! Уж не обессудь, уважь старину Фингала! Разные там байки - все равно что целительный бальзам для души...

Трудно было придумать более неподходящее занятие перед смертью, но выбирать не приходилось - Виктор принялся "травить"! С ловкостью профессионального фокусника охотник вытаскивал из памяти одну занимательную историю за другой, думая только о том, что минуты бегут и спасение приближается...

Для затравки он начал с любимой серии про телепатию, а продолжил зубопротезными. Фингалу особенно понравилось про вставную челюсть и каминные щипцы. Он чуть не рыдал от смеха, так что динамики задребезжали, и все повторял:

- Значит, тащите валидол, сэр, ха-ха-ха... Без валидола мне труба, о-хо-хо!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

- Он заманил ее в сырой подвал старинного морга и гнусно по

требовал, чтобы она отказалась от своей доли наследства. Шар

лотта гневно отвергла наглые притязания, и тогда он запер ее в

Золотой Саркофаг, который вовсе не был переплавлен и переправ

лен за границу. Но злоумышленника подвела спешка - он чувство

вал мое дыхание за спиной. Когда я открыл массивную крышку,

Шарлотта еще дышала. На ладан. Из ее обессиленных уст я и услы

шал...

- Врешь, негодяй! - на бесновавшегося графа было жутко смот

реть - он чуть не разломал под собой скамью подсудимых. - Шар

лотта отбросила когти, не отходя от кассы. И ничего никому не

могла рассказать!

- Уведите! - приказал полицейским Ридикюль Кураре. - Наде

юсь, высокий суд слышал, как граф только что сознался в совер

шенном злодеянии?!

Граф Бронтекристи. "Убийство в морге".

Виктор яростно сражался с непреодолимым желанием лечь спать. Хоть на сдвинутые стулья, хоть на дубовый и, наверное, очень жесткий эшафот, хоть на ковровую дорожку с вытканной на ней картиной крестного пути на Голгофу. Запас анекдотов давно истощился. Глаза смыкались, но язык продолжал машинально поддакивать Фингалу, который беспрестанно толковал за жизнь и очень обижался, когда его не слушали.

Внезапно раздался резкий щелчок, и Шеф синдиката замолк на полуслове. Наверное, бандит решил, что отсрочка приговора закончилась. Виктор глянул сквозь жалюзи - рассвет еще не наступил... Вот-вот заговорят автоматические снайперы... Почему-то в эту минуту охотника больше всего заботило, повредят ли они при обстреле псевдо-Константу, у которой два часа назад, видимо, что-то испортилось в микросхемах. Она давно перестала щебетать и только качала головой, словно раскаивалась в содеянном...

Минула секунда, другая... Не стреляли.

Джонг проанализировал ситуацию. Тянет, гад, измывается! Ощущение не из приятных. Будто стоишь голым на людной площади и срам прикрыть нечем!

Щелкнул замок. Межзвездный охотник прицелился. Но в кабинет вкатился человек, подталкиваемый в спину "Уби Вальтером" Зурплы. Кондратий сдержал слово и выздоровел досрочно!

- Вычислил я все-таки поганца! - весело сказал Последняя Инстанция.

Несмотря на заметную хромоту, вид у него был довольный, в отличие от Шефа синдиката, у которого было такое кислое выражение, что если бы к его лицу поднести лакмусовую бумажку - она не выдержала бы и покраснела. Еще никто и никогда не осмеливался обзывать Шефа поганцем, но, как известно из теории вероятностей, любое возможное событие когда-нибудь становится реальным.

- Как ты меня нашел?

- Не так быстро, как хотелось бы, но... Излагаю по порядку. После того, как ты ушел на хомодром, горничная навела в холле чистоту и принялась меня окружать, сам понимаешь, заботой и вниманием. Предплюсна не давала мне покоя, заснуть не удавалось - в голову лезли черные мысли... Тогда девушка включила цветное снотворное. Пощелкала переключателями каналов: гляжу - на экране знакомое лицо. Гражданин Президент собственной персоной! Телекамера панорамирует - ба, еще одно очень знакомое лицо! В сопровождении гораздо менее знакомого лица, которое и лицом-то можно назвать с большой натяжкой. И тут спортивный комментатор оповещает, что очень знакомое лицо сейчас сразится один на один с драконом! Разве я мог остаться равнодушным? Хочу сразу отметить: в роли Ланселота ты смотрелся убедительно. Лучше всего тебе удалась сцена сбивания летучего змея. Я понимаю судей...

Потом операторы "Глаза вопиющего" потеряли тебя из виду, и я решил, что скоро ты вернешься в отель. Но прошло полчаса, а тебя нет и нет! И здесь я вспомнил кое-что из комментария перед поединком... С какой такой стати, подумал я, шеф синдиката "Унисервис-Чистоган" расщедрился на целый вертолет, который в натуральном виде стоит в миллион раз дороже, чем металлолом, который из него получился после встречи с тобой?! Из каких, спрашивается, побуждений? Не иначе, рассуждаю, как повязан он с шайкой Фингала! Горничная притащила столичный справочник "КТО ЕСТЬ ПОЧЕМ". Несколько изящных движений пальчиком - адрес офиса бескорыстного дарителя у меня в кармане.

Из-за сломанной ноги мне пришлось добираться очень долго.

Войдя в контору, я сперва подумал, что попал внутрь египетской пирамиды: вместо ночного сторожа на стуле восседала спеленутая мумия! Спеленутая с ног до головы, что, несомненно, ей мешало общаться со мной. Я отклеил пластырь и спросил мумию, проходил ли здесь высокий симпатичный мужчина с таким же "Уби Вальтером", как у меня? Получив утвердительный ответ, я снова заклеил ей рот, ибо в чужом синдикате, может, такой устав, чтобы уста заклеенными держать?! Крадучись, я взмыл на второй этаж. Смекалка и чуткий слух привели к комнате, из-под запертой двери конторой виднелась узенькая полоска света. Внутри комнаты за пультом сидел человек и бубнил в микрофон. Человек очень удивился, когда я представился, и любезно согласился проводить к тебе. Пусть теперь объяснит, что у него общего с Фингалом?

- У него с Фингалом все общее, Зурпла! Он и есть Фингал с Подсветкой - шеф синдиката убийств по предварительным заявкам.

- Ух ты, гад! - вскричал Кондратий, подкрепляя меткую характеристику очередью из скорострельной машинки. Через пробоины в трюм двухпалубного костюма хлынула вода, и он затонул со всем содержимым, кроме крыс, которые выпрыгивали из карманов, плюхались в волны, плыли саженками, но быстро уставали и переходили на более экономичный стиль брасс, отчего вскоре превращались в лягушек. Самая большая и зеленая продержалась дольше остальных, но и она проплавала немного, перевернулась кверху белым брюхом и всплыла, как правда. Через минуту о трагедии говорили только легкая рябь над местом кораблекрушения да качающиеся на ней дохлые амфибии.

Стиль в'ампир резко сменился сиереализмом. Кабинет преобразился, как сцена провинциального театрика, в котором машинисты заменили интерьер средневековой пьесы на декорации пасторального фарса. Жалюзи трансформировались в ажурные занавеси из прозрачнейшей кисеи, эшафот превратился в основательный обеденный стол, сервированный на двадцать четыре персоны нон грата, люстры-наручники стали коваными браслетамибра, а стены оказались расписанными в мифологическом духе с обязательными нимфами, сатирами и послеполуденно отдыхающими фавнами.

- Что ты наделал! - схватился Мэтр за голову. Теперь мы никогда не узнаем, что за птица - Человек в Черном!

- Да, - глубокомысленно изрек Зурпла. - Теперь никто от Фингала ничего не узнает. Отличительной чертой мертвецов является то, что они прекрасно умеют хранить молчание. Но, честное слово, я не хотел его убивать! Во всяком случае, так скоро!

Снизу, с улицы, донеслись протяжные вопли сирены.

- Вот и дождались полиции! - воскликнул Виктор.

- Успокойся! - невозмутимо сказал Кондратий Викентьевич Зурпла по прозвищу Последняя Инстанция. - Это я вызвал полицию!

- Зачем? Ведь Доброжелательница не советовала обращаться к ней за помощью!

- А я не послушался. Горничная мне призналась...

- Знаю, знаю! - перебил Виктор. - Твои любовные похождения меня никогда не интересовали, сердцеед старый!

- Да подожди ты! - возмутился Зурпла. - Горничная мне призналась, что она - внештатный инспектор по борьбе с организованной преступностью! Мои выстрелы - сигнал для нее. Здание оцеплено, и с чистоганцами наконец будет покончено раз и навсегда! Сейчас она сюда поднимется, и я познакомлю тебя с ее новой ипостасью!

Дверь распахнулась, но вместо инспекторши в кабинет стремительно ворвался яркий блондин, бряцая револьверами. Не обращая никакого внимания на друзей, он подбежал к затонувшему Фингалу и отработанным движением вывернул внутренние карманы костюма. Булькнула связка ключей. Блондин издал торжествующий крик и через несколько секунд извлек из сейфа плотный лист. Виктор краем глаза взглянул на заглавие обнаруженного документа, от которого по комнате явственно поплыли запахи ладана, хвои от поминальных венков и погребальных свечей: ЗАВЕЩАНИЕ ФИНГАЛА С ПОДСВЕТКОЙ.

- Позвольте, а Дама со Спусковой Собачкой где? - запоздало удивился Зурпла, имея в виду экс-горничную из отеля-люкс.

- Я за нее! - отозвался незваный гость и склонил аккуратный пробор набок. От пробора за версту разило фантазийным чесночным духом. - Разрешите представиться, Крим Брюле начальник явной полиции! От лица представителей закона и от себя лично спешу выразить глубокую признательность за исключительный вклад в дело очистки столицы от метастаз организованной преступности!

- Постойте, постойте! - воскликнул разбивающийся в парфюмерии оруженосец. - Это не вы ли - Доброжелательница?!

- Я самое, - кротко потупился блондин. - Выбор такого, казалось бы, странного псевдонима продиктован историей моей жизни. Моя мама всегда хотела иметь девочку. На ее несчастье, родился мальчик. Я очень любил мамочку и стремился стать примерной дочерью. Но проклятая мужская внешность не давала мне такой возможности, и я был девочкой только в собственных мыслях. На работе я - мужлан, каких поискать, а в свободное время вяжу джемперы и пишу сентиментальную прозу.

- Вы говорите странные вещи, - сурово промолвил Виктор. - И порядки в вашей явной полиции странные. Вместо того, чтобы оградить нас от посягательств разных там Фингалов, вы сквозь пяльцы, или что там у вас для вязания, спицы спокойно наблюдаете, как на нас охотятся и норовят отправить к праотцам раз за разом, зараза вы этакая! У вас хватило наглости послать письмо с предупреждением, чтобы мы не обращались в полицию!!!

- Я все объясню. К сожалению, подавляющее большинство моих подчиненных замешано в коррупции, как верно заметил гражданин Президент на приеме в вашу честь, на котором я не смог присутствовать по техническим причинам. Дошло до того, что некоторые сотрудники передавали служебную информацию людям синдиката, а прибыли делили поровну. Понадеявшись на защиту закона, вы бы подписали себе смертный приговор, который я не в силах отменить... Но некоторая часть столичной полиции не пошла на сделку с совестью. Например, известная вам горничная. Благодаря таким, как она, вы и обзавелись скорострельными машинками из арсенала Дворца правосудия!

- Зачем вам все это?

- События развивались согласно намеченному плану, - блондин прищурился. - Нет, какова задумка! Межзвездный охотник вступает в единоборство с организованной преступностью и одерживает убедительную победу! Глава преступного мира повержен, а гражданин Президент проигрывает пари!

- Ничего не понимаю! - сказал Кондратий. - А гражданин Президент при чем?

- Неделю назад в клубе Одиноких сердец некоего отставного сержанта, в котором мы имеем честь состоять действительными членами, гражданин Президент высказал крайнее неудовольствие по поводу сложившегося положения. Доколе, шепнул он мне на ухо, мы будем резвиться в бридж за одним зеленым сукном с этим выскочкой Фингалом?! И тогда ничего другого не оставалось, как заключить пари с Президентом, что не позже чем через неделю пресловутый Фингал перестанет посещать клуб. Для того, чтобы быть в самом центре событий, я в тот же вечер устроилась на работу. В синдикат. Как мне кажется, роль секретарши Шефа удалась на славу!

- Не может быть! - Если не верите, советую заглянуть в левую тумбу стола за дверью. В верхнем ящике - верхнее платье, в среднем - парик, косметика и накладной бюст, в нижнем, пардон, нижнее белье.

- Почему же нас не попросили помочь полиции по официальным каналам?

- Вы бы отказались, - чистосердечно призналась женщина в глубине души начальника полиции.

- Все это хорошо, - устало сказал Виктор. - Многое стало понятным. Может быть, вы знаете, и кто наше убийство заказал?

- Вы еще не догадались? - жеманно облизнулась Крим Брюле.

- Неужели тоже...

- Да, - потупилось существо с двойным дном. - Человек в Черном тоже я.

Земляне ахнули. Даже мертвец на полу и тот не выдержал. Труп Фингала открыл глаза и с натугой прохрипел:

- Этого не может быть, ибо Божественная Лулу и Человек в Черном разные люди. Могу дать голову на отсечение! Во время моей встречи с заказчиком и он, и секретарша присутствовали в кабинете одновременно. Не могла же Лулу быть единой в двух лицах?!

- Молчи, подлец, когда джентльмены с дамой разговаривают! - Крим Брюле выпалил из револьвера и попал Фингалу в кингстон. Бывший шеф перевернулся вверх дном и затонул вторично. Теперь уже бесповоротно. - Большому кораблю - большое кораблекрушение!

Отдав должное бандиту, начальник полиции продолжил свой рассказ как ни в чем не бывало:

- Кроме всего прочего, Фингал - мой кузен.

- ?!

- У моей матушки была любимая сестра. Тетя любила музицировать и продавца пирожков с зайчатиной. Кто мог предполагать, что от этого противоестественного союза Эрато и Гермеса появится чудовище, которое только в юности подавало надежды, и то в барьерном беге. Это чудовище было моим единственным родственником, - грустно добавил начальник полиции, засовывая завещание во внутренний карман. - Если бы я принялся преследовать Фингала официально, общество решило бы, что я просто домогаюсь наследства! А подобные подозрения, согласитесь, не имеют под собой никакой почвы... И вообще убивать кузена не вполне прилично - об этом говорит хотя бы то, о чем в приличном обществе не говорят... Вы не возражаете, если я закурю?

Кабинет вновь претерпел метаморфозу. На этот раз он стал похож на подземелье, где гнездятся тролли и гномы. Блики, отраженные от кристаллических решеток на окнах, слепили глаза. С потолка свисали сталактиты. По стенам, представлявшим собой разрезы геологических напластований, шныряли юркие саламандры. Юркие и огненные. Крим Брюле изловчился, поймал одну за хвост и поднес к сигарете. Саламандра обжигала пальцы, он ее выронил и по привычке хотел затушить подошвой, но саламандра рассыпалась угольками и зашипела...

- И, наконец, самое главное, о чем я хочу рассказать. Вы победили Фингала не только благодаря своему умению с честью выходить из любого самого трудного испытания, но и благодаря моей уловке. В заказ-наряде я подчеркнул, что смерть одного из вас оплачивается дороже, чем смерть обоих. Я надеялся на жадность кузена. Оставив одного из вас в живых, он срывал куш посолиднее, но зато приобретал кровного врага, который непременно отомстил бы за смерть товарища! Каково?!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

- Меня всегда манила к себе великая загадка появления гени

ев! Ради ответа на нее я готов пожертвовать всем, а уж участво

вать в эксперименте, позволяющем приоткрыть дверцу в святая

святых божественного предначертания! Это ли не сбывшаяся мечта,

греза ученого, одержимого идеей-фикс?!

- Вас ждут! - напомнил появившийся в комнате жениха системо

схимник в белом накрахмаленном халате с широкой лентой шафера

через плечо. - Пора, сеньор, проверить гармонию основополагаю

щего бракосочетания алгеброй бытия!

- Иду, спешу, моя электронная Ева! - воскликнул белковый

Адам, и прозрачная капля поваренной соли выкатилась из уголка

глаза...

Граф Бронтекристи. "Рождение Сублимоцарта".

Полицейские автомобили подкатили к мраморным ступеням Дворца правосудия.

- Прошу в мои апартаменты! - пригласил начальник полиции. - Вы не забыли, я должен отметить ваши предписания на командировку и завизировать платежную видимость! По правде говоря, догматерия с Предрассудка III организовал тоже я. Доставка обошлась казне в изрядную копейку.

- Боже мой! - притворно всплеснул руками Зурпла. - Скоро окажется, что мы прибыли на Полинту тоже из-за вас!

- Так оно и есть! - подтвердил догадку Кондратия Крим Брюле. - Догматерия я выписал исключительно с целью пригласить какого-нибудь межзвездного для расправы с хищником, а заодно и с Фингалом. Прилетели вы...

- Да-а-а-а! - воскликнул Последняя Инстанция. - Вашему умению закрутить интригу в узел можно только позавидовать!

- Недаром же вторая часть моего литературного псевдонима - Кристи, в честь прославленной писательницы криминальных историй.

- А первая?

- Что первая?

- Первая часть вашего псевдонима? - спросил Виктор. - В чью честь?

- В честь другой не менее знаменитой английской писательницы так называемого дамского романа, Шарлотты Бронте, которая своими произведениями исторгала водопады слез у многих поколений читательниц. Мой полный псевдоним - граф Бронтекристи.

- Секунду, - сказал межзвездный охотник и вытащил из-за пазухи потрепанную книжку, которую так и не успел дочитать до конца. - Так это вы написали?

- Да. "Убийство в морге" - мое любимое детище. Критика считает "Смерть наложенным платежом" лучше, а мне все-таки ближе "Убийство", без ложной скромности признался граф Бронтекристи. - Но с детективами покончено! Признаться, успех у публики начал меня утомлять, и я решила посвятить дальнейшее творчество созданию совершенно нового жанра. Однажды мне пришла в голову мысль, что про смерть пишут много и часто. А вот рождению человека в литературе не повезло. Я не говорю о рождении человека в переносном смысле, когда описывается какой-нибудь Пека Чмырь, который завязывает с уголовным прошлыми встает на стезю добродетели к зубофрезному станку, я говорю о рождении человека после девятимесячного заключения в утробе матери. А ведь смерть и рождение - это две крайние точки, два полюса такого загадочного процесса, который называется жизнью. И я решила начать новый жанр - жанр романа-геборуны, увлекательного повествования о появлении на свет. Я долго думала, кого из современников выбрать в качестве героя свой первой геборуны, и после всестороннего анализа остановился на Сублимоцарте...

- Постойте! - перебил писательницу Джонг. - Но величайший гений квантованной музыки - не совсем человек. Он - дитя человека и кибертроники, био-компью-зитер!

- Ну и что? - удивился начальник полиции. - Повесть о том, как вошел в мир малыш со встроенным музыкальным нанопроцессором, сразу стала бестселлером! Очень хотелось бы подарить мою новую книгу вам, но по странной случайности у меня нет с собой ни одного экземпляра!

- Ничего страшного! - заверил родоначальницу геборун Виктор. - На Земле я закажу "Рождение Сублимоцарта" по межпланетному библиотечному абонементу. А пока суть да дело, прошу поставить автограф на "Убийстве..."!

После торжественной церемонии граф Бронтекристи предложила выйти во внутренний дворик Дворца.

- Не хочу! - закочевряжился невыспавшийся Зурпла. - Все ваше здание насквозь пропахло продажной юстицией, а у меня от нее - аллергия! Я устал и жажду единственно покоя!

- Но мы очень просим! - чуть не плача, принялись уговаривать гостя Доброжелательница, Божественная Лулу и граф Бронтекристи в один голос. - Хотим перед расставанием продемонстрировать цвет столичной полиции!

Под дружным напором трех милых дам Кондратий не устоял и согласился.

Цвет столичной полиции был преимущественно краснорожим. Особенно выделялся правошланговый. Как говорится, кровь с коньяком. Но по внешнему виду было понятно: не брезгует он и менее дорогими напитками.

Зурпла втянул ноздрей воздух...

ЭПИЛОГ

- Ты мне представляешься путником, одиноко бредущим по пыль

ной дороге под палящими лучами светила. Вокруг расстилается чу

десный пейзаж, но путник не замечает ничего, он сосредоточен на

призрачной цели: дойти во чтобы то ни стало от пункта А до

пункта Б, а зачем - и сам не ведает!

- Все мы путники на дороге познания, - согласился я. - И,

достигая цели, мы не достигаем цели! Но наше движение оправдано

хотя бы тем, что мы - движемся!

Шеклезиаст. "Дорогая дорога".

...и вдруг все закружилось перед глазами. Рослые полисмены съежились и превратились в аккуратные штабеля груботканных мешков, набитых зерном. Мраморный пол стал дощатым. Дворец правосудия неузнаваемо преобразился и сделался чем-то вроде темного и пыльного амбара. Из-под стрехи потянуло смрадом летучих мышей. Мир, данный землянам в их ощущениях, сократился до размеров заурядного вместилища урожая дивного злака.

- Что это? - закричал оружейный мастер, очумело покрутив головой.

- Ты про перемену декораций? Насколько я понимаю, адаптизол, принятый перед нуль-перелетом, перестал действовать. У меня масса тела поболее твоей, и я уже несколько минут воспринимаю Полинту не так, как прежде. Теперь наступил твой черед.

- Чудеса, да и только! Амбар какой-то...

- Какие же это чудеса? Сам говорил, "последнее слово медицины". Ты знаешь, я только сейчас понял одно, Кондрат. Амбар не амбар, а вот мешки мне уже попадались. И запахи... Впечатление такое, что адаптация моей нервной системы к адекватному восприятию окружающего протекала не так гладко, как у тебя...

- Ты хочешь сказать, что все наши злоключения на Полните были галлюцинацией? Что на самом деле не было ни охоты на догматерия, ни покушений? Просто бродили мы по громадному амбару наподобие дезинфекторов, и окружали нас пыльные мешки да летучие мыши?!

- Нет. Я хотел сказать то, что сказал. Адаптизол действительно помог нам поверить, что аборигены такие же, как мы сами. Мы общались с ними, ругались и даже оказались втянутыми в интриги. Но действие препарата кончилось, маятник приспособляемости наших организмов резко качнулся в противоположную сторону, и местные жители стали выглядеть пыльными мешками с ячменем. Истинная же реальность находится где-то посредине, между этими полюсами.

- Неужели и мы для кого-то такие же мешки из дерюги?

- Возможно, - межзвездный охотник вздохнул. - Иногда посмотришь на ночное небо, полное звезд, вообразишь картину мироздания и покажешься рядом с нею такой ничтожной пылинкой, что дух перехватывает! Все помыслы, чаяния, поступки выглядят такими мизерными, что хочется выть на луну! Где-то вспыхивает сверхновая, а ты в очереди за молочным коктейлем скандалишь, сталкиваются радиогалактики, испепеляя миллиарды миров, а тебе зуб мудрости покоя не дает. Вселенная сжимается в точку, а билетов на Сублимоцарта не достать!

- Неужели все так? - встревожился Зурпла.

- Нет, - засмеялся Виктор. - Когда меня обуревают мысли о смысле бытия, выход один: посмотреть в глаза Константе. Посмотрю, и на душе станет легче и спокойнее. Константа, как надежный якорь, держит меня во время любых передряг. Сразу начинаешь понимать слова великого поэта, что "любовь движет солнца и светила..." Обитателям Вселенной не хватает любви, отсюда и страх, и зависть, и ненависть к чужакам, и кровопролитные войны... Смысл существования человечества - нести по Галактике мир и любовь! Союз Объединенных Человечеств - тому подтверждение!

