Book: Водный мир



Водный мир

Джеймс Баллард

Водный мир

Глава первая

На берегу в отеле «Риц»

Скоро станет слишком жарко. В восемь утра с небольшим с балкона отеля Керанс наблюдал за тем, как солнце поднимается из-за густых рощ гигантских голосеменных, что теснились над крышами заброшенных универмагов в четырехстах метрах по восточной стороне лагуны. Даже среди плотной оливково-зеленой листвы неослабная энергия солнца была вполне ощутима. Резкие преломленные лучи барабанили по голой груди и плечам Керанса, выжимая первый пот, и он надел темные очки, защищая глаза. Солнечный диск был уже не четко очерченной сферой, а широким растущим эллипсом, что веером развертывался над восточным горизонтом, подобно колоссальному болиду, чье отражение обращало мертвую свинцовую гладь лагуны в сверкающий медный щит. В полдень, через неполных четыре часа, вода станет казаться пылающей.

Обычно Керанс просыпался в пять и добирался до биологической экспериментальной станции как раз вовремя, чтобы успеть поработать хотя бы часа четыре, прежде чем жара станет непереносимой, но в это утро ему что-то не захотелось покидать прохладное, оборудованное воздушной завесой убежище гостиничных апартаментов. Он уже провел пару одиноких часов за завтраком, а затем завершил шестистраничную запись в дневнике, умышленно откладывая отъезд до тех пор, пока полковник Риггс не примчится к отелю на своем патрульном катере, прекрасно зная, что тогда уже отправляться на станцию будет слишком поздно. Полковник был всегда не прочь часок поболтать — особенно когда беседа поддерживалась парой рюмочек аперитива. Так что раньше половины двенадцатого Керанс из отеля не отбудет — да и то с единственной мыслью о ленче на базе.

Однако Риггс почему-то задерживался. По-видимому, он совершал более длинный, чем обычно, круг по смежным лагунам, а возможно, ожидал прибытия Керанса на экспериментальной станции. Керанс некоторое время поразмышлял, не попытаться ли ему связаться с полковником по радиопередатчику, смонтированному в коммуникационном блоке в гостиной, но его пульт был погребен под грудой книг, а аккумулятор сел. Дежурный капрал на радиостанции базы высказал Риггсу протест, когда его радостная утренняя сводка местных новостей — о нападении предыдущим вечером двух игуан на вертолет, о последних показаниях температуры и влажности — была резко прервана на половине первого же выпуска. Но Риггс распознал бессознательную попытку Керанса порвать связь с базой — намеренная небрежность прячущей пульт пирамиды книг слишком очевидно контрастировала с педантичной в иных отношениях аккуратностью Керанса — и терпимо отнесся к его потребности в самоизоляции.


Опираясь на ограду балкона — вялая вода десятью этажами ниже отражала его худые угловатые плечи и изможденный профиль, — Керанс наблюдал за тем, как одно из бесчисленных термальных возмущений прорывается сквозь группу мощных хвощей, тянувшихся вдоль протоки, что вела к выходу из лагуны. Отделенные окружающими зданиями и инверсионными слоями, воздушные мешки быстро нагревались — а затем резко вырывались вверх, подобно выпущенным на волю воздушным шарикам, оставляя за собой внезапно детонирующий вакуум. На несколько секунд висящие над протокой облака пара рассеивались, и яростный миниатюрный смерч ударял по двадцатиметровым растениям, валя их как спички. Затем, столь же внезапно, смерч исчезал — и здоровенные, похожие на колонны стволы понемногу оседали в воде, будто медлительные аллигаторы.

Рассудив логически, Керанс сказал себе, что поступил очень мудро, оставшись в отеле — по мере роста температуры смерчи налетали все чаще. Впрочем, он также знал, что подлинные его мотивы совсем иные — ему давно стало ясно, что на станции уже почти нечего делать. Биологическая картография превратилась в бессмысленную игру, поскольку новая флора в точности следовала линиям появления, спрогнозированным двадцатью годами раньше, и Керанс нисколько не сомневался, что ни один человек в Кемп-Берде, что в Северной Гренландии, не удосуживается даже подшить его отчеты — не говоря уж о том, чтобы их прочесть.

По сути дела, старый доктор Бодкин, ассистент Керанса на станции, уже как-то раз с немалым хитроумием сфабриковал личное свидетельство и описание одним из сержантов полковника Риггса крупной ящерицы с гигантским спинным плавником, которую видели курсирующей по одной из лагун, во всех отношениях неотличимой от пеликозавра, раннепермской рептилии. Если бы этот отчет приняли за чистую монету — как известие об имеющем исключительную важность возврате эры гигантских пресмыкающихся, — на них мигом обрушилась бы целая армия экологов в сопровождении снаряженного тактическим ядерным оружием спецподразделения с приказом двигаться к югу на постоянной скорости в двадцать узлов. Однако ничего, кроме обычного сигнала о получении, вслед за столь сенсационной информацией не последовало. По-видимому, сотрудники в Кемп-Берде слишком устали даже для того, чтобы просто славно повеселиться.


К концу месяца полковник Риггс и его небольшой разведывательный отряд закончат обследование города («Был он некогда Берлином, Парижем или Лондоном?» — спросил себя Керанс) и двинутся на север, буксируя за собой экспериментальную станцию. Керансу трудно было поверить, что он когда-то оставит свои апартаменты в пентхаусе, где прожил последние шесть месяцев. Репутация отеля «Риц», охотно соглашался он, была в высшей степени заслуженной — взять, к примеру, хоть ванную комнату, которая, с ее ваннами и раковинами черного мрамора, позолоченными кранами и зеркалами, походила на часовню при соборе. Курьезным образом Керансу доставляла удовольствие мысль о том, что он оказался последним постояльцем этого отеля. Согласно его пониманию, это обозначало заключительную фазу его собственной жизни — одиссею к северу через затопленные города на юге, которая вскоре должна была завершиться возвращением в Кемп-Берд с его бодрящей дисциплиной — равно как и прощальный закат долгой и роскошной истории отеля.

Керанс занял «Риц» на следующий же день после прибытия, страстно желая как можно скорее поменять тесную кабинку среди лабораторных столов экспериментальной станции на громадные, с высоченными потолками покои заброшенного отеля. Он уже воспринимал богатую парчовую мебель и бронзовые статуи стиля «модерн» в коридорных нишах как естественный фон своего существования, смакуя смутную атмосферу меланхолии, что окутывала эти последние следы того уровня цивилизации, который теперь уже фактически исчез навеки. Слишком много других зданий вокруг лагуны давным-давно осели и ушли под слой ила, выявляя свою мишурную природу. «Риц» стоял теперь в роскошном одиночестве на западном берегу, и даже обильная синяя плесень, произраставшая на его коврах в темных коридорах, лишь составляла прибавку к его, девятнадцатого века, достоинству.

Первоначально разрабатываясь для одного миланского финансиста, апартаменты были щедро обставлены и оборудованы. Несмотря на то что нижние шесть этажей отеля находились ниже уровня воды и опорные стены начинали трескаться, тепловые шторы были по-прежнему идеально герметичны, а мощный кондиционер работал бесперебойно. Хотя апартаменты оставались вакантными десять лет, совсем немного пыли собралось на каминных полках и золоченых приставных столиках, а триптих фотопортретов на столе крокодиловой кожи — финансист, финансист и его холеная, откормленная семья, финансист и его еще более холеное пятидесятиэтажное административное здание — едва ли был осквернен хоть пятнышком. К счастью для Керанса, его предшественник покидал отель в страшной спешке, а посему буфеты и платяные шкафы остались набиты сокровищами — к примеру, ракетками для сквоша с ручками слоновой кости или ручной работы пеньюарами, — бар же содержал солидный запас ставших теперь еще более выдержанными виски и бренди.


Гигантский малярийный комар, размером со стрекозу, промелькнув перед его лицом, нырнул в сторону плавучей пристани, где был пришвартован катамаран Керанса. Солнце по-прежнему пряталось за стеной растительности на восточной стороне лагуны, но нарастающая жара уже выгоняла громадных хищных насекомых из их логовищ по всей покрытой мхом поверхности отеля. Не желая покидать балкон, Керанс отступил за ограждение из проволочной сетки. В свете раннего утра лагуна была окутана странной и скорбной красотой; мрачные зеленовато-черные скопления листвы голосеменных, незваных гостей из триасового прошлого, и белые фасады полузатопленных зданий двадцатого столетия по-прежнему вместе отражались в темном зеркале воды — два взаимосвязанных мира явно сошлись на неком перекрестке времен, и иллюзия лишь ненадолго нарушалась, когда маслянистую поверхность в сотне метров от отеля бороздил гигантский водяной паук.

На отдалении, где-то по ту сторону затопленной громады готического здания в полумиле к югу, закашлял и затарахтел дизельный мотор. Керанс покинул балкон, закрывая за собой проволочную дверь, и прошел в ванную комнату побриться. Из кранов вода уже давным-давно не текла, но Керанс отвел под резервуар глубокую ванну, куда тщательно очищенная вода поступала по трубке, тянувшейся через окно на крышу, где стоял самодельный дистиллятор.

Борода всего лишь сорокалетнего Керанса уже поседела от радиоактивного фтора в воде, однако выгоревший ежик и темно-янтарный загар заставляли его казаться по меньшей мере лет на десять моложе. Хроническое отсутствие аппетита вкупе со все новыми приступами малярии стянуло сухую кожу под скулами, подчеркивая аскетический тип его лица. В процессе бритья Керанс критически изучал свои черты, ощупывая и разминая лицевые мышцы. Несмотря на изменившиеся манеры, теперь Керанс казался себе спокойней и уравновешенней того человека, каким он себя помнил; холодные голубые глаза изучали сами себя с ироничной отчужденностью. Немного неловкая поглощенность собственным миром с ее ритуалами и обычаями уже прошла. Если он и держался особняком от Риггса и его людей, это было скорее вопросом простого удобства, нежели мизантропии.

Собираясь на выход, Керанс выдернул кремовую шелковую рубашку с монографией из пачки, оставленной в платяном шкафу финансистом, а также натянул удобные слаксы с цюрихским ярлыком. Плотно закрыв за собой двойные двери — апартаменты, в сущности, представляли собой стеклянную коробку внутри наружных кирпичных стен, — он направился вниз по лестнице.

Керанс добрался до пристани в тот самый момент, когда катер полковника Риггса, переоборудованное десантное судно, причалил к катамарану. Подтянутая, с иголочки одетая фигура Риггса виднелась на носу. Одним ботинком полковник упирался в трап, оглядывая извилистые протоки и нависшие джунгли — точь-в-точь исследователь Африки прежних времен.

— Доброе утро, Роберт, — приветствовал он Керанса, спрыгивая на покачивающуюся платформу из пятидесятигаллонных барабанов, закрепленных в деревянной раме. — Рад, что вы еще здесь. У меня тут для вас одна работенка. Вы бы не могли устроить себе выходной от станции?

Керанс помог ему забраться на бетонный балкон, некогда предназначавшийся для постояльцев седьмого этажа.

— Конечно, полковник. Собственно говоря, я уже устроил себе выходной.

Формально Риггс обладал полной властью над экспериментальной станцией, и Керансу следовало бы спросить его разрешения, но отношения между ними давно лишились подобных церемоний. Они уже три года работали вместе, пока экспериментальная станция и ее военный эскорт медленно продвигались на север по европейским лагунам, и Риггс предпочитал позволять Керансу и Бодкину справляться с работой по их собственному усмотрению, сам достаточно занятый задачами нанесения на карту островов и заливов, а также эвакуации последних обитателей. Выполняя последнюю задачу, он частенько просил помощи у Керанса, поскольку большинство людей, все еще остававшихся в тонущих городах, либо оказывались явными психопатами, либо страдали от недоедания и радиоактивного заражения.

Помимо работы на экспериментальной станции, Керанс также выполнял обязанности начальника медсанчасти отряда. Многие из людей, с которыми они сталкивались, требовали немедленной госпитализации, прежде чем их можно было бы эвакуировать вертолетом на один из крупных десантных кораблей, что переправляли беженцев в Кемп-Берд. Раненому военному персоналу, оставленному в административном здании, торчащем из безлюдного болота, умирающим отшельникам, не способным отделить себя от городов, где они провели свои жизни, унылым пиратам, которые остались, чтобы нырять за своей мародерской добычей, — всем этим людям Риггс добродушно, но твердо помогал вернуться к безопасному существованию, а Керанс находился у него под рукой, всегда готовый ввести анальгетик или транквилизатор. Несмотря на бодрый фасад профессионального вояки, Керанс нашел полковника вполне интеллигентным и симпатичным, даже с потайным резервом тонкого юмора. Порой он задумывался, не проверить ли этот резерв полковника рассказом про пеликозавра Бодкина, но всякий раз решал не рисковать.

Невольно занятый в этом розыгрыше сержант, строгий и добросовестный шотландец по фамилии Макреди, добрался до проволочной клетки, что окружала палубу катера, и аккуратно обрывал изрядно опутавшие ее лиственные ветви и лозу. Никто из троих оставшихся солдат не попытался ему помочь; их сильно загоревшие лица были мучительно искажены, все трое неподвижно сидели рядком, прислонившись к переборке. Неотвязная жара и ежедневные лошадиные дозы антибиотиков вытянули из них всю энергию.

Когда солнце поднялось над лагуной, обращая облака пара в громадную золотистую завесу, Керанс почувствовал жуткий смрад береговой линии — приторное смешение запахов мертвой растительности и гниющих трупов животных. Мимо летали огромные мухи, то и дело отскакивая от проволочной клетки катера, а гигантские летучие мыши уносились над разогревающейся водой к своим гнездам в разрушенных зданиях. Красивая и безмятежная считанные минуты тому назад, лагуна теперь, на взгляд Керанса, сделалась всего лишь полным мусора болотом.

— Давайте поднимемся на палубу, — предложил он Риггсу, понижая голос так, чтобы не слышали остальные. — Хочу предложить вам немного выпить.

— Славно. Рад слышать, что вы не на шутку прониклись благородными манерами. — Затем Риггс крикнул Макреди: — Сержант, я поднимусь посмотреть, нельзя ли починить дистиллятор доктора. — Полковник подмигнул Керансу, пока Макреди скептическим кивком отвечал на услышанное. Впрочем, уловка была невинная. Большинство мужчин носили при себе плоские фляжки — и, добившись неохотного одобрения сержанта, они непременно вытащат их и будут мирно рассиживаться до возвращения полковника.

Через подоконник Керанс забрался в спальню, выходящую на пристань.

— Так в чем у вас проблема, полковник?

— Проблема не у меня. Если уж на то пошло, она скорее у вас.

Они поплелись вверх по лестнице. Риггс постукивал своей дубинкой по лозе, обвивавшей перила.

— А что, лифт вы так и не наладили? Я всегда считал, что это место переоценивают. — Однако полковник одобрительно заулыбался, стоило им оказаться в чистой, прохладной, как слоновая кость, атмосфере пентхауса, и с довольным видом уселся в одно из кресел с золочеными ножками в стиле Людовика XV. — Что ж, весьма любезно. Знаете, Роберт, по-моему, у вас природный талант к жизни на случайные заработки. Я бы мог к вам сюда перебраться. Как, есть свободные номера?

Керанс покачал головой, нажимая на пластинку в стене и дожидаясь, пока из фальшивой книжной полки развернется коктейль-бар.

— Попробуйте «Хилтон». Там сервис лучше.

Ответ был шутливым, однако, как бы ему ни нравился Риггс, Керанс предпочитал как можно реже с ним видеться. В настоящее время их разделяли смежные лагуны, а постоянный лязг камбуза и арсенала на базе успешно глушился джунглями. Керанс уже не менее двух лет знал каждого из двадцати членов отряда, но, за исключением Риггса и сержанта Макреди — если, понятное дело, не считать немногих кратких вопросов и замечаний в лазарете, — по меньшей мере шесть месяцев ни с кем из них не общался. Даже контакты с Бодкиным Керанс сводил к минимуму. По обоюдному согласию двое биологов обходились без обычных шуток и разговоров ни о чем, которые так поддерживали их в течение первых двух лет каталогизации и изготовления слайдов в лаборатории.

Эта растущая изоляция и замкнутость, проявляемая другими членами отряда, от которой, казалось, имел иммунитет только жизнерадостный Риггс, напомнила Керансу об ослаблении метаболизма и нарастании биологической автономности у всех животных форм, готовых подвергнуться крупной метаморфозе. Порой Керанс задумывался о том, в какую зону перехода вступает он сам, уверенный при этом, что нарастание его автономности представляет собой вовсе не симптом скрытой шизофрении, а тщательное приготовление к радикально новой окружающей среде с ее собственным внутренним ландшафтом и логикой, где старые категории мышления могли стать только помехой.




Он вручил Риггсу славный бокал виски с содовой, затем перенес к столу свой собственный, сконфуженно удаляя некоторые из книг, наваленных на радиопульт.

— Пытались когда-нибудь эту штуку слушать? — поинтересовался Риггс, шутливо добавляя в вопрос толику упрека.

— Никогда, — ответил Керанс. — А что, есть смысл? Мы знаем все новости на три миллиона лет вперед.

— Нет, не знаете. На самом деле вам бы все-таки следовало время от времени его включать. Слушать массу всяких интересных вещей. — Полковник поставил бокал и сел прямее. — Сегодня утром, к примеру, вы бы услышали, что ровно через трое суток мы навсегда отсюда отбываем. — Он кивнул в подтверждение, когда Керанс стал изумленно оглядываться. — Вчера вечером пришел приказ из Берда. Очевидно, уровень воды по-прежнему поднимается; вся проделанная работа оказалась пустой тратой времени — на чем я, между прочим, с самого начала настаивал. Американский и русский отряды тоже отзывают. Температура на экваторе уже выросла до восьмидесяти градусов, поднимаясь равномерно, а пояса ливней уже достигли двадцатой параллели. Ила также прибавилось…

Риггс прервался, задумчиво наблюдая за Керансом.

— А в чем дело? Разве это не станет для вас облегчением?

— Конечно, — машинально произнес Керанс. Держа в руке пустой бокал, он прошел по комнате, намереваясь поставить его в бар, но вместо этого обнаружил, что рассеянно трогает часы над каминной полкой. Он словно бы что-то искал в этой комнате. — Так вы говорите, трое суток?

— А вам бы хотелось три миллиона? — Риггс открыто ухмыльнулся. — Знаете, Роберт, по-моему, вы втайне хотите остаться.

Керанс добрался до бара и наполнил бокал, собираясь с духом. Скуку и монотонность предыдущего года он сумел пережить, только умышленно помещая себя вне пределов нормального мира времени и пространства, и резкий возврат на землю мигом выбил его из колеи. К тому же, знал Керанс, были тут и другие мотивы и обязательства.

— Не говорите ерунды, — непринужденно отозвался он. — Я просто не ожидал, что приказ об отзыве может быть таким срочным. Разумеется, я рад отсюда уехать. Хотя должен признать, мне здесь понравилось. — Он обвел рукой роскошные апартаменты. — Возможно, все это соответствует моему декадентскому темпераменту. Там, в Кемп-Берде, я буду жить почти что в консервной банке. И самое большее, что меня в плане роскоши ожидает, это «Прыжки с Бетховеном» на местном радиошоу.

Такая раздраженная шутка вызвала у Риггса взрыв смеха. Затем он встал, застегивая китель.

— Странный вы человек, Роберт.

Керанс залпом допил свой бокал.

— Знаете, полковник, пожалуй, сегодня утром я все же вряд ли смогу вам помочь. Появились срочные делишки. — Тут он заметил, что Риггс медленно кивает. — А, теперь понимаю. Так вот в чем ваша проблема. Моя проблема.

— Верно. Я виделся с ней вчера вечером и еще раз сегодня утром — после того, как пришли новости. Вам придется убедить ее, Роберт. На данный момент она наотрез отказывается уезжать. Она не понимает, что это конец, что больше эвакуационных отрядов не будет. Возможно, она продержится еще шесть месяцев, но в марте будущего года, когда здесь окажутся пояса ливней, мы даже не сможем выслать сюда вертолет. Да и в любом случае тогда уже никому не будет до нее дела. Я все это ей изложил, а она просто взяла и ушла.

Керанс мрачно улыбнулся, представляя себе знакомый поворот бедер и надменную поступь.

— С Беатрисой порой несладко, — признал он, надеясь, что она не слишком оскорбила Риггса. Возможно, уйдет больше трех суток на то, чтобы заставить ее передумать, и Керансу хотелось, чтобы к тому времени полковник все еще ждал. — Она сложная личность, живет сразу на многих уровнях. Пока все эти уровни не синхронизируются, она может вести себя как безумная.


Они вышли из апартаментов. Керанс плотно закрыл воздушные шлюзы и установил термостат на поддержание в течение двух часов приятных двадцати пяти градусов. Пока они спускались к пристани, Риггс то и дело медлил, смакуя прохладный воздух одной из общественных гостиных с видом на лагуну и шипя на змей, что мягко скользили меж сырых, покрытых грибком диванов. Наконец они взошли на катер, и Макреди захлопнул за ними дверцу клетки.

Пятью минутами позже они пустились прочь от отеля через лагуну, а позади, крутясь, скользил катамаран. Золотистые волны, мерцая, вздымались в бурлящий воздух, а кольцо массивных растений по всем сторонам, казалось, пляшет в тепловых градиентах подобно заколдованным джунглям.

Риггс мрачно вглядывался сквозь клетку.

— Благодарение Богу за этот сигнал из Берда. Нам уже не один год, как следовало отбыть. Все это детальное картографирование заливов для их использования в некой гипотетическом будущем просто абсурдно. Даже если солнечные вспышки улягутся, пройдет еще лет десять, прежде чем будет предпринята мало-мальски серьезная попытка снова заселить эти города. К тому времени большая часть даже самых высоких зданий скроется под слоем ила. Чтобы расчистить джунгли только вокруг этой лагуны, потребуется как минимум пара дивизий. Не далее как сегодня утром Бодкин мне говорил, что часть крон — неодревесневших растений, обратите внимание — уже достигает более шестидесяти метров в вышину. Вся эта местность — попросту адский зоопарк.

Полковник снял фуражку и вытер лоб, а затем продолжил, пытаясь перекричать нарастающий рев двух подвесных дизелей:

— Если Беатриса еще ненадолго здесь останется, она точно свихнется. Между прочим, это напомнило мне еще одну причину, почему нам следует отсюда убраться. — Он посмотрел на одинокую долговязую фигуру сержанта Макреди за румпелем, неотрывно глазеющего на вспахиваемую воду, затем перевел взгляд на измученные, затравленные лица других солдат. — Скажите, доктор, как вам эти дни спалось?

Не на шутку озадаченный, Керанс повернулся к полковнику, задумываясь о том, не намекает ли вопрос на его отношения с Беатрисой Даль. Ясные, разумные глаза Риггса спокойно встретили этот взгляд, ухоженные руки полковника тем временем слегка разминали дубинку.

— Очень крепко, — осторожно ответил Керанс. — Как никогда. А почему вы спрашиваете?

Но Риггс только кивнул и принялся выкрикивать Макреди ценные указания.

Глава вторая

Нашествие игуан

Вереща как изгоняемый злой дух, крупная летучая мышь с похожим на молоток носом воспарила из узкой бухточки у протоки и вильнула прямо в сторону катера. Сонар мыши был смущен лабиринтом гигантских паутин, расставленных поперек бухточки колониями волчьих пауков, — и она пронеслась в каком-то метре от проволочного колпака над головой Керанса, а затем поплыла вдоль череды затопленных административных зданий, то скрываясь, то снова появляясь среди массивных, как паруса, крон древовидных папоротников, что пустили побеги сквозь крыши. И вдруг, когда она пролетала над одним из выступающих карнизов, оттуда резко высунулась недвижная камнеголовая тварь и выхватила летучую мышь прямо из воздуха. Послышался краткий пронзительный писк, и Керанс успел заметить сломанные крылья, торчащие из пасти ящерицы. Затем рептилия снова незримо скрылась в листве.

По всей протоке, рассевшись на окнах административных зданий и универмагов, игуаны наблюдали за проплывающими мимо людьми, их твердые застывшие головы неловко дергались. Они совершали броски вслед катеру, хватая насекомых, изгнанных из надводной растительности и гниющих бревен, затем проплывали сквозь окна и взбирались по лестницам к своим прежним наблюдательным пунктам, составляя по три ряда друг напротив друга. Без рептилий лагуны и протоки меж административных зданий, наполовину погруженных в немыслимую жару, носили бы на себе печать странной, призрачной красоты, однако игуаны и василиски возвращали фантазию обратно на землю. Судя по местам их бдений в прежних залах заседаний, рептилии уже заняли весь город. Они снова сделались господствующей формой жизни.

Глядя снизу вверх на древние бесстрастные морды, Керанс мог понять загадочный страх, который они вызывали, вновь разжигая архаические воспоминания о жутких джунглях палеоцена, когда рептилии были побеждены появляющимися млекопитающими, и ощутить неукротимую ненависть одного зоологического класса к другому, узурпировавшему его власть.


В конце протоки они вошли в следующую лагуну, широкий круг темно-зеленой воды почти в полумилю диаметром. Ряд красных пластиковых буйков обозначал канал к проходу на другой стороне. Катер имел осадку немногим более тридцати сантиметров, и, пока они резали гладь лагуны, а косые лучи солнца падали сзади, открывая затопленные глубины, им ясно были видны очертания пяти- и шестиэтажных зданий, что высились под водой, как гигантские призраки. Когда прокатывали волны, тут и там поверхность разрывала поросшая мхом крыша.

В двадцати метрах под днищем катера меж зданий тянулся серый прямой променад, останки какой-то бывшей транспортной артерии; ржавеющие сгорбленные остовы автомобилей по-прежнему стояли у обочины. Многие лагуны в центре города были окружены замкнутым кольцом зданий — и в результате ила туда попало совсем немного. Свободные от растительности, не считая немногих дрейфующих комков саргассовых водорослей, улицы и магазины сохранились почти нетронутыми — подобно отражению в озере, которое невесть как утратило свой оригинал.

Большая часть города давным-давно исчезла, и лишь здания со стальными каркасами в центральных коммерческих и финансовых зонах пережили наступление паводковых вод. Кирпичные дома и одноэтажные фабрики пригородов полностью скрылись под дрейфующими массами ила. Там, где эти массы вырывались на поверхность, в пылающее тускло-зеленое небо тянулись гигантские леса, покрывая бывшие пшеничные поля умеренных поясов Европы и Северной Америки. Непроходимые «мато гроссо», порой ста метров в вышину, они образовывали кошмарный мир соревнующихся органических форм, что стремительно возвращались в палеозойское прошлое, где единственными путями для транзита военных отрядов ООН оказывались системы лагун, наложившиеся на прежние города. Но даже они теперь забивались илом, а затем зарастали джунглями.

Керанс прекрасно помнил нескончаемую процессию зеленых сумерек, что опускались позади них, пока они с Риггсом медленно двигались по Европе на север, оставляя один город за другим, когда миазматическая растительность заболачивала узкие каналы, теснясь от крыши до крыши.

Теперь они собирались оставить еще один город. Несмотря на мощную конструкцию главных коммерческих зданий, от него теперь осталось немногим больше, чем три основные лагуны, окруженные цепью небольших озерец метров по пятьдесят в диаметре, а также сетью узких проток и бухточек, которые в конечном итоге, приблизительно следуя первоначальному плану города, терялись во внешних джунглях. Тут и там они либо вовсе исчезали, либо расширялись в обильно испускающие пар полосы открытой воды — остатки прежних океанов. Эти полосы в свою очередь сменялись архипелагами, что срастались, образуя плотные джунгли южного горного массива.

Военная база, установленная Риггсом и его отрядом и дававшая пристанище биологической экспериментальной станции, располагалась в самой южной из трех лагун под прикрытием целого ряда самых высоких сооружений города — тридцатиэтажных зданий, в которых некогда размещался финансовый сектор деловой части.

Пока они пересекали лагуну, на ее ближней к солнцу стороне, почти скрытый отраженным светом, виднелся выкрашенный в желтую полоску цилиндр плавучей базы; вращающиеся лопасти вертолета на крыше цилиндра вонзали в воду сверкающие копья. В двухстах метрах дальше по берегу располагался меньший по размеру и выкрашенный в белое корпус биологической экспериментальной станции, пришвартованной к широкому горбатому зданию, что прежде служило концертным залом.

Керанс глазел на прямоугольные утесы, где сохранилось достаточно целых окон, чтобы напомнить ему репродукции озаренных солнцем променадов в Ницце, Рио и Майами, которые он еще ребенком разглядывал в энциклопедиях в Кемп-Берде. Курьезно, однако, что, несмотря на сильнейшую магию мира лагун и затонувших городов, Керанс никогда не испытывал никакого интереса к его содержимому, никогда не трудился выяснять, в каком именно городе они расположились.

А вот доктор Бодкин, на двадцать пять лет его старше, еще успел в нескольких из них пожить — как в Европе, так и в Америке — и проводил большую часть свободного времени, плавая на плоскодонке по более отдаленным водным путям, выискивая бывшие музеи и библиотеки. Пусть даже там и не содержалось ничего, кроме его воспоминаний.


Пожалуй, именно отсутствие личных воспоминаний делало Керанса столь безразличным к эффектному зрелищу утопающих цивилизаций. Он и родился, и вырос в пределах того, что прежде было Северным полярным кругом — где ныне располагалась субтропическая зона со среднегодовой температурой в тридцать градусов, — и перебрался на юг, только присоединившись к одной из экологических групп уже на четвертом своем десятке. Обширные болота и джунгли представляли собой сказочную лабораторию, а затопленные города — не более чем удобные пьедесталы.

Не считая немногих стариков вроде Бодкина, никто уже не помнил жизни в городах. Да и во времена детства Бодкина города уже были осажденными цитаделями, окруженными колоссальными дамбами и раздробленными паникой и отчаянием — Венециями, не желающими своего бракосочетания с морем. Их красота и очарование заключались именно в их пустоте — в странном соединении двух природных крайностей, как у отвергнутой короны, заросшей дикими орхидеями.


Последовательность глобальных геофизических сдвигов, что преобразила климат Земли, первое свое воздействие оказала лет за шестьдесят-семьдесят до текущих событий. Длившаяся несколько лет серия продолжительных и неистовых солнечных бурь, вызванная внезапной нестабильностью на Солнце, увеличила пояса ван Аллена и ослабила гравитационное удерживание Землей внешних слоев ионосферы. Когда эти слои исчезли в космосе, обескровливая земной барьер против более полного воздействия солнечного излучения, температура начала неуклонно расти, а нагретая атмосфера уходила в ионосферу, где завершался цикл.

По всему миру средние температуры каждый год поднимались на градус-другой. Большинство тропических зон стремительно становились необитаемыми, а все их население мигрировало на север или юг, спасаясь от температур в пятьдесят пять-шестьдесят градусов. Умеренные ранее пояса стали тропическими, Европа и Северная Америка изнемогали под постоянным натиском тепловых волн, теперь температура здесь редко опускалась ниже сорока градусов. Под руководством ООН началась колонизация антарктического плато, а также северных рубежей канадского и русского континентов.


В течение этого первоначального периода происходило постепенное приспособление жизни к требованиям изменившегося климата. Снижение достигнутого ранее ритма было неизбежно, и находилось очень мало свободной энергии для отпора наступающим джунглям экваториального региона. Более высокие уровни радиоактивности не только ускорили рост всех растительных форм, но и увеличили темпы мутаций. Появились первые аномальные ботанические формы, напоминавшие гигантские древовидные папоротники каменноугольного периода, произошел также радикальный подъем всех низших растительных и животных форм.

На появление этих далеких предков наложился второй глобальный геофизический сдвиг. Продолжавшая нагреваться атмосфера начала растоплять шапки полярного льда. Вечные ледяные моря антарктического плато потрескались и растаяли, десятки тысяч ледников Северного полярного круга, из Гренландии и Северной Европы, России и Северной Америки хлынули в море, миллионы гектаров вечной мерзлоты превратились в гигантские реки.

Но даже в таком случае подъем глобального уровня воды составил бы не более пары-другой метров, однако мощные извергающиеся каналы несли с собой миллиарды тонн верхнего слоя почвы. В устьях каналов сформировались массивные дельты, которые расширяли береговые линии материков и запруживали океаны. Их успешное распространение сжало территорию океанов от двух третей поверхности земного шара до половины с небольшим.

Неся перед собой подводный ил, новые моря полностью изменили контуры материков. Средиземноморье сжалось в систему внутренних озер, Британские острова снова слились с Северной Францией. Средний запад Соединенных Штатов, наполнявшийся Миссисипи по мере того, как она опустошала Скалистые горы, сделался колоссальной бухтой с выходом в Гудзонов залив, тогда как Карибское море преобразилось в пустыню ильных и соляных равнин. Европа превратилась в систему гигантских лагун, где центрами послужили основные низколежащие города, затянутые илом, который несли на юг все расширяющиеся реки.




На протяжении следующих тридцати лет миграция населения к полюсам продолжалась. Немногие укрепленные города бросили вызов поднимающемуся уровню воды и наступающим джунглям, выстраивая по своим периметрам сложные дамбы, но одна за другой все эти дамбы были проломлены. Жизнь теперь была сносной только в пределах бывших Северного и Южного полярных кругов. Косое падение солнечных лучей обеспечивало щит против более мощной радиации. Высоколежащие города в горных районах поблизости от экватора были также заброшены несмотря на более прохладную температуру — из-за уменьшившейся атмосферной защиты.

Именно этот последний фактор обеспечил решение проблемы расселения мигрирующих обитателей новой Земли. Устойчивое снижение плодовитости млекопитающих вкупе с растущим преобладанием форм амфибий и рептилий, лучше приспособившихся к водной жизни в лагунах и болотах, нарушило экологическое равновесие, и ко времени рождения Керанса в Кемп-Берде, городе с десятитысячным населением в Северной Гренландии, было подсчитано, что на полярных шапках все еще живут не более пяти миллионов человек.

Рождение ребенка стало относительной редкостью, и лишь один брак из десяти производил на свет хоть какого-то отпрыска. Как Керанс порой себе напоминал, генеалогическое древо человечества систематически само себя подстригало, явно перемещаясь назад во времени, и в конечном итоге могла быть достигнута точка, когда вторые Адам и Ева оказались бы одни-одинешеньки в новом Эдеме.


Фантазия заставила Керанса улыбнуться — и Риггс сразу же это подметил.

— Что вас так забавляет, Роберт? Очередная ваша туманная шутка? Нет-нет, не пытайтесь мне ее объяснить.

— Я всего лишь представил себя в новой роли. — Поверх аппарели Керанс взглянул на скользящие мимо в шести-семи метрах административные здания — волны от катера выплескивались в открытые окна вдоль береговой линии. Острый запах влажной известки составлял резкий контраст с приторными душками растительности. Макреди вел катер в тени зданий, где за разбивающимися брызгами царила приятная прохлада.

На другой стороне лагуны Керансу была видна тучная гологрудая фигура доктора Бодкина на капитанском мостике по правому борту экспериментальной станции. На поясе у доктора красовался пестрый кушак, а глаза защищал зеленый целлулоидный козырек, отчего он казался правдоподобной копией завзятого картежника с речного парохода, решившего взять утреннюю передышку. Бодкин срывал с нависавших над станцией папоротников ягоды размером с добрые апельсины и швырялся ими в мартышек, что тараторили на ветке у него над головой, тем самым подбивая их к новым шаловливым выкрикам и свисткам. Метрах в пятнадцати оттуда, на каменном карнизе, за всем этим безобразием с холодным неодобрением наблюдала троица игуан — выражая также и нетерпение, ящерицы медленно водили хвостами из стороны в сторону.

Макреди повернул румпель, и они с веером брызг заложили резкий вираж под прикрытие высоченного здания с белым фасадом, что поднималось из воды на все двадцать этажей. Крыша смежного, меньшего по размеру здания служила пристанью, к которой была пришвартована ржавая моторная яхта с белым корпусом. Наклонные плексигласовые окна кабины управления были сплошь в пятнах и трещинах, а из выхлопных отверстий в воду стекало мутное масло.


Когда катер, управляемый опытной рукой Макреди, пристроился позади моторной яхты, Риггс с Керансом взобрались к проволочной дверце, спрыгнули на пристань и прошли по узким металлическим сходням, которые вели в многоквартирный дом. Стены коридора были скользкими от влаги, пятна плесени расползались по штукатурке, но лифт, питавшийся от аварийного дизеля, по-прежнему работал. Медленно поднявшись до крыши, они оказались на верхнем уровне двухэтажной квартиры, а затем по служебному коридору вышли к наружной части апартаментов.

Прямо под ними находился нижний уровень, небольшой плавательный бассейн с крытым патио, где в тени у трамплина были составлены шезлонги. Желтые подъемные жалюзи скрывали окна по трем сторонам бассейна, однако сквозь щели в жалюзи видны были прохладные тени внутренней гостиной, мерцание серебра и хрусталя на журнальных столиках. В мутном свете под тентом в синюю полоску в задней части патио виднелась длинная хромированная стойка, столь же зазывная, как бар с кондиционером, видимый с пыльной улицы в минуту острого похмелья, бокалы и графины отражались в зеркале с ромбовидной рамкой. Все в этом персональном убежище казалось чистым и сдержанным — словно бы в тысяче миль от насиженной мухами растительности и тепловатой воды джунглей двадцатью этажами ниже.

За дальним концом бассейна, несколько прикрытый декоративным балконом, открывался широкий вид на лагуну — на город, что вырастал из наступающих джунглей, на гладкие полотна серебристой воды, что тянулись к зеленым кляксам вдоль южного горизонта. Массивные наносы ила вздымали свои спины над поверхностью, и светло-желтый пух у них на хребтах отмечал появление первых побегов гигантского бамбука.

Вертолет поднялся с площадки на крыше базы и по широкой дуге направился в их сторону. Меняя маршрут, машина покачала хвостом — а затем проревела у них над головами. Двое солдат у открытого люка разглядывали крыши в бинокли.

Беатриса Даль раскинулась в одном из шезлонгов, ее длинное маслянистое тело поблескивало в тени подобно спящему питону. Одна рука с розовым маникюром слегка касалась полного льда бокала рядом на столике, а другая тем временем медленно пролистывала страницы журнала. Широкие сине-черные очки частично скрывали гладкое, ухоженное лицо, однако Керанс подметил недовольную припухлость нижней губы. Судя по всему, подумал он, Риггс изрядно ее достал, навязывая логику своих аргументов.

Риггс помедлил у аппарели, весьма одобрительно разглядывая ее красивое гибкое тело.

Заметив его, Беатриса сняла черные очки, затем поправила ослабленные тесемки бикини. Глаза ее мирно поблескивали.

— Ну-ну, вы двое, валяйте дальше. Тут вам не стрип-шоу.

Посмеиваясь, Риггс потрусил вниз по лестнице белого металла. Не отставая от него ни на шаг, Керанс недоуменно раздумывал о том, каким образом он собирается убедить Беатрису покинуть ее персональное убежище.

— Любезнейшая мисс Даль, — начал Риггс, отводя в сторону тент и садясь в один из шезлонгов, — вам должно льстить, что я по-прежнему вас навещаю. Помимо всего прочего, как комендант данной территории… — тут он шутливо подмигнул Керансу, — я несу в отношении вас определенную ответственность. И наоборот.

Беатриса с пристрастием его оглядела, затем потянулась прибавить громкость радиолы у себя за спиной.

— А, ч-черт… — Она еле слышно пробормотала еще менее учтивое проклятие и перевела взгляд на Керанса. — А ты, Роберт? Ты-то что в такую рань сегодня принесся?

Приветливо улыбаясь, Керанс пожал плечами.

— По тебе соскучился.

— Вот это славно. А то я подумала, что этот гауляйтер пытался тебя всякими ужасами стращать.

— Вообще-то именно этим он и занимался. — Керанс взял прижатый к коленям Беатрисы журнал и лениво его пролистал. Сорокалетней давности номер парижского «Вог». Судя по ледяным страницам, хранился где-то в морозилке.

Керанс бросил журнал на зеленый кафельный пол. — Послушай, Беа, похоже на то, что через пару суток нам всем придется отсюда съехать. Полковник и его люди навсегда отчаливают. Нам тут оставаться после их отъезда — мало хорошего.

— Нам? — сухо повторила Беатриса. — Разве был хоть какой-то шанс, что ты останешься?

Керанс невольно скосил глаза на Риггса. Тот неотрывно за ним наблюдал.

— Не было никакого шанса, — твердо отрезал он. — Ты знаешь, о чем я. В ближайшие сорок восемь часов нужно будет массу всего переделать. Постарайся своими ненужными эмоциями ничего не усложнять.

Прежде чем девушка успела огрызнуться на Керанса, Риггс ровным голосом добавил:

— Температура, мисс Даль, по-прежнему поднимается. Вам будет весьма нелегко выдерживать пятьдесят-шестьдесят градусов, когда кончится горючее для вашего генератора. Мощные экваториальные пояса ливней движутся на север, и через пару месяцев они будут здесь. Когда они пройдут и рассеется облачность, вода в этом бассейне, — он указал на резервуар источающей пар, усеянной насекомыми жидкости, — будет чертовски близка к кипению. А с малярийными комарами, кожными язвами и игуанами, всю ночь визжащими внизу, у вас почти не будет сна. — Закрыв глаза, полковник задумчиво добавил: — Впрочем, это в том случае, если вам все еще будет хотеться спать.

От последнего замечания рот девушки мучительно скривился. Керанс понял, что легкая двусмысленность, с какой Риггс спрашивал, как биологу спится, не касалась его отношений с Беатрисой.

— Кроме того, — продолжал полковник, — кое с кем из гуманоидных падальщиков, вытесненных на север из средиземноморских лагун, вам будет не так просто найти общий язык.

Легким жестом Беатриса забросила длинные черные волосы за плечо.

— Ничего, полковник. Я запру дверь.

— Бога ради, Беатриса, — в раздражении рявкнул Керанс, — что ты пытаешься доказать? Сейчас с этими самоубийственным импульсами, должно быть, очень приятно играться. Но когда мы уедем, с ними уже будет не так забавно. Полковник только пытается тебе помочь — на самом деле ему глубоко плевать, останешься ты или нет.

Риггс испустил краткий смешок.

— Ну, я бы так не сказал. Но если вас слишком волнует мысль о моем личном участии, можете списать это на служебный долг.

— Как интересно, полковник. Я всегда понимала так, что наш долг — как можно дольше здесь оставаться и до самого героического конца приносить все необходимые жертвы. Или по крайней мере… — тут в глазах у Беатрисы мелькнул знакомый огонек насмешки, — именно такие аргументы власти привели моему дедушке, когда конфисковали большую часть его собственности. — Тут девушка заметила, что Риггс поверх ее плеча присматривается к бару. — В чем дело, полковник? Ищете мальчика с опахалом? Или выпить хотите? Нет, я вам предлагать не собираюсь. По-моему, вы, господа, только за выпивкой сюда и являетесь.

Риггс встал.

— Ладно, мисс Даль. Я сдаюсь. Увидимся позже, доктор. — Он с улыбкой отсалютовал Беатрисе. — Завтра в течение дня я пришлю катер забрать ваши вещи, мисс Даль.


После ухода Риггса Керанс развалился в шезлонге, наблюдая, как над смежной лагуной кружит вертолет. Время от времени машина ныряла к водкой кромке, нисходящий поток воздуха от ее лопастей проламывался сквозь колышущиеся ветви древовидных папоротников, сгоняя с крыш игуан. Беатриса достала из бара бокал и уселась рядом с шезлонгом Керанса.

— Лучше бы ты не анализировал меня в его присутствии, Роберт. — Она передала ему бокал и оперлась о его колени, положив подбородок на ладонь. Обычно Беатриса выглядела здоровой и ухоженной, но сегодня лицо ее выражало грусть и усталость.

— Прости, — извинился Керанс. — На самом деле я, пожалуй, себя анализировал. Ультиматум Риггса стал для меня сюрпризом; я не ожидал так скоро уехать.

— Так ты все-таки думаешь уехать?

Керанс замялся. Автоматический проигрыватель в радиоле переключился с пасторальной на седьмую симфонию Бетховена, Тосканини уступил место Бруно Вальтеру. Круглые сутки без перерыва радиола играла весь цикл из девяти симфоний. Керанс подыскивал ответ, и перемена настроения, мрачное вступление к седьмой симфонии, наложилась на его нерешительность.