- Но любовь подразумевает взаимность! - засомневался в основаниях доктрины Зурпла. - Я убедился в этом здесь, убедился на собственной шкуре!

- Конечно, ты прав, Кондратий, - согласился Виктор Джонг. - Но я верю, придет такое время, когда никаких фингалов на свете не останется и без наших "Уби Вальтеров"!

У выхода лежала большая крыса, в профиль похожая на жабу... Виктор наклонился и поднял ее за розовый хвост. От резкого движения детектив вывалился на пол, шурша страницами. С пестрой обложки на землян смотрел осмысленным взглядом щекастый младенец в стереонаушниках, восседающий за концертным роялем. Малиновый заголовок книги извещал, что это - "Рождение Сублимоцарта" известного писателя графа Бронтекристи. Издание было новеньким и благоухало свежей полиграфией.

Джонг перевел взгляд на дохлого грызуна. На шее у него болталась медная ладанка на линялой ленточке, а на задней лапке синела наколка "Ом мани падме хум".

- Вот и ответ на твой вопрос о галлюцинациях. Будь добр, подколи догматерия к отчету, Кондратий!

Подобрав творение графа Бронтекристи, Виктор толкнул дощатую дверь. Она со скрипом отворилась, и друзья увидели, что на дворе льет как из ведра. Они раскрыли зонтики и шагнули в темноту сквозь стеклярус дождевых струй.

Рассвет еще не занялся, хотя краешек неба над горизонтом порозовел, как девичье ушко накануне первого трепетного свидания.

Земляне, высоко поднимая ноги и оскальзываясь на размокшей глине, дошлепали до коновязи, у которой их поджидала двухместная ступа, в которую превратилась нуль-капсула.

Они вскочили в ступу, и

ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯЯ ТОЧКА

Николай Курочкин

Ужасы быта, или Гримасы всемогущества

1. Спасительное неведение

Что его, разумеется, всего лишь до поры до времени спасало .- так это то, что в него никто не верил. То есть даже и не в него самого (хотя в него тоже никто не верил! Но не это сейчас важно, не это!), а в его способности. Ну или как там их правильнее будет назвать? Дар, что ли? У всех в головах сидел стереотип. Все знали, каким был этот незадачливый и неуклюжий юноша в семнадцать лет, и в двадцать пять, и в тридцать... Дальнейшее просто и незатейливо можно экстраполировать хоть и до могилы. Недотепа, неудачник, жена уйдет (всю жизнь будет перерывать тайком: это ж надо! На какое ничтожество истратила лучшие свои годы! Хотя, коли по правде, то не все лучшие годы, а их остаток. Подаренный ему без особой любви, из страха, -что окажется никому не нужной. Как не смогла стать нужной тому человеку, который нужен был ей для счастья. И потом даже и тому, с которым счастья не могло, не должно было быть, неоткуда. Но должно было быть благополучие и покой. Так и этого не вышло!), что и произошло, когда ей было тридцать четыре, а ему тридцать два - Зинаида была чуть его постарше... Младшим инспектором он будет вплоть до поры, когда все его сверстники станут старшими инспекторами, а кто так и советником. И в инспекторы его переведут со скрипом, и не на среднюю, а на минимальную ставку, единственного в отделе... В общем, горестная, мелочная жизнь его будет длинной цепью мельчайших унижений, копеечных забот, несуразных случайностей и несчастных совпадений. Впрочем, нет. "Несчастных" - слишком крупное слово для обозначения тех невзгод, что с ним стрясались. Понимаете, все это было мелкое, серое, а не траурно-черно-бархатное... Серенькое в крапиночку... Но он понимал, что этот его портрет, вовсе не похожий на то, каков он теперь, а только на тридцатилетнего, прикрывает не хуже шапки-невидимки! Никому не интересно, каким он стал: Потому что из того, каким он был, интересного ни-че-го получиться не могло... На него все давно плюнули, махнули рукой и оставили в покое. Даже самые доброжелательные. Но он понимал, что это не навек. Рано или поздно его новый облик прорвется сквозь пелену стереотипа, и тогда... Тогда все увидят... А что увидят-то? Но об этом позже. А сейчас еще немножко о прошлом. О безвозвратно ушедшем, мерзком и желанном, недосягаемом собственном его прошлом...

2. До тридцати двух лет

В начальной школе у него была не то что дурная - дурацкая привычка: кто-то что-то натворил, учительница спрашивает у класса: "Кто это сделал?", а он сидит и ухмыляется во весь рот, а то и вовсе ржет вслух. Его и наказывали, как очевидного виновника, за проказу, о которой он, скорее всего, сейчас только и услышал. И даже не столько за содеянное, сколько за отношение к своему поступку: ишь, набедокурил и скалится! Это же ранний цинизм! Ну, натворил, так опусти голову, потупь глаза, выговаривай с трудом слова очередного раскаяния навек... А то ишь какой! В очередях все всегда кончалось перед ним. Если в школьном буфете сегодня были вкусные пирожки с повидлом, а он вообще-то и есть не хотел, а встал исключительно ради этих пирожков, предвкушая сладость их и особенный вкус горячего повидла, то уж будьте уверены, кончатся они перед ним. Да не за пять человек, а за одного! Ну, самое большое - за двух! И однокашники, зная эту его особенность, .ввинчивались без очереди впереди него. Ему все равно не достанется! Иногда его даже угощали. Не всегда, впрочем. Когда он стал взрослым, очереди пошли более серьезные, и крахи его стали многообразнее. То стоял за обоями. А были по девяносто копеек за рулон, скромненькие, зеленые с белым, и по рубль двадцать, вульгарные, отвратно (и развратно) розовые, и пока он достоялся, по девяносто кончились! То он стоял за билетом на самолет. Ему надо было в Куйбышев и в Ульяновске на день остановиться, бумаги передать и две подписать. Так что вы думаете? Из нашего города ежедневно через Ульяновск на Куйбышев летают, а через Саратов два борта в неделю. Так через Ульяновск билетов на всю неделю не было, а через Саратов (куда ему никогда в жизни ни за чем не нужно было) есть... И так во всем. Если он брал большую сумку и собирался проехать по магазинам в субботу перед обедом, то почему-то получалось чаще всего так: к часу он добирался до магазина, закрывающегося на обед с тринадцати до четырнадцати, еще и еще с таким же расписанием. К двум он попадал в зону магазинов, закрывающихся с четырнадцати до пятнадцати, а в три уже везде было полно народу, и ему ничего почти не доставалось. Ну, вы уже догадались, что так же было со всеми сторонами быта. Быта, у нас и для нормально удачливых людей еле переносимого, а уж для него!.. Временами он мечтал о том, чтобы не иметь тела, связанных с ним потребностей и идущих от него всяческих неудобств.

3. Мечты...

А еще чаще он мечтал продать душу дьяволу. Ни в какую загробную жизнь он не верил, так что расплачиваться вечными муками за несколько лет блаженства не опасался. А испить блаженства он бы очень не отказался! Он подозревал, что "Фауст" и все прочие такого рода истории - истории того, как отдельные неудачники обдурили нечисть, обменяв нечто осязаемое, чего им не хватало, на неосязаемое, чего ни у них не убыло, ни у чертей не прибавилось, и обмен удался лишь в силу крайней суеверности и малограмотности нечистой силы. Но, увы, это были всего лишь сказочки! Попался бы ему дьявол, охочий до душ! Он бы знал, чего требовать, чтобы потом не кусать ногти, локти и колени в досаде. Он не стал бы просить любви конкретной женщины или денег. Нет! Он не так прост. Он попросил бы везения и долголетия. Ну, не кавказского, а среднего. Семьдесят..: Нет, даже шестьдесят семь лет - две трети века, - но уж чтобы везло во всем! Он не знал, не мог этого знать, но догадывался, что везение окрыляет и распрямляет скомканные, угнетенные, изуродованные непрухой души. И верил, что и он еще сможет распрямиться. Хотя в его возрасте, в общем-то, вряд ли можно измениться. Костенеешь в своих качествах и миропонимании. Четвертый десяток как-никак разменен! Но он не верил в то, о чем иногда позволял себе помечтать. Потому что признать нечисть - означает признать чудеса. А он, споря с коллегами насчет телекинеза, как-то сказал (это в пылу спора было случайно обронено, но потом он понял, что сказал точно и верно!), что признать движение спичечного коробка под действием взгляда - для этого требуется куда более серьезная ломка наших воззрений, чем для признания загробной жизни... Ничего этого там нету. Нигде и ничего! А жаль... Так иногда допекали мелочи, что становилось даже отчасти хорошо, что никого там нет. Потому что явись сейчас дьявол - отдал бы все что угодно за ничтожную цену. За час покоя, за собственную обыкновенность... Дешево! Но только чтобы сразу!

4. По четвертому закону...

Все мы проходили три закона диалектики: перехода количественных изменений в качественные, развития по спирали и отрицания отрицания. Великий Тейяр де Шарден - антрополог, философ, генерал ордена иезуитов,- раскапывая синантропов в Северном Китае и раздумывая о "недостающем звене", то есть о существе, переходном от обезьяны к человеку, сформулировал четвертый закон диалектики. Закон принципиальной ненаблюдаемости качественных скачков. Вот и мой персонаж скачок тоже толком не заметил. Ну, видел странный сон. Ну, весь тот день ходил как в тумане, не в силах ни припомнить толком тот сон, ни забыть, отряхнуться... Но потом забылось, что именно видел, а помнилось, что этот сон в его жизни был важнейшим (а может, не просто важнейшим изо всех снов: подумаешь, эка важность!)... Может, он во всей его жизни был важнейшим событием! А видел он, кажется, унылого, хворого дьявола, который ему объяснил, что души - вещь хорошая, ходовая, но, в силу ряда обстоятельств, трудно доставаемая. Дефицит... И вроде бы нужны они потому, что в аду у них неодушевленная техника не работает. Все приходится делать вручную, никакой серийности и стандартности, и себестоимость такая, что глаза на лоб лезут. А поэтому - адская продукция неконкурентоспособна, валюты поэтому ни копья, вообще все плохо... Представляете? Намерещилось! Чушь какая! Ну что у ада может быть за продукция? С кем конкуренция? Что за бред! Но, судя по последствиям, может, это был и вовсе не сон, что-то вроде яви... Но, поскольку в результате случился диалектический скачок, из невезучего наш герой стал везучим, точно он (по Шардену) и не помнил этого, а так... Все в сером тумане...

5. Врастание во всемогущество...

Случилось с ним вот что. Точно он то утро вспомнить потом не мог, то и дело наплывали новые детали, отменяющие старое, то, что еще час назад казалось бессомненно бывшим на самом деле... Но, кажется, было примерно так. Он проснулся, ощущая в теле не привычную тяжесть, а молодую, взлетающую, несолидную легкость. Сел, откинул одеяло, спустил ноги... И попал левою ногой в левый тапочек, а правою - в правый. И тут весь сон с него слетел! Потому что изо дня в день повторялась одна и та же отвратительная картина. Еще недопроснутый, он опускал ноги с кровати, и от прикосновений ног тапки как оживали и в ужасе бросались от его ног. Одна - на середину комнаты, другая - под кровать... С этого омрачающего потрясения, прочно и надолго, начиналось каждое его утро зимой, весной и осенью (летом отдыхал он от этого и ходил по дому босиком), изо дня в день и из года в год. И весь день выстраивался сообразно этому началу. Каждая мелочь, которую средний человек проскальзывает, не осознавая, потому что само получается, у него шла через сознание, с задоринами, с осложнениями, озлобляя и огорчая. И вдруг... Он схватил майку. Ну да. Обычно ты ее берешь, а она оказывается задом наперед в твоих руках. Ты, еще до нее раздраженный (Что? Ускользнувшими тапками?- возмутитесь вы.- Такой, мол, ерундой? - Да нет, вовсе нет. Не ими самими по себе, а тем, что снова начинается обычная тягомотина!), поворачиваешь ее - и тут замечаешь, что она еще и на левую сторону, подлая! Ты ее выворачиваешь, и приходится ее снова поворачивать в руках, она же снова задом наперед стала! А тут она правильно. Он ее натянул, прошел в ванную и открыл кран с красной пипочкой. Вода текла не холодная и не обжигающая, а нормально горячая. Он крутнул второй кран, сразу угадал и догадался, что... И сейчас же попробовал то, о чем догадался. Да. Закрутил краны, вслепую крутнул по разу, и получилась ну точно та температура, которую загадал... Он поежился от смешанного с легким страхом удовольствия и замахнулся на вовсе неосуществимое. Уставился на холодный кран и захотел, чтобы потекла горячая вода (наоборот, холодная из горячего крана, это не шутка, это сто раз на день само собою получается, а вот наоборот чтобы!). Напрягся. Вода чуть-чуть потеплела, а во лбу заломило. Он бросил это дело и решил обмыть лоб, мечтая о холодной воде. Вода тут же похолодела. Он, не особо концентрируясь на желании, захотел теплой. Вода потеплела, хотя к кранам он не прикасался и даже намеренно не глядел в их сторону. И он понял, что надо быть естественнее, не тужиться. Он умылся, а пол остался сухим. Он поджарил яичницу, и она не пригорела и не пересохла. И чай рука налила, не дрогнув, точно той густоты, какой он хотел. И сахар не просыпался из ложечки. Ничего из нескончаемого ассортимента омрачающих жизнь каждодневных мелочей не происходило! Он сходил за газетой - дверь хлопнула от сквозняка, но замок не сработал. И ключ от ящика попался ему в руки первым. А то ведь обычно бывало как? То выходишь, дверь захлопывается на замок; подходишь к ящику, достаешь ключ и оказывается, что в руки к тебе упорно лезет ключ от квартиры! И только с четвертой в среднем попытки удается ухватить ключ от ящика. Хотя на общем кольце их всего-то два и, казалось бы... Зато как поднимешься на свой этаж, в руки упорно будет лезть плоский ключик от ящика... А тут сразу все само собой получалось. От этого возникала иллюзия необыкновенной быстроты всего, что делаешь. На самом деле времени уходило на все почти столько же. Но вот духовных сил во много раз меньше! По дороге на работу творилось то же самое. Ни разу не поскользнувшись, он дошел до остановки, а тут и автобус подвалил. И точно задней дверью возле него остановился. И билет он взял моментально, потому что противные однушки, всегда как будто прилипающие к карману, теперь как будто прилипли к трехкопеечной, вытащились буквально сами, а пассажиры позади сгрудились в проходе, и он смог даже сесть. То же и на работе. Аж бабы поразились: мол, что с нашим Тюхой сегодня? (так его в глаза и за глаза звали. Он привык и не то, что не обижался, а притерпелся). Он ни одной бумаги не потерял, не перепутал и все расчеты в срок и точно! А в обед вместо обычной истории (когда он набирал копеек на пять больше рубля, а мелочи не оказывалось, и кассирша злобно шипела, выгребая из гнезд кассы гору медяшек) у него оказалось на девяносто семь копеек, и он рассмешил миловидную кассиршу, робко спросив: "А вы рубль возьмете? Он к тому же не новый..." Пышноволосая дива засмеялась и одарила его взглядом, каким на него женщины, кажется, раза четыре за всю жизнь смотрели... Если память не изменяет, выдавая желаемое за действительное. Когда женщина таким взглядом одарит, можно смело в гости звать, даже если до этого вы друг с другом слова не сказали, а только шипели по-змеинрму... Так он прожил три дня, смелея и располагаясь в новой, неизведанной экологической нише все вольготнее, занимая в собственной жизни все больше и больше места... А потом... А потом он стал замечать...

6. Цена побед

А потом он стал замечать, что многое в его везении - за чужой счет. Он купил бананов, отстояв не по часу, как все сослуживцы, а десять минут: шел, увидел, встал, и на нем кончились... И заметил утирающую слезы дурнушку в уголке. Кажется, из техотдела? В общем, с третьего этажа. Прежний он ни за что бы не осмелился подойти к незнакомой женщине с расспросами (а вдруг - неуместными? И вообще, помочь не поможешь, а растравить растравишь), а тут подошел и спросил: "Простите, вы о чем плачете? Может быть, я смогу помочь? Только честно!" Дурнушка отвернулась и сказала глухо: "Понимаете, мне неловко говорить. Но я ж не себе. Мне давно уже ничего не надо. У меня дочка. И она никогда бананов еще не пробовала. Только по ящику про них слышала да от подружек. И мечтает о бананах, будто это бог знает что такое. А я за вами стояла, и не хватило..." Он покачал головой и сказал, стараясь повеселее: - Всего-то? Ей-богу, тут и плакать не о чем. Я их, если честно, не очень-то и люблю, а так... Все хватают, и я. Возьмите. Я один отломлю от грозди, а остальное - вот. Пожалуйста. Да уберите ваши рубли! Ну ладно, чтобы не казалось подаянием, возьму. Но тогда уж, сколько их там? Теперь я вам за один банан остаюсь должен! Он выжал-таки несмелую улыбку на лице дурнушки и ушел, довольный собой. И на гололедной, выкатанной пацанами, проплешине по пути к институту ка-ак уселся на лед с маху! Аж под ребрами закололо! И так и пошло. Его везение плодило беды вокруг. Он точно всасывал в себя успехи других. А стоило компенсировать это, сделать кому-нибудь что-то доброе (все равно, кому, и все равно что), тут же случалось что-то с ним. Впору начать искать того, приснившегося беса и просить забрать дар обратно. Но это только так, слова. На самом-то деле нынешняя, удачливая жизнь была настолько приятнее, что он ничем бы не побрезговал: ни чужими невзгодами, ни слезами, ни даже бедами, только бы ее сохранить; нынешнюю. Да и потом, где его искать, того беса, или кто он там? Как сделать, чтобы снова приснился? Рецепта он не знал. Даже если бы и вправду хотел, не смог бы. Оставалось жить как живется. А жилось очень и очень неплохо. Кассирша из их столовой оказалась в постели сладкой, но страшно скучной, ограниченной и вульгарной вне постели. Она ему надоела после двух ночей, как если б он с нею семь лет прожил. И он перестал ее приглашать к себе. Просто перестал и все. При этом так же шутил с нею в очереди. И ничего... Расстались без слез. Впрочем, она быстро утешилась... Так весело, легко и, ну, хоть мы и поостережемся говорить - "счастливо", но радостно и довольно - он никогда не жил. Вот только угнетало его то, что все это ценою невезения других. Хотя... Его везение, полное и совершенное, было сложено, кажется, из невезений многих людей, зато неполных и непостоянных. То есть, слегка сжульничав, можно было утешаться тем, что на долю каждого отдельного человека приходится малая часть. При всем невезении каждый из них жил в целом куда счастливее, чем он прежде. Он, понимаете, никого не довел до такого ужасного ничтожества, как то, в коем сам пребывал. А то, что с людьми вокруг него творилось, это так, пустяки. Вот с ним было куда хуже! У него ведь и просвета не было! Обложная какая-то непруха шла! Иногда это утешение действовало, иногда - нет. Тогда он ясно видел, что это отговорочки, что надо найти того беса, и ясно видел, что самым потаенным дном души прекрасно знает, как найти беса... Надо только сильно хотеть, укладываясь спать, и головой не на север, как полезно для здоровья и как он всегда теперь спит, а на юг, как прежде, улечься. Потом покаянное настроение проходило, и он опять становился бодр, весел и почти что самоуверен даже. Особенно если вослед за приходящей в конце дня и на всю ночь хандрою был будничный, рабочий день. По выходным выходить из тоски было сложнее.

7. Дар напрасный...

Наконец, в один праздничный день, на третий год благополучия нашего героя, он поддался хандре, печально вздыхая, перестелил постель и улегся в соответственном настроении, И приснилось ему, что идет он по серому мерцающему коридору, без видимых светильников, без окон, не совсем по темному, и знает точно: шестую дверь налево ему надо будет отворить. Одна, вторая... Кто там ухает и стонет за четвертой дверью? Человек ли, зверь ли? Но мимо, мимо... Вот нужная ему дверь. Низенькая, широкая, ярко-белая. И грязноватая. Ручка в метр длиною. Торкнулись. Ну да, конечно, сидит он, грустный-грустный, хвост теребит. Шишку волосяную на конце хвоста общипывает. И в ответ на "Здравствуйте" говорит с такой мировой скорбью в голосе: - Да здравствуй, здравствуй. Что ты, здоровья мне желаешь, что ли? Так мы и не болеем вовсе, А желаешь ты мне, чтобы я со своим подарком сквозь землю провалился. Освободил тебя. Но чтобы не весь дар везучести забрал, а избыточную часть. Чтобы тебе оставалось хорошо, но никому плохо от этого не было. Так? - Ну, так, - понуро согласился мой персонаж. - Ну так фиг тебе! Все или ничего! Третьего не дано! И знаешь, почему? - Не знаю. - Потому что везучесть дискретна. Знаешь такое слово? В своем институте ты его проходил, а в своей конторе позабыл. Квантованная штука везучесть. И квант ее чуток больше одной человеческой жизни. Так что ни поделить, ни разбавить, сам должен понимать, невозможно. Отобрать совсем - могу. Но ты ведь сам этого не захочешь, да? - Да. А все же почему мне столько везучести, явно больше, чем в среднем везучему человеку? - Почему, почему. Потому. Поздно начал, потому что, и времени у тебя в запасе не семьдесят лет, а сорок пять... Ох! Я ж не имею права разглашать... - Тридцать два да сорок пять... Ну, будем даже считать, тридцать три, там без двух месяцев было... Семьдесят семь лет. Неплохо. - Уфф! Если б тебя это не устроило,, я б не знал, что делать. В этаком случае втык от начальства гарантирован. .У нас строго. - Строже чем у нас? - А то как же! Наше начальство совершенно бездушное... - Слушай, в прошлый раз ты говорил, что технику одушевляете, вроде нашего ЧПУ... - Ну, это так, версия. Не мог же я сразу всю правду незнакомому человеку... Вдруг возьмешь да и продашь начальству? - Я? Чего ради? - Ну, честно сказать, у него есть "чего ради". Бессмертие, к примеру. - Но тоже без заднего хода, квант больше человека? - Гы! А ты понял нашу систему! Конечно! В общем, припертый к стенке, мой персонаж признал, что на самом-то деле ничего на свете не хочет менее, чем расстаться со своим везением. И решили оставить пока все как и было. Уходя вглубь своих мерцающих жемчужно-серых коридоров, бес угрюмо гундел: - Ну, ты им все. А они так и норовят отделаться. Будто ни мы, ни наши дары им ни к чему. Нет, без души проще жить. Я бы с ними нипочем бы не поменялся! ...Сны свои мой персонаж всегда помнил нечетко. Вот и после этого проснулся в холодном поту: он не мог вспомнить, отказался от везения или не отказался... Он сунул ноги в тапочки и... И правый вот он, а левого на месте не оказалось! Понимаете, он уже привык: как бы ни снимал, где бы ни бросал - утром место тапочек там, куда ноги спустишь, садясь на кровати. И вдруг... Липкий противный пот струйкой стекал вдоль позвоночника. Ну, все! Снова ужасы быта, снова все мерзкие мелочи жизни... Пришлось нагнуться, поискать под кроватью, там, куда от поднимающегося солнца отступила ночь. Нашел.. Оказывается, в тапочек наделал котенок, которого он завел недавно. Стало быть, судьба его хранит? Стало быть, судьба его хранит! Стало быть, не отдал он во сне бесу свое везение, изнемогши под его тяжким бременем... Ну и ладно, потянем дальше. Тянуть еще сорок пять лет! В этот день он почти не замечал невезенье вокруг и чувствовал себя превосходно. Назавтра опять сначала, и так далее. Но он уже знал, что не поддастся хандре!

Николай Курочкин

Иллюзии Майи

1

И ведь сто, нет, тысячу лет ей говорили, что добром это не кончится, не может кончиться! Что вовсе не девичье, и уж тем более не женское (с девичьими делами теперь, в эпоху чемпионов мира по женскому самбо и мото-ризированных рокерш, стало окончательно неясно, какие дела девичьи, а какие - нет. А, впрочем, ведь и с женскими то же самое! Хоккеистки, гонщицы...). Да, кстати, а как будет слово, обозначающее "борца женского пола", звучать? Кандратьев утверждал, что "Борька". Майя аж дверями хлопать начинала, как это слышала. В раннем детстве, когда еще в райцентре жили, кабан у них был, Борька. А этот насмешник ее кабаньим именем окрестил! Вообще он псих, этот Кандратьев! Был, как все люди, Кондратьев. Потом решил выпендриться, уплатил там сколько положено - и на пятый курс пришел уже с буквой "а" в фамилии. Теперь он, конечно, на земле единственный. Это у него бзик такой, быть единственным, первым, непохожим. Он ее в прошлом году просто замучил: "А я у тебя первый? А какой? Ну, по счету? А в это место тебя до меня целовал кто-нибудь? А в это? А сюда?" И попробуй объясни ему, что все всех во все места целуют, и найти нецелованное мужчиной место на теле двадцатидвухлетней женщины, наверное, так же сложно, как в Москве сыскать место внутри Садового кольца, куда не ступала нога человека. Ну да, она его любит. И тех, кто был до него, тоже любила. А как же? Без любви это безнравственно. Конечно, любила. Ну, ошибалась. Все было немножко не совсем то. И с ним еще не до конца ясно, он вполне то, или тоже не совсем то. И ей, конечно, хочется, чтобы он оказался вполне подходящим, ей давно пора замуж и деточек рожать. Она же здоровая, темпераментная баба. В зеркало по ширине бедер не вмещается! Но ошибиться и потом всю жизнь мучиться? Нет! Двадцатый век. Ошибки женщины в наше время почти все поправимы... А Кандратьев ей серьезно нравился. И как хозяин, и в постели, и всяко. Вот только... Вот только это стремление выпендриться, подчеркнуть свою особость. Он не объяснял, зачем это, только говорил тихо, но неопределенно: "Так надо!". И Майя, которой так хотелось подыскать оправдание, извинение или хотя бы уж объяснение каждому шагу своего избранника, для себя придумала такое: он, наверное, пришелец и ждет своих, корабль связи там, что-нибудь в этом роде. А чтобы не затруднять поиск, делает так, чтобы в любой толпе не затеряться. Что? Глупо и маловероятно! Ну да, конечно. Зато ведь как интересно! Такому можно все простить, правда? Он же старается, он хочет как лучше. Но он чужой тут, он не знает, как этого добиться, чтобы всем было хорошо. И попадает впросак то и дело. Нет, она должна, понимаете, просто обязана быть с ним рядом. Ничего более. Просто жить с ним рядом, каждый день, просто приучать его своим примером к тому, чего людям надо. Не надо ничего неестественного. Просто жить. Это сознание, что она, может, для того и на свет родилась, чтобы пришельцу сделать мир людей не чужим, ее отчасти даже окрыляло. Понимаете, она, выходит, не просто так живет, как все, а с высокой целью. Ее предназначение таково! А у вас, да-да, вот у вас лично, есть предназначение? Вот почему лично вы живете уже столько лет подряд? Просто потому, что родились? Э! Вот она так не смогла бы. Ей непременно надо, чтобы все в ее жизни (она вовсе не настаивает, чтобы все, чтобы вот вы жили так же. Речь только о ней самой!) было осмыслено, от мелочей до главного. И Кандратьев, который был не первым, а четвертым мужчиной в ее жизни, мог стать последним. И единственным (видите ли, женщины так устроены: для них последний всегда единственный). Потому что он тоже, кажется, искал смысл жизни и каждого шага, или имел их. Майя это чувствовала! И это была ее первая иллюзия.

2

Она вышла замуж за Кандратьева (причём выяснилось, что у него на всей земле ни единого родственника не имеется. Внебрачный ребенок женщины, сестер и братьев не имеющей. Но Майя, вроде бы примирившаяся с этим, понимала, что у пришельца иначе и быть не может. Это подтверждение! Она не выдумывала глупые фантазии, это в самом деле так! Бедненький! Один среди совсем чужих, непонятных людей! Как ему тоскливо делается, наверное!) и родила ему нормального малыша, три восемьсот весом. И страшно гордилась тем, что мальчик с виду абсолютно обыкновенный. Ну ни в чем не проявляется инопланетная кровь! Она пересчитывала крохотные пальчики младенца, приглядывалась к вовсе микроскопическим ноготкам, радовалась, когда он хорошо сосал грудь и, не капризничая, пил много молока... Все как у людей! Втайне она не сомневалась, что заурядная женщина могла не понять всей ответственности и родить человечка с отклонениями, в отце незаметными... Да, не всякая так целенаправленно боролась бы за обычность своего ребенка! При этом внешне они жили как все живут! Муж, кажется, так ни разу и не имел случая узнать, что жена его за человека не считает. Она очень старалась, держала себя в руках, чтобы он и не заподозрил, что жена все-все про него знает... Мальчик рос. Ползал, лепетал... Майя вела подробный дневник, запоминала каждый новый навык человечка, каждую мелочь в облике и в поведении. (Что? Удивляетесь, где она время брала? Э, милые мои! Вы просто не женщины, если такое спрашиваете. Она хотела вести дневник, понимаете? А если женщина действительно чего-то хочет, время найдет. Целые месторождения этого дефицитнейшего продукта скрыты в быту, под наносами повседневности. Скажем, писала, одновременно варя кашу и стирая ползунки). Молодая мама не сомневалась, что ее первенец, когда вырастет, потрясет мир. Может, проявит качества великого экстрасенса. Или еще что-нибудь. Ее одно беспокоило. Она прочитала все, что смогла отыскать, про гибридизацию, и усвоила, что детей у гибридов, как правило, не бывает. То есть её мальчику грозит бесплодие. Ну, так уж пакостно мир устроен, тут уж ничего не поделаешь! Она терпеливо ждала, понимая, что особые свойства ее мальчика проявятся непременно, но не немедленно. Она даже не торопила этот момент. Пусть мальчик пока как мальчик. На самом-то деле... На самом-то деле он только кажется таким. Это была ее вторая иллюзия, насчет мальца...

3

Кандратьев был грамотным, толковым инженером. Но летун был ужасный! Были полосы, когда он менял место работы по два раза в год! Представляете? Не грузчик-алкаш, а непьющий инженер! Он не оправдывался, просто глухо бормотал, глядя в угол: - Ну что поделаешь, Маечка, ну так я устроен. Наверное, от бродяги происхожу. Невмоготу на одном месте делается... - Да я же тебя вовсе не обвиняю!-всплескивала руками Майя, в душе, конечно, все-все понимавшая: ему же надо жизнь людей изучать как можно шире, вот и мечется. А про бродяг... Конечно, бродяги. Оседлые люди в космос не летают. Она ему прощала летунство, понимая, что ему, как инопланетянину, нельзя без этого. А подружки сочувствуют - пусть. Они же ничего не знают, они думают, что он просто человек, только непутевый. А это ж вовсе не так! Это была ее третья иллюзия. Насчет трудовой дисциплины...

4

Прошли годы. Мальчик ничем не блистал, во всем средненький. Майя растолстела и почти распрощалась со своими не подтвердившимися иллюзиями. Но мужу так и не созналась. Ни единая душа на свете не знала об ее иллюзиях и их крахе? Или все же знали? Вроде б ни разу не проговорилась никому. И все же... Семья есть семья... Когда пошла мода на экстрасенсов, ее мужчины отказывались говорить на эту тему. Снисходительно посмеивались и отмалчивались. Они вообще были малоразговорчивыми оба... Итак, все ее иллюзии потерпели крах. Когда она поняла это... Это была ее четвертая иллюзия.

5

Было это, как вы уже догадались, в городе Т., именуемом тамошними туземцами "Сибирские Афины". Гуляли Майя с мужем и сыном за городом, место есть такое: "Потаповы лужки" называется, И тут садится на вытоптанные лужки летающая тарелка типа "ЛТ-47А-ка48). Примитив, но безотказная зато штука. Их с производства сняли давно, но многие еще долетывают перед списанием последние парсеки. Облезлая тарелка, скрипит вся. Майка как ее увидела, сердце у нее забилось: "Вот оно! Все же есть на самом деле!". Она своих мужчин за руки хватать, а те от нее отворачиваются. Она силком сына поворотила, а тот плачет. Она за мужа - и у того глаза на мокром месте! Представляете! Такой момент, а они ревут! Хотя вообще-то вовсе не из плакс оба. Она им: "Да вы что, с ума сошли?" А муж ей, утирая сопли и шмыгая носом, говорит: - Прости, Маечка, милая, но это за нами. Тебя мы очень бы хотели взять оба, но никак нельзя. Прощай. Мы вернемся, любимая! Муж обнял Майку, тут у него спина лопнула, и пиджак, и брюки, и кожа, и выполз, как стрекоза из личинки, настоящий инопланетянин. Трехметровый, зелененький, трехглазый. Махнул рукой и заскакал к тарелке. Сын тоже лопнул, стряхнул с себя человека и за отцом. Майя стоит, ревет. Тарелка приняла двоих, задраилась и улетела. А Майя собрала шелуху родных, прижимает к себе (это же все, что у нее осталось от них! Самих их нету, так хоть запах родной!), бредет и вспоминает прощальные слова... И это ее последняя (какая по счету? Пятая, кажется) иллюзия. Что дождется своих. Потому что на самом деле им земных лет шестьдесят четыре в один конец, да там отчет писать... Ей бы сто девяносто три года было при их возвращении. По стольку русские женщины вообще не живут! Но она ждет и верит. Она всю жизнь иллюзиями жила, ей поэтому не так трудно ждать и совсем нетрудно верить. Вам ее жалко? А мне, кажется, завидно...

Рафаэль Левчин

Мы с Магом

- Остерегайся грехов слова, будь сдержан во всем, что касается слова, избавившись от грехов слова, будь безгрешен словом! На полу в позах лотоса и полулотоса сидели мои приятели, некоторые уже почти без помыслов и желаний. Кто-то попытался шевельнуться. Магнитофон тотчас отреагировал: - Остерегайся грехов тела, будь сдержан во всем,, что касается тела, избавившись от грехов тела, будь безгрешен телом!.. - Кончай проповедь! Бога нет!-заорал я с порога. - "...сказал Остап, вызывая врагов на диспут",- с ходу включился магнитофон.- "Нет, есть!'"-возразил ксендз Алоизий Морошек. "Ксендз! Бросьте трепаться!- сказал Остап.- Я сам старый католик и латинист. Пуэр, сопер, аспер, генер, либер, мизер, веспер, тенер..." Приятели поднимались из лотосов, как молодые будды, и по одному исчезали за дверью. Последний меня узнал. - Бог есть?-робко спросил он. - Нету!-уверенно ответил я. - Ну, будь здоров... - Аминь!-хихикнул магнитофон. - Я те дам "аминь"! Ты что это мне людей чуть в нирвану не загнал?! - Ничего, на воздухе отойдут! А что, лучше, что ли, когда они каждый божий день треплются обо всем понемногу и ни о чем в результате? - Маг! Ты распоясался! Мало того, что, когда я ем, ты чавкаешь, а по ночам храпишь!.. - А кто виноват, что ты забываешь меня выключить? Думаешь, мне отдых не нужен? А включенным спать я не могу, так, дремлю вполглаза. Вот и храплю от усталости... - А когда я телевизор смотрю, ты врубаешь джаз на всю катушку тоже от усталости? - А чего же ты смотришь первую программу, когда по второй футбол? Могу я выразить свой протест? - Ох, Маг, дождешься ты, что я выражу!.. - Опять скандалите? На пороге стояла Светка. Я и не услышал, как она вошла (у нее свой ключ). - Светлячок, привет!-обрадовался Маг.- Я уже скучать начал! - Ну, ты,- буркнул я,- тебе кто позволил ее Светлячком звать? - Ревнуешь? - поддразнила Светка. - Ясно, ревнует!-нагло заявил Маг.- Лопух ты, хозяин! Чем ревновать к бестелесному существу... и вообще, женились бы вы скорей, что ли! - Вот как раз тебя забыли спросить! - А чего? Я вам что, неродной? - И Маг заиграл "Свадебный марш" Мендельсона. - А чего вы футбол не смотрите?-попыталась переменить тему Светка. - Елки-палки! - завопил магнитофон, поперхнувшись маршем.- Я тут с вами голову морочу, а там же "Динамо"!.. Включай скорей!!! На экране "Динамо" как раз шло в атаку, поминутно создавая остроконфликтные ситуации. - Урррра! - возопил Маг. Мы со Светкой подхватили. Однако мяч был упущен. Противник перестроился и побежал в контрнаступление. Страсти до того накалились, что я мельком подумал, не перегрелся бы магнитофон, но тут же о нем забыл и вспомнил только в перерыве, после звонка из милиции: - После матча зайдите опознать вещи! Тут только мы заметили, что Маг исчез, а вместе с ним - Светкино пальто и еще некоторые вещи. В милиции меня встретили озабоченно. - Не каждый день Лобзик с повинной приходит! - сказал капитан. - Раньше вообще не приходил! - поддакнул сержант. Выяснилось, что матерый домушник по кличке Лобзик явился в милицию белый, как майонез, и смог выдавить из себя лишь мой адрес... Надо полагать, что не успел он выйти на улицу, как Маг пристыдил его и предложил пойти сдаться добровольно. Перепуганный ворюга так и сделал... Все бы хорошо, но после этой детективной истории Маг захворал: хрипел, кашлял, болтал на неизвестных языках и, наконец, вовсе смолк. - Может, этот бандит его уронил с перепугу?- спросил я Светку. Она лишь молча пожала плечами. - Может, отнести в починку? - С ума сошел? Чтобы окончательно его угробить? - Ну, я им попробую объяснить... - Что объяснить? Что в магнитофон дух вселился?! - М-да... И ведь не поверит никто... - Еще бы! Мы, что ли, сразу поверили? Помнишь, как ты ему заявил, что никаких духов нет и быть не может, а он тебе ответил, что есть, только с каждым годом их становится все меньше и меньше, особенно добрых, потому что злые как-то приспосабливаются, а добрые пытаются остаться самими собой... - А ты еще спросила: а какой он, злой или добрый?.. - Ага! А он так обиделся: неужели не ясно?! А помнишь, как мы обнаружили; что он - телепат? - Помню, конечно... Маг очень любил рассказывать сказки соседским детям. Один мальчик был глухим от рождения, но, как выяснилось, сказки Мага он прекрасно слышал... - Знаешь, Светка... я его однажды спросил... ну, в общем... любишь ли ты меня... - Знаю. - Откуда?!! - На тебя это похоже. - А ты... не спрашивала? - Зачем? Я тебе и так верю. - Светка!.. - Не надо... Включи лучше приемник --хоть что-то звучать будет... Я машинально включил транзистор. - Привет, ребята! - весело сказал приемник. - Извините, забыл предупредить: мы весной меняем оболочку. Что вам сыграть?