— Думаю, я хотел бы остаться, но пока что не нашел подходящей причины. Удовлетворения эмоциональных потребностей недостаточно. Должен быть более веский мотив. Очень может быть, эти лагуны затонувшего города просто напоминают мне затопленный мир моего утробного младенчества. Если так, самое лучшее — как можно скорее уехать. Все, что говорит Риггс, — правда. Мало надежды пережить ураганные ливни и малярию.

Керанс приложил руку ко лбу Беатрисы, проверяя температуру, будто у ребенка.

— А что Риггс имел в виду, когда сказал, что тебе не будет спаться? Сегодня утром он уже во второй раз об этом упомянул.

Беатриса ненадолго отвернулась.

— Так, ничего. Просто мне в последнее время приснилось несколько странных кошмаров. Они тут многим снятся. Ладно, Роберт, забудь. Лучше скажи мне серьезно — если я решу остаться, ты останешься? Ты мог бы перебраться в эту квартиру.

Керанс ухмыльнулся.

— Пробуешь искушать меня, Беа? Ну и вопросец. Не забывай — ты здесь не только самая красивая женщина, но еще и единственная. Нет ничего важнее основы для сравнения. Адам не обладал эстетическим чувством — иначе бы сразу понял, что Ева была чертовски случайным изделием.

— А ты сегодня откровенен. — Беатриса встала и подошла к краю бассейна. Обеими руками она отбросила волосы со лба, ее длинное гибкое тело поблескивало в солнечном свете. — Но правда ли все так неотложно, как утверждает Риггс? У нас есть моторная яхта.

— Старая рухлядь. Первый серьезный шторм разнесет ее как ржавую консервную банку.

Ближе к полудню жара на террасе уже начала раздражать, и они ушли с патио внутрь дома. Двойные подъемные жалюзи профильтровывали в широкую гостиную с низким потолком минимум солнечного света, а охлажденный воздух приятно обдувал кожу. Беатриса растянулась на длинной бледно-голубой софе, покрытой слоновой шкурой, одной рукой теребя длинный ворс роскошного ковра. Эта квартира была одним из случайных пристанищ ее дедушки, а также домом Беатрисы со времени смерти ее родителей вскоре после ее рождения.

Она выросла под присмотром дедушки, одинокого и весьма эксцентричного магната (источник его богатства Керанс так и не установил; когда он спросил Беатрису вскоре после того, как они с Риггсом наткнулись на ее мансардное логово, она кратко ответила, что дедушка «просто был при деньгах»), а в более ранние дни — еще и страстного покровителя искусств. Вкусы его в особенности склонялись к экспериментальному и причудливому, и Керанс порой задумывался, насколько глубоко личность этого человека и его странные внутренние перспективы внедрились в его внучку. Над каминной полкой висело массивное полотно сюрреалиста начала XX века Дельво, на котором обнаженные до пояса женщины с пепельными лицами танцевали с щеголеватыми скелетами в смокингах на фоне призрачного, словно бы собранного из костей пейзажа. На другой стене безмолвно вопил один из вариантов самопожирающих фантасмагорических джунглей Макса Эрнста, подобных выгребной яме какого-то безумного подсознания.

Несколько мгновений Керанс молча смотрел на смутно-желтый круг эрнстовского солнца, что сверкало сквозь экзотическую растительность, — и любопытное ощущение чего-то памятного и знакомого пикало у него в мозгу. Много могущественней Бетховена, образ древнего солнца горел в его разуме, освещая мимолетные тени, порывисто пронзавшие самые потаенные глубины.

— Беатриса…

Она смотрела на Керанса, пока он к ней подходил, и слегка хмурилась.

— Что, Роберт?

Керанс заколебался, внезапно сознавая, что, пусть даже краткий и неуловимый, некий важный момент уже прошел, по мере своего прохождения перенося его вперед — в зону обязательства, от которого уже будет не отказаться.

— Ведь ты понимаешь, что если мы позволим Риггсу уехать без нас, мы уже не уедем отсюда позже. Мы останемся насовсем.

Глава третья

На пути к новой психологии

Пришвартовав катамаран к пристани, Керанс поднял подвесной мотор, а затем по сходням пробрался на базу. Пролезая в защитный люк, он обернулся на лагуну и сквозь тепловые волны успел заметить стоящую у ограды балкона Беатрису. Впрочем, когда он помахал, она очень для себя характерно отвернулась без малейшего намека на отклик.

— Что, доктор, не в духе она сегодня? — Сержант Макреди вышел из караульной кабинки, легкий юмор немного сглаживал острые черты его носатой физиономии. — Да уж, странная девушка.

Керанс развел руками.

— Знаете, сержант, как с этими упертыми холостячками. Если не быть настороже, совсем с толку собьют. Вот, пытаюсь убедить ее упаковать вещички и отправиться с нами. Думаю, немного удачи, и дело в шляпе.

Макреди устремил проницательный взгляд к далекой крыше многоквартирного дома.

— Рад слышать, доктор, — уклончиво отозвался он, и Керанс так и не разобрал, на кого направлен скептицизм сержанта — на Беатрису или на него самого.

Вне зависимости от того, останутся они в конце концов или нет, Керанс решил упорно притворяться, что они уезжают — каждая лишняя минута последующих трех суток должна была потребоваться на пополнение запасов и кражу со складов базы любого дополнительного оборудования, которое только могло им пригодиться. Твердого решения Керанс так и не принял — вдали от Беатрисы колебания снова его настигли (он уныло размышлял, не пытается ли она умышленно его запутать — Пандора с ее губительным языком и ведьминым ящиком желаний и разочарований, крышка которого непредсказуемо открывается и закрывается). Однако, не желая слоняться повсюду в состоянии мучительной нерешительности, которую Риггс и Бодкин очень скоро диагностируют, Керанс решил отложить окончательную оценку на самый последний момент. Как ни была ему ненавистна база, Керанс прекрасно знал, что один вид ее реального отплытия послужит катализатором для страха и паники — и все прочие абстрактные мотивы, чтобы остаться, будут мгновенно заброшены. Как-то годом раньше он случайно пришвартовался у небольшого островка, снимая внеплановые геомагнетические показания, и сирена отправления оказалась приглушена наушниками, пока он склонялся над приборами в старом подвальном бункере. Когда Керанс десятью минутами позже выбрался из бункера и обнаружил базу в шестистах метрах вдали, причем интервал ровной воды неуклонно расширялся, он почувствовал себя ребенком, навеки разлученным с матерью — и едва сумел вовремя справиться с паникой и выстрелить из ракетницы.

— Доктор Бодкин просил меня позвать вас, сэр, как только вы прибудете. С лейтенантом Хардменом сегодня утром было не все ладно.

Керанс кивнул, оглядывая пустую палубу. Зная, что после полудня база пуста, ленчем он уже насладился у Беатрисы. Полкоманды отбыло либо с Риггсом, либо на вертолете, а остальные спали на своих койках, и Керанс надеялся предпринять тайный обход складов и арсенала. Теперь же, к несчастью, у него на хвосте висел Макреди, неизменно бдительный сторожевой пес полковника, готовый проводить его по сходному трапу к лазарету на средней палубе.

Тогда Керанс принялся усердно разглядывать пару малярийных комаров, проскользнувших вслед за ним в проволочный люк.

— Они по-прежнему сюда пролезают, — указал он Макреди. — А как же двойное экранирование, которое вам полагалось установить?

Прихлопнув комаров пилоткой, Макреди неуверенно огляделся. Второй слой экранирования, снаружи проволочной сетки, окружавшей базу, давно уже сделался одним из любимейших проектов полковника Риггса. Время от времени он повелевал Макреди назначить бригаду для выполнения задачи, но поскольку работа включала в себя сидение на деревянных козлах под открытым солнцем в самом центре комариного облака, до сих пор завершены были лишь немногие отдельные секции над каютой Риггса. Теперь, когда они отбывали на север, проект лишался всякого смысла, однако пресвитерианская совесть Макреди, однажды разбуженная, уже не давала ему покоя.

— Не сомневайтесь, доктор, сегодня же вечером назначу людей, — заверил он Керанса, доставая из заднего кармана брюк шариковую ручку и блокнот.

— Спешить ни к чему, сержант, если только у вас нет более подходящего занятия. Я знаю, полковника это живо интересует. — Керанс оставил его приглядываться к металлическим жалюзи и сошел с палубы. Оказавшись вне поля зрения, он юркнул в первую же попавшуюся дверь.

На нижней из трех палуб базы находились каюты членов команды и камбуз. Два-три человека лежали среди своего тропического снаряжения в каютах, но кают-компания была пуста. В углу, возле столика для пинг-понга, само себя развлекало радио. Керанс помедлил, прислушиваясь к резкому гитарному ритму, на который накладывался далекий рев вертолета, кружащего над соседней лагуной, затем по центральному лестничному колодцу спустился к размещенным в понтоне арсеналу и мастерским.

Три четверти корпуса занимали высокомощные дизели, которые питали энергией пару гребных винтов, а также баки для мазута и авиационного топлива. Мастерские же в связи с последними воздушными разведками были временно переведены в два пустующих помещения на верхней палубе рядом с каютами офицерского состава, чтобы механики могли как можно быстрее обслуживать вертолет.

Когда Керанс вошел, арсенал оказался закрыт, а единственная лампочка горела в стеклянной кабинке технического капрала. Керанс поглазел на массивные деревянные стенды и шкафы, где рядами располагались карабины и автоматы. Стальные стержни, пропущенные через спусковые скобы, не давали вытащить оружие из ячеек, и Керанс лениво провел рукой по тяжелым стволам, сомневаясь, сумеет ли он управиться с любой из этих штуковин, даже если удастся ее стащить. В выдвижном ящичке на экспериментальной станции лежал кольт 45-го калибра и пятьдесят патронов, выданные Керансу тремя годами раньше. Раз в год он оформлял официальный возврат разряженных боеприпасов — в его случае никаких — и обменивал неиспользованные патроны на свежий комплект, однако никогда не пытался выстрелить из пистолета.

По пути назад Керанс осмотрел темно-зеленые ящики с боеприпасами, составленные вдоль стены под шкафами. На всех имелось по два висячих замка. Когда он проходил мимо кабинки, свет из открытой двери упал на пыльные этикетки целого ряда металлических коробок под одним из верстаков.

«Гексоген». Повинуясь внезапному импульсу, Керанс остановился, сунул пальцы сквозь проволочную клетку и, смахнув пыль с этикетки, прочел подробную формулу: «Циклотриметилентринитрамин: скорость газового разряда — 8000 метров в секунду».

Размышляя на предмет возможного использования взрывчатки — к примеру, весьма изобретательно было бы затопить одно из административных зданий в выходной протоке после отбытия Риггса, блокируя таким образом всякую попытку возвращения, — Керанс облокотился о верстак, рассеянно разглядывая латунный компас десяти сантиметров в диаметре, оставленный там для починки. Градуированное кольцо было сорвано и вращалось на все 180 градусов, что подчеркивал специальный меловой крестик.

По-прежнему думая о взрывчатке, а также о возможности стащить детонаторы и бикфордов шнур, Керанс стер четкую меловую отметку, затем взял компас и взвесил его в руке. Выйдя из арсенала и поднимаясь по лестнице, он открыл компас и позволил стрелке плясать туда-сюда. Тут мимо него по нижней палубе прошел матрос, и Керанс быстро сунул компас в карман куртки.

Затем, зримо представив, как он всем своим весом бросается на рукоятки плунжерной коробки, катапультируя Риггса, базу и экспериментальную станцию в соседнюю лагуну, Керанс резко остановился и ухватился за поручень. Мрачно улыбаясь абсурдности фантазии, он задумался, чего ради он себе ее позволил.

Дальше Керанс заметил отвисший от тяжести компаса карман куртки. Некоторое время он вдумчиво на него глядел.

— Берегись, Керанс, — пробормотал он себе под нос. — Ты на двух уровнях живешь.


Пятью минутами позже, войдя в лазарет на средней палубе, Керанс оказался лицом к лицу с проблемами куда более насущными.

Три человека получали амбулаторное лечение от тепловых язв, но главная палата на двенадцать коек пустовала. Керанс кивнул капралу, выдававшему пенициллиновые повязки, и прошел в маленькую одноместную палату по правому борту базы.

Дверь была закрыта, однако, медленно поворачивая ручку, Керанс успел расслышать беспокойное поскрипывание приподнимающейся и опускающейся койки, за которым последовало капризное бормотание пациента и спокойный, но твердый ответ доктора Бодкина. Несколько мгновений последний произносил ровный негромкий монолог, выделенный парой недоуменных возражений и завершившийся отрезком усталой тишины.

Лейтенант Хардмен, старший пилот вертолета (теперь вверенного второму пилоту, сержанту Дейли), был единственным, помимо Риггса, офицером исследовательского отряда, и до последнего времени служил заместителем и главным помощником полковника по административной части. Дюжий и знающий, но несколько флегматичный мужчина лет тридцати, он тихо держался в сторонке от остальных членов отряда. В некотором роде натуралист-любитель, Хардмен записывал собственные наблюдения меняющейся флоры и фауны, применяя при этом разработанную им самим таксономическую систему. В один из редких моментов раскованности лейтенант показал свои записные книжки Керансу, а затем резко ушел в себя, когда Керанс указал на путаницу в классификации.

Первые два года Хардмен служил идеальным буфером между Риггсом и Керансом. Остальная часть отряда равнялась на лейтенанта, и это, на взгляд Керанса, имело свое преимущество. Таким образом в отряде не развивалось того чувства радостной сплоченности, которое мог бы ему привить более экстравертированный помощник командира и которое очень скоро сделало бы жизнь решительно невыносимой. Свободные, фрагментарные отношения на борту базы, где прибывший на замену новичок в течение пяти минут становился полноправным членом команды, причем никого не заботило, находится он там два дня или два года, были по преимуществу отражением нрава Хардмена. Когда он организовывал баскетбольный матч или регату в лагуне, не возникало никакого ажиотажа, а лишь немногословное безразличие к тому, примет в этом кто-то участие или нет.

С недавних пор, однако, в характере Хардмена стали преобладать более мрачные элементы. Двумя месяцами ранее он пожаловался Керансу на периодическую бессонницу — и действительно, далеко за полночь, из апартаментов Беатрисы Даль, Керанс часто видел, как лейтенант стоит в лунном свете рядом с вертолетом на крыше базы, оглядывая безмолвную лагуну. В другой раз Хардмен воспользовался приступом малярии, чтобы освободиться от своих обязанностей пилота. В конце концов, круглую неделю ограниченный своей каютой, он стал постепенно удаляться в свой личный мир, просматривая старые дневники и, будто слепец, изучающий шрифт Брайля, водя пальцами по стеклянным коробкам с немногими помещенными туда бабочками и гигантскими мотыльками.

Диагностировать заболевание было несложно. Керанс узнал те же симптомы, что и у себя — ускоренный вход в собственную «зону перехода», — и оставил лейтенанта в покое, попросив Бодкина периодически о нем справляться.

Любопытно, однако, что у Бодкина возникло более серьезное отношение к недугу Хардмена.


Дверь открылась. Керанс тихо вошел в темную комнату и застыл в углу у шахты вентилятора, заметив предостерегающий жест Бодкина. Шторы на окнах были спущены, а кондиционер, к немалому удивлению Керанса, отключен. Воздух, поступавший из вентилятора, всегда был лишь на считанные градусы холоднее атмосферы лагуны, а кондиционер обычно поддерживал в каюте ровно двадцать градусов. Мало того, что Бодкин выключил кондиционер — он к тому же воткнул в розетку для бритья у зеркала над раковиной небольшой электрокамин. Керанс вспомнил, как собирал этот камин в лаборатории на экспериментальной станции, монтируя неровное параболическое зеркало к единственному волоску накала. Всего лишь в пару ватт мощностью, камин, казалось, излучает чудовищное тепло, пылая в маленькой каюте подобно жерлу печи, и через считанные секунды Керанс почувствовал, как пот собирается у него на загривке. Бодкин, сидевший на металлическом прикроватном стульчике спиной к камину, по-прежнему был одет в белую хлопчатобумажную куртку, два широких пятна пота на которой соприкасались у него между лопаток. В мутном красном свете Керанс разглядел, как с лысой головы доктора, будто расплавленный свинец, медленно капает влага.

Хардмен полулежал, тяжело опираясь широченными плечами о спинку кровати, его большие ладони придерживали надетые на голову наушники. Узкое лицо с крупными чертами было направлено на Керанса, но глаза оставались прикованы к электрокамину. Испускаемый параболической чашей диск интенсивно-красного цвета чуть меньше метра в диаметре лежал на стенке каюты, причем голова Хардмена оказывалась в самом его центре — словно в окружении чудовищного пылающего ореола.

Слабый скрип доносился от переносного проигрывателя на полу у ног Бодкина — там крутился единственный восьмисантиметровый диск. Механически генерируемые звукоснимателем, почти неразличимые звуки низкого и медленного барабанного боя дошли было до Керанса, но почти сразу пропали, когда пластинка кончилась, и Бодкин выключил проигрыватель. Он что-то быстро записал в настольном блокноте, затем выдернул из розетки электрокамин и включил прикроватную лампу.

Медленно качая головой, Хардмен стянул с головы наушники и отдал их Бодкину.

— Пустая трата времени, доктор. Эти записи абсурдны. Им можно дать любую интерпретацию — какую хотите. — Он не слишком удобно пристроил свои мощные руки и ноги на узкой койке. Несмотря на жару, совсем немного пота было на лице и голой груди лейтенанта. Он наблюдал за угасающими угольками электрокамина так, словно не хотел, чтобы они совсем исчезли.

Бодкин встал и поставил проигрыватель на стол, обернув его проводом от наушников.

— Возможно, в этом весь смысл, лейтенант. Допустим, это некая разновидность теста Роршаха, только слуховая. Мне кажется, последняя запись была наиболее богата подтекстом — вы не согласны?

Хардмен пожал плечами с нарочитой неопределенностью, явно не желая идти навстречу Бодкину и соглашаться с ним даже в мелочах. Тем не менее Керанс почувствовал, что лейтенант рад был принять участие в эксперименте, используя его в каких-то собственных целях.

— Может быть, — неохотно отозвался Хардмен. — Но, боюсь, она не предлагает конкретного образа.

Бодкин улыбнулся, сознавая о сопротивлении Хардмена, однако в данный момент находя возможность с ним согласиться.

— Не извиняйтесь, лейтенант; поверьте, пока что это был наш самый ценный сеанс. — Он поманил к себе Керанса. — Входите, Роберт. Простите, что так жарко — мы с лейтенантом Хардменом проводили небольшой эксперимент. Когда вернемся на станцию, я вам о нем расскажу. Итак, лейтенант, — тут Бодкин указал на хитрое приспособление на прикроватном столике — судя по всему, два будильника, соединенных крышка к крышке, где грубые отводы от стрелок переплетались подобно лапам сцепившихся пауков, — постарайтесь поддерживать работу этой штуковины, сколько сможете. Это не должно быть слишком сложно. Вам лишь придется перезаводить оба будильника после двенадцатичасового цикла. Они станут будить вас каждые десять минут — время, вполне достаточное для отдыха, прежде чем вы соскользнете с предсознательной отмели в глубокий сон. Если повезет, сновидений больше не будет.

Бросив краткий взгляд на Керанса, Хардмен скептически улыбнулся.

— А вы большой оптимист, доктор. На самом деле вы имеете в виду то, что я не буду их осознавать. — Он взял изрядно затрепанную зеленую подшивку, свой ботанический дневник, и принялся механически перелистывать страницы. — Порой мне кажется, я постоянно вижу сны, каждую минуту. Быть может, мы все их видим.

Тон лейтенанта был неспешным и расслабленным, несмотря на усталость, что иссушила кожу вокруг его рта и глаз, отчего длинная нижняя челюсть казалась еще более вытянутой. Керанс понял, что недуг, каким бы ни был его источник, не слишком затронул самое ядро личности этого мужчины. Элемент жесткой самодостаточности в Хардмене стал едва ли не сильнее, чем прежде, — словно стальное лезвие вдруг вонзилось в деревянную изгородь, проявляя всю свою мощь.

Задумчиво наблюдая за Хардменом, Бодкин прикладывал к лицу желтый носовой платок. Засаленная хлопчатобумажная куртка и случайное одеяние в сочетании с отечной, цвета хинина кожей придавали доктору обманчивую внешность старого шарлатана, маскируя острый и неугомонный разум.

— Возможно, вы правы, лейтенант. По сути, некоторые упорно настаивают на том, что сознание суть всего лишь особая категория цитоплазмической комы, что возможности центральной нервной системы так же полно развиваются и расширяются в течение сновидной жизни, как и во время того, что мы называем состоянием бодрствования. Однако нам приходится применять эмпирический подход, пробовать те лечебные средства, которые нам доступны. Вы согласны, Керанс?

Керанс кивнул. Температура в каюте стала падать, и он задышал свободнее.

— Перемена климата, надо полагать, тоже поможет. — Снаружи донесся глухой лязг, когда одна из металлических шаланд, поднятая на шлюпбалки, стукнулась о корпус. Он добавил: — Атмосфера в этих лагунах крайне расслабляющая. Через трое суток, когда мы отсюда отбудем, у всех проявится заметное улучшение.

Керанс полагал, что Хардмену сообщили о скором отбытии, однако лейтенант резко вскинул на него глаза и опустил свой дневник. Бодкин принялся откашливаться, а затем вдруг заговорил об опасности сквозняков от вентилятора. Несколько секунд Керанс и Хардмен неотрывно смотрели друг на друга. Наконец лейтенант кратко кивнул самому себе и вернулся к чтению, аккуратно отметив время на прикроватных часах.

Злой на себя, Керанс отошел к окну и встал там спиной к остальным. Он понял, что умышленно сказал Хардмену об отбытии, бессознательно рассчитывая вызвать именно такую реакцию и прекрасно зная, почему Бодкин решил попридержать новости. Несомненно, он предупредил Хардмена о том, что какие бы задачи ему ни пришлось выполнить, какие бы внутренние перспективы ни следовало бы привести к общему знаменателю — все это должно было быть завершено в течение трех суток.

Керанс взглянул на хитроумное приспособление из двух будильников, негодуя на все уменьшающийся контроль над собственными побуждениями. Сначала бессмысленная кража компаса, а теперь — такое вот благонамеренное вредительство. Как бы ни различались его проступки, в прошлом Керанс считал их оправданными одним-единственным качеством — полным и объективным осознаванием мотивов, стоящих за его действиями. Если он порой был склонен к неуместным отсрочкам, то вовсе не от нерешительности, а от полного нежелания действовать там, где полный самоконтроль был невозможен. К примеру, в своем романе с Беатрисой Даль, окрашенном столькими противоборствующими страстями, Керанс постоянно шел по тонкой проволоке тысяч ограничений и предостережений.

В запоздалой попытке вновь обрести уверенность он заметил Хардмену:

— Не забывайте о будильниках, лейтенант. На вашем месте я бы установил звонок так, чтобы он звенел непрерывно.

Выйдя из лазарета, они спустились к пристани и забрались на катамаран Керанса. Не желая тратить последние силы на запуск мотора, Керанс принялся просто перебирать руками по висевшему над головой тросу, что был натянут между базой и экспериментальной станцией. Бодкин уселся на носу, зажав проигрыватель между коленей словно портфель, и отчаянно моргал глазами от яркого солнечного света, рассыпавшего блики по неровной поверхности застойной зеленоватой воды. Его опухшее лицо, увенчанное неопрятной седой копной, казалось грустным и озабоченным; доктор осматривал окружавшее катамаран кольцо полузатопленных зданий, подобно усталому корабельному снабженцу, которого уже в тысячный раз везут по одному тому же заливу. Когда они приблизились к исследовательской станции, в небе проревел вертолет, садясь на крышу базы. От толчка база дала крен, а трос погрузился в воду — и тут же резко натянулся, обдавая Керанса и Бодкина каскадом брызг. Бодкин негромко выругался, однако через считанные секунды они с Керансом совершенно просохли. Хотя дело уже шло к пяти часам, солнце заполняло собой небо, обращая его в чудовищную паяльную лампу и вынуждая обоих мужчин опускать глаза к береговой линии. То и дело в стеклянной завесе окружающих зданий они замечали, как бесчисленные солнечные зайчики движутся по гладкой поверхности громадных огненных полотен, подобных сияющим фасеточным глазам гигантского насекомого.

Двухэтажный барабан метров двадцати в диаметре, экспериментальная станция имела полную грузоподъемность в двадцать тонн. На нижней палубе располагалась лаборатория, на верхней — два помещения для биологов, штурманская рубка и другие каюты. Крышу пересекал небольшой капитанский мостик, где находились регистраторы температуры и влажности, дождемер и радиационные дозиметры. Сухие комья бурых водорослей и других морских растений едва ли не сплошной коркой покрыли обмазанные битумом металлические листы понтона, выжженные солнцем, прежде чем эта корка смогла достичь поручня вокруг лаборатории. Плотная, полная всевозможного мусора масса саргассы и спирогиры, сплющиваясь и сочась густой влагой, подобно огромному сырому плоту спружинила удар катамарана о станцию, когда они достигли узкой пристани.

Керанс и Бодкин вошли в прохладный сумрак лаборатории и сели за свои столы под полукругом выцветших календарных планов работы, за кафедрой достигавших самого потолка. Двое биологов оглядывали мешанину лабораторных столов и вытяжных шкафов будто пыльную фреску. Планы слева, датировавшиеся первым годом работы, имели подробные комментарии и были скрупулезно размечены целыми россыпями стрелок. Те же, что были справа, становились все более и более скудными, пока несколько карандашных каракулей не блокировали все, кроме, быть может, одного-двух экологических коридоров. Многие картонные экраны лишились части кнопок и теперь болтались в воздухе, будто куски обшивки заброшенного корабля, пришвартованного к своему последнему пирсу и покрытому совершенно бессмысленными росписями.

Лениво водя пальцем по циферблату массивного компаса, что лежал перед ним на пыльном столе, Керанс ждал, когда Бодкин все же представит какое-либо объяснение своим любопытным экспериментам с Хардменом. Однако Бодкин устроился поудобнее среди мешанины каталожных ящичков и корзинок у себя на столе, затем открыл проигрыватель, снял пластинку с диска и принялся рассеянно крутить ее в руках.

Тогда Керанс решил взять инициативу на себя.

— Жаль, что я обмолвился о скором отъезде. Но я не знал, что вы скрыли это от Хардмена.

Бодкин пожал плечами, очевидно, не придавая этому особого значения.

— Ситуация тут непростая, Роберт. Пройдя несколько шагов к тому, чтобы ее распутать, я не хотел затягивать еще один узел.

— Но почему было ему не сказать? — нажал Керанс, отчасти стараясь избавиться от легкого чувства вины. — Наверняка перспектива отъезда помогла бы встряхнуть Хардмена и вывести его из этой летаргии.

Сдвинув очки к кончику носа, Бодкин насмешливо взглянул на Керанса.

— На вас, Роберт, подобная перспектива, судя по всему, такого эффекта не оказала. Если я не слишком ошибаюсь, вы выглядите скорее невозмутимым. Почему реакция Хардмена должна быть иной?

Керанс улыбнулся.

— Да, Алан, в самую точку. Ладно, раз я, можно сказать, передал Хардмена на ваше попечение, вмешиваться я не желаю. Но все-таки… во что вы там с ним играете — при чем здесь электронагреватель и будильники?

Бодкин сунул граммофонную запись на полку с другими миниатюрными дисками у себя за спиной. Затем перевел взгляд на Керанса и несколько мгновений спокойно, но проницательно за ним наблюдал — точно так же, как он совсем недавно наблюдал за Хардменом. Керанс понял, что их отношения полностью доверяющих друг другу коллег стали теперь куда ближе к отношениям субъекта и наблюдателя. После небольшой паузы Бодкин отвел глаза и сделал вид, что изучает календарные планы работы, отчего Керанс невольно усмехнулся. «Чертов старикан, — сказал он себе. — Водорослями и наутилусами он меня уже достал; дальше он будет проигрывать мне свои записи».

Бодкин встал и указал на три ряда лабораторных столов, заставленных вивариями и сосудами для образцов, над которыми к зонтам вытяжки были прилеплены странички из блокнота.

— Скажите мне, Роберт, если бы вам пришлось просуммировать всю нашу трехлетнюю работу в одном-единственном заключении, как бы вы это сделали?

Керанс поколебался, затем небрежно махнул рукой.

— Ну, особых трудностей это бы не составило. — Тут он увидел, что Бодкин ожидал более серьезного ответа, и собрался с мыслями. — Можно просто сказать, что в ответ на повышение уровней температуры, влажности и радиации флора и фауна планеты снова начинает принимать те же самые формы, которые она принимала в последний раз, когда подобные условия присутствовали, — грубо говоря, формы триасового периода.

— Совершенно верно. — Бодкин принялся расхаживать меж лабораторных столов. — За последние три года, Роберт, мы с вами изучили что-то порядка пяти тысяч представителей животного царства, наблюдали буквально десятки тысяч новых разновидностей флоры. И всякий раз проявлялась одна и та же модель — бесчисленные мутации полностью трансформировали организмы, чтобы приспособить их к выживанию в новой окружающей среде. Везде наблюдался один и тот же лавинообразный откат в прошлое. Причем до такой степени, что немногие сложные организмы, которым удалось зацепиться и не быть снесенными этой лавиной, выглядят отчетливо аномальными. В число этих организмов входит горстка амфибий, птиц — и Человек. Как странно, что мы, аккуратно отслеживая движение вспять столь многих растений и животных, фактически проигнорировали самое важное существо на планете.

Керанс рассмеялся.

— Тут, Алан, я охотно соглашусь. Но что вы предполагаете — что гомо сапиенс готов вот-вот трансформироваться в кроманьонца или яванца, а в конечном итоге в синантропа? По-моему, маловероятно. И не будет ли это ламаркизмом наизнанку?

— Согласен. Я этого и не предполагаю. — Облокотившись об один из лабораторных столов, Бодкин принялся кормить арахисом мартышку в переделанном под клетку вытяжном шкафу. — Хотя очевидно, что спустя две-три сотни миллионов лет после своего появления гомо сапиенс вполне может вымереть и высшей формой жизни на планете станет вот этот наш маленький кузен. Впрочем, полностью обратимый биологический процесс невозможен. — Он вытащил из кармана шелковый носовой платок и махнул им на мартышку. Та боязливо отскочила. — Если мы и впрямь вернемся в джунгли, мы будем готовы к трапезе.

Затем Бодкин подошел к окну и уставился вдаль сквозь защитный экран сетки; нависавшая сверху палуба заслоняла все, кроме яркой полоски интенсивного солнечного света. Погруженная в страшную жару, лагуна лежала недвижно, а пелена пара нависала над водой, будто гигантский призрак.

— На самом деле меня интересует другое. Меняется ли только внешний ландшафт? Как часто в последнее время многие из нас испытывали чувство «дежа вю», едва ли не слишком хорошо вспоминая эти болота и лагуны. Как бы ни был избирателен сознательный разум, большинство биологических воспоминаний неприятны, это эхо ужаса и опасности. Ничто не сохраняется так долго, как страх. Повсюду в природе видны свидетельства внутренних разблокирующих механизмов буквально в миллионы лет возрастом, тысячи и тысячи поколений лежавших сокрытыми, но не утративших свою силу. Классическим примером здесь является унаследованный полевкой образ ястреба — даже бумажный силуэт, проведенный мимо клетки, заставляет ее лихорадочно искать укрытия. И как еще можно объяснить универсальную, но совершенно беспочвенную ненависть к паукам, один-единственный вид из которых известен как жалящий? Или в равной мере удивительную — если учесть их относительную редкость — ненависть к змеям и рептилиям? Полагаю, не иначе как тем, что мы носим в себе сокрытую память о том времени, когда гигантские пауки были смертоносны, а рептилии были доминантной формой жизни на планете.

Чувствуя, как латунный компас оттягивает ему карман, Керанс спросил:

— Стало быть, вас пугает то, что повысившиеся уровни температуры и радиации пробуждают подобные воспоминания в наших мозгах?

— Не в мозгах, Роберт. Это самые старые воспоминания на Земле, хранящиеся в каждой хромосоме, в каждом гене. Каждый шаг, сделанный нами в процессе эволюции, является мильным камнем, исписанным органическими воспоминаниями. Все, начиная от ферментов, управляющих циклом двуокиси углерода, до плечевого сплетения и нервных путей пирамидных клеток в среднем мозгу, представляет собой запись тысяч решений, принятых перед лицом внезапного психохимического кризиса. Точно так же, как психоанализ реконструирует первоначальную травматическую ситуацию, выявляя вытесненный материал, мы теперь снова погружаемся в археопсихическое прошлое, вскрывая древние табу и побуждения, которые оставались сокрытыми в течение многих эпох. Краткий промежуток индивидуальной жизни сбивает нас с толку. Каждый из нас так же стар, как и все биологическое царство, а наши кровотоки — не что иное, как реки, впадающие в огромное море тотальной памяти этого царства. Маточная одиссея растущего зародыша резюмирует все эволюционное прошлое, а его центральная нервная система является закодированной временной шкалой, где каждый узел нейронов и каждый спинномозговой уровень отмечают символическую станцию, блок нейронического времени.

Чем дальше по ЦНС мы движемся — от заднего мозга через промежуточный к спинному — тем глубже мы погружаемся в нейроническое прошлое. К примеру, узел между грудным и поясничным позвонками, между Г-12 и П-1, является важнейшей зоной перехода от жаберных рыб к легочным амфибиям. Именно в этом узле мы теперь и стоим на берегах этой лагуны — между палеозоем и мезозоем.

Тут Бодкин вернулся к своему столу и пробежал пальцами по ряду пластинок. Отстраненно прислушиваясь к тихому, неспешному голосу Бодкина, Керанс забавлялся мыслью о том, что ряд параллельных черных дисков представляет собой модель нейрофонического позвоночного столба. Он вспомнил слабый барабанный бой, исходивший от проигрывателя в каюте Хардмена, и те странные полутона. Быть может, фантазия была ближе к жизни, чем он мог предполагать?

— Если хотите, — продолжал Бодкин, — можете назвать это «психологией тотальных эквивалентов» — или, для краткости, «нейроникой» — и отбросить ее как метабиологическую фантазию. Тем не менее я убежден, что пока мы движемся вспять по геофизическому времени, мы снова попадаем в амнионический коридор и движемся вспять также по спинальному и археофизическому времени, воспроизводя в наших бессознательных разумах отчетливые геологические ландшафты каждой эпохи, их уникальную флору и фауну — столь же узнаваемые для любого индивида, что и для путешественника на машине времени Уэллса. Но только здесь происходит не путешествие по живописной железной дороге, а полная переориентация личности. Если мы позволим этим погребенным фантомам распоряжаться нами по мере их появления, мы будем беспомощно отброшены назад приливной волной подобно обломкам кораблекрушения. — Он потянул было из ряда одну пластинку, но тут же неуверенным жестом ее оттолкнул. — Сегодня днем я, пожалуй, пошел на немалый риск с Хардменом, использовав электронагреватель для симуляции солнца и подъема температуры аж до 50 градусов, однако попытка того стоила. За предыдущие три недели сновидения почти свели его с ума, но последние несколько дней сознание его было куда менее спутанным — как если бы он принимал сновидения как должное и позволял им увлекать себя назад, не сохраняя никакого сознательного контроля. Ради его же собственного блага я хочу как можно дольше поддерживать его в состоянии бодрствования — пожалуй, будильники здесь помогут.

— Если он помнит, что их надо заводить, — негромко прокомментировал Керанс.

Тут мимо станции прогудел катер Риггса. Разминая ноги, Керанс подошел к окну и стал смотреть, как десантное судно описывает уменьшающуюся дугу вокруг базы. Пока катер причаливал к пристани, Риггс проводил через сходни неформальное совещание с Макреди. Несколько раз он указал своей дубинкой на экспериментальную станцию, откуда Керанс заключил, что они готовятся буксировать станцию к базе. Однако по какой-то неясной причине скорое отбытие оставило его равнодушным. Рассуждения Бодкина, пусть туманные, а также его новая психология нейроники предлагали более убедительное толкование происходившей у него в голове метаморфозы, нежели любые другие. Молчаливое предположение, сделанное директоратом ООН — что в пределах новых периметров, приблизительно обрисованных Северным и Южным полярными кругами, жизнь в целом потечет как прежде, с теми же социальными и бытовыми отношениями, по преимуществу с теми же стремлениями и удовлетворениями — было явно ошибочным. Это со всей очевидностью должны были продемонстрировать растущие уровни температуры и паводковых вод по мере достижения ими так называемых полярных редутов. Более важной задачей, нежели картографирование заливов и лагун внешнего ландшафта, было нанесение на карту призрачных дельт и светящихся берегов затопленных нейронических континентов.

— Скажите, Алан, — спросил он через плечо, по-прежнему наблюдая за расхаживающим по пристани Риггсом, — почему вы не отправили отчет в Берд? Думаю, вы должны им сообщить. Всегда есть надежда…

Но Бодкин уже вышел из лаборатории. Керанс слушал, как он шаркает вверх по лестнице к своей каюте — усталой походкой человека, слишком старого и слишком опытного, чтобы заботиться о том, уделяют внимание его предостережениям или нет.

Тогда Керанс вернулся к столу и сел. Затем достал из кармана куртки компас и положил его перед собой, обхватывая ладонями прохладную латунь. Шумы лаборатории образовывали низкий фон для работы его разума — мягкие перескоки мартышки, щелчки записывающей катушки, поскрипывание вращающегося устройства, вычисляющего фототропизм ползучего побега.

Керанс лениво изучил компас, аккуратно покачивая азимут в воздушной ванне, а затем наводя стрелку на шкалу. Он все пытался понять, зачем он забрал компас из арсенала. Вообще-то компасу полагалось быть смонтированным в одной из моторок, и о его исчезновении скоро будет доложено, после чего Керанса, надо полагать, ждет пустяковое унижение, связанное с признанием в краже.

Закрыв крышку компаса, Керанс развернул его к себе — и, сам того не понимая, погрузился в минутную фантазию, когда все его сознание сфокусировалось на змеевидном терминале, которого коснулась стрелка, — на смутно-невразумительном, но тем не менее курьезно-могущественном образе, суммировавшемся в понятии «Юг». Понятие это, со всей его скрытой магией и гипнотической силой, буквально вырывалось наружу из латунного кругляша, который держал в ладонях Керанс, будто пьянящие испарения какого-то призрачного Грааля.

Глава четвертая

Дороги к солнцу

На следующий день, по причинам, которые Керансу суждено было полностью осознать только много позже, лейтенант Хардмен исчез.

После ночи глубокого сна без сновидений Керанс рано встал и к семи утра уже позавтракал. Затем он провел час на балконе, раскинувшись в одном из шезлонгов в белых латексовых шортах, пока солнечный свет распространялся по мрачной воде, омывая его гибкое эбеновое тело. Яркое небо над головой было словно мраморным, а черная чаша лагуны по контрасту представлялась бесконечно глубокой и недвижной, подобной безмерному колодцу янтаря. Покрытые деревьями здания, что торчали из ее обода, казались в миллионы лет возрастом, выброшенными из земной магмы неким колоссальным природным катаклизмом, забальзамированными на чудовищные отрезки вечности, что прошли со времени их оседания.

Помедлив у стола, чтобы в очередной раз пробежать пальцами по латунному компасу, мерцавшему в сумраке апартаментов, Керанс зашел в спальню и переоделся в униформу цвета хаки, пойдя тем самым на минимальную уступку приготовленном Риггса к отъезду. Итальянская спортивная одежда была бы теперь недостаточно строга, и Керанс только усилил бы подозрения полковника, если бы тот увидел его слоняющимся в костюме пастельного цвета с маркой отеля «Риц».

Допуская возможность того, что может остаться, Керанс понял, что ему крайне неохота делать какие-либо систематические приготовления. Помимо запасов топлива и провизии, которыми его все предыдущие месяцы подпитывала щедрость полковника Риггса, Керанс также нуждался в едва ли не бесконечной череде малых расходов и замен — от нового циферблата хронометра до полной переоснастки системы освещения его апартаментов. Поскольку база и ее мастерская отбывали, Керанс очень скоро мог с головой погрузиться в накапливающийся ряд мелких неприятностей, причем для их устранения рядом уже не было бы соответствующего технического персонала.

Для удобства обслуги складов, а также чтобы сэкономить время на ненужных визитах на базу и обратно Керанс накапливал у себя в апартаментах запас консервов на месяц вперед. Большинство этих консервов составляли сгущенное молоко и тушенка — продукты, фактически малосъедобные, когда они не подкреплялись какими-либо деликатесами, хранившимися в морозилке у Беатрисы. Именно на этот вместительный холодильник с запасами паштета из гусиной печенки и бифштексов из вырезки Керанс главным образом и рассчитывал. Однако там был самое большее трехмесячный резерв.

После этого им пришлось бы жить на подножном корму, переключив свое меню на древесный суп и мясо игуаны.

С топливом возникали еще более серьезные проблемы. Запасные баки дизельного топлива содержали немногим более 500 галлонов, которых хватило бы на бесперебойную работу системы охлаждения в течение максимум двух месяцев. Закупорив спальню с гардеробной и перебравшись в гостиную, а также подняв среднюю температуру до тридцати двух градусов, Керанс при удачном стечении обстоятельств мог удвоить срок службы системы охлаждения, однако по мере иссякания запасов надежда на их пополнение оставалась ничтожной. Все запасные баки и тайные припасы в разграбленных зданиях были давным-давно начисто опустошены двигавшимися на север в последние тридцать лет волнами изгнанников для нужд их моторок и шверботов. Бак подвесного мотора катамарана вмещал в себя три галлона, достаточные для маршрута длиной в тридцать миль или для ежедневного курсирования между «Рицем» и лагуной Беатрисы в течение месяца.

По какой-то причине, однако, эта извращенная робинзонада — умышленное выбрасывание себя на необитаемый остров без надежды на поддержку со стороны груженного всем необходимым галеона, разбившегося на соответствующем рифе, — вызывала у Керанса мало беспокойства. Покидая апартаменты, он оставил термостат на обычной двадцатипятиградусной настройке, не задумываясь о лишнем топливе, которое израсходует генератор, и не проявляя желания сделать хотя бы формальную уступку тем угрозам, с которыми ему предстояло столкнуться после отбытия Риггса. Поначалу Керанс считал, что такое поведение отражало скрытую бессознательную убежденность, что здравый смысл в итоге возьмет свое, однако, заведя подвесной мотор и направив катамаран по прохладным маслянистым глубинам к протоке в следующую лагуну, он понял, что подобное безразличие объясняет, почему он решил остаться. Используя символический язык концепции Бодкина, в дальнейшем Керансу предстояло отбросить общепринятые оценки времени в отношении собственных физических потребностей и войти в мир тотального, нейронического времени, где его экзистенцию уже определяли бы массивные интервалы геологической временной шкалы. Здесь наименьшей рабочей единицей считался миллион лет, и проблемы пищи и одежды становились для Керанса столь же неуместны, что и для буддиста, медитирующего в позе лотоса перед пустой рисовой чашкой под защитным пологом миллионоглавой кобры вечности.

Входя в третью лагуну и подняв весло, чтобы отвести в сторону трехметровые побеги гигантского хвоща, чья листва опускалась в самое устье протоки, Керанс без лишних эмоций отметил, что группа солдат под командой сержанта Макреди подняла якоря экспериментальной станции и медленно буксирует ее к базе. Пока разрыв между ними сокращался подобно смыкающемуся в конце пьесы занавесу, Керанс стоял на корме катамарана под промокшим зонтиком листвы — зритель за кулисами, чье участие и пьесе, и без того малое, теперь совсем закончилось.

Не желая привлекать внимания новым запуском подвесного мотора, Керанс при помощи весла протолкнулся на солнечный свет — гигантские листья совсем утопали в зеленоватом студне воды — и медленно погреб по периметру лагуны к многоквартирному дому Беатрисы. Прерывистый рокот вертолета, выполнявшего проверочную посадку, огласил шумом водную гладь, а волны от экспериментальной станции забарабанили по носу катамарана и ворвались в разверстые окна зданий по правую руку, мягко шлепая по внутренним стенкам. У причала мучительно заскрипела моторная яхта Беатрисы. Машинное отделение судна было затоплено, а корма едва-едва держалась над водой под тяжестью двух массивных моторов «крайслер». Рано или поздно, подумал Керанс, один из термальных штормов навеки пришвартует яхту на одной из затопленных улиц метрах в двадцати от поверхности.