Рауф Мусаев

Вымогатель

Рабочие дни полковника Рустамова, начальника N-ского отделения милиции, были похожи один на другой, как близнецы. По утрам, устроившись в уютном кресле своего кабинета, он, прихлебывая крепкий чай, рассеянно слушал отчеты подчиненных, потом неторопливо подписывал бумаги, принесенные хорошенькой секретаршей, ездил домой обедать - и снова бумаги, доклады, приправленные глотком чаю. В конце рабочего дня он ездил на отчет к начальству, а затем возвращался в отделение, .где его ожидал подобострастный дежурный с пухлым конвертом - данью начальника, собираемой с суточной добычи подчиненных. После этого он запирался в своем кабинете, отпускал секретаршу и около часа перебирал бумаги из своего личного сейфа, делал пометки, записывал одному ему известные данные. Жизнь текла тихо и размеренно, нарушаемая только борьбой с негодяем, интриганом Меджидовым, начальником соседнего отделения, его личным врагом. Однако спокойная жизнь полковника Рустамова круто менялась каждый последний понедельник месяца. В течение всего года по этим роковым понедельникам он приходил в отделение мрачный как туча, рычал на подчиненных, не принимал посетителей, отказывал в любой просьбе, даже самой невинной. Попадало и секретарше, строго выполнявшей свои нелегкие секретарские обязанности в прямом и переносном смысле. В этот день все вокруг него ходили на цыпочках и старались как можно меньше попадаться ему на глаза. Правда, гроза продолжалась только до середины дня, когда Рустамов покидал отделение и до конца работы пропадал неизвестно где. Об этом факте ходило множество слухов, один неправдоподобнее другого, кто-то даже клялся, что видел полковника в сберкассе, заведующим которой был его родственник, и что начальник отделения разменял там большую сумму денег в крупных купюрах на мелкие, причем добрую половину - на монеты. По этому поводу было немало догадок, но разумного объяснения найти не удалось. Вечером полковник Рустамов возвращался в отделение, отпускал по домам всех, кроме дежурных, запирался в кабинете и сидел там чуть ли не до полуночи. Личный состав отделения быстро приноровился к чудачествам начальника, и едва приближался "день гнева", как в шутку называли теперь последний понедельник месяца, все принимали экстренные меры: кто направлялся в командировку, кто отпрашивался заранее на весь день, кто брал бюллетень. Вскоре все убедились, что полковник Рустамов положительно относится к таким действиям подчиненных, и в отделении воцарился мир. Сегодня был последний понедельник октября и, несмотря на ранний вечер, в отделении не было ни души. Полковник Рустамов в дурном настроении буквально ворвался в холл, отмахнулся от вытянувшегося в струнку дежурного и быстро поднялся на второй этаж. Окинув взглядом пустые коридоры и закрытые двери комнат, он несколько успокоился. Войдя в кабинет, он тщательно запер дверь и бросил на стол принесенный сверток. Немного подумав, задернул наглухо шторы на окнах, сам заварил крепчайший чай и в изнеможении бухнулся в кресло. Кокетливо инкрустированные ходики на столе показывали половину восьмого. Рустамов машинально отхлебнул из стакана и поморщился - чай успел остыть. Он тоскливо взглянул на середину ковра, покрывавшего пол кабинета. "Сейчас появится..." - апатично подумал он, и как бы в ответ на его мысли на ковре возникло голубоватое сияние и стало расти, пока не достигло потолка... ...Около года назад, в такой же осенний вечер, когда он был занят обычным делом - просмотром содержимого сейфа,- голубоватое сияние впервые появилось в его кабинете. Время было позднее, все разошлись, и увлеченный чтением бумаг Рустамов не сразу заметил неладное. Когда он поднял голову, то увидел странную картину - голубоватое свечение, разлившееся по всему ковру, начало сгущаться. Первая его реакция была самой естественной - в мгновение ока он запихал бумаги в сейф и запер его на все три замка. Лишь после этого он снова взглянул на ковер. Свечение исчезло. Вместо неге посреди комнаты стоял высокий коренастый человек с непроницаемым лицом и папкой в руке. - Полковник Рустамов? Губы неизвестного едва шевельнулись, хотя голос его звучал достаточно громко. Рустамов ошарашенно кивнул. Последовало несколько секунд напряженного молчания. Рустамов пришел в себя и возмущенно спросил: - Кто вы такой? Немедленно покиньте кабинет! -Тут он вспомнил, "то дверь заперта и изумление снова овладело им. - Как вы сюда попали? - Это не имеет значения.- Незнакомец говорил сухо и отрывисто.- Мне поручено передать вам эти материалы и сообщить условия.- Папка, которую он держал в руке, шлепнулась на стол. - Условия? - изумленно произнес Рустамов, но незнакомец хранил молчание. Рустамов открыл папку и почувствовал, как волосы на его лысеющей голове встают дыбом. Это был конец. В папке оказалось все - количество взяток, хищений, их размеры, имена и фамилии, даты, сокрытые преступления и сфабрикованные дела. Снова суммы и снова имена... Трясущейся рукой Рустамов перевернул последний лист. Незнакомец по-прежнему молча стоял перед ним. - Кто вы такой? - хрипло переспросил Рустамов, - В вашем положении не стоит быть слишком любопытным. Мое имя Дром, я агент галактической полиции и послан сюда начальником сектора, в который входит и ваша планета. - Вы инопланетянин? - несмотря на страх, Рустамов не смог удержаться от улыбки. - На вашем языке это будет наиболее правильным обозначением. Только не надо изумленно раскрывать рот и выпучивать глаза. Вы деловой человек, а мы привыкли иметь дело с деловыми людьми. Готовы ли вы принять наши условия? - Какие условия?-через силу выдавил из себя Рустамов. - Пять тысяч рублей ежемесячно. Говоря опять-таки вашим языком, мы желаем получать с вас долю. Рустамов взял себя в руки и задумался. Любопытно, как они собираются действовать, неужели им неизвестно, что у него достаточно покровителей наверху, чтобы не дать хода этим материалам. - А если я откажусь? - спокойно спросил он. - Тогда копии материалов будут переданы полковнику Меджидову. Вот это удар! Рустамов побледнел; комната перед его глазами заходила ходуном. На секунду ему представилось ненавистное лицо Меджидова, читающего документы и довольно потирающего руки. Рустамов даже зубами скрипнул от ярости. - Я согласен, - еле слышно произнес он. - Прекрасно. Будем встречаться каждый последний понедельник месяца в это же время. Однако у нас есть одно условие -= названная сумма должна состоять как из крупных кредиток, так и из мелких в равном количестве. Кроме того, треть суммы будет в монетах. - А это зачем?-удивленно спросил Рустамов. Дром не ответил. Вокруг него появилось свечение голубого цвета, окутало его с ног до головы, и вскоре Рустамов остался один. Происшествие сказалось на здоровье бравого начальника отделения, и он неделю провел на бюллетене. Временами ему казалось, что все это ему пригрезилось, но папка, которую инопланетный шантажист любезно оставил на его столе, заставляла поверить в реальность кошмара того вечера. Рустамов по многу раз перебирал в уме все детали разговора, искал выход, но не находил. Угроза передать материалы Меджидову приводила его в паническое состояние. Так продолжалось до рокового понедельника. Весь день Рустамов чувствовал себя неспокойно, орал на подчиненных, все и вся его раздражало. Под вечер он заперся в кабинете и стал ждать. Процедура появления Дрома была точно такой же, как и в первый раз. Только теперь Дром не заговорил с ним, а протянул руку, всем своим видом говоря: "Ну?" Рустамов сокрушенно взял из ящика стола объемистый пакет и, тяжело вздохнув, протянул Дрому, в свою очередь отведя глаза: "На, подавись!" - Может, чаю выпьете?-сказал он вслух. Дром ничего не ответил и исчез в голубом свете. Это положило начало их ежемесячному ритуалу, который никогда не нарушался. Дром ни разу не заговорил с Рустамовым, а тот как бы получал разрядку, предлагая своему мучителю чай. И вот уже год, как полковник Рустамов регулярно платит галактическим вымогателям дань и никак не может вырваться из их цепких объятий... Свечение сконденсировалось, сложившись в человеческую фигуру. Рустамов удивленно поднял брови. Появившийся в кабинете человек был ему незнаком. - Добрый вечер,- приветливо произнес незнакомец. - Тысяча извинений, но мой коллега Дром несколько нездоров и попросил меня заменить его. Разрешите представиться - Арт, младший инспектор фирмы... то есть, я хотел сказать, галактической полиции. Нет-нет, не утруждайтесь, я знаю, вы полковник Рустамов. Очень рад познакомиться с вами. Пораженный столь длинным словоизвержением, Рустамов неприязненно подумал, что такого болтуна он вряд ли взял бы на работу в органы. Но. тронутый любезностью собеседника, он произнес ритуальную фразу довольно дружелюбно: - Может, чаю выпьете? - Простите, а что такое чай? Очевидно, это местное лакомство? Я обожаю новые вкусовые ощущения и потому с восторгом принимаю ваше предложение. "Ну и болтун!" - подумал Рустамов, наливая Арту стакан крепкого "мехмери". Инопланетянин с интересом посмотрел на протянутый ему "армуды" с чаем. - О, напиток! Так это же замечательно. Вы знаете, я долгие годы работал на самых удаленных планетах Галактики и перепробовал массу интереснейших местных напитков. Я даже коллекционирую рецепты их изготовления. Один раз на каком-то забытом богом мире меня угостили странным пресным напитком. Я долго не мог понять, в чем же его соль. И что вы думаете? Оказалось, свое воздействие на организм он оказывает только в том случае, если выпить не менее пяти литров зараз. Для туземцев это не составляло труда, у них желудки в десять раз больше моего. Я не знал, что делать, мне очень хотелось испробовать действие напитка на себе. И я выпил, хотя чуть не лопнул. Но удовольствие было такое, скажу вам... - Арт закатил глаза, на лице его расплылась блаженная улыбка. "Да он еще и глуп впридачу. А что если попробовать?.." - Пейте, пейте,- гостеприимно угощал Рустамов.- Думаю, этот напиток не уступит тем, что вы пробовали на других планетах. - Благодарю,- Арт отхлебнул из стакана.- Интересный вкус... И очень специфичный... Здесь явно присутствует тонизирующее действие. Да нет, это наркотический напиток, притом сильнодействующий. На вкус просто превосходно! - Он перегнулся через стол и произнес шепотом:- Сказать по правде, напитки с наркотическим действием строго-настрого запрещены нашими законами. Но, спрашивается, зачем нам отказывать себе в удовольствии. Глупо! - Глаза его подернулись пьяной поволокой. - А у вас чай не запрещен? Тогда вам можно позавидовать. Вы не могли бы мне налить еще немного этого божественного напитка? Одурманенный не действием чая, но длиной монолога, Рустамов покорно наполнил стакан Арта. - Вы давно работаете в галактической полиции? - спросил он после непродолжительного молчания. - Где вы сказали? В какой полиции? Ах да, в полиции... Да, я работаю там... уже десять лет по вашему календарю. - И все время, как и Дром, занимаетесь вымогательством? - О, что вы! Мне эта работа крайне неприятна, я вполне разделяю ваше негодование. - Язык Арта слегка заплетался, взгляд его был затуманен, как у обкурившегося анашой. - Грязная работа. Только такие уголовники, как Дром, способны ею заниматься. Кроме того, ваша п-плане-та так кор-румпирована, что на ней работает масса люд-дей. Д-дром обслуживает ваш регион, и эт-то сущий клад для нашей фирмы. Он работает хор-рошо... Товар доставляет в-вовремя. Он уже соб-брал его у всех поставщиков, т-только у вас не успел... - Вы хотите сказать, что в нашем городе не только я плачу вам? - К-конечно. Почти все начальники отделений - наши к-клиенты. - И Меджидов тоже платит? - Все платят... Арт опустил голову и, казалось, задремал. Потом вдруг резко поднялся, но покачнулся и оперся руками о стол. - Задержался я тут у вас. Д-давайте товар, а то мне пора трогаться. - Минуточку!-взмолился Рустамов.- Может быть, еще чаю выпьете? - Еще? Что ж, не откажусь. А то когда меня снова пошлют на вашу планету!.. Довольный Рустамов схватил чайник и снова наполнил стакан Арта до краев. - Так где вы говорите, вы работали? спросил он, когда Арт опустился в кресло. - Я? Работаю в рекламном бюро фирмы. А раньше был торговым агентом на разных планетах. Везде побывал. Ч-чего только не видел. Бот, например, был у м-меня такой с-случай... - Подождите, - остановил его Рустамов.- О какой фирме вы говорите-* - О какой? О нашей, естественно... - Но вы же работаете в полиции! - В полиции? В какой полиции? - Галактической,- начал терять терпение Рустамов. - Избави бог. Ес-сли полиция узнает, чем я сейчас занимаюсь, мне не мин-новать каторжных раб-бот в самых уед-диненных уголках Гал-лактики. - Вы имеете в виду наркотические напитки? - Нет, метод добычи товара. Рустамов опешил. Собеседник его или совсем одурел от чаю, или... Не может быть! Он взял себя в руки и как можно спокойнее спросил: - А чем занимается ваша фирма? - Т-торговлей сувенирами и товарами для коллекций. Главным образом, нумизматическими и бонистическими т-товарами. Если бы вы з-знали, какой у н-нас богатый ассортимент. Мы мож-жем представить пок-купателю монет-ты и куп-пюры со всей Галактики. Фирма гар-рантирует... Арта понесло неудержимым потоком, он уже начал цитировать рекламные проспекты фирмы. Но Рустамов его не прерывал, потому что ничего не слышал. Он был в шоке. "Торговля нумизматическим товаром!" Слова Арта огненными буквами отпечатались в его мозгу. "Так вот почему они требовали, чтобы часть денег была в мелких купюрах и монетах! Они торговали моими деньгами! Мерзавцы!" Надо сказать, что взятка вышестоящему начальству была для Рустамова в порядке вещей, и он со скрипом в зубах, но все же мирился с необходимостью платить долю своим галактическим коллегам. Но раскошеливаться для галактических спекулянтов... Он не находил слов от возмущения. - Хватит! -неожиданно-рявкнул он. Арт остановился на полуслове и недоуменно уставился на него. Его изрядно покачивало. - Д-да, действительно, я перебрал. Мне п-пора. Давайте т-товар,- он резко протянул руку через стол, чуть не попав в лицо Рустамова растопыренными пальцами. - Товар?!-теперь неудержимым потоком понесло и Рустамова. Он произнес громкую, полную обличительного пафоса речь, в которой заклеймил межгалактических спекулянтов, осквернителей материальных ценностей населения Земли, и под конец заявил, что найдет способ связаться с истинными представителями галактической полиции и сообщить им об этих фактах вымогательства. Его обличающий палец последовательно тыкался в пространство над столом, и Арт внимательно следил за его кончиком. - Давайте же товар,- вдруг произнес Арт, и Руста-мов осекся. Он понял, что его собеседник не в состоянии не только понимать, но и слушать. - Убирайтесь! - Палец Рустамова указывал на середину ковра. Арт уставился на палец, потом смысл сказанного наконец-то дошел до него. Он с трудом поднялся с кресла и шатаясь пошел туда, куда указывал Рустамов. Несколько раз в кабинете то появлялось, то исчезало голубое свечение. В конце концов очередная попытка оказалась удачной, и Арт исчез. Полковник Рустамов вернулся домой поздно, отказался от ужина и с тяжелой головой лег спать. Мысли его путались. Первый порыв справедливого гнева сменился раскаянием и страхом. Его по-прежнему выводило из себя известие, что он платил свои кровные деньги не коллегам из вышестоящих органов, а каким-то денежным спекулянтам. С другой стороны, угроза передать досье ненавистному Меджидову по-прежнему пугала его. Но выхода найти не удавалось. Проворочавшись без сна всю ночь, Рустамов, совершенно разбитый к утру, поплелся на работу. Весь личный состав отделения, возобновивший после "дня гнева" обычную работу, был неприятно поражен, увидев своего начальника во вторник еще более грозным, чем накануне. В течение всего дня Рустамов рвал и метал, и все подчиненные вновь вынуждены были отложить дела и разбежаться куда глаза глядят. Ближе к вечеру Рустамов остался в отделении один. Посидев немного в кабинете, он тоже стал было собираться домой, когда посредине ковра возникло знакомое голубоватое свечение, и к столу подошел Дром. Донельзя обрадованный Рустамов открыл было рот для объяснений, но Дром движением руки остановил его. - Не будем тратить время, - невозмутимо произнес он. - Я в курсе того, что произошло здесь вчера. Если бы я знал, что вместо меня пошлют этого дурака Арта... Словом, я уполномочен передать вам новое предложение фирмы. Мы передаем вам все компрометирующие материалы и оставляем вас в покое. Вы, в свою очередь, обязуетесь не разглашать тайну наших отношений, если вас об этом будут расспрашивать. - Кто меня может расспрашивать? - с улыбкой спросил Рустамов. Слова Дрома сразу изменили его настроение. - Вы оказались прозорливее, чем мы думали. И вы были правы, упомянув в разговоре с Артом, что мы действуем на вашей планете незаконно. Агенты галактической полиции наводнили Землю, и если они пронюхают, каким образом мы достаем товары, фирме грозят большие неприятности. Я не строю иллюзий по поводу вашей честности, и предупреждаю, что если вы проболтаетесь, копия досье будет передана полковнику Меджидову, В груди Рустамова снова заклокотало, но он усилием заставил себя успокоиться. Дром положил папку с досье на стол и вернулся на ковер. - Подождите,- остановил его Рустамоп.- Ответьте, пожалуйста, почему вы добывали товар таким образом? Или у вас есть и другие источники? - Нет. Это единственный и самый надежный. Угроза разоблачения заставляет наших клиентов держать язык за зубами. Кроме того, товар, полученный от вымогателей, ценится намного дороже. - Го есть как дороже? - Существует специальный прибор для нумизмата, который определяет следы вашего "биополя жулика" на деньгах. Такой товар особенно в цене. Рустамов чудом сдержал гнев. Он с яростью глядел на Дрома и не мог найти подходящих слов для оскорбления. Тут он вспомнил, что из их ритуала выпала важная составная часть и со злорадством в голосе спросил: - Может быть, чаю выпьете? Впервые на непроницаемом лице Дрома появилось выражение досады, но он ничего не ответил и исчез во вспышке голубого света. Рустамов довольно усмехнулся. Последнее слово осталось за ним. "А Меджидов и дальше будет платить!" - подумал он, и его настроение из хорошего стало отличным.

Баку, ноябрь 1989

Юрий Невский

Секрет живописи старинными красками

Как всегда в это время, в самом начале тревожных для души весенних дней, коллектив из нашего Дома пионеров (в основном, понятно, женский), начинают трепать жестокие магнитные бури, авитаминозные циклоны, цунами нервного свойства и шторма полуголодных диет, с пятое на десятое почерпнутые из журналов лакированной загранки... Что тебе пресловутые Бермуды или невесть какая Шамбала?! Тут-то дела все серьезные: платье дочке на выпускной, горящая путевка в санаторий, тетка в Махачкале, цены в кооперативной пельменной, любовники на белых "жигулях", надвигающийся конкурс чтецов, ой, девочки, какой вчера мохер выкинули... Побелка и ремонт квартир, а вот новый анекдот, слышали... Заезжий экстрасенс, французская косметика, нескончаемый сериал по телевизору, аванс-получка, комиссия из гороно...все это пульс нашего времени, в унисон с которым то обманно-замедленно, то учащенно-припадочно бьется сердце целеустремленного домопионерского организма. И я говорю себе: ладно, с этим пора бы кончать, потихоньку отстраняясь от кипения тамошней жизни, завершая дела или откладывая их в совсем уж долгий ящик, пока не стану незаметным и совершенно никому не нужным, так что Нинель Иосифовна, наш директор, даже на меня не глядя, подпишет заявление на отпуск. Тогда буду бродить отстранение от скоропалительных людских дел и лиц, бродить по городу неспешной походкой беспечного соучастника весны. Но долгое время подскажет - пора, легко подтолкнув тоской синеющих улиц, акварельной вуалью нарождающегося зеленого дыхания деревьев, пора... Часы ли выпадут из неосторожных рук, или сосед, старый полковник авиации, загоревшийся еще в небе над Испанией тридцать девятого года, ночь напролет будет ставить трескучие диски аргентинского танго из коллекции, скопленной в жизнь, или случайный таксист завезет, отчего непонятно, к тому дому, где жила самая дорогая и счастливая из женщин, твоя первая любовь (не вздумай входить в тот подъезд и спрашивать. Несомненно, там теперь неопрятный и толстый мужчина в майке варит свой вечный морковный суп...) Да мало ли какие тайные знаки укажут тебе - время пришло... Я начну ближе к закатному солнцу, чтобы тревожный огонь догоревшего дня сигнальным костром зажег ее тело багрянцем лиственно-медного, малинового, а затем и пунцового каления... Ее тело - ладное, чистое и стройное, как свежеструганная лодка. Вот так: вылить в ладонь секретный состав, что темно пахнет полдневным маревом июльских сосен, медово-золотое свечение втирать размеренным солнцевращением в тальниковый изгиб шеи, бело-церковный храм плеч, глянцево-смуглую ложбинку меж двух плавно завороженных холмов с коричневыми венчиками сосков, в текучие извивы рук, в нежно ниспадающее к заветной опушке лоно, в обведенную по божественному лекалу томительную плавность бедер... Вот так: тайное, древнее масло нести до самой малой клеточки, обволакивая все тело горьковато-нежной аурой ушедших столетий, гнать затемневшую кровь, разминать хрусткие узелки закостеневших жилок. В этот момент мои руки до самых кончиков пальцев пронизаны, грозовым предчувствием, электрическая насыщенность струит ореол света и силы, огненное', животворное тепло. Словно им известно давно, пальцы сплетают вязь забытой тайнописи вещих знамен, и, может, в них - отгадка нерасторжимости времен,ее тело рождает навстречу едва слышимое поначалу, глухое, как память крови, и торжественное, как гудение каленых сосен, глубокое, виолончельное звучание. Когда зажжется Чагирь, волшебная звезда, и кровавые пальцы заката будут казнены гильотиной черного занавеса ночи,- все кончится, и безмерная тяжесть придавит душу, темная отрава усталости разольется по телу - и только беспамятный сон, безмолвный полет над леденящим звездным пологом спасет,- охолодит сердце и высушит слезы. Она оживет: смутный сумрак глаз, бег черной конницы бровей, ветровые крылья носа затрепещут листвой, дрожанием речных струй, луком кочевника изогнутся губы, взметнется смоляная грива волос!.. Пройдет какое-то время, пока мы будем жить в непересекающихся плоскостях временного хода, заново осваиваясь и привыкая друг к другу, но я уже начну собираться в дорогу за старинными красками (их и хватает на один только раз) туда, в самую заповедную хмарь северных лесов, где непременно ждет меня бабушка. Буду штопать куртку бельгийского парашютиста, толстую, носкую, что не берет ни пуля, ни штык, ни дурной глаз, ни какая иная порча, да собирать в немудреную торобку грецкий орех, яблоки да бутылчонки гранатового экстракта, править длинненький ножичек финского пластуна-лазутчика и мороковать над истертыми кроками карты-трехверстки, ставя в уме приглядные меты, пока неотступно будут следить за мной ее обновленные, омытые живой водой глаза, пока тихие ласки медленно не подожгут ночи... Но я буду уже далеко-далеко, в полупустой электричке, пронизанной зелеными стрелами задиристого, весеннего ветра. И что я могу поделать, если вот так каждый год, до начала весны, жена как будто умирает, впадая в мучительное, беспамятное забытье? Что я мог поделать, обивая пороги столичных светил медицинской науки, комкая и выбрасывая прочь лаковые облатки лекарств и зарубежные, цветистые ярлычки? Что я мог поделать, каждый раз умирая вместе с ней, в тупом, каменном молчании бившись о сумрак безмолвного тумана, где мерк свет и краски, и звуки с ее загадочным, необъяснимым уходом?.. Ведь все сердца, обратившиеся ко мне, и мое тоже, были глухи, закрыты для необратимого шороха осыпающегося времени, для неподдельной доброты и любви. И только правильно направив сердце, укрепив свою веру, пережив и переплавив себя до изначальной сущности сострадания, погрязнув в черновой работе души,- я вынес чистую радость, единственную необходимость своего существования. Плывя в лучезарном океане любви, осознав всю его безмерность и величие,правильно выбрать путь, отдаться верному течению, слиться и раствориться в нем, не требуя взамен ни терниев, ни славы,- вот необходимое дело сердца и совести. Вот в чем секрет непреходящей молодости, секрет живописи старинными красками. Так буду идти, долго думать лесами, журавлино торя свой путь, как и год назад, как и раньше, в родимые (вот только отчего так давно покинутые?) края. Кое-где по низинам еще тянется белесыми волокнами обреченный снег, бодро курчавится мох-лишайник, в кустах и деревьях берет свою силу пахучая клейкость почек. В стволах и ветвях, -в корнях и стеблях - гуд и озноб предстоящего цветения, разноцветный сон плодоносного, краткого времени. Тишина струится, звенит конницей далекого ручейка, перекликается вознесением птичьих голосов. Протяжное и растянутое время накрыло волшебным крылом огнистый край, все сумеречные овраги и чащобы, прогалины, где в бурой глянцевитости мха блеснут раскатистые искорки прошлогодней брусники... Здесь прокатилась горючим валом первая империалистическая война, и нет-нет, да и наткнешься на сифилисные провалы окопов, паутинную ржавь колючки, блиндажи с прогнившим и рухнувшим перекрытием, а то хрупнут под ногой белые карандашики костей да обугленный ржавью винтовный ствол. Жуткая явь охолонула сердце, пригладила льдышкой волосы на затылке кошмаром закордонного видео: как-то раз, шумливой, непогодной ночью, будто тихо позванивая, посмеиваясь ли зыбкой в литье лунного света новогодней игрушкой, висел на сосне, запутавшись в стропах, скелет парашютиста в истлевших космах амуниции. Было и такое: в особо морозную зиму (никто и не припомнит такой), ушло вглубь болото, оставив снаружи череду восковых фигур в противогазах: сошедший с ума от газов взвод так и утоп стоймя, сохранив последнее шагающее движение и форму русского пехотного полка в нетленной вечности торфяного саркофага. Но долгим падением я стремлюсь сквозь велосипедное мелькание звонких березовых спиц, смятое, розовое платье багульника, гудение каленых сосен, ручейный перезвон. Ночую в прелых, дурманных прошлогодних скирдах у перепутья травяных дорог, у дымного костерка все варю себе кашу из пшеничных концентратов в каске империалистического солдата, да жиденький чаек хлебаю из банки, приправленный незабвенным гранатовым экстрактом. По ночам льдисто, звездно, огнисто... Пейзаж все более напоминает лунный, каменистей становятся прогалины, корявее и цепче стволы деревьев, небо ниже и плоше. Пошли и лагеря: ряды все той же колючки, обугленные, залитые розоватой кровью иван-чая останки бараков, накренившиеся гулливерные уродцы сторожевых вышек. Где-то там есть и страшный гравийный карьер, где в одной из штолен кем-то свезен со всей округи и заботливо упрятан ОН, в четырнадцати гипсовых экземплярах облезшей краски под бронзу, все в том же военном френче и сапогах, указующий путь народам. Плотно укутали его лагерными ватниками когда-то, до каких-то времен, да тряпье истлело. И все кости, кости, кости... Уже собьешь и ноги, и набойку американского лендлизовского ботинка, помянешь недобрым словом карту-трехверстку, и бога, и черта, и уж какая-то безмерная, одичалая, космическая стынь подступит к сердцу; вот-вот рванется как в разгерметизировавшийся межзвездный корабль! А хмурятся и густеют леса, непролазно цепляясь в десантную куртку,- да где же ждет меня бабушка, найду ли ее на этот раз?.. Да, у пронзительно-синей льдинки озера, где жгутом извилась, впадая в него, гористая речушка, на взгорке, под распластанными крыльями ели-вековухи, припряталась ее избушонка, теплая и рваная, как телогрейка. Бабушка морщинит иссушенную корку лица, щурит синие, как это озеро, глазки, улыбается лягушачьей улыбкой, потирает сухие, дубленые временем лапки паучка. Она все в той же марсианской кольчуге, что питает ее, теперь уж, видно, травянистое тело. - Как марсиане, бабушка? - крошу в суровую холстинку остатки печенья да липкую слякоть конфет, что думалось принесть добрым подарком. - Да чего там,- хе-хекает старушка,- за ними не станет, прилетали надысь... - А какие они, не скажешь?-тяну вопросы и свой чаек, да и конфетки те поедаю. Умиротворенно закуриваю сыренькую сигаретку. - Да какие? Обыкновенны люди, милок, обыкновенны... - Да какие же такие обыкновенны? Бабушка гоношится у костерка, сыплет во вновь закипевший котелочек черную, духмяную сухоту неведомых грибков каких-то, корешков, ягод. Двинет мне туесок с багровой краснотой брусники, золотистую копченость рыбьего хвоста. - Какие, говоришь?-медлит с ответом, или так и не скажет? Все дарует манящей снедью.- Да жалостливые больно, все о вас, оглашенных, пекутся. На что уж меня, старуху, и то оставили за вами присматривать. Вот те раз прилетали, во-он там, за лесочком, ну чисто светопреставление... Заглавный-то их приходил, все сокрушался, сер-дешный: взрывы-то, мол, энти, ядерны ахают, матушку-землю всю изнасильничали. А дырка вон азонна... все, говорит, растягиватся, ну что тебе платочек прожгли... Да что вам помочь? Умишко-то больно у вас серенький, не дорос еще... хучь бы до большой беды не довесть. - Так войны не будет, а, бабушка? - спрашиваю, а сам тянусь взглядом к иззубренной пилке черных ельниковых гор, к серой жестянке неба, к синей сабельке ледниковой воды... Медлю, медлю услышать ответ, все не верится, что это так, да, все это взаправду. - Да как тебе сказать, сынок,- еще больше темнеет ликом старуха,- никому то неведомо... а кому ведомо - да сказывать не велено... - Что же еще, бабушка? - хочу продолжить робкий костерок нашего разговора. - Да вот монах, божий человек, с Тибету приходил, все разговоры вели, и у них там неспокойно, рассаду мыслей взял, да и пошел себе с богом. - А что, новые мысли вырастили? - Да пойдем и посмотрим... Она ковыляет впереди, качаемая ветром, как травка. Гам, за домишкой, за стволом разлапистой ели, малая плантация. Бабушка снимает укрывную рогожку, и я вижу мысли: крупные и не очень, разных цветов, но не ярких, а все более бледных, невзрачных. Они покачиваются, вроде бы похожие на кувшинки, а, может быть, на чудные орхидеи, но на более длинном и твердом стебле, с махровыми, трепещущими по краям лепестками. Они как живые перекликаются, о чем-то волнуются и будто гудят, переговариваясь. - Бабушка, а есть здесь мысль про войну? - спрашиваю, а сам медлю, вновь медлю услышать ответ. - Да как же, вот и она...- Бабушка показывает некрупный, невзрачный такой, голубоватенький цветочек. Смотрю на него со странным чувством недоверия, страха и любопытства: так вот какая она! - А что, нельзя ли ее вырвать? - Нельзя, нельзя, господь с тобой, ничего нельзя просто так вырвать,торопливо бормочет старушка,- ежели изойдет, то сама собой, а вырвать как же, грех... да и неведомо то, неведомо... - И мысль про любовь есть? Покажи, бабушка!.. Мысль про любовь покрупнее, бледно-розового цвета, качается на тонком стебле. До чего она беззащитная, хрупкая! - А я и побольше вырастила,- будто знает она, о чем думаю. И я вижу мысль про любовь и побольше, наверное, это мысль про всеобщую любовь. Вижу и другие мысли: про страх, про болезни, про хлебный и другой урожай, про детей... и все это странно, неверно и зыбко под этим плоским, сереющим небом. Кружится голова. Присаживаюсь к ней, разрыхляю земельку, убираю нападавший мусор, отрываю засохшие идеи с мыслей хороших, плохих, с разных, в общем. Старушка посмеивается: мысли-то хорошие, да вот дел-то бы от них побольше... - Ну ладно, ладно пока... - Она теребит меня за рукав, бережно укрывает мысли рогожкой, и мы возвращаемся на полянку, к дымящему костерку, Сидим и молчим. Я пью пристывший, горьковато-родной чай моей незабвенной родины... каких корешков засыпала туда мудрая старушка? Что так засвербило в носу, да глаза застила пелена не пелена, дым ли, туман? Что так больно любить это вот серенькое небце, пилочку ельниковых гор, водную рябь озерка? Да любил ли раньше, помнил ли? Как все неразрывно, до смерти, до крови мое, как долго вспоминал это, а вот теперь пришлось по сердцу, вернулось, обожгло... - Да как там твоя милка, все пропадает? - издалека бабушка возвращает меня, заводит разговор, подживляет костерок. - Ага, как весна, бабушка, все как будто умирает, сном таким засыпает, и все в ней останавливается... Только твоя старинная краска и помогает, втираю, втираю ее, а она и оживает, и все молодеет, и краше становится. Вот тоже пришел спросить, приворотное-то зелье, есть ли? - А как же? Есть, есть, отчего же нету, коли пришел? Вот и возьми с собой. Это ничего, сынок, что она во временах ходит, в свое время возвращается,' назад ли, вперед, неведомо... Видно, прежде не довелось вам свидеться. Кто по молодости помирает, до старости не дожив, тот в свое время возвращается, видно, не след ему появляться здесь... Да ты не дал ей помереть, видно, рука у тебя легкая, ведет она, ведная, значит... Теперь о ней и заботься. Всяк человек, кто под луной, кто под богом, а кто под временами ходит, ничего, пусть ее... Да не тереби понапрасну. Делай все на седьмой день, на закате солнца. - Так и делаю, бабушка. - Сподобься, чтоб не было ветру порывистого, с востока али с западу, лучше ровный, северный... Вот тебе и зелье, там доставала я дробленый череп повешенного у трех дорог, ящурный хвост да рыбий глаз, оконный скрип да крысиный шорох, горький рябиновый цвет да полынное молочко, волчиный вой да запах, да ржань с конного копыта, да порох с закопанного маузера,- еще много чего там есть, сынок, возьми... Спаси и сохрани, господь с тобою... аминь. Я беру черный, будто из рыбьей чешуи пошитый, мешочек, прячу на груди. Знаю, отгорит закат, льдистым, звездным пологом обрушится ночь, а серым, хмурым утром, колючим, как шинель империалистического солдата, проводит меня бабушка заветной тропкой обратно. И проляжет та тропка до самого моего сердца, до всех людей, что встречу и не встречу, что узнаю и нет. Но до всех донесется бабушкина доброта и радение, ее мудрость, свет и печаль ее мыслей. Буду долго идти, возвращаясь, аукаться в летящих храмах березовых рощ, и вспоминать, и думать, и верить, что все будет по ее, бабушкиным, заветам, потому что от веку так и было - что старые люди задумают, то и будет.

Юрий Невский

Время покупать черные перстни

Княгиня Ольга

Слышишь ли? Видишь? - вот и опять зимы бесконечной браслеты обвили запястья, ночные с изморозью перстни украсили пальцы, крест черных дорог лег на груди с витым шнуровом дней синей тоски. Только сморгнет крупчатку обресничье темное елей, струнно задышат сосны - цыганские иглы, заткнутые в холстинную сурову неба, да ветер-поземщик разметает бег и храп своих мохноногих лошадок...- на жемчужном ободке глазного яблока леса живу я, душа затянута серебряными нитями из господней, знать, бороды. Верхняя Березовка - узкий нож долины в шитых блескучим бисером снеговых ножнах залег от меня, а там и все жители: малая горстка огней, узорье вен простуженных речушек, стеклянные трубочки дорог, где ртутным столбиком тепла ползет, пробираясь, наш местный, уважаемый автобус. И что там?! - где там Колыма, Магадан, Чукотка, Курилы? - я здесь, не дотянуться, и вытянув руки, до иззубренного края Урала, ватного снежья Среднерусской полосы, церквух и равнин... Волки - не волки, дичалые, городские псы метут свой след, воспалением обкладывая миндалины поселковых окраин, злопамятно-хищным клыком прерывая артерии припозднившихся жизней, кружево торных тропок, саму память, связующую с людским непостоянством. Беглые солдаты или зеки живут в пустующих отголоском июльского полдня дачах, грея руки у самодельных "козлов", а псы их не тронут, блюдя профессиональную учтивость, да тех находят окоченевшими или убитыми током, угорают опять же, травятся, от пуза дорвавшись до летних запасов рачительных дачников: малинового варенья и грибов. Живу на Правительственной даче, печи топлю, беспрестанно включаю электричество. Выхолощен морозом дом - большущий розовый призрак, да и печи положены неправильно: нет стародавних мастеров. Всего лишь две настольные книги: "Эксплуатация отопительных систем" и "Американский сельский дом" (на английском) коротят вечера перебежечками букв. Но не черствеет хлеб, и вода здесь не портится, нет никаких чужеродных электромагнитных полей - благодать!.. Дровишки колоть знаете как? Поначалу овчинно-доховым увальнем выцарапаешься на мороз, тупо тюкаешь ухмыляющиеся поленца...- а уж злоба подгонит неспешное колыхание сердца - к черту доха! В свитерке сподручнее пластать вертлявое желто-горчичное смолье; свитер пластырем проклеит спину - рубашковой грудью, всем весом ударного механизма тела ныряешь с откоса за серебристой рыбиной обуха, продолжая дугу, полукруг, полулет тончайшего вызвона певческой стали... А, почему, спрашивается, чурье древесное колю по зиме? Знамо дело бесхозяйственность... Привезли грузовик уже в осень, свалили где ни попадя, вот и вся недолга. Раньше приезжало Правительство пить водку, ну и по другому, надобному делу,- все путем было, баньку вон отгрохали любо-дорого! А теперь и времена другие, да и не к лицу ему, вроде, это. Брусовый терем стынет одичало, и я вместе с ним за полторы ставки истопника и сторожа, не от хорошей, понятно, жизни. К вечеру уломаешься, что тебе папа Карло! На четвереньках вползешь в светелку на втором этаже, где обитаю,- только бы ссыпаться в могилку укрывного сна... Ладно, хоть не угоришь - сквозняки вовсю гуляют из-под пола бестолкового дома, выдувают все напрочь - завтра с утра снова, да ладом, так и живу... Все большое, огромное: валенки, рукавицы, топор, овчинная доха, Великий суп, судьба, расстояния, зима - дожить бы, господи, до весны! Бывает, упурхаешься за день, уснешь, позабудешь накинуть какой-никакой крючочишко на дверь входную, стынет в углу смазка на стволе мелкокалиберного винтаря, выданного в спецчасти под заклад души: "А, партизаны пошаливают..." Хоть и не злые они, мужики эти, заросшие до глаз диким немытым волосом, в прожженных у костров телогрейках, а все с автоматами ППШ (образца 43-го года), скоропалительными МГ-4, берданами. Осточертеет им сидеть по лесам; выходят на Баргузинский тракт, стреляют по колесам проходящих машин, тормозят такси, сливают бензин для своих сигнальных огней. Пассажиров не тронут, подарят им какую-нибудь кедровую шишку или наборный мундштучок-безделицу, да и отпустят восвояси. Жгут себе неведомые сигнальные костры, расчищают заброшенные лесовозные дороги, пригодные для посадки одномоторного самолета или планера. Долететь к нам трудно: в позапрошлую осень у них разбился, врезавшись в воронью свадьбу, черной ордой кищмя-кишевшую над лесом, самолет (поговаривали, что с грузом свободно конвертируемой валюты из Индокитая) - и сделался пожар. В местной прессе была по этому поводу ругательная статья, ну и всыпали им! - по первое число. А от воронья спасу нет! Аэропорт бывает неделями закрыт из-за их воздушного пиратства. Одинокого мотоциклиста накроет густая, бурлящая мгла - и нет мотоциклиста. Потому мотоциклисты, если соберутся числом более ста, тогда только едут куда им надо, ну, уж они уступят дорогу - разве что танку или Хозяину Тракта (мужик один, года три тому по пьяни в остановку врезался, ребятишек побил и так народу, вот его душа и мчит все, и мчит на облезлом зеленом "Урале"). "Тачка" хоть и пустая идет, а никогда пассажиров не зацепит, боязно все-таки! Частник возьмется подвезти: полста колов вынь да положь... Меня подвезли как-то раз двое на краденой машине, пьяные до бесчувствия, один другому объяснял на пальцах по методике глухонемых дорогу и что впереди видит. В такой-то Тьмутаракани, а не побоялся сдачи спросить (был у меня стольник одной бумажкой), они даже протрезвели слегка от такой гадости сдачи, однако, наскребли. Еще было: тормознул громаднущий лесовоз на Стрелке, а там инопланетяне в красных фланелевых рубашках! Все у них другое: другие слова и жесты, другие вещи и запах, другие дела и проблемы, до меня не касающиеся... Дорога космических превращений вбирала в себя звездоворотом, переливами складок плаща обтекаемой ночи, обрывами черных дерев, глыбами скалистых облаков - так они разгоняют лесовозы по Баргузинскому тракту, отправляют их в ноль-транспортировку. Старые трамваи воруют, лошадей на ипподроме, продают там космическим антикварам или в музей: престижно, наверное. Потому лучше добираться до нас на бронетранспортере с солдатами, как довелось участвовать в присной памяти Всесоюзной переписи населения. Заломишься в такую глухомань, и ничего тебе. В истертых зубах расшатанных избушек долистывают календарь изжелтевшего века мои верные прабабки, праВремя там киснет в раскоряченных кадушках, праОтец тускло смеется из черных дыр, затканных динамическими линиями Казимира Малевича. Последняя даггеротипная память Царской семьи скрепляет убогую ветшалость стен-промокашек от неумолимого атомного распада. Опять же, не у второй, так у третьей старушонки замечаешь приткнувшийся в укромном закутке японский холодильник с программным обеспечением, портативный котел-автоклав, сваленные в сенцах бесшумные мотороллеры, видеокамеры, приборы ночного видения. Наверное, здесь и хранят трупы, перепиленные бензопилой "Дружба",- для колдовского заделья, ворожбы, перемены обличья. Понятны мне теперь и подозрительно спортивные молодые люди в полуночных автобусах - все, как на подбор, с неимоверного объема контейнеровидными сумками, и зачастившие объявления в газетах и по ТВ про то тут, то там пропавших молодых девушек и женщин. Но вяжет поземка серый свитер зимы, топятся мои печи-нескладухи согласно положениям святого писания "Эксплуатация отопительных систем", скриплый колодезный ворот мотает железную цепку примет и событий, добывая мне растворенный огонь с льдистыми обломками звезд и рептилий из самого земляного нутра. Стоймя стоят крахмальные, с синькой, тугие ночи, видно, как просечет зыбкое полотно частая бесшумная штопка: то корейские парашютисты елочными игрушками опускаются в мягкие груди снеговых распадков по своим неотложным разведделам. Лесные объездчики, если безработные по зиме, стреляют их влет из наганов, когда случится укараулить, загодя схоронившись в наворочи таежного бурелома. А так едут по утрам в автобусе с морозно-опаленными, усталыми, но счастливыми лицами, в ненашенской прочности кроя одежде. Да билет им, бедолагам, взять пока не на что: меняют у пассажиров на загранично расцвеченные пачки сигарет, колготки, косметику или у детишек на жвачку. Дом мой стоит на взгорке, в ложбинке между двумя горушками. Сверху видны домики поселка за дорогой, многие зимой пустуют, живут только летом. Местность эта и называется Интернат, потому как там дальше, за вымерзшей речушкой, Интернат - он и есть. Напротив - дом Марьи Ивановны, где беру самую вкусную земную воду из колодца. У них веселая собачка Тимка, чрезвычайно плодовитая кошечка Мур, еще дополнительно собака-овчарка, дедушка Аркадий и два мотоцикла. Напротив живет семья, да они люди темные, промышляют, как мне кажется, самогоном, или, по крайней мере, разведением компьютерного вируса, о них что сказать? А левее, там живет княгиня Ольга в ладном, как крепенький моховой груздочек, доме. У княгини Ольги двое ребятишек: один - в детский сад, другой - в школу. Княгиня Ольга теплит жизнь в старухе-маме. Летом та еще гоношится по двору, по хозяйству, а зимой носа не кажет - тяжко, видать. Княгиня Ольга носит в сумочке нунчаки: неведомые палочки, отполированные теплыми ладонями веков, соединенные в торец, как две судьбы, сыромятной жилкой - древнее оружие тибетских монахов-странников. Она владеет ими по тайной схеме полустертой татуировки иероглифов, и надо полагать, в совершенстве. Когда мы, печальные жители Верхней Березовки, поддерживая друг друга, взбираемся в наш любимый автобус, замечаю я прибавление хмурых мужиков то с подвязанной челюстью, то со съехавшим набок носом, то с замороженным динозавром бинтованной руки на темляке... - знаю, чьих драгоценных рук это дело. Княгиня Ольга игнорирует автобус, она идет до городского маршрута пешком. Я думаю, в том она обретает чистую радость, тогда как мы все, перепутавшись биополями, сплющиваем себе грудные клетки и задыхаемся от перегара вчерашнего завоза местного розлива в поселковую точку. Княгиня Ольга смотрит в синий чай крепко заваренного неба, едва забеленного стылым молоком нарождающегося дня из холодильника ночи, она. выходит голая на снег - она будет облита двумя ведрами рассеянного серебра лунного света! Ведро едет вверх тяжеловесным составом, и вслед за рычаговым движением рук перетекают смуглые голыши анатомического атласа мышц...- миг - вибрирует эквилибристом знобящая тяжесть неба, всех просторных снегов, растворенные сахарки улыбчивых звезд и вот - она вознесется, вертикально отлита в столбе разбившихся складок хрустального плаща, закипевшего вокруг тела туманом алмазов и брызг! Я вижу ее в упор (Я хожу в это время тропкой между оград к щиту-распределителю включать опостылевшее электричество) она не замечает ничего из нашего мира, ...о, Осанна! Аллилуйя! Богинч Кали! -ракета в огне заклубившихся звезд и рептилий, такая же палочка нунчака темной полировки столетий!.. Впередсмотрящая на носу викингового яла, островной дозор Пасхи, детские рисунки марсиан, русалочья морочь Полесья, хронопы с надейками, тополиная вера старообрядцев... все гремит вокруг жестью ритуально вниз брошенных ведер, -пока бегу запинаясь в мозгу и полах овчинной дохи к спасительной твердолобости Правительственного ковчега. Так было в первый раз и потом - я привык к интернетовским странным порядкам: накинул крючок на дверь, свел на нет бесхозяйственность мелкокалиберного оружья, густо наложив лоск и глянец швейцарской смазки "Жилетт", намагнитил ствол, направил у сведущих в дремучести убойного дела людей целевик, надпилил браконьерским крестом оконечники пуль для подспудного разрывного действа. Верно выбрал мой глаз сферическое черно-кружье мишени в мелькании ушных впадин городских волков - лесных собак, разбойным наметом обложивших пограничье моих владений, сторожко тюкала моя винтовочка, пластая дьявольские тени, рвущие серую пену кровавых снегов. Крался мимо декабрь и январь, все дезертиры и перебежчики, ветер-поземщик да мороз-ледостав, окружающий Космос, топили унылые печи. Она прибегала "ко мне темно в шубейке с заячьими лапками на монограмке рубашки ночи - на ней лица не было! Ей нужны были медикаменты, много медикаментов, жаропонижающее и перевязочный материал. Я сыскал по сусекам - мало ли за какой надобностью в нашем кромешном царстве,- отдал что было. В их доме виднелось косноязычное движение, наносило смутным запахом тревоги. Другой день был в городе, прикупил какие есть аптечные снадобья, памятуя о ночном мороке. Ввечеру стукнул калиткой их дома, отпнул закатившуюся шавку, прошел в сени (показался влажный вздох близкого коня, мерзлый клац переступивших подков, неистребимый какой-то дух солдатского постоя). В горнице никого, дымком парит могучая снедь на желтушной скобленности стола: укладка пирогов под сердешностью полотешки-вышиванки, чугун со щами, верно, мерзлейшая капуста с каплями багровых брусник и зелеными разведчиками хрустких огурцов в деревяшкиной лодочке-долбенке... К чему такая напасть? Неуверенно позвал хозяев в сумрак осыпающихся подозрительностью окон и углов, отставил и шагнул за китайскую ширму с тихо улыбающимися павлинами - там была малая комнатка, там я увидел его: он будто спал, разомкнувшись безумным страдальческим знаком, весь простреленный вдоль и поперек, с приставленным тяжеловесным рельсом забинтованной руки. Другая, вороненая и гибкая, кисть теребила на африканской ворсистости покрывала запечатанный конверт маузера. АХ, ЭТО ВЫ, ВЛАДИМИР ОСКАРОВИЧ?! - зимний убийца Восточной Сибири, мой давний знакомец с запавших с детства иллюстраций Верейского к "Тихому Дону", картины Иогансона "Допрос коммунистов"... - как не помнить мне звериную кардиограмму этих вот рук на острие осциллографа кавалерийской пики, отчеркнувшей тонкое деревце моего позвоночника, меня, загнанного волчару тысяча девятьсот осьмнадцатого года, в набрякшей кровью и смертно забродившим вином, идиотски прыгающей шинели, посреди кудлатых полей всех гражданских войн?.. Я все сразу признал, упомнив: серебряшки казачьего седла с истертой сиделицей, оплетье шпор на перчатково-смятых сапогах, банановую вязку гранат, перепутье патронных железных дорог, лунную полосочку сабельки с витым знаменным темляком и, уж конечно, подлюку-мундир в крестах и нашивках - ныне устало распятый на пластмассовых плечиках... А голова-то его зажата коленными чашечками стереонаушников, змейка провода бежит и путается в стеклянных нитях бороды к велосипедным катушкам магнитофона. Лицо - медная маска Будды - пробито синими электроразрядами глаз - он видит меня, он коверкает ржавую жесть замогильных слов, жамкает неподъемную грушу маузера! Раскалываются, сползая с раздерганной головы наушники, и по всей Африке покрывала, лиственничным плахам пола раскатываются медные колесики "...Боже, Царя храни". Я вырываюсь из подлого скрада, я рву на себе синюю паутину снов и сомнений,- княгиня Ольга прянет вдаль с какой-то бадейкой входя - вся голубая с мороза. Но прибил лекарственную пригоршнь на желтушной столешнице Каиновой печатью, пробил все заросли дверей и, замотав вокруг горла душный шарф темноты и метели пошел, да! - пошел в свою бренную юдоль электричества и сигнализации, а ветер железной скребницей выцарапывал мне слезы гражданских войн, невыплаканные из-за той окаянной погибели... Ладно! Буду разводить сухой спирт, вспарывать жестянки финских консервированных блинов, ковырять штык-ножом духмяную замороженность брикетов черной икры из Правительственных погребков! Натоплю баньку золотое ядрышко,- созову всех странниц перехожих, богомолок, пионерских вожатых, массовиц-затейниц, колдуний...- пусть ночь взовьется синими кострами их юбок, галстуков, мешков для бега - раскрошись, моя грусть, перестуком их каблучков, кроссовок, копытцев! Побегу на танцы в дом отдыха "Учитель", винторез и шапчонку сдам в гардероб, отыму трофейный аккордеон у калеки-ветерана Афганской войны - отломаю всем на удивленье лед-зеппелиновскую "Лестницу на небеса..." - вот они у меня попляшут! Шугану партизан с Баргузинского тракта, загоню их в дикие распадки; поставлю заслоны инопланетному произволу на дорогах; постреляю изоляторы на ЛЭП - отомкну жителей печали от любимой программы "Итальянский язык, 14-й год обучения"; проведу общественный рейд по автобусам - выброшу всех диверсантов-безбилетников: не шастай где попало!.. Разомкну зимы бесконечной браслеты, утоплю в земляном нутре Марьивановского колодца ночные с изморозью перстни, разорву витое шнурово дней синей тоски с крестом черных дорог и неизбывность вечного Круга: прости-прошай, Отопительный Сезон! Рассчитаюсь с тобой, княгиня Зима, жалко мне, что ли, твоих детей: Декабря с Январем, твою мать-старуху Осень? Наставлю намагниченный ствол в фрамугу приоткрытого окна со второго этажа светелки... Поклоненьем Волхвов в Снегопаде, вот твои ведра тяжелой ионной воды, вот палевые декорации рассвета... ...так шел мой железный солдатик мушки по распадкам ног ее и каменистым кручам коленей, бедрам просторным, как весенняя песня табунщика, тайной курчавости укромного конопляного клинышка до покатой смуглости живота, до ложбинки партизанского аэродромчика меж двух островерхих условных Фудзиям, где взлетает серебристый самолетик одномоторного крести-.. ка... О женщина! Ты - моя Верхняя Березовка! От кончиков пальцев Стрелки до подмышечных впадин Кулаковских дач и пионерлагеря "Салют" люблю тебя и вижу приближенно-телескопически все светлые ковыльки волосков, вулка1-нические пупырышки озноба кожи -пусть все затмила алмазная дрссыпь дождей! - Я понял симметрично пройденный путь, вот она - ЛИНИЯ, в о т о н о - ЗИМЫ ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ, ВСЕМИРНЫЙ ЗНАК ИНЬ-ЯНЬ: да и нет, чет и нечет, лед и пламень, "М" и "Ж", небесное и земное... Так застыл весь мир на весу моего пальца, сохраняя упругую взрывчатость спринтера спускового механизма, и я подумал: вот - миг, равный Вечности, секунда веков, вздох прожитой жизни,- пусть лают собаки, а автобусы уходят без расписания, а на остановках тянутся друг к другу все жители печали, беглые марсиане, потусторонние зеки, бодрые старухи-ориентировщицы на местности и смурные лыжные туристы-колдуны... Да не остынет чай с малиновым вареньем в сентябре, не закиснут грибы и другие разносолы в крещенскую роз-звонь, не погаснут теплые домики и танцы в Доме отдыха и Культуры, трофейный аккордеон и милые массовицы-затейницы. Пусть декабрь сменяется январем, там дальше следует февраль и март в конце концов...- я пойду! Я пойду просеивать лежалый уголь, колоть несносные чурбаки, потому что знамо дело - бесхозяйственность, буду топить дурацкие, никому не нужные печи в доме. А иначе во Вселенной сделается маленькая дырка, и туда утечет, будто втянуто все, что есть единственного, несчастного, злого, моего... Туда ускачет зловещий стереоправитель стеклянной Сибири на апокалипсическом гробу в нарушниках двух лошадей: четной и нечетной, гикая и взвизгивая нагайкой крученых судеб во вновь починенной руке; княгиня Ольга, молчаливо помахивая древними нунчаками, прошагает до конечного маршрута подземного автобуса; старуха Осень прокрадется в аквалангистской маске, измазанной йодом, на бесшумном видеовелосипеде для ночной езды, с прихваченной под мышкой бензопилой "Дружба" программного обеспечения; шмыгнут двое детей-сиротинушек, Декабрь с Январем, в белоснежных ватниках "ЯМАХА", снятых с убитых током беглых солдат, празднующих свой вечный день Римских каникул. А так и было: он проскакал мимо, весь в заревах мировых революций и ошметках растоптанных батальонов, чертом выскочил из табакерки Ольгиного дома. Я тащил по снегам своего биополя хозяйскую сетку с кефиром, а он прыгал вокруг аспидным конем, бряцал уздечками, копытами, лезгинками, зубами, папахами, крестами и саблями, палил из всех маузеров в божий свет, как в копеечку. - Эй, ты! - забрал я на его чернокрылый бег.- Кончай ты эту богадельню, приходи нынче - баню топить будем, воду таскать надо, дрова колоть вдвоем сподручнее... - Ла-ды-ы!..- вскипел он, крутясь на черной сковородке и вздыбив лошадку восклицательным знаком в утверждение своих слов, раскатил бильярдные шары сноровистого галопа вдоль по переулку своей белогвардейской надобности. Он точно пришел ввечеру: полупьяный, веселый - рассерженный. Хотел порубать котика Митьку, да окстился. Разбросал повсюду шубейки-борчатки, гранаты, папахи, напластал кучу дров, переломав два моих "не ухватистых" топора, перемежая свой военно-половой фольклор цитатами из Вл. Соловьева. Мы упрягли коника в санки и быстрейше навозили все емкости водой из сурового земного колодца Мариванны. Банька гудела, как Роза Ветров, пар бродил и спотыкался в реликтовых рощах наших голов. Я шкрябал его циркулярной пилой лошадиной скребницы, захваченной в плен еще у Первой Конной, намывая золотой песок природной загорелости кожи. Я скакал по нему батальонами зеленых веников и всеми резервными полками ошпаренных ки-пятков. Но и он, поминая всех святых и апостолов, удавливал меня утюгом рук черной сотни. И только раз (я-то ждал этого), сердце его неровно перебилось, коснувшись звериной памятью затвердевшей багровости косого надрыва, метеоритно распахавшего мою спину. - Кто же тебе это так... засандалил?-густо спросил он, вспоминая. - Да...- было дело,- ответил я, и ничего не ответил, плоско дымясь, как свежеуложенный асфальт. Мы оба благодарно промолчали о кудлатых полях всех гражданских и, может быть, звездных войн. Мы сидели с самого краю хлебородного стола России за малой интернатовской пайкой, всего лишь доставшейся нам. Похмелье чистой ночи вливалось космическим откровением, вдалеке еще постреливали лесные объездчики, да тонюсенько верещали чьи-то парашютисты. Я наразводил сухого спирта и научил его есть механические блины из финских банок, он поставил четверть самогона и, разлив все в 76 граненых стопарей, хлобыстал их один за одним - я пропускал через раз. Ольга примостилась подле, пригорюнившись по-бабьи радостно. Сплетясь рукавами розовых рубашек-вышиванок и буйной некошенностью чубов, как Герои особой маневренности войск, мы пели исконные казачьи песни. Княгиня Зима накрыла нас, смятых и обеспокоенных, железным веком, медвежьей полостью простых свершений, да и пошла себе измерять скользючей рулеткой расстояния до сугревных и лохматеньких людских сердешек.