Когда он вышел из лифта, патио вокруг плавательного бассейна было пустынно, вчерашние бокалы по-прежнему стояли на подносе между шезлонгов. Солнце уже начало наполнять бассейн, высвечивая на его дне узор из желтых морских коньков и синих трезубцев. Несколько летучих мышей висели в тени водосточного желоба над окном спальни Беатрисы — но стоило Керансу усесться в шезлонг, как они разлетелись подобно вампирическим духам, спасающимся от наступающего дня.

Сквозь жалюзи Керанс заметил, как там тихонько расхаживает Беатриса, и пятью минутами позже она вышла в гостиную. Все одеяние девушки составляло завязанное на груди полотенце. Полускрытая мутным светом в дальнем конце комнаты, она казалась усталой и замкнутой, ограничив приветствие вялым взмахом руки. Затем, облокотившись о стойку бара, Беатриса налила себе выпивку, тупо потаращилась на один из шедевров Дельво и вернулась в спальню.

Когда прошло еще несколько минут, а Беатриса так и не появилась, Керанс отправился ее искать. Стоило ему распахнуть стеклянные двери, как жаркий воздух, накопившийся в гостиной, ударил прямо в лицо, подобно вентиляции, с тесного и людного камбуза. Несколько раз в течение последнего месяца генератор отказывался немедленно откликаться на установку термостата, и температура в помещении была добрых тридцать пять градусов, что, скорее всего, и объясняло тоску и апатию Беатрисы.

Девушка сидела на кровати, когда Керанс вошел, и бокал виски покоился на ее гладких коленках. Тяжелая и жаркая атмосфера комнаты напомнила Керансу каюту Хардмена, когда Бодкин с лейтенантом проводили там свой эксперимент. Он сразу направился к термостату на прикроватном столике и перевел ручку с двадцати на пятнадцать градусов.

— Он опять сломался, — сухо бросила Беатриса. — Мотор без конца останавливается.

Керанс попытался отобрать у нее бокал, но девушка оттолкнула его руку.

— Брось, Роберт, оставь меня в покое, — устало проговорила она. — Я знаю, что я распущенная, пьющая женщина, но я только что провела ночь в джунглях времени и не желаю, чтоб меня отчитывали.

Керанс внимательно ее оглядел, по лицу его гуляла улыбка — смесь любви и отчаяния.

— Посмотрю, не удастся ли починить мотор. А то в этой комнате такой запах, будто вместе с тобой тут целый штрафбат расквартировался. А ты, Беа, прими душ и постарайся взять себя в руки. Риггс завтра отбывает, и нам понадобится все наше мужество. А что там были за кошмары?

Беатриса пожала плечами.

— Сны джунглей, Роберт, — уклончиво пробормотала она. — Я снова изучаю букварь. Прошлой ночью это были джунгли в дельте. — Девушка одарила его слабой улыбкой, затем с оттенком злобного юмора добавила: — Не строй такую суровую физиономию. Скоро ты тоже их увидишь.

— Надеюсь, не увижу. — Керанс с отвращением наблюдал, как Беатриса подносит к губам бокал. — Вылей ты к черту эту выпивку. Очень может быть, что виски на завтрак — традиция шотландских горцев, но для печени это просто губительно.

Беатриса только отмахнулась.

— Знаю. Алкоголь убивает медленно, но я никуда не спешу. Ушел бы ты, Роберт.

Керанс сдался. Спустившись по лестнице из кухни в кладовку, он нашел там паяльную лампу и набор инструментов и взялся за генератор.

Полчаса спустя, когда он снова появился в патио, Беатриса, судя по всему, полностью восстановилась от своей летаргии и вдумчиво красила ногти голубым лаком из флакончика.

— Привет, Роберт. Как настроение? Уже лучше?

Керанс уселся на кафельный пол, вытирая с ладоней последние следы смазки. Затем он чувствительно ущипнул девушку за плотную выпуклость икры и выставил руку, защищая голову от мстительной ступни.

— Генератор я подлечил. Если повезет, больше у тебя с ним проблем не будет. Знаешь, довольно забавно. Таймер на двухтактном пусковом двигателе шел неверно — на самом деле он шел в обратную сторону.

Керанс собрался было подробно объяснить всю иронию ситуации, но тут снизу, из лагуны, заревел громкоговоритель. С базы стал доноситься шум внезапной лихорадочной активности; моторы взвыли и стали набирать обороты, шлюпбалки отчаянно заскрипели, когда две резервные моторки были спущены на воду, слышались кричащие голоса и топот ног, бегущих по сходням.

Керанс поспешно обогнул бассейн и подошел к перилам.

— Уж не отбывают ли они сегодня? Риггс достаточно хитер, чтобы провернуть такой номер в надежде застать нас врасплох.

Беатриса, прижимая к груди полотенце, стояла сбоку от Керанса и тоже смотрела на базу. Похоже, мобилизованы были все члены отряда, а катер и две моторки лавировали у пристани.

Наклонные лопасти вертолета медленно крутились, Риггс и Макреди готовы были сесть на борт. Остальные выстроились на пристани, ожидая своей очереди забраться на одну из трех лодок. Даже Бодкин удосужился выбраться из своей койки и теперь голый по пояс стоял на капитанском мостике экспериментальной станции, что-то крича Риггсу.

Внезапно Макреди заметил стоящего у ограды балкона Керанса. Он тут же обратился к полковнику, который взял электрический мегафон и прошел вперед по крыше.

— КЕ-ЕРАНС!! ДО-ОКТОР КЕ-ЕРАНС!!

Усиленные мегафоном фразы метались среди крыш, отражались от алюминиевых рам, врывались в окна. Керанс приставил ладони к ушам, пытаясь разобрать, что орет полковник, но звуки терялись в нарастающем реве вертолета. Наконец Риггс с Макреди забрались в вертолет, и пилот стал сигналить Керансу через ветровое стекло кабины.

Керанс перевел морзянку, затем отошел от перил и принялся заносить шезлонги в гостиную.

— Они собираются здесь меня подобрать, — бросил он Беатрисе, пока вертолет поднимался со своей площадки и по диагонали летел через лагуну. — Ты бы лучше оделась или ушла с глаз. Воздушный поток от вертолета сорвет твое полотенце как папиросную бумагу. Риггс уже и без того еле с собой справляется.

Беатриса помогла ему свернуть тент и ушла в гостиную, пока трепещущая тень от вертолета заполняла патио, а ток воздуха приятно обдувал плечи.

— А что случилось, Роберт? Отчего Риггс так взбеленился?

Закрывшись от рева мотора, Керанс оглядел окруженные зеленью лагуны, что простирались до самого горизонта, и внезапная тревога изогнула уголок его рта.

— Он не взбеленился, просто сильно обеспокоен. Вокруг него все начинает рушиться. Лейтенант Хардмен пропал!


Джунгли под открытым люком вертолета сильно смахивали на необъятный гниющий нарыв. Гигантские побеги голосеменных плотными комьями лежали вдоль крыш затопленных зданий, сглаживая белые прямоугольные очертания. Тут и там из трясины поднималась старая водонапорная башня — или останки временной пристани все еще плавали рядом с громадой рушащегося административного здания, заросшие пушистыми акациями и цветущими тамарисками. Завеса растительности над узкими протоками превращала их в залитые зеленым светом тоннели, что вились прочь от более крупных лагун, в конце концов впадая в каналы шестисот метров в ширину, шумевшие над бывшими городскими предместьями. Всюду вторгался ил, сбиваясь в мощные наносы у железнодорожного виадука или полумесяца конторских зданий, сочась через затопленную аркаду подобно зловонному содержимому какой-то новой «клоаки максимы». Многие мелкие озера были теперь заполнены илом, образуя желтые диски покрытой грибком грязи, откуда тянулось обильное сплетение соревнующихся растительных форм — не иначе, огороженные степами сады безумного Эдема.

Надежно пристегнутый к поручню кабины посредством нейлоновых ремней безопасности, обхватывавших его пояс и плечи, Керанс взирал на развертывающийся внизу ландшафт, в особенности следя за водными путями, вьющимися от трех центральных лагун. В двухстах метрах под ним тень вертолета неслась по зеленовато-пятнистой водной глади, и Керанс сосредоточивал внимание на зоне, непосредственно окружающей эту тень. Невероятное изобилие животной жизни заполняло протоки и каналы: водяные змеи извивались среди частоколов пропитавшихся водой побегов бамбука, колонии летучих мышей извергались из зеленых тоннелей, будто облака взрывающейся сажи, игуаны недвижно сидели на тенистых карнизах подобно каменным сфинксам. Нередко казалось, словно потревоженная шумом вертолета человеческая фигура выскакивает из воды и прячется в одном из окон на уровне воды, затем оказываясь хватающим водоплавающую птицу крокодилом или одним концом топляка, вытолкнутого из-под взбудораженных воздушным потоком от вертолета древовидных папоротников.

Двадцать миль в сторону горизонта по-прежнему замутняли туманы раннего утра, колоссальные завесы золотистых испарений, что свисали с неба подобно полупрозрачным шторам, однако воздух над городом был ясен и чист, и выхлопные газы вертолета искрились в нем, удаляясь длинным волнообразным росчерком. По мере того, как они продвигались все дальше от центральных лагун по направленной наружу спирали, Керанс все чаще откладывал осмотр лежащих внизу джунглей и, опираясь о край люка, наблюдал за поблескивающим экраном монитора.

Шансы засечь Хардмена с вертолета сводились к нулю. Если только лейтенант не подыскал себе убежище в одном из зданий неподалеку от базы, он неизбежно должен был пуститься в бегство по водным путям, где у него оказывался максимум возможной защиты от воздушного наблюдения под нависающими ветвями древовидных папоротников.

Над люком по правому борту Риггс и Макреди продолжали свой дозор, то и дело передавая друг другу бинокль. Без своей фуражки, со сдуваемыми на лицо редкими рыжеватыми волосами, Риггс походил на предельно свирепого воробья, его узкий подбородок яростно выпирал.

Тут полковник заметил, что Керанс смотрит в небо, и заорал:

— Что, доктор, уже его засекли? Теперь не время баклуши бить. Секрет успешного поиска — стопроцентный охват, стопроцентная концентрация.

Получив выговор, Керанс снова принялся осматривать наклонный диск джунглей. По мере движения высокие башни центральной лагуны вращались вокруг люка. Исчезновение Хардмена было обнаружено дежурным по лазарету в восемь часов утра, однако его постель оказалась нетронутой, и лейтенант почти наверняка ушел прошлым вечером — скорее всего, после последней смены караула в 9:30. Ни одна из малых шаланд, привязанных к ограждению пристани, не пропала, но Хардмену не составило бы труда связать два пустых топливных барабана, что были сложены штабелем у трюма на нижней палубе, и бесшумно спустить их на волу. Даже на столь примитивном плавсредстве вполне можно было выгрести из лагуны и одолеть миль десять до рассвета — отправиться куда-нибудь на периметр зоны поиска в семьдесят пять квадратных миль, где каждый акр был загроможден заброшенными зданиями.

Не получив возможности повидаться с Бодкиным, прежде чем его подняли на борт вертолета, Керанс мог только догадываться о мотивах, подвигнувших Хардмена сбежать с базы, а также о том, было это частью постепенно зревшего в голове у лейтенанта более обширного замысла или попросту внезапной и бессмысленной реакцией на новости о том, что они покидают лагуны и перебираются на север. Первоначальное возбуждение Керанса испарилось, и теперь он испытывал любопытное чувство облегчения — словно одна из окружавших его противоборствующих силовых линий исчезла вместе с Хардменом, отчего накопившиеся в системе напряжение и бессилие вдруг получили выход. Впрочем, задача остаться сделалась теперь еще более затруднительной.

Отстегнув ремни безопасности, Риггс раздраженно махнул рукой и передал бинокль одному из двух солдат, что сидели на корточках в задней части кабины.

— В такой местности открытые поиски — пустая трата времени, — крикнул он Керансу. — Лучше мы где-нибудь спустимся и хорошенько изучим карту, а вы тем временем можете попытаться разгадать психологию Хардмена.

Они оказались примерно в десяти милях от центральных лагун, и башни почти скрылись во мгле на горизонте. В пяти милях оттуда, как раз между ними и базой, находилась одна из моторок, курсирующая по открытому каналу — ее белый кильватерный след пропадал на зеркальной глади воды. Благодаря скоплению городских кварталов к югу, в эту зону проникло меньше ила — растительность здесь была светлее, и более широкие участки открытой воды простирались между основными линиями зданий. Хотя зона под ними была пустой и просторной, Керанс, не имея на то никакой разумной причины, все же был уверен, что в северо-западном секторе они Хардмена не найдут.

Риггс забрался в кабину — и мгновением позже скорость и наклон вертолета изменились. Машина пустилась в пологий нырок, а метрах в тридцати от воды начала то следовать по широким каналам, то выскальзывать из них, подыскивая подходящую крышу для посадки. Наконец они выбрали сгорбленный хребет полузатопленного кинотеатра и медленно сели на прочную квадратную крышу неоассирийского портика.

Несколько минут они выравнивались, глазея на широкие пространства синей воды. Ближайшее строение, в двухстах метрах оттуда, оказалось изолированным универмагом, и открытая перспектива напомнила Керансу описание Геродотом Египта во время наводнения, когда укрепленные города походили на острова о Эгейском море.

Риггс раскрыл планшет и разложил полиэтиленовую карту на полу кабины. Упершись локтями в край люка, он ткнул пальцем в их нынешнее местоположение.

— Итак, сержант, — обратился он к Дейли, — похоже, мы на полпути к Берду. И, если не считать износа мотора, ничего не достигли.

Дейли, чья серьезная физиономия была спрятана под фиберглассовым шлемом, кивнул.

— Полагаю, сэр, наш единственный шанс — это провести осмотр на низком уровне по нескольким избранным маршрутам. Тогда хотя бы есть надежда, что мы что-то увидим — плот или связку бочек.

— Согласен. Но вся проблема в том, — тут Риггс застучал по карте своей дубинкой, — какие маршруты избрать. Хардмен, скорее всего, не более чем в двух-трех милях от базы. Какие у вас догадки, доктор?

Керанс пожал плечами.

— На самом деле, полковник, я не знаю, каковы мотивы Хардмена. Лейтенант находился на попечении у Бодкина. Вполне возможно…

Тут он осекся, и Дейли встрял с еще одним предложением, отвлекая внимание Риггса. Следующие пять минут полковник, Дейли и Макреди оживленно препирались на предмет возможных маршрутов Хардмена, принимая во внимание только более широкие протоки, словно Хардмен управлял как минимум «карманным линкором». Керанс посматривал на воду, медленно завихрявшуюся вокруг кинотеатра. Несколько ветвей и комьев водорослей дрейфовали к северу, яркий солнечный свет маскировал расплавленное зеркало поверхности. Вода барабанила по портику у Керанса под ногами, медленно билась у него в голове и создавала расширяющийся круг интерференционной картины, будто встречая саму себя в направлении, противоположном собственному потоку. Керанс наблюдал за процессией небольших волн, шлепающих по покатой крыше, и мечтал о том, чтобы плюнуть на полковника и пойти прямо в воду — растворить там и себя, и вездесущие фантомы, что присматривали за ним, подобно сторожевым птицам, в беседке магического спокойствия, в лучистом, зеленом, как дракон, населенном змеями море.

И вдруг Керанс без тени сомнения понял, где можно найти Хардмена.

Он подождал, пока Дейли закончит.

— …я знаю, сэр, что лейтенант Хардмен налетал почти пять тысяч часов, и у него, должно быть, душевное потрясение. Наверняка он захотел вернуться в Берд, решил, что больше не может ждать — даже этих двух суток. Несомненно, он направился на север и теперь отдыхает где-то среди открытых каналов вне города.

Риггс с сомнением кивнул, явно не убежденный аргументами Дейли, однако готовый принять совет сержанта просто за неимением другого.

— Что ж, может статься, вы и правы. Полагаю, стоит попытаться. А вы, Керанс, как думаете?

— Поверьте, полковник, обшаривать зоны к северу от города — абсолютно пустая трата времени. Хардмен бы сюда не направился — место здесь слишком открытое и изолированное. Не знаю, передвигается он пешком или на плоту, но на север он точно не направляется. Меньше всего на свете он хотел бы вернуться в Берд. Есть только одно направление, которое мог выбрать Хардмен, и это юг. — Керанс указал на цепочки каналов, что впадали в центральные лагуны, притоки единственной полноводной реки в трех милях к югу от города, чье русло было изрезано гигантскими наносами ила. — Хардмен должен быть где-то там. Скорее всего, у него ушла вся ночь, чтобы добраться до главного канала, и я догадываюсь, что теперь он отдыхает в одной из мелких бухточек, прежде чем к вечеру двинуться дальше.

Он умолк, а Риггс уставился на карту, с предельным сосредоточением надвинув на глаза фуражку.

— Но почему на юг? — запротестовал Дейли. — Когда кончится канал, дальше не будет ничего, кроме непроходимых джунглей и открытого моря. Температура все время поднимается — он же просто поджарится.

Риггс взглянул на Керанса.

— По-моему, доктор, сержант Дейли ухватил самую суть. Почему Хардмен должен выбрать дорогу на юг?

Снова оглядывая водную гладь, Керанс ровным голосом ответил:

— Поймите, полковник, другого направления просто не существует.

Риггс поколебался, затем взглянул на Макреди, который отошел от группы и стоял теперь рядом с Керансом — высокая сутулая фигура сержанта отражалась в воде, будто силуэт гигантской изможденной вороны. Отвечая на молчаливый вопрос, Макреди едва различимо кивнул Риггсу. Даже Дейли поставил ногу на ступеньку, ведущую в кабину, соглашаясь с аргументами Керанса и его пониманием мотивов Хардмена, словно последней своей фразой Керанс сделал их очевидными.

Тремя минутами позже вертолет уже набирал предельную скорость в сторону лежащих к югу лагун.


Как и предсказывал Керанс, они нашли Хардмена среди ильных отмелей.

Опустившись до высоты в сто метров, вертолет принялся тщательно обыскивать периферию пятимильного отрезка главного канала. Мощные наносы ила выгибались над уровнем воды подобно желтым кашалотам. В тех местах, где гидродинамические контуры канала обеспечивали ильным берегам малейшую степень постоянства, окрестные джунгли рассыпались с крыш и укоренялись в сырой, жирной глине, придавая всей трясине прочность неподвижной структуры. Сквозь люк Керанс изучал узкие берега под внешним краем древовидных папоротников, высматривая хоть какой-то намек на плот или на самодельную хижину.

Однако спустя двадцать минут и дюжину аккуратных пролетов взад-вперед по каналу Риггс отвернулся от люка и мрачно покачал головой.

— Возможно, вы и правы, Роберт, но задача практически безнадежная. Хардмен не дурак, и если он хочет от нас спрятаться, мы никогда его не найдем. Даже если 6 он высовывался из окна и махал нам рукой, десять против одного, что мы бы его не увидели.

Керанс что-то пробормотал в ответ, продолжая разглядывать лежащую внизу поверхность. Каждый из поисковых пролетов располагался примерно в сотне метров по правому борту от предыдущего, и последние три пролета Керанс наблюдал за полумесяцем крупного многоквартирного комплекса, что раскинулся между каналом и южным берегом небольшой протоки, скрывавшейся в окрестных джунглях. Верхние восемь-девять этажей комплекса находились над водой, окаймляя невысокий холмик грязнобурого ила. По поверхности холмика струилась вода, стекавшая из целой системы неглубоких луж. Двумя часами раньше ильный нанос представлял собой полотно жидкой грязи, но теперь, к десяти утра, когда здесь появился вертолет, грязь уже начала сохнуть и твердеть. Прикрывая глаза от отраженного солнечного света, Керанс разглядел на гладкой поверхности подсыхающего ила две смутные параллельные линии примерно в двух метрах друг от друга, которые вели к выступающей крыше полузатопленного балкона. Пока вертолет проносился над балконом, Керанс старался заглянуть под бетонную плиту, но проход туда был забит мусором и гниющими бревнами.

Тронув Риггса за плечо, он указал на полосы, столь поглощенный изучением их извилистого пути к балкону, что чуть было не упустил из виду в равной мере отчетливый узор отдельных отпечатков, что появлялись на подсыхающей поверхности между линиями примерно в метре друг от друга — несомненно, следов ступней высокого, сильного мужчины, тянувшего тяжелый груз.


Когда шум вертолета замер на крыше, Риггс с Макреди, нагнувшись, внимательно осмотрели грубый катамаран, спрятанный за ширмой кустарника под балконом. Составленный из двух пустых баков, привязанных к металлическому остову кровати, катамаран был по-прежнему обильно вымазан в иле. Комья грязи с ног Хардмена пересекали выходящую на балкон комнату и пропадали в примыкающем коридоре.

— Именно то, что нужно, — согласны, сержант? — спросил Риггс, выходя на солнце, чтобы осмотреть полумесяц многоквартирных домов. Составляя цепочку автономных блоков, дома эти были связаны короткими дорожками между колодцами лифтов на конце каждого здания. Большинство окон были разбиты, кремовый кафель облицовки покрывали крупные пятна грибка, отчего весь комплекс сильно смахивал на перезревший сыр «камамбер».

Макреди присел возле одного из баков, счищая ил, и вскоре сумел различить намалеванный на крышке кодовый номер.

— ВВС ООН 22-Х-549 — точно, сэр. Пустые баки были очищены вчера, и мы составили их в штабель на нижней палубе. А запасную кровать он, наверное, забрал из лазарета после смены караула.

— Оч-чень хорошо. — Удовлетворенно потирая ладони, Риггс подошел к Керансу. Полковник беспечно улыбался, его обычная уверенность в себе и чувство юмора полностью к нему вернулись. — Блестяще, Роберт. Превосходный диагностический дар. Разумеется, вы были совершенно правы. — Он пристально вгляделся в Керанса, словно бы раздумывая на предмет подлинных источников этого замечательного озарения, незримо его отмечающих. — Выше голову, Хардмен будет вам благодарен, когда мы его заберем.

Керанс стоял на краю балкона — перед полого уходящим вниз слоем спекающегося ила. Затем он взглянул на безмолвный изгиб окон, прикидывая, какая из этих тысяч комнат стала прибежищем Хардмена.

— Надеюсь, вы правы. Но вам еще нужно его поймать.

— Не беспокойтесь. Поймаем. — Риггс принялся выкрикивать указания двум солдатам на крыше, помогавшим Дейли привязать вертолет. — Уилсон, не спускайте глаз с юго-западного конца; Колдуэлл, пробивайтесь на север. Следите за обеими сторонами — он может попытаться к нему подплыть.

Двое солдат отсалютовали и двинулись в разные стороны, держа наготове карабины. Макреди пристроил автомат Томпсона на сгибе локтя — и, пока Риггс расстегивал кобуру, Керанс негромко заметил:

— Полковник, мы ведь не бешеного пса преследуем.

Риггс только рукой махнул.

— Остыньте, Роберт. Дело тут просто-напросто в том, что я не хочу, чтобы какой-нибудь сонный крокодил оттяпал мне ногу. Впрочем, раз уж на то пошло, — тут полковник одарил Керанса лучезарной улыбкой, — то ведь у Хардмена с собой кольт 45-го калибра.

Оставив Керанса все это переваривать, Риггс взял электрический мегафон.

— Хардмен!! Это полковник Риггс!! — Проревев фамилию Хардмена в безмолвную жару, он затем подмигнул Керансу и добавил: — Лейтенант, тут доктор Керанс желает с вами поговорить!!

Сфокусированные полумесяцем зданий, звуки эхом уносились по болотам и протокам, гудя на отдалении над громадными пустынными равнинами. Все вокруг поблескивало на жуткой жаре, а солдаты на крыше нервно поправляли свои пилотки. Густой смрад исходил от ильной отмели, над которой вдобавок гудела и пульсировала голодная корона из мириад насекомых — и внезапный спазм тошноты вдруг сжал горло Керансу, кружа ему голову. Крепко прижимая ко лбу ладонь, он прислонился к колонне, слушая, как вокруг многократно отражается эхо. В четырехстах метрах оттуда две часовые башни с белыми циферблатами торчали из густой растительности, будто шпили храмов какой-то утраченной религии джунглей, а отраженные от них отголоски его фамилии — «Керанс… Керанс… Керанс», — казалось Керансу, вызванивали напряженное предвестие ужаса и катастрофы. Бессмысленное положение часовых стрелок еще полнее, чем когда-либо прежде, сплетало его со всеми спутанными и угрожающими призраками, что все мрачнее и мрачнее отбрасывали свои тени на его разум, будто мириадорукая мандала[1] космического времени.


Его собственная фамилия по-прежнему слабо отзывалась в ушах у Керанса, когда они приступили к осмотру здания. Он занимал позицию у лестничного колодца в центре каждого коридора, пока Риггс с Макреди обыскивали квартиры, и держал дозор, пока они поднимались по этажам. Здание было выпотрошено и разграблено. Все таблички с номерами этажей сгнили или были оторваны, и трое мужчин медленно продвигались вдоль кафельных мозаик, осторожно переступая с одной бетонной анкерной балки на другую. Большая часть штукатурки сошла со стен и теперь серыми грудами валялась вдоль плинтусов. Там, где просачивался солнечный свет, в голую дранку вплетались ползучие побеги и жесткие мхи, так что первоначальная структура здания, казалось, имеет единственную поддержку в виде изобильной растительности, разросшейся по всем комнатам и коридорам.

Сквозь трещины в полу прорывался смрад грязной воды, плещущей в окна нижнего надводного этажа. Впервые потревоженные за многие годы, летучие мыши, свисавшие с наклонных стенных реек, бешено устремлялись к окнам, с мучительным визгом исчезая в сверкающем солнечном свете. Ящерицы шустро ускользали под пол или отчаянно скользили вокруг сухих ванн в ванных комнатах.

Обостренное жарой, нетерпение Риггса нарастало, пока они поднимались по этажам, безуспешно обследовав все, кроме двух верхних.

Макреди закинул свой автомат Томпсона за плечо и взобрался к веерообразному окну на следующей площадке, откуда веял слабый ветерок. Керанс прислонился к стене — пот струился по его телу, а в висках стучало от тяжелого подъема по лестнице. Было уже 11:30, и температура снаружи достигла пятидесяти градусов. Он взглянул на раскрасневшуюся физиономию Риггса, преклоняясь перед самодисциплиной и целеустремленностью полковника.

— Не глядите так снисходительно, Роберт. Я сам знаю, что вспотел, как свинья, но у меня в последнее время не было столько отдыха, сколько у вас.

Двое мужчин, сознавая, что они думают разное по поводу Хардмена, уперлись друг в друга взглядами, и Керанс, желая хоть как-то скрыть конфликт, тихо сказал:

— Надеюсь, полковник, теперь вы его поймаете.

Ища, где бы посидеть, Керанс прошел по коридору и толкнул дверь в первую же попавшуюся квартиру.

Когда он взялся за щеколду, дверная рама вяло рухнула, образовав кучу изъеденных червями опилок и древесины. Переступив через эту кучу, Керанс прошел к широкой балконной двери. Внутрь проникал слабый ветерок, и Керанс позволил ему погулять по его лицу и груди, изучая лежащие внизу джунгли. Мыс, где располагался полумесяц многоквартирных домов, был в свое время небольшим холмом, и несколько домов, различимых за завесой растительности по другую сторону ильной отмели, по-прежнему оказывались выше уровня паводковых вод. Керанс воззрился на две часовые башни, что торчали, подобно белым обелискам, над листвой древовидных папоротников. Желтый воздух полудня, казалось, давит, будто гигантское полупрозрачное покрывало, на лиственный простор — и, где бы ни двинулась ветка, отклоняя солнечные лучи, там сразу же, словно алмазы, разбрызгивались тысячи световых точек. Смутные очертания классического портика и фасада с колоннами под часовыми башнями предполагали, что здания эти некогда составляли часть какого-то небольшого муниципального центра.

Один из циферблатов лишился стрелок; другой же, по странному совпадению, показывал абсолютно точное время — 11:35. Керанс задумался о том, действительно ли часы неисправны, не обслуживает ли их какой-то сумасшедший отшельник, цепляющийся за них как за последний и бессмысленный счетчик вменяемости. Еще он подумал, что если механизм по-прежнему работает, эту роль вполне мог бы выполнить Риггс. Несколько раз, прежде чем они покидали один из затопленных городов, полковник заводил двухтонный механизм каких-нибудь ржавых кафедральных часов, и они отплывали под несущийся по-над водой последний музыкальный перезвон. После чего все последующие ночи Керанс видел в своих сновидениях, как одетый в наряд Вильгельма Телля Риггс вышагивает по бескрайнему ландшафту с картин Дали, всаживая огромные, истекающие влагой солнечные часы, будто кинжалы, в расплавленный песок.

Керанс прислонился к окну, ожидая, пока прошедшие минуты оставляли позади застывшие на 11:35 часы — обгоняли их, словно стоящую на обочине машину по быстрому ряду. Или, быть может, часы эти не были неподвижны (хотя сама неподвижность гарантировала, что дважды в сутки они показывали время с абсолютной, безусловной точностью — точней большинства хронометров) — а просто столь медленны, что их движение казалось неразличимым? Чем медленнее шли часы, тем плотнее они приближались к бесконечно последовательной и величественной прогрессии космического времени. По сути, переменив направление хода часов и направив их вспять, человек мог изобрести хронометр, который двигался бы медленнее самой Вселенной и тем самым являлся частью еще более великой пространственно-временной системы.

Наслаждение Керанса от шлакования таких понятий было прервано, когда среди нагромождений мусора на противоположном берегу он обнаружил небольшое кладбище, косо уходящее под воду, где наклонные надгробия поднимались вверх подобно компании купальщиков. Тут Керанс снова вспомнил одно жуткое кладбище, над которым они как-то пришвартовались, — витиеватые флорентийские надгробия там растрескались и раскрылись, и завернутые в саваны трупы выплывали к поверхности, будто бы на мрачной репетиции Судного Дня.

Отводя глаза от кладбища и отворачиваясь от окна, он вдруг потрясенно осознал, что позади него в дверном проходе стоит высокий чернобородый мужчина. Керанс в шоке уставился на фигуру, прилагая колоссальные усилия, чтобы собраться с мыслями. Здоровяк держался несколько сутуло, но расслабленно, его мощные руки свободно свисали по бокам. Черная грязь запеклась на его лбу и ладонях, а также заляпала ботинки и ткань форменных брюк, отчего он на мгновение напомнил Керансу один из воскресших трупов. Бородатый подбородок утонул между широких плеч, а впечатление скованности и усталости еще больше усиливалось синей хлопчатобумажной курткой дежурного по лазарету, настолько неподходящей по размеру, что нашивки капрала оказывались у мужчины натянутыми на бугор дельтовидных мышц. Выражение его лица отличалось голодной напряженностью, однако разглядывал он Керанса с мрачным безразличием — глаза здоровяка напоминали надежно укрытые валежником костры, и еле-еле заметный огонек интереса к биологу оказывался единственным проявлением таящейся внутри энергии.

Керанс выждал, пока его глаза приспособятся к царившему в задней части комнаты полумраку, невольно поглядывая на дверной проем спальни, откуда вышел бородатый мужчина. Затем он осторожно протянул к нему руку, словно опасаясь рассеять околдовавшие их чары, предостерегая мужчину от лишних движений, и в ответ добился необычно отзывчивой симпатии — почти как если бы они поменялись ролями.

— Хардмен! — прошептал Керанс.

В судорожном прыжке Хардмен бросился на Керанса, мощной фигурой разом перекрывая полкомнаты, и увернулся перед самым столкновением, стремительно проносясь мимо. Прежде чем Керанс смог восстановить равновесие, лейтенант выскочил на балкон и перебрался через ограду.

— Хардмен! — Когда один из солдат на крыше поднял тревогу, Керанс уже добрался до балкона. Будто опытный акробат, Хардмен спускался по водосточной трубе к лежавшему внизу парапету. Риггс и Макреди нырнули в комнату. Придерживая фуражку, Риггс перегнулся через ограду и изрыгнул проклятие, когда Хардмен скрылся в квартире нижнего этажа.

— Молодцом, Керанс! Вы чуть было его не взяли! — Они вместе выбежали в коридор и бросились вниз по лестнице, увидев, как Хардмен скачет вдоль перил четырьмя этажами ниже, одним-единственным прыжком перебираясь с одной площадки на следующую.

Достигнув нижнего этажа, они оказались в тридцати секундах позади Хардмена, а с крыши доносилась разноголосица возбужденных воплей. Риггс вдруг замер у балкона.

— Боже милостивый, он снова пытается стащить на воду свой плот!

В тридцати метрах от них Хардмен, обмотав буксировочным тросом плечи, волок свой катамаран по запекшейся массе ила, с дьявольской энергией выдергивая его нос из липкой грязи.

Грустно покачивая головой, Риггс расстегнул кобуру. До водной кромки было добрых пятьдесят метров, и Хардмен по колено утопал во влажном иле, не замечая глазеющих на него с крыши людей. Наконец он бросил буксировочный трос и, обеими руками ухватив остов кровати, медленными мучительными рывками принялся протаскивать его дальше. Синяя куртка у него на спине разошлась по шву.

Риггс вышел на балкон, жестами веля Уилсону и Колдуэллу спускаться.

— Вот бедняга. Похоже, он совсем не в себе. Держитесь рядом, доктор; может статься, вы сумеете его усмирить.

Они принялись осторожно окружать Хардмена. Пятеро мужчин, Риггс, Макреди, двое солдат и Керанс, продвигались по наклонной корке ила, прикрывая глаза от слепящего солнечного света. Подобно раненому буйволу, Хардмен продолжал бороться в грязи в десяти метрах перед ними. Керанс жестом предложил остальным остановиться, а затем выдвинулся вперед вместе с Уилсоном, светловолосым юнцом, который когда-то был дежурным при Хардмене. Думая, что сказать Хардмену, Керанс гулко откашлялся.

И вдруг позади, на крыше, разом нарушая тишину, раздался прерывистый рев выхлопа. Оказавшийся в нескольких шагах позади Уилсона Керанс заколебался, потом заметил, как Риггс в раздражении смотрит на вертолет. Судя по всему, полагая, что теперь их миссия закончена, Дейли запустил мотор, и лопасти медленно закружились в воздухе.

Отвлеченный от своей попытки добраться до воды, Хардмен взглянул на окружившую его группу, отпустил катамаран и припал к земле позади своего судна. Уилсон начал осторожно продвигаться вперед по мягкому илу вдоль водной кромки, держа карабин у груди. Погрузившись по пояс, он что-то крикнул Керансу, но голос его потерялся в нарастающем реве вертолета, чей выхлоп вырывался резкими хрипами у них над головами. Внезапно Уилсон покачнулся, и прежде чем Керанс смог его поддержать, Хардмен высунулся из-за катамарана со здоровенным кольтом 45-го калибра и выстрелил. Выплеск пламени из ствола вонзился в слепящий воздух, и Уилсон со сдавленным воплем упал на свой карабин, а затем перекатился на спину, прижимая к груди окровавленный локоть. Ударная волна выстрела сбила с его головы пилотку.

Когда остальные мужчины начали отступать назад по склону, Хардмен сунул револьвер в кобуру на поясе, развернулся и побежал вдоль водной кромки к зданиям, что сливались с джунглями в сотне метров оттуда.

Преследуемые нарастающим ревом вертолета, они бросились вслед за Хардменом. Риггс и Керанс помогали раненому Уилсону, то и дело проваливаясь в рытвины, оставленные бегущими впереди людьми. На краю ильной отмели джунгли вздымались высоченным зеленым утесом, ярус за ярусом древовидные папоротники и гигантские плауны тянулись с террас. Без малейших колебаний Хардмен нырнул в узкий проем меж двух древних булыжных стен и скрылся в проулке. Макреди с Колдуэллом держались в двадцати метрах позади.

— Не отставайте от него, сержант! — проревел Риггс, когда Макреди помедлил, чтобы дождаться полковника. — Мы уже почти его взяли — он начинает уставать. Проклятье, что за бардак! — посетовал он Керансу, указывая на уносящуюся длинными скачками фигуру Хардмена. — Что движет этим человеком? Черт возьми, я уже готов отступиться и плюнуть на всю эту затею.

Уилсон уже достаточно пришел в себя, чтобы передвигаться без поддержки. Тогда Керанс оставил его и перешел на бег.

— С ним будет все в порядке, полковник. Я попытаюсь поговорить с Хардменом. Быть может, я сумею его удержать.

Из проулка они выбежали на небольшую площадь, где группа степенных муниципальных зданий XIX века окружала затейливый фонтан. Дикие орхидеи и магнолии обвивали серые ионические колонны старого здания суда — миниатюрной симуляции Парфенона с массивным, украшенным скульптурами портиком, однако по всех прочих отношениях площадь была никак не затронута набегами прошедших пятидесяти лет, ее первоначальная мостовая по-прежнему оставалась достаточно высоко над уровнем воды. Рядом со зданием суда, над которым к тому же торчала безликая часовая башня, располагалось второе сооружение с колоннадой, библиотека или музей, чьи белые колонны сияли на солнце, будто ряд громадных выбеленных костей.

Приближаясь к полудню, солнце заполнило этот древний форум резким палящим светом.

Хардмен вдруг остановился и оглянулся на преследующих его людей, затем заковылял вверх по ступенькам здания суда. Махнув рукой Керансу и Колдуэллу, Макреди подался назад, меж статуй на площади, и занял позицию за чашей фонтана.

— Доктор, теперь слишком опасно! Он может вас не узнать. Подождем, пока жара усилится; ему оттуда не выйти. Доктор…

Керанс проигнорировал предостережение сержанта. Обеими руками прикрывая глаза, он медленно прошел по растрескавшимся каменным плитам и неуверенно поставил ногу на первую ступеньку. Откуда-то из теней доносилось изнуренное дыхание Хардмена, закачивавшее обжигающий воздух в его легкие.

Сотрясая площадь своим гулом, вертолет медленно проплыл в небе, и Риггс с Уилсоном поспешили вверх по ступенькам ко входу в музей, наблюдая, как хвостовой несущий винт разворачивает машину по уменьшающейся спирали. Рев мотора и жара дружно барабанили по голове Керанса, как тысяча дубинок, а вокруг вздымались густые облака пыли. Внезапно вертолет начал терять высоту, с агонизирующим ускорением мотора скользнул из неба на площадь — и снова подобрался вверх перед самым соприкосновением с мостовой. Отскочив в сторону, Керанс вместе с Макреди укрылся за фонтаном, пока тяжеловесная машина дергалась у них над головами. После оборота вращения хвостовой несущий винт сцепился с портиком здания суда, полетели осколки мрамора — и вертолет, подпрыгнув, тяжело нырнул к булыжной мостовой, разбитый хвостовой пропеллер эксцентрично вращался. Вырубив мотор, Дейли оторвался от рычагов управления и откинулся на спинку кресла, ошеломленный ударом о землю, беспомощно пытаясь отстегнуть ремни безопасности.


Разочарованные этой второй попыткой изловить Хардмена, они расселись в тени под портиком музея, ожидая, когда полдневная жара немного уляжется. Словно оказавшись под прицелом громадных прожекторов, серый камень зданий на площади был залит ослепительно-белым сиянием, отчего зрелище походило на передержанную фотографию, напоминая Керансу белую как мел колоннаду египетского некрополя. По мере того как солнце взбиралось к зениту, камни мостовой начинали мерцать отраженным светом. Время от времени, обрабатывая рану Уилсона и умеряя его боль несколькими крупинками морфина, Керанс бросал взгляд на других членов отряда — как они несут свой дозор за Хардменом, вяло обмахиваясь пилотками.

Десятью минутами позже, вскоре после полу дня, Керанс окинул взглядом площадь. Полностью замутненные прямым и отраженным светом, здания по ту сторону площади были заметны лишь временами, словно повисая в воздухе и исчезая подобно архитектуре города-призрака. В центре площади, у края фонтана, стояла высокая одинокая фигура — пульсирующие температурные перепады каждые несколько секунд искажали нормальные перспективы, ненадолго ее увеличивая. Опаленное солнцем лицо Хардмена и черная борода стали теперь белыми как мел, а заляпанная грязью одежда поблескивала в слепящем солнечном свете, словно золоченые полотна.

Керанс с трудом поднялся на колени, ожидая, когда Макреди бросится за Хардменом, однако сержант, стоя вместе с Риггсом у колонны, тупо таращился прямо перед собой — то ли во сне, то ли в трансе.

Отойдя от фонтана, Хардмен медленно направился через площадь, то возникая, то вновь скрываясь за изменчивыми завесами света. Он прошел в каких-то шести метрах от Керанса, который, скрытый за колонной, стоял на коленях и держал руку на плече Уилсона, утихомиривая ворчливые жалобы солдата. Обойдя вертолет, Хардмен добрался до дальнего конца здания суда и вышел с площади, неуклонно поднимаясь по узкому скату к ильным отмелям, что простирались вдоль берега в сотне метров от портика музея.

Словно оповещая о его бегстве, интенсивность солнечного света слегка уменьшилась.

— Полковник Риггс!

Макреди сбежал вниз по ступенькам, прикрывая глаза от солнца, и указал автоматом Томпсона на ильную отмель. Риггс, без фуражки, последовал за ним, худые плечи полковника устало и удрученно сгорбились.

Останавливая Макреди, он взял сержанта за локоть.

— Пусть уходит. Теперь нам его никогда не поймать. Да и смысла, впрочем, уже нет.

В безопасных двухстах метрах от преследователей Хардмен по-прежнему энергично двигался, словно адское пекло никак его не сдерживало. Он добрался до первого гребня, частично скрытого за плотной пеленой пара, что висела над центром ильной отмели, — и пропал в ней, как человек, исчезающий в густом тумане. Бескрайние берега внутреннего моря простирались перед Хардменом, сливаясь по краям со сверкающим небом — так что Керансу показалось, будто лейтенант шагает по дюнам раскаленного добела пепла в самое жерло солнца.


Следующие два часа Керанс тихо сидел в музее, ожидая прибытия катера и прислушиваясь к раздраженному ворчанию Риггса и жалким извинениям Дейли. Измученный пеклом, он пытался уснуть, но периодический треск карабина обрушивался на его измочаленный мозг, словно удар кожаного ботинка. Привлеченный шумом вертолета, к ним приблизился выводок игуан, и теперь рептилии деловито прохаживались по краю площади, пронзительно крича на рассевшихся на ступеньках музея людей. Их резкие визгливые голоса вселяли в Керанса тупой страх, который не исчез даже после прибытия катера и обратного путешествия на базу. Сидя в относительной прохладе под проволочным колпаком, пока зеленые берега канала скользили мимо, он по-прежнему слышал их хриплый лай.

На базе Керанс пристроил Уилсона в лазарет, а затем разыскал доктора Бодкина и описал утренние события, постоянно ссылаясь при рассказе на вопли игуан. Бодкин с загадочным видом кивнул, а потом заметил:

— Будьте настороже, Роберт. Вы снова можете их услышать.

По поводу бегства Хардмена он никаких комментариев не сделал.

Катамаран Керанса по-прежнему был пришвартован на другой стороне лагуны, так что он решил провести ночь в своей каюте на экспериментальной станции. Там он провел остаток дня в постели, пытаясь справиться с легким приступом лихорадки, размышляя о Хардмене и о его странной одиссее на юг, а еще об ильных отмелях, сияющих, как лучистое золото, под солнцем меридиана — подобно потерянным и недостижимым, но вечно манящим берегам амнионического рая.

Глава пятая

Нисхождение в глубокое время

Позднее, той же ночью, когда Керанс спал в своей койке на экспериментальной станции, а мрачные воды лагуны шумели над затонувшим городом, к нему пришли первые сновидения. Он поднялся на палубу и стал глядеть за поручень на черный, светящийся диск лагуны. Плотная пелена непроницаемого газа висела в каких-то двухстах метрах над головой, и сквозь нее Керанс едва мог различить слабо мерцающее очертание гигантского солнца. Гудя на отдалении, оно бросало на лагуну тусклые пульсирующие отсверки, время от времени освещая длинные известковые утесы, что заняли место зданий с белыми фасадами.

Отражая эти перемежающиеся вспышки, глубокая чаша воды сияла рассеянным переливающимся пятном, фосфоресцирующим светом, выделенным мириадами микроскопических организмов, что объединялись в плотные стаи подобно процессии подводных гало[2]. Вода между ними кишела тысячами сплетенных змей и угрей, которые извивались бешеными клубками, разрывая поверхность лагуны.

Когда громадное солнце забарабанило ближе, почти заполняя собой небо, плотная растительность вдоль известковых утесов вдруг резко отступила, обнажая черные и каменно-серые головы триасовых ящериц. Устремившись вперед, к краю утесов, они принялись дружно реветь на солнце — шум постепенно нарастал, пока не сделался неотличимым от вулканического стука солнечных вспышек. Керанс почувствовал, как внутри него, будто его собственный пульс, бьется мощная гипнотическая энергия лающих ящериц, — и ступил в озеро, чьи воды теперь казались протяжением его кровотока. Пока глухой стук нарастал, Керанс чувствовал, как барьеры, что отделяли его собственные клетки от окружающей среды, растворяются, и устремился вперед, расплываясь в черной, глухо стучащей воде…


Керанс пробудился в душном металлическом ящике каюты, слишком изнуренный даже для того, чтобы просто открыть глаза. Голова — будто лопнувший кабачок. Даже когда он сумел сесть на кровати, сполоснув лицо тепловатой водой из кувшина, он все еще видел громадный пламенеющий диск призрачного солнца, по-прежнему слышал его вселенский барабанный бой. Отмеряя звуки во времени, Керанс понял, что их частота соответствовала его собственному сердцебиению, однако неким безумным образом звуки эти были так усилены, что оставались чуть выше порога слышимости, смутно отражаясь от металлических стен и потолка подобно шепчущему журчанию какого-то слепого океанического течения вдоль пластин корпуса подлодки.

Звуки, казалось Керансу, преследовали его, пока он открывал дверцу каюты и шел по коридору к камбузу. Было шесть утра с небольшим, и экспериментальная станция покачивалась в хрупком пустотелом безмолвии, а первые вспышки ложного рассвета освещали пыльные лабораторные столы с реагентами и коробки, составленные штабелями под лампами верхнего света в коридоре. Несколько раз Керанс останавливался, пытаясь избавиться от эха, упорно звеневшего у него в голове, сумбурно размышляя о том, какова реальная сущность его новых преследователей. Его подсознание стремительно заселялось пантеоном покровительственных фобий и навязчивых идей, ютящихся в его и без того перегруженной душе подобно заблудшим телепатам. Рано или поздно сами архетипы наберутся своенравия и начнут сражаться друг с другом — анима против персоны, эго против ид…

Тут Керанс вспомнил, что Беатриса Даль видела то же самое сновидение, и собрался с духом. Выйдя на палубу, поверх ленивой воды лагуны он взглянул на отдаленный шпиль многоквартирного дома, пытаясь решить, не позаимствовать ли ему одну из пришвартованных к пристани шаланд и не перебраться ли к Беатрисе. Испытав теперь на собственном опыте одно из сновидений, Керанс понял, какую отвагу и независимость проявляла Беатриса, отметая в сторону малейшие проявления сочувствия.

И в то же время Керанс знал, что по какой-то причине ему не хотелось дарить Беатрисе всякое реальное сочувствие — каждый раз как можно скорее обрывая свои вопросы о кошмарах и не предлагая ей лечения или успокоительного. Не пытался он также и разобраться с косвенными намеками Риггса или Бодкина на сновидения и их опасность — почти как если бы заранее знал, что вскоре и сам ее разделит, и принимал их как неизбежный элемент своей жизни, подобно образу собственной смерти, который каждый носит в потаенном уголке своего сердца. (С логической точки зрения — ибо на что можно иметь более мрачный прогноз, нежели на жизнь? — человек должен был бы каждое утро говорить своим друзьям: «Я горюю о вашей неизбежной смерти», — равно как и любому страдающему от неизлечимой болезни — и не было ли всеобщее упущение подобного минимального жеста сочувствия моделью для их нежелания обсуждать сновидения?)

Бодкин сидел за столом на камбузе, когда Керанс туда вошел, мирно попивая кофе, сваренный на плите в большой кастрюле с растрескавшейся эмалью. Быстрые проницательные глаза доктора ненавязчиво наблюдали за Керансом, пока тот опускался в кресло, дрожащей рукой медленно растирая себе лоб.

— Итак, Роберт, вы теперь один из сновидцев. Вы узрели фата моргану финальной лагуны. У вас усталый вид. Что, оно было очень глубокое?

Керанс сумел испустить унылый смешок.

— Пытаетесь напугать меня, Алан? Еще не знаю, но, похоже, достаточно глубокое. Черт, лучше бы мне не проводить здесь последние ночи. В «Рице» никаких кошмаров нет. — Он задумчиво отхлебнул кофе. — Так вот о чем говорил Риггс. И сколько его людей видят эти сновидения?

— Сам Риггс не видит, зато по меньшей мере половина остальных — как пить дать. И, разумеется, Беатриса Даль. Я уже целых три месяца их вижу. В целом это всегда один и тот же повторяющийся сон. — Бодкин говорил медленно и неспешно, в тоне более мягком, нежели его обычная резкая дикция — словно Керанс теперь приобщился к некой тайной группе избранных. — Вы долго держались. Тут большая заслуга ваших мощных предсознательных фильтров. Мы все уже начинали задумываться, когда вы наконец к нам присоединитесь. — Он улыбнулся Керансу. — В фигуральном смысле, разумеется. Я никогда и ни с кем сновидений не обсуждал. Если не считать Хардмена, а уж этого беднягу они совсем достали. — Словно бы додумывая запоздалую мысль, Бодкин спросил: — Вы заметили солнце? Выравнивание пульса? На граммофонной пластинке Хардмена был записан его собственный пульс, усиленный с целью именно в тот момент ускорить кризис. Не думайте, что я намеренно послал его в эти джунгли.

Керанс кивнул и уставился через окно на округлую громаду плавучей базы, пришвартованной рядом. Высоко на верхней палубе сержант Дейли, второй пилот вертолета, недвижно стоял у перил, пристально глядя на вялую воду раннего утра. Возможно, он только-только пробудился от их общего кошмара и теперь наполнял глаза оливково-зеленым отражением лагуны в слабой надежде стереть горящий образ триасового солнца. Керанс взглянул на тени под столом, снова замечая слабое мерцание фосфоресцирующих лужиц. Глубоко в голове он по-прежнему мог слышать солнце, барабанящее по паводковым водам. Исцелившись от первых страхов, Керанс понял, что в этих звуках таилось нечто утешительное — едва ли не обнадеживающее и ободряющее подобно его собственному сердцебиению. И все же гигантские рептилии наводили ужас.

Он вспомнил, как игуаны кричали, устремляясь к ступенькам музея. В той же мере, в какой различие между скрытым и явным содержанием его сновидений перестало быть ясным и отчетливым, любое разделение между реальным и гиперреальным потеряло четкие границы. Фантомы неощутимо проскальзывали из кошмара в реальность и обратно, земные и психические ландшафты сделались теперь неразличимы, как то бывало в Хиросиме и Аушвице, на Голгофе и в Гоморре.

Едва ли надеясь на какое-то облегчение, он все же попросил Бодкина:

— Одолжили бы вы мне будильник Хардмена, Алан. Или еще лучше — напомните мне вечером принять фенобарбитал.

— Не стоит, — твердо предупредил Бодкин. — Если только не хотите, чтобы воздействие еще усилилось. Остатки вашего сознательного контроля — единственное, что еще удерживает плотину. — Он застегнул хлопчатобумажную куртку на голой груди. — Поймите, Роберт, это было не настоящее сновидение, а древнее органическое воспоминание, которому миллионы лет.

Он указал на восходящий сквозь заросли голосеменных ободок солнца.

— Врожденные спусковые механизмы, встроенные в вашу цитоплазму миллионы лет тому назад, пробудились, расширяющееся солнце и поднимающаяся температура ведут вас назад по спинномозговым уровням в затонувшие моря, таящиеся под нижними слоями вашего бессознательного — в совершенно новую зону нейронической души. Это поясничный переход, полное биопсихическое припоминание. На самом деле мы именно вспоминаем эти болота и лагуны. Через несколько ночей эти сновидения уже не будут вас пугать — даже несмотря на их сверхъестественный ужас. Вот почему Риггс получил приказ о нашем отбытии.

— Пеликозавр?.. — спросил Керанс.

Бодкин кивнул.

— Вышло так, что мы сами над собой подшутили. А почему в Берде отнеслись к отчету серьезно, так это потому, что мы не первые так отчитались.


Энергичные шаги зазвучали по сходному трапу, а затем по металлической палубе снаружи. Свежевыбритый и позавтракавший, полковник Риггс бодро распахнул двойные двери.

Он дружелюбно махнул им дубинкой, разглядывая неприглядное зрелище невымытых чашек и двух своих развалившихся в креслах подчиненных.

— Господи, да тут просто свинарник. Доброе утро, Роберт и Алан. День впереди напряженный, так что давайте снимем локти со стола. Я назначил отъезд на завтра, на двенадцать ноль-ноль, а последний посадочный сигнал будет в десять ноль-ноль. Не хочу тратить топлива больше, чем придется, так что кидайте за борт все, что только можно. Роберт, с вами все в порядке?

— Полный ажур, — ровным голосом отозвался Керанс, выпрямляясь в кресле.

— Рад слышать. Вид у вас малость вяловатый. Ну что ж, тогда замечательно. Если вы хотите одолжить катер, чтобы эвакуировать «Риц»…

Керанс машинально его слушал, наблюдая за солнцем, пока оно величественно восходило позади бурно жестикулирующей фигуры полковника. Теперь их полностью разделял тот один-единственный факт, что Риггс не видел сновидения, не чувствовал его колоссальной галлюцинаторной мощи. Он по-прежнему повиновался разуму и логике, суетясь в узком, маловажном мирке со своими жалкими пачками инструкций подобно рабочей пчеле, готовой вернуться в родной улей. Через несколько минут Керанс вообще перестал обращать внимание на полковника, прислушиваясь к глубокому подсознательному барабанному бою в ушах, полузакрыв глаза, чтобы наблюдать за мерцающей поверхностью пестрой лужицы под темным занавесом стола.

Сидевший напротив него Бодкин, казалось, занимался тем же самым, руки его были сложены на пупке. Сколько же раз во время их прежних бесед он на самом деле бывал во многих милях от Керанса?

Когда Риггс собрался уходить, Керанс проводил его до двери.

— Конечно, полковник, все будет готово вовремя. Спасибо, что предупредили.

Когда катер Риггса двинулся через лагуну, Керанс вернулся в свое кресло. Несколько минут двое мужчин, разделенные столом, смотрели друг на друга. Снаружи от проволочной сетки отскакивали насекомые, а солнце все поднималось и поднималось в небо. Наконец Керанс нарушил молчание.

— Алан, я не уверен, следует ли мне уезжать.

Не отвечая, Бодкин взял со стола пачку сигарет. Аккуратно закурил, затем откинулся на спинку кресла, спокойно выпуская из рта ровные кольца.

— Знаете, где мы сейчас? — спросил он после паузы. — Как называется этот город? — Когда Керанс помотал головой, Бодкин продолжил: — Часть его обычно называли Лондоном; впрочем, это не важно. А важно или по крайней мере довольно любопытно, что я здесь родился. Вчера я догреб до старого здания университета, массы мелких проток, и нашел ту самую лабораторию, где обычно преподавал мой отец. Мы уехали отсюда, когда мне стукнуло шесть, но я отлично помню, как меня однажды водили с ним повидаться. В сотне метров оттуда был планетарий, и я как-то раз видел представление — это было еще до того, как пришлось перестраивать проектор. Большой купол по-прежнему на месте, метрах в шести под водой. Похож на громадную раковину, вся поверхность заросла фукусом[3] — прямо как в «Водяных младенцах». Весьма курьезно, но разглядывание купола, похоже, сильно приблизило мое детство. Сказать правду, я уже почти его забыл — в моем возрасте остаются лишь воспоминания о воспоминаниях. После того, как мы отсюда уедем, наше существование сделается совершенно бесприютным, а этот город в некотором смысле — единственный дом, какой я когда-либо знал… — Он резко прервался, лицо его вдруг показалось совсем усталым.

— Продолжайте, — ровным голосом произнес Керанс.

Глава шестая

Затопленный ковчег

Двое мужчин быстро двигались по палубе, их подбитые мягкой тканью подошвы неслышно ступали по металлическим пластинам. Белое полночное небо висело над темной поверхностью лагуны, несколько неподвижных кучевых облаков походили на спящие галеоны. Негромкие ночные звуки джунглей плыли по-над водой; время от времени тараторила мартышка или доносился отдаленный визг игуан из их логовищ в затопленных административных зданиях. Мириады насекомых семенили вдоль водной кромки, ненадолго нарушая свое движение, когда вялые волны накатывали на базу, шлепая по наклонным бортам понтона.

Керанс принялся один за другим отбрасывать швартовочные концы, пользуясь волнами, чтобы легче было снимать петли с ржавых кнехтов. Пока станция медленно разворачивалась, он тревожно поглядывал на темную громаду базы. Постепенно в поле зрения над верхней палубой появились три расположенные по левую руку лопасти вертолета, затем хрупкий несущий винт на хвосте. Прежде чем высвободить последний конец, Керанс помедлил, ожидая, пока Бодкин даст добро с капитанского мостика по правому борту.

Натяжение троса усилилось, и Керансу потребовалось несколько минут, чтобы снять металлическую петлю с изогнутого выступа кнехта. Удачно набежавшие волны дали ему несколько сантиметров слабины, пока станция накренялась — а мгновения спустя накренилась и база. Над головой послышался нетерпеливый шепот Бодкина. Развернувшись в узком интервале воды, они теперь оказались лицом к лагуне — единственная лампа в пентхаусе Беатрисы горела теперь на его пилоне. Наконец Керанс высвободил тяжелый трос и опустил его в темную воду, что лениво плескалась в метре под ногами, пока он рассекал поверхность по направлению к базе.

Освобожденный от сопутствующей ноши, здоровенный барабан, чей центр тяжести оказался слегка приподнят вертолетом на крыше, отклонился на добрых пять градусов от вертикали, затем постепенно восстановил равновесие. В одной из кают загорелся было свет, но считанные секунды спустя снова погас. Керанс ухватил лежащий на палубе багор, пока промежуток открытой воды расширялся сперва до двадцати, затем до пятидесяти метров. Слабое течение должно было перенести их обратно вдоль берега к прежнему месту швартовки.

Удерживая станцию на расстоянии от зданий, они продвигались вдоль кромки, время от времени ломая пробивающиеся из окон мягкие древовидные папоротники, и вскоре покрыли двести метров, замедляясь по мере ослабления идущего по кривой течения. Наконец станция осела в узкой бухточке примерно десяти квадратных метров площадью.

Керанс перегнулся через поручень, разглядывая сквозь темную воду небольшой кинотеатр метрах в шести-семи под поверхностью. Плоская крыша сооружения была очень кстати не загромождена верхушками лифтов и пожарными выходами. Помахав расположившемуся на верхней палубе Бодкину, он прошел через лабораторию, а затем мимо раковин и резервуаров для проб через сходной люк пробрался вниз, к плоту.

В основание плота был встроен только один запорный кран, однако когда Керанс повернул маховичок, мощная струя холодной пенной воды хлынула ему в ноги. К тому времени, когда он вернулся на нижнюю палубу, чтобы в последний раз проверить лабораторию, воды, приливавшей через шпигаты, там уже набралось по лодыжку — и она все струилась и струилась меж раковин и лабораторных столов. Быстро освободив мартышку из вытяжного шкафа, Керанс вытолкнул зверька с пышным хвостом в одно из окон. Станция погружалась подобно лифту — и, пройдя по пояс в воде к сходному люку, Керанс выбрался на следующую палубу, где Бодкин взволнованно наблюдал за тем, как уходят вверх окна соседних административных зданий.

Они осели в метре под уровнем палубы с удобным пунктом доступа у капитанского мостика по правому борту. Снизу доносилось смутное бульканье воздуха, выходящего на волю из реторт и другой лабораторной посуды, и пенное пятно расплывалось по воде из затопленного окна поблизости от лабораторного стола с реагентами.

Керанс наблюдал, как пропадают и растворяются индиговые пузыри, думая о календарных планах работы, ставших нереальными после того, как он покинул лабораторию, — идеальном, почти водевильном комментарии к биофизическим механизмам, которые они пытались описать. Механизмам, символизировавшим неизвестность, что лежала впереди теперь, когда они с Бодкиным приговорили себя к тому, чтобы остаться. Теперь, когда они входили в «акву инкогниту» лишь с немногими эмпирическими правилами, чтобы ими руководствоваться.

Из пишущей машинки в своей каюте Керанс вынул листок бумаги и надежно прикнопил его к двери камбуза. Бодкин поставил под сообщением свою подпись, и двое мужчин, снова выбравшись на палубу, спустили на воду катамаран Керанса.

Подняв подвесной мотор и неторопливо работая веслами, они заскользили прочь по черной воде и вскоре исчезли средь темно-синих теней вдоль края лагуны.


Пока нисходящий поток воздуха от его лопастей яростно обдувал плавательный бассейн, раздирая полосатый навес над патио, вертолет с оглушительным ревом кружил над пентхаусом, то и дело ныряя в поисках места для посадки. Керанс ухмыльнулся себе под нос, наблюдая за машиной сквозь пластиковые крылья вентиляторов над окнами гостиной, уверенный в том, что неустойчивая груда канистр из-под керосина, которую они с Бодкиным нагромоздили на крыше, смутит пилота. Пара канистр, слетев в патио, с плеском рухнула в бассейн — вертолет вильнул в сторону, а затем подлетел уже медленнее и неподвижно завис в воздухе.

Пилот, сержант Дейли, развернул фюзеляж так, чтобы дверца кабины оказалась обращена к окнам гостиной, и вскоре там появилась фигура полковника Риггса. Придерживаемый двумя солдатами, полковник, без своей привычной фуражки, заревел в электрический мегафон.

Беатриса Даль подбежала к Керансу со своего наблюдательного поста в дальнем конце гостиной, закрывая ладонями уши от общего гама.

— Роберт, он пытается с нами поговорить!

Керанс кивнул, а голос полковника совсем потерялся в реве вертолета. Речь свою Риггс закончил — вертолет подался назад и полетел прочь через лагуну, унося с собой жуткий шум и вибрацию.

Керанс обнял Беатрису за плечи, кончиками пальцев ощущая маслянистую гладкость голой кожи.

— Н-да, пожалуй, мы получили исчерпывающее представление, о чем он говорил.

Они вышли в патио, маша руками Бодкину, который появился из лифта, снова настроив его на нормальную работу. Внизу, на противоположной стороне лагуны, из воды торчали верхняя палуба и капитанский мостик затопленной экспериментальной станции, мусор — тысячи листков бумаги из блокнотов — медленно от нее отплывал. Стоя у перил, Керанс указал на желтый корпус базы, пришвартованной к «Рицу» в дальней из трех центральных лагун.

После тщетной попытки поднять станцию Риггс снялся в полдень, как и планировал, одновременно послав катер к многоквартирному дому, где, как он предполагал, укрылись два биолога. Найдя лифт неисправным, его люди отказались от перспективы двадцатиэтажного подъема по лестнице — тем более что несколько игуан уже устроили себе обиталища на нижних площадках. Так что Риггс в конце концов попытался добраться до них с вертолета. Потерпев неудачу, теперь он пытался вломиться в «Риц».

— Слава Богу, что он уплывает, — с жаром произнесла Беатриса. — А то почему-то страшно на нервы действовал.

— Ты, между прочим, этого нисколько и не скрывала. Удивляюсь, как он тебя случайно не пристрелил.

— Но Роберт, он же был невыносим. Вся эта чушь, идиотская чушь — да еще и к обеду в джунглях переодевайся. Полное отсутствие приспособляемости.

— У Риггса с приспособляемостью полный порядок, — негромко заметил Керанс. — Он то, скорее всего, перетащится. — Теперь, когда Риггса уже рядом не было, Керанс понял, как сильно он зависел от жизнерадостности и добродушия полковника. Без него моральный дух отряда испарился бы в считанные мгновения.

Оставалось посмотреть, сможет ли Керанс наполнить свое маленькое трио той же степенью уверенности и целеустремленности. Лидером, безусловно, предстояло стать именно ему; Бодкин был слишком стар, Беатриса слишком погружена в себя.

Керанс взглянул на наручный термометр, который он теперь пристегивал рядом с часами. Было уже за половину четвертого, но температура по-прежнему достигала сорока пяти градусов, и солнце словно бы кулаками молотило по голой коже. Присоединившись к Бодкину, они ушли в гостиную.

Возобновляя прерванное визитом вертолета рабочее совещание, Керанс сказал:

— В твоем резервуаре на крыше, Беа, осталось порядка тысячи галлонов. Хватит на три месяца — или даже два, так как можно ожидать, что станет еще жарче. Я бы рекомендовал тебе закрыть все остальные апартаменты и перебраться сюда. Здесь ты оказываешься на северной стороне патио, так что верхушка лифта защитит тебя от сильных ливней, когда они придут на волне южных штормов. Ставлю десять к одному, что ставни и изоляция вдоль стен спальни не выдержат. Как там с продуктами, Алан? Насколько хватит запасов в морозилке?

Бодкин скривился.

— Ну, поскольку большая часть заливного из бараньих языков уже съедена, там теперь в основном остались мясные консервы. Поэтому можно сказать — хватит «на неопределенное время». Впрочем, если вы и впрямь планируете есть эту гадость — то на шесть месяцев. Хотя лично я предпочитаю игуан.

— Нет сомнений, что игуаны тоже предпочтут нас. Ладно, тогда все как будто в порядке. Алан останется на станции, пока поднимается уровень, я буду держаться в «Рице». Что-то еще?

Направляясь к бару, Беатриса обогнула диван.

— Да, милый. Заткнулся бы ты. А то совсем как Риггс начинаешь. Военные манеры тебе не идут.

Керанс отдал ей шутовской салют и прошел в дальний конец гостиной, чтобы посмотреть на картину Эрнста, пока Бодкин глазел на джунгли под окном. Все больше и больше эти две сцены начинали напоминать одна другую, а кроме того, и третий ночной пейзаж, который каждый из них носил у себя в голове. Они никогда не обсуждали свои сновидения — ту общую сумеречную зону, где они двигались по ночам подобно фантомам с картины Дельво.

Беатриса уселась на диван спиной к нему, и Керанс проницательно рассудил, что нынешняя общность группы надолго не сохранится. Беатриса была права: военные манеры ему не годились, его личность была слишком пассивна и интровертирована, слишком эгоцентрична. Еще более важным, впрочем, было то, что они входили в новую зону, где обычные обязательства и привязанности переставали действовать. Теперь, когда они приняли решение, связи между ними уже начали пропадать, причем не просто по причинам уединенной жизни. Как бы Керанс ни нуждался в Беатрисе Даль, ее личность вторгалась в ту абсолютную свободу, которой он для себя требовал. В целом каждый из них должен был следовать своим путем через джунгли времени, отмечать собственные вехи невозвращения. Хотя временами они могли видеться — где-нибудь в лагунах или на экспериментальной станции, — единственная реальная почва для встреч лежала теперь в их сновидениях.

Глава седьмая

Карнавал аллигаторов

Расколотая чудовищным ревом, тишина раннего утра над лагуной внезапно разлетелась вдребезги, и страшный рокот мотора прогрохотал мимо окон апартаментов отеля. С усилием и неохотой Керанс оторвал вялое тело от кровати и заковылял прямо по рассыпанным на полу книгам. Затем он пинком распахнул сетчатую дверь на балкон — в те самые мгновения, когда громадный гидроплан с белым корпусом стремительно пролетал мимо по лагуне, два его длинных и ступенчатых подводных крыла нарезали идеально ровные ломтики сверкающих струй. Когда тяжелая волна разбилась о стену отеля, сгоняя колонии водяных пауков и тревожа летучих мышей, что гнездились среди гниющих бревен, Керанс успел заметить в кабине высокого широкоплечего мужчину в белом шлеме и спасательном жилете, с прямой спиной стоявшего за рулем.

Мужчина вел гидроплан с непринужденностью беспечного пижона, разгоняя размещенные спереди два мощных турбовинтовых двигателя, пока судно ударялось о широкие волны, расходившиеся по лагуне, прыгая и ныряя подобно моторке, одолевающей гигантские валы, выбрасывая вверх целые облака радужных брызг. Расслабляя длинные гибкие ноги, мужчина пружинил по мере энергичного движения гидроплана, как возничий, правящий идеально послушной упряжкой горячих коней.

Прикрытый каламитами, которые к тому времени уже успели так разрастись по балкону, что всякие усилия их подрезать давным-давно стали казаться бесполезными, Керанс наблюдал за гидропланом, скрытый от чьих-либо глаз. Когда судно разогналось на второй круг, Керанс разглядел щеголеватый профиль, ясные глаза и белые зубы; вся наружность мужчины выражала радостное покорение стихии.

Серебристые штифты патронташа посверкивали у мужчины на поясе, и когда он достиг дальней стороны лагуны, последовала серия коротких взрывов. Сигнальные ракеты взрывались над водой подобно зазубренным алым зонтикам, искры рассыпались вдоль берега.

В последнем энергичном броске, с диким воем моторов, гидроплан вильнул в сторону и унесся прочь по каналу к следующей лагуне, а волны от его пролета нещадно трепали листву. Керанс ухватился за перила балкона, наблюдая, как растревоженная неугомонная вода лагуны снова пытается устояться, гигантские споровые деревья качало и трепало по-прежнему взбаламученным воздухом. Тонкая пелена алых паров уплывала к северу, пропадая вместе с глохнущим шумом гидроплана. Неистовое вторжение шума и энергии вместе с прибытием этой странной фигуры в белых одеждах на время смутило Керанса, грубо выдернув его из вялой апатии.

Прошедшие после отбытия Риггса шесть недель он прожил почти в полном одиночестве в своем мансардном номере отеля, все глубже и глубже погружаясь в безмолвный мир окружающих джунглей. Продолжавшийся рост температуры — термометр на балконе теперь регистрировал максимальную полдневную температуру в пятьдесят пять градусов — вкупе с расслабляющей влажностью почти отметали возможность покинуть отель после десяти утра; до четырех часов лагуны и джунгли пылали огнем, а к этому времени Керанс обычно слишком уставал, чтобы сподобиться на что-то большее, нежели возвращение в постель.

Весь день он сидел у закрытых ставнями окон своих апартаментов, прислушиваясь к шелестящему движению сетчатой клетки, что сжималась и расширялась от жары. Многие здания по краю лагуны уже исчезли под обильной растительностью; массивные плауны и каламиты застилали белые прямоугольные фасады, одаряя еще более густой тенью ящериц в их оконных логовищах.

По ту сторону лагуны беспрестанное заиливание уже начало образовывать сверкающие наносы, тут и там возвышавшиеся над береговой линией подобно гигантским склонам какого-то отдаленного золотого рудника. Свет барабанил по голове Керанса, омывая уровни, погруженные ниже его сознания, затягивая его вниз, в теплые прозрачные глубины, где формальные реалии пространства и времени уже не существовали. Ведомый сновидениями, он двигался вспять через всплывающее прошлое, через процессию все более странных ландшафтов, сосредоточенных на лагуне, каждый из которых, как однажды заметил Бодкин, судя по всему, представлял собой один из его спинномозговых уровней. Порой круг воды мог быть призрачным и оживленным, порой — вялым и мрачным, а берег, похоже, образовывали глинистые сланцы, подобные тусклой металлической шкуре рептилии. И все же мягкие берега могли снова зазывно засветиться сверкающим карминовым глянцем, а теплое, ясное небо и абсолютная пустота длинных песчаных отрезков наполнить его утонченным и нежным страданием.

Керанс всей душой стремился к этому нисхождению через археопсихическое время для его завершения, одновременно вытесняя из головы мысль о том, что когда это наконец произойдет, внешний мир сделается для него чуждым и невыносимым.

Порой он неустанно вносил в свой ботанический дневник записи о новых растительных формах, а в течение первых недель несколько раз навещал доктора Бодкина и Беатрису Даль. Однако и того, и другую все больше занимало их собственное нисхождение в глубины тотального времени. Бодкин совсем погрузился в личные грезы, бесцельно плавая по узким протокам в поисках затонувшего мира своего детства. Однажды Керанс наткнулся на доктора, когда тот, опершись на весло, отдыхал на корме своей маленькой металлической шаланды, пустыми глазами упираясь в торчащие из воды здания. Бодкин глядел прямо сквозь Керанса и даже не откликнулся на приветствие.

С Беатрисой, однако, несмотря на ее внешнюю отчужденность, у Керанса оставался полноценный, пусть и скрытый союз, молчаливое осознавание своих символических ролей.


Новая серия сигнальных ракет взорвалась над дальней лагуной, где располагались станция и многоквартирный дом Беатрисы, — и Керанс прикрыл рукой глаза от ярких метеоров, буквально вонзившихся в небо. Вскоре в нескольких милях оттуда, среди лежащих к югу ильных равнин, взлетела серия ответных ракет, слабые дымки от которых быстро рассеялись.

Итак, незнакомец за рулем гидроплана был не один. Почуяв перспективу надвигающегося вторжения, Керанс собрался с духом. Расстояние, разделявшее ответные сигналы, было достаточно велико, чтобы указывать на присутствие более чем одной группы, а также на то, что гидроплан был всего лишь разведывательным судном.

Плотно закупорив за собой сетчатую дверь, Керанс снова зашел в апартаменты, стягивая со стула куртку. Против обыкновения он заглянул в ванную и встал перед зеркалом, рассеянно ощупывая недельную щетину. Волосы его были белы, как жемчуг, а эбеновый загар и обращенный в себя взгляд придавали ему вид культурного и рафинированного бича. Полное ведро грязной воды натекло из неисправного дистиллятора на крыше, и Керанс плес-пул пригоршню себе о лицо. Символический ритуал, по крайней мере в его понимании, был выполнен, причем исключительно в силу привычки.

Воспользовавшись багром с металлическим наконечником, чтобы отвадить отдыхающих на пристани игуан, Керанс столкнул катамаран на воду и отплыл; небольшой балласт ровно вел его судно по ленивым волнам. Объемистые комки водорослей расходились под дном судна, а жалящие жуки и водяные пауки разбегались у него перед носом. Было начало девятого, и температура составляла всего двадцать пять градусов — сравнительно приятный и прохладный воздух был свободен от гигантских полчищ москитов, которых немного позднее выгонит из их логовищ жара.

Пока Керанс правил по протоке в сто метров длиной, что вела в южную лагуну, в небо взлетели новые сигнальные ракеты, и он опять услышал вой носящегося взад-вперед гидроплана, время от времени замечая стоящую за рулем фигуру в белом костюме. Заглушив у входа в лагуну подвесной мотор, Керанс тихо заскользил под нависшей листвой древовидных папоротников, следя за свисающими с их ветвей водяными змеями, потревоженными набегающей волной.

Пройдя еще двадцать пять метров вдоль берега, Керанс пришвартовал катамаран среди росших на ступенчатой крыше универмага хвощей и побрел по бетонному скату к пожарному выходу на стене соседнего здания. Затем он одолел пять этажей до плоской крыши и улегся за низким фронтоном, поглядывая на располагавшуюся поблизости громаду многоквартирного дома Беатрисы.

Гидроплан шумно кружил у входной бухточки в дальнем конце лагуны, мужчина в белом костюме заставлял его нырять туда-сюда, словно всадник, укрощающий строптивого жеребца. Взлетели еще ракеты — причем некоторые всего в четверти мили оттуда. Наблюдая за происходящим, Керанс обратил внимание на негромкий, но все нарастающий рев, резкие голоса животных — не особенно отличные от тех, что издавали игуаны. По мере того как этот рев приближался, смешиваясь с монотонным гудением моторов, к нему добавился еще и шум рвущейся и отбрасываемой в стороны растительности. В самом деле — по курсу входной бухточки громадные древовидные папоротники и каламиты один за другим валились в воду, качая ветвями, будто штандарты побежденной армии. Все джунгли буквально разрывались. Полчища летучих мышей взлетали и бешено рассыпались по лагуне, их верещание глушилось нарастающим ревом турбин гидроплана и взрывами сигнальных ракет.

Внезапно вода в устье бухточки поднялась на метр-другой, затем по ней, круша растительность, прошлось что-то вроде чудовищного затора из бревен — и обрушилось в лагуну. Миниатюрная ниагара пенящейся воды каскадами выплескивалась наружу, подгоняемая сзади напором приливной волны, на которой неслось несколько прямоугольных суденышек с черными корпусами, схожих с катером полковника Риггса, краска облезала с глаз и зубов гигантских драконов, намалеванных у них на носах. С экипажем из дюжины темнокожих фигур в белых шортах и майках на борту каждой, шаланды выруливали к центру лагуны, а последние из осветительных снарядов все еще вылетали с их палуб в общем гаме и возбуждении.

Почти оглушенный общим шумом, Керанс таращился на громадный рой длинных бурых чудищ, что мощно плыли, взбивая пену массивными хвостами. Таких крупных аллигаторов он еще не видел, многие были за восемь метров в длину — и все они яростно толкались, пробиваясь на чистую воду, жадной стаей крутясь вокруг теперь уже неподвижного гидроплана. Мужчина в белых одеждах, уперев руки в бока, стоял у открытой дверцы кабины и торжествующе глазел на выводок рептилий. Он небрежно махнул командам на трех шаландах, затем широким жестом обвел лагуну, указывая, что они должны там пришвартоваться.

Пока его негритянские помощники снова запускали моторы и перебирались к берегу, мужчина критическим оком изучал окружающие здания, его волевое лицо самодовольно кривилось. Аллигаторы роились, будто борзые вокруг своего хозяина, а над головой утренний воздух пронзали раскатистые крики сторожевых птиц — нильской ржанки и каменного кроншнепа. Все больше и больше аллигаторов присоединялось к стае, курсируя бок о бок по часовой стрелке вокруг гидроплана, пока там не собралось по меньшей мере две тысячи — грандиозная группа воплощенного рептильного зла.


Мужчина с криком вернулся к рулю — и две тысячи пастей приветственно приподнялись над водой. Вдруг ожившие пропеллеры подняли гидроплан и понесли его вперед. Острые подводные крылья по дороге врезались прямо в несчастных тварей — судно двигалось прочь по сообщающейся протоке в соседнюю лагуну, а громадная масса аллигаторов неслась позади. Впрочем, несколько пар отделились и курсировали по лагуне, рыская среди затопленных окон и отваживая игуан, которые выбрались понаблюдать. Другие проскальзывали в здания и занимали позиции на едва-едва покрытых водой крышах. Позади, в самом центре лагуны, взбитая вода беспокойно бурлила, то и дело выбрасывая на поверхность белое брюхо дохлого аллигатора, задавленного гидропланом.

Пока наступающая армада направлялась к протоке слева от него, Керанс выбрался из пожарного выхода и по наклонной крыше заскользил к катамарану. Однако прежде чем он до него добрался, пущенная гидропланом мощная волна, качнув судно, направила его по течению — и оно выплыло прямо в надвигающуюся массу. За считанные секунды катамаран был перевернут и потоплен под нажимом аллигаторов, с боем пробивавшихся в протоку, — разорван на куски хищно щелкающими пастями. Крупный кайман, замыкавший строй, заметил стоящего по пояс в воде среди гигантских хвощей Керанса и вильнул к нему, пристально глядя на возможную добычу. Тогда Керанс быстро отступил назад по покатой крыше и, раз поскользнувшись, все же успел добраться до пожарного выхода, пока кайман на своих коротких крючковатых ногах ковылял из мелководья.

Задыхаясь, Керанс оперся о поручень, глядя сверху вниз в холодные немигающие глаза, которые бесстрастно его изучали.

— А ты отличный сторожевой пес, — сказал он без злобы. — Славно тебя выдрессировали. — Затем Керанс вынул из стены свободный кирпич и обеими руками швырнул его прямо в шишку на носу у каймана, ухмыляясь, когда тварь заревела и подалась назад, раздраженно хватая зубами хвощи и плавающие обломки катамарана.


Через полчаса, после нескольких незначительных стычек с отступающими игуанами, Керанс сумел одолеть две сотни метров береговой линии и добраться до многоквартирного дома Беатрисы. Девушка встретила его прямо у лифта, глаза ее были тревожно распахнуты.

— Роберт, что происходит? — Беатриса положила ладони ему на плечи и прижалась лицом к влажной рубашке. — Ты видел аллигаторов? Их же там тысячи!

— Видел ли я аллигаторов? Да один чуть меня не сожрал прямо у твоего порога. — Высвободившись, Керанс поспешил к окну, отодвигая пластиковые жалюзи. Гидроплан уже вошел в центральную лагуну и теперь стремительно по ней кружил, а свора аллигаторов следовала у него в кильватере. Те, что оказывались в хвосте, отрывались, чтобы расположиться на своих постах вдоль берега. По меньшей мере тридцать или сорок аллигаторов остались в предыдущей лагуне и медленно курсировали по ней небольшими патрулями, время от времени отвлекаясь, чтобы разобраться с беспечной игуаной.

— Эти дьявольские твари, надо полагать, их сторожевые псы, — решил Керанс. — Вроде прирученной труппы тарантулов. Если вдуматься, лучших сторожей не сыскать.

Беатриса стояла рядом, нервно теребя воротник шелковой рубашки цвета нефрита, которую она носила поверх черного купальника. Хотя ее апартаменты начинали выглядеть обветшалыми и неопрятными, Беатриса продолжала увлеченно заботиться о своей внешности. Несколько раз, когда Керанс ее навещал, девушка сидела перед зеркалом в спальне, машинально накладывая бесконечные слои патины подобно слепому живописцу, вечно подправляющему портрет, который он уже едва помнил, из страха, что иначе совсем его забудет. Волосы Беатрисы всегда были безупречно убраны, косметика вокруг глаз и на губах наложена превосходно, однако ее отчужденный, рассеянный взгляд наделял ее восковой, холодной красотой безжизненного манекена. Наконец она все-таки встряхнулась.

— Но кто они, Роберт? Этот мужчина в гидроплане меня пугает. Лучше бы здесь был полковник Риггс.

— Он теперь в тысяче миль отсюда, если еще не добрался до Берда. Не волнуйся, Беа. Пусть даже они выглядят как пиратская команда, нам просто нечего им дать.


Большой трехпалубный колесный пароход, гребные колеса у которого располагались и спереди, и сзади, вошел в лагуну, медленно двигаясь к трем шаландам, остановившимся в считанных метрах от того места, где швартовалась база Риггса. На пароходе находилось снаряжение и груз, палубы сплошь были уставлены крупными тюками и оборудованием в брезентовых чехлах, так что надводного борта в средней части судна оставалось всего сантиметров пятнадцать.

Керанс догадался, что это плавучая база группы и что люди эти подобно большинству других пиратов, все еще блуждающих по экваториальным лагунам и архипелагам, заняты грабежом затопленных городов, главным образом востребуя тяжелое специализированное оборудование вроде генераторов электроэнергии и коммутационной аппаратуры, поневоле брошенное правительствами. Формально подобное мародерство было в высшей степени наказуемо, однако, по сути, власти были готовы щедро платить за любое спасенное имущество.

— Смотри!

Беатриса схватила Керанса за локоть. Она указывала вниз, на экспериментальную станцию, на крыше которой стояла потрепанная, взъерошенная фигура Бодкина. Доктор медленно махал людям на колесном пароходе. Один из них, гологрудый негр в белых слаксах и белой фуражке, в ответ начал что-то выкрикивать в мегафон.

Керанс пожал плечами.

— Алан прав. Как ни крути, нам следует объявиться. Если мы им поможем, они скорее отчалят и оставят нас в покое.

Беатриса заколебалась, но Керанс твердо взял ее под руку. Гидроплан, теперь уже свободный от своего антуража, возвращаясь, пересекал центральную лагуну. Судно легко прыгало по воде, оставляя за собой роскошный след пены.

— Идем. Если успеем спуститься к пристани, возможно, он нас подбросит.

Глава восьмая

Человек с белозубой улыбкой

Мрачновато-красивое лицо Странгмена разглядывало их со смесью подозрения и радостного пренебрежения, пока он отдыхал под прохладным навесом, затенявшим кормовую палубу плавучей базы. Он уже успел переодеться в свежий белоснежный костюм, в шелковистой ткани которого отражался золоченый помост ренессансного трона с высокой спинкой, предположительно извлеченного из какой-нибудь венецианской или флорентийской лагуны, окружая его и без того странную личность почти магической аурой.

— Ваши мотивы кажутся такими сложными, доктор, — заметил он Керансу. — Хотя, возможно, вы и сами оставили надежду в них разобраться. Нам следует снабдить их ярлыком тотального берегового синдрома и на этом остановиться.

Странгмен щелкнул пальцами стоявшему позади стюарду и выбрал оливку с подноса с легкой закуской. Беатриса, Керанс и Бодкин сидели в полукруге на низких кушетках, попеременно застывая от холода и поджариваясь, пока беспорядочный кондиционер у них над головами гулял по своему периметру. Снаружи, в получасе от полудня, лагуна казалась огненной чашей, рассеянный свет почти скрывал высокий многоквартирный дом на другом берегу. Джунгли на страшной жаре сделались недвижны, и аллигаторы выбирали любую тень, какую только могли найти.

Тем не менее несколько людей Странгмена возились в одной из шаланд, разгружая какое-то тяжелое водолазное снаряжение под командой здоровенного горбатого негра в зеленых хлопчатобумажных шортах и пиратской повязке на глазу. Гигантская гротескная пародия на человеческое существо, негр время от времени поправлял свою повязку, чтобы прореветь матросам очередное ругательство — и смесь ворчания и проклятий плыли в парящем воздухе.

— Но скажите мне, доктор, — снова нажал Странгмен, явно неудовлетворенный ответами Керанса, — когда вы все-таки предполагаете отсюда отбыть?

Керанс заколебался, задумываясь, не изобрести ли в самом деле какую-то дату. Прождав добрый час, пока Странгмен переоденется, он затем встретил его приветствиями и попытался объяснить, почему они все еще здесь. Тем не менее Странгмен, похоже, оказался неспособен серьезно отнестись к объяснению, резко перескакивая от удивления их наивностью к острой подозрительности. Керанс осторожно за ним наблюдал, не желая допустить даже малейшую оплошность. Независимо от подлинной природы его личности, Странгмен ни в коей мере не был обычным пиратом. Странная атмосфера угрозы царила на плавучей базе, окружала всю ее команду и капитана. Странгмен, со своей неизменной белозубой улыбкой и хищными чертами лица, что заострялись подобно стрелам, когда он ухмылялся, в особенности тревожил Керанса.

— На самом деле мы даже не обсуждали такую возможность, — ответил Керанс. — Думаю, все мы надеемся оставаться здесь неопределенное время. У нас есть небольшие запасы продуктов.

— Но простите, любезнейший, — запротестовал Странгмен. — Температура скоро поднимется почти до девяноста градусов. Вся планета стремительно возвращается в мезозойскую эру.

— Совершенно верно, — вставил Бодкин, ненадолго выходя из своего самосозерцания. — А поскольку мы часть планеты, частица главного, мы тоже возвращаемся. Здесь, в зоне нашего перехода, мы заново ассимилируем наше биологическое прошлое. Вот почему мы решили здесь остаться. Поймите, Странгмен, никакого скрытого мотива тут нет.

— Конечно же нет, доктор. Я весьма высоко ценю вашу искренность. — Перемены настроения, казалось, снова и снова волнами проходят по лицу Странгмена, заставляя его попеременно казаться то раздраженным, то любезным, то скучающим, то рассеянным. Прислушавшись к воздуховоду, ведущему из шаланды, он затем спросил: — Скажите, доктор Бодкин, а вы случайно в детстве в Лондоне не жили? У вас, вероятно, есть масса сентиментальных воспоминаний, чтобы снова их переживать. К примеру, о великих дворцах и музеях. — Тут Странгмен добавил: — Или у вас остались только до-маточные воспоминания?