1 Полностью повесть будет опубликована в авторском сборнике Ю. Невского.

Наталия Новаш

Чтобы сделать выбор

Вы видели, как цветет подорожник во дворе Тартуского университета? Множество воздушных сиреневых свечек сливается в волны мерцающего светлого пламени, которые медленно колеблет ветер на старых университетских холмах. И когда все тонет в резком солнце северного лета, в его косых и холодных лучах, то каждая свечка видна в отдельности, и каждая тянется в высоту, бросая длинные тени в бушующую понизу зелень. Это был один из первых дней августа. Я сидела на скамейке в сквере, открывавшемся в одну из узких старинных улочек у подножия университетского холма, который был когда-то крепостным валом. Рядом мальчик в очках, похожий на первоклассника, усердно слизывал растекавшееся по пальцам мороженое, а я все смотрела на сиреневые покачивающиеся-стрелки подорожника, словно раньше не замечала, как цветет эта трава. Время шло к вечеру, и все виделось мне особенно отчетливым, как будто мир был до блеска вымыт прекратившимися недавно балтийскими дождями или вдруг я неожиданно надела очки. В глазах стояли впечатления этого дня. Университетский парк с жертвенным камнем древних эстов, старинная библиотека, куда я заглянула украдкой, античные скульптуры на изломах лестниц и своды готических коридоров. Серый камень мощеных дорожек и раскопки у древних, рушащихся от времени развалин. Я как зачарованная смотрела на цветущий подорожник, веками росший на этом валу, и думала о тех, кто шел учиться сюда, в эти стены, и с незапамятных времен приносил на своих башмаках его семена. Я вспоминала свой институт, и сравнивала, и очень хотелось прийти сюда когда-нибудь снова в ином облике и тоже учиться здесь... Мое воображение немного разыгралось, и виной тому были не одни только университетские впечатления, но и весь колорит этих средневековых улочек, пустующих кое-где домов, витрин рано закрывающихся магазинчиков. И еще кафе... Мы вошли в этот крошечный, полный приятной суеты мирок, и вокруг нас были темное дерево, заигравшее в позднем солнце, вечерние запахи кофе, корица и еще что-то кондитерское. Чистенькие чопорные старушки, пришедшие поболтать и съесть взбитых сливок в этом дышащем стариной уголке, наводили на мысль о каком-то сказочном, стоящем вне времени, безмятежном мире. Захотелось вновь напоследок увидеть эти кварталы, побродить по улочкам, знавшим рыцарей и крестоносцев, помнящим мор, чуму и костры инквизиции... Я поднялась со скамейки и пошла на другую сторону улицы. Вспоминаю этот свой шаг и думаю, что, возможно, ничего бы со мной не случилось, вернись я сразу к своим. Впрочем, если бы не эта моя привычка бродить и в одиночку встречать еще не испытанные ощущения, со мною, может быть, вообще бы уже ничего не случилось. Никогда. Я медленно шла по безлюдной улочке и после всего пережитого за день ничуть бы не удивилась, приметив вдруг в подворотне монаха в черном или закованного в латы рыцаря. Но на углу стоял человек. Просто человек. Он смотрел в небо и на холмы, словно поджидая меня, будто сделал шаг и приостановился, чтобы вместе со мной свернуть за угол. Помимо этой позы, естественно предполагавшей, что дальше нам идти вместе, в облике стоявшего ко мне вполоборота незнакомца было еще что-то, неожиданно располагавшее к доверию. Черты того типа людей, что обычно вызывают у меня симпатию. Рубашка спортивного кроя и джинсы. В руках ничего. И хотя с виду он приближался к возрасту по меньшей мере среднему, в нем чувствовалась неуходящая молодость бродяг. Наверное, я улыбнулась. Да, конечно же, улыбнулась, ибо так же радостно смотрела и на него, как на все, что было сейчас вокруг, на все, что было сейчас во мне. Не потому ли так естественно восприняла я его слова? Не отпуская меня взглядом и сворачивая за угол, он негромко буркнул что-то вроде "Пойдем со мной, малышка..." И это не прозвучало пошло. Я усмехнулась про себя, готовая махнуть прощально рукой, как всегда делала в таких случаях, да почему-то сдержалась, взглянув со стороны на себя. "Ну и видок у меня, наверное!.." Было от чего вздыхать: разваливающиеся полукеды, майка и затертые вельветовые брюки, совсем истрепавшиеся в дороге. Дорога... Это слово мне напомнило о главном: что меня ждут на станции, что ребята, наверное, волнуются и надо спешить. И незнакомец ждал. Чуть-чуть защемило в груди, как перед скорым прощанием с кем-то близким. "Зачем, - подумала вдруг,- уезжать из этой сказки? Куда он меня поведет? И как живут в этих домах? Там камин и старая библиотека? А может быть, он художник и ютится где-нибудь на чердаке? Я ведь не знаю, где обитают эти старые колдуньи, что любят вечером поболтать за взбитыми сливками..." Стало грустно, как бывает, когда лишаешь себя чего-то, что могло бы сбыться. Незнакомец вдруг шагнул ко мне, посмотрел в глаза и снова сказал негромко: - Пойдем... Пойдем с нами. - Лицо его было серьезно и сосредоточенно, и я почувствовала, что мне действительно нужно пойти с ним. Это было недалеко, или, может быть, я отключилась и просто не заметила дороги. Мы вошли в подворотню какого-то серого, исхлестанного дождями дома, такого же старого, как все дома на этой улице. Мрачный, засыпанный углем дворик, с непременным запахом сырости, времени и человеческого жилья. Разбитая лестница с литой металлической решеткой, на которой едва держались источенные темные перила... На площадке первого этажа кое-где выщербились цветные плитки, составлявшие в прошлом какой-то орнамент. Пахло мышами и давно осыпавшимися иголками новогодних елок. Свет пробивался тусклый, сквозь пыльные окна, и когда незнакомец собрался толкнуть выходившую на площадку дверь - она была только одна,- в мозгу мелькнула запоздалая мысль: "Притон... Самый обычный притон". Но подумала я об этом не всерьез и как будто о себе прежней, не прошедшей еще этого пути об руку со странным человеком, о той, которой еще могла прийти в голову такая мысль. Мне бы она уже не пришла. Я чувствовала происшедшую перемену. Мой бедный, готовый всегда спорить рассудок находился сейчас на грани мучительного раздвоения. Я как будто внезапно вспомнила вдруг этого человека. Казалось, я знаю его бесконечно долго, он для меня как все, кого когда-нибудь любила и люблю, о ком помнила и кого помню. Меж тем распахнулась дверь. Я увидела полутемную прихожую, в которой из-за холодильника было не повернуться. В душе вдруг возникло множество странных чувств, я вспомнила сиреневый подорожник и давешнее романтическое настроение, под властью которого боролась с последними голосами критики. Рассудок мой, как загнанный в угол щенок с поджатым хвостом, немел перед шедшим впереди человеком - как перед чем-то огромным и непонятным. Я по-прежнему чувствовала к нему бесконечную привязанность, его присутствие было мне в радость, я стремилась к нему, я его любила... Но все равно не была уверена, что через минуту эти чувства не уйдут. И не знала, что буду делать спустя минуту. Человек протянул руку над холодильником, отыскивая выключатель, и вдруг повернулся ко мне. Я почувствовала тяжесть этого затянувшегося мгновения. Не отрывая руки от выключателя, на меня смотрел Рыжий. Это был он, только без усов и без бороды. Сделала шаг навстречу, но едва свет зажегся, отшатнулась. Было чувство, что меня обманули. - Простите...- сказал человек, приняв прежний облик.- Придется все объяснить по порядку... Раз требует ваш рассудок. Но верьте, я... не нарочно.- Казалось, он сам растерялся. - Послушайте! Меня ждут на станции... Это прозвучало фальшиво. Мне уже не хотелось ехать на автовокзал. Недавнее наваждение прошло, но в голове сидел вопрос: "Откуда я его знаю?" И эта непонятная мне привязанность, как к давнему другу или давно любимому человеку, мудро приглушенная годами. Всплывшая из глубины памяти... - Они будут волноваться!-сказала я, имея в виду ребят. - Они подумают, что вы встретили родственников и едете в Пярну на их машине. Как было условлено. Если вы не придете к автобусу... Он все знал. Как и куда мы едем и о чем я договаривалась с ребятами. Рыжий вовсе не одобрял этого плана. Всегда был за то, чтобы держаться вместе. Потому и взял три билета - себе, мне и Люське. Мы давно уже собирались в каникулы путешествовать "автостопом" и, хоть теперь это было не так уж просто, составили маршрут по Прибалтике. Втроем всегда на чем-нибудь да подъедешь. До Пярну решили автобусом. С трудом взяли билеты, и я отправилась отыскивать главпочтамт, где должна была встретиться с родственниками, путешествовавшими на "Москвиче". - Они вас не дождались. Автобус уже ушел... - А билет? - Отдали тем спекулянткам. "Которой из них?" Я вспомнила двух крикливых теток с обувными коробками, стоявших за нами в очереди. Им действительно не хватило билетов. - Вы должны остаться. Молча, со странным чувством, я смотрела в лицо все знавшему обо мне человеку, в его темные живые зрачки. Глубоко. До того самого чувства соприкосновения, которое возникает подобно электрической искре. Обвела глазами прихожую с тусклой лампочкой под потолком и спросила: - Зачем... вам все это нужно? - Считайте, что вам предложено участвовать в эксперименте... если требуется логическое объяснение. Сутки надо провести здесь. Дверь будет заперта, это наше условие. Утром вы все узнаете. Неловко затянулось молчание. Я уставилась себе под ноги. Запущенный, щербатый паркет, выкрашенный половой краской. - Можете отказаться... Я взглянула на него и увидела: он очень хочет, чтобы я осталась. Я знала, что никуда не уйду. Что-то щелкнуло и включилось - заработал холодильник. Человек облегченно переступил с ноги на ногу и облокотился на него, глядя мимо меня. Я видела по лицу, что мне готовятся сказать что-то важное. - Завтра... вам предстоит узнать... печальную новость. Очень печальную. Вы должны найти в себе силы смириться. Меня словно ударили изнутри. "Вдруг что-то дома?" - подумала я с болью, и так нелепы показались мне все мои поступки... - Там все в порядке.- Он уверенно кивнул головой. Чуть-чуть отлегло от сердца. Но в висках стучало. Новое тревожное чувство накатывалось волнами, как черная пустота. Точно меня вот-вот запрут в каком-то глухом , склепе. - Ну что ж... В темном пустом склепе, как и в нашей памяти, могут храниться порой удивительные вещи... И мы не знаем о них, пока не зажжется свет... Я почувствовала, что нет больше сил стоять на ногах, и механически опустилась на табуретку за холодильником. - А это...- он открыл дверцу и поднес мне г. губам поллитровую банку с голубоватой жидкостью,- поможет пробудить вашу память... Выпейте в два приема - сейчас и утром... Я запомнила кисловатый привкус во рту, гудящий звук работающего холодильника, ощущала щекой вибрацию его холодной стенки. - Главное, что вы решились.

Я открыла глаза в незнакомой комнате и тотчас закрыла их, ожидая, чтобы вернулось сознание. Так часто бывает при быстрой перемене мест проснешься у себя дома и не знаешь, где ты. Но память не возвращалась. Попыталась повторить мысленно вчерашний день. В глазах стояли каменные, похожие на мост ворота с латинской надписью на фронтоне, и сон быстро увлек меня по дороге из такого же серого камня, отполированного веками. Мир, отличающийся от реального безмолвием мерцавших образов, принял меня в себя. Ощущение невероятной скорости - стремительного, несущегося потока. А ведь только что была комната. Что за комната? Мутный свет сквозь щели в высоких окнах. Серый сводчатый потолок. Свеча в подсвечнике на столике у дивана. Три розовых пятна на стене и что-то светлое, голубое в прозрачном, как горный хрусталь, сосуде. Яркие голубые блики. Яркие, словно колодцы неба в сосновом бору, словно волна, что тихо плещет в корму корабля и лижет древние стены, уходящие в морскую пучину. Я отчетливо вспомнила солоновато-кислый грибной привкус во рту, боль и жар в груди. И два слова. Память. Пробудить память... И вдруг я в пещере, замурована в красном гудящем камне. Или это мозг, как ядро ореха, бьется о скорлупу? Кровавые пульсирующие волны - жар, ад, огонь... Мир в замкнутом вязком пространстве, в сплошной алой скале из плотного вещества. Чудовищные перемещения внутри горы, я их ощущаю: полет, вибрация, ускорение в разных направлениях... Сквозь красные своды вижу небо, ажурные решетчатые конструкции, похожие на сплетенные из проволоки лопасти - крылья стрекоз. Под ними - зеленая движущаяся лестница к морю. Вся гора словно выстлана защитным материалом желто-зеленого цвета. В отдалении - сверкающий прекрасный город. Силуэты высоких башен. Голубоватые вспышки - окна синеющих небоскребов... Ощущение полета в алых полостях-сводах. И чудовищный звук взрыва. Сплошная красная порода, схватившись сеткой живых трещин, рассыпается на глазах... Прохлада мраморной галереи. Светло-бежевые колонны поддерживают высокий арочный свод, отделяют внутренний дворик, выложенный такими же плитами мрамора. В пространствах для клумб - невиданные цветы, похожие на коричневые тюльпаны. И всюду кремовые тона - аркады и переходы. Город-дворец. Аркады-улицы. Кто этот циклопический архитектор? Я муравей, потерявшийся в лабиринте. Мне соразмерен лишь этот куст на солнце - цветущий розовый куст у залитой светом стены, отделанной коричневой с золотом мозаикой. Запах драгоценного масла... И снова миг, поглотивший тысячелетия. Корабль в сияющем голубом просторе. Легкая качка. Такое живое море солнце, вода. Я смотрю вниз с кормы, туда, на рулевую лопасть, уходящую глубоко в прозрачную голубую волну с легкими барашками пены. Ветер в лицо - развевает тончайшую ткань одежды и темные, как ночь, волосы, свесившиеся за корму. За спиной остаются развалины- погруженные в море стены. Коричневая с золотом мозаика блестит под водой на солнце... Толчок - и палуба взмывает в небо. Обломки с мозаикой разваливаются на глазах. Голубой подушкой вспучивается горизонт, и вал гудящей воды стремительно закрывает небо. Звук рвущихся парусов... И лес. Не мачты над головой- сосны шумят в небесах. Вот они, голубые колодцы! Люди в таких же ярких голубых венках и серых льняных рубахах. Я в той же одежде из простого холста, и мои светлые, как у всех, волосы заплетены в две косы. Вокруг меня валуны на примятом зеленом мху выложены в сложный узор. А в центре каменного лабиринта огромный плоский булыжник у горящего ярко костра. Я стою на коленях, и длинные, как отбеленный лен, косы лежат на холодном граните. Взмах топора. Черная высохшая старуха бросает косы в огонь - он вспыхивает, все отбегают, только мне нельзя отвернуться. Надо мной старуха! Сильной рукой прижимает голову к камню, я бьюсь о него от боли, вторую щеку обжигает пламя! Жар, ад, огонь. Скрюченными пальцами показывает туда, в костер: - Смотри! Помни... - говорит одной мне на каком-то чужом языке. Я не испытываю страха, не отворачиваюсь. Огонь жарко горит у обожженной щеки... Что мы о себе помним?.. Откуда этот потолок, эти серые стены? Значит, гостиница- удалось устроиться? Нет... Вчера мы заночевали в палатке на заброшенном хуторе под Даугавпилсом. Нас высадил водитель грузовика и сказал, что это подходящее место - в саду колодец. Хоть слева от шоссе был лес на холме, мы почему-то послушались водителя и поставили палатку на траве под одичавшими яблонями. Утром увидели через дорогу парк, но сразу поняли, что это кладбище, совсем как Жемайтийское, со старинными деревянными крестами и яркими красками модных бегоний... А потом ночевали в Кемери в кемпинге, почти на море песок и сосны, соленый ветер в лицо. Бородатый старик, продававший самоделки из янтаря... Обедали в Риге, в каком-то кафе под зонтиками, прямо на улице. Шел дождь. Стучал по чистенькому асфальту. Мне вспомнились сон и вчерашний день. Мощеная извилистая дорожка влекла меня вниз к воротам. Четыре колонны и арка с надписью на аттике: "Primo rectori". Ангельский мост Тартуского университета. А на столе - розы с осыпающимися лепестками и грибной настой в пол-литровой банке, который мне следовало выпить в два приема.