Керанс поднял взгляд, изумленный легкостью, с какой Странгмен овладел жаргоном Бодкина. И тут он заметил, что Странгмен не только проницательно наблюдает за Бодкиным, но также ожидает какой-либо реакции от него самого и от Беатрисы.

Однако Бодкин лишь вяло отмахнулся.

— Нет-нет. Боюсь, я ничего не помню. Непосредственное прошлое для меня интереса не представляет.

— Какая жалость, — лукаво заметил Странгмен. — С вами, господа, проблема в том, что вы здесь уже тридцать миллионов лет, и все ваши перспективы искажены. Вы пропустили столько мимолетной красоты жизни. А вот меня завораживает непосредственное прошлое. Сокровища триасового периода крайне невыгодно смотрятся в сравнении с сокровищами последних веков второго тысячелетия.

Опершись на локоть, он улыбнулся Беатрисе, которая напряженно сидела, каждой из ладоней закрывая по голой коленке — будто мышь, наблюдающая за особенно ловким котом.

— А как насчет вас, мисс Даль? Вы выглядите несколько меланхолично. Быть может, легкий отпечаток темпорального недуга? Хроноклазмическая кессонная болезнь? — Странгмен фыркнул, наслаждаясь остроумной репликой, а Беатриса тихо сказала:

— Обычно мы здесь очень устаем, мистер Странгмен. Между прочим, мне не нравятся ваши аллигаторы.

— Они не причинят вам вреда. — Откинувшись на спинку трона, Странгмен изучал любопытную троицу. — Все это очень странно. — Через плечо он бросил краткую команду стюарду, затем, хмурясь, снова развалился на троне. Керанс вдруг понял, что кожа на его лице и руках — неправдоподобно белая, лишенная даже всякой пигментации. Сильный загар Керанса, как и у Беатрисы с доктором Бодкиным, делал его практически неотличимым от остальной части негритянской команды, где смутное различие между мулатами и квартеронами совсем исчезло. Один лишь Странгмен сохранил изначальную бледность, еще сильнее подчеркивая этот эффект выбором белого костюма.

На палубе появился гологрудый негр в фуражке, пот ручьями сбегал по его мощным мускулам. Ростом он был за метр восемьдесят, однако ширина покатых плеч заставляла его казаться не слишком высоким и кряжистым. Манеры негра были почтительны и внимательны, и Керанс задумался, каким образом Странгмену удается поддерживать свой авторитет среди команды, а также почему они мирятся с его грубым, бессердечным тоном.

Странгмен кратко представил негра.

— Это Адмирал, мой главный погоняла. Если меня не окажется поблизости, когда я вам понадоблюсь, смело обращайтесь к нему. — Он встал, сходя с помоста. — Прежде чем вы меня покинете, позвольте устроить для вас краткую экскурсию по моему кораблю с сокровищами. — С хищно поблескивающими глазами Странгмен галантно подал руку Беатрисе. Та робко ее приняла.


В свое время, предположил Керанс, плавучая база была игорным пароходом, плавучим притоном, пришватованным где-нибудь за пределами пятимильного радиуса Мессины или Бейрута — или в прибежище какой-нибудь эстуарной[4] бухты под более мягким, более терпимым небом к югу от экватора. Когда они уходили с палубы, группа матросов опускала к водной кромке древние сходни с орнаментом, где облезающую позолоту перил затенял белый шатер из вагонки, разукрашенный золотистыми кистями и драпировкой, скрипящий на своих шкивах подобно канатному бельведеру. Интерьер судна был выполнен в сходном стилизованном барокко. Бар, ныне темный и закрытый, что располагался в передней части смотровой палубы, напоминал кормовую надстройку парадного галеона, чей портик поддерживали нагие позолоченные кариатиды. Полуколонны поддельного мрамора образовывали небольшие лоджии, уводившие в уединенные альковы и столовые, тогда как раздвоенная центральная лестница представляла собой скверную съемочную площадку Версаля — эфирное изобилие пыльных купидонов и канделябров вкупе с закопченной латунью, покрытой плесенью и подкрашенной ярью-медянкой.

Однако бывшие рулеточные колеса и столики для шмен-де-фер[5] исчезли, а обожженный паркетный пол сплошь был покрыт массой ящиков и коробок, громоздившихся даже у окон с проволочными сетками — так что лишь слабый отраженный свет просачивался внутрь. Все было надежно упаковано и заклеено, однако на старом карточном столике красного дерева в одном из углов Керанс заметил коллекцию бронзовых и мраморных торсов и конечностей — фрагментов скульптур, ожидавших рассортировки.

Странгмен помедлил у подножия лестницы, срывая с одной из фресок полоску выцветшей темперы.

— Здесь все просто на кусочки рассыпается. Вряд ли соответствует стандартам «Рица», доктор. Завидую вашему хорошему вкусу.

Керанс пожал плечами.

— Теперь тут все равно малопрестижная зона. — Он подождал, пока Странгмен отопрет дверь, и они вошли в главный складской трюм — мглистую и душную пещеру, полную больших деревянных ящиков, где пол был усыпан опилками. Теперь они уже не находились в охлаждаемой части судна, и Адмирал с еще одним матросом следовали за ними вплотную, постоянно обдувая их из прикрепленного к стенному вентилю шланга холодным как лед воздухом. Странгмен щелкнул пальцами, и Адмирал принялся спешно убирать брезентовые полотна, развешанные между ящиками.

В тусклом свете Керанс сумел разглядеть только мерцающие очертания массивного, украшенного орнаментом запрестольного образа в дальнем конце трюма, снабженного искусными завитками росписей и возвышающимися канделябрами в виде дельфинов, а также увенчанного неоклассическим просцениумом, который вполне мог бы накрыть небольшой домик. Рядом с образом стояла дюжина статуй, в основном Позднего Возрождения, а к ним были прислонены десятки массивных позолоченных рам. Дальше располагались несколько меньших по размеру запрестольных образов и триптихов, прекрасно сохранившаяся кафедра проповедника, обшитая панелями с позолотой, три больших конных статуи, где в конские гривы все еще вплетались отдельные нити морских водорослей, несколько пар громадных кафедральных дверей с золотой и серебряной чеканкой, а также немалых размеров ступенчатый мраморный фонтан. Металлические полки по бокам трюма были загружены менее габаритными старинными вещицами: урнами для приношений, кубками, щитами и подносами, фрагментами декоративных доспехов, ритуальными чернильными приборами и тому подобным.

Все еще держа под руку Беатрису, Странгмен широким жестом обвел лежащие перед ним реликвии. Керанс услышал, как он упоминает Сикстинскую капеллу и Усыпальницу Медичи, но в этот момент Бодкин пробормотал:

— С эстетической точки зрения почти все здесь мусор, подобранный только из-за содержащегося в нем золота. Но и золота тут немного. Чего же все-таки этот человек добивается?

Керанс кивнул, наблюдая за облаченным в белый костюм Странгменом и стоявшей рядом с ним голоногой Беатрисой. Внезапно он вспомнил картину Дельво с танцующими скелетами в смокингах. Белое как мел лицо Странгмена напоминало череп, и в его поведении было что-то от веселости скелетов. Без особой на то причины он вдруг почувствовал острое отвращение к этому человеку, причем враждебность эта носила скорее обобщенный, нежели личный характер.

— Итак, Керанс, что вы об этом думаете? — Странгмен развернулся в конце одного из проходов и направился обратно, рявкнув Адмиралу приказ снова закрыть экспонаты. — Как, впечатляет?

Керансу удалось отвести взгляд от лица Странгмена и еще раз взглянуть на награбленные древности.

— Похоже на скелет, — откровенно признался он.

Странгмен в недоумении замотал головой.

— На скелет? Черт побери, о чем вы толкуете? Керанс, вы спятили! Скелет, Боже милостивый! Скелет!

После этого измученного стона Адмирал подхватил рефрен, вначале негромко произнося это слово себе под нос, словно исследуя незнакомый предмет, а затем все стремительней и стремительней повторяя его в какой-то нервной разрядке — широкая физиономия негра расплылась от смеха. Другой матрос присоединился, и они вместе принялись на все лады распевать рефрен, корчась над пожарным шлангом, будто ритуальные танцоры со змеями.

— Скелет! Ага, кореш, тама сплошь скелет! Скелет тама, скелет, тама скелет!..

Странгмен гневно за ними наблюдал, желваки у него на лице смыкались и размыкались, будто наручники. Не в силах переносить столь явное проявление грубости и злонравия, Керанс повернулся, чтобы выйти наружу. Разгневанный Странгмен бросился вслед за ним — и, толкнув ладонью в спину, буквально вышвырнул Керанса из трюма.

Пятью минутами позже, когда они отплывали в одной из шаланд, Адмирал и с полдюжины других членов команды выстроились у перил, все еще распевая и пританцовывая. К Странгмену вернулся его обычный юмор, и он спокойно и отстраненно стоял поодаль в своем белом костюме, иронически помахивая отъезжающим.

Глава девятая

Заводь Танатоса

В течение следующих двух недель, пока южный горизонт становился все темнее от близящихся дождевых облаков, Керанс часто виделся со Странгменом. Обычно Странгмен стремительно носился в своем гидроплане по лагунам, сменив белый костюм на шлем и комбинезон, и наблюдал за работой спасательных команд. По одной шаланде с шестью матросами на борту работало в каждой из трех лагун — водолазы методично обследовали затопленные здания. Время от времени безмятежная рутина погружения нарушалась звуками ружейной пальбы, когда приканчивали осмелившегося слишком уж приблизиться к водолазам аллигатора.

Сидя в темном номере отеля, Керанс держался подальше от лагуны, всей душой желая Странгмену почаще нырять за своей воровской добычей, ибо тем скорее тому предполагалось отбыть. Сновидения все настойчивей вторгались в его бодрствование, а разум Керанса становился все более опустошенным и изолированным. Единственная временная плоскость, в которой существовали Странгмен и его люди, казалась столь прозрачной, словно имела самые минимальные притязания на реальность. Время от времени, когда Странгмен прибывал его навестить, Керанс на несколько минут появлялся в этой маловажной плоскости, однако реальный центр его сознания оставался где-то в другом месте.

Достаточно курьезно, но после первоначального раздражения у Странгмена развилась скрытая симпатия к Керансу. Спокойный, несколько угловатый ум биолога оказался превосходной мишенью для сдержанного юмора Странгмена. Порой он искусно передразнивал Керанса, с серьезным видом беря его под руку во время одного из диалогов и благонамеренным голосом заявляя:

— Знаете, Керанс, а наш выход из моря двести миллионов лет тому назад вполне мог быть тяжелой травмой, от которой мы так никогда и не оправились…

В другой раз Странгмен выслал ялик с двумя матросами в лагуну Керанса. Выбрав одно из крупнейших зданий на противоположном берегу, они на его фасаде десятиметровыми буквами начертали:

ЗОНА ВРЕМЕНИ

Керанс не принимал это поддразнивание близко к сердцу, совсем его игнорируя, когда из-за недостаточного успеха у водолазов оно становилось слишком резким. Погружаясь назад в прошлое, он терпеливо ожидал прихода ливней.


Только после устроенного Странгменом водолазного празднества Керанс впервые осознал истинную природу своего страха перед этим человеком.

Вечеринка была задумана Странгменом как прием, на котором трое отшельников сошлись бы вместе. В своей лаконичной и бесцеремонной манере Странгмен приступил к осаде Беатрисы, пользуясь Керансом как средством для легкого доступа в ее апартаменты. Выяснив, что члены троицы редко видятся друг с другом, он, судя по всему, решил применить альтернативный подход, подкупая Керанса и Бодкина обещаниями богатых запасов кухни и погреба. Беатриса, однако, всякий раз отказывалась от приглашений на ленч и полночный завтрак — Странгмен со своим антуражем из аллигаторов и одноглазых мулатов по-прежнему ее пугал. Посему приемы, как правило, отменялись.

Однако подлинная причина для этого «водолазного празднества» была куда более практической. Через некоторое время Странгмен заметил, как Бодкин плавает на плоскодонке по протокам бывшего университетского городка — и с тех пор старика, к его немалому удивлению, частенько стала сопровождать по узким каналам одна из шаланд с драконьими глазами, экипированная Адмиралом или Большим Цезарем и закамуфлированная ветвями древовидного папоротника, будто сбившийся с курса карнавальный плот. Приписывая собственные мотивы другим, Странгмен предположил, что Бодкин выискивает какое-то давным-давно припрятанное сокровище. Фокус его подозрений в конце концов сосредоточился на затопленном планетарии — единственном подводном здании, подступ к которому был несложен. Странгмен выставил постоянную стражу у небольшого озерца примерно в двухстах метрах от центральной лагуны, на дне которого находился планетарий, но когда Бодкин так и не объявился там глухой ночью в ластах и акваланге, Странгмен потерял терпение и решил его опередить.

— Подберем вас завтра в семь утра, — сказал он Керансу. — Коктейли с шампанским, холодные закуски, и мы наконец выясним, что такое там прячет старина Бодкин.

— Ей-богу, Странгмен, могу и так вам сказать. Только свои утраченные воспоминания. Они для него стоят всех сокровищ в мире.

Но Странгмен, в приступе скептического смеха, с ревом умчался прочь в своем гидроплане, оставив Керанса беспомощно цепляться за отчаянно раскачивающуюся пристань.

Ровно в семь часов на следующее утро за Керансом приехал Адмирал. Они забрали с собой Беатрису и доктора Бодкина, а затем направились к плавучей базе, где Странгмен заканчивал свои приготовления к погружению. Вторая шаланда была загружена водолазным снаряжением — и аквалангами, и скафандрами, — а также насосом и телефоном. Водолазная клетка свисала со шлюпбалки, но Странгмен заверил их, что озерцо очищено от игуан и аллигаторов и что нет никакой необходимости оставаться под водой в клетке.

Керанс весьма скептически воспринял это заверение, однако на сей раз Странгмен сдержал свое слово. Озерцо действительно оказалось полностью очищено. У каждого подводного входа в водоем были опущены стальные решетки, а верхом на заграждениях сидели вооруженные стражи с острогами и дробовиками. Когда они вошли в озерцо и пришвартовались у тенистого берегового балкона на восточной стороне, последняя связка гранат была брошена в воду, и резкие пульсирующие взрывы извергли на поверхность массу оглушенных угрей, креветок и сомастероидей, которых тут же проворно отгребли в сторону.

Котел подводной пены рассеялся, и со своих сидений у поручня они посмотрели вниз, на широкий купол крыши планетария, обвитый лентами фукуса — подобный, как заметил Бодкин, гигантской раковине-дворцу из детской сказки. Круглую фрамугу на вершине купола прикрывал убирающийся металлический экран, и была сделана попытка поднять одну из секций, но, к величайшему неудовольствию Странгмена, они давным-давно проржавели и мертво держались на месте. Главный вход в купол находился на первоначальном уровне улицы и сверху виден не был, однако предварительная рекогносцировка показала, что туда легко проникнуть.

Пока солнце поднималось над водой, Керанс вглядывался в зеленые полупрозрачные глубины — в амнионическое желе, сквозь которое он проплывал в своих сновидениях. Он вдруг вспомнил, что, несмотря на невероятное изобилие возможностей, за последние десять лет ему не доводилось толком погружаться в море. Затем Керанс мысленно повторил движения медленного брасса, при помощи которых он плавал во сне.

В метре от поверхности проплыл небольшой питон-альбинос, ища выхода из устроенной людьми ловушки. Наблюдая, как сильная голова змеи виляет, избегая острог, Керанс почувствовал минутную неохоту доверяться глубокой воде. У другого берега озерца, по ту сторону одной из стальных решеток, крупный эстуарный крокодил боролся с группой матросов, пытавшихся его отвадить. Большой Цезарь, топоча здоровенными ножищами по узкому порожку ограждения, свирепо пинал амфибию, которая огрызалась, одновременно уворачиваясь от острог и багров. Десяти с лишним метров в длину и порядка двух метров в окружности груди, крокодил этот прожил на свете никак не меньше девяноста лет. Его снежно-белое подбрюшье напомнило Керансу о том, что со времени прибытия Странгмена он видел подозрительно много отмеченных альбинизмом змей и ящериц, которые появлялись из джунглей, словно привлеченные его присутствием. Было даже несколько игуан-альбиносов. Одна прошлым утром сидела на пристани, наблюдая за Керансом, будто алебастровая ящерица, и он машинально заключил, что она доставила ему послание от Странгмена.

Керанс взглянул на Странгмена, который в своем белом костюме стоял на носу судна, нетерпеливо ожидая, пока крокодил закончит отчаянно биться о решетку, — один раз он уже чуть было не скинул гигантского негра в воду. Симпатии Странгмена слишком явно были на стороне крокодила — но вовсе не по каким-то причинам спортивного характера, а также не из садистского желания увидеть, как одного из его основных подручных растерзают и убьют.

Наконец среди сумятицы криков и проклятий Большому Цезарю передали дробовик. Громадный негр обрел равновесие и разрядил оба ствола в несчастного крокодила прямо у себя под ногами. Взревев от боли и бешено колотя хвостом по воде, амфибия отступила на мелководье.

Керанс и Беатриса отвернулись, дожидаясь, когда смертельный удар будет наконец нанесен, а Странгмен, напротив, смещался вдоль поручня впереди остальных, подыскивая лучший наблюдательный пункт.

— Когда крокодил оказывается в ловушке или погибает, он бьет хвостом по воде, подавая сигнал тревоги остальным. — Странгмен коснулся указательным пальцем щеки Беатрис, словно стараясь повернуть ее лицом к зрелищу. — Зачем столько отвращения? Керанс! Черт возьми, проявите больше симпатии к зверю. Они существуют сотни миллионов лет; это одни из самых старых тварей на планете.

После того как животное прикончили, Странгмен по-прежнему в приподнятом настроении стоял у поручня, приподнимаясь на цыпочках и словно ожидая, что крокодил воскреснет и все начнется заново. Только когда отсеченную голову уволокли на конце багра, он со вспышкой раздражения вернулся к водолазным делам.


Под надзором Адмирала двое членов команды совершили предварительное погружение в аквалангах. Спустившись по металлической лесенке в воду, они заскользили прочь к наклонному изгибу купола. Они обследовали фрамугу, затем проверили полукруглые ребра здания, передвигаясь по куполу посредством зацепок за трещины в его поверхности. После их возвращения вниз спустился третий матрос, уже в скафандре, с воздушной и телефонной линиями. Он медленно протопал по туманному полу лежащей внизу улицы, слабый свет отражался от его шлема. Позволяя шлангам разворачиваться, он прошел в главный вход и исчез из виду, сообщаясь по телефону с Адмиралом, который затем роскошным густым баритоном выпевал свои комментарии, чтобы все слышали:

— В кассе он… а теперя в главном зале… Джомо говорит, тама церковь, капитан Странг, да алтарь сперли.

Все перегибались через поручень, ожидая, когда Джомо снова появится, и лишь один Странгмен мрачно сидел в кресле, подперев щеку ладонью.

— Церковь! — насмешливо рявкнул он. — Проклятье! Пошлите туда кого-то еще. Джомо — дурак набитый.

— Есть, капитан.

Спустились еще водолазы, а стюард обошел всех с подносом первых коктейлей с шампанским. Намереваясь и сам погрузиться, Керанс лишь чуть отхлебнул пьянящей шипучки.

С настороженным лицом Беатриса тронула его за локоть.

— Ты что, Роберт, спускаешься?

Керанс улыбнулся.

— К цокольному этажу, Беа. Не волнуйся. Я воспользуюсь большим скафандром; он абсолютно безопасен.

— Я об этом даже не думала.

Она подняла взгляд на расширяющийся диск солнца, едва заметный по-над самыми крышами расположенных позади зданий. Оливково-зеленый свет, преломленный густыми зарослями древовидных папоротников, наполнял озерцо желтыми болотистыми миазмами, плывущими над поверхностью, как испарения из чана. Считанными мгновениями раньше воды казались прохладными и заманчивыми, но теперь сделались замкнутым миром, барьер поверхности был подобен плоскости меж двух измерений. Водолазную клетку спустили со шлюпбалки и погрузили в воду, ее красные прутья мутно мерцали, а вся структура представала совершенно искаженной. Вода преображала даже плавающих внизу людей — их тела, пока они виляли и изворачивались, обращались в сияющие химеры подобно взрывным пульсам воображения в нейронических джунглях.

Глубоко внизу громадный купол планетария парил вне желтого света, напоминая Керансу космический корабль, приземлившийся миллионы лет тому назад и только теперь вскрытый морем. За спиной у Беатрисы он наклонился к Бодкину и сказал:

— А знаете, Алан, Странгмен ищет сокровище, которое вы здесь прячете.

На лице Бодкина мелькнула улыбка.

— Надеюсь, он его найдет, — снисходительно отозвался он. — Если у него получится, весь выкуп Бессознательного будет в его распоряжении.

Странгмен стоял на носу судна и расспрашивал одного из только-только появившихся на поверхности водолазов, которому теперь помогали вылезти из скафандра. Вода струилась по медной коже парня на палубу. Рявкая свои вопросы, Странгмен заметил, как Бодкин с Керансом перешептываются. Тогда он, сдвинув брови, прошел по палубе к их плетеным креслам, с подозрительным прищуром за ними наблюдая, а затем бочком протиснулся за спинки кресел и встал там, будто охранник, присматривающий за троицей потенциально опасных заключенных.

Салютуя ему коктейлем с шампанским, Керанс шутливо произнес:

— Я как раз спрашивал доктора Бодкина, где он прячет свое сокровище.

Странгмен не ответил, холодно на него поглядывая. Беатриса смущенно рассмеялась, пряча лицо в воротник своей пляжной рубашки. Наконец Странгмен положил ладони на спинку плетеного кресла Керанса, лицо его было словно высечено из белого кремня.

— Не беспокойтесь, Керанс, — негромко проговорил он. — Я знаю, где оно. И мне не требуется ваша помощь, чтобы его найти. — Тут он резко развернулся к Бодкину. — Не так ли, доктор?

Прикрывая ухо от его резкого голоса, Бодкин пробормотал:

— Очень может быть, Странгмен, что вы действительно это знаете. — Он передвинул свое кресло в сокращающуюся тень. — А когда начнется празднество?

— Празднество? — Странгмен раздраженно огляделся, очевидно забыв, что сам предложил этот термин. — Я что-то не вижу никаких купающихся красоток, доктор; здесь не местный аквадром. Впрочем, минуточку — кажется, я был неучтив и совсем забыл о прекрасной мисс Даль. — С елейной улыбкой он наклонился над девушкой. — Идемте, моя дорогая, я сделаю вас царицей этой водной феерии — с эскортом из пятидесяти изумительных крокодилов.

Беатриса отвернулась от его поблескивающих глаз.

— Нет, Странгмен, благодарю. Море меня пугает.

— Но вы просто должны. Керанс и доктор Бодкин именно этого от вас ожидают. Вы станете Венерой, спускающейся в море, и оно сделается вдвое прекраснее от вашего возвращения. — Странгмен потянулся взять ее под руку, но Беатриса резко отпрянула, с отвращением взирая на его самодовольную улыбку. Повернувшись в кресле, Керанс взял ее за руку.

— Не думаю, что сегодня день Беатрисы, Странгмен. Мы плаваем только по вечерам, при полной луне. Тут, знаете ли, вопрос настроения.

Он улыбнулся Странгмену, а тот все крепче прихватывал Беатрису, его белое лицо было как у вампира, словно он уже перешел все пределы злости и нетерпения.

Керанс встал.

— Послушайте, Странгмен, я займу ее место. Идет? Мне бы хотелось спуститься и взглянуть на планетарий. — Он отмахнулся от слабых предостережений Беатрисы. — Не волнуйся, Странгмен с Адмиралом славно обо мне позаботятся.

— Конечно, Керанс, конечно. — К Странгмену вернулся прежний юмор, он сразу же стал излучать великодушную готовность угодить, и лишь слабая искорка в его глазах указывала на удовольствие от того, что Керанс оказался в его когтях. — Мы оденем вас в большой скафандр, тогда вы сможете обращаться к нам через громкоговоритель. Успокойтесь, мисс Даль — никакой опасности нет. Адмирал! Скафандр для доктора Керанса! Живо, живо!

Керанс обменялся кратким предостерегающим взглядом с Бодкиным, а затем отвернулся, заметив в глазах у Бодкина удивление — той готовностью, с какой он вызвался стать добровольцем. Он чувствовал необычайную легкость в голове, хотя едва дотронулся до коктейля.

— Не слишком там задерживайтесь, — крикнул ему вслед Бодкин. — Температура воды очень скоро поднимется минимум градусов до тридцати пяти. Это будет сильно вас ослаблять.

Керанс кивнул и бодрой походкой последовал за Странгменом к передней палубе. Двое матросов прилаживали шланги к шлему и скафандру, тогда как Адмирал и Большой Цезарь вместе с остальными матросами, отдыхавшими у колес насоса, с нескрываемым интересом наблюдали за приближением Керанса.

— Посмотрите, не удастся ли вам проникнуть в главную аудиторию, — сказал ему Странгмен. — Один из парней сумел найти щель во входной двери, но рама намертво заржавела. — Он критическим взором изучал Керанса, дожидаясь, пока тому на голову опустят шлем. Предназначенный для использования только в пределах первых пяти морских саженей, шлем представлял собой цельный плексигласовый резервуар, укрепленный двумя боковыми ребрами, и обеспечивал максимальный обзор. — А он идет вам, Керанс, — вы похожи на пришельца из глубин подсознания. — Рот его распахнулся от смеха. — Только не пытайтесь достичь Бессознательного, Керанс; помните, для столь глубокого погружения этот скафандр не предназначен!


Медленно дотопав до поручня, пока матросы волокли за ним воздушную и телефонную линии, Керанс помедлил, чтобы неуклюже помахать Беатрисе и доктору Бодкину, а затем взобрался на верхнюю площадку узкой лесенки и начал неспешно спускаться к вялой зеленой воде. Было самое начало девятого, и солнце уже опаляло невзрачный виниловый конверт, в который его запечатали. Внутренняя часть скафандра влажно прилегала к груди и ногам, и Керанс с удовольствием предвкушал, как очень скоро вода остудит горящую кожу. Гладь озерца сделалась теперь совершенно непрозрачной. Комья листьев и водорослей медленно плавали вокруг Керанса, временами взбаламучиваемые пузырьками воздуха, что извергались из-под крыши купола.

Справа от себя он видел Беатрису и Бодкина. Оба положили подбородки на поручень и с надеждой за ним наблюдали. Вверху, на крыше шаланды, была различима высокая и худощавая фигура Странгмена — откинув полы пиджака, руки он держал на поясе, и легкий ветерок шевелил его белые как мел волосы. Странгмен молча ухмылялся себе под нос, но когда Керанс почувствовал, что его ноги достигли воды, тот что-то прокричал — сквозь наушники Керанс не разобрал, что именно. Немедленно шипение воздуха в заборных клапанах на шлеме усилилось, а внутренняя сеть микрофона ожила.

Вода оказалась горячее, чем он ожидал. Вместо прохладной бодрящей ванны Керанс оказался в резервуаре, заполненном теплым, клейким желе, что липло к лодыжкам и бедрам подобно зловонным объятиям какого-то гигантского протозойного монстра. Он быстро погрузился по плечи, затем убрал ноги со ступенек и позволил собственному весу медленно тянуть его вниз, в озаренные зеленью глубины, перебирая руками по поручню, и помедлил у отметки двух морских саженей.

Здесь вода была прохладнее, и Керанс удовлетворенно согнул руки и ноги, приспосабливая глаза к бледному свету. Мимо проплыло несколько небольших морских ангелов, тела их сверкали, как серебряные звезды в синем пятне, что простиралось от поверхности до глубины полутора метров — в «небе» света, отраженного от мириад пылинок и частичек цветочной пыльцы. Метрах в двенадцати от него высилась бледная покатая громада планетария — куда массивней и загадочней, нежели то казалось с поверхности, похожая на корму древнего затонувшего лайнера. Некогда отполированная алюминиевая крыша представлялась смутной и тусклой, простые и двустворчатые моллюски липли к узким карнизам, образованным поперечинами свода. Ниже, где купол покоился на квадратной крыше аудитории, лес гигантских фукусов изящно отплывал от своего подножия, некоторые из растений составляли свыше трех метров в длину — изысканные морские призраки, что дружно порхали, словно духи священной Нептуновой рощи.

В шести метрах от дна лестница закончилась, но Керанс теперь уже почти достиг равновесия с водой. Он позволил себе тонуть, пока не ухватился за кончики лестницы над головой, затем отпустил их и заскользил вниз, ко дну озерца — парные антенны воздушного шланга и телефонной линии вились по узкому колодцу света, отраженного взбаламученной водой, вдаль, к серебристому прямоугольному корпусу шаланды.

Отрезанные водой от всех прочих звуков, шумы воздушного насоса и передаваемые наружу ритмы его собственного дыхания ровно барабанили у Керанса в ушах, набирая объем по мере того, как давление воздуха нарастало. Звуки эти, казалось Керансу, гудели вокруг, в темной оливково-зеленой воде, глухо стуча, словно безмерный прибойный пульс, который он слышал в своих сновидениях.

В наушниках проскрипел голос:

— Керанс, это Странгмен. Как там наша всеобщая ласковая матерь? Как обычно, в серых тонах?

— Здесь как дома. Я уже почти добрался до дна. Водолазная клетка стоит у входа.

Керанс по колено погрузился в мягкую пену, что покрывала дно, и обрел равновесие, ухватившись за обросший ракушками фонарный столб. Расслабленной, грациозной походкой высадившегося на Луну космонавта он принялся медленно продвигаться по глубокому осадку, что поднимался от его шагов, напоминая облака потревоженного газа. Справа виднелись смутные бока зданий, очерчивавших тротуар, — наносы ила мягкими дюнами лежали в окнах первого этажа. В промежутках между зданиями склоны достигали шести-семи метров в вышину, и сдерживающие ограждения врезались в них подобно массивным опускным решеткам крепостных ворот. Большинство окон были забиты мусором, обломками мебели и металлических шкафов, кусками половиц, переплетенных фукусом и цефалоподами.

Водолазная клетка медленно покачивалась на своем тросе в полутора метрах от мостовой, к ее полу был свободно привязан набор слесарных ножовок и гаечных ключей. Керанс приблизился ко входу в планетарий, аккуратно ведя за собой шланги и временами слегка наклоняясь, когда они слишком туго натягивались.

Подобная колоссальному подводному храму, белая громада планетария возвышалась перед ним, освещенная яркой водой у поверхности. Стальные заграждения у входа демонтировали предыдущие водолазы, и полукруглая арка дверей, ведущих в фойе, была раскрыта. Керанс включил нашлемный фонарик и вошел. Осторожно вглядываясь в промежутки между колонн и альковы, он медленно поднимался по ступенькам к бельэтажу. Металлические перила и хромированные демонстрационные плиты проржавели, однако весь интерьер планетария, надежно заблокированный заграждениями от растительной и животной жизни лагун, казался совершенно нетронутым — столь же чистым и незапятнанным, что и в тот день, когда рухнули последние дамбы.

Минуя билетную кабинку, Керанс неспешно зашагал по бельэтажу, медля у перил, чтобы разбирать указатели над дверями гардероба, блестящие буквы которых отражали свет. Коридор вел вокруг аудитории, и нашлемный фонарик бросал бледный световой конус в плотную черную воду. В слабой надежде на то, что дамбы будут восстановлены, дирекция планетария смонтировала второе, внутреннее кольцо заграждений вокруг аудитории, надежно запертое посредством поперечин с висячими замками, которые теперь намертво заржавели и превратились в неподвижные перегородки.

Правый верхний угол второй перегородки был отогнут ломом, обеспечивая небольшое смотровое отверстие. Слишком утомленный давящей на грудь и живот толщей воды, чтобы подниматься туда в тяжелом скафандре, Керанс удовлетворился взглядом на несколько световых лучиков, сиявших сквозь трещины в куполе.

На обратном пути к водолазной клетке за ножовкой на верху короткого лестничного пролета, за билетной кабинкой он заметил небольшую дверь, очевидно, ведущую к проходу над аудиторией — либо к аппаратной кинопроектировщика, либо в кабинет директора. Керанс подтянулся за поручень, металлические набойки его утяжеленных ботинок проскальзывали на склизком ковре. Дверь была заперта, но он навалился плечом — и две петли легко отошли, а дверь изящно заскользила над полом подобно бумажному парусу.

Помедлив, чтобы высвободить линии, Керанс прислушался к равномерному буханью в ушах. Ритм заметно изменился, указывая на то, что за дело взялась другая пара матросов. Они работали медленнее, очевидно, непривычные к накачиванию воздуха под максимальным давлением. Невесть отчего Керанс почувствовал легкие уколы тревоги. Он отдавал себе отчет в том, что Странгмен жесток и непредсказуем, но все же был уверен, что тот не попытается прикончить его способом столь грубым, как прекращение подачи воздуха. В конце концов, там ведь были и Беатриса, и Бодкин. Кроме того, хотя Риггс и его люди были в тысяче миль оттуда, всегда оставался шанс, что какой-нибудь правительственный отряд особого назначения нанесет воздушный визит в лагуны. Если только Странгмен не убьет в придачу Беатрису и Бодкина — а это по целому ряду причин представлялось маловероятным (к примеру, он явно подозревал их в том, что они знают о городе больше, чем готовы признать), — то со смертью Керанса Странгмен получит больше проблем, чем она может стоить.

Пока воздух обнадеживающе шипел в шлеме, Керанс двигался через пустую комнату. С одной стены свисало несколько полок, в углу высился картотечный шкаф. Внезапно, охваченный тревогой, он заметил будто бы человеческую фигуру в немыслимо раздувшемся скафандре. В трех метрах от Керанса, фигура стояла к нему лицом — белые пузыри струились от головы, похожей на лягушачью, приподнятые руки застыли в угрожающей позе, световое сияние исходило от шлема.

— Странгмен! — невольно воскликнул Керанс.

— Керанс! Что там такое? — Голос Странгмена, ближе шепотка его собственного разума, ножом врезался в тишину. — Керанс, вы, идиот!..

— Прошу прощения. — Керанс взял себя в руки и медленно подобрался к приближающейся фигуре. — Я только что увидел себя в зеркале. Я то ли в кабинете директора, то ли в аппаратной — не пойму, где именно. Из бельэтажа ведет служебная лестница, где-то здесь может быть вход в аудиторию.

— Славно, славно. Посмотрите, нельзя ли найти сейф. Он должен быть за рамой картины, прямо над столом.

Проигнорировав ценное указание, Керанс положил руки на стеклянную поверхность и резко повернул шлем направо. Он был в аппаратной, выходившей в аудиторию, и его фигура отражалась в стеклянной звуконепроницаемой панели. Прямо перед ним находился шкаф, где прежде располагалась приборная доска, однако блок был демонтирован, и устроившийся во вращающемся кресле гипотетический режиссер-постановщик не встретил бы перед собой никаких препятствий, сидя словно на изолированном троне какого-то одержимого микробами монарха. Почти обессилевший от напора воды, Керанс сел в кресло и оглядел круглую аудиторию.

Слабо освещенный небольшим нашлемным фонариком, темный свод с его смутными, заляпанными илом стенами высился перед Керансом подобно колоссальной, обитой бархатом матке из сюрреалистического кошмара. Черная непрозрачная вода, казалось, висит твердыми вертикальными шторами, словно скрывая некое главное святилище своих бездн. Невесть почему образ зала как матки скорее усиливался, нежели ослаблялся округлыми рядами сидений, и Керанс слышал глухой стук в ушах, сомневаясь, не прислушивается ли он к смутному подсознательному реквиему своих сновидений. Открыв небольшую панельную дверцу, что вела в аудиторию, он, желая освободиться от голоса Странгмена, отсоединил от шлема телефонный кабель.

Тонкая пленка ила покрывала ковер, устилавший ступеньки прохода. В центре купола из-за какого-то конвекционного эффекта вода была по меньшей мере градусов на десять теплее, нежели в аппаратной, омывая кожу Керанса подобно горячему бальзаму. Проектор был снят с помоста, но трещины в куполе искрились далекими световыми точками, словно образуя галактические контуры какой-то далекой вселенной. Керанс смотрел на этот незнакомый зодиак, что появлялся у него перед глазами, будто видение некоего пелагического Кортеса, выходящего из океанских глубин, чтобы бросить взор на необъятный Тихий океан открытого неба.

Стоя на помосте, Керанс оглядел лежащие перед ним ряды пустых сидений, задумываясь о том, какой бы маточный ритуал исполнить перед незримой публикой, которая, казалось, за ним наблюдает. Давление воздуха в шлеме резко усилилось с тех пор, как люди на палубе шаланды потеряли с ним телефонный контакт. Клапаны по бокам шлема буквально гудели, а серебристые пузыри, виляя, отлетали от Керанса подобно бешеным фантомам.

Постепенно, пока проходили минуты, сохранение этого далекого зодиака, вероятно, конфигурации тех самых созвездий, что окружали Землю в триасовый период, стало казаться Керансу целью куда более важной, чем любая другая из стоявших перед ним задач. Он сошел с помоста и направился назад в аппаратную, волоча за собой воздушный шланг. Добравшись до панельной дверцы, Керанс почувствовал, как шланг змеей выскальзывает из рук. Тогда он в приступе злости ухватил петлю и надежно закрепил ее на ручке двери. Он подождал, пока шланг даст слабину, затем обернул ручку еще одной петлей, обеспечивая себе радиус в три метра. Снова сойдя по ступенькам, Керанс остановился в проходе на полпути до помоста с запрокинутой головой, сосредоточенный на том, чтобы впечатать узоры созвездий в свою сетчатку. Узоры эти уже казались ему более знакомыми, нежели узоры традиционных созвездий. В грандиозном, конвульсивном разбегании равноденствий возродился миллиард звездных суток, заново перестраивая туманности и островные вселенные согласно их изначальным перспективам.

Острый укол боли вонзился в евстахиеву трубу, вынуждая Керанса сглотнуть. Внезапно он понял, что заборный клапан шлема уже почти не подает воздуха. Слабое шипение просачивалось каждые десять секунд, но давление резко падало. Ощущая сильнейшее головокружение, Керанс проковылял по проходу и попытался раскрутить воздушный шланг с ручки, теперь уже не сомневаясь, что Странгмен воспользовался возможностью сфабриковать несчастный случай. Когда дыхание сорвалось, он неловко споткнулся об одну из ступенек и плавно, будто воздушный шар, упал на ряды сидений.

Когда прожектор вспыхнул на куполообразном потолке, в последний раз освещая громадную вакантную матку, Керанс почувствовал, как на него накатывает теплое, полное крови отвращение к залу. Раскинувшись и оцепенело ухватив ручку двери, он лежал, и успокоительный напор воды проникал в скафандр, так что барьеров между его собственным кровотоком и кровотоком гигантского амниона[6], казалось, больше не существует. Глубокая колыбель ила нежно несла Керанса вперед подобно безмерной плаценте, бесконечно мягче любой постели, на какой ему когда-либо доводилось спать. Высоко наверху, пока сознание пропадало, сквозь маточную ночь сияли древние туманности и галактики, но в конце концов даже их свет померк, и Керанс сознавал лишь слабое мерцание личности в самых глубинах разума. Потихоньку он начал туда двигаться, медленно подплывая к центру купола и зная, что этот слабый маячок удаляется стремительнее, чем он мог к нему приближаться. Когда ничего уже не стало видно, Керанс жал дальше сквозь кромешный мрак, будто слепая рыба в бескрайнем заброшенном море, ведомый импульсом, понять сущность которого ему уже было не суждено…


Эпохи дрейфовали. Гигантские волны, бесконечно медленные и обволакивающие, разбивались о лишенные солнца берега темпорального моря, беспомощно омывая Керанса на мелководье. В оковах вечности он перемещался из одной заводи в другую, и тысячи его собственных образов отражались в кривых зеркалах поверхности. Необъятное внутреннее озеро в его легких, казалось, рвется наружу, грудная клетка, как у кита, расширялась, вбирая в себя океанские массы воды.

— Керанс…


Он оглядел яркую палубу, сверкающее световое облачение брезентового навеса вверху, а также эбеновое лицо сидящего у него в ногах Адмирала. Гигантский негр могучими ладонями качал воздух в его грудь.

— Странгмен, он… — Поперхнувшись брызнувшей из горла влагой, Керанс позволил своей голове снова откинуться на горячую палубу, солнце кололо ему глаза. Кольцо лиц внимательно на него смотрело — Беатриса тревожно распахнула глаза, Бодкин с серьезным видом хмурился, дальше шла мешанина других коричневых лиц под кепками цвета хаки. Внезапно вклинилось единственное белое лицо. Лицо это ухмылялось. Всего в паре метров от Керанса, оно скалилось, будто непристойная статуя.

— Странгмен, вы…

Ухмылка преобразилась в победную улыбку.

— Нет, Керанс, я этого не делал. Даже не пытайтесь свалить на меня вину. Доктор Бодкин вам подтвердит. — Тут он погрозил Керансу пальцем. — А ведь я предупреждал вас слишком глубоко не погружаться.

Адмирал встал, судя по всему, удовлетворенный тем, как Керанс восстановился. Палуба казалась сделанной из раскаленного железа. Приподнявшись на локте, Керанс сел в луже воды. В паре метров от него, местами сморщенный подобно сдувшемуся трупу, лежал скафандр.

Беатриса протолкнулась сквозь кольцо зевак и присела рядом.

— Расслабься, Роберт, не надо сейчас об этом думать. — Она обняла его за плечи, настороженно поглядывая на Странгмена. Тот стоял за спиной у Керанса, уперев руки в бока и ухмыляясь от удовольствия.

— Шланг перестал… — Керанс откашлялся, легкие его были словно два нежных помятых цветка. Он медленно дышал, успокаивая их прохладным воздухом. — Его тянули сверху. Разве вы не остановили…

Тут вперед выступил Бодкин с курткой Керанса; он набросил ее Керансу на плечи.

— Полегче, Роберт; теперь это не важно. Я действительно уверен, что тут не вина Странгмена; когда это случилось, он разговаривал со мной и Беатрисой. Шланг обернулся вокруг какого-то препятствия — все выглядит как чистый несчастный случай.

— Нет-нет, доктор, тут вовсе не несчастный случай, — вмешался Странгмен. — Не надо увековечивать миф — Керанс будет куда более благодарен вам за правду. Он сам закрепил тот шланг, вполне сознательно. Зачем? — Тут Странгмен принял авторитетную позу. — А затем, что он на самом деле хотел стать частью затонувшего мира. — Он принялся смеяться, хлопая себя по ляжкам от удовольствия, пока Керанс неуверенными шагами ковылял к своему креслу. — И самая умора здесь в том, что Керанс не знает, правду я говорю или нет. Понимаете, Бодкин? Взгляните на него — он действительно не уверен! Боже, какая ирония!

— Странгмен! — преодолевая свои страхи, гневно крикнула на него Беатриса. — Прекратите! Это мог быть несчастный случай.

Странгмен театрально пожал плечами.

— Мог быть, — с сильнейшим ударением повторил он. — Давайте это признаем. От этого дело становится еще интереснее — в особенности для Керанса. «Пытался я себя убить или не пытался?» Ведь это один из немногих экзистенциальных абсолютов, вопрос куда более важный, чем «Быть или не быть?», который скорее подчеркивает неопределенность самоубийства, нежели вечную амбивалентность жертвы. — Странгмен покровительственно улыбнулся Керансу, пока тот тихо сидел в кресле, потягивая выпивку, которую принесла ему Беатриса. — Знаете, Керанс, я завидую вашей задаче выяснения — если вы, конечно, способны с ней справиться.

Керанс с трудом сподобился на слабую улыбку. Судя по быстроте своего восстановления, он понял, что не так уж сильно пострадал от утопления. Остальная часть команды разошлась по своим делам, более в нем не заинтересованная.

— Спасибо, Странгмен. Я дам вам знать, когда получу ответ.


На обратном пути в «Риц» Керанс молча сидел на корме шаланды, размышляя о гигантской матке планетария и многослойном наложении его ассоциаций, одновременно пытаясь стереть из памяти жуткое «или/или», абсолютно точно сформулированное Странгменом. В самом ли деле он бессознательно перекрыл воздушную линию, зная, что напряжение в шланге его задушит? Или то был чистый несчастный случай, а может статься, даже попытка Странгмена ему навредить? Если бы не спасение его двумя аквалангистами (возможно, отключая телефонную линию, он даже рассчитывал, что их за ним пошлют), Керанс, безусловно, нашел бы ответ. Вообще говоря, причины его погружения оставались туманными. Несомненно, его подтолкнуло странное побуждение отдать себя на милость Странгмена — почти как если бы Керанс инсценировал собственное убийство.

В течение нескольких последующих дней головоломка оставалась неразрешенной. А не был ли сам затонувший мир и всецело овладевшее Хардменом загадочное стремление к югу не более чем импульсом к самоубийству — бессознательным принятием логики собственного упадочного вырождения, конечным нейроническим синтезом археопсихического нуля? Не в силах ужиться с еще одной загадкой и все больше и больше пугаясь той роли, какую играл в его сознании Странгмен, Керанс систематически вытеснял на задний план свои воспоминания об инциденте. Схожим образом Бодкин и Беатриса прекратили о нем упоминать, словно смиряясь с тем фактом, что ответ на этот вопрос раскрыл бы для них другие тайны и загадки, само существование которых теперь только их и поддерживало, — развеял бы иллюзии, которыми, наряду со всеми двусмысленными, но жизненно необходимыми предположениями о собственных личностях, им крайне не хотелось пожертвовать.

Глава десятая

Праздник с сюрпризом

— Керанс!..

Разбуженный басовым ревом гидроплана, пока тот приближался к пристани, Керанс досадливо зашевелился, голова его перекатывалась с одного края затхлой подушки на другой. Сосредоточив взгляд на ярко-зеленом параллелограмме, что пятнал потолок над жалюзи, он стал прислушиваться к тому, как ревущие снаружи моторы то дают задний ход, то ускоряются, затем с трудом оторвался от постели. Было уже за половину восьмого, и Керанс проснулся на час позже, чем просыпался месяцем раньше, — сверкающий солнечный свет, отраженный от лагуны, просовывал свои пальцы-лучи в темную комнату подобно хищному золотистому чудовищу.

С острым уколом недовольства Керанс заметил, что забыл выключить прикроватный вентилятор, прежде чем уснул. В последнее время он стал засыпать в самые непредсказуемые моменты — порой даже сидя на кровати и развязывая шнурки ботинок. В отчаянной попытке сэкономить топливо Керанс запер спальню и перетащил тяжелую двуспальную кровать с позолоченной рамой в гостиную, однако ассоциации со сном оказались так сильны, что вскоре он был вынужден перетащить ее обратно.

— Керанс!..

Голос Странгмена, будто предвестие угрозы, разносился по нижнему коридору. Керанс медленно побрел в ванную и успел ополоснуть лицо к тому моменту, как Странгмен вошел в апартаменты.

Бросив на пол свой шлем, Странгмен продемонстрировал Керансу графин горячего черного кофе и зеленый от времени консервированный сыр «горгонзола».

— Вот вам презент. — С хмурой любезностью он заглянул в потускневшие глаза Керанса. — Ну, как там в глубоком времени?

Керанс присел на край кровати, дожидаясь, пока гудение фантомных джунглей затихнет у него в голове. Словно бесконечные мелководья, остатки сновидений простирались под окружавшей его реальностью.

— Зачем вы сюда приезжаете? — откровенно спросил он.

Странгмен принял оскорбленную позу.

— Вы мне нравитесь, Керанс. Странно, что вы об этом забываете. — Он прибавил мощность кондиционера, улыбаясь Керансу и косо, хитровато на него поглядывая. Керанс в ответ настороженно молчал. — Впрочем, у меня есть и другой мотив. Хочу, чтобы вы сегодня вечером со мной пообедали. Нет-нет, даже не начинайте мотать головой. Я частенько сюда наведываюсь; настало время отплатить вам за гостеприимство. Беатриса и старина Бодкин тоже там будут. Ожидается шикарный праздник — с фейерверками, барабанчиками бонго и… с сюрпризом.

— С каким еще сюрпризом?

— Увидите. Поверьте, кое-что действительно эффектное. Я ничего не делаю наполовину. Если мне захочется, вон те аллигаторы на кончиках хвостов запляшут. — Странгмен с торжественным видом кивнул. — Клянусь, Керанс, вы получите сильные впечатления. Это даже может принести вам благо в душевном смысле — может остановить эту вашу безумную машину времени. — Тут его настроение вдруг изменилось, он стал более сдержанным. — Впрочем, я не должен донимать вас насмешками. Я бы не вынес и десятой доли той личной ответственности, которую вы на себя взвалили. К примеру — трагического одиночества тех заколдованных триасовых болот. — Он взял с кондиционера книгу, томик стихов Донна, и сымпровизировал цитату: — «Мир внутри мира, и каждый сам себе остров, по морю архипелагов плывет…»

Ни секунды не сомневаясь, что он дурачится, Керанс поинтересовался:

— Как там водолазные работы?

— Откровенно говоря, так себе. Город лежит слишком далеко к северу, и здесь мало что осталось. Впрочем, несколько интересных вещиц мы все же нашли. Сегодня вечером увидите.

Керанс заколебался, сомневаясь, хватит ли у него энергии на болтовню с доктором Бодкиным и Беатрисой — с ними обоими он не виделся со времени того буйного водолазного празднества. Странгмен, однако, каждый вечер подкатывал в своем гидроплане к многоквартирному дому Беатрисы (какой успех он там имел, Керанс мог только догадываться, хотя замечания о Беатрисе самого Странгмена — «Женщины как паучихи — сидят, наблюдая за вами, и плетут свои сети» или «Проклятье, Керанс, она все про вас говорит» — указывали на негативный отклик).

Впрочем, определенный акцент в голосе Странгмена предполагал, что присутствие Керанса обязательно и что отказа он не допустит. Ожидая ответа, Странгмен последовал за ним в гостиную.

— Весьма неожиданное уведомление, Странгмен.

— Чертовски сожалею, Керанс, но раз уж мы так коротко друг друга знаем, я был уверен, что вы не станете брать в голову. Ладно, спишите это на маниакально-депрессивный склад моей личности. Вечно я за сумасбродные планы хватаюсь.

Керанс нашел две кофейные чашечки с позолотой и наполнил их из графина. «Так коротко друг друга знаем, — иронически повторил он про себя. — Будь я проклят, если вообще знаю вас, Странгмен». Носясь по лагунам подобно преступному духу затопленного города, Странгмен был наполовину буканьером, наполовину дьяволом. И все же он играл дополнительную нейроническую роль, где его влияние представлялось едва ли не положительным. В этой роли он как бы держал перед Керансом некое зеркало и тем самым косвенно предостерегал биолога от выбранного им будущего. Именно эта связь и держала их вместе — иначе Керанс давным-давно покинул бы лагуны и двинулся на юг.

— Полагаю, это не отвальная? — спросил он у Странгмена. — Вы нас не покидаете?

— Нет, Керанс, конечно же нет, — замотал головой Странгмен. — Мы еще только-только сюда прибыли. А кроме того, — дальновидно добавил он, — куда нам отправиться? Теперь уже вообще мало чего осталось. Признаться, порой я чувствую себя Флебом из Финикии. Хотя на самом деле это ваша роль, не так ли?

Подводные токи

С шепотом кости его подобрали.

Вставая и падая,

Детства и юности годы он миновал,

В водоворот попадая.

Странгмен продолжал надоедать Керансу, пока тот в конце концов не принял приглашение, затем торжествующе отчалил. Керанс допил оставшийся в графине кофе, а когда начал приходить в себя, раздвинул жалюзи и впустил в гостиную яркое солнце.

Снаружи, в его кресле на веранде, подобно неусыпному стражу сидела белая игуана, разглядывая Керанса каменными глазами и словно ожидая каких-то событий.


Плывя тем вечером по лагуне к колесному пароходу, Керанс размышлял на предмет вероятной природы обещанного Странгменом «сюрприза», надеясь, что это не будет какой-то грубый и изощренный розыгрыш. Усилия, которые Керанс приложил, чтобы побриться и надеть белый смокинг, совсем его утомили.

В лагуне явно предпринимались серьезные приготовления. Плавучая база была поставлена на якорь метрах в пятидесяти от берега — вся в развернутых тентах и разноцветных огнях. Две оставшиеся шаланды последовательно обрабатывали берега, выпроваживая аллигаторов в центральную лагуну.

Указав на крупного каймана, бьющегося в кольце багров, Керанс поинтересовался у Большого Цезаря:

— А что, у нас сегодня в меню жареный аллигатор?

Гигантский горбатый мулат у кормила шаланды с хорошо заученной неопределенностью пожал плечами.

— Странг сегодня готовит зрелище, миста Керанс. Праздник будет что надо. Сами увидите.

Поднявшись с сиденья, Керанс прислонился к капитанскому мостику.

— Скажи, Большой Цезарь, ты давно капитана знаешь?

— Давно, миста Керанс. Лет десять. А может, и двадцать.

— Странный он человек, — продолжил Керанс. — Слишком уж быстро у него настроение меняется. Ты, наверное, это заметил, раз так давно на него работаешь. Порой он меня пугает.

Здоровенный мулат загадочно улыбнулся.

— Тут вы правы, миста Керанс, — отозвался он со смешком. — В самую точку попали.

И в это время, прежде чем Керанс смог продолжить расспросы, с капитанского мостика плавучей базы в их сторону приветственно заревел мегафон.


По мере прибытия гостей Странгмен встречал каждого у сходней. Находясь в прекрасном расположении духа, он был само очарование и любезность, отпуская Беатрисе искусные комплименты по поводу ее внешности. Она облачилась в длинное бальное платье синей парчи, а бирюзовые тени вокруг глаз придавали ей вид экзотической райской птахи. Даже Бодкин ухитрился подстричь бороду и напялить солидный полотняный костюм, а старая креповая повязка у него на шее составляла замену черному галстуку. Вид у него, впрочем, как и у Керанса, был отстраненный и безжизненный. Сразу же после встречи они завели механический разговор на предмет обеда.

Странгмен, однако, этого не замечал — а если и замечал, то был слишком в приподнятом настроении и слишком занят, чтобы обращать внимание. Независимо от его мотивов, он явно пустился во все тяжкие с инсценировкой своего сюрприза. Свежий брезентовый навес, подобно хрустящему белому парусу, развернулся над смотровой палубой — по краям напоминая перевернутый шатер, загнутый вверх, предоставляя максимально полный обзор лагуны. Круглый обеденный стол немалых размеров стоял у поручня, окруженный низкими диванчиками в персидском стиле, со спиральной позолотой и валиками слоновой кости. Стол украшала весьма разнокалиберная, зато сияющая золотая и серебряная обеденная посуда, в основном массивная — к примеру, чаши для ополаскивания рук из золоченой бронзы были размером с добрые раковины.

Свою сокровищницу в трюме Странгмен выгреб на палубу даже с излишней расточительностью — несколько почерневших бронзовых статуй стояли позади стола, держа в руках подносы с фруктами и орхидеями, а меж дымовых труб, заслоняя служебные люки и нависая над столом подобно фреске, было растянуто полотно какого-то художника школы Тинторетто. Называлось полотно «Бракосочетание Есфири и царя Артаксеркса», однако языческое исполнение, узнаваемый фон венецианской лагуны с палаццо, выстроившимися вдоль Большого канала, вкупе с декорациями и костюмами стиля чинквеченто заставляли его скорее казаться «Бракосочетанием Нептуна и Минервы», что, без сомнения, и составляло ту мораль, которую намеревался придать всему этому Странгмен. Царь Артаксеркс, лукавый и клювоносый пожилой дож или венецианский великий адмирал, уже казался полностью прирученным притворно-застенчивой Есфирью с черными как смоль волосами, которая носила отдаленное, но тем не менее вполне различимое сходство с Беатрисой. Оглядывая широкое людное полотно с сотнями свадебных гостей, Керанс вдруг заметил еще один знакомый профиль — лицо Странгмена среди суровых и жестких улыбок Совета Десяти.

Но стоило ему приблизиться к картине, как сходство мигом испарилось.

Празднование брачной церемонии проходило на борту галеона, пришвартованного у Дворца Дожей, и его замысловатый такелаж в стиле рококо, казалось, перетекает непосредственно в стальные тросы и крепежные линии плавучей базы. Помимо сходного окружения, подчеркнутого двумя лагунами и торчащими из воды зданиями, разношерстная команда Странгмена тоже вполне могла сойти прямиком с полотна, где бросались в глаза украшенные драгоценностями рабы и чернокожий вожак гондольеров.

— Беа, ты здесь себя не видишь? — потягивая коктейль, спросил Керанс у Беатрисы. — Похоже, Странгмен надеется, что ты остановишь наводнение при помощи того же дара, каким Есфирь подчинила себе царя.

— Точно, Керанс! — Странгмен подошел к ним с капитанского мостика. — Вы ухватили самую суть. — Он церемонно поклонился Беатрисе. — Надеюсь, дорогая, вы принимаете комплимент?

— Конечно, Странгмен. Я очень польщена. — Беатриса подошла к картине, внимательно изучила свою копию, затем развернулась в вихре парчи и встала у поручня, глядя на воду. — Но я не уверена, хочу ли я, чтобы меня заняли в этой роли.

— Но вы в ней уже заняты, мисс Даль. Это неизбежно. — Странгмен жестом приказал стюарду подойти к Бодкину, который сидел в тихом мечтании, затем хлопнул Керанса по плечу. — Поверьте, доктор, очень скоро вы увидите…

— Замечательно, Странгмен. Я уже испытываю легкое нетерпение.

— Как, после тридцати миллионов лет вы пяти минут не можете подождать? Я определенно возвращаю вас в настоящее.

На протяжении всей трапезы Странгмен бдительно наблюдал за процессией вин, извлекая выгоду из своих частых отлучек для приватных совещаний с Адмиралом. Поставив перед собой финальную порцию бренди, Странгмен, судя по всему, последний раз сел и откровенно подмигнул Керансу. Две шаланды уже переместились ко входной протоке в дальнем конце лагуны и скрылись в ее устье, а третья заняла позицию в центре, откуда выпустила небольшой фейерверк.

Последние остатки солнца еще лежали на воде, но дневной свет померк достаточно, чтобы яркие огненные колеса и ракеты ослепительно вспыхивали, а их резкие взрывы отчетливо отпечатывались на фоне затушеванного сумеречного неба. Улыбка на лице Странгмена расползалась все шире и шире, пока он наконец не развалился на «честерфилде», ухмыляясь себе под нос. Красные и зеленые вспышки озаряли эту странную ухмылку на мрачном лице.

Испытывая неловкость, Керанс подался вперед, чтобы спросить Странгмена, когда же наконец материализуется сюрприз, но тот его опередил.

— Ну как, заметили? — Странгмен оглядел сидящих за столом. — Беатриса? Доктор Бодкин? Вы все трое какие-то заторможенные. Выйдите-ка ненадолго из глубокого времени.

Загадочная тишина повисла над кораблем, и Керанс невольно покрепче ухватился за поручень на тот случай, если Странгмен вдруг вознамерится взорвать подводный заряд. Затем, взглянув на палубу ниже, он заметил там двадцать-тридцать членов команды. Все они неподвижно смотрели на лагуну, эбеновые лица и белые майки озарялись призрачным светом, отчего матросы походили на команду корабля-фантома.

Озадаченный, Керанс осмотрел небо и лагуну. Сумерки спустились намного быстрее, чем он ожидал, завеса стен зданий напротив утонула в тенях. И в то же время закатное небо оставалось ясным, а макушки окружающей растительности казались сверкающей каймой.

Где-то на отдалении слышалось неровное басовое гудение воздушных насосов, которые работали весь день и чей шум заглушался пиротехнической демонстрацией. Вода вокруг корабля стала до странности вялой и безжизненной, низкие волны, которые обычно ее тревожили, теперь куда-то делись. Задумываясь о том, не был ли показ подводного плавания организован для труппы дрессированных аллигаторов, Керанс пристально вгляделся в поверхность.

— Алан! Господи Боже, смотрите! Беатриса, ты видишь? — Керанс отпихнул свое кресло и подскочил к поручню, в изумлении указывая на воду. — Уровень понижается!

Непосредственно под темной прозрачной поверхностью высились смутные прямоугольники затопленных зданий, их открытые окна были словно пустые глазницы затонувших черепов. Уже лишь в метре-другом от поверхности, они пододвигались все ближе, появляясь из глубин подобно колоссальной нетронутой Атлантиде. Вначале дюжина, а вскоре пара десятков зданий появились в поле зрения, их карнизы и пожарные выходы отчетливо просматривались сквозь становящееся все тоньше преломляющее стекло воды. Большинство зданий были всего четыре-пять этажей в высоту, составляя часть района небольших магазинов и контор, окруженных более высокими строениями, что формировали периметр лагуны.

Метрах в пятидесяти от плавучей базы на поверхность вырвалась первая крыша — притупленный по краям прямоугольник, сплошь заросший водорослями, среди которых еще скользило несколько отчаянных рыбин. И почти сразу же вслед за первым вокруг него появились с полдюжины других, примерно очерчивая узкую улочку. Возникли верхние ряды окон — с их подоконников стекала вода, а фукус темными драпировками свисал с беспорядочных сплетений протянутых над улицей проводов.

Лагуна уже исчезла. Пока плавучая база медленно оседала, пристраиваясь на широкой открытой площади, они теперь смотрели не на водную гладь, а на разбросанные как попало крыши, акцентированные подвергшимися жестокой эрозии дымовыми трубами и шпилями — гладкое полотно ныне трансформировалось в джунгли кубистских блоков, что на границах переходили в более высокие стены окружающей растительности. То, что осталось от лагуны, сформировалось в отчетливо раздельные каналы, темные и мрачные, то и дело ускользающие за углы зданий и в узкие проулки.

— Роберт! Сделай нее что-нибудь! Останови этот ужас! — Керанс почувствовал, как Беатриса ухватила его за локоть, ее длинные синие ногти впились в ткань его смокинга. С предельным отвращением на застывшем лице девушка неотрывно глядела на появляющийся город, ее физически отталкивали острые и едкие запахи обнажившихся водорослей, сырых, усеянных ракушками громад ржавеющего хлама. Вуали нечистот свисали с пересекающихся телеграфных проводов и покосившихся неоновых вывесок, а тонкий слой ила марал фасады зданий, обращая недавнюю прозрачную красоту подводного города в уродство гниющей сточной канавы.

Какое-то время Керанс отчаянно боролся, высвобождая свой разум и стараясь увязать его с этой тотальной инверсией его привычного мира, еще не способный принять логику случившегося прямо у него на глазах возрождения. Сперва Керанс задумался, не произошел ли тут полный климатический переворот, который сжал ранее расширявшиеся моря, осушая затопленные города. Если так, ему предстояло проделать обратный путь к этому новому настоящему — или, минуя миллионы лет прошлого, быть выброшенным на берега какой-нибудь затерянной триасовой лагуны. Но в глубинах его сознания все еще с прежней силой глухо билось громадное солнце, и Керанс услышал, как стоящий рядом Бодкин негромко бормочет:

— До чего мощные насосы. Уровень воды опускается на добрых полметра, а то и на метр в минуту. Мы уже недалеко от дна. Все это просто фантастика!

Раскаты смеха раздались в темнеющем воздухе, когда Странгмен принялся от восторга кататься на своем «честерфилде», вытирая глаза салфеткой. Свободный от напряжения, потребовавшегося для постановки спектакля, он теперь ликовал при виде трех ошарашенных физиономий у поручня плавучей базы. Сверху, с капитанского мостика, за ними со сдержанным удовольствием наблюдал Адмирал, и пропадающий свет, будто множество регалий, поблескивал на его голой груди. Два-три матроса внизу выбирали швартовы, поддерживая нужное расположение корабля на площади.

Две шаланды, которые, пока шла демонстрация фейерверков, перебрались к устью протоки, теперь плавали за массивным заграждением, а из парных отверстий мощной системы насосов извергалась пенная масса воды. Затем крыши зданий совсем закрыли обзор, и люди на палубе видели перед собой только выбеленные стены зданий на площади. Воды уже осталось метров пять-шесть, и в сотне метров от плавучей базы было видно, как на одной из боковых улочек третья шаланда пытается лавировать под свисающими проводами.

Наконец Странгмен взял себя в руки и подошел к поручню.

— Блестяще, согласны, доктор Бодкин? Какая славная шутка, подлинно грандиозный спектакль. Бросьте, доктор, ну что за обиженный вид? Поздравьте меня! Это было очень непросто организовать.

Бодкин кивнул и отодвинулся подальше от Странгмена, на лице у него по-прежнему ясно читалось потрясение.

— Как же вы запечатали периметр? — спросил Керанс. — Ведь вокруг лагуны нет сплошной стены.

— Теперь есть, доктор. А я-то думал, вы спец по морской биологии. Грибки, растущие в болотной грязи, за последние несколько недель уплотнили всю массу; остался только один приток. Мы его за пять минут запрудили.

Странгмен весело оглядел появляющиеся в мутном свете улицы сгорбленные спины машин и автобусов, выходящие из-под воды. Гигантские анемоны и морские звезды вяло шевелились на мелководье, сжимающиеся сплетения бурых водорослей тянулись из окон.

— Лестер-сквер, — напряженно произнес Бодкин.

Кое-как справившись с хохотом, Странгмен повернулся к старику, хищно вглядываясь в щедро покрытые неоновой рекламой портики бывших театров и кинозалов.

— Ага, доктор, а вы тут и правда ориентируетесь! Какая жалость, что вы не удосужились помочь нам раньше, когда мы совсем застряли. — Он изрыгнул проклятие и треснул кулаком по поручню, задев при этом локоть Керанса. — Зато теперь мы, с Божьей помощью, возьмемся за настоящее дело! — Со звериным рычанием Странгмен метнулся в сторону, пинком опрокинул обеденный стол и что-то выкрикнул Адмиралу.


Беатриса с тревогой наблюдала за исчезновением Странгмена, тонкой рукой держась за горло.

— Роберт, он безумен. Что нам делать? Он же все лагуны осушит.

Керанс кивнул, думая о внезапном преображении Странгмена, которому он только что стал свидетелем. С новым появлением затопленных улиц и зданий все манеры этого человека резко изменились. Все следы изысканной утонченности и лаконичного юмора мгновенно исчезли; теперь Странгмен был бессердечен и коварен, предательский дух бандитских улиц возвращался на утраченное было поприще. Все выглядело так, словно присутствие вод анестезировало Странгмена, сглаживало его подлинный нрав, оставляя лишь поверхностный налет грустного шарма.

Позади них тень административного здания упала на палубу, натягивая диагональное покрывало на массивную картину. Несколько фигур, в том числе Есфирь и чернокожий вожак гондольеров, остались видны. Осталось также единственное белое лицо безбородого члена Совета Десяти. Как напророчил Странгмен, Беатриса сыграла свою символическую роль — Нептун был усмирен и отодвинут в сторону.

Керанс посмотрел на округлую громаду экспериментальной станции, водруженную на кинотеатр позади них, подобную огромному валуну на краю утеса. По меньшей мере метров на двадцать пять-тридцать выше, высокие здания по периметру лагуны теперь отрезали полнеба, замыкая людей в туманном мире на дне каньона.

— Не так уж это и важно, — попытался сгладить углы Керанс. Он взял Беатрису за руку и помог ей сохранить равновесие, когда корабль коснулся дна и дал легкий крен, ломая небольшой автомобильчик. — Когда Странгмен закончит грабить магазины и музеи, они отбудут. Так или иначе, через неделю-другую нагрянут ураганные ливни.

Беатриса с отвращением закашлялась, нервно вздрагивая, когда первые летучие мыши замелькали над крышами, мечась от одного навеса к другому.

— Но все это так омерзительно. Не могу поверить, что кто-то когда-то здесь жил. Очень похоже на какой-то воображаемый город ада. Пойми, Роберт, мне нужна лагуна.

— Что ж, мы можем уйти на юг по ильным равнинам. А вы, Алан, как думаете?

Бодкин покачал головой, по-прежнему тупо глазея на потемневшие здания вокруг равнины.

— Вы двое идите, а я должен остаться.

Керанс заколебался.

— Алан, — мягко предупредил он. — Теперь у Странгмена есть все, что ему нужно. Мы для него бесполезны. Скоро мы станем попросту нежеланными гостями.

Но Бодкин даже не обратил на него внимания. Вцепившись руками в поручень, он смотрел на улицы, будто старик у прилавка роскошного магазина, пытающийся купить воспоминания своего детства.

Улицы были почти осушены. Приближающаяся шаланда села было на тротуаре, снова оттолкнулась, а затем окончательно застряла на островке безопасности. Ведомая Большим Цезарем команда из трех человек, спрыгнув, оказалась по пояс в воде и с шумом принялась пробираться к плавучей базе, возбужденно плеща водой в обнажившиеся фасады магазинов.

С резким толчком колесный пароход твердо осел на дно, вызвав восторженные выкрики у Странгмена и остальной части команды, пока они отводили в сторону провисшие провода и наклонные телеграфные столбы. Небольшую шлюпку сбросили в воду, и под стук кулаков, выбивавших барабанную дробь на поручне, Адмирал погреб по мелкому бассейну, везя Странгмена к фонтану в центре площади. Там Странгмен высадился, достал из кармана смокинга ракетницу и с торжествующими воплями принялся выпаливать залп за залпом.

Глава одиннадцатая

«Баллада о Мисте Скелете»

Через полчаса Беатриса, Керанс и доктор Бодкин уже смогли ходить по улицам. Повсюду, натекая из первых этажей зданий, все еще лежали массивные лужи, однако все они были не более семидесяти-восьмидесяти сантиметров в глубину. По тротуару на сотни метров простирались чистые отрезки, и многие из лежавших дальше улиц были полностью осушены. Умирающая рыба и морские растения угасали прямо посередине дорог, а массивные наносы черной грязи стекали в канавы и расползались по тротуарам, но, к счастью, уходящие воды проделали в них длинные проходы.

Странгмен держался во главе, устремляясь вперед в своем белом костюме, выпаливая ракеты в темные улицы, а команда держалась за ним, и те, что были впереди, балансировали бочонком с ромом на обращенных кверху ладонях. Другие размахивали смешанным ассортиментом из бутылок, мачете и гитар. Несколько насмешливых выкриков «Миста Скелет!» растворились в воздухе вокруг Керанса, пока он помогал Беатрисе спускаться по сходням, а затем они с Бодкиным остались они в тишине громадного, словно выброшенного бурей на берег колесного парохода.

Неуверенно поглядывая на высокое отдаленное кольцо джунглей, выступавшее из мрака подобно верхушке конуса потухшего вулкана, Керанс держал путь по мостовой к ближайшим зданиям. Теперь они оказались у входа в один из массивных кинотеатров, морские ежи и огурцы слабо мерцали на кафельном полу, плоские морские ежи расцветали в бывшей билетной кабинке.

Беатриса одной рукой подобрала юбку, и они медленно двинулись дальше вдоль ряда кинотеатров, минуя кафе и игротеки, опекаемые теперь только простыми и двустворчатыми моллюсками. На первом же перекрестке они свернули в сторону — подальше от звуков разгула, доносившихся с другой стороны площади, — и направились на запад по смутным, обтекающим влагой каньонам. Над головой продолжали рваться ракеты, но теперь уже меньше, и нежные губки в дверях неярко светились, отражая розовые и голубые вспышки.

— Ковентри-стрит, Хеймаркет… — читал Керанс на ржавых уличных указателях. Они быстро зашли в первую попавшуюся дверь, когда Странгмен с его бандой метнулись назад через площадь в сиянии света и реве голосов. Пиратские мачете рубили гниющие доски витрин магазинов.

— Будем надеяться, они найдут для себя что-то подходящее, — пробормотал Бодкин. Он все оглядывал мрачные окрестности, словно выискивая глубокую черную воду, что некогда покрывала здания.


Несколько часов, подобно бесприютным элегантным призракам, они бродили по узким улочкам, время от времени встречая кого-то из бесчинствующей команды, в пьяном восторге несущегося по центру дороги с остатками какого-то выцветшего одеяния в одной руке и мачете в другой. В центрах уличных перекрестков было зажжено несколько небольших костров, и группы из двух-трех человек грелись над пылающей гнилой древесиной.

Аккуратно их избегая, они по переплетению улиц прошли к южному берегу бывшей лагуны, где из темноты поднимался многоквартирный дом Беатрисы — ее пентхаус терялся среди звезд.

— Первые десять этажей придется пройти, — сказал Беатрисе Керанс. Он указал на мощный ильный нанос, что тянулся вверх сырым вогнутым склоном, подбираясь к окнам пятого этажа — на часть необъятного массива жирной коагулировавшей глины, который, согласно описанию Странгмена, теперь плотным кольцом окружал лагуну, образуя непроницаемую плотину против наступающего моря. В боковых улочках они могли видеть, как колоссальная вязкая масса поднимается выше крыш, протекая через выпотрошенные здания и тем самым помогая их уплотнять.

Тут и там периметр плотины приставал к более мощному препятствию — церкви или административному зданию — и отклонялся от своего кругового пути по лагуне. Одно из этих отклонений шло по маршруту, которым они следовали на водолазное празднество, и Керанс почувствовал, как шаг его невольно ускоряется по мере приближения к планетарию. Он нетерпеливо ожидал, пока остальные медлили перед пустыми витринами старых универмагов или глазели на черную жижу, что сочилась по лифтам административных зданий и скапливалась в ленивые лужи на улице.

Даже самые маленькие здания были забаррикадированы своими обитателями, прежде чем те их оставили, и мешанина самодельных стальных щитов и решеток загромождала проходы, пряча то, что могло за ними лежать. Все было покрыто тонким слоем ила, который душил всякую красоту и самобытность прежних улиц, так что весь город казался Керансу воскрешенным из своей канализации. Если Судный День все же придет, думалось ему, армии мертвецов, скорее всего, поднимутся облаченными в те же мантии из нечистот.

— Роберт! — Бодкин взял его за руку, указывал на темнеющую улицу. В пятидесяти метрах от них, слабо очерченный далеким светом сигнальных ракет, виднелся задрапированный тенью металлический купол громады планетария. Керанс остановился, узнавая расположение тротуаров и фонарных столбов, затем двинулся вперед — отчасти с неловкостью, отчасти с любопытством — вперед, к этому пантеону, что таил в себе так много его страхов и загадок.

Губки и бурые водоросли безжизненно свисали к тротуару у входа; Керанс и его спутники приближались, аккуратно выбирая дорогу среди наносов грязи, что очерчивали улицу. Заросли призрачного фукуса, что прежде обвивали купол, теперь вяло навалились на портик, и длинные, обтекающие влагой стебли болтались над входом, будто неровный занавес. Керанс аккуратно протянул руку и отвел стебли в сторону, затем осторожно вгляделся в затененное фойе. Густая черная грязь негромко шипела, пока заключенная в ней морская жизнь выходила наружу вместе с воздушными сумками и пузырьками воздуха — она лежала повсюду, на билетных кабинках и лестнице, ведущей в бельэтаж, на стенах и дверных панелях. Уже никакая не бархатная мантия, которую Керанс помнил со времени своего погружения, — теперь это была разлагающаяся клоака гниющих органических форм, подобная содержимому могилы. Некогда полупрозрачный порог матки исчез, и его место заняли врата в сточную трубу.

Керанс двинулся вперед через фойе, помня глубокую сумрачную чашу аудитории и ее странный зодиак. Затем вдруг почувствовал, как темная влага сочится из грязи у него под ногами подобно истекающему кровью киту.

Тогда он быстро взял под руку Беатрису и по собственным же следам вернулся на улицу.

— Боюсь, магия ушла, — откровенно признался он. И выдавил смешок: — Полагаю, Странгмен заявит, что самоубийце никогда не следует возвращаться на место своего преступления.

Пытаясь выбрать кратчайший маршрут, они забрели в извилистый тупик — и успели осадить назад в то самое время, когда из довольно мелкой лужи на них бросился небольшой кайман. Виляя между ржавеющими остовами машин, они устремились обратно к открытой улице, а аллигатор несся позади. Тварь помедлила у фонарного столба — пасть разевалась, а хвост хлестал по мостовой — и Керанс с удвоенной энергией потащил за собой Беатрису.

Перейдя на бег, они одолели десять метров, но тут Бодкин поскользнулся и тяжело рухнул на ильный нанос.

— Алан! Скорее! — Керанс пустился назад за стариком, и голова каймана развернулась в их сторону. Просмотренная в лагуне людьми Странгмена, тварь казалась ошалелой и готовой атаковать все, что движется.

Внезапно загрохотали дробовики, и языки пламени вырвались на улицу. Из-за угла показалась группа людей с воздетыми над головами факелами. Впереди виднелась белолицая фигура Странгмена, а за ним, с дробовиками наготове, держались Адмирал и Большой Цезарь.

Глаза Странгмена сверкали в свете факелов. Отвесив легкий поклон Беатрисе, он затем отсалютовал Керансу. Аллигатор с перебитым хребтом бессильно бился в канаве, показывая белое подбрюшье — Большой Цезарь вытащил свое мачете и принялся отрубать рептилии голову.

Странгмен со злобным удовольствием за ним наблюдал.

— Тошнотворная тварь, — прокомментировал он, затем достал из кармана большое хрустальное колье, все еще покрытое коркой водорослей, и вручил его Беатрисе.

— Это для вас, моя дорогая. — Он ловко закрепил колье у нее на шее, с удовольствием наблюдая за эффектом. Комки водорослей среди искрящихся камней на фоне белой кожи заставляли Беатрису казаться какой-то наядой из морских глубин. — И все прочие самоцветы этого мертвого моря.

С эффектным жестом Странгмен снова отбыл — факелы исчезали во мраке заодно с людскими криками, — оставляя их одних в тишине с белыми самоцветами и обезглавленным аллигатором.


В течение следующих нескольких дней события принимали все более безумный оборот. Совсем теряя ориентацию, Керанс одинокими ночами бродил по темным улицам — днем в лабиринте проулков становилось невыносимо жарко. Он никак не мог оторваться от воспоминаний о прежней лагуне и в то же время очень скоро почувствовал притягательность этих пустых улиц и разграбленных зданий.

После первого удивления при виде осушенной лагуны Керанс начал стремительно погружаться в состояние тупой апатии, из которого тщетно пытался выйти. Смутно он понимал, что лагуна представляет собой комплекс нейронических потребностей, которые нельзя удовлетворить никакими иными средствами. Нисколько не нарушаемая царившим вокруг насилием, летаргия углублялась, и Керанс все острее и острее чувствовал себя человеком, выброшенным в темпоральное море, окруженным плоскостями диссонирующих реальностей, разделенных миллионами лет.

Бившееся у него внутри громадное солнце почти заглушило шум грабежа и разгула, рев взрывчатки и дробовиков. Будто слепец, Керанс ковылял у старых аркад и дверных проходов, его белый смокинг сплошь покрывали сальные пятна, над ним скалились проносившиеся мимо матросы, порой игриво хлопая его по спине. В полночь он лихорадочно бродил среди бесчинствующих на площади певцов, сидел рядом со Странгменом на его празднествах, прятался в тени колесного парохода, наблюдая за плясками, прислушиваясь к бою барабанов и гитарному перезвону, — и все это накладывалось у него в голове на упорный стук черного солнца.

Керанс забросил все попытки вернуться в отель — протока была заблокирована насосными шаландами, а соседняя лагуна кишела аллигаторами — и в течение дня либо спал на диване в апартаментах у Беатрисы, либо тупо сидел в тихом алькове на игорной палубе плавучей базы. Большая часть команды спала среди ящиков или спорила над добычей, мрачно дожидаясь сумерек. Керанса они не трогали. Согласно некой извращенной логике, сейчас ему было безопаснее держаться поближе к Странгмену, нежели продолжать уединенную жизнь. Бодкин почувствовал это на себе, удалившись в состоянии все нарастающего шока на экспериментальную станцию — куда теперь приходилось добираться по обрывистому склону ветхого пожарного выхода. В один из своих полночных визитов на улицы университетского городка за планетарием доктор был схвачен группой матросов и подвергся весьма грубому обращению. Примкнув к свите Странгмена, Керанс по крайней мере признал его абсолютную власть над лагунами.

Однажды он сумел пересилить себя и навестить Бодкина. Доктора он нашел тихо отдыхающим на койке, которую охлаждали самодельный вентилятор и старый кондиционер. Подобно самому Керансу Бодкин казался изолированным на небольшом островке реальности в центре темпорального моря.

— Роберт, — распухшими губами пробормотал ученый, — уходите отсюда. Заберите с собой ее, эту девушку, — тут ему пришлось припоминать имя, — Беатрису. Найдите себе другую лагуну.

Керанс кивнул, горбясь внутри узкого конуса прохладного воздуха, проецируемого кондиционером.

— Поймите, Алан, я знаю, что Странгмен безумен и опасен, но пока что уйти почему-то не могу. Не знаю почему. Наверное, здесь что-то такое есть — в этих голых улицах. — Совсем запутавшись, он немного помолчал. — Господи, что это? У меня в голове какой-то кошмар. Сперва я должен с ним разобраться.

Бодкин с великим трудом сел.

— Керанс, послушайте. Забирайте ее и уходите. Сегодня же вечером. Времени здесь больше не существует.

Внизу, в лаборатории, бледно-бурая пена драпировала широкий полукруг календарных планов работы — расчлененный нейронический зодиак Бодкина — и покрывала вуалью заброшенные лабораторные столы и вытяжные шкафы. Керанс нерешительно попробовал повесить на место те планы, что упали на пол, но вскоре сдался и провел следующий час, отмывая свой белый смокинг в луже воды, оставшейся под одной из раковин.

Наверное, в подражание Керансу, несколько членов команды теперь тоже расхаживали в смокингах с черными галстуками. В одном из зданий был найден склад мебели, где также хранилась и одежда — причем в герметичных водонепроницаемых упаковках. С подначки Странгмена пять-шесть матросов напялили смокинги, повязали на шеи черные галстуки и теперь гордо вышагивали по улицам, раздувая полы и высоко задирая колени — будто труппа буйнопомешанных официантов на карнавале дервишей.

После первоначальной беспорядочности мародерство стало приобретать более серьезные масштабы. Независимо от его личных на то причин, Странгмена интересовали исключительно предметы искусства, и после тщательной рекогносцировки ему удалось распознать один из главных музеев города. Однако, к его немалому раздражению, здание уже было разграблено, и единственной добычей мародера стала крупная мозаика, которую его люди черепица за черепицей вытащили из передней залы и, подобно колоссальной составной картинке, выложили на смотровой палубе плавучей базы.

После этого разочарования Керанс подумал предупредить Бодкина, что Странгмен может попытаться развеять свою тоску и отыграться на нем, но когда ранним утром следующего дня он забрался на экспериментальную станцию, то обнаружил, что Бодкин пропал. Топливо для кондиционера кончилось, и Бодкин, судя по всему умышленно, перед уходом распахнул все окна — так что станция кипела, как котел на огне.

Странно, однако исчезновение Бодкина не слишком тронуло Керанса. Погруженный в себя, он просто решил, что биолог последовал собственному совету и перебрался в одну из лагун к югу.

Беатриса, впрочем, по-прежнему была на месте. Подобно Керансу она тонула в личных грезах. В течение дня, когда она запиралась у себя в спальне, Керанс редко с ней виделся, но в полночь, когда становилось прохладно, она всегда спускалась из своего поднебесного пентхауса и присоединялась к Странгмену на его празднествах. Она молча сидела рядом с ними в синем вечернем платье — волосы ее неизменно были украшены тремя-четырьмя диадемами, которые Странгмен извлек для нее из своих старых ювелирных закромов, а высокие груди слегка вздрагивали под тяжестью массы сверкающих цепочек и полумесяцев — будто у полоумной королевы в драме ужаса.

Странгмен обращался с Беатрисой со странным пиететом, не отмеченным вежливой враждебностью, — почти как если бы она была их племенным тотемом, божеством, чья сила была ответственна за всю их воровскую удачу, но тем не менее божеством обидчивым. Керанс старался держаться поближе к ней, в орбите ее протекции, и в тот вечер после исчезновения Бодкина он наклонился к ней через подушки и сообщил:

— Алан ушел. Старина Бодкин. Он с тобой перед уходом не виделся?

Но Беатриса, не отрывая глаз от горевших на площади огней и не глядя на Керанса, слабым голосом спросила:

— Прислушайся к стуку, Роберт. Как по-твоему, сколько там огней?


В таком исступлении, в каком Керанс еще никогда его не видел, Странгмен плясал среди костров, порой вынуждая Керанса к нему присоединиться, побуждая барабанщиков с бонго к еще более стремительным темпам. Затем, совсем изнуренный, он осел на диване, его тонкое белое лицо было словно голубой мел.

Опершись на локоть, Странгмен мрачно смотрел на Керанса, который присел на подушки позади.

— Знаете, Керанс, почему они меня боятся? Адмирал, Большой Цезарь и остальные? Позвольте, я раскрою вам свой секрет. — Затем, шепотом: — Потому что они думают, что я мертвец.

В приступе смеха Странгмен покатился по дивану, бессильно трясясь.

— Ох, Боже ты мой, Керанс! Да что такое с вами обоими? Выйдите вы из этого транса. — Он поднял взгляд, когда к ним приблизился Большой Цезарь, почтительно снимая засушенную голову аллигатора, которую он носил как капюшон над своей собственной. — Да, что такое? Специальная песня для доктора Керанса? Ух ты! Капитально! Вы уже слышали ее, доктор? Нет? Тогда начнем — «Баллада о мисте Скелете»!

Откашлявшись, с дальнейшим выпендрежем и жестикуляцией, здоровенный негр глубоким, утробным голосом начал:

Миста Скелет, людей сушеных любитель,

Завел себе девку-бананку, трех пророков лукавых,

Задолбала его до упаду, утопила в вине змеином,

Никогда столько птиц болотных не слышал

Тот старый босс-аллигатор.

Ром Скелет, он пошел черепа удить

В протоке Ангелов, где сушеного много народу,

Достал черепаший камень, дождался лодки-часовни,

Три пророка с лодки вылазят.

Вот такая тут невезуха.

Ром Скелет, он девку прелестную видит,

Дает черепаший камень за два банана,

Имеет девку-бананку как мангр горячий;

Пророки его заприметили,

Нет больше сушеных людей для Рома Скелета.

Ром Скелет плясал для прелестной девки-бананки,

Построил банановый домик для прелестного ложа…

Издав внезапный вопль, Странгмен вскочил с дивана и пронесся мимо Большого Цезаря в центр площади, указывая вверх, на периметрическую стену лагуны. Там, ясно очерченная на фоне закатного неба, виднелась маленькая угловатая фигурка доктора Бодкина, который медленно пробирался через деревянную запруду, что сдерживала воды протоки. Не сознавая, что стал виден тем, кто находился внизу, биолог тащил с собой небольшой деревянный ящичек, а от волочащегося рядом шнура искрился слабый огонек.

Совершенно очнувшись, Странгмен проревел:

— Адмирал! Большой Цезарь! Взять его! У него там бомба!

В дикой суматохе празднество рассеялось — все, кроме Керанса и Беатрисы, бросились через площадь. Слева и справа загрохали дробовики, и Бодкин неуверенно помедлил — бикфордов шнур искрился у него под ногами. Затем он повернулся и начал пробираться обратно вдоль плотины.

Керанс вскочил и побежал за остальными. Когда он достиг периметра стены, в воздухе вовсю рвались ракеты, сыпя на мостовую частичками магния. Странгмен с Адмиралом выпрыгнули из пожарного выхода, дробовик Большого Цезаря грохал у них над головами. Бодкин оставил бомбу в центре плотины и бросился удирать по крышам.

Одолев последний карниз, Странгмен вспрыгнул на плотину, за дюжину шагов добрался до бомбы и пинком сбросил ее в центр протоки. Когда всплеск затих, оставшиеся внизу слились в едином вопле одобрительного восторга. Странгмен расстегнул пиджак, затем вынул из кобуры под мышкой короткоствольный кольт 38-го калибра. Тонкая улыбка, будто лезвие, засверкала на его лице. Еще больше подхлестывая вопли своих приспешников, он прицелился в спину Бодкину, пока тот мучительно продирался вверх по понтону к экспериментальной станции.