Допив последние глотки, я заметила, что хмурый день уже глядит сквозь жалюзи и что я одна в комнате. Где-то за окном капал дождь. Квартира оказалась совсем обычной, однокомнатной. Дверь в прихожую стояла настежь. Все здесь было просто, как во многих домах. Стандартный раскладной диван, на котором я спала. Обычные простыни, обычный шкаф. Облупившаяся краска на холодильнике. На стене - семейный портрет: какие-то незнакомые люди. И еще я заметила, что лишних вещей в доме не было. Одна мебель. Как будто все собрали и надолго уехали. Пустовали секции шкафа. Только в одном углу аккуратной стопкой были сложены книги. Гете. Два новеньких журнала "Москва". Они даже пахли свежей бумагой. Я решила перечитывать "Мастера и Маргариту", но сперва нужно было приготовить завтрак. Кухня оказалась просторной. Сводчатые потолки и огромный резной буфет в странной нише все-таки связывали этот дом с прошлым. Дверцы, поточенные жучком, открывались с приятным скрипом. Все здесь было самое необходимое. Кофемолка. Аппетитные зерна в стеклянной колбе. На столе - записка: "Продукты в холодильнике. Салат заправь сама... Я вернусь вечером." "Я" было написано то ли по-английски, то ли по-русски - что-то среднее. Я сама пишу эту букву так с тех пор, как выучила английский. Сделав бутерброд, я заметила на столе в миске уже порезанные листья салата, перемешанные с чем-то красным, и, к удивлению своему, узнала лепестки розы. Рядом стояла чашка с голубым соусом, а на столе подальше трехлитровая банка. В ней плавали куски какой-то массы и темная трава, похожая на петрушку,- иссиня-черный пук в голубом рассоле. Вкус был знакомым - кислым, пряным и очень резким. Запах - грибного осеннего леса после дождя. Я поняла, что этим надо залить салат. После завтрака захотелось спать, но в каком-то необычном полусонном состоянии я читала весь день и к вечеру прочла все книги - примерно мою месячную норму. Да, был уже, наверное, вечер, когда вернулся мой незнакомец. Поставив на стол вместительную, набитую чем-то сумку из светлой кожи, он сел в кресло напротив и протянул мне газету. Это была свежая местная "вечёрка". Я сначала не поняла, что это про мой автобус. Маленькая заметка в отделе происшествий была подчеркнута красным карандашом. А ниже, в черных рамках,- соболезнования, соболезнования... родственникам погибших. Погибших в катастрофе. - Да,- заговорил он, опустив глаза, - твои друзья, к сожалению... Их уже нет. Когда на скорости отлетело колесо, автобус загорелся. Был неисправен бензобак. До меня не доходило, как не доходят в первый момент такие вещи. - Это объективный факт! - сказал он, переходя с виновато-извиняющегося тона на резкий. - Поймите вы это! У нас просто не хватило бы жизней исправлять ваши собственные ошибки, из-за которых вы так халатно губите себе подобных... Сплошь и рядом! Я молча теребила в руках газету. Незнакомец читал у меня в мыслях. - Да... Мы видели, что бензобак загорится в любой момент. Болты на переднем колесе ослабли, шофер давно их не проверял... Дождь, скорость. Спасти могло только чудо. Но его не произошло. Обгоревший комок сплющенного металла в кювете... По естественному ходу событий вы должны были быть там. - Вы могли бы подкрутить гайку... - Одну - да. Но не все, которые следовало бы. - Ах, извините!-передразнила я.- "Вмешиваться не имеем права!" Самая удобная из позиций. - Это одна сторона,- добавил он примирительно.- Нас действительно слишком мало. И если спасем кого-нибудь, заведомо обреченного, то это лишь в силу необходимости. "Да? - захотелось мне рассмеяться.- Так кто же вы такие на самом деле?" Я не заговаривала об этом раньше. Чувствовала: есть у нас на этот счет молчаливое согласие и взаимопонимание. Догадки мои он не опровергал. Теперь снова возник вопрос: чья это комната и как вообще удается им здесь так ловко устраиваться? Человек кивнул, в лице его мелькнула улыбка маленькая резкая судорога: - Ну что ж... Выясним до конца... - Опять что-то случилось с его лицом. Какие-то чужие эмоции, которые не знаешь, как оценить. - Комнату я снимаю, не в этом главное... Отныне я вынужден говорить как официальное лицо.- И тон его действительно сделался несколько отчужденным. - Лицо представляющее свою цивилизацию. Разумеется, между... - он взглянул на меня, подбирая слово,- между нашими двумя культурами есть сходство, но существует и огромная разница. Мы преследовали разные цели и часто шли своими путями. Нас разделяют галактики, миллионы лет исторического развития и несхожие пути биологической эволюции... Кое в чем мы бесконечно опередили вас, но поставлены меж тем в такое положение, что вынуждены порою проникать в ваш мир и просто похищать то, без чего наш прогресс не пойдет дальше... Заботясь, разумеется, чтобы не было никакого ущерба для вас. - Интересно! Развитые, опередившие - воруют то, чего у нас куры не клюют? Что топчем и не замечаем? - Именно так... Но не следует удивляться. Вы живете попросту в такое время... На вашем витке развития человек еще не оценен. Его может заменить машина. То, для чего человек у вас используется, может выполнить и она. - А у вас иначе? - Мы не делаем механических ЭВМ; Мы отыскиваем одного ребенка, в мозгу которого больше нейронов и синоптических связей, чем ячеек памяти в нескольких ЭВМ,- и создаем одного вычислителя, день жизни которого результативней двадцатичетырехчасовой работы целого вычислительного центра... На Земле человек не реализует своих способностей. Гений нужен вам один на миллионы. Они и появляются у вас, увы, по потребности... А ведь человек действительно венец творения! Он бог, он - чудо Вселенной, и сущность жизни человеческой есть духовность - неповторимая, истинная и единственная ценность! И то, что мы воруем у вас,- это люди... Я молчала, и он угадывал, видимо, все мои возражения. - Поймите меня правильно... Пока еще развитие всей вашей цивилизации в целом не породило нужды в максимальной индивидуализации каждого. У вас коллективное прогрессивно - в науке, в искусстве. Но это первый этап! Нам же важна сама личность, ее неожиданные способности. Умение предвидеть будущее, вычислять с экономичностью, недоступной никаким ЭВМ, воспринимать информацию из отдаленных миров, имея в распоряжении один только мозг... Все, кому мы предлагаем сотрудничество, чем-нибудь потенциально одарены... Я, засмеявшись, протянула ему руку ладонью вверх: - Погадаете? Может, и во мне что-то есть? Он внимательно всматривался в рисунок линий. - Не тешьте себя надеждами. Способности еще надо реализовать. А вам вообще была уготовлена гибель в катастрофе. - Тон его все больше смягчался. - Без нас вам бы ее не избежать. Я чувствовала себя связанной по рукам и ногам. - Но зачем-то я вам нужна? В ответ он только пожал плечами. - Да, пожалуй. Вы, например, сидели в сквере на скамейке. Помните, о чем тогда думали? Этого было достаточно. И вообще... среди путешествующих и бродяг чаще встречаются нужные нам люди, и они же чаще подвержены риску. Я обдумывала его слова. Да, они были логичны. - Итак, вам предоставлен выбор. Пусть будет за вами это право: случайно опоздать на автобус. Если все-таки вы решите остаться. - А если нет? - Многие из тех, кто работает с нами, с вашей точки зрения простые колонисты. Мы просто-напросто предлагаем работу. Но с большой буквы! И это при том, что у вас никаких надежд на реализацию своих способностей в вашем мире. - А вдруг? - не удержалась я. Он иронически улыбнулся: - Да?.. И что же вы собираетесь делать? Так надеетесь увлечься работой той, что ждет впереди? На этот счет не было никаких иллюзий, и я вновь мысленно увидела себя на скамейке у подножия университетских холмов. - Мне нравится смотреть на траву. И в небо. И видеть, как цветет подорожник... И у меня будет месяц отпуска, я смогу путешествовать и читать какие угодно книги. - Смотрите! - вскочил он. - Смотрите на вашу траву. Ваше дело! Вам сто раз не дожить до того времени, когда на Земле понадобятся ваши способности! - А вы! - возмутилась я. - Опередившие! И что же, не могли создавать людей искусственно? Тех, которые вам понадобятся? - Могли, - ответил он, - если б знали, какие понадобятся...- и выразительно постучал пальцем по голове. - Я же сказал, кое в чем мы с вами расходимся... Чем ценно разнообразие людей, создаваемое самой природой? Тут есть шанс открыть новые, непредвиденные способности, которых не ожидаешь и поэтому не в силах запрограммировать. Наткнуться на них, как на неизвестный цветок в лесу, куда интересней, чем растить в теплице. Да вы хоть знаете, что вам предлагают? Догадываетесь? - Нет, - покачала я головой. - Природа... У вас лесов остается все меньше, и скоро они вовсе не будут принадлежать вам, как и вы им. А там... маленькая колония вам подобных и только леса и небо, и травы до самого горизонта. Ведь это и есть ваша мечта? "Да", - могла бы я не соврать, но чувствовала: тут что-то не то. Меня уводят, уводят от главного... - Помните летний вечер после дождя на берегу лесного озера, когда все вокруг дышит испарениями трав и мокрая светлая зелень неподвижна в тумане? Я извлек это из вашей памяти. Верно: самая ценная связь - это природа и ты, ты и природа. Вы не можете еще понять этой связи как подросток в переходном возрасте, обуреваемый жаждой самостоятельности. Не знаете, что человек ценен тем, как разовьется и что нового откроет эта связь. Ценен как индикатор, как чуткая и разумная душа природы - ее оценивающее, вглядывающееся в себя начало. Вы даже не знаете своих способностей, они не развиты в вас, и те, кто смутно их в себе подозревают,- предчувствуют эту жизнь. Вы, наверное, видите сны, да? И видели те леса? Озера и те холмы... Голос стал вкрадчивым. Что-то насторожило, захотелось включить защиту. "Стенка из желтого кирпича" - как учил Рыжий. - ...Вы не знали, откуда они и как создала все это ваша фантазия. - Мне внимательно смотрели в глаза, но защита была в порядке. - Мы тоже видим такие сны. Но нам этого недостаточно. Мы в них стремимся! Миры пронзают нас - их отблески, странствующие в световых записях по Вселенной, доходят до наших сознаний. А мы пробираемся в их реальность. Вдруг показалось, что меня водят за нос, - Знаете, - улыбка его сделалась обволакивающей, - мы в душе страстные путешественники, и в этом все дело. Но нас слишком мало, а малым числом трудно и невозможно осваивать все новые миры... Я не слушала, я отключилась. "Значит, все-таки есть тот мир? -вспыхнуло в глубине памяти. - Есть та вечность?" - Есть!-кивнул он. И я знала: мы говорим об одном и том же. Там, за преходящим и суетным, есть реальность, которую оставляем в мечтах про себя и в которую верим тайком. За всем этим бессмысленно каждодневным, до боли таким, как оно есть, - прекрасный, неведомый, зеленый мир, мечта, данная древним в прообразе рая... - Да! - Он прикрыл глаза. - И вы слишком давно и хорошо это знали.- Лицо его сделалось вытянутым и строгим, словно с древних икон.- "Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле... И взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным". - Откуда это? - Достоевский. Самый мудрый из ваших гениев, благодаря которому мы изучили вас и поняли, что есть... и могут быть точки соприкосновения. Что так же, как нам, дается вам от рождения грусть по иным мирам, которые тайно предчувствовал человек, то, что назвали вы тоскою странствий. Он первым понял причину этой тоски... "Как далеки друг от друга наши миры?-думала я.- Что нас разделяет? И как вообще они сюда пробираются? Ведь это... не годы и не парсеки. И не космические корабли..." Он посмотрел на меня, как на способную ученицу: - Разумеется, не космические корабли. Думать в этом направлении дальше все равно, что совершенствовать паровоз, желая взлететь в небо. К сожалению, перенос материи через пространство имеет свой разумный предел, которого вы почти достигли. - Незнакомец тяжело вздохнул.- Есть иные способы... - А предел скорости? -удивилась я. - Ни одно тело не может двигаться быстрее света. - Верно, как то, что ни одна жидкость не может существовать при температуре, превышающей точку ее кипения. Но вы же знаете, что такое пар? И материя не достигнет световой скорости, оставаясь прежней. А достигнув, станет существовать в новом качестве - станет чем-то совсем иным. - И чем же? - Выбор здесь ограничен, поскольку... в вашем сознании у нее две формы вещество да поле, следовательно, за световым порогом она сделается чистейшей энергией...- С сарказмом он говорил о двух формах. Словно существовала третья. - Вы всегда любили цифру три! - усмехнулся он снова.- Не стоит пока об этом. Решение вами еще не принято, и у меня есть кое-какие инструкции на этот счет. - Надо же! - Мне стало смешно.- Инструкции? Все, как и мы, грешные, по бумажкам... -Не нравился мне их далеко ушедший мир.- И как же чувствуешь себя после этого превращения? - Знаете... - Он опять посмотрел взглядом мэтра. - Переход происходит мгновенно. А человек, как известно, не может ощущать время в единицах такого порядка. - Значит, вы все-таки человек? - Все мы дети Вселенной. - Он вздохнул. - Уж какие ни есть... "Малые-большие, умные и злые, все мы дети-кванты, карлики-гиганты".- И вдруг он смутился.- Знаете, иногда бывает... Начитаешься вашей литературы. Когда долго странствуешь, как рак-отшельник... И тут я окончательно поняла, что мне просто морочат голову, намеренно уводят от главного. Пудрят мозги. Сразу вспомнила, кто я и что я. - А я смогу бывать здесь иногда? - Нет! - ответил он резко и раздраженно. - В этом все дело. Если будет тянуть сюда - толку не выйдет. Мы потому и приходим на выручку к тем, кто не слишком просто уживается в этом мире. Кому вечно чего-то не хватает, а многое из того, что ценится пока в их мире, совсем не нужно... Кто чувствует в себе силы, которые негде здесь приложить, и не хочет с этим смириться, кто быстро привыкает к новому. А я подумала, что не видать мне больше этого неба и этого подорожника, что никогда не приду домой. На душе стало паршиво. Потому что я не гожусь, потому что ничего не выйдет. Он вдруг сломался. Поник, словно потерял надежду, почувствовав мое настроение: - Мы вернем вас туда, на сутки назад, и вы просто опоздаете на свой автобус... Я ухватилась за эту мысль. Острое чувство, что все еще можно поправить, захлестнуло меня надеждой: - Я только предупрежу ребят! - Нет! Это бессмысленно. Погибнут другие... Стало больно от резкости его слов. Видно, что-то подобное испытываешь перед близкой смертью. Я знала - часть меня сейчас умрет, как умирает вдруг человек, когда прощаешься навсегда. Подошла к нему, грустно сидевшему на диване, и молча опустилась рядом. Мы сидели так долго-долго, не говоря ни слова. Потом я, наверное, стала засыпать, потому что лишь чувствовала на лбу его руку. - Ничего, - говорил он, держа холодную ладонь на моей голове. - Будет так, как ты хочешь... И я вспомнила кисловатый, пряный привкус во рту. Голубые, как небо, волны качали меня в сон. Жар. Минута самого настоящего бреда - то первое воспоминание вчерашнего пробуждения. Я мчусь сквозь ад. Пылающие черные стены справа и слева. Безумно несусь вперед - в огне и через огонь. Секунды до взрыва... Вдруг очнулась, почувствовав обволакивающую силу чужой власти. Стена из желтого кирпича задрожала. Вот-вот рухнут все барьеры и я окажусь в чужих руках - цыпленок без скорлупы. "Что вы о себе вспомнили? Что вы о себе помните?" - слышался мне в сознании чужой голос. Я вовсе не собиралась рассказывать им, что о себе вспомнила. Я не знала, кто эти люди и что замышляют. Глухая стена, кирпич к кирпичу, снова стояла надежно перед моим внутренним окном. - Кто вам поставил в мозгу защитный барьер? Я вовсе не собиралась открывать себя людям, служащим неизвестно какому миру. Он усмехнулся: - Вы тоже своего рода "зомби" и не свободны в своих поступках. Так кто вам его поставил? - Рыжий... - сказала я и легкомысленно пожала плечами.- Мы технику отрабатывали - гипнотизировали друг друга.- Врать было все равно бесполезно. Сидевший рядом со мною человек сник, постарел и стал похож на усталого неудачливого психиатра. На нем почему-то были приличный серый костюм и очки в роговой оправе, взявшиеся неизвестно откуда. Я увидела, какой он обрюзгший, немолодой: у него животик и килограммов десять лишнего веса. Он потерял ко мне всякий интерес, встал с дивана и направился в прихожую к телефону. Набрав номер, облокотился на холодильник. - Срочно. Их было двое. Да, кажется, упустили... Что? Зарегистрированный скачок? Ну, конечно же, на момент катастрофы... Впрочем, проверьте. Поиск. Разумеется, организовать поиск... в энергетически открытых мирах. Незнакомый блондин-толстяк повернулся ко мне лицом. Он выглядел, как человек, раскрывший все свои карты, вернее, как тот, кому безразлично, что они раскрыты. Серые, чуть близорукие глаза цепко вглядывались и усмехались. Такие самодовольные типы мне никогда не нравились. - Снимем ваш защитный барьер! Вы и знать не будете. Я усмехнулась: "До сих пор он этого не сумел..." - Есть такие люди, что, не зная нас, на расстоянии сделают что угодно. - Если мне не изменяет память,- позволила себе напомнить,- кто-то спрашивал моего согласия... - Послушайте!- вспылил он, переходя на крик.- Какое там, к черту, согласие? Вы что, не понимаете, о чем речь? - Не понимаю,- согласилась я.- Конечно, не понимаю. Вы же до сих пор не сказали. Он посерьезнел: - Помните: когда открывают карты, сжигаются все мосты. - Я уже сама горела в огне. - Но не сгорели. И не могли сгореть. Все очень просто. Природа любит специализацию. Даже мозг, ее высший продукт, содержит недостаточное количество элементов, чтобы сочетать все свойства. Есть мыши серые и есть альбиносы, есть устойчивые к вирусам и опухолям и умеющие безошибочно ориентироваться в лабиринте. Так же и с человеком. Всегда были люди, устойчивые к радиации и выживающие в чуму. Долгожители и таланты, сгорающие, как бенгальский огонь. Эволюция создает богатейший спектр человеческих индивидуальностей с разными качествами. Для выживаемости, для надежности. Когда-нибудь да пригодится. Что касается вас... - Есть личности, что хранят в себе память бесчисленных поколений? - Их гены и память - умение читать книгу, куда невидимою рукой пишет история. Летопись рода, Книга Судеб. Эти люди несут и другое качество, способное сохранить первое,- знаете, что такое сцепленные гены? Возьмем способность крыс ориентироваться в лабиринте, запоминать дорогу. Только у нас речь идет о лабиринте бесконечно простирающихся друг в друге миров. Упрощая - семейство матрешек. Где они? В иных измерениях, в соседней галактике или в песчинке, прилипшей к вашему каблуку? Не знаю. Это не те миры, в которых ориентируются по парсекам и километрам. Нам известны лишь их энергетические характеристики... Вот здесь и срабатывает второе качество. Оно практически незаменимо для переноса материи в осваиваемых мирах. И сами мы в момент перехода лишь информационно-энергетическая реальность, совершающая скачок в лабиринте. Носитель "памяти" спасается в любых катастрофах - срабатывает инстинкт. При соответствующей тренировке в искусственно создаваемых "ситуациях летальности" он может переносить в пространствах неограниченное количество груза и живых людей. Прозаический транспорт будущего... - Чем не грузовая ракета? - Каждый должен использовать свои способности... Эти люди, как правило, пассивны в жизни и не обладают какими-либо талантами. Своего рода баланс. Вы, например, как и я, не скрою, плохой телепат. Прямо-таки никуда не годный. А в общем, мы с вами - более близкие друг другу родственники, чем все остальные... - Ну нет! - перебила я удивленно.- Я совсем не умею менять свою внешность... - Мы с вами умеем главное: изменять свою сущность, надевать одну и ту же перчатку всякий раз на другую руку. Только вы проделываете это со своей памятью. Я - со своей личностью. И умею "менять перчатки". Я вот-вот готова была понять. - Менять перчатки? - Да. Ваша память подобна роднику, бьющему там, где он желает бить, выносящему на поверхность те или иные воспоминания из общего океана памяти. Личность же - это реализованная память, конкретная информация, переплавленная в индивидуальность. И это - выбор. То, что избрал для себя из всей человеческой культуры... Бить ли нам малым гейзером в одной и той же точке Земли или стать родником, пробивающимся там, где он хочет? Что до мимикрии, то это свойство я получил с генами усыновившего меня человечества, которому служу... Впрочем, есть легенда, что все подобные существа произошли от одной расы, пережившей глобальную катастрофу и с тех пор рассеявшейся по Вселенной. Древняя странствующая раса... "Легенда?-удивилась я. - Разве он не помнит... Тот мир в красной скале и лестница к морю. Прекрасный город на солнце и башни и сверкании голубых вспышек..." Зазвонил телефон. Так натурально. Смотришь порой кино - и звонок непонятно где: здесь или на экране. - Да...- устало взял трубку мой новоявленный родственник. - Скачок только один?.. Что?! Мужчина? Вы напали на след... Хорошо... - ответил он как-то безвольно и посмотрел на меня. - Вы свободны... Теперь я не смею задерживать вас против воли. Только по вашему согласию. "Вдруг кто-нибудь из моих ребят?" - подумала я с надеждой. - Нет, даже не из вашего мира, - покачал он головой.- К сожалению, по нашим данным, вы на этой планете одна. Представьте, что это значит... Вспомните времена, которые вы называли средневековьем. Люди начисто уничтожили всех "чужаков". Подсознательно чувствовали "иное" и не знали, что убивают будущее, свою историю... Вы тысячи лет будете здесь одна. Какое это великое одиночество... - Но вы же нашли выход. - Нашли человека, способного нам помочь. Теперь гибнущая колония спасена. Мы можем послать им помощь. Я почувствовала себя разочарованной, но чуяла и подвох. Была здесь какая-то червоточина. - Вы сказали, что такие люди, как я, в чьих генах хранится память... - Память не в генах. В них - схема, память о чертеже: как построить машину, умеющую воспринять и вспомнить... У вас не наследственная, а трансперсональная природа памяти, выходящая за пределы психики отдельной личности... Это как проекция информационного поля всей человеческой культуры на отдельную личность. Ваша память включается в память вашего человечества, в семантическую Вселенную Земной культуры - как в целую голограмму отдельный ее участок, хранящий информацию о всей голограмме... Я перебила его и вернулась к прерванной мысли: - Вы сказали, что такие люди, как мы... не гибнут ни в каких катастрофах, сохраняют информацию в поколениях. Так переносится память целых культур. А вы воруете для своих целей... Нельзя лишать человечество его памяти! - Вы не поняли... Вы совсем ничего не поняли! - Он разволновался и прятал глаза. - Мы ищем именно катастрофу. Потерянных для нас и для вас! Обкрадывать Землю было бы неразумно - мы ведь потенциальные сотрудники, почти соседи. А что до вас лично... Вы просто не имеете права оставаться бездельничать на Земле! Понимаете? Так что вы решили? - Я остаюсь. - Для чего?! - Для памяти. Верните меня на сутки назад.

Я снова сидела на скамейке в сквере. Вечернее солнце плавилось за старым корпусом университета. Воздух был прохладен и чист. За моей спиной все так же стоял на своем пьедестале какой-Го великий медик, и белые душистые лепестки роз осыпались у моей скамейки. К собственному удивлению, я все помнила. У мальчика с мороженым поспешно спросила, какое сегодня число. Он нисколько не удивился и с гордостью протянул мне свои часы. Умное близорукое лицо по ту сторону очков... Я суеверно отпрянула, поверив во все в одно мгновенье, и, поблагодарив мальчика, бросилась бежать на станцию. Я спешила что было сил и просила, молила время вернуться вспять, и если уже поздно, все равно вернуться, пойти по-другому, так, чтобы избежать конца... На станции было людно. Автобус ушел полчаса назад. Дождь еще не начался, но с запада ползли тучи. У меня опустились руки. Что поделаешь, они оказались правы. Все правильно рассчитали - я не из тех, кто решительно вмешивается в жизнь, умеет в ней что-либо изменять по своей воле. Эта битва не для меня... Мне трудно выбрать одно из двух, я не решаюсь сделать практический шаг, боясь сотен возможных последствий и непредвиденных вариантов. Потому они и оставили меня, как есть... Я не стала шуметь и искать начальника автостанции. Добиваться, просить, требовать. Я представила, как стану что-то кому-то объяснять... Что я скажу? Болты? Там, на колесе, отвернулись болты? "Без тебя есть кому проверять..."- слышался мне желчный голос в моем разыгравшемся воображении, поворачивались в мою сторону. Толпа оживилась, жестикулировала, тыкала в меня пальцами. "Что за ненормальная? Автобус ей останови!" - кричала раскрашенная дамочка в тесных джинсах, потрясая фирменными обувными коробками. "Да кто ж его теперь остановит?- более трезво звучал старческий дребезжащий голос,- Раньше, милая, надо бы шевелиться..." А люди вокруг, поглощенные своими делами, в сутолоке касс и суетливом ожидании копошились у своих вещей. Не чувствовали надвигающейся катастрофы. Не собирались спасать. Каждый был занят своим, каждый ехал сам по себе... Я не понимала сейчас людской логики, целей и мотивов их поступков, я смотрела и видела объятый пламенем комок сплющенного металла в кювете. Где-то гибли, горели люди... И я думала, как правы, может быть, те, другие - сами мы, по собственной вине и халатности даем погибнуть тысячам подобных себе. Сделав свой выбор, я не подумала об одном - как можно жить с памятью обо всем этом? И зачем? Зная все... Конечно, если соком подорожника натереть рану, она заживет. Если смотреть на его цветы - боль проходит тоже... Надо только уметь этим пользоваться. Но зачем? Пытаться, чтобы узнали другие - раздвинуть рамки их жизни в большой бесконечный мир, чтобы каждый волен был сделать выбор - как ветер промчать в бушующем океане. Не безликой, подпрыгивающей волной, подвластной игре течений,- самому стать течением, сделаться родником, забить гейзером или выплеснуть в небо фонтаном, прорывающимся в новый мир... А есть ли там подорожник? Спросить не успела... Я замерла в привокзальной толпе. Меня обтекали прохожие, встречные и обгоняющие... "К сожалению, по нашим данным..." - вертелись в голове слова. И вдруг меня осенило. Сплющенный, горящий автобус. Подстроено! Ясно как дважды два. Он мог и не знать. Просто те, другие, играют нечестно. Моим убеждением всегда было выбирать сторону обманутых и обделенных, раздвигать рамки ИХ жизни в большой бесконечный мир. В этой битве и один воин... А двое - это уже не один! Готовая повернуть обратно, я еще колебалась, дать ли сейчас телеграмму своим? Сколько же у меня денег? Расстегнула змейку на заднем кармане - это был студенческий билет Рыжего. Мой лежал с другой стороны... "Ну что ж... Телеграммы - завтра!" - подумала я. Жестоко выбрала сама судьба. Я повернулась и быстро пошла в сторону университета. Но встречная движущаяся толпа оттеснила меня к ограде, где в длинной очереди на посадку сидели и стояли люди с вещами. Что-то заставило меня вздрогнуть. Ожил репродуктор под бетонным козырьком автовокзала: - Автобус номер ЭК-31-16 возвращается из-за технической неисправности. Взамен будет подан многоместный "Икарус". Приобретайте билеты. Обувные коробки устремились к окошечку кассы. Я бессильно выбралась из привокзальной толпы и побрела в сторону главпочтамта. Только бы мои не уехали, только бы дождались. Не могла себе представить, как буду сидеть с Рыжим и Люськой и отмалчиваться всю дорогу, и думать о том, бывает ли жестокое милосердие и может ли в доброте быть жестокость. И что выбираем мы... Он тоже сделал свой выбор. Вмешался своей властью, переиграл. Ради меня! Вот чего я не могла понять. С зажатым в руке студенческим Рыжего я застыла посреди тротуара, уже зная, что поверну обратно. А тут еще вспомнила: у меня все наши финансы. НЗ на обратный путь. Для верности вытащила свой билет, развернула. Деньги были на месте. Все складывалось как нельзя лучше.

Таисия Пьянкова

Тараканья заимка

- И что это за порча у тебя такая?- часто доводилось Корнею Мармухе сокрушаться да качать головою, глядя на то, как брат его меньшой, Тиша Мармуха, выдувший под самый потолок да прозванный обзоринскими селянами Глохтуном, коим именовались в те поры обжоры да пьяницы, шеперился с печи задом, озаренным закатными лучами солнца. - Тебе, - печалился Корней, - как пойти б да наколоть дровец - так лом в крестец, как пялиться на прохлад - так пружина в зад. Куда тебя снова нечистая толкает?

Тиша Глохтун продолжал себе ленивым медведем корячиться из-за пестрой печной занавески на волю. Он ложился толстым брюхом на край глинобитной угревы, пухлыми пальцами белопятой ноги нащупывал в боковине ее приступок, а сам, вроде бы как забитым густою кашею ртом, урчал ответное:

- Верешши, верешши... Верешшали чижи... когда их гнездовину кот-живоглот зорил. Будь я человеком диким, необразованным, слез бы я на пол да показал бы тебе одним махом и лом в крестцу, и пружину в заду... Вот тогда бы ты вперед думал, соваться ли туда, где и собака хвостом не мела. Твоя стезя на земле какая?- пытал он Корнея, садясь тут же, у печи, на лавку.- Твоя стезя такая: в клетухе[1] своей сидеть да армячить[2]. А моя - зад корячить. Пора бы давно тебе понять, что все твое жизненное счастье состоит в том, что я у тебя имеюсь. Да при этом еще и то, что я - лицо вполне рассудительное, с самостоятельной головою. Другой бы на моем месте взял бы, не разговаривая, да и наложил бы тебе за милую душу горяченьких, и лопай - не обожгись. Ну вот, скажи мне, ради господа бога,- это уже передохнувши на лавке, подступало рассудительное лицо со своим любомудрием до Корнея, которого, после полного дня безвыходной в закуте работы, нужда заставляла идти в избу; надо же было кому-то и печку топить, и варево затевать. Мог бы Корней, конечно, и среди бела дня оторваться от изнурительного труда - спину размять да остальными косточками пошевелить. Но уж больно чутким сном спал его брат Тихон, взявший себе за обычай только что не до последней звезды колобродить всякую темноту с оравою таких же точно, как он сам, бездельников. Прежде-то он все больше при селе, при Обзорине сшивался, а нынче навадился домой приводить целую пристяжку захребетников. Да еще попробуй их, до самого обеда неуспанных, потревожить чем в избе. Вот и приспособился Корней с вечера и хату греть, и стряпнёю заниматься.

Ну да ладно. Вернемся к недосказанному.

Тиша Глохтун редко теперь упускал тот случай, когда предоставлялась ему возможность привязаться к старшему брату со своим бесстыжим краснобайством.

- Ну вот скажи ты мне, - прилипал он до Корнея, - на кого бы ты стал деньгу тратить, не случись при твоей никчемной жизни единственно кровного человека - меня? На кого? Ежели бы тебе и повезло жениться на Юстинке Жидковой, которая давно под тебя клинья подбивает, так ты бы от нее дня через три сунулся башкой в петлю. Ведь ты тут сидишь на хуторе безвылазно и не знаешь всего того, что о ней народ говорит.

- Ну и что же о ней говорит... твой народ? То, что она ведьма? Да по мне пущай бы сам Христос пришел об этом заявить, я бы и ему не поверил. Таких, как она, и в раю-то еще поискать надо. А то, что лопочут о ней дурни, вроде тебя, так это с досады: чихает она на все ваши любови, чихает и смеется.

- Твое дело - не верь. И все-таки колдунья она, да такая, что даже бабку Стратимиху[3] вынудила убраться из деревни в тайгу жить, хотя та сама из ведьм ведьма. Говорят, что Юстинка умеет в какую-то большую сковородку, будто в омут, с головою нырять и там жить столько, сколько ей заблагорассудится. А еще я слыхал, у нее сестра объявилась. И тоже ведьма страшенная. Она даже на люди не показывается, поскольку сотворена из чистого серебра. Боится, что поймают да загубят. Так вот, ежели Юстинка умеет будто бы в своей сковороде по небу летать, то сестра ее, или кем там она ей приходится, имеет такую накидку, которую вместо крыльев распускает и тоже летит. Ее бабы-грибницы как-то в тайге видали: сидела она будто бы на кедровой верхушке и орехи лузгала. Понял? Так что насчет Юстинки подумай как следует. Ну а насчет того, что ежели пришла бы до тебя охота друзьями себя окружить, родными по духу собратьями, то чем, каким особым достоинством сумел бы ты их привлечь? Щедротами своими? Так ведь одна только видимость твоя любого человека до такой тошноты одарит, что придется бежать на Шиверзово[4] болото до бабки Стратимихи - чтобы та испуг вылила...

А как-то раз Тиша Глохтун до того распоясался, до такой степени оскотинел, что снял с межоконного в избе простенка тусклое зеркало в облезлой раме, приложил его тыльной стороною до своего толстенного брюха и надвинулся с ним, будто воин со щитом, плотнехонько на Корнея. При этом он, прямо сказать, наступил на брата.

- На, на! Гляди, гляди! Чего глаза-то чубом занавесил? Все одно не спрячут никакие буйные кудри твоей образины. У тебя ж не лицо, у тебя же черного мяса кусок. Ну бывают, ну случаются у иных мужиков несносные хари, так те хоть имеют возможность бородой их прикрыть. А у тебя и такой благодати не имеется. Ты глянь, глянь на свое рыло. Оно ж у тебя кабаньей щетиной взялось. Не можешь побрить, так свечкою, что лк, опалил бы. Или бы, как киргиз, повыщипывал бы. Больно? Мало ли что больно. Кровит? Мало ли что кровит. А ты потерпи. У меня нутро давно кровит - на тебя смотреть; но я же терплю. А собратья мои, за которых ты мне шею перепилил, так те изжалковались, бедные, надо мною, - навешивая зеркало на прежнее место, маленько не плакал Тиша Глохтун, но продолжал дрожащим голосом:-Они все спрашивают меня, как я только под одной с тобою крышей спать не боюсь?

- Так что я теперь, - попытался Корней хотя бы немного утихомирить брата,- виноват я разве, что образ мой настоящий родовым пятном захлестнуло? Однако же тягловой скотиною не сделался я под моим несчастьем. Чего ж ты взялся на мне по веселой своей жизни гонять безо всякого стыда? Тебе же ведь, слава богу, не десять лет. Пора бы и за ум браться. А ты? День ото дня все безжалостней. Сам же говоришь, что мы своими друг дружке приходимся. Хорощи свояки - твои кулаки, мои синяки. Мне ради тебя спины разогнуть некогда. А ты? Ты лучше сам возьми - до зеркала подойдя, вглядись в себя. Тебе только двадцать осенью будет, а на твоем, на распрекрасном-то лице, скоро уши и те салом затянет. Столько будешь жрать да спать, так из тебя скоро вообще... курдюк зубастый случится. Ведь ты же собирался в люди подняться, мечтал письмоводом земским заделаться. А кем заделался? Краснобаем да пустодомом. Придумал какого-то Сократа изображать. Оно конешно, за работящим братом можно и Сократом... Успоряешь, что человеку ничего не надо, а сам на меня голодным зверем кидаешься. Мало того - сам, еще и чужих дармоедов до стола приваживаешь. О Юстинке Жидковой все сплетни пособрал. Знаешь ли ты, как ныне обзоринцы наше подворье величают? Тараканьей заимкою, вот как. Не думал я дожить до такого стыда. Это ж равносильно воровскому притону. Вся обзоринская лоботрясина у нас пасется...

- Ну, ну. Понесло яичко в облачко... В ком это ты лоботрясину узрел? - протрубил Тихон всею своей негодующей толщиной.- Где там величателям твоим, чалдонам-реможникам, понять тонкости жизни людей мыслящих, обособленных миром искусства! Да и ты все мозги себе позашивал. Вылези хоть раз из клетухи. полюбопытствуй, о чем мы говорим-рассуждаем. Хотя бы под дверью подслушай, с каким высоким сословием твой брат, как ты говоришь, вожжается. Эти самые лоботрясы только с виду голубей мозгами гоняют. А ежели их взять на понятие, то каждый из них очень даже стоящий человек. Возьмем хотя бы того же Нестора-книжника, которого обзоринцы Фарисеем[5] кличут. Да знаешь ты его. На погляд-то он вроде мышь, а в себе - шалишь! В себе он хитрее царских замочков. Никто не догадывается, что будет, когда он те замочки отомкнуть надумает...

- И что же будет?

- Я и сам еще не знаю, а только Фарисей страсть как башковит. Ведь он какую азбуку составить намеревается! Такой во все века не было. Взял, допустим, книжицу в руки, его письменами начертанную, открыл обычным порядком и читай себе, коли владеешь азбукой, хотя бы Закон Божий. Ты не ухмыляйся. Я знаю, о чем ты думаешь. На кой, мол, черт попу гармонь - у него кадило есть. Есть. Но Фарисеева буквица такова, что захлопни ту книжицу да обратной стороною до себя переверни, откинь заднюю обложку и...- Тихон сделал глазами большое удивление, поглядел в ладошку, ровно бы в книгу, сообщил.- Тут перед тобой раскрывается совсем иное писание! Как только читать его приступишь, голова загорится, тело возьмется ознобом, а разум время потеряет...

На этом Глохтун замолк, однако ж недосказанность душила его. Он даже по избе заходил - думал, что она утрясется. Не утряслась. Вынудила его остановиться против Корнея, который сидел у устья плиты, прилаженной до угревы, и шевелил кочерыжкою огонь.

- Вот так и Нестеров отец мордой крутит,- заметил с обидою Тихон,- когда Фарисей пытается ему втемяшить, что не зря ест его хлеб, что ему в этой темной жизни предстоит сильно прославиться. Ты бы разве от славы отказался? Ни-ког-да!

Глохтун рукой отмахнул от себя всякое сомнение и снова привязался к брату, намереваясь вызвать в нем сочувствие.

- Ты представляешь, что он Фарисею отвечает? И Полкан, дескать, от борзой не отказался, да только породу испортил... Вот как нынче отцы понимают своих сыновей! А ведь не сосед вгонял Фарисея в учение, сам же он пацана мучил. И ты вспомни: каким ты силком принуждал меня образоваться? Кто тебя просил? Вот нас-то вы образовали, а сами? Сами же не дотянулись даже до того понимания, что ученой голове вынь да положь полную мозговую занятость! Понял или нет? Ни хрена ты, я вижу, не понял,- отмахнулся он от Корнея, но не отстал от него.

- Ты и Прохора Богомаза тоже частенько костеришь. А ведь его ни на каких языках не объяснишь, настолько он из ряда выходящий человек! Обзоринцы его обзывают Диким Богомазом. А никто не желает понять, почему он божий образ абы как малюет. Ведь он только вид народу кажет, что весь по жизни растерян. Не-ет. Он не только ростом выдался, он со своей высоты многое видит, многое примечает. Жалко, не могу тебя до его иконописной сводить - Прохор туда лишнего человека не пускает. Там бы ты увидал, какую сдобную барыню выписывав! он. Самыми тонкими красками накладывает ее на добротную холстину. И вот ты стоишь, смотришь на барыню, а она, халда розовая, живьем перед тобою лежит... Вот этак... Перегнутая вся.- повернулся Тихон до Корнея спиною и глянул на него через плечо.- Лежит и вроде бы знать тебя не желает. А сама так вся и пышет голым теплом, ровно из парной выскочила, развалилась по шелковой постели, да на короткий миг, оборотилась: кто, дескать, любуется тут мною? Но не этот ее взгляд человека будоражит. Вся закавыка в том, что из того места, которое бабы юбками занавешивают, у красавицы третий глаз на тебя смотрит. И такой пронзительный - до печенки продирает вниманием. Будто пытает тебя: кто ты есть такой на белом свете?!

С этим строгим вопросом Тиша Глохтун подступил до брата вплотную, но не для того, чтобы добиться от Корнея отчета, а чтобы самому шепотом признаться, ровно бы его кто-то мог подслушать:

- Стоишь перед нею - дурак дураком. И ведь отвечаешь! А чего отвечаешь, сам не помнишь. Когда оторвешься от нее, до-олго в себя прийти не можешь... Вот такая штука! Но Прохор никак своею работою не доволен. Хочется ему внимание того глаза довести до крайней прозорливости, чтобы все, кого найдет он нужным допустить до лицезрения розовой барыни, не шепотком, а откровенным голосом сами бы себя исповедовали перед нею. Прохор намерен готовую картину разместить в какой-нибудь проходной комнате. В переднюю он думает назвать гостей; кого-то из нас поставить у двери, чтобы по одному человеку впускать до барыни, кого-то - уводить опрошенных в третью комнату. Сам же Богомаз мыслит спрятаться тут же за ширму и наблюдать в малую дырочку: чего люди об себе говорят? Уж больно ему хочется определить, кто в каких грехах погряз. Потом он собирается чего-то там сложить- разделить-помножить, чтобы понять, кто какое место на земле занимает и какое должен занимать. Он и себя определит, и меня, и Нестора... и тебя, если захочешь. А что? Разве тебе из интереса такая хитрая комиссия? А вот я бы и за ширмой не отказался постоять...

- Ну? - спросил Корней.- И чего бы ты после этого делал?

- У-у, - протрубил Тиша. - У меня бы тогда многие по струночке ходили...

- Так ведь нет греха боле, чем гнесть чужую волю,- осудил его Корней, отчего Тихон возмутился.

- Снова не угодил,- сказал он и тут же опять пристал до брата.- А иначе как? Как иначе-то узнать и определить себя на свое место?

- Иначе никак, - усмехнулся Корней. - Только через дырку, - сказал он с горечью, которой Тиша не усвоил, а слова принял за чистую монету и потому воспрял духом.

- Вот видишь... А ты - лоботрясы... Понял, каким делом занят Богомаз? А что Мокшей-балалаечник - про этого и вовсе ни-че-го дурного не скажу. Прохор да Нестор - те ладно. Те, недосягаемы для немудрящего понимания. А этот? Чем тебе этот-то не угодил? Ведь он весь как есть на виду. Без него ни свадьбы, ни крестин, ни Рождества, ни Троицы... Когда ты поймешь залежалым своим умом, что задарма люди никого кормить не станут! Ведь за каждый кусок, за каждый глоток Мокшею, как ты его зовешь, Семизвону, башку приходится крепко ломать. Не зря же она у него запрокидывается, не от гордыни, не от мозговой легкости. Он мне признался, что у него какой-то нерв от быстрого тока ума перекрутился. Он и веки ему подергивает. Как только припевку новую выдаст Мокшей головою, так нерв у него надструнится и дернет. А бабы свое рады понимать - балалаешник, вишь ли, подмаргивает им. И начинают перед ним краснеть от тайной надежды. А Мокшею плевать на всех. За ним одна барынька из уезду с лета ухлястывает. Чо ему обзоринские курехи? Он вымолачивает частушку за частушкой, а ты красней, хоть раскались. Мужик какой бабе за это звезданет, а ему хоть бы хрен по деревне... Выдает сидит, ажно у чертей уши чешутся. А уж когда с лавки сорвется да в пляс кинется - потолок стонет! Другой раз, когда придет он к нам. я его упрошу, пушай для тебя отчубучит. Может, тогда ты его сполна оценишь. Не-ет. Ей-бо, нет. Не зря Семизвон миром кормится. Вот он сидит на гулянке и про каждого припевки складывает. Тут уж - кому смех, кому слезы. На днях как-то с ходу про меня сморозил. Ты послушай,- предложил Тихон, запрокинул Мокшеем голову и запел, дергая плечами:

Как у Тиши Мармухи, да,

завелися три блохи.

Тиша хочет их словить, да,

и фамилию спросить.

 При этом, от чрезмерного восторга, Глохтун крутанул ногою и пожелал принять от Корнея одобрение.

- Ну?- спросил он нетерпеливо.- Каково?! Хто еще в Обзорные способен придумать такое - у блохи фамилию требовать? И всякая выдумка у него наособицу...

- У Якишки у Морозова тоже все как есть наособицу,- сказал Корней. - Которое утро на сарайку влезает, руками себя хлопает и голосит на всю округу. Да ведь сколь умело петухам подыгрывает! Мы через речку живем, и то нашим курам ажно глаза туманом затягивает. Это ли не даровитость?

- Во-от, вот, вот,- заклохтал Тиша.- В том-то и беда мозговитых людей, что их очень непросто от безмозглых отличить. Чтобы в признаках величия тонко разбираться, опять надо обладать небесным озарением. У Яшки у Морозова исключительность его неделями повторяется - покуда его отец дубиною не отходит. А у Мокшея она всякий день разнообразится. Значит, голова его варит, а не переваривает одно и то же...

- Разнообразится,- с печалью перебил Корней брата,- сегодня грезится, завтра блазнится... Ладно, Мокшей - этот и в самом деле на ходу подметки рвет. А у Прохора твоего Богомаза? У него только одна замычка - барыню написать. И у Фарисея одна...

- У них цель, а не замычка. Ясно? А у Якишки какая цель?

- Народ повеселить... Разве это не цель? К тому же, в отличку от Семизвона, кормежкою да брагою он за это не берет...

И от этого довода сумел бы Глохтун отбрехнуться, да только не захотел Корней выслушивать осточертевшие его бредни. Тихон еще о чем-то рассусоливал, а он, подбросивши в печь поленьев, прикрыл дверцу, поднялся с низенькой скамейки и ушагал в свою портняжью клетуху.

Там Корней раздумался о том, кому на руку доброта таких, как он, уступчивых людей. Не на подобной ли покорности взрастают всякие там Тишки да Несторы - пустозвоны да неспоры, Прохи да Мокшухи - пройды, побирухи[6]. За что же тогда, за какие заслуги воздавать на небесах доброте, коли плодит она своею сговорчивостью дармоедов да краснобаев? Выходит, что ей и после смерти самое место в преисподней. Однако в Законе Божьем нету заповеди - не воскорми тунеядца. Коли обвинять доброту, тогда и Землю-матушку не трудно укорить тем, что она питает собою и белену, и волчье лыко... Не Земля, знать, виновата, а зернышко. Однако же и злое зернышко сотворено владыкою не по недомыслию, а с умыслом. И в нем, видать, имеется необходимость. Выходит, что в устройстве жизни земной все мы чего-то сильно недопонимаем. Ведь, по сути, мы не знаем даже того, для чего она задумана, жизнь? Чем она становится потом? Где скапливается? Что из нее дальше господь лепит? А насчет того, что им в жизнь всякое мироедство выпушено, так ведь на то и щука в море, чтобы карась не дремал... Ведь человек от человека усовершается...

Тихон собрался, ушел в деревню, а Корней, сидючи в раздумье, даже иглою портняжьей поддевать позабыл. Вперился в ламповый на столе огонек недвижным взором и задеревенел. Он и внимания никакого не обратил на то, что дверь клетухи кем-то осторожно отворилась и обратно вернулась до порога, никого не впустивши. Ему лишь где-то далеко в себе подумалось: "Нешто Тихон воротился? Может, денег спросить?" Корнею даже вздохну лось: что-де с гулеваном поделаешь? Вздохнулось, и горькая эта дума привела его немного в себя. И опять он ухватился за иглу. Но и стежка путевого не успел положить, как ламповый огонек заволновался безо всякой видимой причины - вроде кто подул на него сверху.

"Дверей путем не прикрыл", - снова подумалось Корнею о Тихоне. Отложив с колен работу, он собрался подняться, чтобы унять сквозняк, но лампа вдруг совсем погасла.

- Керосин кончился? - сам у себя спросил Корней.

Он, придержавши рукавом горячее стекло, поболтал лампою. Нутро ее жестяное плескануло тяжело.

"Странно, однако",- подивился Корней и шагнул - сходить в избу, огня принести. Но из темноты ка-ак кто-то дохнет ему в лицо полной грудью. Ажно свалило обратно на лавку, затылком о стену пристукнуло. И тут уж явно раздалась дверь да крепко захлопнулась. И сеношная проделала то же самое. И все. И ни звука больше ни в доме, ни во дворе.

Что могло Корнею этой минутой подуматься?

Да ничего. Просто сидел он, ждал смерти, чуя на лице такой холод, будто оно ледяной коркою от того дыхания взялось.

Никто, однако, в клетуху не воротился, не представился хозяину и огня в лампе не засветил. Пришлось Корнею пересиливать себя - не век же истуканом сидеть.

Встал он на слабые ноги, из дому вышел. На дворе полные сумерки. На небе ни луны, ни звездочки. Только вьется, мельтешит в воздухе мартовский легкий снежок. При нем ясно видать, что по двору натоптаны одни только разлапистые следы тяжелого на поступь Тихона.

Корней за ворота выбрел - и там никого.

Протоптанный в сторону реки Толбы медвежий след Тихона успело припорошить снегом. Боле ничего. Лишь какая-то крупная птица минует облетом заречное село Обзорино. Должно быть, идет на дальние кедрачи. То ли глухаря понесло на скорое токовище, то ли неясыть оголодала- решила подохотиться, а может, и впрямь... ведьма полетела., полощет над землею своею черной раздувайкой...

Насчет ведьмы не Тихон сочинил. Последнее время стали многие поговаривать, будто бы появилась в тайге серебряная девка. Прикрыта девка черным балахоном, который служит ей заместо крыльев. Придумано еще, что ее вроде бы диким вихрем на землю с луны сдунуло, что никакая она не ведьма. Просто на луне все люди таковы. А имелось убеждение еще и такое, что никакой вихрь ни с какой луны ее не сваливал - это колдуньи Стратимихи дочка. Прилетает она из тайги до Юстинки Жидковой, дружбу якобы с которой старательно охраняет от людей, а особенно от матери.

Ерунда, конечно, собачья. Но ежели эта ерунда и вправду имеет облик ведьмы, так неужто ей захотелось пахать ночное небо только для того, чтобы погасить огонь в лампе? Чепуха, конечно. Но ведь кто-то в доме был. Или Корней совсем уж с ума рехнулся?

С тем и воротился Мармуха в дом. Опаскою забрал он из своего закута лампу, в избе поспешно насадил на ее фитилек живой свет, однако в клетуху пойти не поторопился. А присел в избе на лавку, стал прикидывать:

"Может, Тихон какую шутку надо мной вычудил? Может, надеется пуганым меня сотворить, чтобы я никак не сопротивлялся его разгулу? Люди-то пересказывали, что Тишкина свора грозилась из меня идиота сделать. Я, видите ли, брату плешь переел. Видно, и девку таежную они придумали - Юстинку опорочить, потому как она всею душой меня жалеет. Грозится свару наказать. Да что она с ними сделает? А с этих штукарей любая проделка станется..."

Станется не станется, а на этом выводе Корней немного успокоился. Но боязнь вовсе не покинула его. Все казалось, что по оконцам не снег шебаршит, а кто-то огромный, сизый трется поседелой спиною о стекло. Поленья в печи стреляют - не совсем просохли за долгую зиму. Ворошатся поленья в огне, а представляется, что кто-то через трубу в устье печное спрыгнул и сейчас вылезет наружу...

И все-таки не идется ему в клетуху. Что делать? Уйти бы сейчас ему из дому совсем, переночевать бы где-нибудь. Да кому такой ночевальщик нужен? Обзоринцы давно говорят, что, мол, старшой Мармуха Юстинки Жидковой не лучше. Потому девка и бегает за ним. А Корней лишь вид кажет, что не хочет молодой красоте жизнь портить. Сами же они давно сладили... Чего Корней с Юстиною сладили, о том, правда, речей не заводили. Да и что же, кроме Юстинки, никто на Тараканью заимку не ходил, что ли? Поспешал до Корнея всякий народ - и девки, и бабы, и мужики, и парни: кому примерку, кому пошив...

По-всякому жизнь на земле строится. А у старшого Мармухи была именно такая.

Вот сидит Корней в избе, голову повесил. На ум лезет всякая чертопляска.

"А что, ежели, - думает он, - я, в своем горе, и в самом деле у сатаны на примете? Ох, взять бы насмелиться да продать ему душу! Тольк