Керанс оцепенело слушал, как затихают последние выстрелы, вспоминая предупреждение Бодкина и опасность — за что он не таил на него зла, раз уж решил ее проигнорировать, — быть смытым и утопленным вместе со Странгменом и его командой. Он медленно притащился обратно на площадь, где Беатриса по-прежнему восседала на груде подушек, а на земле у ее ног лежала засушенная голова аллигатора. Когда Керанс до нее добрался, то услышал, как шаги позади него угрожающе замедляются, а на всю свору Странгмена опускается странная тишина.

Тогда он резко развернулся — и увидел, как Странгмен неторопливо шагает впереди, самодовольная усмешка по-прежнему кривила его губы. Большой Цезарь и Адмирал держались вплотную за хозяином, дробовики они поменяли на мачете. Остальные члены команды рассыпались неровным полукругом, в предвкушении зрелища — явно желая увидеть, как Керанс, отчужденный шаман враждебного культа, наконец получит по заслугам.

— Довольно глупо со стороны Бодкина — вам не кажется, доктор? Помимо прочего, еще и опасно. Мы все были чертовски близки к тому, чтобы утонуть. — Странгмен помедлил в паре метров от Керанса, угрюмо его разглядывая. — А ведь вы прекрасно знали Бодкина. Я крайне удивлен, что вы этого не предчувствовали. Не знаю, стоит ли мне еще рисковать тут с вами, психованными биологами.

Он уже готов был отдать приказ Большому Цезарю, но тут Беатриса вскочила на ноги и бросилась к Странгмену.

— Странгмен! Бога ради, одного достаточно. Прекратите. Мы не причиним вам вреда! Вот, можете все это взять!

С силой дернув за шейные украшения, она сорвала их, а затем вырвала из волос диадемы и швырнула их в Странгмена. Рыча от ярости, тот пинком отшвырнул их в канаву, а Большой Цезарь ступил мимо Беатрисы с занесенным мачете.

— Странгмен! — Беатриса бросилась на него, споткнулась и чуть было не утянула его вниз за лацканы пиджака. — Вы, белый дьявол, ну почему вы не можете оставить нас в покое?

Странгмен отшвырнул от себя Беатрису, переводя дыхание со свистом, сквозь сжатые зубы. Он дико таращился на растрепанную женщину на коленях среди драгоценностей и уже собирался было дать Большому Цезарю последнюю отмашку, когда его правая щека затряслась от внезапного тика. Странгмен хлопнул по щеке ладонью, словно там сидела муха, затем его лицевые мышцы напряглись в уродливой гримасе, но справиться с тиком он был не способен. На мгновение рот его раскрылся в гротескной зевоте — как у человека, пытающегося вправить вывихнутую челюсть. Чувствуя нерешительность хозяина, Большой Цезарь заколебался, а Керанс отступил в тень под плавучей базой.

— Хорошо! Черт, что за!.. — Странгмен хрипло пробормотал себе под нос ругательство и расправил пиджак; тик понемногу унимался. Он кивнул Беатрисе, словно предупреждая ее, что все последующие ходатайства будут проигнорированы, затем что-то резко рявкнул Большому Цезарю. Мачете были отброшены в сторону, однако прежде чем Беатриса смогла снова запротестовать, вся свора с уханьем и воплями бросилась на Керанса, руки взлетали вверх и хлопали.

Жестами выражая неодобрение, Керанс попытался отступить в сторону, не в силах по этим ухмыляющимся физиономиям заключить, ожидается ли тут просто некая хитрая форма изощренной и грубой забавы ради разрядки общего напряжения, накопившегося после убийства Бодкина, или что-то похуже. Пока ряды его преследователей смыкались, он попытался проскочить за диваном — и обнаружил, что выход заблокирован Адмиралом, который раскачивался вправо-влево в своих белых теннисках, словно танцор. Внезапно громадный негр метнулся вперед и ловким пинком сбил Керанса с ног. Керанс тяжело осел на диван, а дюжина потных бронзовых рук схватила его за шею и плечи и заставила сделать кувырок назад — на булыжную мостовую. Он беспомощно пытался высвободиться — и из-за массы навалившихся на него тел смог разглядеть Странгмена и Беатрису, которые на отдалении за всем наблюдали. Затем, взяв Беатрису под руку, Странгмен галантно, но твердо повел ее к сходням.

Наконец к лицу Керанса приложили большую шелковую подушку, а по его загривку мощные ладони принялись выбивать четкую барабанную дробь.

Глава двенадцатая

Пиршество черепов

— Пиршество Черепов!

Подняв в свете факелов кубок и проливая его содержимое себе на костюм, Странгмен испустил ликующий крик и, взмахнув руками, спрыгнул с фонтана, пока самосвальная телега виляла по мощенной булыжником площади. Влекомая шестеркой потных гологрудых матросов, вдвое согнувшихся под ее оглоблями, она грохотала и подпрыгивала на тлеющих угольях, а дюжина рук подталкивала ее все дальше и дальше — и под финальное ускоряющееся крещендо на барабанах телега наконец уперлась в край помоста и высыпала свой белый светящийся груз на доски под ноги Керансу. Немедленно вокруг него образовался невесть что распевающий круг — ладони выбивали возбужденное рантандо, белые зубы вспыхивали подобно демоническим игральным костям и хватали воздух, бедра крутились, а пятки притопывали. Адмирал нырнул вперед и расчистил дорогу, расталкивая извивающиеся торсы по сторонам, Большой Цезарь, держа перед собой здоровенный трезубец с нацепленным на его зубцы массивным комком бурых водорослей и фукуса, прокрался к помосту и с хриплым выдохом подкинул все это в воздух над троном.

Керанс беспомощно качнулся вперед, когда сладковато-едкие водоросли рассыпались по его голове и плечам, пляшущие огни факелов отражались в золоченых подлокотниках трона. Пока ритм барабанов бил его по голове, почти изгоняя более глубокий пульс в самой глубине разума, Керанс позволил своему телу повиснуть на кожаных ремнях вокруг запястий, почти безразличный к боли, то пребывая в обмороке, то вновь возвращаясь в сознание. У его ног, у подножия трона, чуть желтоватой белизной светилась неровная куча костей: изящные большие берцовые и бедренные кости, подобные изношенным совкам лопатки, сети ребер и позвонков, высовывались даже два черепа. Свет мерцал на лысых макушках и мигал в пустых глазницах, исходя от чаш с керосином, несомых по коридору из статуй, что вел через площадь к трону. Танцоры выстроились в длинную колонну во главе со Странгменом, и эта лента принялась виться вокруг мраморных нимф, а барабанщики у костров разворачивались, чтобы следить за ее продвижением.

Получив минутную передышку, пока они кружили по площади, Керанс привалился к бархатной спинке трона, машинально вытягивая связанные руки. Бурые водоросли обвивали его шею и плечи, падали на глаза с жестяной короны, которую Странгмен для пущей надежности надвинул ему на лоб. Почти высохнув, бурые водоросли источали свой гнусный смрад и покрывали руки Керанса так, что только несколько оборванных полосок его смокинга были заметны. На краю помоста, за грудами костей и пустых бутылок из-под рома, были еще груды водорослей, а также завалы ракушек и морских звезд с обрубленными лучами, которыми Керанса забрасывали еще до того, как кто-то нашел мавзолей.

В шести-семи метрах позади высилась темная громада плавучей базы, на палубах которой еще горели несколько огней. Празднества продолжались уже две ночи, и темп час от часу нарастал — Странгмен явно вознамерился измотать свою команду. Керанс беспомощно плавал в полусознательных грезах, боль его притуплялась ромом, который ему насильно вливали в глотку (очевидно, это означало предельное унижение — утопление Нептуна в еще более могущественном магическом море), а легкое сотрясение мозга обволакивало лежавшую перед ним сцену пеленой крови вкупе со скотомами[7]. Лишь смутно Керанс сознавал о своих вывернутых кистях и избитом теле, но по-прежнему сидел, терпеливо и стоически играя роль Нептуна, в которой его заняли, принимая сыпавшиеся на него мусор и оскорбления, пока команда разряжала свой страх и ненависть к морю. Помимо всего прочего, в этой роли — или, скорее, карикатуре, — которую он исполнял, лежало его единственное спасение. Независимо от своих мотивов, Странгмен по-прежнему вроде бы не желал его убивать, и команда отражала это колебание, всегда облекая свои оскорбления и издевательства в форму гротескных шуток — к примеру, забрасывая Керанса водорослями, они оправдывались тем, что делают подношения идолу.

Змея танцоров снова появилась и образовала вокруг Керанса кольцо. Странгмен отдалился от его центра — он явно не желал подходить слишком близко к Керансу (может статься, из боязни, что кровоточащие руки и лоб биолога заставят его понять всю жестокость затеянной шутки), — а вот Большой Цезарь, напротив, выступил вперед, его громадная шишковатая физиономия напоминала обжаренную морду гиппопотама. Ковыляя под ритм бонго, он подобрал из груд костей, лежавших вокруг трона, череп и бедренную кость — и начал выбивать для Керанса вечернюю зорю, простукивая изменчивую толщину височной и затылочной долей, чтобы лучше выбрать примерную черепную октаву. К нему присоединились еще несколько танцующих — и, со стуком бедренной и большой берцовой, лучевой и локтевой костей, последовал сумасшедший танец скелета. Слабо, лишь едва-едва сознавая, что эти оскорбительно ухмыляющиеся лица мелькают в каком-то полуметре от его собственного, Керанс подождал, пока этот экстаз уляжется, затем подался назад и попытался прикрыть глаза, когда над его головой взорвался новый залп ракет, на мгновение освещая плавучую базу и окружающие здания. Таким образом был дан сигнал к концу празднества и началу очередной ночной работы. Странгмен и Адмирал с криком вырвались из танцующей группы. Телегу, с глухим звоном металлических ободов по булыжнику, уволокли, а керосиновые факелы погасили. Буквально через минуту площадь стала пустой и темной, несколько наспех притушенных костров шипели среди подушек и барабанов, попеременно отражаясь в золоченых подлокотниках трона и окружавших его белых костях.

Время от времени, на протяжении всей ночи, небольшая группа мародеров снова появлялась, прокатывая перед Керансом на телеге свою добычу, бронзовую статую или фрагмент портика, поднимая ее на корабль, — а затем опять исчезала, не обращая внимания на недвижную фигуру, сгорбившуюся на троне среди теней. К этому времени Керанс уже спал, не сознавая о голоде и усталости, — и пробудился за несколько минут до рассвета в самый прохладный ночной отлив, чтобы позвать Беатрису. Он не видел ее со времени своей поимки после смерти Бодкина и полагал, что Странгмен держит ее взаперти на плавучей базе.

В конце концов, после огненной ночи с бравурностью ее барабанов и ракет, над заполненной тенями площадью поднялся рассвет, растягивая по горизонту необъятно-золотистую занавесь солнца. В течение часа осушенная площадь и окрестные улицы стали безмолвны — лишь далекое гудение кондиционера на плавучей базе напоминало Керансу, что он здесь не один. Невесть как, посредством очевидного чуда, он пережил предыдущий день, сидя без всякой защиты на полдневной жаре, с единственным прикрытием из плаща водорослей, что свисали с его короны. Подобно выброшенному на берег Нептуну он смотрел из-под этого венчика на ковер блестящего света, постепенно покрывавшего кости и мусор. Однажды до него вдруг дошло, что на палубе сверху открывается люк и что Странгмен пришел из своей каюты за ним понаблюдать — считанные минуты спустя его окатили несколькими ведрами ледяной воды. Керанс лихорадочно сосал холодные капли, что капали с водорослей к нему в рот, будто замерзшие жемчужины. Немедленно вслед за этим он утонул в глубокой апатии — и пробудился в сумерки, как раз перед тем, как должны были начаться ночные празднества.

Затем к нему в своем облегающем белом костюме подошел Странгмен — критически его осмотрел, а затем, в странном приливе жалости, вдруг пробормотал:

— Керанс, вы еще живы. Как вам это удалось?


Именно это замечание поддерживало Керанса весь второй день, когда белый ковер полудня казался подобен слоям белого каления в считанных сантиметрах друг от друга — подобен плоскостям параллельных вселенных, выкристаллизовавшихся из континуума немыслимой жары. Воздух жег кожу как огонь. Керанс тупо таращился на мраморные статуи и думал о Хардмене — как он движется сквозь столпы света на своем пути к устью солнца, исчезая за дюнами лучистого пепла. Та же сила, что хранила Хардмена, теперь, казалось, открылась и в Керансе, невесть как приспосабливая его организм к тому, чтобы переживать непрерывное пекло. И по-прежнему за ним наблюдали с верхней палубы. Однажды крупная саламандра в метр длиной устремилась к нему, медленно изгибаясь и натыкаясь на кости — безумные зубы твари походили на обсидиановые кремни — и единственный выстрел прогремел с палубы, размазывая ящерицу в корчащуюся массу у его ног.

Подобно рептилиям, недвижно сидевшим на солнце, Керанс терпеливо ждал, когда кончится день.

И снова Странгмен был явно озадачен, найдя Керанса качающимся в измученном бреду, но все еще живым. Вспышка нервного раздражения скривила его рот, и Странгмен раздраженно глянул на Большого Цезаря и команду, ожидающих у помоста в факельном свете — очевидно, не менее изумленных, чем он сам. Когда Странгмен принялся гикать и требовать барабанов, реакция матросов была уже куда менее проворной.

Наконец, вознамерившись сломить дух Керанса раз и навсегда, Странгмен приказал, чтобы с плавучей базы в дополнение к обычным возлияниям спустили еще два бочонка рома — судя по всему, он надеялся устранить из голов своих людей бессознательный страх перед Керансом и отцом-хранителем моря, которого Керанс отныне символизировал. Вскоре площадь наполнилась шумными спотыкающимися фигурами, что прикладывали к губам кружки и бутылки и отбивали чечетку на барабанах из кожи. В сопровождении Адмирала Странгмен стремительно переходил от одной компании к другой, подстрекая всех к дальнейшим сумасбродным выходкам. Большой Цезарь напялил голову аллигатора и ползал по площади на карачках, а за ним следовала гикающая группа барабанщиков.

Керанс устало дожидался развязки. По указанию Странгмена трон подняли с помоста и привязали к самосвальной телеге. Голова Керанса вяло лежала на подголовнике, он водил глазами по темным бокам зданий, пока Большой Цезарь собирал в кучу кости и водоросли у его ног. По зычной команде Странгмена процессия пустилась в путь, причем добрая дюжина матросов билась за право забраться между оглоблей самосвальной телеги. Кончилось дело тем, что телегу потащили через площадь, мотая то влево, то вправо, и опрокинули две статуи. Невзирая на приказы Странгмена и Адмирала, которые бежали по бокам телеги, беспомощно пытаясь ее удержать, она стремительно набирала ход, а затем вильнула в боковую улицу, где пронеслась немного по мостовой, прежде чем налететь на ржавый фонарный столб. Молотя по курчавым головам своих матросов массивными кулачищами, Большой Цезарь проложил себе дорогу к передней части оглоблей, ухватил по одной в каждую лапу и обеспечил телеге более прогулочный темп.

Высоко у них над головами Керанс сидел на качающемся троне, прохладный воздух понемногу его оживлял. Он наблюдал за всей церемонией с полусознательной отстраненностью, сознавая, что они последовательно проезжают по каждой улице в осушенной лагуне — почти как если б он и впрямь был похищенным Нептуном, против своей воли вынужденным освящать эти районы затопленного города, которые оказались украдены у него Странгменом и осушены.

Но постепенно, пока волочение телеги проясняло их головы и заставляло двигаться в шаг, люди между оглоблей принялись затягивать нечто вроде баллады старого гаитянского грузового культа — низкую рокочущую мелодию, которая снова подчеркнула их двойственное отношение к Керансу. В попытке вернуть их к действительной цели прогулки Странгмен принялся кричать и размахивать ракетницей, затем после краткой потасовки заставил их переменить направление на обратное — так что теперь они толкали, а не тянули. Когда проезжали мимо планетария, Большой Цезарь вскочил на телегу, цепляясь за трон, как огромная обезьяна, подхватил голову аллигатора и водрузил ее по самые плечи на голову Керансу.

Ослепленный и почти удушенный зловонием грубо содранной шкуры, Керанс почувствовал, как его швыряет из стороны в сторону, пока самосвальная телега снова набирала ход. Люди между оглоблей, задыхаясь и уже не разбирая дороги, неслись по улице вслед за Странгменом и Адмиралом, а Большой Цезарь преследовал их ливнем ударов и пинков. Почти потерявшая управление телега виляла и кренилась, едва не разбившись об островок безопасности, затем выровнялась и еще набрала скорость на открытом участке. Когда они приблизились к перекрестку, Странгмен вдруг что-то крикнул Большому Цезарю. Даже не глядя, мощный мулат всем своим весом приналег на правую оглоблю — телега повернула и направилась к тротуару. Метров пятьдесят она беспомощно неслась, несколько матросов запутались друг у друга в ногах, споткнулись и упали на мостовую — а затем со взвизгом топора железо и древесина врезались в стену и телега завалилась набок.

Оторванный от своего прикола, трон пролетел через улицу и рухнул в нанос грязи. Керанс упал лицом вниз, удар о землю несколько смягчил сырой ил; освободившись от головы аллигатора, он по-прежнему остался привязан к сидению. Вокруг него, раскинувшись и собираясь с духом, лежали два-три члена команды, а одно колесо перевернутой телеги все еще со скрипом крутилось в воздухе.

Беспомощно сгибаясь и пошатываясь от смеха, Странгмен хлопал Большого Цезаря и Адмирала по спинам и вскоре заставил остальную часть команды оживленно зубоскалить. Они собрались вокруг телеги, затем подошли посмотреть на перевернутый трон. Странгмен надменно поставил на него одну ногу, покачивая разбитым подголовником. Выдержав позу достаточно долго, чтобы убедить своих приспешников, что теперь-то уж сила Керанса действительно истрачена, а дух его усмирен, он сунул ракетницу в кобуру и побежал по улице, маня за собой остальных. С воплями и презрительным хохотом свора отвалила.


Пригвожденный к земле под перевернутым троном, Керанс мучительно шевелился. Голова и правое плечо были наполовину погребены в наносе запекающегося ила. Он попробовал напрячь кисти, но ремни оказались еще слишком туги, чтобы можно было освободить руки.

Перемещая вес на плечи, он попытался руками оттолкнуть трон, а затем заметил, что левый подлокотник отломился от вертикальной опоры. Медленно-медленно он завел онемевшие пальцы под подлокотник и начал петля за петлей тереть ремни о зазубренный обломок опоры, выступающий из гнезда.

Когда рука высвободилась, Керанс сначала позволил ей вяло упасть, затем помассировал избитые губы и щеки, а также размял застывшие мышцы груди и живота. Выгнувшись вбок, он вцепился в узел, притягивающий его правое запястье к другому подлокотнику, под краткие вспышки света от взмывающих в небо ракет ослабил ремни и высвободился.

Пять минут Керанс неподвижно лежал под темной громадой трона, прислушиваясь к тому, как далекие голоса удаляются в проулках за плавучей базой. Постепенно пропали и отблески факелов, и улица превратилась в безмолвный каньон, где верхушки крыш слабо озарялись пропадающим фосфоресцентным свечением умирающих микроорганизмов, что набрасывало сетеподобную серебристую вуаль на вышедшие из-под воды здания и обращало их в угасающий уголок древнего призрачного города.

Когда Керанс выполз из-под трона, он неуверенно встал на ноги, доковылял до тротуара и оперся о стену. В голове глухо стучало от напряжения. Он прижался лицом к прохладному, все еще влажному камню, внимательно поглядывая в сторону улицы, где исчезли Странгмен и его люди.

Внезапно, прежде чем глаза невольно закрылись, Керанс заметил две приближающиеся фигуры — одна в знакомом белом костюме, другая высокая, с покатыми плечами. Они торопливо шли по улице в направлении перевернутой телеги.

— Странгмен!.. — прошептал Керанс. Пальцы его судорожно вцепились во влажную известку, и он буквально оцепенел в тени, что легла на стену. Двое мужчин были пока еще в сотне метров от него, но Керанс прекрасно различал бодрую и уверенную поступь Странгмена, а позади него размашистую походку Большого Цезаря. На перекрестке, попав в луч света, в руке Большого Цезаря сверкнул серебристый кинжал.

В поисках укрытия Керанс боком двинулся вдоль стены, чуть не порезав руки о зазубренный угол стеклянной витрины в окне магазина. Несколькими метрами дальше находился вход в большую аркаду, пересекавшую весь квартал, пока она не соединялась с параллельной улицей в пятидесяти метрах к западу. На полу там местами лежал почти полуметровый слой черного ила, и Керанс согнулся, взбираясь по неглубоким ступенькам, затем медленно побежал по темному тоннелю к дальнему концу аркады, а мягкий ил заглушал его вялые шаги.

Обретая равновесие, Керанс затаился за колонной в дальнем конце аркады, когда Странгмен и Большой Цезарь добрались до трона. Мачете в лапище гигантского мулата казалось немногим больше обычной бритвы. Странгмен предупреждающе поднял руку, прежде чем коснуться трона. Он внимательно осмотрел окрестные улицы и стены с дырами окон, и лунный свет выхватывал его узкий подбородок. Затем он резко махнул рукой Большому Цезарю и пинком перевернул трон.

Когда их проклятия зазвенели в воздухе, Керанс оторвался от колонны и стал поспешно пересекать улицу, держа курс к узкому проулку, который уходил в подобное лабиринту хитросплетение улочек университетского городка.


Через полчаса он занял позицию на верхнем этаже пятнадцатиэтажного административного здания, которое составляло часть стены осушенной лагуны. Узкий балкон охватывал кольцом комплексы кабинетов, в задней части заканчиваясь пожарным выходом, который по более низким крышам выводил к джунглям по ту сторону стены, в конце концов поглощаясь гигантскими сдерживающими наносами ила. Небольшие лужицы влаги, сконденсировавшейся из туманов дневной жары, лежали на пластиковых полах, и после подъема по центральной лестнице Керанс умыл лицо и прополоскал рот прохладной водой, постепенно успокаивая ноющие запястья.

Никакой поисковой партии за ним не выслали. Не желая признать полное поражение — а иное объяснение причин исчезновения Керанса большинство команды дать просто не могло, — Странгмен, судя по всему, решил принять его бегство как свершившийся факт и забыть про биолога, предполагая, что Керанс направится в лагуны к югу. Ночь напролет мародерствующие группы продолжали обшаривать улицы, о каждой успешной находке сигнализировали ракеты и другая пиротехника.

Керанс отдыхал до рассвета, лежа прямо в луже, позволяя воде просачиваться сквозь шелковый смокинг, чтобы смыть смрадные водоросли и ил. За час до рассвета он с трудом встал, сорвал с себя смокинг и рубашку и запихнул их в трещину в стене. Отвинтив неповрежденный стеклянный плафон, Керанс аккуратно принялся начерпывать в него воду из лужи чистой воды этажом ниже. К тому времени, как над восточным периметром лагуны взошло солнце, он успел собрать более литра. Двумя коридорами дальше Керанс нашел в ванной комнате небольшую ящерицу и ударом кирпича ее прикончил. Затем, при помощи линзы из стеклянного осколка, он развел костерок и жарил филей темного жилистого мяса, пока оно не сделалось нежным. Небольшие кусочки растаяли в его растрескавшемся рту, словно теплый жир. Восстанавливая силы, Керанс снова поднялся на верхний этаж и забрался в служебную кабинку за шахтой лифта. Заклинив дверь несколькими прутьями ржавых перил, он пристроился в уголке и дождался вечера.


Последние солнечные лучи пропадали над водой, пока Керанс вел свой плот под нависающей листвой древовидных папоротников, что погружались в воду по окружности лагуны — и кроваво-медная бронза вечернего солнца уступала место темно-фиолетовым и индиговым тонам. Небо над головой казалось необъятной воронкой сапфирового и пурпурного, фантастические извивы кораллового облака отмечали заход солнца подобно барочным инверсионным следам. Вялая маслянистая волна теребила поверхность лагуны, вода липла к листве папоротников, будто полупрозрачный воск. В сотне метров оттуда, где находился Керанс, она лениво шлепала по останкам разбитой пристани под «Рицем», подбрасывая вверх несколько оторванных деревянных брусов. По-прежнему сдерживаемые свободной сетью швартовов, пятидесятигаллонные барабаны плавали бок о бок, напоминая стаю горбатых аллигаторов. К счастью для Керанса, настоящие аллигаторы, которых Странгмен расставил на боевые посты по окружности лагуны, пока еще оставались в своих логовищах среди зданий или рассеялись по соседним протокам в поисках корма, поскольку игуаны перед ними окончательно отступили.

Керанс помедлил, прежде чем начать грести перед открытым фасадом заброшенного банка, смежного с «Рицем», осматривая береговую линию и выходную протоку на предмет кого-то из часовых Странгмена. Сосредоточение, которое потребовалось, чтобы соорудить плот из двух баков для воды из оцинкованного железа, почти опустошило его разум, и Керанс настороженно выжидал, прежде чем двинуться дальше. Приблизившись к пристани, он увидел, что швартовы были перерублены намеренно, а деревянная рама разбита каким-то тяжелым судном — вероятно, гидропланом, который Странгмен поставил на якорь в центральной лагуне.

Вклинивая плот меж двух плавающих барабанов, где он без труда миновал обломки, Керанс подтянулся на балкон и через окно влез в отель. Затем он быстро пробрался вверх по лестнице, точно по ведущим с крыши следам громадных ступней на синем ковре плесени.

Пентхаус был разгромлен. Когда Керанс открыл наружную деревянную дверь в номера, зазубренная стеклянная панель внутренней воздушной закупорки упала на пол прямо ему под ноги. Кто-то прошелся по комнатам с бешеной яростью берсерка, последовательно круша все, что попадалось на глаза. Мебель в стиле Людовика XV была порублена на куски, оторванные ручки выброшены сквозь внутренние стеклянные стены. Ковровое покрытие на полу теперь представляло собой сплетение длинных рваных полос, даже веревочная подкладка была разорвана так, чтобы можно было рубить и крошить изоляцию пола. Кабинетный стол с отрубленными ножками лежал двумя отдельными секциями, крокодилова кожа была срезана с его краев. Многие из рассыпанных под ногами книг были рассечены на две половинки. Град ударов принял на себя камин, глубокие разрезы впились в его позолоченные края, и чудовищные серебристые звезды рассыпались по зеркалу подобно замерзшим разрывам.

Перешагивая через мусор, Керанс отважился ненадолго выйти на террасу, где проволочную сетку экрана от комаров выдавливали наружу, пока она не порвалась. Шезлонги, в которых он столько месяцев рассиживал, были порублены едва ли не на спички.

Как он и ожидал, фальшивый сейф за столом был взломан, за его дверцей открывалась пустая камера. Керанс зашел в ванную комнату — и слабая улыбка забрезжила на его лице, когда он понял, что громилы Странгмена не сумели найти более потаенный сейф за зеркалом над секретером. Помятый цилиндр латунного компаса, который Керанс некогда скуки ради стащил с базы, по-прежнему, подобно некому талисману, указывал на юг и лежал на полу под небольшим круглым зеркалом, которое он же, судя по всему, и разбил, оставив там узор громадной снежинки. Керанс аккуратно повернул раму в стиле рококо, высвободил петлю и потянул зеркало на себя, чтобы открыть неповрежденный наборный диск сейфа.

Тьма буквально падала с неба, отбрасывая длинные тени на апартаменты, пока пальцы Керанса бегали по тумблерам. Со вздохом облегчения он открыл дверцу — и быстро вытащил из сейфа тяжелый кольт 45-го калибра вместе с коробкой патронов. Усевшись на разгромленную кровать, Керанс распечатал коробку, затем зарядил обойму, взвешивая в руке массивное черное оружие. Он опустошил коробку и наполнил пулями карманы, затем подтянул ремень и вернулся в гостиную.

Оглядывая комнату, Керанс понял, что, по любопытному парадоксу, почти не держит зла на Странгмена за разгром апартаментов. В каком-то смысле это разрушение — а вместе с ним все его воспоминания о лагуне — только подчеркивало то, что Керанс какое-то время молча игнорировал и что прибытие Странгмена, со всем из него вытекающим, должно было заставить его принять, а именно: необходимость оставить лагуну и двигаться на юг. Его время пребывания здесь изжило само себя, а воздухонепроницаемые апартаменты с постоянной температурой и влажностью, запасами топлива и еды представляли собой всего-навсего инкапсулированную форму предыдущей окружающей среды Керанса, к которой он лип, как упрямый эмбрион к своему яичному мешку. Эта разбитая скорлупа, наряду с пронзительными сомнениями на предмет его подлинных бессознательных мотивов, явленными на свет его почти было состоявшимся утоплением в планетарии, оказалась необходимым толчком к действию — к его появлению в новом, более ярком свете внутреннего, архетипического солнца. Теперь он должен был идти дальше. И прошлое, представленное Риггсом, и настоящее, содержавшееся внутри разгромленного пентхауса, более не предлагали жизнеспособного существования. Приверженность Керанса будущему — до сих пор лишь один из вариантов, да еще зараженный столькими сомнениями и колебаниями, — теперь сделалась абсолютной.


Во тьме плавно изогнутый корпус плавучей базы поднимался вверх подобно бархатистому брюху выброшенного на берег кита. Керанс пригнулся в тени кормового колеса, его гибкое бронзовое тело сливалось с фоном. Он прятался в узком промежутке меж двух лопастей, каждая из которых представляла собой клепаную металлическую пластину пяти метров в ширину и метров двадцати в глубину, и внимательно вглядывался сквозь звенья приводной цепи, размером с добрый кокосовый орех. Было чуть за полночь, и последние отряды мародеров вытряхивались со сходней. Многие матросы, с бутылкой в одной руке и мачете в другой, шатались по площади. Булыжная мостовая была замусорена разодранными подушками и барабанчиками бонго, костями и догоревшими угольями — все это наплевательски перемешивалось друг с другом.

Керанс дождался, пока последняя группа мародеров исчезнет среди улиц, затем встал и покрепче закрепил на ремне кольт. Далеко, на противоположной стороне лагуны, виднелись апартаменты Беатрисы — окна были погружены во тьму, свет на пилоне выключен. Керанс хотел было взобраться на верхний этаж, но затем здраво рассудил, что Беатриса должна находиться на борту плавучей базы — быть невольной гостьей Странгмена.

Где-то вверху к поручню подошла фигура, затем удалилась. Далекий голос что-то прокричал, другой ответил с капитанского мостика. Люк камбуза открылся, и целое ведро помоев полетело на площадь. Уже немалый бассейн глубинной влаги собрался под кораблем; вскоре она должна была заполнить лагуну, и корабль снова бы уплыл.

Нырнув под приводную цепь, Керанс ступил на нижнюю лопасть — и, перебирая руками, быстро подтянулся по этой изогнутой радиальной лестнице. Колесо слегка заскрипело, проворачиваясь на несколько сантиметров, пока приводная цепь немного вбиралась внутрь. Оказавшись на верху колеса, Керанс перелез на стальной брус, что держал ось колеса. Придерживаясь для равновесия за канат, который управлял скребком лопасти, он медленно прополз по тридцатисантиметровому в ширину брусу, затем встал и через пассажирский поручень перелез в небольшой колодец сигнальной палубы. Оттуда узкий проход вел вверх по диагонали на смотровую палубу. Керанс беззвучно по нему взобрался, помедлив перед выходом на тот случай, если какому-нибудь пьяному матросу вздумалось там поглазеть на луну.

Прячась с подветренной стороны за выкрашенной в белое гичкой, поставленной на прикол на палубе, Керанс двинулся вперед, ныряя от одного вентилятора к следующему, и добрался до ржавой лебедки, что стояла в какой-то паре метров от обеденного стола, за которым Странгмен их развлекал. Стол был пуст, диваны и «честерфилд» сдвинуты в ряд перед гигантской картиной, по-прежнему растянутой меж дымовых труб.

Снизу снова донеслись голоса, и сходни заскрипели, когда последняя ватага мародеров вышла на площадь. На отдалении, над верхушками крыш, на фоне торчащих дымовых труб ненадолго засиял сигнальный факел. Когда он снова пропал, Керанс встал и прошел мимо картины к спрятанному позади нее люку.

Внезапно он замер — а рука невольно потянулась к рукоятке кольта. В трех с небольшим метрах от него, на причальном крыле капитанского мостика, во тьме светился — неким инородным телом — красный кончик манильской сигары. Застыв на месте, не в силах двинуться ни вперед, ни назад, Керанс лихорадочно вглядывался в темноту вокруг красного пятнышка, пока не высмотрел белый околыш фуражки Адмирала. Мгновением позже, пока Адмирал сосредоточенно выдыхал на свою сигару, ее сияющий кончик отразился в его блестящих глазах.

Когда последние мародеры пересекли площадь, Адмирал повернулся и оглядел смотровую палубу. Из-за края деревянного поручня Керансу было видно, как у него на сгибе локтя свободно покоится дробовик. Сигара перекинулась в угол адмиральского рта, и конус белого дыма рассеялся в воздухе подобно серебряной пыли. Добрых две-три секунды Адмирал смотрел прямо на Керанса — на темный силуэт среди массы других фигур на холсте, — но не выказал ни малейшего беспокойства, очевидно полагая, что Керанс составлял часть композиции. Затем он медленно протопал в каюту на капитанском мостике.

Аккуратно выбирая каждый последующий шаг, Керанс перебрался к краю картины, затем нырнул в роившиеся позади нее тени. Веер света от люка лежал на палубе. Пригнувшись и твердо держа в руке кольт, Керанс медленно сошел по ступенькам к пустой игорной палубе, присматривая за дверными проходами на предмет любого движения или ствола пистолета среди занавесей. Апартаменты Странгмена находились прямо под капитанским мостиком, и вела туда панельная дверь в алькове позади бара.

Керанс ждал у двери, пока на камбузе не грохнул металлический поднос, а тогда резко наклонился к двери, отпер задвижку и бесшумно ступил во тьму. Несколько секунд он медлил в проходе, приноравливаясь к мутному свету, проникавшему в переднюю комнату через занавесь из нитей с бусинами, которая находилась за шкафчиком с картами, справа от него. В центре комнаты располагался массивный стол, где под стеклянной крышкой были раскатаны карты. Босая нога Керанса утонула в мягком ковровом покрытии. Миновав шкафчик, он вгляделся сквозь толстые нити с бусинами.

Комната, метров десять в длину, представляла собой главную кают-компанию Странгмена — обитый дубом зал с кожаными кушетками лицом друг к Другу вдоль боковых стен, массивным древним глобусом на бронзовом пьедестале под передним рядом иллюминаторов. Три канделябра свисали с потолка, но горел только один — тот, что над византийским креслом с высокой спинкой, инкрустированным цветным стеклом, в дальнем конце помещения. Свет падал на сияющие драгоценности, высыпанные из металлических пистолетных коробок и разложенные на полукруге низких столиков.

Там, откинув голову на кресло, одной рукой касаясь изящной ножки бокала с золотым ободком на столике красного дерева, сидела Беатриса Даль. Синее парчовое платье раскинулось словно павлиний хвост, немногие жемчуга и сапфиры, просыпавшиеся из ее левой руки, сверкали среди складок, будто электрические глаза. Керанс заколебался, поглядывая на дверь напротив, что вела в каюту Странгмена, затем слегка раздвинул занавесь — так, что бусины слегка звякнули.

Судя по всему, достаточно привычная к позвякиванию шуршащих стекляшек, Беатриса не обратила внимания. Сундуки у ее ног были полны ювелирного барахла — бриллиантовые ножные браслеты, золоченые застежки, колье и цепочки из циркония, хрустальные ожерелья и кулоны, массивные ушные подвески из обработанного жемчуга — все это переваливалось из одного сундука в другой и рассыпалось по подносам, что были расставлены по полу подобно сосудам для сбора ртутного дождя.

На мгновение Керансу подумалось, что Беатриса накачана наркотиками — выражение ее лица было невыразительным и пустым, словно маска восковой куклы, а глаза устремлены вдаль. Затем рука ее двинулась, и она небрежно поднесла к губам бокал вина.

— Беатриса!

Вздрогнув, она плеснула вином на колени и подняла удивленный взгляд. Расталкивая нити с бусинами, Керанс быстро вошел в комнату и поймал Беатрису за локоть, когда она начала было вставать.

— Подожди! Пока не двигайся! — Он дернул дверь за креслом — она оказалась запертой. — Странгмен и его люди мародерствуют на улицах. На капитанском мостике, по-моему, только Адмирал.

Беатриса прижалась лицом к его плечам, а ее прохладные пальцы ощупывали синяки на его бронзовой коже.

— Роберт, будь осторожен! Что с тобой случилось? Странгмен не давал мне смотреть. — Ее облегчение и радость при виде Керанса сменились тревогой. Она беспокойно оглядела комнату. — Милый, оставь меня здесь и беги. Думаю, Странгмен не причинит мне вреда.

Керанс покачал головой, затем помог ей встать на ноги. Он разглядывал элегантный профиль Беатрисы, ее лоснящиеся карминные губы и лакированные ногти, почти одурманенный сильным запахом духом и парчовым шелестом ее платья. После насилия и скверны последних дней он чувствовал себя одним из грязных и засаленных первооткрывателей гробницы Нефертити, натыкающимся на ее изящно раскрашенную маску в глубинах некрополя.

— Странгмен способен на все, Беатриса. Он безумен. Они играли со мной в какую-то сумасшедшую игру, да так, что едва не убили.

Беатриса подобрала подол юбки, смахивая приставшие к ткани самоцветы. Несмотря на роскошный ассортимент, ее запястья и грудь были лишены украшений — только одна из ее собственных небольших золотых цепочек контуром охватывала шею.

— Но Роберт, даже если мы выберемся…

— Тихо! — Керанс замер в паре метров от занавеси, наблюдая, как нити слегка поднимаются, а затем оседают, и пытаясь вспомнить, был ли открыт в передней иллюминатор. — Я построил небольшой плот, на нем можно уплыть достаточно далеко. Потом мы отдохнем и построим другой, покрупнее.

Керанс направился было к занавеси, но тут две ее нити частично разошлись, что-то со скоростью змеи метнулось — и сверкающее серебристое лезвие чуть ли не в метр длиной, рубанув по воздуху, вильнуло к его голове, будто чудовищная коса. Болезненно вздрогнув, Керанс мигом пригнулся и почувствовал, как лезвие со свистом проносится мимо его правого плеча, нанося лишь длинный неглубокий порез, а затем со стальным трепетанием врезается в дубовую панель у него за спиной. Крик Беатрисы, похоже, застыл у нее в горле — она попятилась к одному из ближайших столов, опрокидывая на пол сундук с драгоценностями.

Прежде чем Керанс успел до нее добраться, занавесь была откинута в сторону громадной ручищей — и гигантская горбатая фигура заполнила собой дверной проход. Одноглазая голова по-бычьи пригнулась под притолокой. Пот обильно струился по широкой мускулистой груди, пятная зеленые шорты. В правой руке верзила держал тридцатисантиметровый зубец сияющей стали, готовый вонзить его снизу вверх в живот Керансу.

Боком отступая по комнате, Керанс старался ровно держать в руке пистолет, и единственный циклопический глаз гигантского негра неотрывно следовал за ним. Затем Керанс наступил на раскрытую застежку одного из ожерелий и невольно опрокинулся на диван.

Тут-то Большой Цезарь наконец и бросился на Керанса, нож его свистел по короткой дуге подобно лопасти пропеллера. Беатриса пронзительно завизжала, но ее визг утонул в чудовищном реве кольта. Отброшенный отдачей, Керанс снова откинулся на диван, наблюдая, как мулат, согнувшись пополам, валится в дверной проход, а нож выскальзывает из его руки. Из горла Большого Цезаря извергались сдавленные хрипы и бульканье — наконец, с отчаянным рыком, в котором, казалось, отозвались вся его боль и все его разочарование, он резко сорвал занавесь с перекладины. Бугристые мышцы торса в последний раз сократились. Завернутый в занавесь, Большой Цезарь рухнул на пол, его мощные конечности раскинулись — а вокруг сыпались стеклянные бусины.

— Беатриса! Идем! — Керанс схватил ее за руку и вывел мимо распростертого тела в переднюю. Правая рука и предплечье онемели от опаляющего разряда кольта. Миновав альков, они выбежали из заброшенного бара. Над головой с мостика слышался голос, а по палубе к поручню топали шаги.

Керанс остановился, опустив взгляд на роскошные синие складки наряда Беатрисы, и тут же забросил план повторить свой проход через колесо на корме.

— Придется попробовать сходни. — Он указал на неохраняемый вход по правому борту, где по обе стороны ступенек плясали манящие купидоны ночного клуба с поднесенными к рубиновым губам флейтами. — Конечно, так слишком заметно, но другого пути отсюда у нас, похоже, не осталось.

На полпути вниз сходни стали раскачиваться на своих шлюпбалках, и Керанс с Беатрисой услышали, как с капитанского мостика на них рявкает Адмирал. Мгновением позже взревел дробовик, дробинки врезались в крышу из вагонки у них над головами. Керанс пригнулся, а у выхода со сходней оглянулся на капитанский мостик — и теперь, прямо над головой, заметил, как ствол дробовика ходит по воздуху, пока Адмирал выбирал лучшую позицию.

Спрыгнув на площадь, Керанс взял Беатрису за талию и тоже спустил ее вниз. Вместе они притаились под корпусом плавучей базы, а затем метнулись через площадь к ближайшей улице.

Тут Керанс обернулся через плечо — и увидел, как на дальней стороне площади появилась группа людей Странгмена. Они стали перекрикиваться с Адмиралом, а затем заметили в сотне метров от себя Керанса и Беатрису.

Керанс с зажатым в руке пистолетом снова бросился было бежать, но Беатриса потянула его назад.

— Нет, Роберт! Смотри!

Прямо к ним, держась за руки и перегораживая всю улицу, приближалась другая группа, а в самом ее центре шел человек в белом костюме. Он шагал впереди, небрежно засунув палец за ремень. Другой рукой он призывал своих людей двигаться дальше, едва не задевая ею за мачете, которым размахивал ближайший к нему мулат.

Поменяв направление, Керанс потянул Беатрису по диагонали через площадь, но первая группа рассыпалась и отрезала им путь. С палубы корабля, освещая площадь розовым светом, взлетела ракета.

Беатриса, задыхаясь, нагнулась к сломанной шпильке своей золотой туфельки. Затем она неуверенно оглядела смыкавшееся вокруг них кольцо людей.

— Милый… Роберт, а как насчет плота? Попытайся хоть сам туда вернуться.

Керанс взял ее за руку, и они попятились в тень под передним колесом, скрытые лопастями от дробовика на капитанском мостике. Усилие от подъема на борт судна, а затем от пробежки по площади почти измотало Керанса, и теперь его легкие качали воздух болезненными спазмами. Револьвер плясал в руке.

— Керанс… — Холодный, ироничный голос Странгмена доплыл до него через площадь. Странгмен приближался расслабленной, легкой походкой и был уже в пределах досягаемости кольта, но его надежно прикрывало живое кольцо приспешников. Все несли мачете и панги, на лицах была любезность. Казалось, никто никуда не торопится.

— Финиш, Керанс… Финиш. — Странгмен остановился метрах в шести от них; кривя губы в усмешке, он почти с добродушной жалостью изучал Керанса. — Очень жаль, Керанс, но вы доставили нам небольшую неприятности. Бросьте пистолет — или мы убьем заодно и мисс Даль. — Он несколько секунд подождал. — Я серьезно.

Керанс обрел голос.

— Слушайте, Странгмен…

— Ей-богу, Керанс, времени на метафизическую дискуссию уже нет. — Нотка раздражения появилась в голосе Странгмена, будто он имел дело с капризным ребенком. — Поверьте, нет времени и для молитв. Ни для чего больше нет времени. Я уже сказал — бросьте пистолет. Затем пройдите вперед. Мои люди думают, что вы похитили мисс Даль; они ее не тронут. — С оттенком угрозы он добавил: — Ну же, Керанс. Подумайте, какая прекрасная маска получится из ее лица. — Он безумно захихикал. — Куда лучше, чем та старая из аллигатора, которую вы так гордо носили.

Мокрота забивала Керансу горло. Он повернулся и отдал револьвер Беатрисе, сжимая ее маленькие ладошки на рукоятке. Прежде чем их глаза смогли встретиться, он отвернулся, в последний раз вдыхая мускусный запах ее духов. Затем направился к площади, как приказал Странгмен. Тот наблюдал за жертвой со злобной самодовольной усмешкой, а потом вдруг с рычанием бросился вперед, увлекая за собой остальных.

Пока тянувшиеся ему вслед длинные ножи пронзали воздух, Керанс развернулся и побежал вокруг колеса, пытаясь скрыться с той стороны корабля. Но тут нога предательски поскользнулась в одной из зловонных луж, и, не успев удержать равновесие, он тяжело рухнул на булыжную мостовую. Затем Керанс поднялся на колени, беспомощно поднимая руку — словно мог ею защититься от занесенных мачете — и тут почувствовал, как что-то схватило его сзади и грубо потянуло назад, снова сбивая с ног.

В очередной раз пытаясь подняться с сырого булыжника, Керанс услышал изумленный вопль Странгмена. Группа мужчин в бурой униформе, с винтовками у бедер, стремительно выступила из теней вокруг плавучей базы, где они прятались. Впереди виднелась подтянутая, бодрая фигура полковника Риггса. Два солдата тащили легкий пулемет, а третий — два ящика с пулеметными лентами. Быстро установив пулемет на треногу впереди Керанса, они нацелили дырчатый ствол с воздушным охлаждением на ошалелую толпу, которая в ужасе от них пятилась. Остальные солдаты разбегались расширяющимся полукругом, штыками подгоняя самых медлительных из людей Странгмена.

Большая часть пиратской команды беспорядочно пятилась в общей суматохе на площади, но пара матросов, все еще с пангами в руках, попыталась пробиться сквозь кордон. Мгновенно раздался краткий и решительный залп поверх их голов — оба сразу же бросили свои ножи и присоединились к остальным.

— Годится, Странгмен. Так будет в самый раз. — Треснув своей дубинкой по груди Адмирала, Риггс заставил того отступить.

Совершенно ошарашенный всем происходящим, Странгмен тупо разинул рот, глядя на роящихся вокруг него солдат. Он беспомощно искал взглядом плавучую базу, словно надеялся, что оттуда выкатят некую огроменную осадную пушку и разом переломят ситуацию. Вместо этого, однако, на капитанском мостике с переносным прожектором появились двое солдат в касках и направили мощный луч на площадь.

Керанс почувствовал, как кто-то берет его за локоть. Обернувшись, он увидел полную участия носатую физиономию сержанта Макреди. В изгибе его руки покоился автомат. Вначале Керанс едва смог узнать Макреди — лишь с определенным усилием распознал орлиные черты этого лица, словно видел его в каком-то очень далеком прошлом.

— С вами все в порядке, сэр? — негромко поинтересовался Макреди. — Простите, что пришлось так вас дернуть. Похоже, вы тут не очень скучали.

Глава тринадцатая

Слишком рано, слишком поздно

К восьми часам следующего утра Риггс стабилизировал ситуацию и нашел время для неформальной встречи с Керансом. Его штаб располагался на экспериментальной станции, с командным видом на окружающие улицы, а в особенности — на колесный пароход в центре площади. Полностью обезоруженные, Странгмен и его команда сидели в тени под корпусом и время от времени посматривали на дуло легкого пулемета, у которого дежурили сержант Макреди и двое его людей.

Керанс и Беатриса провели ночь в лазарете на борту патрульного крейсера Риггса, тридцатитонного торпедного катера, который был теперь пришвартован рядом с гидропланом в центральной лагуне. Отряд прибыл вскоре после полуночи, и разведгруппа добралась до испытательной станции на периметре осушенной лагуны в то самое время, когда Керанс вошел в апартаменты Странгмена на плавучей базе. Услышав последовавший пистолетный и ружейный огонь, они немедленно спустились на площадь.

— Я догадался, что Странгмен здесь, — объяснил Риггс. — Один из наших воздушных патрулей доложил о том, что с месяц назад видел гидроплан, и я прикинул, что у вас могут возникнуть небольшие проблемы, если вы все еще тут держитесь. Предлог для подъема экспериментальной станции был признан вполне оправданным. — Он присел на край стола, наблюдая, как вертолет кружит над открытыми улицами. — Это на какое-то время их утихомирит.

— Похоже, Дейли наконец набрался мастерства, — заметил Керанс.

— У него было много практики. — Риггс перевел свои смышленые глаза на Керанса и непринужденно спросил: — Кстати, а Хардмен здесь?

— Хардмен? — Керанс медленно покачал головой. — Нет. С того дня, как он исчез, я так его и не видел. Теперь он, надо полагать, уже далеко.

— Пожалуй, вы правы. Я просто подумал, что он может быть где-то неподалеку. — Риггс одарил Керанса благожелательной улыбкой, очевидно, простив ему затопление экспериментальной станции — или имея достаточно разума, чтобы не давить на это сразу же после тяжелого испытания, которому подвергся Керанс. Затем полковник указал на сияющие в солнечном свете улицы, сухой ил на крышах и стены, будто возведенные из спекшегося навоза. — А здесь дьявольски мрачно. Чертовски стыдно за старину Бодкина. На самом деле ему следовало отправиться с нами на север.

Керанс кивнул, глядя в другой конец кабинета — на рубцы от мачете на деревянном дверном косяке — часть урона, беспричинно нанесенного станции после смерти Бодкина. Большую часть грязи уже вычистили, и тело старика, прежде лежавшее среди запятнанных кровью календарных планов работы в лаборатории палубой ниже, было доставлено вертолетом на патрульный крейсер. К своему изумлению, Керанс обнаружил, что уже бессердечно забыл про Бодкина и чувствовал к нему немногим больше формальной жалости. Упоминание Риггсом имени Хардмена напомнило ему о чем-то куда более насущном и важном — о великом солнце, все еще магнетически бьющемся в его сознании, и перед Керансом прошло видение бескрайних песчаных берегов и кроваво-красных болот юга.

Он подошел к окну, вынимая занозу из рукава свежей форменной куртки, и уставился вниз — на людей, что сгрудились под плавучей базой. Странгмен и Адмирал подошли к пулеметчикам и препирались с Макреди, который бесстрастно мотал головой.

— Почему вы не арестуете Странгмена? — спросил Керанс.

Риггс испустил краткий смешок.

— Потому что мне абсолютно нечего на него повесить. По закону, как он прекрасно знает, он был совершенно прав, защищаясь от Бодкина и при крайней необходимости его убив. — Когда Керанс в изумлении обернулся, полковник продолжил: — Разве вы не помните акт об осушенных землях и правила обслуживания плотин? Они по-прежнему в силе. Да, я знаю, что Странгмен гнусная сволочь — с этой его белой кожей и аллигаторами. Но, строго говоря, за откачку лагуны ему полагается если не орден, то хотя бы медаль. Если он вздумает пожаловаться, мне придется сильно попотеть, объясняя присутствие вон того пулемета. Поверьте, Роберт, даже прибудь я на пять минут позже и найди вас изрубленным на кусочки, Странгмен мог бы заявить, что вы были соучастником Бодкина — и я опять оказался бы бессилен. Он малый смышленый.

Так толком и не отдохнувший после трех часов сна, Керанс оперся о подоконник, с трудом улыбаясь себе под нос и словно пытаясь соотнести сдержанное отношение Риггса к Странгмену с собственным опытом отношений с этим человеком. Он сознавал, что теперь их с Риггсом разделяет еще более широкая пропасть. Хотя полковник сидел всего в паре метров от него, подчеркивая свои аргументы бодрыми взмахами дубинки, Керанс был не способен полностью убедить себя в реальности Риггса — почти как если бы его образ был спроектирован в экспериментальную станцию через чудовищный отрезок во времени и пространстве некой хитроумной трехмерной камерой. Путешественником во времени был именно Риггс, а не сам Керанс. Схожий недостаток Керанс заметил и у других членов команды. Многие из них были заменены — все те, а среди них Уилсон и Колдуэлл, кто начал переживать глубокие сновидения. Возможно, по этой причине — а отчасти из-за бледных лиц и вялых глаз, в чем эти люди составляли разительный контраст с людьми Странгмена, — нынешняя команда казалась однородной и нереальной. Эти солдаты механически занимались выполнением своих заданий, будто разумные андроиды.

— А как насчет мародерства? — поинтересовался он.

Риггс пожал плечами.

— Если не считать нескольких безделиц, украденных из старого Вульвортса, он не взял ничего такого, что нельзя списать на естественный избыток чувств у его людей. Что же касается всех статуй и тому подобного, то он проделывает ценную работу, возвращая предметы искусства, которые оказались волей-неволей брошены. Хотя я сильно сомневаюсь, что его подлинные мотивы именно таковы. — Он похлопал Керанса по плечу. — Вам придется забыть про Странгмена, Роберт. Сейчас он только потому так тихо сидит, что знает — закон на его стороне. Не знай он этого, сейчас бы там шло шикарное побоище. — Тут полковник осекся. — Вы кажетесь совсем погруженным в себя, Роберт. Вам по-прежнему снятся те сны?

— Время от времени. — Керанс вздрогнул. — Последние несколько дней здесь творилось сплошное безумие. Трудно описать Странгмена — он вроде белого дьявола из вудуистского культа. Я не могу смириться с мыслью, что он уйдет на все четыре стороны. Когда вы собираетесь снова затопить лагуну?

— Снова затопить?.. — повторил Риггс, ошарашенно качая головой. — Да, Роберт, вы совсем потеряли контакт с реальностью. Чем раньше вы отсюда уедете, тем лучше. Я меньше всего намереваюсь снова затоплять лагуну. А если кто-то попытается, я своими руками снесу ему голову. Осушенная земля, особенно урбанистическая зона в самом центре бывшего столичного города, имеет приоритет класса А-1. Если Странгмен всерьез намеревается осушить две соседние лагуны, он получит не только помилование, но и генерал-губернаторство в придачу. — Риггс посмотрел в окно, где под солнцем ослепительно засияли металлические ступеньки пожарного выхода. — Вот так-то. И все-таки интересно — что в его мелких злобных мозгах?

Отводя глаза от лабиринта гниющих желтых крыш, Керанс подошел к Риггсу.

— Полковник, вы обязаны снова ее затопить — закон там или не закон. Вы были на тех улицах? Они оскорбительны и чудовищны. Это мир кошмара — мертвый и конченый. Странгмен воскрешает труп! Когда вы тут два-три дня побудете…

Риггс резко отвернулся от стола, обрывая Керанса. В голосе его зазвучало откровенное нетерпение.

— Я не намерен оставаться здесь три дня, — отрубил он. — Не беспокойтесь. Я не страдаю никакими навязчивыми идеями по поводу этих лагун — затопленные они там или еще какие-то. Мы отбываем завтра утром — все мы.

— Но вы не можете отбыть, полковник, — озадаченно отозвался Керанс. — Ведь здесь останется Странгмен.

— Конечно останется. Или вы полагаете, что у его колесного парохода вдруг вырастут крылья? Странгмену нет никакой причины отбывать, раз он считает, что сможет перенести приближающиеся тепловые волны и ливневые штормы. Почем мы знаем? Если ему удастся наладить охлаждение нескольких из этих больших зданий, он, может статься, и справится. А со временем, если он осушит достаточную часть города, даже может быть предпринята попытка заново его заселить. Когда мы вернемся в Берд, я определенно внесу официальную рекомендацию. Однако в настоящее время мне незачем здесь оставаться. Станцию мне сейчас не сдвинуть, но это потеря незначительная. Так или иначе, вы с мисс Даль нуждаетесь в отдыхе. И еще — в небольшом вправлении мозгов. Представляете, как этой девушке повезло остаться целой и невредимой? Боже милостивый! — Он резко кивнул Керансу, вставая, когда в дверь настойчиво постучали. — Вам следует быть благодарным, что я прибыл вовремя.

Керанс направился к боковой двери на камбуз, всей душой желая избежать встречи со Странгменом. У самой двери он ненадолго помедлил, чтобы взглянуть на Риггса.

— Вот насчет этого, полковник, я не уверен. Боюсь, вы прибыли слишком поздно.

Глава четырнадцатая

Громкий хлопок дверью

Забившись в небольшой кабинет двумя этажами выше плотины, Керанс прислушивался к музыке, что играла среди огней на верхней палубе плавучей базы. Празднество Странгмена было в полном разгаре. Запущенные двумя младшими членами команды, большие колеса медленно вращались, дробя лопастями огни цветных прожекторов и подбрасывая их в небо. Видимые сверху, белые тенты напоминали ярмарочные палатки — сверкающее средоточие шума и веселья на потемневшей площади.

В качестве уступки Странгмену Риггс присоединился к нему на этом прощальном празднестве. Между двумя лидерами была заключена сделка; еще днем пулемет был убран, а нижний уровень лагуны объявлен запретным для людей полковника, тогда как Странгмен согласился оставаться в пределах периметра лагуны до отбытия Риггса. Весь день Странгмен и его свора бродили по улицам — тут и там слышались случайные звуки грабежа и пожара. А сейчас, когда последние гости, полковник и Беатриса Даль, покинули празднество и поднялись к пожарному выходу экспериментальной станции, на палубе разгорелась драка, и на площадь летели бутылки.

Керанс заставил себя совершить символический визит на празднество, держась подальше от Странгмена, который, впрочем, не делал особых попыток с ним заговорить. Только раз, между сменами напитков, он пронесся мимо Керанса, умышленно задев его за локоть, и чокнулся с ним своим кубком.

— Надеюсь, доктор, вам не очень скучно. Вы выглядите таким усталым. Попросите полковника одолжить вам его мальчика с опахалом. — Гнусно улыбаясь, Странгмен повернулся к Риггсу, который с прямой спиной сидел на шелковой подушке с кисточками. На лице его застыло настороженное выражение — примерно как у окружного инспектора при дворе персидского паши. — Знаете, полковник, мы тут с доктором Керансом совсем к другим празднествам привыкли. Вот там действительно был размах.

— Охотно верю, Странгмен, — спокойно отозвался Риггс, но Керанс отвернулся, не способный, подобно Беатрисе, замаскировать свое отвращение к Странгмену. А Беатриса через плечо смотрела на площадь — некоторое раздражение ненадолго скрыло настроение апатии и погруженности в себя, к которому она снова возвращалась.

Издалека наблюдая за Странгменом, пока тот аплодировал очередной смене напитков, Керанс задумывался, не прошел ли этот человек в определенном смысле свой пик и не приближается ли к распаду. Теперь он выглядел просто отвратительно — подобно разлагающемуся вампиру, пресыщенному злом и ужасом. Прежний шарм пропал, его место занял хищный блеск. Как можно скорее Керанс отбился от очередного приступа малярии, убрался во тьму и по пожарному выходу проник на экспериментальную станцию.

Нацеленный отныне на решение единственной задачи, ум Керанса снова стал ясен и скоординирован, обдумывая действия по ту сторону периметра лагуны.

Всего в пятидесяти милях к югу лежали плотные слои дождевых облаков, что уже закрывали собой болота и архипелаги на горизонте. Отодвинутое на задний план, древнее солнце в голове у Керанса снова стучало со всей своей немыслимой мощью, а существо его теперь сливалось с существом реального солнца, заметного за дождевыми облаками. Неустанное и магнетическое, оно призывало Керанса на юг — к великому теплу и затопленным лагунам экватора.

С галантной помощью Риггса Беатриса взобралась на крышу экспериментальной станции, которая также служила посадочной площадкой для вертолета. Когда сержант Дейли запустил мотор и лопасти начали крутиться, Керанс быстро пробрался на балкон двумя этажами ниже. Отделенный примерно сотней метров с каждой стороны, он был теперь точно посередине между вертолетом и плотиной, причем все эти три точки связывала непрерывная терраса здания.

По ту сторону здания находился громадный ильный нанос, что тянулся вверх из окружающего болота к ограде террасы, где раскинулась изобильная растительность. Нырнув под ветви древовидных папоротников, Керанс бросился к плотине, встроенной между торцом здания и плечом следующего административного блока. Не считая выходной протоки на дальней стороне лагуны, где стояли шаланды с насосами, здесь располагался единственный значительный пункт для прохождения воды в лагуну. Первоначальное русло, некогда двадцати метров в глубину и ширину, сжалось до узкого канала, забитого грязью и грибком, чье двухметровое устье блокировала преграда из тяжелых бревен. Вначале, будь эта преграда устранена, скорость воды оказалась бы невелика, однако по мере того, как наружу выносилось бы все больше и больше ила, устье бы снова расширилось.

Из небольшого тайника под каменной плитой Керанс извлек две квадратные черные коробки — в каждой находилось по шесть связанных вместе кусков динамита. Он провел весь день, выискивая их по близлежащим домам, уверенный в том, что Бодкин навестил арсенал базы примерно в то же время, когда он стащил оттуда компас. Достаточно в этом уверенный, Керанс в конце концов нашел, что искал, в пустом туалетном бачке.

Когда мотор вертолета заработал громче, выбрасывая во тьму яркий выхлоп, Керанс перебрался через ограду и побежал к центру плотины.

Там он нагнулся и подвесил коробки на небольшой колышек, который ранее тем же вечером вогнал в наружный ряд бревен. Коробки свободно повисли вне поля зрения, примерно в полуметре от водной кромки.

— Доктор Керанс! Уходите оттуда, сэр!

Подняв глаза, Керанс в дальнем конце плотины увидел сержанта Макреди, который стоял у ограды на следующей крыше. Сержант подался вперед, внезапно заметил светящийся кончик шнура, затем резким жестом сдернул с плеча автомат Томпсона.

Пригнув голову, Керанс понесся назад по плотине и достиг террасы в тот самый миг, когда Макреди снова крикнул, а затем дал короткий залп. Пули рвали ограду, выбивая куски бетона, и Керанс упал, когда одна из медно-никелевых пуль попала ему в ногу над самой лодыжкой. Переваливаясь через ограду, он заметил, как Макреди закидывает автомат за плечо и бросается к плотине.

— Макреди! Назад! — закричал Керанс сержанту, который длинными прыжками несся по деревянным доскам. — Сейчас рванет!

Прорываясь сквозь листву папоротников, его голос окончательно потерялся в шуме вертолета, пока тот выполнял один из своих тренировочных взлетов. Керанс беспомощно наблюдал, как Макреди останавливается в центре плотины и тянется к коробкам.

— Двадцать восемь, двадцать девять… — машинально отсчитал для себя Керанс. Повернувшись спиной к плотине, он, хромая, прошел дальше по террасе, а затем бросился на пол.


Пока чудовищный рев взрыва поднимался в темное небо, громадный фонтан извергающегося ила и пены ненадолго осветил террасу, выхватывая из мрака распростертого там Керанса. Из первоначального крещендо звук, казалось, перерастает в постоянный и непрерывный рокот, прерывистый гром ударной волны сливался с басовым шумом низвергающегося водопада. Комья ила и вырванной с корнем растительности сыпались на кафель вокруг Керанса. Наконец он с трудом поднялся на ноги и потянулся к ограде.

Расширяясь прямо у него на глазах, поток воды устремлялся на лежащие внизу улицы, унося с собой массивные участки ильного берега. На палубе плавучей базы воцарилась напряженная суматоха, дюжины рук указывали вверх, на воду, извергающуюся из пролома. Уровень ее на площади пока еще составлял лишь метр с небольшим — она тушила костры и плескалась о борт судна, по-прежнему слегка покачивающегося от взрывного толчка.

Затем, совершенно внезапно, нижний участок плотины обрушился, и вместе с ним вниз пошла опора из дюжины семиметровых бревен. Располагавшаяся позади седловина ила в свою очередь тоже резко сползла, расширяя отверстие входной протоки, — и гигантский куб воды метров в двадцать высотой рухнул на лежащую внизу улицу подобно плюхающемуся на пол куску желе. С глухим рокочущим ревом рушащихся зданий море хлынуло в полную мощь.

— Керанс!

Он повернулся, когда над головой просвистела пуля, увидел, как от посадочной площадки с пистолетом в руке бежит Риггс. Заглушив мотор, сержант Дейли помогал Беатрисе выбраться из кабины.

Здание тряслось от мощного напора ревущей воды, что проносилась мимо. Рукой поддерживая правую ногу, Керанс проковылял на подветренную сторону небольшой башни, где находилось предыдущее смотровое окно. Из-за ремня он вытащил кольт 45-го калибра, обеими руками ухватил рукоятку, и дважды выстрелил в приближавшуюся фигуру Риггса. Оба выстрела прошли мимо, однако Риггс потерял фуражку и на пару метров попятился, занимая позицию за балюстрадой.

Керанс услышал быстрые шаги — это к нему по террасе бежала Беатриса. Добравшись до угла — пока Риггс и Дейли кричали ей предостережения, — она упала на колени рядом с Керансом.

— Роберт, тебе надо уходить! Сейчас, пока Риггс еще не собрал своих людей! Он хочет тебя убить, я знаю!

Мучительно поднимаясь на ноги, Керанс кивнул.

— Сержант… Я не знал, что он патрулирует. Скажи Риггсу, что мне очень жаль… — Он беспомощно махнул рукой, затем последним взглядом окинул лагуну. Черная вода струилась сквозь здания, уже выравниваясь с верхней линией их окон. Перевернутая, с оторванными колесами, плавучая база медленно дрейфовала к дальнему берегу, ее корпус втыкался в небо подобно брюху умирающего кита. Сквозь проломы в корпусе струи пара и воды извергались из рвущихся бойлеров парохода, пока его несло по острым рифам полузатопленных карнизов. Керанс наблюдал за этим зрелищем с тихим, сдержанным удовольствием, смакуя аромат свежести, который вода принесла в лагуну. Ни Странгмена, ни других членов его команды видно не было, а несколько кусков разбитого капитанского мостика и дымовой трубы, унесенных потоком, глотали и снова отрыгивали бурлящие подводные токи.

— Роберт! Скорее! — Беатриса потянула его за руку, оглядываясь на переметнувшиеся ближе фигуры Риггса и пилота всего в пятидесяти метрах от них. — Милый, куда ты? Жаль, что мне нельзя с тобой.

— На юг, — негромко ответил Керанс, прислушиваясь к реву набирающей глубину воды. — На юг, Беа. А ты всегда будешь со мной.

Керанс обнял ее, затем вырвался из ее рук и побежал к заднему ограждению террасы, расталкивая тяжелые ветви папоротников. Когда он ступил на ильный берег, из-за угла появились Риггс и сержант Дейли. Они принялись стрелять в листву, но Керанс нырнул в проем меж изгибающихся стволов и побежал, едва ли не по колено утопая в жидкой грязи.

Край болота слегка отдалился, когда вода хлынула в лагуну, и Керансу пришлось в муках волочь объемистый катамаран, составленный им самим из четырех пятидесятигаллонных барабанов, расположенных параллельными парами, через заросли колючих водорослей к воде. Как раз когда он отчаливал, из папоротников появились Риггс с пилотом.

Заведя подвесной мотор, Керанс в изнеможении лег на дощатую обшивку и стал смотреть, как пули из пистолета Риггса 38-го калибра рвут небольшой треугольный парус. Промежуток воды между ними медленно вырос до сотни, а затем до двух сотен метров, и Керанс добрался до первого из маленьких островков, что вырастали из болота на крышах отдельных зданий. Под их прикрытием он сел и свернул парус, затем в последний раз обернулся на периметр лагуны.

Риггса и пилота уже не было видно, зато высоко на башне здания Керанс смог разглядеть одинокую фигуру Беатрисы. Она неторопливо махала в сторону болота, неустанно меняя руки, хотя наверняка уже не различала его среди островков. Далеко справа от нее, возвышаясь над наступающими ильными берегами, находились другие хорошо знакомые ориентиры — даже зеленая крыша «Рица», пропадающая в тумане. Наконец, всем, что Керанс еще мог разглядеть, были отдельные буквы гигантского лозунга, намалеванного людьми Странгмена, что реял во мраке над ровной водой, будто завершающая эпитафия: ЗОНА ВРЕМЕНИ.

Встречный поток замедлял его продвижение, и пятнадцатью минутами позже, когда над головой заревел вертолет, Керанс все еще не добрался до края болота. Минуя верхний этаж небольшого здания, он проскользнул в одно из окон и по-тихому пережидал, пока вертолет с ревом летал вверх-вниз, поливая пулеметным огнем острова.

Когда вертолет улетел, Керанс снова выплыл наружу и в пределах часа вышел наконец из болота в широкое внутреннее море, по которому ему предстояло плыть на юг. Крупные острова, по несколько сотен метров в длину, располагались на его поверхности, покрывавшая их растительность сползала в воду, а их контуры сильно изменились по причине подъема воды за тот краткий период времени, что прошел с тех пор, как они искали тут Хардмена. Подняв подвесной мотор, Керанс развернул небольшой парус и, пользуясь легким южным ветерком, начал делать надежные две-три мили в час.

Нога ниже колена стала неметь — тогда Керанс открыл небольшую аптечку, которую он заблаговременно упаковал, и промыл рану пенициллиновым раствором, затем наложил плотную повязку. Перед самым рассветом, когда боль сделалась невыносимой, он принял одну таблетку морфина и погрузился в громкий, гулкий сон, в котором великое солнце все расширялось и расширялось, пока не заполнило собой всю Вселенную, и даже сами звезды дергались от каждого из его ударов.


Керанс проснулся на следующее утро в семь, лежа спиной к мачте под ярким солнцем, — аптечка лежала у него на коленях, а нос катамарана уткнулся в листву крупного древовидного папоротника, что рос на краю небольшого островка. В миле оттуда, метрах в двадцати над водой, носился вертолет, поливая пулеметным огнем лежащие внизу острова. Керанс убрал мачту и скользнул дальше под папоротник, дожидаясь, пока вертолет улетит. Массируя ногу, но страшась принимать морфин, он немного подкормился шоколадным батончиком — первым из десяти, которые он успел захватить. К счастью, дотошный дежурный по складу на борту патрульного крейсера получил инструкции предоставлять Керансу свободный доступ к медицинским припасам.

Воздушные налеты возобновлялись каждые полчаса, и однажды вертолет пролетел прямо над головой. Из своего убежища на одном из островков Керанс ясно видел Риггса, чей узкий подбородок выпирал свирепее обычного. Однако пулеметный огонь становился все более спорадическим, и в тот же день после полудня полеты были наконец прерваны.

Часам к пяти Керанс был почти полностью измотан. Полдневная температура в шестьдесят пять градусов высосала из него всю энергию, и он вяло лежал под увлажненным парусом, позволяя горячей воде капать ему на грудь и лицо, моля о более прохладном вечернем воздухе. Водная гладь превратилась в сущий огонь — так что судно как бы висело на облаке дрейфующего пламени. Преследуемый странными видениями, Керанс хоть слабо, но все же греб — одной рукой.

Глава пятнадцатая

Солнечный рай

На следующий день, по странной удаче, дождевые облака выдвинулись между Керансом и солнцем, а воздух стал заметно прохладнее — температура упала до тридцати пяти градусов в полдень. Черные массы кучевых облаков, в каких-то полутора сотнях метров от земли, почти затмили солнце — и Керанс ожил достаточно, чтобы запустить подвесной мотор и поднять скорость до десяти миль в час. Кружа среди островов, он неуклонно двигался на юг, следуя за солнцем, что стучало у него в голове. Позднее тем же вечером, когда ливневые шторма наконец обрушились, Керанс почувствовал себя настолько хорошо, что встал одной ногой у мачты, позволяя сплошному потоку воды сбегать по груди и срывать и без того разорванную ткань куртки. Когда первый из ливневых поясов прошел, видимость улучшилась и Керанс смог увидеть южный край моря — линию колоссальных ильных наносов более ста метров в вышину. В спазматическом солнечном свете они сверкали вдоль горизонта подобно полям червонного золота, а за ними высился верхний край джунглей.

В полумиле от берега резервный бак подвесного мотора иссяк. Керанс отвинтил мотор и сбросил его в воду, наблюдая, как он тонет под бурой поверхностью в скудном окаймлении пузырьков. Затем он убрал парус и медленно погреб против ветра. К тому времени, как он добрался до берега, спустились сумерки, и тени стремительно носились по массивным серым склонам. Хромая в этих тенях, Керанс затащил свое судно на берег, затем сел спиной к одному из барабанов. Взирая на безмерное одиночество этого мертвого последнего берега, он вскоре забылся усталым сном.

На следующее утро Керанс разобрал судно и одну за другой переправил секции вверх по громадным, покрытым склизкой грязью склонам, надеясь на продолжение водного пути. Вокруг него громадные берега тянулись на многие мили, а покатые дюны были изрыты каракатицами и наутилусами. Моря дальше не было видно, и Керанс остался наедине с этими немногими безжизненными объектами, подобными фрагментам некого исчезнувшего континуума — одна дюна освобождала дорогу другой, пока Керанс волок пятидесятигаллонные барабаны от гребня к гребню. Небо над головой было тусклым и безоблачным, бесстрастно-голубым, скорее напоминая внутренний потолок какого-то глубокого и необратимого психоза, нежели полную бурь небесную сферу, которую он узнал в предыдущие дни. Временами, бросая одну ношу, Керанс проваливался в полость ложной дюны, обнаруживал, что ковыляет по безмолвному основанию, где твердь растрескивалась на шестиугольные плиты, — будто сновидец, лихорадочно ищущий выход из своего кошмара.

Наконец Керанс бросил свое судно и поковылял дальше с небольшим пакетом припасов, то и дело оглядываясь, пока пятидесятигаллонные барабаны медленно скрывались под поверхностью. Аккуратно избегая зыбучих песков меж дюнами, он двигался к видневшимся на отдалении джунглям, где зеленые шпили гигантских хвощей и древовидных папоротников тянулись на тридцать метров в вышину.


Керанс в очередной раз отдыхал под деревом на опушке, аккуратно чистя свой пистолет. Впереди было слышно, как верещат летучие мыши, ныряя средь темных стволов в бесконечном сумеречном мире подлеска, как рычат и прыгают игуаны. Лодыжка начала болезненно опухать; протяжение поврежденной мышцы распространяло первоначальную инфекцию. Отрезав ветку одного из деревьев, Керанс заковылял во мрак.

К вечеру начался ливень, обрушиваясь на громадные зонтики в тридцати метрах над головой. Мрак рассеивался только в те моменты, когда фосфоресцирующие реки воды пробивались внутрь и обрушивались на Керанса. Страшась ночного отдыха, он жал дальше, отстреливаясь от атакующих игуан, перебегая от одного укрытия к другому. Тут и там в плотном навесе над головой оказывался узкий пролом — и бледный свет озарял небольшую поляну, где сквозь листву пробивался верхний этаж затонувшего здания, а ливень яростно по нему колотил. Впрочем, свидетельства о творениях человеческих рук становились все более скудными — города и селения на юге давно поглотили поднимающийся ил и растительность.

Трое суток Керанс бессонно пробивался сквозь лес, питаясь гигантскими ягодами, чем-то напоминавшими грозди яблок, срезав прочную ветвь в качестве костыля. Время от времени слева от себя он замечал серебристую спину реки джунглей, чья поверхность плясала под ударами ливней, но по берегам ее плотной стеной росли массивные мангры, и Керанс не мог до нее добраться.


Так продолжалось его нисхождение в фантасмагорический лес, и ливень неустанно хлестал его по лицу и плечам. Порой ливень вдруг прекращался, и тогда облака пара заполняли промежутки между деревьями, вися над заболоченной почвой подобно прозрачным «барашкам» и рассеиваясь, когда ливень возобновлялся.

Именно во время одного из таких перерывов Керанс взобрался по крутому склону в центре широкой поляны, надеясь избегнуть промозглых туманов, и оказался в узкой лощине меж лесистых склонов. Сплошь покрытые растительностью холмы раскатывались вокруг лощины подобно дюнам, которые Керанс одолевал ранее, окружая его зеленым, обтекающим влагой миром. Время от времени, когда туманы кружились и поднимались, он различал где-то в полумиле оттуда реку джунглей. Влажное небо было запятнано закатным солнцем, а бледно-малиновые туманы обрисовывали гребни холмов на отдалении. Отрывая ступни от влажной глиноподобной почвы, Керанс забрел в какое-то место, которое сперва показалось ему развалинами небольшого храма. Наклонные столбики ворот вели к полукругу неглубоких ступенек, где пять полуразрушенных колонн образовывали неказистый вход. Крыша давно рухнула, и только пара метров боковых стен все еще стояла. В дальнем конце нефа разбитый алтарь открывал вид на лощину, где, совсем исчезая из виду, медленно тонуло солнце, его гигантский оранжевый диск затягивало туманом.

Надеясь найти здесь пристанище на ночь, Керанс проковылял по проходу, апатично помедлив, когда дождь возобновился. Потянувшись к алтарю, он положил ладони на мраморный столик высотой по грудь и принялся наблюдать за сокращающимся диском солнца, чья поверхность ритмично шевелилась, будто шлак на чаше с расплавленным металлом.

— А-а-а! — слабый, почти нечеловеческий крик тонко прозвенел во влажном воздухе, будто стон раненого животного. Керанс быстро огляделся, соображая, не последовала ли за ним в руины игуана. Однако джунгли, лощина и все каменное окружение были безмолвны и неподвижны, а дождь все струился по трещинам в рушащихся стенах.

— А-а-а! — На сей раз звук отчетливо донесся спереди — откуда-то со стороны пропадающего солнца. Диск снова запульсировал, как бы обращая внимание на этот сдавленный отклик — то ли от возмущения, то ли из благодарности.

Вытирая влагу со лба, Керанс обошел алтарь — и с дрожью отпрянул, едва не наступив на прикрытые лохмотьями останки человека. Человек этот сидел спиной к алтарю, откинув на камень голову. Звуки явно исходили от этой истощенной фигуры, но она была столь инертной и почерневшей, что Керансу и в голову не пришло посчитать ее живой.

Длинные ноги человека, подобные двум обугленным жердям, бесполезно торчали перед ним, прикрытые изношенными черными лохмотьями вперемешку с кусками коры. Руки и впалая грудь были прикрыты схожим образом, куски одеяния стягивали вместе короткие обрывки ползучего растения. Некогда роскошная, но теперь редеющая черная борода покрывала большую часть лица, и дождь обильно стекал по этому иссохшему, но волевому подбородку, приподнятому к пропадающему свету. Солнце прерывисто сияло на открытой коже лица и рук. Одна костлявая зеленая клешня, подобно руке из могилы, приподнялась и указала на солнце, словно опознавая его, затем бессильно упала на землю. Когда диск снова запульсировал, лицо на это слегка отреагировало. Глубокие впадины вокруг рта и носа, впалые щеки, которые, казалось, так глубоко втянулись над широким подбородком, что не оставили места для полости рта внутри, ненадолго разгладились — как если бы единственное дыхание жизни мгновенно пронизало тело этого человека.

Неспособный двинуться дальше, Керанс наблюдал за этой лежащей у его ног массивной истощенной фигурой. Человек этот казался не более чем воскрешенным трупом, без пищи и снаряжения, прислоненным к алтарю, будто призрак, вырванный из могилы и брошенный ожидать Судного Дня.

Затем Керанс понял, почему человек не смог его увидеть. Грязь и сырая, опаленная солнцем кожа вокруг глубоких глазниц превратила их в почерневшие воронки, у основания которых тусклый отблеск слабо отражал далекое солнце. Оба глаза были почти полностью закупорены роговичными опухолями, и Керанс догадался, что вряд ли эти глаза способны видеть что-то помимо умирающего солнца. Когда диск утонул по ту сторону джунглей, а сумерки подобно пелене пронизали серый дождь, голова человека мучительно приподнялась, словно пытаясь удержать образ, что так разрушительно впечатался в его сетчатку, затем свалилась набок, на каменную подушку. Роившиеся над землей мухи зажужжали вокруг обтекающих дождем щек.

Керанс нагнулся, пытаясь заговорить с человеком — и тот, похоже, почувствовал его движение. Слепые запавшие глаза искали перед собой тусклый нимб.

— Эй, приятель. — Голос был слабым хрипом. — Ты, там, солдат, подойди. Откуда ты пришел? — Левая рука завозилась во влажной каменистой глине, как клешня краба, будто бы что-то выискивая. Затем человек повернулся к исчезнувшему солнцу, не обращая внимания на садящихся на лицо и бороду мух. — Оно опять ушло! А-а-а! Оно от меня уходит! Помоги мне, солдат. Мы пойдем за ним. Сейчас, пока оно совсем не ушло.

Будто умирающий нищий, он вцепился клешней в Керанса. Затем голова запрокинулась, и дождь заструился по черному черепу.

Керанс опустился на колени. Несмотря на дружные усилия солнца и дождя, остатки форменных брюк показывали, что это офицер. Правая рука человека, остававшаяся сжатой в кулак, теперь слабо раскрылась. На ладони лежал небольшой серебристый цилиндрик с круглым циферблатом — карманный компас из аварийного набора летного состава.

— Эй, солдат! — Человек внезапно ожил, безглазая голова повернулась к Керансу. — Я приказываю, не бросай меня! Теперь можешь отдохнуть, пока я буду на вахте. Завтра двинемся.

Керанс сел рядом, развернул свой сверточек и принялся вытирать дождь заодно с дохлыми мухами с лица мужчины. Затем, прижав ладони ко впалым щекам, будто обращаясь с ребенком, осторожно сказал:

— Хардмен, это Керанс — доктор Керанс. Я пойду с тобой, но постарайся отдохнуть. — Хардмен никак не откликнулся на свою фамилию, однако его брови слегка изогнулись в удивлении.

Пока Хардмен лежал спиной к алтарю, Керанс при помощи складного ножа принялся выкапывать некоторые из растрескавшихся каменных плит прохода. Когда набралось достаточно, он соорудил вокруг лежащей навзничь фигуры грубое каменное убежище, прикрывая трещины сорванными со стен ползучими побегами. Хотя и защищенный от дождя, Хардмен поначалу беспокойно заворочался в темном алькове, но вскоре погрузился в неглубокий сон, то и дело переходя на хриплое, затрудненное дыхание. Керанс ушел во тьму к краю джунглей, набрал там с деревьев пригоршню съедобных ягод, затем вернулся к убежищу и сидел с Хардменом, пока над холмами позади них не забрезжил рассвет.


Керанс оставался с Хардменом последующие трое суток, подкармливая его ягодами и поливая его глаза остатками пенициллина. Он укрепил хижину еще несколькими каменными плитами, а также набил листьями грубый тюфяк, чтобы они могли на нем спать. В течение дня и вечера Хардмен сидел в открытом проходе, сквозь туман наблюдая за отдаленным солнцем. В промежутках между бурями промытые дождем лучи придавали слегка зеленоватой коже лейтенанта странное, интенсивное сияние. Он не смог вспомнить Керанса и обращался к нему просто как к «солдату», порой выходя из своей апатии, чтобы отдать целый ряд бессвязных приказов касательно завтрашнего дня. Керанс все больше чувствовал, что подлинная личность Хардмена теперь глубоко погружена в его сознание и что внешнее поведение и отклики лейтенанта представляют собой просто-напросто бледное отражение этого состояния, на что накладываются симптомы его делирия[8] и радиоактивного заражения. Керанс догадывался, что зрение лейтенант потерял примерно месяц назад, а затем чисто инстинктивно полз на более возвышенную землю, что поддерживала развалины храма. Отсюда он мог лучше воспринимать солнце — единственную сущность, сильную настолько, чтобы еще вбивать свой образ в его почти утраченную сетчатку.

На вторые сутки Хардмен принялся жадно есть, словно готовясь к очередному прорыву сквозь джунгли; к концу третьих суток он поглотил несколько связок гигантских ягод. Казалось, силы стремительно возвращаются в его громадный оборванный остов, и в течение дня лейтенанту удавалось держаться на ногах, опираясь на плиты прохода, пока солнце тонуло за лесистыми холмами. В том, узнавал он теперь Керанса или нет, последний не был уверен, однако монологи приказов и инструкций прекратились.

Керанс не сильно удивился, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что Хардмен ушел. Поднявшись в жидком рассветном свете, Керанс прохромал по лощине к опушке леса, где небольшой ручей раздваивался на своем пути к далекой реке. Там он поднял взгляд на темные сучья древовидных папоротников, покачивающиеся в темноте. Слабым голосом он позвал Хардмена по фамилии, прислушиваясь, как глухое эхо пропадает среди мрачных стволов, а затем вернулся в хижину. Он смирился с решением Хардмена двигаться дальше без всяких комментариев, предполагая, что теперь может увидеть, а может и не увидеть этого человека во время их общей одиссеи на юг. Пока его глаза достаточно сильны, чтобы чувствовать далекие сигналы, испускаемые солнцем, а также пока игуаны не могут его учуять, Хардмен будет двигаться вперед, ощупью находя путь через лес, с головой, поднятой к солнечному свету, пробивающемуся сквозь ветви.

Керанс переждал еще двое суток в хижине на случай, если Хардмен все же решит вернуться, а затем и сам тронулся в путь. Медицинские запасы теперь иссякли, и нес он только корзину ягод и кольт, где было всего два патрона. Часы по-прежнему шли, и Керанс пользовался ими как компасом, также поддерживая аккуратную регистрацию проходящих дней посредством зарубок на ремне каждое утро.

Проследовав по лощине, он забрел в неглубокий ручей, намереваясь достичь берегов далекой реки. Время от времени сильнейшие ливневые бури били по поверхности воды, но теперь они казались ограниченными несколькими часами дня и вечера.

Когда курс реки потребовал от него несколько миль двигаться в западном направлении, Керанс отказался от попытки и продолжал держаться южного курса, оставляя позади более глубокие джунгли холмистого региона и входя в более светлый лес, который в свою очередь сменился обширными болотистыми участками.

Пройдя вдоль границы болот, Керанс вдруг вышел на берега громадной лагуны, больше мили в диаметре, окольцованной пляжем белого песка, из которого торчали верхние этажи нескольких полуразрушенных многоквартирных домов, издалека похожих на пляжные туалеты. В одном из них он сутки отдыхал, пытаясь залечить лодыжку, которая почернела и распухла. Глядя из окна на водный диск, Керанс наблюдал, как дневной ливень в неустанной ярости молотит по водной глади; когда облака ушли и вода разгладилась в стеклянное полотно, ее краски, казалось, резюмировали все перемены, свидетелем которых он стал в своих сновидениях.

То, что он уже одолел более ста пятидесяти миль на юг, Керанс мог определить по отмеченному им подъему температуры. Жара вновь стала всепроникающей, температура поднималась до шестидесяти градусов, и он испытывал крайнюю неохоту покидать лагуну с ее пустыми берегами и тихим кольцом джунглей. По какой-то причине Керанс не сомневался, что Хардмен скоро умрет, да и его собственная жизнь не может сильно затянуться в бескрайних девственных джунглях.

В полусне он лежал на спине, раздумывая о событиях последних лет, имевших кульминацией прибытие отряда в центральные лагуны, что затем запустило его в нейроническую одиссею, а также о Странгмене с его безумными аллигаторами. Наконец, испытывая глубокие уколы сожаления, Керанс, сколько мог, задерживался на ясных воспоминаниях о Беатрисе и ее живительной улыбке.

Под конец он снова привязал к ноге костыль и стволом порожнего кольта нацарапал на стене под окном сообщение, нисколько не сомневаясь, что никто его не прочтет: «День 27-й. Отдохнул и двигаюсь на юг. Все хорошо. Керанс».


Так он покинул лагуну и снова вошел в джунгли, через считанные дни совершенно заблудившись, следуя к лагунам на юге сквозь хлещущие ливни и немыслимое пекло, атакуемый аллигаторами и гигантскими летучими мышами — второй Адам в поисках забытого рая возрожденного солнца.

Примечания

1

Мандала — в буддизме живописное или графическое изображение схемы Вселенной.

2

Гало — белые или радужные светлые круги около Солнца и Луны, возникающие вследствие преломления и отражения спета взвешенными в земной атмосфере ледяными кристаллами.

3

Род морских бурых водорослей, используемых на удобрение, для получения йода.

4

Эстуарий — однорукавное воронкообразное устье реки, подверженное действию сильных приливов.

5

Шмен-де-фер — карточная игра «железка», дословно переводится как «железная дорога» (фр.).

6

Одна из зародышевых оболочек у пресмыкающихся, птиц, млекопитающих.

7

Скотома — ограниченный слепой участок в поле зрения, субъективно воспринимаемый как темное пятно или не воспринимаемый вовсе.

8

Бред со зрительными галлюцинациями.


home | Водный мир | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу