Book: Крепостной шпион



Крепостной шпион

Крепостной шпион


Крепостной шпион

Они захотят попрекнуть меня в недостоверности

фактов, но я гордо отвечу гонителям, что превыше

всего ставлю достоверность помыслов и чувств.

Первейшее из чувств есть любовь, которая

в неравных долях смешивает высокое и низменное,

божественные вершины и пропасти ада.

Михаил Сушков (из комментариев к Российскому Вертеру).


Крепостной шпион

ПРЕЛЮДИЯ


Крепостной шпион
сего за две недели до гибели на плахе короля Франции Людовика XVI, когда после падения Бастилии прошло уже три с половиной года, а до восшествия на престол артиллерийского генерала Бонапарта оставалось ещё одиннадцать лет, в северной части Парижа в маленькой таверне под яркой круглой вывеской «Чёрный петух», сидя на высоких табуретках пили красное вино три человека.

   — Ещё бутылочку «Amontillado»! — крикнул один из гостей.

Хозяйка подошла к столику. Коричневое длинное платье, красный пояс по моде 1789 года за пояс заложен кинжал, а на голове маленькая шапочка с трёхцветной кокардой.

   — «Amontillado»?

   — Именно «Amontillado»! Две бутылки!

Рассмотрев как следует своих посетителей хозяйка не сдержала улыбки. Двое сидящих за столом в одежде более всего походили на провинциальных буржуа, но холёные руки и немного растрёпанные, но ухоженные волосы выдавая в них аристократов. Первый — голубоглазый блондин с тоненькими только пробивающимися усиками. Второй — огненно-рыжий широкоплечий красавец. Третий посетитель оказался женщиной. С нескольких шагов не различишь. Обычное дорожное чёрное платье, громкий певучий голос могли принадлежать и подростку, но, приблизившись, хозяйка ясно увидела нежный овал лица, алые губы, тёмные огромные глаза, каштановые локоны на щеках.

   — А что будет пить мадемуазель? — спросила хозяйка, не без иронии.

   — Тоже, что и господа.

Девушка усмехнулась и заговорила с голубоглазым блондином на незнакомом кабатчице русском языке.

   — Мне кажется, никогда не научусь выдавать себя за мужчину.

   — По-моему, глупо было и пробовать, — отозвался тот, так же по-русски.

   — То, что ты, Аглая, шпагой и пистолетом владеешь получше гвардейца, ещё не даёт тебе возможность отрастить гвардейские усы.

   — Прости, Андрей Андреич, не могу с тобою согласиться, — возразил рыжий. — Твоя сестра не вызывает во мне никаких чувств кроме дружеских, хотя я не смог бы отказать ей в красоте, потому, что мне кажется, здесь нет разницы — женщиной ты выступаешь против бунтовщиков или мужчиной. Но давайте о деле. — Он понизил голос до шёпота. — Вчера был курьер, привёз пакет от магистра. Магистр предлагает нам любой ценой препятствовать казни короля.

   — Но каким образом? Как мы можем препятствовать? Право же, Виктор, посуди сам. Как?

   — Многие депутаты выступают за тюремное заключение. Казнь Людовика предрешена, — сказал рыжий Виктор. — Марат заявил в своей речи, что аристократы пьют кровь народа. Теперь я думаю, бунтовщики, казнив очередного аристократа, будут открывать его пальцами рот и проверять были ли у Дракулы клыки.

   — Увы, они всё понимают буквально, — согласился Андрей, — но как же, что нам делать? Мы не можем оставить требование магистра без внимания.

   — А по-моему, нам следует уделить внимание этому прекрасному вину, — сказала Аглая. — Мы случайно удивили хозяйку, а это дурно.

В таверне было тихо и полутемно. Хозяйка продолжала вытирать со столов.

   — За свободу! — крикнул по-французски Виктор, демонстративно поднимая свой бокал и прежде чем выпить, прибавил немного тише по-русски, — храни Господь жизнь короля Франции Людовика XVI!

   — За монархию и справедливость! — также по-русски поддержал его Андрей.

Бокалы сошлись над столом, и как эхо звоном отозвался шум шагов. Через минуту дверь распахнулась, и на пороге появился не молодой офицер в сопровождении гвардейцев.

Вынимая шпагу, вошедший сразу направился к трём русским.

   — Граф Виктор Александрович Алмазов, — конец шпаги указал в грудь рыжего. — Граф Андрей Андреич Трипольский, — шпага указала на блондина. — Именем Революции и властью данной мне конвентом и народом я арестую Вас по обвинению в предательстве революции.


XVIII век был веком рождения и гибели множества тайных обществ, масонских лож и рыцарских орденов. Все они боролись за свободу и истину, хотя представляли себе свободу истину очень по-разному, и единственным исключением было тайное общество «Пятиугольник».

Ещё в 1782 году по тайному повелению Екатерины II в противовес нескольким уже запрещённым царицей масонским ложам польский князь Станислав Ольховский основал в Санкт-Петербурге ещё одно герметическое общество «Пятиугольник». Устав общества был сочинён, может быть, самою государыней, а может быть отчасти и князем Ольховским.

Члены общества разделялись на две степени — это на «Верхний» и «Нижний» список. Из Верхнего списка общим тайным голосованием избирался магистр. Для принятия в общество новых членов назначались торжественные обряды. Желающий вступить в общество давал клятву сохранять в тайне всё, что ему откроют, даже если это будет не согласно с его мнением. По вступлении в «Пятиугольник» он давал другую клятву. Сверх того, каждая ступень посвящения и сам магистр имели свою особую присягу. Собрания и обряды Верхнего списка должны были оставаться тайной для нижней ступени.

Политической целью общества «Пятиугольник» было, с самого начала, поддержание российской монархии, но средства достижения этой цели не были определённые.

Члены общества обязывались только служить во благо Отечества, способствовать всему полезному, если не содействием, то хотя бы изъявлением одобрения, стараться пресекать злоупотребления, оглашая предосудительные поступки недостойных чиновников, особенно же стараться усиливать общество приобретением новых надёжных членов.

После смерти князя Станислава Ольховского, который на протяжении многих лет был магистром «Пятиугольника», все нити оказались в руках его вдовы княгини Натальи Андреевны. Однако никакие идеи равенства не могли позволить женщине занять ответственный пост магистра.

Место магистра общества «Пятиугольник» занял тайный советник иностранной коллегии Константин Эммануилович Бурса. Цели общества переменились. Под руководством нового магистра «Пятиугольник» сосредоточился, в основном, на научных исследованиях, оккультных знаниях и отдалился от политической жизни России. Только события французской революции заставили «Пятиугольник» вспомнить о первоначальных задачах для создания парижского отделения. С целью поддержания монархии в Париж были отправлены несколько человек, в основном молодые дворяне члены Верхнего списка.


По чьему тайному доносу солдаты национальной гвардии появились в таверне «Чёрный петух». Ответ на этот вопрос и Андрей Андреевич Трипольский получил лишь много лет спустя.

Солдаты вошли в таверну. Немолодой седовласый офицер в потрёпанной форме, вынув шпагу из ножен, и предложил сдаваться и следовать за ним. Но не так-то просто арестовать подвыпивших русских. Под неистовый визг хозяйки один из них толкнул стол и вскочил на ноги. В одной руке голубоглазого русского был заряженный пистолет, в другой блестела сабля.

   — Вы, кажется, хотели нас арестовать? — спросил он весело, обращаюсь к угрюмому офицеру-якобинцу. — Попробуйте! Двое против одиннадцати?

Медленно отступая между столами, с обнажённой саблей в руке, рыжий Виктор задорно подмигнул своему товарищу. Трое против одиннадцати!

Андрей Андреевич взмахнул саблей, отбивая выпад ближайшего солдата, и крикнул:

   — Я запрещаю тебе вмешиваться, Аглая!

Солдат сделал неверное движение и шпага француза, выбитая красиво проведённым приёмом Андрея, полетела и со звоном вонзилась в деревянную стойку. Аглая Ивановна выдернула клинок из дерева буфета. Лезвие, подразнивая замешкавшихся солдат, задрожало в воздухе.

   — Не бойтесь, — сверкая глазами, сказала девушка. Её французский не был идеальным. — Не бойтесь меня обидеть! Давайте, господа якобинцы, немного пофехтуем. Или вы считаете зазорно фехтовать с дамой?

Волосы девушки растрепались от резкого движения и теперь никто не сомневался, что это вовсе не подросток, а юная красавица.

   — Я запрещаю тебе как брат, — Андрей уже отбивался сразу от двух наседающих на него французов. — А коли ты не хочешь послушать меня как брата, я велю тебе не вмешиваться как твой законный владелец!

Трактирщица отошла в угол и стояла там, одну руку положив на рукоять кинжала, торчащую из-за пояса, а другой, по-женски испуганно зажимая себе рот.

   — Ну, хватит, — сказал устало офицер. — Назад! Всем отойти к двери!

Когда четверо солдат со шпагами послушно отступили, офицер опять обратился к русским:

   — Предупреждаю, или вы теперь же отдадите мне своё оружие, или мои люди на счёт «три» просто расстреляют вас. У меня нет времени с вами возиться. Решайте.

Восемь заряженных ружей медленно поднялись. С такого малого расстояния пуля неизбежно должна была поразить насмерть. Офицер вложил свою шпагу в ножны и поднял руку. Но он не успел скомандовать «Пли». Андрей Андреевич Трипольский выстрелил из пистолета, и бросился на пол под прикрытие большого дубового стола.

Офицер прижал руку к груди, захрипел и упал. Из восьми ружей выстрелили только два. Одна пуля ударила в дубовый стол, не причинив Трипольскому никакого вреда. А вторая, предназначенная для рыжего Виктора, угодила в девушку.

Выстрелом Аглаю Ивановну швырнуло на Виктора и оба повалились на пол.

   — Что же вы наделали, — крикнул Трипольский. — За что вы её убили?

Лишённые своего командира, солдаты опустили ружья и сбились в кучу у входа. Пачкаясь в крови, мужчины положили умирающую на спину, и Виктор, склонившись, долго протирал бледное красивое лицо девушки носовым платком, смоченным в вине.

   — Убирайтесь отсюда, — крикнула хозяйка, и непонятно было к кому она обращается толи к солдатам, толи к скорбным фигурам, склонённым над умирающей девушкой.

Виктор не мог оторваться от гаснущих глаз Аглаи. Он шептал что-то, умолял, молился. Он будто сошёл с ума в одно мгновение.

Почувствовав мягкий удар женского тела и кровь на своих ладонях, Виктор Александрович Алмазов, член Верхнего списка «Пятиугольника», человек лишённый каких бы то ни было предрассудков и совершенно не сентиментальный, вдруг ощутил такую острую тоску, такую невыразимую любовную тягу к этой умирающей девушке, что, сам того не замечая, простонал в голос:

   — Зачем вы закрыли меня собой? Лучше б умер я? Зачем?

Побелевшие губы Аглаи Ивановны с трудом шевельнулись. Чтобы услышать её шёпот Виктор склонился так низко, что его щека коснулся её щеки.

   — Я люблю вас, — прошептала Аглая. — Я люблю вас, Виктор. Простите, но я не могла поступить иначе.


ЧАСТЬ 1

ВЛЮБЛЁННЫЙ НЕГОДЯЙ.

ПОЛОНЕЗ

Глава 1


Крепостной шпион
бнявшись, мёртвые лежали как голубки почти под воротами императорских конюшен, вблизи церкви так, что круглые пустые звонницы Спаса нависали прямо над ними. Церковь Спаса — надвратная церковь в здании конюшенного двора над южными воротами.

И снежно было и люто холодно в первую неделю после Рождества Христова 1796 года в городе Санкт-Петербург.

Мёртвые тела, подобно любовникам в страсти, припали друг к другу. Окаменевшие фигуры смёрзлись и, чтобы отбелить лицо от лица жандармский ротмистр воспользовался саблей. Хорошо, раз целовались, другого места не нашли.

Ротмистр Михаил Валентинович Удуев, возвращаюсь верхом, в третьем часу ночи от карточного стола, смертельно устал после срединного проигрыша в штоссе и совершенно не был расположен к процедуре опознания трупов. Он бы даже и головы не повернул в сторону покойников, но негласное предписание, полученное накануне, требовало очистить город от тел, насмерть замерзших, и ответственность за это возлагалась на единственный, бывший кавалергардский, а ныне жандармский полк, скрытно переброшенный в столицу по велению государя.

Если бы не это, ротмистр даже и с коня бы не сошёл.

Ледяной наст не хрустел под сапогом Михаила Валентиновича, а будто посвистывал. Прозрачный воздух обжигал как пламя при каждом глотке. Луна полыхала в небе полная яркая так, что город вокруг был хоть и неподвижен, но освещён.

Праздники тихие, не то, что при матушке Екатерине. Ночные выезды по 50 карет устраивали. Лакеев голышом с ледяной кровли, как с горки наперегонки спускали. Смолы для факелов не жалели, да шампанское в сугробы лили без счета из французских бутылок.

А теперь не то, что открытые веселья, жидовская торговля в городе и та пресеклась на время праздничных холодов. Мороз такой, что птица крылья складывает, собаки околевают. За два дня в скудельницу человек сорок сволокли.

Зато никакого беспокойства по службе. Только первого числа, ближе к утру, пьяные гренадеры Измайловского полка, забавы ради, подожгли кабак Медведева на Васильевской стороне. А теперь вот ещё и триста рублей в доме Его Превосходительства князя Валентина оставил.

Но нет худа без добра. Как ты крупный банк снимешь, когда Его Превосходительство тайный советник в убытке остаётся.

Постояв над мёртвыми, Удуев уже хотел ставить ногу в стремя и двигаться дальше, что толку посреди улицы столбом мёрзнуть, когда жена дома заждалась и злеет с каждой новой минутой и деревянными каблуками стучит, нарочно спать не ложится, клавесин мучает. Слуг пугает, свечи дюжинами жжёт. Но как человек в службе совестливый, ротмистр приостановился. Склонившись над мёртвыми, он ещё раз всмотрелся в неподвижные фигуры.

«Странность какая» — подумал усталый жандарм, разглядывая белую застывшую руку женщины. По одёжке, вроде, голь, но ручка-то, ручка! У другой благородной барышни такой ручки не сыщешь. Будто выбитая из мрамора, покрытая лёгким инеем, рука не могла принадлежать женщине из низшего сословия. Тонкие очень длинные пальцы сцепились на вытертом овечьем воротнике. Пальчики не имели даже малейшего следа тяжёлой работы. Они были, словно, сделаны. Каждый ноготок — произведение искусства.

Купола сверкали под луной. Ротмистр посмотрел вдоль улицы. Единственный фонарь на столбе не давал никакого света, тонул в морозном белом сияние, и полосатая полицейская будка выглядела вполне пристойно. Но будка была пуста.

Перед самым Рождеством, отдельным предписанием все будки в столице надлежало заменить новыми. Так, что официально полосатой будки уже не существовало. Но даже самый лютый указ не мог заставить пьяных плотников и маляров работать в праздники.

Проклинаю свою обязательность, Михаил Валентинович привязал лошадь и, поднявшись по высоким ступеням, стал бить кулаком в дверь церкви, призывая на помощь служку.

Невзирая на новый порядок, двери всех храмов, как и прежде, как при матушке Екатерине Алексеевне, были распахнуты и в полночь.

Вдвоём с насмерть перепуганным, дрожащим на морозе подьячим, они перенесли тела в помещение, и, разделив, положили на пустые скамьи, где обычно размещают для отпевания гробы с покойниками.

   — В скудельницу бы их надо, не сюда, — попробовал воспротивиться жалобным голосом подьячий, но ротмистр обрезал его:

   — В скудельницу везти — телегу нужно. Где ты теперь телегу достанешь? А если так бросить, собаки сгрызут.

Удуев согревал руки собственным дыханием.

   — По всему городу растащат, потом не соберёшь для опознания. А тут разобраться надо. Если и чьи люди и беглые, одно дело — наплевать и забыть, ну а если барышня из благородных…

Ротмистр взял мёртвую женскую руку и подышал на неё так же, как перед тем на собственную. Рука покрылась инеем.

В лунном свете легко можно было обознаться, но подьячие поднёс свечку довольно близко, тут не перепутаешь. Ноготки покойницы были поломаны, но всё ещё сохраняли, приданную им пилочкой и щипчиками, изящную закруглённую форму.

   — Да зачем же, Михаил Валентинович, — искренне ужаснулся подьячий, задирая острую реденькую бородку. — Мёртвым руки-то целовать!

   — Смотрю я. — подобрев в тепле, буркнул Удуев. — А ты чего подумал?

В пустом храме каждое слово, сперва, будто зависало в воздухе, а потом звонко билось о далёкие тёмные стены и многократно повторялось, утихая.

Подьячий быстро перекрестился. Только что в городе царила полная тишина, а теперь, совсем недалеко, будто отозвавшись на их странный разговор, загудели пьяные голоса. На ступенях шаркнули сапоги и в дверь загрохотали в четыре кулака. Подьячий перекрестился ещё раз.

Пьяные гренадеры легко могли вышибить дверь церкви. Ожидая скандала и драки, Удуев взялся было за рукоять сабли, но сразу отпустил. Гренадер, во-первых, было всего двое, а во-вторых они еле держались на ногах. Зелёные мундиры распахнуты, перчатки на руках полопались, головных уборов нет. Оба широко улыбались и были благодушны.



   — Впусти их, — приказал ротмистр, — пусть погреются.

Плечистые голубоглазые гренадеры сопели как малые дети, застенчиво оправляли на себе мундиры и звенели саблями. Перевязь на одном из них съехала и оружие весело между ног. Всё время, подвигающая саблю рука молодого офицера, сбивалась. В движении руки и сабли было легко различима непристойная игра.

По долгу службы, встретив подобную парочку, любой жандармский обер-офицер был обязан произвести арест и последующее дознание. Но жандармский ротмистр мог позволить себе смотреть на гренадеров сквозь пальцы. К тому же гренадеры не представляли опасности.

Оценив ситуацию, Удуев только кивнул в их сторону. Он вернулся к гробовым скамьям и, наконец, осмотрел найденных мертвецов. Осмотр не показал ничего нового. Судя по платью, замерзшие насмерть двое относились к низшему сословию. Никаких отличительных примет, за исключением широких порезов на лицах от его собственной сабли, никаких следов насилия. Оба молоды и даже в смерти хороши собой.

На безымянный палец женщины надето простенькое медное колечко-проволочка, какие в некоторых приходах используют за обручальные. А в кармане сильно вытертого овечьего тулупа нашёлся клочок бумаги, вырванный из книги — титульный лист.

   — Печать гербовая. Штемпель. — Поворачивая листок в негнущихся ладонях, приближая его к свету, сказал Удуев. — Не разгляжу я что здесь, не по-русски вроде. Писаря бы надо. Может ты грамотный? — обратился он к плечистому гренадеру, неподвижно подпирающему стену. — Грамотный, спрашиваю?

Гренадер вяло разомкнул глаза, подул в усы. Смысл вопроса дошёл до его сознания не сразу. Гренадер отрицательно мотнул головой.

Читать пришлось подьячему.

   — Латынь, — кривой и твёрдый палец почти проткнул мятую бумагу, — Апулей книгу написал «Золотой осёл» называется.

Гренадер оживился, глянул на ротмистра и хитро подмигнул.

   — Знаю я эту латынь! Неприличное чтение. Корнет Чибрисов в подробностях пересказывал. Подробности таковы, что в храме повторить не могу.

   — А на штемпеле что?

   — Написано «Бурса».

   — Духовное заведение?

   — Да вроде и нет, — чуть не подпалив листок от свечи, усомнился подъячий.

   — Не похоже. Фамилия такая известная, — прогудел гренадер. — Его Превосходительство новый дом поставили в четыре этажа. Говорят, с нечистой силой знаются.

Подъячий опять перекрестился.

   — Племянница у него красотка, — гренадер даже щёлкнул языком, припоминая разговоры в полку. — Белокурая богиня, эдакая! Не подступисся!


Гуляющие гренадеров в Санкт-Петербурге боялись.

Когда в августе у цыган сбежал медведь, и вся жандармерия северной столицы ловила опасного зверя, вынужденные ходить пешком чиновники нижних классов окрестили его штабс-гренадером в шубе.

С завершением очередной военной кампании солдаты возвращались в свои тёплые казармы, и тут добра не жди, то подерутся в центре города и разнесут вдрызг какую-нибудь дорогую лавку, то ввосьмером, забавы ради, поднимут небольшую карету и отнесут в овраг, то, размахивая саблями и обещая порубить каждого, кто плохо кровь за Отечество проливал, пешего чиновника насмерть перепугают.

Полиция не могла управиться. После доклада полицмейстера, на высочайшее имя, последовало предписание — часть полицейских обязанностей в Санкт-Петербурге передать жандармерии. Но единственный жандармский полк хоть и занялся уголовным следствием, во многом выполнял свои обязанности на военный манер. Арестованных офицеров долго не задерживали и, как правило, основная масса мелких дел дальнейшего развития не получала.

Вот и в ту ночь, освободившийся из гауптвахты, куда они попали после дебоша в кабаке, двое поручиков Измайловского полка Василий Макаров и Афанасий Мелков снова напились. До казармы шагать через весь ночной город далеко. Отогрелись в церкви, немножко протрезвели и, под нажимом настырного служки, опять на мороз.

Сияла луна. Ещё недавно такой огромный и чужой город-столица показался младшим офицерам тесным и родным. Хмель ударил в голову, и речь их сделалась напыщенно-гладкой.

   — Ты знаешь, друг мой Афанасий, хочу жениться.

   — Зачем тебе?

   — Пора. Хочешь, щас пойду и сделаю предложение? Мы с тобой свободные люди! Могу я сделать предложение сердца? — Рукой с зажатой в ней бутылкой, Василий Макаров показал на темнеющее впереди большое четырёхэтажное здание. — Ты знаешь кто там живёт? Там живёт некто Его Превосходительство отставной генерал, который и пороха-то никогда не нюхал. А у Его Превосходительства есть племянница белокурая богиня семнадцати лет, приданого 10000 дают не подступишься. Но я подступлюсь. Вот сейчас пойду и сделаю предложение, может она меня с первого взгляда полюбит.

   — Врёшь Василий, кишка тонка ночью свататься.

   — Не тонка! Запросто сделаю предложение руки и сердца!

   — Пять рублей ставлю, не сделаешь.

   — Согласен! Готовь деньги!

Передав сильно початую бутылку плитку «Клико» в руки своего боевого товарища, Василий повернулся по-уставному на месте, щёлкнул красными каблуками и, демонстративно печатая шаг, направился возле снежной мостовой к тёмному особняку.

Мерцали и гасли редкие масляные фонари. Город ещё не проснулся но тишины не стало — недавно взошедший на российский трон император Павел поднимался в 5:00 и он в любую минуту мог потребовать к себе министра с докладом или карету к крыльцу. Прислушавшись можно было уловить отдалённый стук подков, голоса конюхов, свист кнута, ржание. Это оживали перед рассветом раскинувшиеся вдоль всей улицы царские конюшни.

Немножко постояв у парадного входа, пьяный гренадер задумался. С разгона он собирался постучать, но не посмел. Подняв голову Василий изучил окна особняка. Прямоугольная тёмная махина здания заслонила луну. Везде плотные шторы, но в бельэтаже, вроде, свет сквозь щёлочку пробивается.

«Не спит она! — Ощутив жжение в груди, подумал очумевший гренадер. — Не спит ангел! Книжку, наверное, про любовь читает. Она читает, а я к ней подойду, ухвачу край шёлкового полога в кулак, дёрнусь слева направо, как это может сделать только самый пылкий любовник, упаду перед постелью на колени и признаюсь в большой жаркой любви».

Он достаточно уже протрезвел, чтобы одуматься. Вот так, среди ночи, проникнуть в чужой дом, провинность серьёзная. Попадёшься — одним днём гауптвахты не отделаешься. А при нынешних порядках можно в Сибирь. Но необычайное волнение, неожиданно родившееся в нём, толкало вперёд.

Василий Макаров обошёл здание с торца. Над дверью чёрного входа с лёгким шипением полыхал сатанинский газовый фонарь. Василий прищурился. За дутым стёклышком крутилось и подпрыгивало голубоватое пламя.

Массивные дубовые двери имели объёмные петли и мощный врезной замок. Притом дверь оказалась не заперта. Громко скрипнув, она растворилась от лёгкого нажима ладони. Изнутри пахнуло теплом. Вниз, в подвал, вела деревянная лестница.

Осторожно опуская ноги, Василий сошёл степеней на 15 когда за спиной наверху снова послышался скрип петель. Кто-то проник в дом след за ним.

«Вовремя я проскочил, — чувствуя всё возрастающую неловкость и трезвея с каждым шагом, но не желает отступить, подумал Василий. — Кто-то для себя дверь оставил, чтобы тайно воротится. Этот кто-то теперь воротился и замок закроет. Как обратно выйду?»

Кругом темнота хоть глаз коли. Запах кухни. Ощупью он нашёл поворот, проход узкий. Протиснулся, ушиб колено. Сабля звонко ударяла по стене. Поднялся наверх в бельэтаж.

В бельэтаже все портьеры опущены, но лунный свет кое-где пробивается сквозь щели, мутно отражаясь в зеркалах. Хоть и с трудом, можно различить роскошный навощённый паркет, резные рамы, канделябры, кресла, часы.

В одном месте, не успев пригнуться, Василий зацепил головой хрустальную люстру. Мелодичное позвякивание наполнило зал.

Лесенка в галерею — три ступеньки. Узкая дверь, ведущая в спальню. Припоминая расположение окон, Василий растворил эту дверь. Не раздумывая двинулся дальше. С каждым следующим шагом, обезумевший от вина, храбрый солдат трезвел и трезвел.

И вдруг Василий уловил хриплое покашливание и шаги у себя за спиной. Перепутать невозможно. Кто-то, не привлекая внимания и не поднимая шума, крался за ним. Василий хотел обернуться, но в этот самый момент увидел пробивающийся сквозь двустворчатые двери одной из спален свет, и сразу забыл об опасности.

Он не решился даже приоткрыть двери, а припал к щели глазом.

«Почему я решил, что это её спальня, — с трудом преодолевая волнение, нарастающее в груди с ударом сердца, соображал безумец. — Зачем я вообще сюда полез?»

В комнате горели свечи, шёлковый голубой полог над постелью был откинут и Василий, поражаясь своему везению, замер. Теперь он боялся даже дыханием выдать себя. Каким-то чудом или, может быть, невольным прозрением, гренадер не ошибся.

Под шёлковым одеялом, поставив тонкий локоток на подушку, лежала та самая девушка-ангел. Полог вокруг кровати был раздвинут и чуть колыхался, пылала свеча.

Никогда раньше на яву́ Василий Макаров не видел Анны Владиславовны Покровской, но столько слышал о её красоте, что несколько раз девушка приходила во сне, и образ её казался совершенно ясен.

Та, что лежала под голубым пологом полуприкрытая атласным одеялом была из сна — те же черты, тот же наивный светлый локон на виске, та же нежная ручка. Перед девушкой была развёрнута толстая книга, наслюнявив пальчик, юная Анна Владиславовна перевернула страницу. На запястье блеснул серебряный браслет-змейка. Только нежная, взбалмошная душа могла забраться в постель, не снимая драгоценностей, и до утра читать, жечь свечи и мечтать над каждой строкой.

Сердце в груди гренадера больно билось. Билось хуже чем при атаке на турок, когда пошли в штыковую с расчётом один на четверых. Опустившись перед дверью на колени, и замерев, Василий смотрел на девушку, он не дышал от восторга.

Вдруг ей что-то не понравилось в книге. Красивая головка качнулась, белый лоб наморщился, из-под края одеяла показалось нежная круглая коленка, пальчики перевернули новую страницу.

   — Ну зачем же ты князь не сказал ей, что ты женат? — спросила она, обращаюсь к книге и, наверное, вступая в полемику с одним из литературных героев. — Нехорошо князь, коль уж ты женат, то ты не свободен, ты не можешь другую полюбить!

«Дитя. Совсем дитя», — подумал Василий. — Небесное создание».

Позади в этот миг приблизились осторожные шаги, заскрипел паркетный пол, но в своём упоение Василий не обратил на это внимание.

«Анна Владиславовна, — прошептал он, — Анна Владиславовна, ангел!»

Боль была неожиданной, острой, но он даже не смог крикнуть. Накинутая сзади верёвочная петля, впилась в горло и успела затянуться прежде, чем Василий понял, что его пытаются удавить. Голубой полог постели, мерцание свечей и нежное девичье лицо — всё это толчкообразно погружалось во мрак. Возле уха молодого поручика развивалось свистящее хриплое дыхание, но его перекрыл звон в голове.

Был случай с Макаровым, с прапорщиком, в турецкую компанию, он заснул в карауле, и турок точно так же пытался удалить молодого гренадера, набросив верёвку. Если бы не тот боевой опыт поручика Измайловского полка, Василий Макаров так и погиб бы, не поняв ничего, стоя на коленях в чужом доме, ночью возле двери в девичью спальню.

Несмотря на предшествующее любовное томление, он действовал как с турком — хладнокровно и точно. Оттолкнувшись коленями от пола, Василий изо всей силы ударил головой назад, в лицо убийцы. Удар пришёлся точно в челюсть. Было слышно как она хрустнула, но нападающий даже не застонал и не издал ни звука. Удавка на горле ослабла, мрак перед глазами растаял. Развернувшись волчком, ещё не поднимаясь на ноги, Василий ударил не глядя. Он предполагал попасть кулаком в живот нападающего, и точно попал во что-то мягкое. На этот раз в ответ послышался скрежет зубов.

Нежный, испуганный голосок из спальни спросил:

   — Кто здесь?

Только теперь Василий увидел этого человека — низкорослый, одетый в валенки и тулуп он был будто лишён лица. От него противно воняло мокрой овчиной. Сверху надвита на самые брови немыслимая лохматая шапка. Снизу подбородок и нос охватывал шарф, только глаза мутно сверкали в полутьме.

   — Настя, это ты? — ещё более напуганный, прозвучал голосок из спальни. Вероятно, юная Анна Владиславовна звала свою горничную. — Что случилось?

Поднявшись, наконец, на ноги, поручик вытащил саблю и, приставив её к груди непонятного человека, еле слышным шёпотом произнёс:

   — Уходим. На воздухе разберёмся.

Вместе они прошли по коридору, пересекли гостиную. На тесной лестнице, где воспользоваться саблей было невозможно, человек без лица шепнул в самое ухо:

   — Умри!

Он отклонился и, выхватив нож, попытался ударить гренадера в грудь. Но с опытным бойцом шутки плохи.

Отбитый нож чиркнул о стену, вывалившись из руки, и поскакал, стуча по ступенькам.

   — Дрянь, какая! — прошептал Василий. — Я ж сказал, на воздухе разберёмся.

Одной рукой он оставил горло негодяя, другой сорвал с него шапку.

   — Ну-ка посмотрим на тебя.

В доме поднялся шум — захлопали двери, заспешили быстрые шаги, зазвучали сонные голоса.

   — Пожар?

   — Да нет, вроде не горим.

   — Воры-ы-ы! — крикнул немолодой протяжный голос, наверное, принадлежащий какому-нибудь старому слуге или камердинеру. — Воры-ы! Лови воров!

Перед Василием оказалось странное, тёмное лицо с такими глубокими впадинами глаз, что при неясном свете оно могло показаться обглоданным черепом. Теперь лицо это обнажилось — на обритом лбу стояло большое клеймо. Крупные печатные буквы.

Ранее Василий Макаров не встречал подобных меток.

Поручик Измайловского полка, получивший своё дворянство как ордена за отвагу в бою, не был грамотен, и не смог понять смысла выжженных букв.

За спиной отворилась дверь. Лестницу обдало дрожащим светом свечей. Тот же голос закричал:

   — Вот он вор! Ко мне, сюда!

Пришлось бежать.

Хоть шапка и оставалась в руках гренадера, человек с клеймом всё же вырвался и оказался на улице минутой раньше.

Когда Василий выскочил через дверь чёрного хода, его уж нигде не было видно.

«Он вошёл за мною в дом и двигался сзади до тех пор, пока не представился подходящий момент, — вдыхая ледяной январский воздух и медленно остывая, соображал Василий. — Убийца тоже не хотел привлекать внимания. Может быть, это любовник Анны Владиславовны?»

Много позже по трезвому размышлению Василий, конечно, отказался от этой вздорной мысли. «Даже если у девушки такого положения есть какая-то любовная связь, что само по себе уже спорно, не может же быть, чтобы связь эта ходила в подобной шапке с клеймом на лбу».

Не сделал и ста шагов Василий заметил тёмную фигуру, шевельнувшуюся в подворотне. Выхватив из ножен саблю, он рванулся туда, готовый изрубить злодея на кусочки, но из подворотни навстречу ему, держась за стенку, выполз Афанасий. Где-то он добыл ещё вина, и удержался на ногах с большим трудом.

   — Сделал предложение руки? — косящими глазами, заглянув в лицо Василия, спросил он. — Ты пять рублей ставил.

Афанасий протяжно икнул. В свете уходящей луны, лицо его различалось с трудом. Он дышал винными парами.

   — Правда, без свидетелей, но обещал. Без свидетелей. Но теперь ты жениться обязан — долг чести.

Мертвецки пьяный гренадер упал бы, если б Василий не подхватил его под локоть.

   — Обманешь теперь. Если обманешь я тебя на дуэль и заколю.

Окна в четырёхэтажном особняке загорались одно за другим, и нужно было уходить.

Спустя, наверное, час оба гренадера, легко миновав охрану, проникли в помещение своей казармы, и, стянув сапоги, повалились на длинные скрипучие постели.

   — Не сделал я предложения руки, — глядя в низкий потолок, сказал Василий. — Отдам тебе 5 руб., выиграл.

   — Да ладно, — отозвался слегка протрезвевший Афанасий. — Откуда у тебя?

Он повернулся на спину, сложил руки на груди и закрыл глаза.

   — Понимаешь, мертвецы эти из головы никак не идут.

   — Какие мертвецы?

   — Да в храме на столах были. Вспомни. Мужик и баба.

   — Насмерть замерзшие?

   — Они.

   — И чё, беспокоит?

   — Да понимаешь, видел я их в кабаке у Медведева, сидели с подлыми. Там ещё такой был в шапке на глазах, он всё подливал.

   — Отравили их, думаешь?

   — Может и отравили. Странное дело — закрываю глаза, и мёртвое женское лицо вижу. Понимаешь?

   — Я тоже женское лицо вижу, — поворачиваясь на бок и втискивая голову в подушку, признался Василий. — Как живое. Локон светлый на виске, глаза голубые-голубые, а на ручке браслет серебряный

Два мёртвых тела, обнаруженных под воротами Спаса, легли началом цепи неприятных событий.




Тяжёлой выдалась неделька после Рождества Христова у жандармского ротмистра Михаила Валентиновича Удуева. Тихо было в северной столице Империи до 2 января. Лёгкий снежок, крепкий морозец, никакого служебного беспокойства и будто прорвало. Четыре поджога за 2 дня, драка на Мойке — мастеровые с солдатами сцепились, 16 убитых. Лавку Афанасьева в ночь на 4 число начисто разграбили, подогнали две телеги и всё вытащили, вплоть до оконных рам. А тут ещё бумагу спустили из канцелярии. Удуев глянул и глазам своим не поверил.

По доносу тайной полиции, вскоре в Санкт-Петербурге можно ждать появления нескольких десятков беглых каторжных. Каторжные по-русски не говорят и не разумеют. Их поимка — дело, не составляющее большой трудности. По сему предписанию всех каторжных изловить живыми либо убить и представить в доказательство тела.

Удуев уж знал о беглых английских каторжниках.

История, с одной стороны, невероятная, а с другой, совершенно обычная для России. Удружила ещё раз русской жандармерии покойная матушка-государыня — подбросила работёнки.

По совету Потёмкина Екатерина Алексеевна решила заселить пустующие степные пространства иностранными каторжниками, будто своих мало. Если вино из Европы да наряды — пусть и убийцы будут иностранными. Увлечённая новой идеей, она выпросила у английского правительства для освоения причерноморских степей, несколько тысяч головорезов, пожизненно приговорённых к каторжным работам.

По счастью, на зов прибыла лишь первая партия весёлых англичан — человек 400. Посол в Лондоне, Семён Воронцов, прежде и сам улаживал этот проект, но, слава Богу, опомнился, и сумел остановить дальнейшее проникновение в Россию иностранных воров и убийц.

Часть каторжников, в первые же дни перемёрла от холеры, а часть была всё же брошена на дикие малоплодородные земли без крыши над головой, без знания русского языка, без всякой поддержки, но зато под постоянным надзором.

Англичане не долго сеяли хлеб. Уже через месяц после прибытие случился бунт, и группа, числом более 100 головорезов, самовольно ушла с поселений.

Удуев понимал ясно — никаких англичан в Санкт-Петербурге нет, да и не могут они здесь оказаться — далеко от северной столицы до причерноморских степей. У сенатского прокурора от страха глаза велики, вот и перестраховался Его Превосходительство.

«Уж кого-нибудь придётся им показать, — размышлял Удуев, отодвигая от тебя листок с инструкцией и принимаясь за свежий номер «Ведомостей». — Попадутся ещё какие-нибудь подходящее мертвецы — представим. Мёртвого не проверишь, англичанин он или француз, не спросишь его.

Вовсе не это беспокоило ротмистра. Беспокоили его два трупа, обнаруженные под воротами Спаса. Каждый день в скудельницу свозили десятки замерзших насмерть, отравленных, зарезанных, свернувших себе шею и нечаянных мертвецов, но эти двое выделялись из общего числа. Эти двое были загадкой. Дворяне в простой одежде, никаких документов. Странная смерть. Они будто застыли в поцелуе, прежде чем сабля ротмистра разъединила их ледяные уста. Удуев не мог бросить этого дела.

Михаил Валентинович не знал о том, что наутро перепуганный подьячий уж стучался в дом генерала Бурсы. До барина служку, конечно, не допустили, но вышел секретарь, и подьячий, сбиваясь с шёпота на крик, рассказал о том, что случилось минувшей ночью в Храме.

Страничка с именной печатью хоть и попала в руки жандармского чина, но не осталась тайной для хозяина особняка. Это и послужило основанием к дальнейшим, на первый взгляд, совершенно неоправданным действиям со стороны отставного генерала. Он велел, в пику общественному мнению, перенести безымянных мертвецов из Храма к себе в дом, и даже заказал гробы и другую панихиду.

На следующее утро, после обнаружения окоченевших, насмерть обнявшихся тел, на Большой Конюшенной улице Михаила Валентинович Удуев отправил доклад по начальству и дал объявление в «Ведомостях».

Прошла неделя.

Развернув свежий номер «Ведомостей», в которое он поместил краткое описание происшедшего на Конюшенной, в ночь с 1 на 2 января, а также словесные портреты мертвецов.

Михаил Валентинович был неприятно поражён белым квадратом, красовавшимся на том месте, где должно было находиться объявление — «Снято цензурой». В тот же день Удуев говорил с цензором, от которого и уяснил подлинные обстоятельства дела.

Может быть при матушке Екатерине Алексеевне никто бы не обратил внимание на эту историю, но при нынешней, насаждаемой сверху строгости нравов, как непосредственное начальство ротмистра, Их Превосходительство столичный прокурор, решили не расследовать, так и цензор столичных «Ведомостей» предпочли за благо промолчать. Отповедь от начальства была моментальной, без всякого пояснения, строжайше приказали дело это не трогать!

Удуев не мог больше открыто расследовать происшествие на Конюшенной. После официального запрещения он, наверное, и не стал бы время тратить, но личное любопытство, а, может быть затаённый стыд, не давали ротмистру покоя.

Оказалось, что двое мёртвых, найденных ротмистром в ледяную январскую ночь, легко были опознаны. Ими оказались Иван Семёнович Турсов, двадцати пяти лет, подпоручик Семёновского полка, по болезни в отставке, и Марья Илларионовна Турсова, в девичестве Игнатова, двадцати лет.

История двух молодых людей было проста и жестока. Отец Ивана, Семён Петрович Турсов, возражал против брака. Человек честный и горячий, Семён Петрович как потомственный дворянин хорошего рода, воспротивился неравному браку, ведь Марья Илларионовна была всего лишь купеческая дочка. Он изгнал сына из дома, и не только не дал благословение, но и проклял его. И всё бы ничего, но добрая душа бездетная сестра Семёна Петровича, Татьяна Петровна Турсова, родная тётка Ивана, бывшая уж много лет в ссоре со своим горячим братцем, в пику ему, подарила молодым небольшое имение в Новгородской губернии и в придачу ещё крестьян, 15 душ.

Всё это произошло полтора года назад. Молодые уехали и поженились вдали от столицы, а через месяц после их отъезда тётка Ивана, Татьяна Турсова, так и оставшись девицей до последнего своего часа, скоропостижно скончалась, не оставив завещания. Дарственная на племянника не была ещё оформлена, и деревенька под названием Ключи досталась, за неимением других прямых наследников, Семёну Петровичу Турсову.

Обида Семёна Петровича было так велика, что ни успели сестру его Татьяну предать земле, а он уже продал Ключи. Продал вместе с семнадцатью крестьянами. В подушный список безумец включил и своего сына, и его молодую жену. Кто приобрёл Ключи держали в тайне, но каким-то образом стало известно, что оба молодые супруга, оказавшиеся в положение крепостных людей, подвергаются тяжким испытанием и лишениям. Как же стало известно, что они посылали прошение на высочайшее имя, искали защиту у государя, но в защите им было отказано. Одни говорили — сам император отказал, другие утверждали, что новгородские чиновники, в страхе перед императором, прошение от него скрыли.

Так или иначе, когда слухи эти доползли до Петербурга, кто-то ночью подпалил с четырёх концов городскую усадьбу Турсовых. В огне погибли сам Семён Петрович и 8 его домочадцев. Так, что теперь со стороны Турсовых опознать мёртвых было просто некому. Семейство же Игнатовых, обвинённое в сговоре и поджоге, было по суду отправлено в каторгу, а двое братьев Марьи Илларионовны, Валентин и Пётр, сменив имена, бежали в Европу, кажется во Францию, где приняли католичество. Говорили, что они там обратились в якобинство и давали клятву верности самому злодею Марату.

История любви было печальна. Печальна, но понятна.

И Михаил Валентинович просто выбросил бы её из головы, но два вопроса не давали ротмистру упокоя. Первый — почему они теперь оказались в Петербурге, эти молодые супруги? К кому шли и зачем? Оба они были грамотные, и уж если удалось им убежать, то не лучше ли за границу, в Европу — там не сыщут? И второй вопрос — как и почему они умерли?

Подробно восстановив обстоятельства той ночи, положение тел, опытный жандарм пришёл к заключению, что не могли Марья и Иван замёрзнуть насмерть. Здесь было что-то ещё.

На второй вопрос Михаила Валентинович получил ответ уже на следующий день после выхода газеты с белым квадратом вместо объявления. Подозрения ротмистра полностью подтвердились.

Поручик Измайловского полка, Афанасий Мелков, сам явился в приёмные часы. Удуев принял его.

Преодолев некоторую неловкость, поручик, сперва, принёс извинения, оправил зелёный мундир, подвинул перевязь, потоптался на месте. За своё неприличное поведение в ту ночь в церкви Спаса ему было действительно стыдно, после чего сообщил о цели визита.

   — Об убийстве хочу доложить, об облике убийцы, — сказал он и поступился. — Глупо, конечно, мелочь, но честное слово, совсем замучила меня эта мысль, по ночам мёртвое лицо снится.

Он запнулся.

   — Ну, ну, — слушаю Вас, молодой человек. В чём проблема, рассказывайте. Кого же Вы на этот раз убили? Дуэль? Пьяная драка? Несчастная случайность при чистке оружия?

   — Я про тех двоих замерзших хочу сказать, — поднимая глаза на жандарма, сказал Афанасий. — Помните там, в церкви на скамьях, мертвецы лежали, мужчина и женщина.

   — Помню. И что же? Они погибли от холода, они замёрзли, молодой человек, дело обычное.

   — Не замёрзли они, — сказал с некоторым волнением Афанасий. — Отравили их в кабаке Медведева! Мы с Василием водки хотели добыть, пьяные были. Ворвались туда, стали требовать.

   — Медведев водки не дал, а вы ему горячего петуха, — усмехнулся ротмистр.

   — Не совсем так. Водка, как раз, нашлась, но я не про то совсем. Понимаете, видел я их обоих, этих, замерзших, там, в кабаке. Сидели за столом. Я ещё тогда поразился, что у крестьянки может быть такая нежная ручка, манеры, ну сами знаете, как барышня головку повернуть может, речь. Но не подошёл, не полюбопытствовал — не до того было.

   — Конечно, — усмехнулся в усы Удуев, — не до того. Значительно интереснее было устроить пьяный дебош, и в результате кабак подпалить. Но Вы сказали, поручик, что знаете убийцу, — взгляд жандарма стал серьёзным и жёстким. Коли так, расскажите.

Накануне ночью, когда оба офицера лежали рядом без сна, Василий во всех подробностях поведал Афанасию о том, что случилось в доме Бурсы, когда он отправился туда пьяным свататься. Описание, напавшего на Василия, клеймёного мужика, спрятавшего половину лица в шарфе, и надвинувшего шапку по самые брови, совпадало с обличием человека, виденного в кабаке Медведева. Человек тот сидел за одним столом с молодыми супругами.

   — Был там один очень подозрительный, — не имея возможности рассказать чужую историю, осторожно сказал Афанасий. — Вместе они за столом сидели, и эти двое и он, всё подливал им и подливал из бутылки.

   — И что же в нём было подозрительного, кроме того, что он подливал.

   — В кабаке жарко было, а он эту шапку так надвинул, что бровей не видно. Можно подумать, что на лбу клеймо. Уверен я, отравил их этот, в шапке, не замёрзли они вовсе, от яду умерли, яд-то сразу действует!

Афанасий повернулся, собираясь уходить.

   — Мне в полку быть пора. Пойду я.


Драки и поджоги в первые недели 1796 года были последним вздохом екатерининской вольности. Под нажимом нового императора армия поутихла и замерла. Все знали, что не будет в ближайшем времени никакой войны, и многие офицеры, только увидев новое своё нелепое обмундирование, слизанное начисто с военной моды Фридриха, подавали в отставку.

Павловская муштра не вполне ещё коснулся пехоты Измайловского полка. Да уж пошли аресты офицеров за разгульное поведение и жестокие порки солдат. Не желая невзначай переселиться из сухой просторной казармы в сырую тесноту шлиссельбургской крепости в одночасье быть разжалованным в рядовые и получить публично плетей только за то, что во время смотра на плацу не той стороной повернул эспонтон, офицеры осторожничали. Играли при закрытых дверях. Если назначал кто дуэль, то делали совсем тихо где-нибудь в роще, рано поутру. В секунданты брали проверенных, а доктор знал, что, если проболтается — ему не жить, и поэтому держал рот на замке.

Прибывших из заграницы проверяли ещё более тщательно чем иностранцев. Найденная на столике возле постели офицера запрещённая книга, становилась опаснее бомбы с подожжённым запалом.

При въезде в город повсюду появились строгие посты. Всем безмолвно заправляла Тайная Экспедиция. Её боялись, но толком о ней никто ничего сказать не мог. За одну неделю всё переменилось. Разгульная жизнь обернулась серой рутиной и скукой.

Теперь свой чин и само дворянство можно было потерять просто по оплошности. Указа ещё не было, но зная о том, что государь его уже приготовил, из страха, загодя до официального уведомления, прекратили производство солдат в офицеры. А уже произведённые, из солдат в поручики, младшие офицеры, ощутили себя крайне неуютно.

Армия замерла, затаила дыхание.

Как и весь Санкт-Петербург, казармы стали похожи на огромный игрушечный домик, просвеченный насквозь и набитый совершенно одинаковыми механическими куклами изо дня в день повторяющие одни и те же слова и движения, ни одного лишнего вздоха, ни одного ненужного жеста, ничего нельзя.

Десятками молодые офицеры, ссылаясь на болезнь, уходили в отставку и разъезжались по своим поместьям. Только за праздничные дни было 4 самоубийства. Напряжение в армии возрастало, и новый порядок, пришедший с императором Павлом, как огромный часовой механизм устанавливался в столице.

Неудивительно, всё это прошло мимо Василия Макарова, никак не задело и не озаботило молодого офицера. Василий будто ослеп и оказался нечувствителен к переменам. Гренадерский поручик Измайловского полка был по уши влюблён. Пылал страстью, и притом не имел ни одного шанса на успех. Не решаясь даже приблизиться, несчастный поручик бродил вокруг дома Бурсы. Мороз поослаб. С Невы не было ветра, но снежные вихри, поднимаемые десятками карет, пролетающих по Конюшенной, досаждали прохожим. Василий был несколько не в себе. В задумчивости по нескольку раз пересекая улицу, он получил кнутом от какого-то бесстрашного лихого кучера, и не придал этому значения.

«Неужели кто-то замышлял злодеяние над невинной девушкой, — думал он, и беспокойство нарастало в душе молодого поручика. — Почему? Зачем урод в шапке пытался проникнуть в девическую спальню в подобный час. Но ясно одно — Анна Владиславовна в серьёзной опасности, а я не могу защитить её. В силу обстоятельств не могу никому даже сообщить об этом. Нужно предпринять что-то! Что-то сделать! Необходимо войти в дом! Необходимо быть представленным самому генералу».

Он искал глазами по окнам. Он хотел, хотя бы так, издали, увидеть Анну Владиславовну, прикоснуться к ней взглядом, и только — на большее Макаров не рассчитывал. Он тысячу раз говорил себе: «Нужно пойти и посвататься, чего же я теряю!? Пойти и попросить её руки. Ни одного шанса, конечно, но не выгонят же меня палками, нужно решиться и пойти. Кабы кто представил? Но ведь некому теперь. Чибрисов мог бы, да ухлопали его дуэли, а другого кого попросить совестливо».

Колокольный звон, неожиданно перекрывший весь шум улицы, на некоторое время вывел поручика из помутнения. Сознание Макарова очистилось, и он увидел в окне бельэтажа девушку.

Вот только что смотрел — её не было. Так хотел видеть, что ослеп.

Анна Покровская, одетая в бордовое шёлковое платье с отложным воротничком, стояла у окошка и смотрела на улицу. Встретившись глазами с поручиком, она кокетливо подняла тонкую ручку и поправила свою причёску.

Макаров почему-то схватился за шпагу, хотел вытянуть оружие из ножен и отсалютовать, но с трудом удержался. Следующая карета, под пение колоколов, накрыла его фонтаном грязного снега.

   — Эхе-ех! — крикнул кучер, свистнул кнут, и Макаров почти ощутил своей спиной как кнут этот прошёл по хребту лошади, как обжёг.

Он наклонился, взял горсть снега в ладони, и растёр лицо. Когда он снова поднял глаза девушки в окне не было. Везде светло-жёлтые или кремовые занавеси, а окна четвёртого этажа почему-то глухие, чёрные и все портьеры опущены. Весь четвёртый этаж будто затягивал огромный особняк Бурсы жутковатым чёрным поясом, сомкнутых портьер.

Но в тот момент, влюблённый гвардейский поручик не придал никакого значения этой странности, отмёл как не нужное.

Ни разу больше Василию не удалось встретиться взглядом с юной Анной Владиславовной, хотя в поисках этого взгляда, он проводил подле особняка чуть ли не всё свободное время — свободное от дежурств. Он и спал-то теперь не больше часу ночи. По уставу вовремя ложиться, а через час вставал, одевался и брёл через весь город, обратно на Конюшенную.

На четвёртый день из дома, под присмотром самого хозяина, слуги внесли два гроба. От парадного крыльца до ворот Спаса гробы пронесли на руках. Все вошли внутрь. Девушки среди сопровождающих не было.

Василий понял, что покойников теперь отпевают, хотел уйти, но почему-то не решился.

Ближе к сумеркам к храму подкатил длинный простой катафалк. Убранства на катафалке никакого не было, и от обычной телеги, на каких перевозят в фигурную мебель, отличали его только красная полоса по чёрной ткани и строгое платье кучера.

Не решаясь приблизиться, Василий смотрел издалека. Пошёл снег. За снегом было видно как растворились двери, и один за другим из церкви появились два закрытых гроба. На сей раз им предстояло пересечь весь город.

Если б всё случилось лет 15 назад, то положи бы, конечно ж, здесь же, в приделе. А после нескольких эпидемий, унёсших тысячи жизней, специальным указом, хоронить в черте города, вокруг храмов, было запрещено. Хоронили теперь, в основном, на Митрофаньевском — а это по снегу часа два скользить.

Никакой процессии. Никакой музыки. За катафалком последовала только одна аккуратная небольшая карета и трое верховых в форме гусарского полка.

Поручик так бы и не понял смысла, произошедшего на его глазах, но обернувшись, увидел знакомого подьячего на ступеньках Спаса. Подьячий шептал неразборчиво молитву и крестился.

«Неужели те двое замёрзших из храма, — подумал Василий. — Не слишком ли много чести. Неужели всё это время мёртвых поддержали в доме Бурсы, а теперь хоронят как благородных — странное дело.

До самого вечера, до темноты, поручику так и не удалось заметить в окне силуэт девушки. Предмет его страсти бродил где-то по дому, был совсем рядом и, казалось теперь, был бесконечно далёким. Но зато Василий не без удивления отметил как открылись несколько окон загадочного четвёртого этажа — слуги проветривали помещение. Опускались одна за другою тяжёлые чёрные портьеры в четвёртом этаже. Нижние окна загорались, цвет свечей заиграл, заискрился на кремовой ткани. Клавесинная музыка, весёлый смех. К крыльцу подкатывали и подкатывали экипажи.

В городе, как это бывает зимой, моментально стемнело. Поручик больше не искал в окнах тонкий женский силуэт. Напряжённо запрокидывая голову, он смотрел на неподвижные чёрные портьеры, но пробиться взглядом сквозь мрак было невозможно.

Даже если бы Василий Макаров и смог увидеть происходящее в четвёртом этаже особняка, всё равно тайный смысл ритуала остался бы недоступен для его понимания.

Поделённый тонкими перегородками, этаж выглядел как очень укая тёмная галерея. Перегородки, не достигающие потолка, были в полтора человеческих роста, и, проникнув в центр этой странно обустроенной залы, можно было испытать головокружение. Даже у лица лишённого фантазии, здесь возникало чувство избыточного лишнего пространства вокруг.

В две стороны открывались большие четырёхугольные проёмы-комнаты. В первой комнате, в самом центре, возвышался стол, покрытый чёрным бархатом. На столе лежала открытая книга, серебряная полоска-закладка на строфе: «…уже оправдало словно большинством их, а они не веруют…»

Рядом с книгой, поперёк стола — обнажённый короткий меч. Слева от меча погашенный медный светильник на 9 свечей. Но первое, что бросалось в глаза, был просвеченные изнутри белый человеческий череп. Внутри черепа неровно горела масляная лампада, и глазницы как будто приоткрывались в колышущейся темноте, то смыкались совсем, то вспыхивали ярко и смрадно, а рядом с черепом — хрустальная чаша с обычной водой.

Когда лампада внутри черепа вспыхивала особенно сильно, можно было разглядеть на стенке написанный золотыми буквами девиз: «Познай себя — обрящешь блаженство внутри тебя сущее».

В те самые минуты, когда взгляд Гвардейского поручика Василия Макарова скользил по завешенным окнам, в зал уже ввели за руку человека чёрной повязкой на глазах.

Человек был без шляпы, без парика и без шпаги. Подступив сзади, кто-то невидимый в темноте накинул на его плечи тёмную мантию, украшенную странными знаками, те же руки сняли и повязку с глаз.

   — Счастлив будешь, брат, если живо ощутишь в себе тьму невежества и мерзость пороков и их возненавидишь. Сие ощущение спасительно для тебя будет, — то затихал, то гремел рядом с вошедшим знакомый ровный голос, — и может дать тебе средства приблизиться к источнику.

Всё та же рука, овладев ледяною от напряжения послушной рукою, приблизила её к рукоятке меча и оставила.

   — Последуй теперь за теми, кто не просит у тебя награды и кто на прямом пути. Мы поместили у тебя оковы до подбородка, и ты вынужден поднять голову. Мы устроили впереди тебя преграду и позади тебя преграду и закрыли их — и ты слеп.

Прошло много часов в тишине и одиночестве. Человек стоял неподвижно, не отпуская рукояти меча, обращённый лицом к черепу, в котором мерцала лампада.

Когда масло в лампаде догорело, и наступила темнота, ему дозволено было выйти на свет.

В другой комнате на грудь ему торжественно был повешен серебряный знак на цепи. Такой же знак был в эти мгновения перед ним на стене. Он висел на красном шнурке с пятью узлами — знак рыцаря, ищущего премудрости.


Тихие похороны происходили внутри церковной ограды. Батюшка не возражал — пожертвования оказались так щедры, что он не задавал лишних вопросов. Никакой музыки. У заранее приготовленной ямы, куда опустили первый гроб, стояли несколько человек.

Высокая и худая дама, спрятавшая лицо под вуалью, и три офицера гусарского полка: один молодой полковник, один майор и один корнет.

Опустив первый гроб, мужики немного замешкались с верёвками. Большие их крепкие лапти, привязанные прямо на грубые шерстяные чулки, заскользили по льду, послышалась тихая ругань.

   — Давай, — мягким голосом попросил господин солидного вида, немного отставший от процессии и только теперь присоединившийся к ним. Он взмахнул тяжёлой тростью.

   — Опускайте. До сумерек камень ещё поставить хорошо бы.

Подошедший, как потом выяснилось, и был сам Его Превосходительство, генерал в отставке Константин Эммануилович Бурса. Это он полностью оплатил как священника, нарушившего устав, и соглашающегося хоронить в церковной земле двух молодых людей, умерших без исповеди, так и надгробие. Потом говорили, что мраморное надгробие за 2 дня вырубил модный столичный скульптор, но имя скульптора не решались назвать.

Когда яму засыпали и установили камень, заинтригованный происходящим, кладбищенский сторож подошёл и встал рядом со свежей могилой. Мраморная плита была треугольной формы и указывала острым концом вверх. Православный золотой крестик уместился на самом острие. Плиту украшал небольшой барельеф — сплетённые Амур и Психея.

На плите стояло:


Иван Семёнович Турсов

1771—1796


Марья Илларионовна Турсова

1776—1796


Ниже была небольшая эпитафия: «Они рождены свободными людьми. Свободными людьми же и опочили. Мир праху этой пылкой любви».

Глава 2


Обещанный молодой девушке в подарок на 18-летие шикарный экипаж с родовыми гербами Покровских, бы уже готов и ожидал в каретном сарае за домом. Была приобретена также и четвёрка лошадей, но пока юная красавица оставалась без выезда.

   — Не всё сразу милая, — сказал ей дядюшка, когда Анна, надув губки, потребовала немножко больше свободы. — Уединение пойдёт тебе только на пользу. Займись пока книгами. Я пригласил учителя музыки, можешь приняться за английский, поскольку французским ты уже в совершенстве овладела. Потерпи немного. Честное слово, дитя моё, так будет только лучше.

За короткий срок жизнь девушки круто переменилась. Совсем недавно она под присмотром тётушки жила в Москве, и не то, что о собственном выезде, о лёгком флирте и помыслить не могла. А теперь, в задумчивости натыкаясь на слуг, Анна Владиславовна бродила по незнакомому огромному дому.

Дядюшка, Константин Эммануилович, давал за ней приданое 10000 руб. Меньше чем через месяц ей должно было исполниться 18 лет.

Простившись с тёплой ленивой Маросейкой, и расцеловавшись со слезливой свой тёткой Тамарой, Анна, вопреки приличиям, наверное, половину пути провела в мужском седле. Специальная коляска, с великолепными железными шинами, предоставленная для переезда дядюшкой, катила пустая следом, а девушка только пришпоривала и пришпоривала своего коня.

Приставленный дядюшкой ей в сопровождение, угрюмый фельдъегерь не мог её ни в чём остановить.

Шёл проливной дождь. Дорога вконец испортилась и пришлось задержаться. Несколько дней Анна правела в гостях, в усадьбе дальних родственников подле Валдайского озера.

Там было много офицеров. После трёх лет, проведённых у тётушки на правах ребёнка, девушка особенно не стеснялась, ни в своих поступках, ни в своих выражениях, что породило вскоре бездну слухов о восхитительной юной красавице, обаятельной и совершенно холодной, не только способной обольстить своими чарами за секунду, но и готовой, при равных условиях, обойти в скачке хорошего кавалериста.

Лишённая выездов, Анна Владиславовна, английским так и не занялась. Зато хорошо изучила ближайшие окрестности.

Несмотря на богатство и положение в обществе её дяди выбор генерала в отставке казался несколько странным. Новый дом он поставил в самом центре столицы, но в окружении двух иноверческих приходов — финской и немецкой церквей. Мало того, рядом были конюшни. Постоянный запах навоза, шум по утрам, вечная неразбериха почти под самыми окнами. Правда, конюшни эти могли соперничать роскошной своей внешней отделкой с самыми шикарными московскими особняками.

Большие корпуса обступали вытянутый двор с изломом посередине. Излом образовывался из-за поворота русла Мойки. На изгибах возвышались павильоны с воротами. Фасад, обращённый к реке, просто завораживал взгляд девушки. Засмотревшись на павильон с восьмигранной башней и куполом, Анна могла простоять у окна, наверное, целый час. Павильон венчала, отлитая из меди, золочёная фигура коня на шаре. Шар отражал солнце, и девушка сосредоточилась на этом ярком блике, кусала губки.

Один раз, вот так стоя у окна, Анна увидела молодого Измайловского офицера. Ей стало смешно. Несчастный гренадер замер посреди улицы как статуя. С этого расстояния глаз его было не разглядеть, но по положению приподнятой головы понятно, что именно он так упорно разглядывает. Не решаясь даже приблизиться, несчастный, он искал встречи именно с ней.

Анна шутливо помахала офицеру рукой и тотчас пожалела об этом.

Офицер, как от толчка в грудь, отступил на шаг и наскочил спиной на какого-то другого военного человека. Прокатила чинно красная тяжёлая карета с мерзнущими лакеями на запятках, и на небольшое время офицер оказался скрыт от глаз девушки.

На другой стороне улицы произошёл какой-то короткий бурный разговор. Солнце было так сильно в этот час, что выхваченные сабли, блеснули в глаза неожиданно и ярко.

   — Дуэль!? — удивилась Анна, — только за то, что он тебе на ногу наступил!? Сразу, без секундантов, без доктора! Это даже весело. Хорошо бы как-то их помирить. Ведь это, в каком-то смысле, из-за меня дуэль. Он смотрел на меня, теперь он бьётся за мою честь! Как глупо.

Она хотела отвернуться и уйти в библиотеку, но не смогла заставить себя, и смотрела до конца.

Судя по мундиру, противник влюблённого в неё офицера, был тоже измайловец. Когда он оказался к Анне боком, она хорошо это рассмотрела.

«Наверное, капитан, — подумала она. — Уж никак не ниже.

Звона сабель ей слышно не было, мешало стекло и общий шум улицы, но следить за поединком было интересно. Когда обидчик сделал неосторожный выпад, Анна даже всхлипнула от раздражения.

В раннем возрасте, обученная фехтованию своим странным дядюшкой, и зная в этом толк, девушка ясно видела тактические ошибки дуэлянтов. Ей хотелось вмешаться то на стороне одного, то на стороне другого, хотя всем сердцем юная красавица болела, конечно, за своего несчастного офицера, и желала ему маленькой победы.

Откуда же ей было знать, что наблюдаемая за окном сценка, была чистый театр.

Отчаявшись привлечь внимание девушки, гвардейский поручик Измайловского полка Василий Макаров уговорил своего приятеля, Афанасия Мелкова, изобразить поединок прямо под окнами влюблённой.

   — Немножко пофехтуем, — предложил Василий. — Потом я поскользнусь, упаду, а ты сделаешь вид, что хочешь меня, поверженного, заколоть. Она испугается и от этого, может быть, полюбит меня. Ты согласен?

   — Согласен, но при одном условии.

   — На любое условие готов.

   — На следующий день после спектакля пойдёшь в дом генерала Бурсы и посватаешься, а, иначе, будем считать, что ты проспорил, и должен вернуть проигранные 5 руб.

Старый слуга, как раз вытирающий пыль в гостиной, вздрогнул и уронил тряпку, когда раздался сдавленный крик девушки.

   — Он убьёт его! — вскрикнула она. — Убьёт! За что? За раздавленную ногу убьёт!

Не в силах больше смотреть, она отвернулась от окна.

Василий лежал на спине, его сабля, выбитая классическим, заранее избранным приёмом, валялась неподалёку справа. Афанасий, состроив уморительную рожу, изображал безжалостного бретёра. Он занёс своё оружие высоко над головой и вдруг сказал:

   — Она не смотрит уже. Вставай. Пойдём, Вась, а то, не дай Бог, жандармы нагрянут. Думаю, за ними уже послали. Не охота мне ещё одну ночь на гауптвахте куковать.


Трудно было себе представить, что девушка в шёлковом белом наряде и лёгкой кисейной шали, порхающая по огромному богатому дому среди зеркал и позолоты, ещё несколько месяцев назад сидела тихонько у окошка в московском доме, одетая в капот — домашнее тяжёлое платье, и вышивала гладью подушечку.

Всё переменилось в одночасье. Вся её жизнь. Анна хорошо помнила, как уколов больно палец, прикусила губу, и опять заставила себя взяться за противное вышивание, когда раздался шум, а вслед за шумом появился усталый человек, который привёз пакет.

В пакете содержалось письмо от дядюшки Анны, Константина Эммануиловича Бурсы. В письме дядюшка приглашал её к себе, в столицу, и предлагал выехать немедля, по получению пакета.

Неожиданная перемена участи обрадовала и одновременно напугала Анну. Три года прожила она под присмотром в доме своей тётки, Тамары Шурсяной, в Москве, на Маросейке. А теперь могла вырваться на свободу.

Отец Анны — полковник русской армии, Владислав Александрович Покровский, пал смертью храбрых в бою под Караз-Базаром в Крымскую кампанию, когда Анна была ещё во чреве. А мать скончалась при родах.

И девочка была взята на воспитание сестрою матери, тёткой Натальей и женой тайного советника иностранной коллегии, генерала Константина Бурсы. До шести лет Анна не знала о том, что Наталья Алексеевна и Константин Эммануилович не её мать и отец.

А когда Анне исполнилось шесть, она вторично сделалась сиротой — на переправе через Оку лодка перевернулась, тело Натальи Алексеевны выловили только через два дня рыбаки.

Тогда-то и открылось, что она не родная дочь Бурсы, а только временно находится под опекой и по достижении совершеннолетия должна унаследовать богатое имение собственных родителей.

После гибели Натальи Алексеевны за воспитание маленькой Анны взялся дядюшка, Константинович Эммануилович Бурса. Бездетный курский помещик, к тому времени уже генерал в отставке, мечтал иметь сына, и за 14 лет, что они прожили вместе, привил девочке умение здраво судить об обстоятельствах, а также и способность представить себя на месте другого человека, и принять в критическую минуту единственно верное решение — это были чисто мужские качества. Хорошее домашнее образование с гувернантками и учителями, выписанными из Италии и Франции, умение держать себя в обществе, музыка и языки, сочетались с верховой ездой и захватывающей псовой охотой.

Когда девочке исполнилось 14 лет, она также хорошо, как и строить вычурные фигуры менуэтов или мазурки, умела поразить противника шпагой, и попадала из пистолетов в карту с двадцати шагов.

Но что-то произошло в столице. Бурса, по не ясной для девочки причине, был вынужден покинуть своё поместье и уехать за границу.

А юную Анну Владиславовну отправили в Москву ко второй её тётке — Тамаре Шурсяной, урождённой Покровской.

В течение трёх следующих лет девушка не могла не то, что лихо вскочить на коня, но даже взять в руки саблю, к чему привыкла. За три года ни одного урока фехтования, ни одного самостоятельного шага, ни одного решения. Рядом не оказалось ни одного человека, с которым Анна могла бы быть откровенной.

Девушку распирала жажда действия, а между тем, самый острый предмет, которым она владела, была игла для вышивания. За каждым шагом её в усадьбе тётки следили. Следили мягко, по-родственному, как можно следить за богатой невестой на выданье.

Были вечера, когда с тоскою глядя в окно на улицу, Анна Владиславовна думала, как ей сбежать из этого уютного, тёплого дома. С каждым днём, с каждым часом девушка тосковала всё больше, и неизвестно чем бы разрешилась её тоска, если бы вернувшийся из-за границы дядюшка, не пригласил Анну к себе.

Оказалось, что дядюшка Константин Эммануилович, выстроил в столице большой новый дом, и предлагал переехать к нему. Тётка не возражала.

В присланном письме, как умный политик, Константинович Эммануилович приводил совершенно неопровержимые доводы за переезд девушки.

«Не в пример вашей медлительной и сонной Москве, где Анечка более как на какого-нибудь мягкосердечного помещика, проводящего всю свою жизнь в склоках с соседями, рассчитывать не может, — писал он, — в Петербурге можно будет устроить нашей девочке наилучшую партию».

Через неделю после прихода письма, простившись с тёплой ленивой Маросейкой и расцеловавшись со слезливою своей тёткой Тамарой, Анна покинула Москву.


Нельзя сказать, что стычка, увиденная из окна, напугала девушку. Просто захотелось ей вскрикнуть, и она вскрикнула.

Совсем ещё недавно по дороге из Москвы в Петербург, Анна стала свидетельницей одной дуэли с печальным концом, и это было достаточно серьёзным испытанием. Присутствуя на дуэли наблюдателем, Анна Владиславовна сперва задохнулась при виде проткнутого шпагой человека, но уже за завтраком могла поддерживать разговор, шутила и даже выпила немножко вина.

«А здесь что, дурачество, пантомима. Это не серьёзно, — думала она. — Для смерти нужны условия. Нужны: утро, лес, тишина, дорогие французские пистолеты с гравировкой на золочёных рукоятках. Для смерти нужны секунданты, следящие за правилами боя, нужен доктор, коричневый кожаный сундучок — бинты, корпия, мази. Могут, конечно, покалечиться, дураки, ну да не моё это дело, не моё».

Через три недели Анне Владиславовне должно было исполниться 18 лет. И уж тогда полная свобода. Дядюшка, Константин Эммануилович, не станет её больше держать взаперти, в этой роскошной гигантской клетке, где над чёрным ходом вечно полыхает устрашающе, газовый фонарь. Где вышколенные лакеи не только носят ливреи в цвет стен, а и башмаки у них специальной формы, повторяющие цветом паркетные доски, по которому они осторожно ступают. Где от работающей под полом махины, иногда вздрагивает весь дом, и к дядюшке в кабинет можно по специальному дозволению подняться в механическом кресле на цепях, именуемым лифтом.

Махина питала водой из Мойки не только кухню, но даже и верхние этажи здания. Лифт понравился Анне, но лакеи раздражали её. Иногда она била кого-нибудь из них книгой по спине. Лакей вздрагивал, кряхтел, но даже не оборачивался.

Лакеи прислуживали только в бельэтаже. На других этажах слуг вообще не было, хотя в точности Анна сказать это не могла.

Удивительно, но за долгие месяцы своего заточения, юная красавица так и не успела осмотреть весь дом. Дом был огромен и разительно отличался как от маленького дворца, набитого золочёной мебелью и часовыми механизмами, устроенного дядюшкой в Курской губернии где прошлая её жизнь вплоть до 14 лет, так и от городской усадьбы тётки в Москве, на Маросейки. Четыре этажа были непозволительной роскошью. Только царь мог позволить себе такое. Подвал, мастерские. Там работают 15 механиков. Там стояла махина, там была устроена кухня и печи, посредством специально сложенных хитрых труб, обогревающих весь огромный дом.

Бельэтаж почти не отличался от московских богатых особняков. Штофная обивка, резные, чёрного дерева, узкие кресла. Повсюду львиные лапы, ястребиные головы. Повсюду гигантские люстры, ломберные столы, курительные комнаты, турецкие диваны. Запах как в преисподней — сухой и горький. Огромный бильярд, зеркала с мраморными подставками, подобранный навощённый паркет.

В третьем этаже библиотека. Сколько раз Анна поднималась туда, ходила вдоль высоких полок, разглядывала книги, вынимала, листала их. Бо́льшая часть коллекции была на немецком. Но кроме привычных знакомых романов, журналов, здесь находилось множество томов на вообще неизвестных девушке, похоже восточных, языках. Ни разу Анна не обошла всю библиотеку до конца. Так та была велика.

Из библиотеки можно было попасть прямо в кабинет дядюшки, а в другом её конце располагались несколько, всегда пустующих запертых комнат. Там же располагался и секретарь-библиотекарь.

Что находилось в четвёртом этаже можно было только гадать — вход туда ей был строго воспрещён. Анна знала, что строительство этого здания, отделка его, заселение, вызвали немало сплетен, да и сам дядюшка был личностью загадочной.

Хотя Анна и провела с ним первые 14 лет своей жизни, теперь она никак не могла его понять. Какие-то простые люди иногда проникали в дом через чёрный ход и свободно направлялись прямо в кабинет Бурсы.

Не реже, чем раз в неделю, в библиотеке устраивалось собрание, причём, собрание это дядюшка обставлял таким образом, что не то, что подслушать разговор, но и приблизиться к двери было нельзя, потому, что в коридоре стояли лакеи — двое, специально вышколенных здоровенных слуг — и через окно не посмотришь, даже с другой стороны улицы.

Среди бела дня в библиотеке опускали плотные портьеры на время таких собраний.

Однажды девушке удалось услышать часть фразы, брошенной на лестнице одним из посетителей после собрания. Что именно было сказано она не поняла, но простолюдин — это явно следовало как из его платья, так и из выговора — обращался к Константину Эммануиловичу, упуская обязательное «Его Превосходительство». Мало того, этот человек из низов назвал его «брат Константин», что и удивило и покоробило Анну.

В ответ на прямой насмешливый её вопрос: «Не заговорщики ли тут собираются у нас?» — Константин Эммануилович искренне расхохотался. До слёз хохотал, минут пять, но толком так ничего и не сказал.

Но более всего девушка была поражена появлению в доме безымянных покойников. Невозможно было понять логику поступка, когда по собственной воле Константин Эммануилович перенёс из церкви Спаса два мёртвых тела, и устроил их посреди гостиной.

Украдкой Анна осмотрела мёртвую девушку. Формы рук выдавали в покойнице благородное происхождение, и тайна становилась манящей. Анна даже попыталась представить себя на месте погибшей девушки. Лёжа в постели с закрытыми глазами, она вообразила себя неподвижную, холодную, лежащей в гробу, и пыталась представить чужую судьбу, как свою собственную. Но нечего не вышло. Искренне воображая себя покойницей, Анна Владиславовна перестаралась — от сладкой боли в сердце она не могла уснуть до середины ночи.

Сутки почти никого не пускали, только священник ходил. Пылали свечи, слуги завесили зеркала, запахло ладаном повсюду. Потом, всё также без объяснений, мёртвых увезли и, вероятно, где-то похоронили.

   — Так было надо, дружок мой, — сказал Бурса, отвечая на её безмолвный укор. — Поверь мне, это были честные и благородные люди. Я не мог позволить просто бросить их яму вместе с умершими от дурной болезни бродягами и нищими.


По указанию столичного прокурора жандармский ротмистр Михаил Валентинович Удуев, прекратил всякое официальное расследование гибели двух молодых людей, чьи тела внесённые в дом Бурсы, так удивили юную Анну Владиславовну. Но ротмистр, как ни старался, не мог избавиться от неприятного осадка.

После похорон ротмистр съездил на кладбище, и, почитав имена на треугольном мраморном обелиске, снова попытался поставить точку в этом деле, и опять не мог.

Михаила Валентиновича мучили вопросы: кому понадобилось отправить в кабаке несчастных супругов, чудом добравшихся до Петербурга? А после рассказа Афанасия Удуев не сомневался в том, что Марья и Иван были отравлены. Какая может быть связь между тайным советником Константином Бурсой и несчастными супругами Турсовыми? Каким образом титульная страничка из книги, имеющая печать библиотеки Константина Эммануиловича, попала в карман мертвеца? Почему вообще власти никак не отреагировали на то, что гробы с безымянными покойниками были открыто выставлены в одном из самых богатых домов Петербурга, нарушая правила элементарного приличия? Почему не разразилось скандала? Тишина и почти никаких слухов по городу! Под предлогом розыска английских каторжников, бежавших с Азова, ротмистр Удуев опросил полтора десятка осведомителей и выяснил.

Что да, действительно, перед тем как 1 ноября кабак Медведев был подожжён, видели за одним из столов компанию из трёх человек, двое из которых, по описанию, соответствовали погибшим. А третий был в лохматой шапке, надвинутой на глаза.

«Несомненно он клеймёный, — размышлял ротмистр, пытаясь сопоставить нераскрытые за последний месяц преступления с личностью человека в шапке, и вычислить что тот ещё мог натворить. Каторжник, вероятно беглый. Навряд ли англичанин. Свидетели утверждают, что все трое говорили по-русски, слова не калечили. Поймать бы его, допросить! Уж, наверное, он многое мне порассказал бы! Пропащая душа. А если мёртвым попадётся — выдам его за англичанина».

Найденная той январской ночью титульная страничка, вырванная из книги, осталось у совестливого жандарма.

Поразмыслив, Удуев решил, что страничка эта достаточное основание для визита и с огромной задержкой, через 5 дней после похорон, явиться в дом Бурсы.

Прежде, чем явиться он послал предупреждающую записку. Дело неофициальное, и встреча с Бурсой для жандармского ротмистра могла обернуться неприятностями. Бурса хоть и тайный советник, генерал, но человек в высшей степени странный. Хоть и появился в столице он совсем недавно, но уже успел навлечь на себя недоумение общества. Один дом на Конюшенной чего стоит. Такая роскошь под самым носом нетерпимого к излишествам нового государя многих раздражила. А многих привлекла к сказочно богатому помещику, неожиданно перебравшемуся в столицу.

Было известно, что Константин Эммануилович Бурса потомственный хорошего рода дворянин, а приёмы устраивает совсем не по рангу. Сословия в гостиной спутаны. Тут тебе и мастеровые люди и чиновники всех степеней, и купцы, и офицеры, и знать — будто, забавы ради, Бурса у себя в гостиной сословия лбами сталкивает.

Кроме того, в доме на Конюшенной нарушали все мелкие императорские указы. Не нравится государю расписные краской жилеты, выскажись августейшая особа по этому поводу, так на следующий день половина мужчин к Бурсе в подобных жилетах придёт. Не нравятся круглые шляпы — в таких шляпах заявятся. Многие молодые люди за крамолу это почитали, за определённый шик — в другое место не решатся, а к Бурсе можно.

«Почему? — Задавался вопросом Удуев, и сам себе отвечал, — потому, что император лично жалует».

Было известно, что за последний месяц Павел посетил особняк на Конюшенной дважды. Государь не задерживался в гостиной, а шествовал сразу наверх, в третий этаж, где, изгнав своё сопровождение, оставался наедине с Бурсой запёршись в его кабинете. Злые языки утверждали, что отставной генерал и тайный советник, при всей своей видимой вольности, по-собачьему предан государю и доносит ему на своих друзей.

Сошедши с лошади возле самого крыльца, Удуев кинул поводья в руки подоспевшему конюху, и вошёл в дом. Ротмистра одолевало любопытство. Он слышал про странный газовый фонарь, горящий круглые сутки над дверью чёрного хода. Ему хотелось взглянуть, но приличия не позволяли сделать даже одного лишнего шага.

Слуга помог ротмистру избавиться от верхней одежды и, оставляя на блестящих паркетных полах мокрые отпечатки подошв, Михаил Валентинович вошёл в гостиную. Он ощущал некоторую неловкость.

Вчетверо сложенный листок, находился в кармане, и Удуев прикидывал, как будет лучше — сперва показать улику и сбить с толку, либо сначала задать свои вопросы по порядку, а потом ошеломить этим листком, книга ведь запрещённая, подлежит изъятию.

Удуев раньше не видел хозяина особняка, но, когда Его Превосходительство Константин Эммануилович Бурса, гладко причёсанный, одетый в синий мягкий кафтан с металлическими пуговицами, такие же густо-синие панталоны и жёлтые домашние туфли с сильно загнутыми носами, вышел ему навстречу, сразу узнал его. Бывшие тайный советник коллегии иностранных дел полностью соответствовал давно составленному словесному портрету.

   — Чем обязан? — после официальной церемонии знакомства спросил Бурса. — Я так думаю, ведь вы, Михаил Валентинович, не в гости ко мне пришли, по делу.

В гостиной, кроме них, не было никого. Хозяин смотрел прямо в глаза жандарма, не мигая.

   — По делу, но без казённого предписания, — сказал Удуев, с трудом удерживаясь, чтобы не отвернутся. — Интересующее меня дело об убийстве семейства Турсовых прекращено столичным прокурором, но имеются серьёзные основания думать, что оно напрасно прекращено. В связи с этим, я хотел бы, ваше превосходительство, задать несколько вопросов.

   — Помилуйте, — улыбнулся Бурса, — какие ж у меня могут быть дела со столичным прокурором? В прошлый раз, помнится, у него 200 руб. в штоссе взял. Может быть в этом дело? — Взгляд хозяина особняка потемнел. — Мне от чего-то кажется, милостивый государь, — сказал он, — что вы теперь более печётесь об интересе тайной экспедиции, нежели жандармского полка.

Удуев промолчал и постарался, чтобы ничего лишнего нельзя было прочесть по его лицу. Бурса был совсем недалёк от истины.

   — Убийство, — сказал Удуев, упорно выдерживая взгляд, — весь город знает, что вы, ваше превосходительство, оплатили совсем недавно похороны этих двух молодых людей. Вы даже у себя в доме гробы выставляли…

   — Ну так что же? — перебил Бурса, — это были, как вам может быть известно, — голос отставного генерала стал язвителен, — двое благороднейших молодых людей. Почему же я не мог их похоронить за собственные деньги, если больше сделать это было некому?

   — Могли. А знаете ли вы причину их смерти?

Бурса пожал плечами.

   — В бумаге говорится, что супруги Турсовы замёрзли до смерти, но у меня есть все основания предполагать, что они были отправлены.

   — Хорошо, предположим, — не меняя язвительного тона, сказал Бурса. — Пусть они были отправлены. Но Михаил Валентинович, миленький, при чем же тут всё-таки я? Неужто Вы думаете, что это я их отравил?

Отвернувшись, Удуев вынул листок, и, развернув, протянул его хозяину особняка.

   — Взгляните, прошу вас, — сказал он, — это я нашёл в кармане убитой.

   — Это не моя печать, — принимая листок и разглядывая его, сказал Бурса. — Книга не из моей библиотеки, у меня совсем другой знак. Если хотите мы можем подняться в кабинет и я вам его продемонстрирую. Здесь полумесяц, а у меня пятигранник.

   — Но фамилия ваша указана.

   — Вероятно, эта книга из поместья моего брата, — задумчиво сказал Бурса. — Если позволите, я оставлю листок у себя?

Он вопросительно взглянул на ротмистра.

   — Должен признаться, для меня эта страничка такая же загадка. — Удуев отрицательно качнул головой, и пряча его в карман. — Вы сказали, книга из поместья вашего брата, — зацепился за слово ротмистр, — а могу я узнать, далеко ли от Петербурга располагается это поместье.

Ответить Бурса не успел.

Распахивая одну за другой золочёные внутренние двери, с шумом разбрасывая по паркетному полу свои юбки, в гостиную ворвалась Анна. Не ожидая в этот час увидеть здесь чужого, девушка почти налетела на жандарма.

   — Ох, простите!

Удуев отступил на шаг и выпрямился.

   — Позвольте представить, — сказал Бурса, — племянница моя, Анна Владиславовна Покровская.

Ротмистр кивнул, Анна сделала реверанс. Жандарм ей не понравился — грубое лицо, хоть и без обычных оспин, кривые ноги, тугой живот выпирает.

С раннего детства Анна сторонилась некоторых мужчин. Они вызывали в девушке инстинктивное отвращение.

   — Дядя, вы всё позабыли, — нарочито капризным голосом проворковала девушка. — Дядя, я читала роман господина Львова, и вдруг подумала, что осталось только две недели, а ничего совсем не готовится. Я даже книжку на пол бросила, так испугалась.

«Редкостная дура, — подумал Удуев. — Или это просто спектакль для домашних».

   — Восемнадцать лет, — развёл руками Бурса. — Что ж поделаешь.

Он опять смотрел исключительно в лицо ротмистра.

   — Придётся устраивать бал, — глаза Бурсы снова стали темны и неприятны. — Вы спрашивали, Михаил Валентинович, далеко ли поместье брата. Далеко. Но по случаю совершеннолетия нашей Анны, — он повернулся к своей племяннице и подмигнул, — брат вскоре появится в Петербурге. У вас будет возможность лично произвести дознание.

Проводив ротмистра до двери, и клятвенно пообещав племяннице теперь заняться организацией праздника, Бурса вернулся в свой кабинет. Мысль о причастности брата к смерти супругов Турсовых задела его сильнее, нежели он показал это ротмистру. Но теперь следовало вернуться к прерванной появлением жандарма работе, и Константин Эммануилович постарался на время выбросить из головы всё лишнее.

Перед ним на столе лежала рукопись принадлежащая перу некоего Н.Н. Ломохрустова. Трактат был озаглавлен «О тайных свойствах трав». Вот уже полтора года Константин Эммануилович охотился за этим документом. Целебные настои Ломохрустова, по некоторым данным, идеально заживляющие гнойные раны и возвращающие угасшие силы уже безнадёжно больным, казались чем-то невероятным. Но возможным.

Увы, все рецепты были утеряны, а сам Ломохрустов, действительный член императорской Академии Наук пропал. Поиски не дали ничего. След Ломохрустова терялся где-то в Новгородской губернии.

Накануне удалось, после долгих поисков, в архиве получить эту рукопись. Но, увы.

На столе перед Бурсой лежали только две первые вводные странички и одна из середины.

Основной текст был утрачен, и может быть, навсегда. Бурса читал сам себе вслух, негромко перечитывая, наверное, уже в десятый раз всё тот же текст:

«Опираясь на целебные свойства растений, привезённых с Востока, мы совершенно упускаем из поля нашего зрения цветы и травы средней полосы. Основными составляющими моих бальзамов и мазей стали именно они — растение, найденные на болотах и в лесах средней России. Например кувшинка, одолень-трава, она же цветок лотоса — символ Древнего Египта, его герб пять цветков лотоса. Скипетр — знак власти фараона, царя Египта, был сделан в виде цветка лотоса на длинном стебле.

Для составления моей чудодейственной мази требуется мука из корневища кувшинки. Для изготовления муки корневище очищают и, разделив его на узкие полоски, разрезают на мелкие кусочки. Кусочки высушиваются на солнце либо в печи, а затем их нужно растолочь на камнях либо в ступке»…

Со вздохом Бурса осторожно положил листки рукописи в ящик стола и запер его на ключ.

Он хотел уж заняться составлением списка приглашённых, когда узкая дверь, ведущая из библиотеки, без стука отворилась и вошёл его секретарь.

   — Константин Эммануилович, — сказал он, склоняя голову, — приехала княгиня Наталья Андреевна.

   — Давно?

   — С час дожидается.

   — Где она?

   — Здесь в библиотеке. Наталья Андреевна прошли через чёрный ход и воспользовались лифтом.

   — Не хотелось столкнуться жандармом, — также появляясь из библиотеки, и отталкивая секретаря, сообщила неожиданная гостья. — Ты же знаешь, Константин, как я не люблю жандармов.

Белая юбка без узора, синий женский сюртук с кроенным воротником, который только начинал входить в моду в мятежной Франции, ботиночки на шнурках. Всем своим обликом эта женщина говорила — у императора свои вкусы, а у меня свои. Исключение составляла только причёска из локонов, вполне в Павловском духе.

   — Что случилось, Наташа, — спросил Бурса.

   — Много чего случилось, — Наталья Андрианова вошла и, приподняв юбки, присела на диванчик против стола, за которым размещался хозяин.

В ответ на вопросительный взгляд Бурсы, она кивком указала на секретаря.

   — Сергей Филиппович, не в обиду, — обратился к секретарю Бурса, — оставить нас наедине, будь так добр. Нам с Натальей Андреевной тет-а-тет поговорить нужно.

Когда секретарь покорно вышел, хозяин кабинета поднялся из своего кресла и, шагнув к окну, приподнял тёмную штору. Бурса не выносил дневного света, и обычно штора в кабинете была приспущена.

   — Рукопись академика Ломохрустова у Вас? — спросила княгиня.

   — И да и нет. В архиве нашлись столько три страницы. Я внимательно изучил их. Вполне вероятно, что бальзамы и целебные мази действительно существуют, но где теперь искать рецепт — совершенно не ясно.

Бурса говорил не оборачиваясь, смотрел на улицу.

   — У вас ещё какое-то дело?

   — Да, — отозвалась гостья. — Я считаю, что племянницу вашу, Анну Владиславовну, в интересах нашего общества следует из Петербурга сейчас же убрать.

Наталья Андреевна откинув длинную руку на мягкий диванный подлокотник, говорила очень негромко, и нежные интонации голоса никак не соответствовали смыслу жестоких слов.

   — А в чём, собственно проблема? — Удивился Бурса. Он, теперь уж нарочито, повернувшись к своей гостье спиной, смотрел в окно. — Анна уж давно здесь, и до сих пор она тебе ничем не мешала. Что тебя так взбудоражило, Наташа?

   — Именно эти последние месяцы. Девушка, находясь постоянно в доме, неизбежно услышит лишнее, или уже услышала. Она не давала клятву, и легко может нас выдать. Я настаиваю на том, чтобы убрать её немедленно, а коли понадобится, то и силой.

   — Хорошо, — сказал Бурса, не отрывая взгляда от золотого шара, горящего над восьмигранной башней. — Хорошо, я куплю ей отдельный дом, но чуть позже, Наташа. Ты очень торопишь события. Девочка конечно же ничего не знает, она вообще ничего не видит и не слышит. Она читает своего господина Львова и совершенно счастлива. Я обещал 10000 дать за ней в приданое, так, что, думаю, от женихов отбоя не будет. Я думаю очень скоро всё устроится.


Книга, в порыве негодование брошенные на пол, так и лежала подле золотой лапы большого тёплого кресла. Увидев её, Анна фыркнула и устремилась вверх по лестнице за дядюшкой догонять. Ей показалось явно недостаточным его обещание.

На половине марша девушка передумала идти обычно через дверь, и решила напугать дядюшку.

В конце концов, официально она была ещё ребёнок. Она спустилась в подвал, и без опаски подошла к лифту.

Если бы не эта шалость юной Анны Владиславовны. Сколько бы несчастий впоследствии, скольких бед удалось бы избежать. Но кто же знает будущее.

Анна смело растворила небольшую тайную дверцу, опустилась в кресло, подвешенное на цепях, и также как делал это сам Константин Эммануилович, стала нажимать обеими руками деревянные рычаги.

Она вышла из лифта в библиотеке и на цыпочках, прокравшись за спиной неприятного секретаря-подхалима, оказалась стоящей у двери в кабинет с совершенно неожиданной для дядюшки стороны.

Дверь эта, в отличие от двери, ведущей на лестницу, идеально пропускала звуки.

У Бурсы в кабинете были гости. Дама?

Анна прислушалась.

   — И всё же я настаиваю на том, чтобы девочку убрать из особняка, — дошёл до неё голос Натальи Андреевны. — Повторяю, если понадобится то силой. Я думаю, остальные меня поддержат. Так что, Константин, будем ставить на голосование или ты сам всё нужное сделаешь?

«Почему Наталья Андреевна называют дядюшку на «ты», — удивилась искренне Анна, и только после этого сообразила, что речь-то идёт о ней самой. — Как же так силой? Почему меня нужно убрать? — подумала она, — неужели дядюшка не поставит её на место? Какая наглость! Какой позор!»

   — Договорились, — послышался за дверью приглушённый голос, на этот раз принадлежащий уже Бурсе. — Через две недели Анечке исполняется восемнадцать. Я даю слово, что в течение четырёх недель выдам её замуж.

Анна Владиславовна, услышав это, вспыхнула и отступила от двери.

   — Вы подслушивали? — шёпотом спросил секретарь.

   — Лучше бы, Серёжа, я этого не делала, — с трудом подавив слёзы, отозвалась Анна. Секретарь, на этот раз, показался не таким уж и противным. — Скажите, Серёжа, как мне отсюда незамеченной выскочить?

   — Только так, — секретарь указал на дверцу лифта.

Хитрый подъёмный механизм, связывающие полуподвал с кабинетом хозяина дома, имел одну особенность — двигаясь вверх, он не издавал почти ни звука, но, когда цепи начинали разматываться, опуская кресло с человеком, раздавался протяжный скрип. Скрип этот можно было хорошо услышать и в библиотеке, и в кабинете Бурсы.

Девушка надавила деревянный рычаг и сразу прикусила губку. Лязг и скрежет механизма чуть не выдал её. Но Константин Эммануилович, обычно чуткий к любому лишнему звуку, вовсе не услышал предательского лифтового скрипа. Бурсы был полностью поглощён картиной, развивающейся на улице прямо под окном.

Шёл лёгкий снежок, светило солнце, но поведение прохожих напоминало поведение диких зверей, в рассыпную, спасающихся от пожара. Только что улица была полна, и вдруг почти никого.

Три экипажа проворно свернули влево, на Малую Конюшенную. Один развернулся лихо посреди улицы и покатил обратно. Основная масса прохожих последовала бегом туда же, на Малую Конюшенную, а те, кто не мог быстро добежать до поворота, пытались укрыться за ближайшими зданиями.

Бурса увидел, как одна за другой опускаются занавески в помещениях управляющего конюшен, и как последний, ворвавшись в двери своего учреждения, запыхавшийся чиновник плотно запирает за собой.

   — Что там стряслось? — спросила Наталья Андреевна беспокойным голосом.

   — Принц Гамлет собственной персоной, — отозвался Бурса. — Разбегаются, как от наводнения. — Он усмехнулся и потрогал рукой свои волосы. — Честное слово, как от наводнения. Нужно будет рассказать ему об этом, он же не знает, какой переполох устраивает каждый раз.

Особые отношения связывали тайного советника Константина Эммануиловича Бурсу и Его Императорское Величество государя-императора Павла I. Являясь магистром Верхнего списка тайного общества «Пятиугольник», Бурса никогда и никому не рассказывал о том, как познакомился с императором.

Это была светлая майская ночь. Ночь без ветра и слякоти. Павел, тогда ещё Великий князь, инкогнито бродил по Петербургу. Душа будущего императора была в смятении. В простой карете, без гербов, а то и вообще пешком, подобно принцу Гамлету, он рыскал по ночному городу в поисках невозможной истины.

В ту ночь заднее колесо кареты Константина Эммануиловича застряло в выбоине брусчатки. Никого вокруг. А нужно толкнуть тяжёлый экипаж как следует.

Бурсу раздражил единственный прохожий, в тёмном широком плаще, замерший как статуя. Не сразу, не в первый миг тайный советник узнал наследника престола. Глаза Павла, вдруг глянувшие из-под чёрной ткани на него, были глазами сумасшедшего.

Только за несколько часов до того Павел узнал, что в Париже был казнён на плахе Людовик. Единственный, наверное, за всю эту ночь, налетевший порыв ветра, обдал тайного советника ледяным холодом.

Бурса нашёл в себе силы не показать страха. Он не стал просить незнакомца подтолкнуть застрявший экипаж, а напротив, пригласил его спрятаться от холода внутри тёплой кареты.

Они говорили тогда до утра — Великий князь и Тайный советник — сначала сидя в карете, потом в кабинете Константина Эммануиловича.

Натянутый как струна тонкий ум будущего императора немного смутился. Павел не в состоянии был понять самого факта: как это возможно казнить царя. Но его мысли об устройстве государства и возможной Конституции поразили Бурсу своей ясностью.

Перед ним на диване сидел, нервно сдавливая руку в руке, будущий властитель великой державы, и магистр общества «Пятиугольник» тогда преклонил колено и поклялся в верности.

В ответ на признание Павла, он рассказал о своём тайном обществе, о поисках эликсира бессмертия, и поклялся всеми силами поддержать великого князя.

Теперь Бурса, комкая края занавеси, стоял возле окна.

Увы, первые признаки сумасшествия, виденные им тогда, майской ночью, оказались в Павле I сильнее его нежной пылкой души.

Карета государя-императора появилась вдалеке, выросла на глазах, пронеслась мимо церкви Спаса и остановилась. Те немногие, что не успели скрыться и стояли на улице, низко склонялись и снимали шапки, женщины делали глубокие реверансы.

Замешкавшиеся богатые сани, принадлежащие, по виду, какому-то родовитому помещику, или князю, Бурса никак не мог разглядеть герба на дверце, покорно остановились при появлении императорского экипажа. Кучер, форейтор, лакей разом, как базарные марионетки сняли шапки.

Дверцы экипажа распахнулись, и из него на снег вышли две женщины. Оскальзываясь, в страхе обе они, так же как и прохожие, склонились в глубоком реверансе.

   — Зачем же, Ваше Величество Павел Петрович, город-то пугать, — горестно проговорил Бурса, и приспустил занавесь, — только хуже. От страха люди только больше глупостей наделают, а всё равно слушать указов никто не станет.

   — Хорошо к тебе не зашёл, — злобно парировала Наталья Андреевна. — Понять не могу, за что он тебя так любит? Кстати, совсем забыла спросить тебя, Константин, что нам известно о твоём сводном брате? Я слышала, он должен сюда приехать скоро?

Бурса вернулся за стол, и крутил в руках пользованное расщеплённое перо. Листок бумаги лежал на столе, приготовленный для списка приглашённых, но не было написано ни строки. Он даже не обмакнул перо в чернила.

   — Приезжает. Скоро, — подтвердил он. — Я рассчитывал найти в Новгородской губернии след Ломохрустова. Поговаривают, что в последний раз академика в тех местах видели. — Бурса бросил перо. — Но пока это не подтвердилось. Скоро должен воротиться, посланный мной с тайной миссией, один человек и думаю, мы всё узнаем.

   — Что за человек?

   — Видишь ли, Наталья, о моём младшем брате, в последнее время, ходят по городу ужасные слухи. Да что я тебе говорю, ты и сама знаешь. Так вот, я полагаю, что неплохо будет слухи эти проверить, и поэтому послал шпиона.

   — А с чего ты решил, Константин, что он скоро приедет?

   — Он прислал письмо.

   — Давно?

   — Я получил его вчера.

   — Покажи мне письмо.

Наталья Андреевна, не поднимаясь с дивана, протянула руку, Бурса открыл средний ящик стола, вынул конверт и подал. Наталья Андреевна развернула листок и быстро пробежала его глазами. Почерк был крупный, но какой-то угловатый: «Не рискую доверить бумаге собранные мною ужасные сведения. Могу только сказать, что слухи, связанные с вашим братом, практически все подтвердились. Сам буду в Петербурге в конце января и всё доложу подробно. Но прежде, чем я приеду, у вас в доме, вероятно, появятся двое беглых крепостных людей. По происхождению они оба дворяне, были проданы в рабство с собственным отцом, и перенесли невероятные для человека страдания. Всему, что они расскажут вам, невзирая на невероятность рассказа, можно полностью поверить. Люди эти нуждаются в укрытие и защите. За ними погоня. Нижайше прошу посодействовать, я обещал им помощь. Не называю имён потому, что письмо это может попасть в чужие руки, по той же причине не подписываюсь».

   — Если бы письмо это пришло вовремя, может быть, они бы остались живы. Ты знаешь, Наташа, сегодня меня посетил некий жандармский чин. Ну так вот, этот ротмистр, несмотря на то, что уголовного дела официально не существует, продолжает копать, ищет убийцу.

   — Они же, кажется, замёрзли насмерть?

   — Нет, предполагают, что они были отправлены.

   — Ну, уж коли властям не донесли, а решили тихонечко отравить, то дело действительно серьёзное, — сказала, задумчиво возвращаю письмо Бурсе, Наталья Андреевна. — Хотела б я иметь точные данные об этом деле.

   — Со дня на день мы их получим, — Бурса спрятал конверт в ящик стола и запер его на ключ.

Он взял перо, обмакнул в чернила и хотел уже было написать на листе первое имя, начав список приглашённых, но вдруг, сообразив что-то, повернулся к своей невежливой гостье. Он непринуждённо перешёл с братского «ты» на светское «вы», тем самым давая понять, что разговор между ними как членами тайного общества окончен.

   — Да, совершенно позабыл, — сказал он, — попрошу вас, Наталья Андреевна, через неделю быть хозяйкой на приёме в честь восемнадцатилетия моей племянницы. Если позволите, я вас первой вынесу в список приглашённых.


За два дня до празднования восемнадцатилетия Анны Владиславовны, и отчаявшись получить официальное приглашение, Василий Макаров всё же решился. Решение, на этот раз, было трезвым.

«Приду-ка я к дядюшке и попрошу руки. Отца у неё нет, — размышлял он, пересекая улицу, и направляясь к четырёхэтажному особняку. — Приданое даёт он. К кому же ещё? Откажет? Конечно откажет, ни одного шанса у меня. Но даже и не имея ни одного шанса, я должен так поступить. Ей грозит опасность, и я приму любой позор, ни ради себя — ради неё. Иначе я трус и больше никто. Иначе сам себя уважать никогда уж не буду. А если чудо, а если он даст согласие? Пойду.

Сердце Василия Макарова, как он не уговаривал себя, билось сильнее нежели при штыковой атаке, когда неприятель превосходил числом втрое, и шансов остаться живым почти не было.

Парадная дверь распахнулась. Перед глазами офицера потемнело, и он с трудом ориентировался куда ставить ногу. Сверкающие солнцем зеркала вокруг совсем сбивали его.

   — Прошу вас, — камердинер, наряженный в синюю узкую ливрею и огромный напудренный парик с круглыми буклями, растворил перед Василием следующую дверь и сказал: — Его Превосходительство Константин Эммануилович готовы принять Вас. Пожалуйста, за мной.

Василий узнал этот голос. Именно этот голос, тогда ночью, призывал ловить вора и разбудил весь дом. Камердинер, может быть, даже видел его там, на лестнице, с нелепою шапкой в руке, и мог теперь опознать ночного посетителя, но обошлось — не опознал.

Чудо не произошло.

Бурса принял молодого офицера у себя в кабинете. Он был вежлив, а ирония хозяина дома лишь только чуть проскальзывала в его взгляде.

   — Я прошу руки Вашей племянницы, — после официального представления, с трудом ворочая языком, выдавил из себя молодой офицер. — Я понимаю всю неожиданность моих слов, может быть, их абсурдность…

Он сбился на полуслове и с ужасом понял, что лицо его теперь совершенно обескровлено, бело как лист бумаги, что руки дрожат, а подошвы сапог накрепко приклеились к паркетном полу.

   — Ну, от чего же абсурдность сразу? — искренне улыбнулся Бурса. — Я не возражаю. Женитесь на Анне. Вы — боевой офицер, симпатичный молодой человек, почему же неожиданность. Девушке исполняется 18, напротив, так должно быть. Собственно, Вы первый, кто просит у меня её руки.

   — Значит Вы… — Василий непроизвольно шагнул к столу, за которым сидел Бурса, и при этом зачем-то схватился за рукоять своей сабли. — Значит, вы даёте согласие?

   — Я не против, — подтвердил Бурса, и тут же добавил: — но, хорошо бы у девушки сначала спросить. Она совершенно свободна в своём выборе, я здесь не указ. Так, что рекомендую обратиться в первую инстанцию. Анна Владиславовна согласна?

   — Виноват, Ваше Превосходительство, — Василий опять почти потерял голос, — но я не говорил с ней об этом.

   — Как же так, не говорили?

   — Простите! Не имел чести быть представленным Анне Владиславовне. Не знаком.

От только что лукавого, доброжелательного выражения лица Константина Эммануиловича не осталось и следа. Бурса чуть не поперхнулся от удивления.

   — Так когда же вы успели принять столь важное решение?

   — Видел, — отступая на шаг и сильнее сдавливая рукоять сабли, проговорил Василий. — Видел только.

Он чувствовал, что по лицу его бежит холодная капелька пота.

   — Странно. Странно, молодой человек.

Давая понять, что визит окончен, Бурса взялся за лежащие перед ним на столе какие-то исписанные листы.

   — Что-то я не припомню, чтобы Вы посещали нас. — Бурса ногтем откинул крышечку бронзовой чернильницы и обмакнул перо. — Вы её в окно, что ли, видели?

Он что-то уже быстро записывал. Делал пометки на полях, менял листы.

Штора на окне была приспущена и в лёгком полумраке нужно было обладать великолепным зрением, чтобы прочитать хоть что-то.

   — Ну, так Вы не ответили, молодой человек, — Бурса по-прежнему не смотрел на своего гостя. — В окно Вы Анечку видели? Признавайтесь. Заметили тонкий силуэт за шторой и сразу влюбились?

Он что-то жирно зачеркнул, и опять обмакнул перо.

   — Признавайтесь, я прав?

   — Силуэт, — повторил за ним Василий.

Он не мог признаться в своём ночном визите, как не мог справиться с неутихающим волнением.

   — Так вы считаете, я должен у неё спросить?

   — Конечно.

Бурса опять что-то с удовольствием зачеркнул, щёлкнул пальцами, бросил перо и, отодвинув кресло, легко поднялся из-за стола.

   — Пойдёмте, я представлю вас друг другу.

Он усмехнулся тихонечко:

   — Жених!

Вслед за Бурой, Василий Макаров спустился в гостиную. Солнце стояло против окон и так сильно отражалось в полировках и зеркалах, что взволнованный поручик снова почти ослеп. Он задохнулся, когда узкие двустворчатые двери с треском распахнулись, и прямо перед ним возникла девушка. Позже, Василий даже не смог точно сказать — какого цвета было на ней платье. Остался в памяти только её шарф, украшенный дорогой вышивкой и бахромой. Узоры вышивки повторялись в украшении причёски, на рукавах и на юбке.

   — Позвольте представить Вам, Анна Владиславовна, — сказал Бурса, — э-эм, молодого героя.

Анна сделала кокетливый реверанс. Голубые глаза её искрились ехидством и, повернув довольно невежливо головку, оценила себя в зеркале.

   — Извините, — сказала она, нарочито жеманным голосом, — я не знала, что у нас гости в такой ранний час.

   — Макаров… Василий, — запинаясь, отрапортовал несчастный офицер, — поручик лейб-гвардии Измайловского полка.

   — Руки твоей просит, — сказал Бурса, изобразив деловитое выражение лица, улыбнулся племяннице. — Ангел мой, прошу от всего сердца, не обижай человека, не отказывай сразу.

   — Сватается? — по лицу девушки скользнула тень.

В памяти непроизвольно всплыл обрывок случайно подслушанного разговора.

Набрав полную грудь воздуха, и уже совершенно не помня себя, Василий как во сне проговорил:

   — Я люблю Вас Анна! Я прошу, Вас стать моей женой.

   — Вот так, сразу? — спросила девушка, и, подобрав юбки, опустилась в кресло. — А вы любите меня значит? Любопытно, когда же Вы успели меня полюбить?

   — Люблю, — выдавил Василий.

   — Всеми силами сердца любите? — глаза Анны сверкнули жестковатым холодным пламенем.

Василий хотел продолжать свою линию, но не справился с дыханием, поперхнулся и закашлял.

   — Завидую Вам, — сказала девушка примитивным тоном. — Я никогда ещё никого не любила, завидую. Но ответить на ваше предложение я, конечно, не могу. Я хочу узнать Вас сначала. Но раз уж дядюшка просит, надежду я вас отнимать не стану.

Она протянула для поцелуя свою тонкую руку.

   — Приходите, я приглашаю Вас на праздник. Послезавтра мне исполняется 18 лет. Приходите, поручик. А сейчас прощайте.


В тот же вечер в доме на Конюшенной было назначено очередное собрание тайного общества. Секретарь Бурсы — Сергей Филиппович Штейнгарт — сильно волновался. Полгода назад молодой дворянин, включённый в Нижний список общества «Пятиугольник», он давал клятву на Библии и позже послушно, не задавая вопросов, выполнял любые поручения. Несколько же дней назад он закончил испытательный срок и был удостоен включение в Верхний список, что давало ему как право присутствия на собраниях и участия в обрядах, так и право голоса.

Первый обряд посвящения оказался неожиданно тягостным. Несколько долгих часов простояв в полной темноте и черепом, с рукой, положенной на рукоять меча, Сергей Филиппович не понял ничего: ни сказанных ему слов, ни слов, сказанных им самим. Но теперь впервые он должен был присутствовать на рядовом собрании в качестве равноправного члена Верхнего списка, и новый приступ волнения овладел молодым человеком.

Чаще собрания происходили в библиотеке. Но те собрания, что были связаны с ритуалом общества, совершались как священнодействие в разгороженной и специально устроенной зале на четвёртом этаже.

Когда секретарь поднялся наверх, оказалось, что все внутренние перегородки переставлены. У зашторенного окна, обращённого на восток, стоял длинный стол, застеленный красным сукном, ниспадающий тяжёлыми складками до самого пола. Горели свечи. Пол устилал огромный мягкий ковёр. Только, на сей раз, Сергей Филиппович разглядел вытканные на ковре яркие фигуры — изображения земного шара, солнца, луны, а также знаки девяти планет, обращающихся вокруг Солнца. Между изображениями солнца и луны, вытканный серебром, посверкивал таинственный знак-пятиугольник.

Во главе стола стоял Константин Эммануилович Бурса, облачённый в белую мантию, расшитую серебряными розами и змеями.

Все же остальные, выстроившись по двум сторонам стола, вне зависимости от своего сословия и пола, были одеты в кафтаны из чёрной шёлковой материи. Такой же кафтан был и на Сергее Филипповиче.

   — Поистине все вместе мы собраны. И знаменем для нас Земля мёртвая. Мы оживили её и вывели из неё зерно, которое до́лжно нам теперь вкусить, — произнёс председательствующий.

И все стоящие вокруг стола братья и сёстры, будто на едином выдохе отозвались:

   — Аминь!

По кругу пошла золотая чаша, полная красного вина. Когда чаша оказалась в руках Сергея Филипповича, он ощутил, что она очень горячая. Поднёс ко рту, сделал небольшой глоток и обжёг губы.

Председательствующий Бурса, желая привлечь внимание к своим следующим словам, ударил эфесом меча по столу.

   — Достойные братья и сёстры…

Секретарь даже не понял, что председательствующий обращается к нему.

   — Брат Сергей, — сказал Бурса, — ознакомившись с найденными тобой в архиве документами, хочу сообщить, что они далеко неполны. Обнаруженные записки Ломохрустова, подлинны, но не содержат необходимых сведений. Поскольку обнаружена не вся рукопись, а лишь её часть — только первые две страницы и одна из середины, — что ты можешь сообщить нам по этому поводу?

   — Я? — задохнулся от волнения Сергей Филиппович. — Я завтра же вернусь в архив и продолжу свои изыскания. Я уверен, что если дневники там, то я обнаружу их, сколь бы глубоко они не были зарыты в ворохе бумаг.

Эфес меча ещё раз ударил по столу.

Поняв, что должен замолчать, Сергей Филиппович прикусил губу. Секретарь расширенными глазами смотрел на собрание.

По левую руку от председателя стояли 12 человек и по правую — 12.

Рядом с Бурсою, первыми в ряду, с одной стороны стояли князь Валентин и уже известный секретарю гусарский полковник, тот самый, что помогал устраивать похороны двух нищих. А по правую — княгиня Наталья Андреевна и сенатский прокурор.

Волосы Натальи Андреевны были гладко прибраны. Глаза печальные сосредоточенные.

Секретарь никак не мог отвести взгляда от этого прекрасного женского лица.

   — Значит, рецепта вечной молодости у нас нет, как не было, — с лёгким раздражением сказал прокурор. — Он был старшим в собрании.

   — Пока нет, — возразил председательствующий Бурса. — Должен сообщить, что след академика Ломохрустова теряется в Новгородской губернии. И мной туда был отправлен специальный человек. Накануне собрания я получил от него письмо.

   — По-моему, шпиона всё же не следовало посылать, — сказала Наталья Андреевна. — По крайней мере, этот вопрос нужно было поставить на голосование.

Эфес меча опять ударил по столу, подводя черту.

   — У брата Валентина сегодня вопрос, — сказал Бурса. — Мы тебя слушаем, брат.

Все головы повернулись в сторону князя Валентина. Только несчастный секретарь продолжал смотреть на Наталью Андреевну. Он ничего не мог с собой поделать.

Он увидел как при первых же словах князя щёки Натальи Андреевны слегка побагровели, и на тонком горле, в чёрном бархатном воротнике, нервозно запрыгала жилка.

   — Многие наши расчёты не оправдываются, — очень-очень тихим голосом сказал князь. — Часто бывая при дворе, я обратил внимание на несколько странное поведение некоторых придворных особ. Создаётся такое впечатление, что кто-то дёргает наш двор за ниточки. И это уже не обусловлено обыкновенной сетью интриг или выгод. «Пятиугольник» и в моём лице уже не может управлять многими событиями и решениями, ещё так недавно полностью нам подвластный.

   — И в чём же вы видите ошибку, — воспользовавшись паузой, подал голос сенатский прокурор.

   — В женщинах, — отозвался князь. — Я предлагаю снова поставить на общее голосование вопрос о присутствии женщин в Верхнем списке нашего общества.

Наталья Андреевна улыбалась. Но улыбку княгини видел только один секретарь.


Затеяв расследование на свой страх и, опасаюсь вызвать гнев столичного прокурора, ротмистр Удуев действовал крайне осторожно.

Для поисков клеймёного мужика, по всей вероятности, отравившего молодых супругов в кабаке Медведева не было особых препятствий. Удуев, действительно, негласно работал в тайной экспедиции, и поэтому имел доступ к её казённым бумагам. Через руки ротмистра за одну только неделю прошло шесть подходящих дел.

Все шесть дел он приписал человеку с определённой наружностью, и при этом проявил немалое усердие, так, что теперь чуть ли не каждый жандарм в городе знал обличье клеймёного, вероятно, беглого английского каторжника, и обязан был его задержать.

Михаила Валентиновича никак не заботило, что в излишнем служебном рвении, нижние чины будут срывать на морозе шапки с невинных людей. Много сильнее беспокоило Удуева то, что удалось узнать о предполагаемом владельце книги, листок из которой был вынут из кармана убитой женщины.

Всё это были только слухи. Но слухи упорные.

Младший сводный брат Константина Эммануиловича — Иван Кузьмич Бурса, новгородский помещик — несколько лет назад сделался объектом самых грязных сплетен, может быть не имеющих под собою никакого основания.

Один анекдот показался Удуеву показательным, и ротмистр решил проверить его на подлинность.

Рассказывали, что как-то, пригласив к себе в усадьбу юную графиню «Н», гостившую в одном из соседних поместье, Иван Бурса заставил своего крепостного художника описать её портрет. Сперва открыто, как бы в подарок, а потом стоя на коленях и глядя ночью в замочную скважину.

После отъезда графини портрет был преображён в большое полотно. Сюжет полотна традиционный: Санна и старцы. Причём, для создания облика одного из старцев, позировал сам Бурса. С непристойной картины была сделана небольшая копия. И копию эту Иван Кузьмич отправил в подарок графине.

Одни утверждали, что негодяй, таким образом, хотел получить большую сумму денег. Другие возражали, что он и без того, мол, несметно богат, а от графини, за своё молчание, требовал интимных уступок.

Так или иначе никто не смел утверждать, что своими глазами видел «Санну и старцев». Вероятно, копия и сам холст, по взаимной договорённости, были уничтожены.

«Если предположить, что грязный анекдотец этот близок к истине, — размышлял Удуев, — то как же поведёт себя подобный мерзавец, попади ему в руки молодые супруги Марья и Иван.

Конечно, я не могу точно знать, что они попали к нему, но известно — оба они были кому-то перепроданы. Запрос я послать не могу, значит хорошо бы самому поехать и проверить, но не теперь. Теперь лучше каторжного в шапке искать.

Если Бурса всё-таки купил супругов Турсовых, издевался над ними, а они бежали, то присутствует явный мотив для убийства. Дойди они до царя с челобитной, несдобровать бы Ивану Кузьмичу, государь нынешний подобных выходок не терпит».

Глава 3


Василий не пил ничего, ни глотка, а ходил два дня по городу, будто пьяный. Но ближе к назначенному сроку хмель немножко сошёл. Его сменило беспокойство.

Пролежав без сна почти до рассвета, он спросил, обращаясь в темноту казармы:

   — А что, если нам вместе пойти?

Афанасий шумно повернулся на другой бок и просопел, не просыпаясь:

   — Куда вместе? Спи, ты, спи.

Но Василий не послушал совета. Он вскочил и стал ходить. Сперва по коридору, потом отворил двери возле казармы. Он потёр лицо снегом и посмотрел на луну. Луна — яркая, круглая висела как раз между шпилем адмиралтейства и собором Петра и Павла.

Василий так волновался, что даже подумал: «Застрелиться что ли мне? Хотел же застрелиться два года назад, что не застрелился?»

Позади него открылась дверь. Афанасий Мелков, потирая заспанные глаза, стоял на пороге.

   — Ты, я вижу, совсем ума лишился, — сказал он кашляя и показывая рукой внутрь тёплого помещения. — Хватит бродить, иди, поспи! Слова какие-нибудь придумай, а то ведь будешь стоять перед девушкой как обструганный пень!

   — Пойдёшь со мной туда? — спросил Василий и взял своего приятеля за грудки. — Прошу тебя, Афоня. Страшно мне, влюбился я, разум теряю! Пойдёшь?

   — Коли б меня пригласили, — заявил Афанасий шёпотом, увлекая Василия за собой внутрь казармы. — Ты ж пойми, дурья башка, как я могу с тобой пойти? Кроме того, мне завтра вечером в наряд.

Но Василий уговорил его. На счёт наряда тоже уладилось. И на следующий день оба молодых офицеров, в пятом часу пополудни входили в дом на Большой Конюшенной.

Василий был так неприлично бледен, что Афанасий пытался прикрывать товарища собой и выступал вперёд.

В одной из комнат играл оркестр. Слуги ставили стулья. Шелестя юбками, дамы занимали места. Господа в камзолах и господа в мундирах не спешили к ним присоединиться.

Если бы не заботы о своём свихнувшимся от любви приятеле, Афанасий попробовал бы сразу уйти. Совсем ещё недавно произведённый из солдат в офицеры, он опасался праздных разговоров с другими чинами.

Анна Владиславовна, как положено хозяйке, сама встречала гостей.

Когда Афанасий и Василий появились в гостиной, она задорно посмотрела на молодых поручиков и спросила, вероятно, заметив бледность Василия и желая его добить:

   — А сегодня вы тоже устроите представление на саблях?

   — Я... Я не понял, — Василий поперхнулся. Лицо его побелело ещё сильнее, хотя, казалось бы, белеть ему больше было некуда. — В каком смысле?

   — А в том смысле, что я в окошко видела. Я вас узнала, — она улыбнулась Афанасию и падала для поцелуя ручку. — Он Вам на ногу, кажется, наступил, а Вы его за то закололи прилюдно. Так было? Признавайтесь, вы специально разыграли сценку, для меня?

   — Как можно, — приглядываясь к женской руке, сказал Афанасий. — Вы ошибаетесь, Анна Владиславовна. Действительно, на ногу он мне наступил. Действительно, бились мы прямо здесь под окнами. Так это же чистый случай, до того мы и знакомы не были. А когда ему клинок к груди приставил, тут и познакомились.

   — Ну, допустим. Простите господа, — и она повернулась к новым гостям.

   — Дурак, — выдохнул Василий, хватая с подноса проплывающего мимо лакея, бокал шампанского, и одним залпом опорожняя его. — Зачем? — он выдохнул воздух как после рюмки водки и добавил: — Спасибо, выручил.

Музыканты настроили наконец свои инструменты. Зычный голос объявил, что будут играть и музыка, заполнив комнаты, изменила рисунок прогуливающихся пар.

Лакеи с подносами, лавируя между присутствующими, множились в глазах Василия. Молодой офицер умудрился опьянеть от одного бокала.

   — Нужно сказать ей, что я её люблю, — подумал он, хватаясь за рукав Афанасия. — Нужно напомнить.

Сергей Филиппович — секретарь Бурсы — по своему обыкновению желал избежать, насколько это было возможно, появление на публике.

Но на сей раз Константин Эммануилович просто изгнал его из кабинета:

   — Молодые должны веселиться, — почти насильно провожая своего застенчивого секретаря к двери, сказал он. — Я немножко поработаю и также присоединюсь. Если кто спросит, скажи Серёженька, мол у Константина Эммануиловича лёгкое недомогание.

Неохотно секретарь сошёл в гостиную. Его раздражало всё — музыка, томные взгляды дам, гусарские колкости, сказанные таким громким шёпотом, что не услышать их просто невозможно.

Привыкнув к тишине архива и библиотеки, где он проводил большую часть своего времени, секретарь многого просто не понимал. Ум секретаря, полностью настроенный на письменное слово, путался в лабиринтах недомолвок и тайных знаков. Здесь существовало как бы два языка: язык слов — учтивый, достаточно сдержанный и язык знаков — откровенный и весьма конкретный.

Ежели кто-нибудь, например, желал пригласить замужнюю даму на антресоли, он не шептал на ухо, и уж, тем более, не делал открытого предложения. Способов было много: отодвинуть пальцем с левой стороны веер, которым обмахивается дама; поставить свой бокал, также слева от её бокала; громко произнести что-нибудь незначимое по-французски и тут же в диссонанс присовокупить что-нибудь глупое простонародное словечко.

Если дама хотел овладеть кавалером и уединиться с ним в одной из маленьких комнат в левом крыле здания она с громким «Ах» просто роняла веер у его ног.

Но можно было также знаком отказаться. Поднять веер, а потом, как бы случайно, наклонившись, долго поправлять саблю, съехавшую на перевязи прямо между ног.

Краткие любовные контакты, совершавшиеся повсеместно, раздражали Сергея Филипповича, наверное, даже сильнее, нежели сальные анекдоты на турецком диване в курительной.

Четырнадцати лет, взятый из дотла разорённой дворянской семьи, и получивший у тайного советника Бурсы неплохое образование, Сергей Филиппович ненавидел общество.

Быстро, за счёт определённых качеств своего ума, он овладел как математикой и словесностью, так и некоторыми другими науками. Научился соблюдать правила приличия, но так и не умел, до сих пор, поддержать даже самый лёгкий светский разговор. Развратное общество было скучно Сергею Филипповичу, он тяготился двуличием света во время пышных приёмов.

Обычно, если уж никак было не избежать бала, секретарь с одним и тем же бокалом в руке стоял где-нибудь в углу у стеночки и наблюдал за собранием, ожидая подходящего случая, чтобы ускользнуть из гостиной.

Вот и на сей раз он взял бокал и поискал подходящее место. Сергей Филиппович был очень осторожен в подобные минуты, он опасался случайно поставить свой бокал куда-нибудь не туда и быть неправильно понятым. Он наткнулся глазами на распорядительницу и смущённо отступил к стене. Из другого конца зала прямо к нему, помахивая огромным разноцветным веером, и роняя с обнажённых локтей свои полупрозрачные шёлковые рукава, направлялась княгиня Наталья Андреевна.

Шампанское было охлаждено до той степени, что стекло, подобно золотой ритуальной чаше, обжигало пальцы. Сергей Филиппович поднёс бокал к губам. Исходящие от шампанского кислый газ, немножко помутил сознание библиотекаря. Он был неравнодушен к этой немолодой, но очень красивой женщине, и ясно отдавал себе отчёт в этом.

Высокая светлая причёска, совершенно недопустимая для вдовы. В каждом движении её тонкой открытой шеи столько энергии, что секретарь сразу потупил взгляд.

Накануне прошёл слух, что некоторые детали женского туалета раздражают императора. На Наталье Андреевне была одета исключительно то, что перечислялось, в пока ещё устном запрете — и искусственные мелкие цветы в причёске, и разноцветная кайма-змейка по всему платью.

   — Я смотрю, Вы, как всегда, скучаете, бедный мой Серёжа, — приблизившись к секретарю, сказала Наталья Андреевна. — Ну вам это неприлично так откровенно скучать. У вас, милый мой, лицо такое, будто Вы уксусу хлебнули.

Секретарь хотел ответить шуткой, но не смог. Запах этой женщины окончательно добил его. Я свежие губы, я ехидные большие глаза, чувственно трепетавшие ноздри, тонкая рука с веером.

   — Я постараюсь, — сказал он.

   — А скажите, какую музыку сегодня играют? Опять немецкую?

Наталья Андреевна расхохоталась. Она замахала веером, стукнула каблучком. Головы присутствующих гостей начали поворачиваться в их сторону.

На счастье, появления новых гостей, избавило секретаря от конфуза.

«Я неравнодушен к ней, — сказал себе секретарь, овладевая новым бокалом. — Это нужно прекратить. Эта женщина нарочно сводит меня с ума. Я должен быть холоден! Я не должен о ней всё время думать!»

Веселье шло по плану. И княгине Наталье Андреевне стоило некоторых усилий отвести интерес гостей от хозяина дома. Объяснить, почему он до сих пор не спустился в зал было непросто, но подхваченный под руку послушный, влюблённый в неё секретарь, облегчал задачу.

Деревянным голосом этот дурачок повторял будто попугай:

   — Небольшое недомогание. Их превосходительство, конечно же, скоро спустится. Простите, а что это за мелодия? Незнакомая мелодия, симпатичная. Удивительно, Вы говорите итальянцы, а я почему-то думал — немцы. Хозяин непомерно спустится. Нет, ничего серьёзного, небольшое недомогание.

Но Бурса не спешил спуститься в гостиную. Устроившись с книгой в руках, у себя в кабинете он, поглядывая на часы, ожидал курьера.

Безобразные слухи, в последнее время распространяемые кем-то по городу, чернили честь его брата. И теперь, отправленный несколько месяцев назад инкогнито специальный человек, должен был либо подтвердить эти слухи, либо полностью опровергнуть.

Утром хозяину особняка доложили, что посланный им человек вернулся, и теперь в городе. И Бурса не хотел выходить гостям до его появления. И для того имелась веская причина.

Брат Константина Эммануиловича, Иван, также приехал в Петербург. Иван был приглашён на сегодняшнее торжество, а как принять его было неясно. Отвратительные анекдоты, гуляющие по северной столице, следовало пресечь до встречи.

Вопрос состоял лишь в том, кто раньше появился в доме — шпион с информацией, либо брат.

По установленному правилу, шпион должен был придти через чёрный ход и подняться в лифте.

В ожидании, Бурса изгнал из кабинета секретаря и растворил дверь в библиотеку. Он ждал со всё возрастающим напряжением. Снизу сквозь блестящий паркетный пол пробивались редкие музыкальные аккорды. Бурса прислушивался.

На улице — ржание, хлопки кнута, открылась дверца кареты, приехал ещё кто-то, возможно брат, но лифт не двигался. Не было привычного звука наматывающейся цепи.

В то время, как Бурса, сидя в кабинете ожидал своего брата, общество в гостиной ожидало появления совсем другого лица.

Из мятежного Парижа несколько дней назад вернулся известный скандалист и дуэлянт Андрей Трипольский. Никто не мог понять, зачем Бурса пригласил этого молодого повесу, но всем было любопытно его видеть.

Кроме того, что по слухам, Трипольский привёз из-за границы целую карету запрещённых императором книг, он шокировал общество, повсюду появляясь со своей дамой.

Дама была вовсе не дама, а крепостная девушка получившая блистательное образование и воспитание, но не получившая, при этом, освобождения от рабства. Говорили, что в течение последних пяти месяцев девушка эта, вместе с своим молодым барином, прошла через огонь французской революции. Была остра на язык и фантастически хороша собой.

Трудно было одобрить подобное поведение, но ещё труднее совладать со жгучим любопытством и когда камердинер, стукнув в паркет жезлом, объявил:

   — Граф Андрей Андреевич Трипольский!

Все головы разом повернулись к дверям.

Не зная как объявить девушку, камердинер помялся, и две секунды подумав, присовокупил потише:

   — Аглая Ивановна Трипольская!

Девушка была, действительно, хороша собою. Одетая в шелка и бриллианты, стоившие целого состояния, Аглая вела себя непринуждённо.

Она легко двигалась среди гостей и в течение короткого времени очаровала всех присутствующих. Она вовсе не держалась за своего господина, а была как бы совсем сама по себе.

Известный своей сдержанностью князь Валентин, предложил Аглае танец, что, учитывая их сословные различия, уж само по себе было настоящим скандалом и, наверное, половина собравшихся в зале гостей была сосредоточена на этой паре.

Все ожидали тайного знака и краткого отсутствия князя и крепостной девки. Но ни Аглая, ни князь не делали никаких знаков. Они только выполняли изящные фигуры танца, будто бы издеваясь над обществом.

Сам Андрей Трипольский, шокировав общество своим нарядом, с первых же минут будто приклеился к виновнице торжества, чем изрядно смутил Анну Владиславовну.

волосы молодого человека были убраны как у старика. Пудреный парик в три локона с пучком и кошельком. А щегольской костюм был просто неприличным, в особенности в сочетании с подобной причёской.

Оркестр сделал небольшой перерыв. Кажется, на одной из скрипок лопнула струна.

Бурса прислушивался. Он ясно различал оживлённые голоса внизу под полом.

И вдруг совершенно отчётливо лязгнула цепь, заработал подъёмный механизм. Константин Эммануилович вышел из-за стола в нетерпении. Он хотел встретить человека прямо у лифта, но передумал и вернулся назад. Нужно было соблюдать приличия.

Судя по звуку, лифт остановился, но дверь не открылась. Бурса ждал.

Внизу шумели голоса, раздавался смех, возобновилась музыка.

Минута шла за минутой. Человек сидел в лифте тихо, похоже даже не шевелился.

Не выдержав ожидания, Константин Эммануилович подошёл и снаружи распахнул лифтовую дверцу.

В узком колодце было темно. Снизу порывом воздуха принесло неприятный пряный запах с кухни.

Бурса сдавил ручку двери. Он не мог поверить своим глазам. Шпион сидел в лифтовом кресле, ладони на деревянных рычагах, лицо обращено к выходу, но он был мёртв. Из груди торчала рукоять обыкновенного кухонного ножа. Полные боли и недоумения, неподвижные глаза смотрели на хозяина дома.

Преодолев отвращение, Бурса склонился к мертвецу. Тот был ещё тёплый. Кровь стекала из раны и капала вниз, в колодец. Судя по всему, посланца закололи несколько минут назад прямо в лифте.


Не в силах отделаться от Трипольского, Анна сдалась. Девушка позволила молодому дворянину развлекать себя анекдотами из нынешней французской жизни, и даже сама задавала вопросы.

Василий Макаров, наблюдая с расстояния нескольких шагов, за тем как эти двое мило общаются, почти взбесился. К уже привычному, любовному опьянению примешалось новое, острое, жгучее чувство. Макаров не успел получить ни одного даже намёка на взаимность, уже ревновал.

   — Там другие, совсем другие нравы, — говорил Андрей Андреевич, увлекая Анну по залу. — Совершенно иные. Они привержены свободе. Они больные идею свободы. А мы здесь даже не понимаем смысл этого слова.

   — Почему же мы не понимаем? — искренне удивилась Анна. — Может быть, мы как-то неверно переводим само слово?

Она вопросительно смотрела на своего собеседника

   — Переводим мы верно, — сказал Трипольский. — Только наше понимание свободы это одно, а понимание французов — совсем иное.

   — Но они такие же люди, — удивлённо спросила Анна. — Почему же мы не понимаем? Они едят также, одеваются также, танцуют также и свобода у них, я уверена, та же.

   — Не совсем та же.

   — Там не едят? Там не танцуют? Нынешним французам, что ж не нравится танцевать?

Афанасий вовремя поймал за рукав своего товарища, шагнувшего в сторону Трипольского.

   — Стой, — попросил он. — Не надо, Вася. Успокойся.

Василий вырвался, и с трудом сдерживая свои возбуждения, повернулся и пошёл в другую сторону, через зал. Он остановился перед одним из зеркал и, глядя в отражение собственных глаз сказал себе мысленно: «Не нужно. Не нужно. — Он напряжённо сжал кулаки. — Не нужно скандала. Я его потом убью. Выйдем на улицу и договоримся где и когда. Не сейчас. Сейчас я не должен. Я могу праздник Анне Владиславовне испортить».

   — Позволь представить тебя графине Полонской, — неожиданно отвлекая Василия от его мыслей, прозвучал рядом голос Афанасия. — Представь, был уверен, что, не увижу здесь ни одного знакомого лица, и вот…

Василий повернулся и взглянул на высокую даму в голубом муаровом платье. Графиня прикрывала лицо веером.

   — Мы знакомы, — сказала она.

Василий даже не понял, что произошло. Когда веер при неосторожного движения выскользнул из тоненьких женских пальцев и оранжево-жёлтой птицей распластался на паркетном полу возле его начищенных сапог.

Никогда раньше поручик не попадал в подобную ситуацию, хотя и знал, по рассказам других офицеров, что означает как бы невзначай, как бы случайно оброненный дамою веер. Сделав вид, что ничего не заметил, Афанасий отвернулся и призвал к себе знаком лакея с подносом, разносившего как раз бокалы с шампанским.

А Василий покорно поднял веер и подал его графине. Что произошло в следующие 10 минут, плохо сохранилось в памяти поручика. Полонская скользнула по залу, он за нею. Потом был длинный тёмный коридор. Маленькая комната — ни одной свечи. Алые губки искрились. Что-то она проговорила, конечно, но что именно Василий не запомнил.

Маленькие ручки графини упёрлись в край лакированного низкого столика, и он обеими руками разом подбросил вверх многочисленные женские юбки.

Удивительно, но оказавшихся опять в зале, Василий Макаров, несмотря на пикантное приключение, сохранил всю свою ревность и всю свою ярость.

   — Вы чудесная девушка, — говорил в это время Трипольский Анне. — Во Франции нет таких девушек, поверьте. От чего я раньше не встречала Вас в Петербурге? Вы жили, наверное, где-то в тихой провинции, в уединённой усадьбе, — голос его становился всё слаще и слаще, — под присмотром тётушки, в тишине.

Анна хотела возразить, уклониться от этого разговора, явно переходящего рамки приличия, но не могла вырваться из-под обаяния этого молодого дворянина.

Положение спасла Наталья Андреевна. Она возникла неожиданно перед Трипольским и взмахнула неосторожно своим веером.

Молодой человек вынужден был отступить на пару шагов, а Наталья Андреевна сказала:

   — Я смотрю вы совсем овладели нашей Анной. Нехорошо. Вы бросили свою даму, — она показала глазами на Аглаю, оживлённо беседующую среди мужчин. — Неудобно, Андрей Андреевич.

Трипольский нетерпеливым движением руки отвёл назойливый веер.

   — Она не дама, — сказал он вкрадчиво и громко, явно рассчитывая на то, что слова услышат все стоящие рядом. — Аглаша крепостная девушка, Вы разве не знали?

Наглец вопросительно смотрел на Наталью Андреевну.

«Скользкий гад какой, — мелькнуло в голове Анны. — Какой же негодяй оказался. А я-то, дура, чуть не влюбилась в него».

   — Не знала, — холодно и презрительно ответила Наталья Андреевна.

Музыка по какой-то причине прервалась опять. Камердинер объявил:

   — Михаил Валентинович Удуев!

Стукнула палка.

«Разве я просила дядюшку этого жандарма пригласить? — переключаясь с Трипольского на вошедшего ротмистра, в раздражении подумала Анна. — Зачем же он мне такую гадость устроил? Зачем он его в список включил?»

Трипольский сознательно шёл на скандал, но доводить ситуацию до полного накала наглец всё же не решился. Оставив Анну, он оттеснил князя Валентина, и в паре с Аглаей прошёл в танце по залу. Они были восхитительны — стройная черноволосая девушка и изящный молодой дворянин.

Следующая за ними пара выглядела как жалкая карикатура.

Анне почудилось, что Аглая и Трипольский отражаются сразу во всех зеркалах. Это разозлило девушку. Она презрительным взглядом смерила жандарма, так некстати появившегося теперь. Анна Владиславовна была уверена в себе: она никак не хуже этой Аглаи, но она одна.

Почему-то в доме Бурсы было заведено не назначать танцы и не планировать пары. Здесь всё происходило каким-то стечением обстоятельств. Даже оркестранты точно не знали, что будут играть. Никакого протокола.

В первых трёх танцах Анна, как виновница торжества, была нарасхват. Но на четвёртый никто из кавалеров не подошёл и не пригласил юную хозяйку бала. Не имеющая практики в языке тайных знаков и полунамёков, девушка даже растерялась.

Рядом раздался голос княгини:

   — Действуй, ну что ты замерла, — одними губами сказала Наталья Андреевна, указывая взглядом на несчастного Василия.

С трудом припоминая движения, которые она столько раз проделывала перед зеркалом, Анна Владиславовна подняла правую руку, будто отправляя свой воротник, и одновременно бросила быстрый взгляд на молодого офицера. Эффект превзошёл все ожидания.

Как зачарованный на деревянных ногах гренадерский поручик пошёл через залу к Анне. Он ещё до конца не оправился от быстротечного любовного контакта с графиней Полонской, весь дрожал.

Запинаясь, Макаров предложил Анне следующий танец.

«Чучело, — подумала Анна Владиславовна, подавая руку поручику. — Если это влюблённое чучело не удержит фигуру танца — я умру».

   — Я умру, если Вы будете дурно вальсировать, — шепнула она в ухо Василия. — Будете хорошо вальсировать, я обещаю серьёзно подумать о Вашем предложении.

После этих слов, на первый взгляд совершенно искренних и чистых, но в негласном регламенте бала выходящих за любые рамки, Василий Макаров, и так уже погибающий от неловкости, почти что окаменел.

Ноги его не гнулись, дыхание остановилось. Тогда как сердце просто раздирал тугой мундир.

Когда прозвучали первые такты вальса, Трипольский склонился к уху Аглаи и шепнул что-то. И глаза девушки насмешливо вспыхнули.

Но музыканты сбились — очень неудачные были в тот день музыканты. Образовалась пауза, и Василию всё-таки удалось справиться со своим волнением.

Единственным человеком, который заметил появление хозяина особняка был ротмистр Удуев. Бурса спустился по лестнице, отдал короткие распоряжения слугам и исчез в другом конце зала.

«Что-то произошло, — подумал Удуев. — Что-то весьма серьёзное. У человека без веской причины не может быть такого выражения лица. У этого человека вообще не может быть подобного выражения лица — он умеет прятать своё лицо от других, умеет прятать свои чувства».

За окнами сыпал сухой снег. Снег закручивало, било в стёкла, и он блестел, преломляя свет огромных люстр.

   — Вальс! — Вторично объявил распорядитель.

Но опять первые такты были прерваны — прерваны громким стоном. Анна сбросила со своей талии руку несчастного Василия и в раздражении повернулась. Все замерли.

Где-то в доме быстро одна с другой хлопали двери. В образовавшейся тишине были слышны напуганные возбуждённые голоса невидимых слуг. Все присутствующие в зале хорошо видели, как лицо Аглаи побелели, губы смялись в болезненной гримасе.

   — Ничего, — сказала она с трудом, — сейчас пройдёт.

После долгих мгновений Аглая стояла неподвижно, вцепившись в локоть своего партнёра, потом качнулась и упала. По залу прокатился вздох.

Поймав девушку на руки, Трипольский крикнул:

   — Воды!

После чего, не дожидаясь пока принесут воды, схватил с подноса, замершего в испуге лакея, бокал с ледяным шампанским и плеснул его в лицо Аглаи.

Глаза девушки закатились, она вся дрожала, как от сильного озноба, но каким-то невероятным усилием всё-таки приговорила:

   — Простите, барин… — голос её звучал еле слышно, но не было вокруг человека не понявшего этих двух слов.

   — Рана ещё не зажила, — объяснил Трипольский. — Но думаю она скоро очнётся.

   — Что ж, серьёзное ранение? — приближаясь поинтересовался ротмистр Удуев.

   — Пустяк. Попала под французскую пулю. Никакой опасности, — в голосе Трипольского явно прочитывалось беспокойство. — Она молодец, она очень сильная. Вот увидите, завтра на балу у графа Т… мы опять будем с ней танцевать.

Трипольский сам укутал Аглаю в шубу и вынес на руках на улицу. Все кинулись к окнам.

В полутьме за снегом можно было разглядеть, как Андрей Андреевич устраивает девушку в санях, накрывает её пологом, после чего долетело с улицы резкое: «Гони!» и сани с шелестом растворились во мраке.

Сам Трипольский вернулся в гостиную. Отряхнулся, осмотрелся, медленно поворачивая голову, и вдруг с широкой улыбкой подступил к Анне.

   — Я рассчитываю на следующий танец, — сказал он, смерив каким-то нехорошим язвительным взглядом Василия с головы до ног. — Уверен, следующим номером у нас будет мазурка.


Руки мертвеца застыли на деревянных лифтовых рычагах, пальцы побелели и остыли. Пришлось отделять их по одному.

Лампы наполняли кабинет сильным, почти немигающим светом. Дверь заперли изнутри, портьеры на окнах опустили.

Ощущая неприятную слабость в ногах, Бурса отступил вглубь библиотеки и наблюдал оттуда. В первую минуту он сбежал вниз по лестнице, и сгоряча накинулся на слуг. Однако вовремя прикусил язык — никто не должен был знать о шпионе. Никто не должен был знать об убийстве. Расследовать произошедшее следовало тихо.

Не решившись позвать слуг, Константин Эммануилович пригласил в свой кабинет секретаря и Наталью Андреевну. Он воспользовался тем, что гости устремились к окнам наблюдать, как владетельный граф Трипольский собственноручно отнесёт в сани крепостную девку Аглаю.

Княгиня и библиотекарь покинули гостиную не привлекая внимания.

По приказу генерала, Сергей Филиппович вытянул мёртвое, уже теряющее гибкость тело, из кресла, и при помощи бесстрастной Натальи Андреевны, уложил его на полу. Секретарь был бледен и кривит губы.

   — Я не могу больше, — прошептал он.

   — Нужно доктора, — сказал Бурса.

Секретарь поднял голову.

   — Зачем?

   — Мы должны установить причину смерти.

   — По-моему она ясна.

Секретарь мизинцем указал на торчащий из груди мертвеца кухонный нож с круглой деревянной рукояткой.

   — Действительно, не стоит доктора, — сказала Наталья Андреевна. — Даже если перед тем, как заколоть его отравили, это ничего не меняет. Огласка нам теперь опасней самого убийства.

Она отошла и присела в кресло.

   — Ты допросил слуг?

   — Допросил.

   — Убийца ещё в доме?

   — Думаю нет.

Бурса ходил медленными шагами вдоль стеллажа с книгами.

   — Похоже убийца вошёл через дверь чёрного хода, вслед за жертвой. Нож из кухни взят.

Бурса остановился. Он стоял спиной к секретарю.

   — Мне кажется, убийца настиг его в последнюю минуту в лифте. Мы не можем исключить, что он был подослан моим братом Иваном, и в моём доме мог иметь сообщника. Пожалуйста, Серёжа, осмотрите тело, — не поворачиваясь, попросил Бурса. — Может быть там какое-нибудь письмо.

   — Это он собирал сидения о последней экспедиции Ломохрустова? А заодно и о твоём сводном брате Иване, — спросила Наталья Андреевна, не глядя на мертвеца.

   — Он.

   — Как его звали?

   — Разве это имеет значение?

   — Он принадлежал к нашему обществу?

   — Да.

   — Нижний список?

   — Да.

   — Тут нет ничего, — сказал секретарь. Расстёгивая тугие пуговицы на камзоле мертвеца и обшаривая его карманы, он испачкал руки. — Подкладка разорвана.

   — Здесь должно было находиться письмо, и убийца взял его.

   — Жаль.

В голосе Натальи Андреевны ни испуга, ни сострадания, не холода. Эта женщина опять поразила Сергея Филипповича. Теперь она была также спокойна и величественна, как несколько минут назад среди гостей, разве только потеряла свою улыбку.

«Господи, — подумал секретарь, — Господи, я не должен думать об этой женщине, по крайней мере, сейчас. Я не должен о ней думать. Почему я думаю о ней? Почему я не могу отвести глаз от её лица?»

   — Когда приезжает твой брат, — спросила Наталья Андреевна.

   — Должен был уже приехать.

   — Плохо.

   — Наташа, — сказал Бурса, — может так случиться, что в этом деле мне потребуется помощь «Пятиугольника».

Некоторое время Наталья Андреевна молчала. Снизу долетал смех, топот. Музыки не было. За окном на улице прогрохотала карета.

Бурса остановился и напряжённо смотрел на Наталью Андреевну.

   — Нет, — наконец сказала она, — наше общество не может этим заниматься серьёзно, не имея доказательств.


Многочисленные часы в разнобой пробили десять. Снег за окнами повалил сильнее. По всему было похоже, ждать бесполезно. И Удуев, одиноко замерев у стены с бокалом в руке, прикидывал уже, что лучше, теперь же уйти или всё-таки присоединиться к развернувшейся, наконец, карточной игре.

Гости, в основном, уже определились в своих пристрастиях, как обычные и случается к тому времени. Группа гостей собралась вокруг ломберных столов: наблюдающие за игрой и сами играющие.

Играли, в основном, в банк и квинтич. Мелькали руки банкомёта, летели на сукно карты, сухо звучали голоса понтирующих. Использованные колоды цветной россыпью ссыпались под стол.

Несколько пар незаметно исчезли в левом крыле особняка, распределившись по маленьким комнаткам-гостиным. Из курительной комнаты слышался кашель, и через полуоткрытую дверь в общую залу долетал остро-сладкий, режущий ноздри, запах трубочного индийского табака.

Большая группа, в основном состоявшая из дам солидного возраста, собралась вокруг графа Т… На следующий день граф давал у себя бал, и теперь, разводя в воздухе пухлыми розовыми ручками, рассказывал увлечённо о своём сюрпризе.

Накануне граф Т… приобрёл за баснословные деньги, за 65000 руб., австрийскую кукольную комнату и обещал завтра же продемонстрировать её обществу.

«Лучше уйти», — припоминая все свои недавние проигрыши, определился ротмистр, когда за окном опять появилась карета.

   — Явились ещё гости? — спросил насмешливо Трипольский. — За такое опоздание штрафовать, штрафовать.

Он был неестественно весел. После отъезда Аглаи он не отходил от Анны Владиславовны, и уже совершенно очаровал юную хозяйку бала.

   — Это же неприлично! Одиннадцатый час!

   — Дядюшка Иван приехал, — сказала Анна, — больше никому.

То, что произошло потом, Михаил Валентинович Удуев запомнил до последней чёрточки. Он часто возвращался к этой картине. Чутьё подсказало ему: «Вот он ключевой момент, вот он ключ к разгадке отравления!»

Хотя, на первый взгляд, ничего особенного не произошло.

   — Иван Кузьмич Бурса! — объявил камердинер.

Хозяин дома стоял наверху лестницы. За его спиной возникла Наталья Андреевна.

«Когда она успела подняться в библиотеку? — подумал Удуев. — И, главное, зачем компрометировать себя столь вызывающе, уединившись с Его превосходительством?

И сам себе с удивлением ответил: Они не были в интимной связи, они просто вели беседу».

Сквозь заснеженное окно была видна карета — белая тройка. Тёмная, без украшений, карета чуть покачивалась. Герба на дверце не разглядеть — залепило снегом, лошади замерли.

Кучер спрыгнул вниз и, засунув кнут за голенище, исчез с глаз. Снег облепил карету со всех сторон. На запятках скорчился лакей.

Даже издалека сквозь стёкла было видно — человека на запятках бьёт сильная дрожь.

«Зачем ему там оставаться? — подумала Анна. — Странность какая. Нужно сказать, чтобы несчастного проводили в дом».

Не было в зале, наверное, человека не слышавшего о жестоком развратном новгородском помещике. Неясным образом попавшие в Петербург, пикантные ужасные слухи давно уж привлекали внимание к этой персоне. Но до сего дня никто не мог похвастаться, что видел его лично.

Замешкавшись с шубой Бурса заставил себя ждать. Он вошёл неуверенной ковыляющей походкой и сразу направился к племяннице. Маленький рост, полное лицо дядюшки, его смешно выпирающий животик почти насмешили Анну.

Братья, без сомнения, были похожи. Младший был уменьшенной копией старшего. Даже не копией, а какой-то жалкой пародией. Даже парадный костюм на Иване Кузьмиче смотрелся комично. Он туго обтягивал ягодицы, и висел по бокам большими складками. При первых же словах стали заметны тёмные гнилые зубы.

   — Как ты выросла, Анечка, — сказал он и протянул руки.

Инстинктивно Анна Владиславовна отступила и оперлась на локоть Трипольского.

Василий, вот уже час, стоящий за ломберным столом и выигрывающий, при этом движении Анны снова задохнулся от ярости.

   — Выросла, — сказала Анна, и через силу попробовала улыбнуться. — А как вы думаете, дядюшка, Вы же помните мне сегодня 18 лет уже.

Бурса младший сделал ещё шаг и почти насильно обнял племянницу. Они были почти одного роста. Синеватая, вздутая флюсом щека Бурсы, прижалась на мгновение к нежной щёчке девушки.

Удуев следил за реакцией хозяина дома. Лицо Константина Эммануиловича, замершего наверху лестницы, исказила гримаса. Он не мог скрыть своих чувств.

   — Не нужно, дядюшка, неудобно, отпустите, — Анна слегка толкнула его обеими руками в грудь.

Иван Бурса отступил. Он встал таким образом, что глаза его были видны только находящемуся совсем рядом Трипольскому.

Видавший в бурлящей революционной Франции, за последние месяцы, казни и страшное насилие, казалось, уже ко всему привыкший Андрея Андреевич, похолодел от ужаса при виде этих маленьких чёрных глаз.

«Да какой же он дядюшка, — подумал Трипольский. — Сластолюбец. Каннибал. Он сожрал бы её целиком».

Глава 4


Тайное общество «Пятиугольник», в котором секретарь и библиотекарь Бурсы — Сергей Филиппович Штейнгарт — только несколько дней назад был переведён из Нижнего, общего списка, в Верхний список избранных, ещё недавно столь желанный им, неожиданно обернулось для секретаря ещё одной неприятной обязанностью.

Посвящения состоялось. Но молодому человеку всего один раз удалось присутствовать на собрании. Никто из посторонних не должен был проникнуть взглядом в специальные комнаты или, не дай Бог, услышать хотя бы обрывок тайной беседы. Поэтому во время ритуальных встреч Бурса частенько устраивал шумные приёмы. Карты, флирт, музыка — всё это заслужило неплохой ширмой. Но ширмой не ограничивалось.

Четыре человека из Нижнего списка всякий раз несли неусыпную стражу. Ими обязательно руководил один из членов общества, уже посвящённый в Верхний список.

После торжественного посвящения в Верхний список «Пятиугольника», обязанность руководить внешней охраной была почти целиком возложена на секретаря. Так, что в дни собраний Сергей Филиппович в течение многих томительных часов бродил по дому и вокруг дома, определяя, хорошо ли заперты двери. Ему, конечно, это не нравилось. Но молодой человек тешил себя надеждой, что вскоре место его займёт другой.

Очередное собрание состоялось в начале февраля, через неделю после празднования 18-летия Анны Владиславовны.

Накануне кто-то из пьяных поваров, подравшись с лакеями, сломал дверь чёрного хода, и Сергей Филиппович вынужден был провести несколько часов на холоде под шипящим газовым фонарём. Раздражение усиливали звуки клавесина, раздающиеся в гостиной, и два голоса, поющих дуэтом — голос Анны Владиславовны и голос Трипольского.

Сергей Филиппович стучал ногами, ругался и, стараясь успокоиться, тешил себя фантазиями. Он пытался припомнить в деталях все поступки, жесты, все слова Натальи Андреевны. Княгиня Ольховская за последнее время совсем заворожила секретаря. Проницательная, колкая на язык, то ледяная и жёсткая, то пылающая страстью, то наивная, как маленькая девочка.

Наталья Андреевна не давала несчастному ни единого шанса на взаимность, но понимала его чувства и не насмехалась. Каждое её слово, любой взгляд распаляли Сергея Филипповича. Иногда, в присутствии княгини, он не мог вымолвить от волнения ни слова.

Княгиня Наталья Андреевна Ольховская была загадкой. Богатая вдова, имеющая собственный дом на каменной набережной Фонтанки — Наталья Андреевна флиртовала понемножку, кажется, со всем светом, при этом, не имея ни одного официального любовника. Фантастическая тонкая причёска, украшенная, обычно, драгоценным гребнем, французские платья, женственность в каждом вздохе и вдруг быстрый язвительный взгляд, как рапира пронзающий сердце.

Сергей Филиппович и хотел бы избавиться от этого чувства, но куда там. Когда даже робкие мечты и ничтожные надежды на взаимность возвращали ему силы, и ускользающее желание жить.

Когда собрание закончилось и, пряча лица в воротниках, члены «Пятиугольника» стали по одному расходиться, когда заскрипел, поднимаясь и опускаясь, лифтовой механизм и мимо Сергея Филипповича прошли уже пять человек, секретарь счёл возможным покинуть свой пост и вернуться в тепло гостиной.

Но не успел он даже, как следует отогреть руки, как по лестнице спустился Бурса. Его Превосходительство сохранял внешнее спокойствие, но, зная хозяина, секретарь сразу подметил, что тот чем-то взволнован.

   — Серёжа, — сказал Бурса, протягивая небольшой тоненький конверт. — Сейчас же догони Наталью Андреевну и отдай ей это. Я позабыл. Она уехала, а это должно быть у неё.

   — Давно ли уехала?

Секретарь взял конверт. Конверт был заклеен. На конверте не было никакой надписи.

   — Да только что. Хотел догнать её у кареты, да не успел. Но письмо нужно передать. Срочно, и из рук в руки.

«Он лжёт, — сообразил секретарь, — и лжёт нарочно. Хочет меня унизить. Если бы он хотел догнать княгиню у кареты, то как же он смог спуститься сверху. Тем более, на улице снегопад, а волосы-то у него сухие».

Был ещё вечер, но заснеженный город вокруг будто умер. Император не жаловал полуночников и во всех домах, где жгли ещё свет, так плотно закрывались шторы, что они лучика не пробивалось наружу.

Ледяная метель, буйствовавшая на протяжении всего дня, смерилась. Снег лежал глубокими сугробами. Посреди улицы, заезженные каретами колеи, тянулись будто огромные стрелки, указывающие направление.

Золотой шар над конюшнями блеснул, отражая яркий уголок луны, прорезавший черноту неба. Секретарь запахнул шубу, надвинул на глаза шапку и поворачивался в поисках извозчиков.

Лёд на Неве также отсвечивал серебром, и от этого Сергею Филипповичу стало немножко жутко. Половину дороги до особняка княгини Ольховской он прошёл пешком. Ноги вязли в сугробах и Сергей Филиппович, пригибаясь как от ветра, хотя ветра никакого и не было, двигался прямо посередине пустынной улицы, ступаю в наезженную колею.

Конечно, он думал о Наталье Андреевне. Он больше ни о чём не мог думать. Секретарь полностью оправдывал её.

Будучи мелкопоместной дворянкой, она во время пожара лишилась как родителей, так и остатков своего состояния. Но уже через год 17-летняя Наталья Андреевна невероятным образом оказалась при дворе Екатерины. Поговаривали, что при матушке-императрице Наталья Андреевна занимала не особо почётную должность — штатной пробирки, т.е. по первому требованию развратной государыни проверяла мужскую силу любого кавалера, на кого укажет Екатерина Алексеевна. А потом являлась с докладом по этому предмету.

Двадцати двух лет Наталью Андреевну выдали замуж за польского князя Станислава Ольховского. Князь был уж тогда глубоким стариком. Он предал шляхту и был в чести у императрицы. Так, что молоденькая пробирка была частью его вознаграждения.

Через три года после венчания князь Станислав умер своей смертью. И Наталья Андреевна оказалась вдруг богатой вдовой. Первый год после смерти мужа она провела в трауре. Но однажды при дворе прозвучало ироническое замечание императрицы, мол, обстоятельства брака были таковы, что вдова Ольховская может вполне считать себя девицей. Подобное замечание нельзя было принять иначе, как прямой приказ, и Наталья Андреевна подчинилась с видимою неохотой. Траур был окончен.

Сергей Филиппович готов был каждую минуту благословлять эту уже не молодую женщину. Он нёс запечатанный конверт, но ему казалось, что он несёт ей своё разбуженное в сердце.

У Гостиного двора он поймал извозчика. Тот заломил дикую цену. Пришлось заплатить. Но, несмотря на это, извозчик не подвёз к самому крыльцу, а высадил окостеневшего от холода секретаря за полквартала. Срезая угол, Сергей Филиппович оказался у дома княгини не со стороны парадного входа, а со стороны внутреннего двора.

Он хотел уже обойти двухэтажное обширное здание, когда заметил невдалеке от себя тёмную фигуру. По платью секретарь определил, что большого роста мужчина в собольей шапке, подошедший к чёрному ходу, из благородного сословия. Дверь чёрного хода хлопнула.

Перебравшись через сугроб, Сергей Филиппович добрался до этой двери.

Заперта.

Постучал — никакого результата. Пришлось обойти здание и подняться по круглым ступенькам парадного крыльца. Как и везде, дом не освещён, но внутри явные движения и голоса. Секретарь потянул за шнурок звонка и был тотчас же впущен в переднюю.

   — Наталья Андреевна не примет Вас, — объявил немолодой камердинер. — Так что, если передать что нужно, можете через меня передать.

«Только из рук в руки, — всплыли в голове Сергея Филипповича последние слова Бурсы. — Из рук в руки».

   — Сходите ещё раз. Спросите, — сказал секретарь. — Передайте Наталье Андреевне, что дело не терпит отлагательства.

Слуга в огромном поношенном и сильно припудренном парике и синем камзоле отрицательно покачал головою, но всё же послушно поднялся наверх повторить просьбу. Он скрылся за узкими двустворчатыми дверями, и секретарь услышал, как тяжело и медленно слуга взбирается по лестнице.

«Она непременно приняла бы меня, кабы я мог объяснить, по какому поводу пришёл через весь город, — подумал секретарь. — А если она не знает причины моего визита и отказывает принять? Что же она подумала?»

От этой мысли Сергей Филиппович так смутился, что в следующие несколько минуты сам плохо уже понимал, что делает. Не дожидаясь возвращения из слуги, секретарь кинулся через те же узкие двери на лестницу. Взбежал наверх, на второй этаж, и, не раздумывая, выбрав из трёх коридоров левый, кинулся по нему. Полы здесь были застланы мягкими коврами, и шагов не было слышно. Узенькие высокие зеркала в резных деревянных рамах, пустые высокие канделябры. Воздух душный, горячий. В нём разлит запах незнакомых благовоний.

Опомнившись и поняв, как плохо он поступил, секретарь остановился. Во время ночной пешей прогулки по городу он сильно устал. Не было у Сергея Филипповича никогда в жизни тяжёлой работы. И теперь ноги его гудели, и ныла спина.

Секретарь осмотрелся. Он стоял посреди очень узкого коридора, отделанного тёмным гладким штофом. В глубине коридора, начисто лишённого дверей, подрагивал какой-то свет. Секретарь направился туда, и вскоре обнаружил маленькую золочёную дверь. Дверь была приоткрыта. Вошёл в комнату, не думая.

Тикали часы. На жёлтом, изогнутом в полумесяц, столике горела свеча в серебряном подсвечнике. На другом столике, перед зеркалом, лежали какие-то мелкие предметы и среди других безделушек миниатюрная модель гильотины. Присутствие гильотины на туалетном столике подчёркивало пренебрежение княгини к нынешнему государственному устройству. Владельца подобной игрушки могли, даже без особого дознания, отправить в Сибирь. Это был символ казни над законным монархом.

Справа от столика сложенная узорная ширма и рядом неприятный белый, почему-то установленный на высоком стержне, мраморный бюст Вольтера. А прямо перед Сергеем Филипповичем оказалась уже приготовленная ко сну глубокая женская кровать. Голубое одеяло откинуто, подушки взбиты и лежат не ровно.

«Я случайно зашёл в женскую спальню!» — секретарь наклонился к зеркалу, потрогал пальцем микроскопический нож гильотины, пытаясь понять смысл опасной игрушки на женском туалетном столике, но так и не понял.

За дверью, через которую он только что проник сюда, послышались шаги. Он попятился, развернулся на месте и, обнаружив другую дверь, скользнул за неё. Запутавшись в темноте в попавшихся на него платьях, Сергей Филиппович некоторое время боялся шелохнуться, но потом всё же повернулся и припал глазом к щели.

Он видел Наталью Андреевну со спины. Княгиня вошла в комнату, крикнула что-то, вероятно давая распоряжение служанке, присела на канапе перед зеркалом.

«Боже, — подумал секретарь, — Боже. — Большего он даже и подумать не мог, в ужасе и в восторге всё сильнее припадая к щели. — Боже мой».

Сердце в груди секретаря билось с таким шумом, что, казалось бы, можно было услышать и за стеной и на другой стороне улицы. Увидел затянутую в белый батист спину княгини, отложной узорный ворот, вышивку, серебряный гребень в восхитительных волосах. Также он видел её лицо, отражённое в зеркале — лицо небесной, чарующей, правильный красоты, лицо богини.

   — Господи, — вдруг каким-то севшим хрипловатым голосом сказала, обращаясь к своему отражению, Наталья Андреевна. — Господи, как я устала!

Она подняла тонкие руки. Секретарь окаменел. Пальцы княгини вплелись в волосы. В следующую минуту Сергею Филипповичу показалось, что княгиня сняла с себя голову. Но это была лишь иллюзия.

Наталья Андреевна просто избавилась от парика. Потянулась и водрузила его на белеющий подле узорной ширмы бюст Вольтера, воспользовавшись головою великого просветителя как какой-нибудь болванкой для париков.

Увидев коротко стриженные чёрные волосы, открывшиеся под париком, секретарь прикусил до крови губу, но всё-таки не вскрикнул. Следующим движением Наталья Андреевна открыла какой-то ящичек под зеркалом и вытянула оттуда что-то непонятное, похожее по форме на толстый круглый карандаш.

От напряжения левый глаз секретаря, которым он смотрел в щель, заслезился, но он не посмел переменить своего положения. Как сквозь дымку Сергей Филиппович увидел то, чего, вероятно, не видел ещё ни один мужчина.

При помощи скользнувшей в комнату безмолвной служанки, скинув свои наряды, красавица повалилась на постель и улеглась лицом вверх. Вспыхнул огонёк и к голубому потолку, расписанному амурами, всплыло ядовитое облачко дыма.

Сергей Филиппович не заходил в курительную. От одного вида стоящих на полу подле турецкого дивана трубок, у секретаря начиналось головокружение, хотя он мог, из уважения, где-нибудь в гостях понюхать, предложенный ему табак из драгоценной табакерки. Но чтобы вот так, запросто, в постели, женщина, княгиня, в одиночестве, лёжа, курить! Его даже затошнило от вида длинной, тонкой, чёрной сигары, зажатой в изящных женских пальцах.

Княгиня сбила ударом ногтя пепел, и опять поднесла сигарку к своим алым нежным губам. Затянулась и опять пустила струйку дыма в потолок.

Довольно долго секретарь сидел в шкафу между платьями с закрытыми глазами. Потом княгиня Ольховская задула свечу. Ещё через некоторое время, судя по её ровному дыханию, Наталья Андреевна заснула, и секретарь, выбравшись из шкафа, на цыпочках прошёл до двери и опять оказался в узком коридорчике. На этот раз, здесь царил уже полный мрак.

«Нужно дойти до конца этого коридора, — медленно, ощупью продвигаясь вперёд, соображал несчастный секретарь. — Нужно как-то выйти отсюда. Но если я спущусь в гостиную и попробую выбраться из дома через парадную дверь, меня непременно заметят слуги, нужно как-то иначе. Но как?»

Непроизвольно Сергей Филиппович сунул руку в карман, и вдруг понял, что так и не передал конверт.

«Может быть, вернуться в спальню княгини, упасть перед ней на колени, признаться, отдать письмо и заплакать, как ребёнку на её коленях? Она простит. Она простит. И что с того, что волосы оказались ненастоящими? Половина Петербурга в париках ходит. Ну что с того, что она курит сигары? Может быть, Наталья Андреевна ещё не забыла своего покойного мужа? Может быть, она переживает — отсюда и курение в постели, отсюда и всё остальное».

На лестнице, по которой Сергей Филиппович поднялся наверх, царил полумрак, но внизу, в гостиной, отчётливо раздавались голоса слуг.

   — Куда же он делся? — спрашивал голос камердинера.

Секретарь уже запомнил этот голос. По обращению к камердинеру остальных лакеев он даже узнал его имя.

   — Да ушли они, не дождались и ушли, Вольф Иванович. Вон дверь парадная не заперта, засов снят. Точно ушли.

   — Может быть разозлился барин, — предположил камердинер, — обиделся. Ты точно думаешь, что ушёл?

   — Да ушёл, ушёл он, — отозвался голос молодого лакея. — Не переживайте, Вольф Иванович, это, как водится, барыня отставку дала, а он, несчастный, на мороз и убежал переживать.

Нужно было поискать другой выход и секретарь попытался представить себе план этого обширного богатого дома. Рассчитывая найти другую лестницу, он повернул в правый коридор, но обнаружил только вход в библиотеку.

В библиотеке, среди книг, Сергей Филиппович почувствовал себя немного спокойнее. Он зажёг лампу и осмотрелся. Здесь всё было почти так же устроено, как и у Бурсы. Полки до потолка, маленькие каталожные ящички, несколько удобных столов, стремянка с плоскими ступенями, несколько кресел.

Утомлённый секретарь присел в одно из этих кресел и вытащил из кармана письмо, пересланное Бурсой. Он уже собирался вскрыть чужой конверт, когда совсем рядом раздался мужской голос:

   — Сергей Филиппович, — голос был раздражённый и знакомый, — я прошу объяснения. Как Вы здесь оказались?

Секретарь испуганно поднял голову.

В том месте, где в библиотеке в доме на Конюшенной находилась дверь, ведущая в кабинет, здесь тоже была дверь. Дверь эта отворилась, и на пороге он увидел статную фигуру князя Валентина. Удивительно, но князь был одет по-домашнему.

Секретарь вскочил с кресла и зачем-то поклонился. Он сообразил, что именно князя Валентина он видел некоторое время назад входящим через чёрный ход. Про князя Валентина и Наталью Андреевну давно и упорно ходили слухи, что они любовники, но до сих пор слухи эти подтверждения не имели.

   — Я здесь случайно, — прошептал секретарь. — Я пришёл по делу. Слуга не пропустил, и я решил сам.

   — По какому же делу?

Князь Валентин, одетый в откровенно домашний халат, синий с золотым поясом, по всему, похоже, с трудом сдерживал ярость.

   — Какое дело, молодой человек, могло заставить вас вломиться в дом вдовы среди ночи.

   — Так ни ночь же ещё, вечер, — пытаясь смягчить свой голос на сколько возможно, возразил секретарь. — Это государь-император считает, что ночь, нормальные люди только ужинать садятся.

То что произошло в следующие минуты потом многие годы мучило Сергея Филипповича, возвращаясь и возвращаюсь кошмарными ночами в виде ярких картин. Потом он тысячу раз задавал себе вопрос: «Почему?». Ответ оказывался единственным — глупость и ревность. Только глупость и ревность.

Как позже выяснилось, из библиотеки вела дверь в спальню княгини. И там, на протяжении уже десяти лет, Наталья Андреевна принимала любовников, пользуюсь именно этой дверью.

Князь Валентин как, вероятно, и другие до него, приходил сюда вечером, проникая в здание через чёрный ход, переодевался и, дождавшись когда слуги в доме угомонятся, направлялся в спальню княгини.

Если бы у князя Валентина была шпага, он, конечно же, убил бы секретаря одним коротким ударом, но шпаги не оказалось и Сергей Филиппович получил неожиданный удар кулаком в лицо. Секретарь упал назад в кресло, но тотчас вскочил и заметался по библиотеке, роняя книги.

Если бы секретарь знал, что в эту минуту сквозь специальное отверстие за ним наблюдает тёмный глаз камердинера, то, может быть, умер бы от страха. Но об этом не знал и князь Валентин.

   — Да, право, постойте, — не в силах удержаться от смеха, сказал князь. — Погодите. Вам будто соли на хвост насыпали. Присядьте, что вы, право, как заяц скачете. Погодите, давайте поговорим.

Из всех этих слов в голову Сергея Филипповича запало только одно слово: «заяц».

Кровь прилила к щекам секретаря, он замер. В руке его был нож. Как нож для разрезания бумаги оказался в его руке Сергей Филиппов даже и потом не смог точно припомнить. Вероятно, в порыве страха взял его с одного из столов.

   — Ах ты дрянь, — теряя улыбку, сказал князь Валентин.

   — Я здесь случайно, — прошептал секретарь, пятясь.

   — Дрянь! Дрянь! — наступая на секретаря, с перекошенным от гнева лицом, повторял князь Валентин. — Дрянь!

Рука князя протянулась к горлу Сергея Филипповича, и перед глазами секретаря оказались его, мутные от бешенства, синие глаза. Губы шевелились и повторяли то же самое слово «дрянь».

   — Пустите!

Чувствуя, как голова закружилась и пол уходит из-под ног, Сергей Филиппович сделал только одно быстрое движение вперёд. Нож для разрезания бумаги воткнулся в тучное тело так же легко, как мог бы воткнуться в варёную свиную тушу.

Князь вскрикнул, пальцы его разжались. Сергей Филиппов попытался подхватить падающее тело, но не удержал. Голова князя Валентина стукнулась о жёсткий ковёр.

Глаз камердинера в тайном отверстии моргнул и пропал.

Секретарь вытер горячий пот и склонился к князю. Тот был уже мёртв.

Полуживой, с обмороженными ногами, Сергей Филиппович только к утру добрался до особняка на Конюшенной. Ему всё же удалось ускользнуть через чёрный ход. Но прежде, чем покинуть дом княгини, секретарь был свидетелем переполоха. Труп князя скоро нашли и поднялся такой визг и бедлам, какого молодой человек в жизни не видел.

Только чудом удалось Сергею Филипповичу остаться незамеченным и бежать. Теперь, вернувшись в свою комнату в третьем этаже, секретарь запер дверь на щеколду и сел на кровать. Долгое время без единой мысли в голове Сергей Филиппович смотрел в стену. Он пытался осознать, что же на самом деле произошло.

Выходило, что он не выполнил важного поручения. Выходило, что он предал своего благодетеля и наставника, магистра «Пятиугольника», Константина Эммануиловича Бурсу, которому обязан был всей своей жизнью.

Преодолев возрастающую апатию, он припомнил, как вместе с княгиней тайно выносил мёртвое тело из дома Бурсы. Кто был в тот человек зарезанный в лифте? Гонец, не донёсший какой-то вести, шпион? Почему Константин Эммануилович не сообщил на собрании о происшедшем? Почему Бурса доверился только ему и Наталье Андреевне? Сергей Филиппович не мог ответить ни на один из этих вопросов.

В последнее время княгини Ольховская, приобретая в тайном обществе всё большую власть, доставляла Бурсе немало неудобств. Так почему же генерал доверяется ей, а не кому-то ещё. Может быть, шантаж? Может быть, Наталья Андреевна, способная повлиять на решение магистра, уже неформального руководит Обществом, тогда как Бурса только ширма?

Прошло немало время, когда секретарь осторожно вскрыл неподписанный конверт. Письмо не было передано. Он хоть и не преднамеренно, но совершил убийство дворянина. А это письмо было единственным, что могло послужить в его оправдание и стать доказательством случайности смерти князя Валентина.

Сергей Филиппович счёл за лучшее ознакомиться с содержанием письма. В конверте лежал только один, вдвое сложенный листок. На листке, слипающимися от сна глазами, секретарь прочёл: «Не мог сообщить на собрании, — было выведено почерком Константина Эммануиловича. — Если бы я сказал при всех, нам бы никак не избежать скандала. Андрей Трипольский привёз прямые доказательства полного уничтожения нашего отделения в Париже. Нас кто-то предал. Подозрение падает на каждого. Прошу тебя, Наташа, завтра не позже полудня, мы должны встретиться».

«Скажу, что она меня не впустила, — вытирая слезящиеся глаза прошептал секретарь. — Скажу, что извозчик перевернулся, я потерял письмо. Мне не поверят, но я буду стоять на своём. Этот документ может быть и опаснее того, что я совершил. Я никогда не смогу признаться в том, что произошло, никогда!»

Он прилёг на постели, одетый. Закрыл глаза и вдруг вспомнил Наталью Андреевну, коротко стриженную, полуобнажённую, раскинувшуюся на подушках с дымящейся тонкой сигарой в руке, серебряную гильотину на туалетном столике и бюст Вольтера, изнасилованный, превращённый в болванку для париков.

«Я люблю эту женщину, — засыпая, подумал несчастный Сергей Филиппович. — Узнав её такой, я люблю её ещё сильней. У меня не осталось ни единого шанса на взаимность. Если она узнает о том, что произошло сегодня ночью, я погиб!»


По молчаливому одобрению Константина Эммануиловича, Андрей Трипольский сделался частым гостем особняка на Конюшенной. В доме Бурсы все поднимались рано, и Андрей Андреевич, как правило, заявлялся утром.

Анна не успевала ещё закончить завтрак, а Трипольский уже, разложив ноты на маленьком клавесине, наполнял дом бравурной, весёлой музыкой.

   — Вы опять один? — растворяя двери, спрашивала Анна. — Почему? Где ваша крепостная девушка-красавица? Вы, помнится, вчера мне клятвенно обещали привезти её с собой.

Доброе утро, Анна, — не отрываясь от клавесина, отвечал Трипольский. — Посмотрите какое сегодня солнце. Давайте собирайтесь, поехали кататься. А что касается Аглаи, то она ещё не оправилась. Думаю, завтра она уже сможет ходить. Клянусь, я вам её доставлю.

   — Когда же доставите?

   — Я же сказал завтра.

   — Нет, я всё же не поняла.

Анна хотела разозлиться, надувала губки, но разозлиться никак не получалось и слова выходили фальшивыми.

   — Вот уже несколько дней вы здесь, в доме, а бедная девушка там одна, больная, — она даже поморщилась, сообразив, что сказала глупость и попробовала исправиться. — Я конечно понимаю, что она ваша наложница, но нужно всё-таки иметь совесть.

Трипольский весело расхохотался. Пальцы Андрея Андреича ударили по клавишам. Не обрывая мелодию, он повернулся к ней и сказал:

   — Поверьте мне, мы с Аглашей как брат и сестра. Мы росли вместе в одном доме, получили почти одинаковое образование. Не скрою, она очень близка мне, она близкий мой друг, но никогда я не был в неё влюблён. Я вообще не понимаю тех господ, что становятся любовниками какой-нибудь своей кузины, или юной тётушки. Вы представить себе не можете сколько мы пережили вместе с Аглашей. У меня нет ближе друга, — взгляд Трипольского был открытым и искренним, — но никогда между нами не было иных отношений, кроме дружеских. Я, надеюсь, вы верите мне?

   — Я верю вам, — минуту поразмыслив, сказала Анна.

Она присела рядом на стульчик. Её пальчики зависли над клавишами:

   — Давайте в четыре руки?

Трипольский моментально перестроился, и музыка даже не прервалась.

   — А сегодня давайте испробуем мой новый экипаж! — распалившись от музыки, вдруг предложил Анна. — Дядюшка наконец разрешил мне пользоваться им. Давайте куда-нибудь на природу выберемся? В лес. В лесу сейчас хорошо!

   — Вдвоём? — удивился Трипольский.

   — Ну почему же вдвоём. Мы возьмём лакея какого-нибудь, кучера. Или Вы крепостных людей стесняйтесь? Держите их за ровню? Впрочем, уверена в обратном, Вы их вообще за людей не считаете.

   — А Вы?

   — Я нет. Не считаю. — Анна бросила играть и вскочила со стула. — Я давно определила для себя, коль уж человек в рабстве, — слова «рабство» девушка произнесла с трудом, как грязное ругательство, — коли он согласен на неволю, значит ему по вкусу, значит он только сам виноват… Хотя я признаю, конечно, всё равно он такой же как и мы с Вами человек.

«Как она похожа на своего дядюшку, — отметил, также прекращая игру, Трипольский. — И как она точно, одной фразой высказала то, что наш любимый «Пятиугольник» до сих пор так и не смог сформулировать. Умница!»

Уже устраиваюсь в санях и накрываясь полностью, Анна сказала:

   — Завтра, если хотите кататься, мы поедем втроём: Вы, я и Ваша крепостная девушка-наложница. Обещаете?

   — Обещаю. Обеща-аю! — весело согласился Трипольский. — Завтра только Вы, я и моя крепостная девушка. Можем даже кучера не брать, сам буду стегать кнутом лошадей!

Но день приходил за днём, а Трипольский так и не выполнил своего обещания. Да он и не мог его выполнить. Болезнь Аглаи была серьёзней, нежели Андрей Андреич представлял Анне. Открылась старая рана, и девушка впервые за несколько дней после злополучного бала была не в силах даже головы от подушки оторвать.

Возвращаясь после весёлых прогулок с юной красавицей Покровской к себе в городскую усадьбу на Крестовском острове, Андрей Андреевич, только кинув шубу на руки слуге, бежал верхнюю комнату, где лежала на высоких подушках Аглая. Он опускался рядом на стул, брал её руку в свою, и ни слова не говоря, ждал когда глаза девушки откроются, и она сама что-нибудь скажет.

   — Ну как, хорошо повеселились, барин? — обычно спрашивала Аглая, осторожно отбирая свою руку. — Где были сегодня? Или опять целый день на клавесине в четыре руки музицировали?

Это была всего лишь игра.

Так случилось, что выкормленные одной женщиной, они были неразлучны с самого нежного возраста. Мать Андрея умерла в родах, и вся забота о младенце была возложена его отцом, великодушным графом Андреем Мирославичем Трипольским, штаб-ротмистром уланского полка, на крепостную женщину по имени Марфа.

Марфу взяли в кормилицы к младшему Андрею потому, что та родила двумя днями раньше барыни. И таким образом, дочь кормилицы Аглая, стала его молочной сестрой.

Дети росли вместе и были неразлучны. Андрей Мирославич не возражал до того момента, пока сыну его не исполнилось 6 лет.

Когда граф хотел отставить преданную кормилицу и пригласить педагогов, но маленький Андрей неожиданно воспротивился. Мальчик ни за что не хотел расставаться с своею любимую сестричкой.

Поначалу Марфу, а вместе с нею и Аглаю, убрали из дома. Но вскоре вынуждены были вернуть потому, что маленький граф проявил неожиданную стойкость. Он не плакал и не просил больше он просто отказался от всякой еды. Отец сдался.

Аглая и Андрей выросли вместе и получили схожее образование. Когда граф Андрей Мирославич Трипольский скончался, и все 5000 душ перешли по наследству 17-летнему Андрею, он хотел тут же написать вольную для своей названной сестрички. Но Аглая испугалась свободы. Девушка и помыслить себя не могла отдельно от брата.

Тогда произошёл между ними серьёзный разговор и решили, что теперь Аглая останется формально его крепостную, но в своём завещании, на случай внезапной смерти, Андрей Андреевич не только даёт ей вольную, но также оставляет и всё своё состояние. Именно после этого разговора Аглая начала называть Андрея барином, чего раньше никогда не случалось.

Вместе они покинули родовую усадьбу Трипольское и перебрались в Санкт-Петербург, где юный граф Трипольский вступил было в службу, но вскоре оставил её под предлогом выезда за границу для укрепление здоровья и получение образования.

Вместе они вошли в тайное общество «Пятиугольник». Вместе, спустя полгода, были переведены из Нижнего списка в Верхний. Одним своим присутствием в обществе, Андрей и Аглая подчёркивали необязательность и надуманность сословных различий. Чуть позже они получили специальное задание и вдвоём отправились в мятежный Париж.

Это была первая попытка «Пятиугольника» проникнуть за пределы России. Созданное в Париже тайное общество не поддерживало ни бунтовщиков, ни роялистов. Оно вообще не выступало на чьей-либо стороне, а скорее выполняло роль наблюдателя.

Спокойно пережив кровавые времена Робеспьера — подлинного дьявола в человеческом обличии — и не потеряв ни одного из своих членов во время конвента, неожиданно в одночасье парижская секция «Пятиугольника» была разгромлена. В том, что их предали и предатель находился в Петербурге, не оставалось ни единого сомнения.

Полиция прошла по всем парижским адресам. Только чудом Аглае и Трипольскому удалось выскользнуть из рук кровавой директории. Молодые люди бежали тайно в Россию.

Путешествие их не было лёгким. Полученная Аглаей ещё в начале 1793 года пулевая рана, давала себя знать. Но, прибыв в Санкт-Петербург, девушка сразу и охотно приняла участие в дерзких выходках своего названного брата.

Ей, видевшей восставший народ, проливающий бессмысленные реки крови за то, что ему чудилось свободой, нравилось шокировать знатную публику столичный гостиных. Её просто приводило в восторг, когда Андрей Трипольский, проезжая мимо большого ещё недостроенного дома на Невском, одетого в леса, вставал в санях и, размахивая шляпой, кричал:

   — Привет! Привет, подневольные каменщики!

Только поднявшись с постели, Аглая, ещё слабая, ещё нуждающаяся в постоянной поддержке, направилась в дом Натальи Андреевны.

Убийство князя Валентина в библиотеке княгини, по мнению Бурсы, непременно как-то связано и с предательством в Париже и убийством курьера, вынуждало к осторожности. Внутри организации находился шпион. Это было очевидно.

Опасаясь остальных членов общества, и не желая, чтобы информация о разгроме парижского отделение «Пятиугольника» выплыла раньше времени, Константин Эммануилович тайно поручил княгине Ольховской допросить девушку, стоящую в Верхнем списке организации, также как и сам Трипольский.

И пока всё более и более овладевая сердцем Анны Владиславовны Покровской, Андрей Трипольский устраивал захватывающие двухсанные вылазки, и кружил с юной красавицей в вальсе, Аглая сидела запёршись с княгиней Натальей Андреевной Ольховской в библиотеке, в доме на Фонтанке, и подробно припоминала шаг за шагом всё, что происходило в Париже. Нужно тщательно проанализировать провал и установить предателя.

За несколько дней женщинами были отмечены все маршруты, все пресечения членов парижского «Пятиугольника». На отдельных карточках расписаны имена. Княгиня сотни раз раскидала их по столу и, наконец, пришла к заключению, что предатель умён и осторожен и может находиться, во-первых, только в Верхнем списке «Пятиугольника» в Петербурге, а во-вторых, он столь ловок, что его нелегко будет вычислить.

   — Ничего у нас не получится, — обрезая на миниатюрной серебряной гильотинке, новую, уже третью за этот день, тоненькую сигару, устало сказала княгиня. — Казнены шестнадцать человек, четверо в тюрьме по ложному доносу, парижский центр полностью парализован — блистательная работа. Он или гений, этот шпион, или его вообще не существует.

   — У меня есть предчувствие, что он попадётся, — тихо сказала Аглая.

Княгиня пододвинула к девушке коробку с сигарами:

   — Угощайтесь. Только хочу предупредить, от них портится зуб и цвет лица.

   — Я знаю, — также щёлкнув маленькой гильотинкой, Аглая обрезала сигару, прикурила её, пустила дым.

   — Давно курите?

   — Два года.

С минуту обе женщины молчали.

Почему-то припомнив, как она нашла здесь в библиотеке труп своего любовника, князя Валентина, Наталья Андреевна разозлилась:

   — Скажите Аглая, — спросила она, выпуская длинную тонкую струйку дыма, — а заставлял ли Вас барин, допустим, для пользы дела, вступить с кем-нибудь в любовную связь?

   — Во Франции был такой случай, — без всякого смущения отозвалась Аглая. — В России нет. — Она глянула на княгиню с выражением превосходства. — Только там не было принуждения, была необходимость. К слову сказать, идея, вообще, принадлежала мне. Андрей даже возражать пытался, хотел остановить меня. — Глаза Аглаи смеялись. — Вы что же думаете, мы с Андреем любовники?

   — Думаю, да.

   — Почему ж вы так думаете?

Княгине хотелось сдержаться, но не смогла. Следующие слова были сказаны почти против её воли:

   — Вы же, вещь, — сказала она, — вы нарочно шокируете свет. Это вам нравится. Вам нравится скандал, и вам нравится находиться в рабстве.

   — Я была под пулями. Это мне тоже нравится, — грустно сказала Аглая. — Успокойтесь, Наталья Андреевна, поверьте. Да, мне нравятся сильные эмоции. Мне нравится смущать глупых мужчин, но мне совершенно не нравится рабство.

   — Тогда почему же Андрей не даст вам вольную?

   — Потому, что я его об этом ещё не просила. Когда мне понадобится я попрошу. Пока лучше так. Нам так значительно удобнее, у меня руки развязаны. За все мои действия отвечает Андрей, и я могу, таким образом, исполнить любую его прихоть. Но напрасно Вы мне не верите. Мы не любовники и никогда любовниками не были. Мы с Андреем как брат и сестра, мы же с детства вместе, — голос Аглаи звучал немного насмешливо. — Если вы не можете понять, то и не судите.

С наступлением сумерек женщины, не призывая слуг, сами опустили портьеры библиотеки и зажгли свечи. Они продолжали свою работу. Сверяли графики, цифры, имена до тех пор, пока от усталости не начали слезиться глаза.

Когда часы пробили двенадцать, Аглая поднялась уходить.

   — Можно я задам вам ещё один неприятный вопрос, — также поднимаясь, сказала княгиня.

   — Спрашивайте что хотите.

   — Только честно, — в голосе княгини Ольховской возникла некоторая натянутость. — Скажите, Аглая, — княгиня сделала небольшую паузу, — Вы когда-нибудь убивали? — Княгиня поперхнулась, закашлялась, но сразу взяла себя в руки. — Скажите, приходилось вам своею рукою убить человека?

   — Да, — спокойно отозвалась Аглая, — но я была тогда в мужском платье. Знаете, Наталья Андреевна, я ведь неплохо стреляю из пистолета.


Весть о гибели князя Валентина моментально распространилась по городу. Князя нашли под утро на набережной Фонтанки. Он лежал рядом с опрокинутым экипажем. По официальной версии, лошадь понесла на скользкой мостовой, экипаж перевернулся и князь Валентин ударился головой о камни.

Ножевая рана, от которой наступила смерть, в рапортах не была упомянута. Бурса воспользовался своими обширными связями и дело замяли.

Второй раз за месяц жандармский ротмистр Удуев был письменно уведомлен о том, что не стоит ворошить случай на набережной Фонтанки. Князь Валентин Петрович погиб в результате несчастной неосторожности. Это твёрдо установлено произведённым следствием.

Но ротмистр Удуев уже закусил удила. Чутьё опытного жандарма подсказывала ему, что все эти случаи как-то связаны между собой.

За третий случай он брал мёртвое тело, обнаруженное на льду Мойки, близ Конюшенной.

Мертвец был одет в дорогое дорожное платье. Он был без каких бы то ни было драгоценностей и документов, без шубы. Этого человека закололи кухонным ножом в сердце. Он, явно, был вынесен из какого-то ближайшего дома.

Если бы не собаки, набросившиеся на мертвеца, то, непременно, мёртвое тело занесло бы к утру снегом, и оттаяв вместе с рекой, оно просто уплыло бы с ледоходом.

Собрать всё о тайном обществе «Пятиугольник» Удуеву не составило особого труда. В те годы кто только не устраивал тайных обществ. Но информация не была интересной. Члены «Пятиугольника» не только ратовали за ныне существующий порядок, а, похоже, даже находились под патронажем государя.

Вернувшийся из Франции специальный агент тайной экспедиции, докладывал, что в Париже недавно была полностью уничтожена подобная группа, но поплатилась она именно за связь с Петербургом из-за стремления поддержки самодержавия.

Члены «Пятиугольника» не призывали к насилию, не выбрасывали богохульных лозунгов, а напротив, хоть и устраивали на четвёртом этаже особняка на Конюшенной обряды, схожие по форме с масонскими, но призывали исключительно к добру и красоте — мелочь, не стоящая внимания.

Конечно, следовало разобраться поподробнее, но Михаил Валентинович отложил это на потом, и занялся вплотную поисками убийцы в лохматой шапке. Абсолютно уверенный в связи таинственный шапки, под которой явно прятался клеймёный каторжник, с богатым новгородским помещиком Иваном Бурсой, младшим братом магистра «Пятиугольника» Константина Бурсы, ротмистр Удуев, также как раньше, прикрываясь другими уголовными делами, назначил у петербургской квартиры Ивана Кузьмича наблюдательный пост.

Бурса снимал квартиру на Сенной, а известно какой ветер там, в особенности в январские холода, в особенности по ночам. В результате наблюдения, один младший чин отморозил себе пальцы на ноге, а другой ухо, но через неделю Удуев добился своего.

Наблюдающий за подъездом дома на Сенной, переодетый жандарм, отчётливо увидел, как в дом вошёл человек, в точности соответствующий описанию клеймёного убийцы.

   — Так, что же, он ещё там, в доме? — спросил Михаил Валентинович, пристёгивая пояс с саблей и собираясь выходить. — Как считаешь, не упустим его?

   — Почему же упускать. Поймаем. Я когда к вам упредить побежал, полицейского агента попросил: ежели подлец уходить будет, по городу проследить куда…

Но увы, как ни торопились, подгоняя своих коней верховые жандармы, когда они добрались до Сенной площади клеймёного там уже не оказалось. Не было, правда, и агента, поспешившего за каторжником.

   — По крайней мере, теперь я точно знаю, — подумал Удуев, разворачивая свою лошадь. — Я знаю, что убийство было организовано этим, Иваном Бурсой. Пока я ничего не могу доказать, но была бы уверенность, доказательства найдутся.


День 4 февраля, стал для Анны Владиславовны самым весёлым днём за последние годы, самым лёгким. А вечер того же дня обернулся для неё ударом.

Как обычно, они сидели с Трипольским рядом в санях, ледяной ветер резал лицо, и Андрей опять громко рассказывал о своих недавних парижских приключениях. Да всё вдруг закончилось, весь восторг. Лошади встали у парадного крыльца.

   — Приехали! — крикнул кучер

Анна хотела откинуть полость и выйти из саней, но Трипольский, поймав женскую руку, удержал.

   — Погодите, — прошептал он, — одну секунду, Анна Владиславовна.

   — Что ещё, — улыбнулась девушка.

   — Я прошу Вашей руки, — голос Трипольского стал серьёзным. Он, явно, не шутил уже. — Выходите за меня замуж, Анна Владиславовна.

Кучер покосился на хозяев и, спрыгнув, старался больше не поворачивать головы в сторону молодых людей.

   — Вы, что же, влюблены в меня? — всё ещё весело спросила Анна и, вырвав руку, соскочила с саней. Она повернулась, оскользаясь на льду. — Вот так, сразу замуж? Может быть немножко подождём? Может быть проверим наши чувства?

Трипольский нравился Анне, но подслушанный случайно разговор в кабинете дядюшки, стеною встал между нею и любимым человеком, предлагающим руку и сердце. «Не дамся замуж, не заставите, — думала она. — Если вы хотите, чтобы я замуж вышла, так я нарочно с этим подожду, назло».

   — Нет! — крикнула она с излишним пафосом. — Нет! Я не люблю Вас, Андрей.

Трипольский тоже соскользнул с саней и стоял рядом. Лицо его горело от возбуждения.

   — Но ведь только что Вы сказали, нужно подумать, проверить чувства. Значит, были чувства.

   — Не было никаких чувств, я ошиблась. Я сказала сгоряча.

В гостиной у Бурсы было шумно, впрочем как и обычно в этот час. Играла тихая музыка, вокруг разговоры, лёгкая карточная игра, шорох платьев и позвякивание гусарских шпорю.

Желая сразу укрыться в своих комнатах, Анна пробежала через зал, но возле двери её поймала знакомая княжна. Из вежливости, перекинувшись с ней парой слов, она упустила время.

   — Простите, но после мороза у меня разыгралась ужасная мигрень, — пытаясь высвободиться и убежать сказала Анна.

   — Никакой мигрени у Вас, Анна Владиславовна, нет. Ложь. Вы хотите скрыться от меня и не ответить на мой вопрос.

Это было сказано так резко и громко, что все разговоры в зале пересеклись. Зал замер, а сидящий в нескольких шагах от Анны за ломберным столом Василий Макаров, как подброшенный на пружине, вскочил на ноги.

   — Я Вам всё уже сказала, — Анна подалась назад к двери, — подите вон Андрей! Если хотите, то завтра… — она задохнулась, — завтра можем поговорить, но только не сейчас! Завтра!

   — Теперь же, — настаивал, подступая к ней, Трипольский, — сейчас!

Глаза Анны беспомощно побежали по залу и остановились на молодом поручике, замершем у ломберного стола.

   — Пустите барышню, — ответив на этот взгляд, излишне твёрдо сказал Василий Макаров. — Пустите её, граф. Если Вам сказано, что у барышни мигрень, вероятно, это так. Давайте, граф, не будем не будем сомневаться в её словах.

Воспользовавшись тем, что Трипольский отвлёкся, Анна легко скользнул за двустворчатые двери и исчезла из гостиной.

   — А, это опять Вы, — раздражённо спросил Трипольский. — Как Вы мне надоели, честное слово.

   — Вы мне тоже изрядно надоели, граф, — сказал Василий и предложил: — Может быть, мы, как люди чести, решим эту проблему?

   — Завтра, — сказал Трипольский, — с одиннадцати шагов.

   — Когда и где Вам будет угодно?

   — Давайте на Черной речке?

   — Нет!

   — От чего же нет?

   — По́шло на Черной речке стреляться. Там все стреляются и, как правило, без результата. Ранения одни, испуг. Потом каскад извинений.

   — Тогда на Пряжке.

   — Годится. Завтра в 5 часов на Пряжке. Сегодня можете прислать секундантов, граф.

Бурсы в этот момент не было в гостиной, и секретарь поспешил наверх в библиотеку проинформировать Константина Эммануиловича о произошедшем.

Со времени злополучной ночи, когда Сергей Филиппович отправился с письмом в особняк на Фонтанке, отношения хозяина и секретаря переменились.

Ни слова так и не было сказано о злополучном пакете, но пребывая в постоянном ожидании неприятного вопроса. Секретарь не мог скрыть своего напряжение.

   — Стреляться договорились? — спросил Бурса, даже не поднимая взгляда от бумаг, разложенных на столе. — Молодые, кровь кипит, завидую. — Он поднял глаза, и наконец глянул на секретаря. — Знаешь, Серёжа, я бы сам кого-нибудь сегодня на дуэли застрелил.

   — Зачем же? — искренне удивился секретарь.

   — Это бодрит, знаешь ли, — Бурса поднялся из-за стола, отодвинул кресло и, разминая ноги прошёлся по кабинету. — Свежий воздух, две коляски, верные секунданты, тощенький напуганный доктор с чемоданчиком. Потом бах, — Бурса поднял выставленный палец, изображая пистолет. Он был теперь в превосходном расположении духа. — И все галки со всех сосен в небо, как гнилые груши посыпались.


В ночь перед дуэлью Василий Макаров не сомкнул глаз. Он лежал на спине на своём жёстком ложе в казарме, смотря широко раскрытыми глазами в темноту. Но молодой человек, как это не удивительно, вовсе не думал о предстоящем смертельном поединке. Он не думал и о прекрасной Анне Владиславовне, ставшей причиной раздора. Ему не давала покоя совершенно другая мысль…

«Тот человек, тот клеймёный каторжник, что напал на меня возле женской спальни тогда ночью, — думал Василий. — Ведь прошёл он в дом также тайно, как я, через чёрный ход. Я забрался туда свататься с пьяных глаз. А он-то зачем полез среди ночи? Что каторжнику клеймёному могло в доме понадобиться в такой час? Если он хотел украсть что-то, так зачем же ему лезть в девичью спальню? В девичьей спальне, кроме визга и переполоха, ничего среди ночи не сыщешь. Да и, если бы он хотел украсть, не стал бы на меня нападать. Почему он напал на меня? Вероятно, принял за кого-то другого. Кого он хотел убить? Кто его послал?»

Вокруг стояла ровная зимняя чернота, когда, стряхнув с себя остатки дремоты, Василий сел в санки.

   — Так ещё рано, — мутными глазами глянув на него, сказал Афанасий, устраиваясь рядом. — Могли бы ещё немножко соснуть. Стреляться со свежей головой надо, зачем мы…

Афанасий, согревшись под полостью, задремал. Он так и не понял — зачем Макарову понадобилось выехать раньше.

Прежде, чем ехать на Пряжку, сани, по приказу Василия, сделали большой круг по городу и прокатили мимо дома на Конюшенной.

Проведя не один день перед этим домом и ни разу не заметив уголовника в надвинутой на глаза шапке, Василий почему-то решил, что, как раз теперь он его увидит.

«Если замечу, убью сразу, — определил для себя молодой горячий поручик. — Больше всего похоже, что в дом он не просто так прокрался, а за жизнью Анны Владиславовны приходил. Даже, если я и неправ, лучше убить. Не велик грех каторжника убить. Замолю».

В окне Анны горел свет. Василий остановил сани и тихо, так, чтобы не разбудить своего секунданта вышел. Обогнув здание, молодой офицер приблизился к двери чёрного хода. Нажал на ручку, дверь не поддалась.

«Ну слава Богу, — подумал он, — так просто не войти».

В городе было совсем тихо, и неожиданно долетевший до слуха звук речи, удивил Василия. Ни стука подков, ни шороха полозьев, ни ржание, а только лишь голоса и осторожные шаги.

Поручик повернулся и быстро отошёл от двери, покидая освещённую зону, присел на корточки и замер. Напряжённо он смотрел на запертый чёрный ход. Шипел, разбрызгивая синие искры, адский газовый фонарь. Минуту проходила за минутой. Никаких голосов уже не было слышно.

Василий начал замерзать и хотел вернуться в свои сани, когда вдруг увидел две фигуры, качнувшиеся в неверном сильном свечение фонаря. Теперь голоса прозвучали совсем близко, но Василий Макаров не понял ни одного слова. Говорили на чужом языке.

Неплохо зная немецкий язык, в полку было много теперь немцев, и он специально упражнялся, Василий был удивлён, что совсем ничего не понимает.

«Неужели французы? — подумал он. — Откуда среди ночи в Санкт-Петербурге пешие французы в оборванных шубах?»

Отчётливо он видел две крупные фигуры. Он услышал, как болезненно скрипнула запертая дверь. Скрипнула, но не поддалась.

Мягко прозвучало какое-то слово на непонятном языке. В свете фонаря блеснуло короткое широкое лезвие. Лезвие было вставлено в щель, но нажать на рукоятку взломщик не успел.

Василий вскочил на ноги, подпрыгнув на месте, возвращая подвижность застывшим членам, и, выхватив саблю, кинулся широкими шагами к злодеям.

Опять короткое слово на незнакомом мягком языке. Слово в ответ. Было похоже, что двое говорят, набрав в рот горячей картошки.

   — Стой, сука! — крикнул Василий, размахивая саблей. — Стой!

Но почти бесшумно возникшие взломщики, также бесшумно мгновенно исчезли. Они будто растворились в морозном воздухе так быстро, что возникло даже сомнение: не привиделись ли они вообще.

«Почему они не стали драться? — возвращаясь в сани и натягивая поводья, соображал Василий. — Почему они бежали? Наверное потому, что не драться пришли, а убивать. Но это не был тот клеймёный в шапке, это были какие-то французы, да и язык-то на французский не похож. Может быть, англичане? Странно. Утром пойду к Бурсе, всё ему расскажу, всю правду. Пристрелю этого нахала и поеду! Нужно было сразу же рассказать о моем ночном визите, честь честью, но жизнь девушки подороже станет!»

Только что воздух был чист, и при каждом вздохе, будто крепкою водкой, ночь обжигала горло. Как вдруг посыпал с неба, закружил густой тёплый снег.

Когда Василий Макаров вместе с Афанасием выбрались из саней, все были уже на месте. Секунданты сошлись и начали переговоры.

Трипольский, заложив руки за спину, прохаживался туда и обратно. Между двух прямых берёз — похоже, мысленно считал шаги.

Василия насмешил доктор. Доктор был жирный, лысый. Он всё время снимал шапку и вытирал ею лицо. Из-под руки доктора, из-под меха, будто вспыхивали маленькие напуганные глазки.

Когда, закончив переговоры, один из секундантов подошёл к Трипольскому, тот спросил угрюмо и раздражённо:

   — Нормального доктора не было? Зачем вы такого-то взяли?

   — Да мы его с трудом уговорили, — обиделся секундант, — их всего трое было. Одного поручик Игнатенко со злости застрелил. Другой с лихорадкой лежит, а третий в Баден-Баден на воды укатил нервы подправлять.

   — А это, что же, четвёртый?

   — Не хотят доктора в наших играх участвовать, Андрей Андреевич. Не хотят. Говорят: вас под трибунал и отпустят. А мне плетей и в Сибирь, чтоб неповадно другим.

Чёрный лакированный футляр с медными застёжками выплыл среди крутящегося снега, будто во сне. Василий потёр глаза.

   — Прошу, господа, — сказал Афанасий, и голос его повторился глухим эхом.

Трипольский первый вынул из футляра, заранее приготовленный заряженный пистолет, и отошёл на обозначенную позицию. В белой тёплой пелене фигура его в огромный медвежьей шкуре, показалась Василию какой-то нереальной, гигантской. Трипольский был без шапки и без парика. Он хорошо выспался, но был на что-то зол и раздражённо морщился.

Когда рукоятка пистолета легла в ладонь Василия Макарова, он вдруг почувствовал такой острый приступ тоски, что захотелось плакать. Никогда не было с ним такого, хотя стоял он перед смертью, глаза в глаза не раз.

«Умру я теперь, — понял Василий. — Глупо умру, бессмысленно. Кабы пару турков с собой в могилу уволок, а то этого щёголя. Угораздило меня стреляться».

Доктор накрылся полостью и зажал уши. Он не услышал выстрела, только почувствовал сильный удар в бок. И тут же крепкие руки Афанасия выкинули его из саней на мороз.

   — Ваша очередь, — сказал печально Афанасий. — Гляньте доктор, может быть, можно что-то ещё сделать?

Трипольский стоял среди снегопада в распахнутой шубе, разглядывая огромную, прожжённую пулей дыру в мехе, а Василий Макаров лежал на боку, подтягивая колени.

Оба дуэлянта промахнулись с одиннадцати шагов. Метивший в сердце Макаров, только испортил шубу. А целившийся в лоб Трипольский, попал в живот.

   — Ох, зачем же, — суетился, с трудом поворачивая умирающего на спину, — зачем же так неаккуратно стрелять? — явно адресуясь к Трипольскому, бормотал он. — Нужно было его убить либо слегка подранить, но посмотрите, что вы натворили злодей.

Василий хрипел. На губах вздувалась розовая пена. Доктор, быстро разрезав одежды, разглядывал рану.

   — Что? — спросил Афанасий.

   — Всё, — сказал доктор. — Не обещаю, что час проживёт.

   — Андрей, — выдавил, наконец, тихо умирающий. — Андрей, подойдите ко мне.

Афанасий повернулся к Трипольскому и сделал ему знак рукой.

   — Вас зовёт.

Трипольский в раздражении скинул в снег испорченную шубу и, подступив, склонился над соперником. Мутные, полные невыносимой боли глаза поручика упёрлись в его лицо.

   — Я не в обиде, — прошептали липкие губы. — Всё по правилам было. Андрей Андреевич, послушайте, я умоляю Вас! Я сейчас умру и некому будет её защитить. — Слабая рука умирающего ухватилась за руку своего убийцы. — Прошу Вас, Анне Владиславовне угрожает серьёзная опасность!

Трипольский обратился в слух, и склонился ещё ниже. Ухо его почти касалось шепчущих губ Василия.

   — Я ничего не понял. В какой опасности?

   — Найдите клеймёного, — прошептал Василий.

   — Кого я должен найти? — Трипольский напряжённо вглядывался в бледное застывающее лицо. — Я не понимаю.

   — У него на лбу выжжено клеймо. Наверное, беглый каторжник…

Глаза Василия Макарова сомкнулись, он вздрогнул всем телом и потерял сознание.

Глава 5


В тот же час, когда происходило на Пряжке дуэль, жандармский ротмистр Михаил Валентинович Удуев по всем правилам полицейского ремесла обложил один дом в Литейный Слободе. На счастье полицейский агент, приставленный к беглому в лохматой шапке, оказался опытным и проследил каторжного до самого места. Теперь, зная где прячется убийца, Удуев поставил себе задачу взять его непременно живьём.

Гнилой двухэтажный барак, раньше используемый купцами Воскресенскими под мыльно-свечные склады, стоял достаточно удобно. Не привлекая полицию к делу, барак, силами жандармерии, окружили со всех сторон. Удуев приказал стрелять при необходимости, но так чтобы не убить сразу — он был так заинтересован в удаче дела, что позволил себе с подчинёнными даже некоторую чисто суворовскую фамильярность.

   — Для дознания мерзавец нужен, знает много, — объявил он. — Если не допросить, то главный злодей между пальцами утечёт.

За прошедшие несколько дней Удуев собрал на Ивана Кузьмича столько материала, что имей хоть половину собранного вещественного подтверждения, можно было бы и двух владетельных князей насмерть по суду запороть.

Но, увы. Всё это только слухи и, может быть, домыслы. Жуткие и кровавые жестокие домыслы. Совсем не похожие иногда на анекдот, но увы, не имеющие ни одного конкретного доказательства.

Рассказывали, например, что у себя в поместье Иван Кузьмич устроил весьма оригинальное право первой ночи. Сразу после венца, не дожидаясь сумерек, молодых приводили на специальную площадку перед особняком, заставляли раздеться и публично любить друг друга. В момент, когда раздавался сокровенный тяжёлый вздох, по знаку хозяина, наблюдающим за происходящим с балконом, вступал палач. Он выходил одетый в длинный кожаный фартук с нагайкой и некоторое время, распаляясь, только смотрел. По следующему знаку он начинал пороть несчастных молодых супругов.

Говорили, что подобные пытки барин учинял над своими людьми и вне зависимости от времени года. Будь то мороз в 40 градусов или летняя жара, двое супругов одинаково катались в крови под быстрой плетью жестокого палача.

Но более всего Удуева поразила история с охотой. Много за свою жизнь Михаил Валентинович слышал о том, как скучающие помещики, бывало, травили борзыми человека, случалось, заставляли крепостных баб щеночков грудью выкармливать, но то, что рассказывали про Ивана Кузьмича Бурсу не шло ни в какое сравнение по лютости.

Говорили, что устраивалась охота мужиков на баб. Подбирали человек десять мужиков с хорошими зубами и способных бегать, надевали на них ошейники и, подобно, как с собаками травят зайца, затравили мужиками этими выпущенную вперёд голую бабу. Самое страшное заключалось в том, что настигнув свою жертву, мужики должны были закусать её до смерти. Бить не позволялось только крутить руки. Можно прижать к земле и кусать. А кто кусать не станет, тому прямо после охоты столько палок выйдет, что навряд ли к следующему Рождеству оклемается.

Все эти слухи очень редко достигали светского общества и расходились между мещан. Именно поэтому потребовалось ротмистру время, чтобы составить сколько-нибудь полную картину.

Молва превращала Новгородского Ивана Бурсу в чудовище и, конечно, поверить всему, что рассказывали было невозможно.

Но Михаил Валентинович имел уже несколько мёртвых тел, доказывающие со всей определённостью, что злодей оказался в Петербурге вовсе не напрасно. Что он здесь теперь потому, что нужно ему скрыть какие-то следы своих преступлений. Кроме того, выходило, что Иван Бурса прибыл в северную столицу не сразу, а пустил вперёд своего наёмного убийцу.

Потому-то взять клеймёного живьём и пыткой вырвать у него всю правду, было для ротмистра Удуева делом чести.

Ни снега ни ветра в шестом часу. Темнота. Редкие ледяные звёзды на небе.

Окружив двухэтажный барак ротмистр уж хотел идти ломать двери, но замер и сделал знак остальным не двигаться.

К дому приблизились двое. Осторожно постучали, внутри вспыхнул свет, дверь отворилась, двое вошли.

   — Вот теперь, — сказал Удуев, выходя из своего укрытия и оголяя саблю. — Теперь будет в самый раз. Теперь все в сборе?

Но жандармы даже не успели приблизиться, когда изнутри послышался шум драки, душераздирающие вопли и сабельный звон.

Удуев бегом кинулся к дверям, они оказались открыты. Пнув створку сапогом, оказался внутри дома. В жидком свете нескольких коптилок ротмистру предстала странная картина — на полу подле опрокинутого буфета лежал, распростёршись мертвец с переломанной шеей, другой мертвец сидел возле стены. В открытых глазах плескались отражённые огоньки лампадок, а посреди небольшой комнаты замер с обнажённой окровавленной саблей в руке приятной наружности молодой человек.

Молодой человек, судя по платью, был не из простых. Увидев мундир жандармского ротмистра, он вложил саблю в ножны и сказал:

   — Если угодно, я могу объяснить, за что по собственному почину казнил этих двух.

   — Да уж, не худо бы объяснить, — так же убирая саблю, сказал Удуев.

   — Разрешите представиться, — сказал молодой человек, — Пётр Илларионович Игнатов.

   — Да ты не брат ли Марьи Илларионовны?

   — Брат.

   — Ладно.

Удуев сделал знак вошедшим вслед за ним в дом жандармам выйти на улицу, нашёл табурет, поставил его посреди комнаты и присел.

   — Вообще-то я тебя взять под стражу теперь обязан, мил человек, но я подожду. Сперва послушаю, что ты расскажешь. Ты ведь о смерти сестры своей отомстить сюда пришёл.

   — За её бесчестие, — сказал Пётр Игнатов, — да только ведь опять не тех порешил.

   — Ты клеймёного здесь искал?

   — Знаете, значит.

Пётр Игнатов был бледен и переступал с ноги на ногу. Тихонечко позвякивали его маленькие шпоры.

   — Спасибо хоть поинтересовались. А то мы с братом думали, вся власть куплена. Поэтому сами и решили рассчитаться. А клеймёного, Федьки-душегуба, здесь нет, как вы видите. Ушёл. Он чует, когда опасно.

   — А эти кто?

   — Не поверите, — молодой человек даже усмехнулся в усики, — британские каторжники. Их Бурса человек сорок прикармливает. Они ему лучше, чем русские псы служат за это.

   — От чего же не поверить, — вздохнул Удуев. — Знаю я про тех каторжников. Это ты доброе дело сделал, они мне для отчёта пригодятся. Так, что давай, Пётр Илларионович, мы с тобой вот как поступим. Я сейчас отвернусь, а ты через заднюю дверь и выйдешь. Я не могу приказать своим жандармам не стрелять, поймут неправильно, так, что приготовься от пули убегать. И давай договоримся, завтра же найдёшь меня сам.


На утро следующего после дуэли дня, всё в особняке на Конюшенной пришло в движение, ждали императора Павла.

Константин Эммануилович не хотел понапрасну дразнить государя, потому, по предварительной договорённости, принимая Его Императорское Величество в третьем часу пополудни, он постарался, чтобы в это время в доме не было ни одного гостя.

Предполагалось, что Павел не задержится у Бурсы более часа.

На вечер было приглашено много народу, но приходить всем было приказано, в избежание оплошности, после шести. Исключение составляли секретарь Бурсы Сергей Филиппович и княгиня Наталья Андреевна. Конечно не дразнить, но немножечко уколоть императора, всё-таки было надо.

Вполне достаточным уколом было платье княгини. Договорились, что Наталья Андреевна будет сидеть по пути императора за клавесином, а рядом с ней будет стоять секретарь.

Даже небольшое раздражение выводило Павла из равновесия, а хозяин особняка на Конюшенной прекрасно умел этим воспользоваться с большой выгодой для себя.

   — Так что, давайте, Сергей Филиппович, музицировать, — присаживаясь на мягкий стульчик перед клавесином, предложила княгиня. — По замыслу, всё должно выглядеть очень естественно. Не дай бог, государь догадается, что нас здесь нарочно оставили.

Секретарь всё последнее время не в силах был приблизиться к Наталье Андреевне ближе, чем на два шага. Теперь, оказавшись рядом, он ощутил её запах, увидел совсем рядом грудь в тугом кружевном вырезе, и чуть не утерял от волнения смысла происходящего. После увиденного в спальне, после несчастного случайного убийства князя Валентина, он не только не охладел к княгине, а будто свихнулся совсем. Даже издали на короткий миг увидев её, Сергей Филиппович волновался.

   — Ну что ж вы замёрзли как болван, правда, — сказала княгиня. — Вы, что императора боитесь?

   — Я Вас боюсь, — прошептал секретарь.

   — И верно поступаете, что боитесь, — княгиня даже не посмотрела на него, задавая следующий вопрос. — А я давно хочу Вас, Сергей Филиппович, спросить, куда же Вы то письмо подевали? У Общества пока нет оснований не доверять Вам. Но мне хотелось бы всё же знать, кому Вы вручили конверт?

   — Какое письмо? — похолодел секретарь.

   — А то, что после собрания Вам Константин Эммануилович отдал и велел мне передать. Вы же тогда приходили ночью, но письма не передали.

   — Я… — секретарь для этого случая заранее заготовивший несколько ответов, запутался и не знал, что сказать. — Я потерял его. Пришёл к Вам, сунул руку в карман, а письма-то нет. Повернулся и ушёл.

   — Лжёте. Я знаю, что лжёте. Но не бойтесь, если Вы о этом письме сами будете молчать, то я никому не скажу. Мы с вами, Серёжа, одной верёвочкой теперь связаны. После того, как мы с Вами мёртвое тело из дома тайно вынесли и на лёд бросили, нам друг от дружки скрывать уже ничего. Так скажите мне, где же письмо?

   — Я его сжёг, — вдруг легко признался секретарь. — Вы отказались меня принять той ночью. Я вернулся домой, сел в своей комнате, не удержался от любопытства, вскрыл конверт, прочитал и сжёг. — В голосе секретаря был подлинный ужас. — Я не предатель, поверьте, я совершил ошибку.

   — Всё правильно, всё хорошо, — усмехнулась княгиня, — сожгли так сожгли. Благо не потеряли. Если сожгли, то оно в ненужные руки никак уж не попадёт.

Княгиня попробовала несколько аккордов и вновь повернулась к секретарю. Взволнованное состояние молодого человека вдруг передалось ей и опытная, уже далеко не первой молодости дама, так же как и секретарь почувствовала забытый раздражительный, но сладкий трепет.

   — А Вы коли меня боитесь, то приказываю изобразить из себя влюблённого героя, когда коронованная особа в дверях покажется, от страха до влюблённости и полшага нету.

Никогда в своей жизни Наталья Андреевна не проходила мимо возможной страсти. И в молодости, когда она состояла в унизительной роли пробирки при дворе Екатерины Алексеевны, или позже, уже будучи замужем за князем Ольховским, Наталья Андреевна, встречая на своём пути сильные чувства, сразу брала власть над обстоятельствами в свои руки. Не полагаясь ни на мужчин, ни на случай и планировала тайные встречи, как при дворе, так и в своём особняке на Фонтанке таким образом, что никогда ни у кого и сомнений не возникало в её верности императрице, а потом и мужу.

Ощутив быстрое дыхание секретаря, Наталья Андреевна осторожно подхватила безвольную руку молодого человека и поднесла к своим губам.

   — Обожди немножко, Серёженька, — почти прощебетала она. — Поверь, я тебя тоже боюсь.

В эту минуту с улицы долетел шум, обычно сопровождающий появление Павла I. А совсем небольшое время спустя возле парадного крыльца встала карета.

Павел вошёл быстрым шагом, сам распахивая двери так, что лакеи едва успевали отскочить. Минуя гостиную, зацепил взглядом парочку подле клавесина.

Секретарь низко кланялся, а Наталья Андреевна, с трудом удерживаясь от язвительной улыбки, опустилась в реверансе.

Порывистый он взбежал по лестнице.

Константин Эммануилович Бурса хотел спуститься навстречу, но не успел. Они столкнулись на галерее.

   — Бранить Вас пришёл, — сказал император. — Приготовьтесь.

Более ни одной фразы никто не слышал. Дальнейший разговор происходил при плотно закрытых дверях, а через час Его императорское Величество государь Павел I покинул особняк на Конюшенной.

Напуганная произошедшей дуэлью, результаты которой она до сих пор не знала, Анна Владиславовна сильно волновалась и была на грани срыва.

С шести часов в дом стали сбираться гости. На публике юной красавице было легче удержать себя от истерики. Она улыбалась, танцевала, кокетничала с молодыми офицерами. Она даже умудрилась обсудить в кругу нескольких дам достоинства и недостатки кукольной комнаты, приобретённой графом Т. Все сходились во мнении, что лучше бы граф небольшое поместье приобрёл за те же деньги, чем эту блистательную игрушку. Невозможно же быть столь непрактичным.

Потом Анна выговорила за какую-то мелкую оплошность несчастному секретарю дядюшки Сергею Филипповичу. Устроила шутливый разнос, умудрившись даже не заметить, что Сергей Филиппович был как бы немножко не в себе, и старается не говорить в ответ ни слова, в трудных случаях отделываясь коротенькими: «Да-да, конечно-конечно».

Когда часы позвонили восемь и к гостям спустился Константин Эммануилович, Анна осознала, что ни Василия ни Андрея так и нет до сих пор.

   — Ну почему мы без музыки, — срывающимся голосом крикнула девушка. — Нужно музыку, господа.

Требование было моментально исполнено. Учитель музыки, нанятые Бурсой, тотчас сел за клавесин, и зала наполнилась текучими аккордами. Гости, когда звучал клавесин, почувствовали себя раскованно, в зале образовалось медлительное движение пар и шёпот.

   — Не уж-то в мятеже нас заподозрил государь, — спрашивала княгиня Ольховская, увлекая по залу хозяина дома. — Не уж-то, Константин Эммануилович, мы с тобой опять в немилость попали?

   — С чего ты взяла? — возразил Бурса. — Вовсе нет. До него дошли слухи о моем братце. Сказал, что если что-то подтвердится из этих слухов, хоть малая часть, то отвечать нам обоим придётся, вместе в Сибирь поедем.

   — А что ты в ответ?

   — А что я могу? Пригласил Ивана сегодня. Придёт, попробую откровенно с ним поговорить. Может в открытую что-то получится. Всё равно же доказательств его распутства мы не имеем, не имеет их и государь. Не упустить бы только когда он появится. Придёт, сразу уведу его наверх.

Но как ни старался Константин Эммануилович, а за общим шумом пропустил всё-таки появление Ивана Бурсы. Иван Кузьмич вошёл очень тихо без объявления, без всяческой помпы и, постояв совсем недолго в одиночестве возле стены, направился к Анне Владиславовне.

   — Дядюшка!? — удивилась Анна. — А я и не заметила, как Вы появились.

   — У меня пара слов к Вам, — сказал Бурса-младший, и в голосе его прочитывалось волнение.

   — Ну так в чём же вопрос? — удивилась Анна. — Скажите свои слова.

   — Не хотелось бы прилюдно, — Бурса покосился на ближайшую пару. — Если можно, давайте уединимся на несколько минут. Я был бы крайне благодарен.

   — Но дядюшка, по-моему, это неприлично. Хотя давайте, мы же с Вами в родне. Почему бы у нас и не быть маленьким секретам.

По мере течения времени волнение Анны возрастало. Девушка уже была совершенно уверена, что один из дуэлянтов тяжко ранен, а второй, вероятно, вообще убит. А может быть и оба они убиты, ведь так бывает. Примеряя по очереди к себе то элегантного Трипольского, то пылкого и наивного Василия Макарова, Анна не могла решить кто из них ближе её сердцу. Она равно беспокоилась за обоих.

Именно поэтому, думая совершенно о другом, она легко прошла с Иваном Кузьмичом в пустую комнату и сама прикрыла дверь.

   — Ну, так что же, дядюшка? Какое у вас ко мне тайное дело, — рассеянно спросила Анна, и не глядя на Ивана Кузьмича. — Говорите быстрее, нас могут хватиться. Тогда придётся давать объяснение почему мы с вами запёрлись.

Анна смотрела на большой золотой циферблат напольных часов, стоящих в углу, и не сразу поняла смысл сказанного.

   — Я люблю Вас Анечка, — жирным жарким голосом почти проворковал, проблеял Иван Кузьмич. — Я никого не любил, такое со мной впервые в жизни. Умоляю Вас.

   — Да что Вы, дядюшка!?

Анна Владиславовна повернулась, желая выйти из комнаты, но отвратительный коротышка стоял на коленях как раз между нею и дверью.

   — Я умоляю Вас, — громко шептал он. — Станьте моей женой. Я сознаю, как нелепо выглядит всё это, но другой возможности сказать вам о своих чувствах у меня нет. Брат навряд ли ещё раз пустит меня в этот дом. Умоляю Вас, не отказывайте. Мы же только номинально в родстве — в наших телах течёт совершенно разная кровь. Я очень богат, я талантлив и, если Вы откажете, я всё равно не оставлю Вас. Я не оставлю Вас до самой смерти.

   — Чьей же смерти, дядюшка? — язвительно спросила Анна. — Вашей или моей?

   — Мы умрём в один день, — прошептали безобразные пухлые губы Ивана Бурсы. — Я знаю это, я чувствую — в один день!

   — Вы сумасшедший, наверное, Вас в жёлтый дом надо. Пустите, я хочу уйти.

Но Бурса, всё также стоя на коленях, повернулся и окончательно перегородил проход.

   — Пустите, — вскрикнула Анна. — Я слышала кое-что о ваших проделках. Вы — негодяй! Пустите меня. Вы теперь не у себя в поместье. Вы здесь не сможете причинить мне зла.

   — Я негодяй. Негодяй, — зашипели полные губы. — Негодяй. — Толстый противный человечек полз на коленях к ней. — Верно. Я много зла совершил, но, Анечка, я умоляю Вас, дайте согласие и я переменю всю свою жизнь! Всю жизнь никогда во мне не было подобного чувства. Я и сам не верил, что это возможно. От того и грешил, страшно грешил. Думал, обделил благодатью своей меня Христос. А ведь нет. Мне бы только смотреть на тебя, Аннушка, одно наслаждение. Я всё сделаю для тебя, всё!

   — А если я, дядюшка, откажу Вам категорически? — непроизвольно отступая назад, спросила Анна Владиславовна. — А если я не разделяю Вашего чувства?

   — Ты не поняла ещё, — почти зарыдал Бурса. — Не бывает силы такого чувства без взаимности. Половинки яблока если уж покатились и встретились, непременно срастись должны. У тебя пелена на глазах, пелена, девочка моя. Пелена спадёт, и ты поймёшь, нет иного человека для тебя.

   — Но коли я откажу Вам? Что тогда?

Отступая, Анна Владислава упёрлась спиной в часы, и они тикали, будто внутри её тела. Потом больно прошёлся длинным ножом по сердцу маятник. «Оба погибли, женихи мои глупые», — подумала девушка и повторила жёстко:

   — Что же тогда?

Лицо Ивана Кузьмича искривилось, как от сильной зубной боли, и он проговорил с трудом:

   — Я тебе правду скажу, что тогда. Никому другому никогда такой правды не говорил, а тебе откроюсь: если откажешь, буйствовать буду, людей сотнями казнить. Выходи за меня, девочка, нам хорошо с тобою будет. Мы как голубки заживём. Хочешь здесь в столице? А, хочешь, уедем в усадьбу? Будешь там королевой единственной над всеми.

   — Хорошо, — наконец сообразив, как выйти из этой ситуации, сказала Анна. — Я не говорю «да», но я не говорю Вам и «нет». Я должна немножко подумать.

   — Сколь долго? — из глаз Ивана Кузьмича градом лились слёзы. — Сколько я должен ждать?

   — Совсем недолго, — сказала Анна. — Час. Устроит Вас, если я скажу решение своё через 1 час? Вы же раб мой влюблённый, и Вы должны подчиниться и чуточку подождать.

Анна хотела толкнуть своей ножкой в тоненькой туфельке грузно оседающее перед нею на полу человеческое существо, но испугалась и только притопнула в паркет.

   — Так что погодите. Я объявлю в своём решении при всех, в зале. Пойдёмте. Да поднимитесь Вы, Иван Кузьмич. Сопельки вытрите, а то прямо как младенец, мальчишка маленький разнюнились. Пойдёмте. Пойдёмте в зал.


Слухи о том, что жандармский ротмистр Удуев убил накануне ночью двух англичан, быстро распространялись в обществе. И теперь в гостиной Бурсы эта тема превалировала над другими. Точно никто ничего не знал.

Одни утверждали, что беглые с Азова англичане подрались и зарезали друг дружку в пьяной драке. Другие упоминали какое-то гражданское лицо, участвовавшее в происшествии. Третьи говорили, что всё это лишь запугивание, идущее от одного из тайных обществ, что английских каторжников не существует и быть их не может.

Но Граф Т. сильно косящими умными глазками, разглядывающий через лорнет подступивших к нему сразу нескольких дам, поведал, что сам был там и наблюдал за происшедшем с расстояния, может быть, сорока шагов. Что англичан убили не двух, а восьмерых. Что англичане были огромного роста, одетые в драные медвежьи шубы, и собирались они, не больше не меньше, как напасть на почтовую карету, перевозящую казну.

Когда камердинер в очередной раз стукнул о паркет своим деревянным жезлом и объявил: «Ротмистр Михаил Валентинович Удуев!», все взгляды сосредоточились на двери.

Удуев вошёл и сразу же испытал сильнейшую неловкость. Он явился по делу и не собирался ни отвечать на праздные вопросы любопытных, ни пить шампанское. Переждав первое волнение собравшихся, ротмистр внимательно осмотрел залу, не нашёл Ивана Кузьмича, и всё-таки взяв бокал шампанского, завёл светский разговор с секретарём.

После нескольких общих фраз Удуев задал свой заранее приготовленный вопрос:

   — Вы, Сергей Филиппович, не скажите мне были ли здесь сводный брат хозяин Иван Кузьмич?

Секретарь глянул на ротмистра мутными глазами. После краткого объяснения за клавесином с княгиней Ольховской молодой человек никак не мог избавиться от неприятного головокружения.

   — Точно не скажу, — было начал он, и вдруг указал: — Да вот же он. Иван Кузьмич… Вот он.

Появившаяся откуда-то из глубины дома, юная хозяйка вела за руку безобразного коротышку. Глаза злодея были темны от печали ожидания. Глаза же Анны сверкали как два бриллианта, вынесенные на солнце.

   — Господа! — громко крикнула девушка и, отпустив руку злодея, призывно хлопнула в ладоши. — Господа, я прошу общего внимания и тишины. Я хочу теперь же объявить при всех одно моё очень важное решение.

Музыка смолкла. По залу прокатился лёгкий шепоток и стало тихо.

«Если я его арестую, не имея на руках достаточных улик, то ведь придётся скоро отпустить, — думал Удуев. — А не взять под стражу негодяя, ускользнёт в своё поместье. Как его оттуда выковыривать? Не роту же гренадер посылать».

   — Дядюшка Иван Кузьмич, — звонким голосом начала Анна. — Сказали мне только что, увидевшись в другой комнате, весьма странные слова. — Она сделала загадочную паузу и продолжила на ещё более высокой ноте. — Дядюшка сообщил мне, что, если я не соглашусь выйти за него замуж он собственных крестьян всех перебьёт. Да не просто перебьёт, а так, чтобы они мучились подольше.

По залу будто бы прокатился стон. Стоящий рядом с Иваном Бурсой лакей, осторожно отступил назад, поднос в руках его покачнулся и полные бокалы попадали на пол.

   — Сделайте же что-нибудь, — шепнула в ухо хозяина дома Наталья Андреевна.

Константин Эммануилович повернулся и сделал условный знак одному из слуг. Слуга мгновенно исчез и через минуту появился в сопровождении двух огромного роста мужиков. Это были конюхи Бурсы, прославившиеся в Петербурге своей невероятной физической силой и опытом в кулачном бою по английским правилам. Ливреи на мужиках, явно, сидели нехорошо, будто с чужого плеча.

   — И ещё, наверное в порыве чувств, дядюшка Иван признался мне, — продолжала возбуждённым голосом Анна, — что он настоящий злодей. Не было у него в жизни любви и потому стал он негодяем и развратным чудовищем. Но теперь готов полностью исправиться, если я соглашусь на его предложение руки.

Хозяин дома сделал знак вызванным мужикам. Те встали у входной двери.

Бурса-младший метнул взгляд на брата, потом на странных лакеев и прикусил губу.

   — Как вы считаете, господа? Должна ли я согласиться? — закончила Анна, восторженным взглядом пробегая по лицам собравшихся гостей. — Дайте разумный совет, господа.

В зале наступила тишина. Никто не смел и вымолвить ни слова. Только лакей, вставший на корточки и осторожно складывающий на поднос осколки разбитых хрустальных бокалов, производил лёгкий звон. И ещё тикали, конечно, часы.

На одном дыхании выдав свою речь, Анна Владиславовна немножко стушевались. Она не испытывала особой неловкости или страха. Но после мгновенного гневного возбуждения наступила усталость.

   — Гнать! Гнать мерзавца! — послышались запоздалые возгласы в ответ на поставленный Анной, казалось бы, чисто риторический вопрос.

   — Арестовать его!

   — В крепость!

   — Он безумен, — возник неуверенный женский голосок среди других пылких возгласов. — Он влюблён и от того безумен. Пожалейте! Пожалейте его, господа!

   — Пусть объяснится публично!

   — Может быть найдётся смелый среди мужчин, вызовет на дуэль. Право, это решило бы всю проблему.

Ещё раз девушка обвела глазами собравшихся. Только теперь она увидела, что среди возбуждённой толпы гостей — а все, даже старики, теперь стояли на ногах — стоял Андрей Трипольский.

«Боже, — подумала Анна. — А где же Василий? Неужели… — она не посмела даже мысленно поставить точку под приговором. — Неужели он?..

То, что произошло дальше в гостиной Константина Эммануиловича Бурсы на Конюшенной улице многие потом пересказывали как невероятный, невозможный анекдот. Даже многие из присутствовавших и видевших всё своими глазами потом усомнились. Было ли всё это, что они видели на самом деле, или же подкисшее вино ударило в голову? Какая-то нелепая ошибка, неверно понятая сцена.

Даже для свободных нравов гостиной на Конюшенной, последовавшее за монологом Анны, поведение Ивана Кузьмича было через чур пылко.

Войдя в залу за руку с Иваном Кузьмичом, Анна так и не прошла дальше, а стояла рядом с Бурсой-младшим. Перед глазами девушки было темно. Она мысленно была уже совсем с другим человеком, когда раздался свистящий шёпот дядюшки:

   — Я уйду, — Анна почувствовала, что её приобнимает за талию сильная рука. Она не могла понять этих слов. — Я уйду, но я уйду вместе с тобой.

Иван Кузьмич подтолкнула Анну вперёд, и все собравшиеся в гостиной увидели в руке его короткий кинжал, приставленный к платью девушки на уровне сердца.

   —  Ежели кто-нибудь попробует остановить меня, — уже громко и хрипло прокашлял негодяй, — я зарежу Анну Владиславовну у всех на глазах.

И в ту же секунду наружные двери с грохотом распахнулись. От прямого удара в лицо лакей, стоявший в передней, полетел назад, заскользил по паркету, не удержался на ногах и растянулся на полу.

Золочёные внутренние двери также были растворены. Вместе с клуба́ми морозного воздуха в гостиную вошли двое. Оба вооружены саблями. Оба, как и расписывала позднее молва, одетые в драные медвежьи шубы. Это были специально прихваченные с собой Иваном Кузьмичом, всегда предполагающим худший оборот дела, двое обученных драке и убийству крепостных людей.

Как показала позже следствие проведённое Удуевым, оба были русскими и состояли в собственности Бурсы-младшего.

   — Пустите меня, дядюшка, — с трудом выдохнула Анна. — Что же вы делаете?

   — Я люблю тебя глупая, — отозвался тот. — И ты полюбишь меня. Нам нужно время. Мы уедем сейчас вместе. Поверь, так лучше.

Без сомнения, угрожая жизни юной красавицы и имея у входа в поддержку вооружённых людей, злодей смог бы не только вывести Анну на улицу, а, может быть, усадил бы её в карету и бежал из города, но, на счастье, вломившиеся в дом, незваные гости были остановлены людьми хозяина.

Конюхи в ливреях, правда, не имели оружия, но на их стороне была внезапность. Одним коротким ударом тяжёлого кулака в затылок был обезврежен первый из ворвавшихся в дом разбойников. Он повалился без сознания на паркет. Второй, сообразив в чём дело, завертелся на месте с обнажённой саблей.

Удуев, стоявший у противоположной стены, подобно другим в этой зале, взялся за рукоять своего оружия, но не обнажил его. Позор драться с простыми мужиками вот так среди бала. Ротмистр определил себе вмешаться только в том случае, если жизни девушки будет угрожать непосредственная опасность. Он мысленно составлял отчёт для тайной экспедиции.

Сабля неприятно сверкала, отражая свет свечей. У какой-то из женщин не выдержали нервы, и раздался душераздирающий визг.

Только на миг отвлечённый этим визгом, разбойник потерял бдительность и был сбит с ног вторым лжелакеем. Удар огромного кулака в переносицу завершил дело.

   — А теперь опустите кинжал, — сказал Трипольский, подступив к Ивану Кузмичу. — Опустите. Дело чести не драться с вами на дуэли, а прирезать, как бешеную собаку. — Трипольский вытащил свою шпагу и приставил её остриём к левому глазу Ивана Бурсы. — Отпустите девушку, и я даю слово дворянина, Вы сможете выйти отсюда и сесть в свои сани живым.

Когда поднявшийся за каретой Ивана Кузьмича снег опал, и гости, возбуждённо переговариваясь, стали отходить от окон, княгиня Ольховская, сохраняя полное спокойствие, спросила у хозяина дома:

   — Не кажется ли Вам, Ваше превосходительство, что по этому поводу следует устроить внеочередное заседание «Пятиугольника»?

   — Этого достаточно для того, чтобы устроить заседание, — согласился хозяин особняка. — Но помилуйте, Наталья Андреевна, этого мало чтобы наша организация пошла на очистительную акцию. Я уверен, Верхний список Вас не поддержит.

Эти слова были сказаны, может быть, громче чем следовало, и чуткое ухо ротмистра Удуева, стоящего поблизости, уловило последнюю фразу.

«О какой очистительной акции может идти речь? — подумал Удуев. — Может быть, этот «Пятиугольник» не так уж безобиден, каким кажется на первый взгляд?»

Ротмистр рассчитывал ещё что-нибудь услышать, даже сделал осторожный шаг в сторону интересующей его пары, но княгиня Ольховская оставила Константина Эммануиловича, пересекла залу и присоединилась к другим дамам, собравшимся вокруг Анны.

Анна была бледна. Глаза девушки, расширенные и непонимающие, были направлены на княгиню.

Теперь, будто проснувшись, и увидев перед собой это очень красивое улыбающееся лицо, Анна Покровская осознала, что перед ней враг. Навряд ли девушка смогла бы и себе объяснить откуда взялось это понимание. После пережитого ужаса она точно знала — немало бед случится в этом доме, благодаря княгине Ольховской.

   — Я видела, Андрей здесь, — сказала наконец. — Где он? Попросите его сюда. Пусть подойдёт. Я хочу спросить его.

   — Может быть, Вам лучше пойти в спальню? — осторожно предложила княгиня. — Может быть, Вам лучше теперь же прилечь?

   — Нет. — Анна упрямо дёрнула головой. — Позовите Андрея.

Проводив негодяя до самых саней, Андрей Трипольский мокрый от растаявшего снега угрюмо стоял в другом конце зала. Андрей Андреич хорошо понимал, какой именно вопрос хотела задать ему Анна, и не хотел подходить к бледной девушке, полусидящей на диванчике под часами.

   — Вы должны её успокоить, — настаивал граф Ш., отправленный дамами на переговоры с Трипольским. — Девушка пережила такое потрясение. Вы должны, Вы обязаны.

   — Я не знаю ответа на её вопрос, — сказал Трипольский. — То, что я смогу сказать не решит дела.

   — Ну скажите же хоть что-нибудь, — наставил глупый граф. — Мне кажется лучше что-то сказать даме, чем вообще ничего.

Часть собравшихся сочла за лучшее покинуть дом сразу после происшествия. Многие из тех кто оставался ещё к этому времени столпились вокруг Анны Владиславовны, а остальные не без любопытства наблюдали, как с поверженных на пол головорезов, были сорваны шубы.

Разбойников крепко связали и по распоряжению хозяина дома унесли куда-то в подвал, где и заперли.

   — И что же вы будете делать с ними? — спросил Удуев, навязывая неприятный разговор хозяину особняка. — Зачем Вам эти злодеи? Не лучше было бы мне их сразу вручить?

   — Утром, — почти растерянным голосом сказал Константин Эммануилович, — утром я предполагаю допросить их и, при необходимости, передать городским властям.

   — Но почему же не сейчас?

   — Простите, моей племяннице дурно, — Бурса попытался уклониться от разговора, но ротмистр поймал его за пуговицу крепкими пальцами.

   — Ваше благородие, Константин Эммануилович, неужели Вы думаете, что братец Ваш на этом остановиться? Неужели Вы ещё не поняли, какой опасности себя подвергаете? Насколько я понял, организация Ваша, тайный «Пятиугольник», не помощник вам в этом вполне и семейном деле.

   — Я не понимаю Вас, Михаил Валентинович, — Бурса приостановился и сосредоточился. Он уже не хотел вырываться, и пальцы Удуева отпустили пуговицу. — О чём вы говорите? Какая организация?

Ротмистр удовлетворённо подул в усы.

   — Я вот что хочу Вам предложить, Константин Эммануилович, — сказал он. — Я сейчас же возьму жандармов, поеду на квартиру к Вашему брату на Сенной площади и арестую его. А Вы, в свою очередь, используйте все свои связи, чтобы мне за это по шапке не дали. По-моему это весьма стоящее предложение.

Хозяин дома закрыл даже глаза на минуту, чтобы сосредоточиться.

   — Хорошо, — сказал он после небольшой паузы. — Согласен. Если Вы возьмёте Ивана под стражу я использую все свои связи, чтобы выгородить Вас. Хотя это может оказаться весьма не просто. Действуйте, ротмистр.

Во взгляде Бурсы Удуев отчётливо прочёл искреннюю благодарность.

   — Вы видели, он душевно болен. Его, действительно, следует сейчас же, без промедления изолировать.

На улице раздался новый шум. Кто-то подъехал к дому. Бурса кинулся к окну.

   — Карета?

   — Нет верховой.

   — Чудно, — сказал граф Ш. — мундир гренадерский, а прибыл верховым.

Афанасий Мелков вошёл в залу, оттолкнул лакея, пытавшегося преградить ему путь, и сразу пошёл к Анне Владиславовне.

Гости расступились. Анна подняла голову.

   — Что с ним? Он жив?

Афанасий отрицательно покачал головой. Анна вцепилась ледяной рукой в руку молодого офицера и простонала:

   — Я спрашиваю, он жив!?

Когда, не пытаясь отнять своей руки, почти проколотой острыми ноготками, Афанасий сказал сухим голосом:

   — Василий Онуфриевич Макаров, гренадерский поручик Измайловского Гвардейского полка полчаса назад скончался в помещении роты, — голос Афанасия сорвался и остальное он тихо прохрипел. — Василий просил передать Вам, Анна Владиславовна, что любил Вас. Он просил меня также сказать, что не возражает против Вашего замужества, но просит всё же иногда поминать его.

Маятник, качнувшийся в часах за спиною Анны, при последнем слове будто бы застрял в её груди и потянул вниз сердце. Анна Покровская потеряла сознание.

Глава 6


Подозревая Ивана Бурсу не только в изощрённой жестокости, граничащей с почти детским наивом, а также и в звериной хитрости, ротмистр Удуев не стал откладывать арест, а взяв десять жандармов, тут же ночью отправился на Сенную площадь.

Но как Удуев ни спешил, он всё-таки опоздал. Квартира оказалась пуста. Двое тихих немолодых слуг собирали и упаковывали вещи. Из их напуганного лепета следовало, что барин неожиданно уехал домой к себе в поместье. А они должны завтра следовать за ним. Во что поверить было просто невозможно.

Иван Бурса просто растворился во вьюжной ноябрьской ночи.

«Совершенно определённо никуда он из города не уехал, — это Удуев определил для себя твёрдо. — Такой не уедет, не отомстив за нанесённое оскорбление. И ведь негодяй не станет драться. Он теперь выскочит где-нибудь из-под самых ног и ударит в спину. Где? Когда? Бог знает».

Направлений поиска негодяя был несколько. Можно как следует допросить обитателей барака в Литейной Слободе. Может быть, кто-то из них знает где прячутся остальные злоумышленники. Те двое, что захвачены, уж наверное могут указать адрес. Всё зависит от способности хозяина особняка на Конюшенной допросить с пристрастием. Хотя и здесь надежда совсем небольшая. Ведь и злодей знает, что они могут указать его адрес.

Другим направлением поиска были братья Игнатовы — Валентин и Пётр. Удуев даже пожалел, что отпустил Петра тогда ночью, но буквально через час раскаялся в своём недоверии.

Пётр Илларионович Игнатов, брат отравленной в кабаке Медведева Марии Игнатовой, как обещал, сам пришёл к ротмистру.

   — Не ждали, что слово сдержу? — спросил он, опускаясь устало на скамью.

   — Согласен, не ждал.

После бессонной ночи Михаил Валентинович воспринимал происходящее вокруг как сквозь лёгкую дымку.

   — Арестуете теперь меня?

   — Ну зачем же. Нет. Если уж я тогда ночью над двумя трупами Вас не арестовал, то теперь это глупо совсем. Кстати, поблагодарить хочу.

Удуев взял со стола большой гербовый лист с печатью и показал его молодому человеку.

   — Только вчера утром доложил об англичанах, а они, смотри, вон как. Уже отметили меня письменной благодарностью. Боятся шельмы заграничных каторжников, и мне почему-то кажется опаснее наших отечественных.

   — Вы знаете где теперь Иван Бурса? — спросил Пётр Игнатов, из вежливости разглядывая бумагу.

   — Нет, — вздохнул Удуев. — Я предполагал, ты мне об этом что-нибудь скажешь. Знаешь что вчера случилось на Конюшенной?

   — Слышал, — возвращая листок сухо отозвался тот. — И, думаю, нужно теперь же поставить охрану вокруг дома. Иначе барышне Покровской Анне Владиславовне жить осталось, может быть день, а может быть и того меньше.

   — Вот, прямо день, — почти обиделся ротмистр. — У него что полк здесь в Сухом канале спрятан?

   — Ну не полк, а банда из 40 человек.

   — Объясни ты мне, наконец, — Удуев уже с трудом удерживался, чтобы во весь рот не зевнуть. — Расскажи, что же случилось на самом деле? Ты же больше моего знаешь про это дело. Нам делить с тобою ничего. У нас с тобой одна цель — зверя изловить.

Рассказ Петра Илларионовича Игнатова поразил ротмистра до такой степени, что Михаил Валентинович, совсем уж засыпающий за своим огромным служебным столом, окончательно проснулся.

Многое повидал за свою жизнь ротмистр Удуев. Но ещё ни разу не сталкивался с подобной изощрённой и жестокой историей.

Собственно, это была всё та же история о несчастных влюблённых Иване и Марии, лишённых родительского благословения и по произволу родительскому запроданных в рабство. Только новые детали предавали этой истории уж совсем другой жутковатый оттенок.

Первое, что выяснилось со слов Петра Игнатова, было то, что не сам отец, не по доброй воле вписал родного сына в число проданных с деревней крестьян. У Семёна Петровича Турсова были большие карточные долги. И как-то ночью в дом к нему пришли спросить этот долг.

Пётр рассказал, что пришёл неизвестный никому молодой дворянин, а на руках у этого дворянина были все перекупленные векселя Семёна Петровича. В обмен на векселя тот потребовал жуткую услугу. Семён Петрович Турсов отказал, но тот пришёл к нему на следующий день уже в сопровождении околоточного и двух полицейских. И выбор здесь был простой — либо в долговую яму в середине зимы, либо выполнить невозможные условия. Семён Петрович уже и сам по себе ненавидел сына. Не мог простить ему ослушание.

Напился пьяным. Три недели не просыхал, мучился, вероятно, совестью, но ведь подписал-таки, подлец, подушный список с внесёнными туда именами Ивана да Марьи.

Братья Игнатовы потратили немало времени и сил стараясь разузнать хотя бы имя того графа, что выкупил векселя Семёна Петровича Турсова и организовал дело. Увы, не удалось даже составить представление об облике дьявола. Единственной зацепкой была оригинальная, по всему очень дорогая, трость с резным нефритовым набалдашником в форме человеческой головы.

Далее, по сведениям Петра Игнатова, молодые супруги были дважды перепроданы и в конечном счёте оказались собственностью Ивана Кузьмича Бурсы.

Только тогда их силой забрали и привезли в усадьбу негодяя. Их держали вместе, в одной комнате, кормили с барского стола. Давали нормально одеваться, даже баню разрешали посетить раз в неделю. Но каждую ночь усадьба наполнялась дикими криками — это кричал Иван Турсов.

Каждую ночь Марью выводили во двор, прямо перед окном его супруга, раздевали догола, привязывали к деревянной рогатине и напускали на неё здорового хмельного крепостного мужика. Её даже не били. Но в первую ночь мужик был один, во вторую их было два, в третью — три. И так продолжалось целый месяц.

Иван Игнатов охрип от стонов и почти ослеп от слёз.

При всём этом Бурса сам либо спал с заложенными ватой ушами, либо стоял на балконе и наслаждался этими криками.

На 32-й день мужиков не оказалось. Когда Марью раздели и привязали к рогатине, палач притащил на ремне небольшого ручного медведя с подпиленными зубами.

Удуев не перебивал рассказчика в течение, наверное, нескольких часов. Потом Пётр замолчал. Он сидел на скамейке перед ротмистром, сдавливая кулаки. Ему было очень трудно обо всём этом впервые рассказать.

   — А поджог тоже дело рук Бурсы? — спросил Удуев.

   — Да, — отозвался Пётр. — Одним поджогом он уничтожил сразу всех своих врагов. Кого спалил заживо, а кого подвёл под суд. Только мне и брату удалось бежать.

Полные слёз и отчаяния глаза молодого человека смотрели на жандармского ротмистра.

   — Михаил Валентинович, мы должны отомстить за муки, за их, оборванные рукой злодея, молодые жизни. Помогите нам.


Ближе к полуночи, когда несчастная Анна лежала почти без чувств в своей спальне, а Удуев напрасно спешил на квартиру к злодею, к хозяину особняка на Конюшенной подошла попрощаться княгиня Наталья Андреевна.

   — Я возьму с собой сейчас Сергея Филипповича, — сказала она. — А ты, Константин, этого не заметишь.

   — Зачем тебе это? Допросить его хочешь? Так без толку. Серёжа наивный искренний юноша. Путается он ошибается, но делу предан.

   — Мне срочно несколько рукописей разобрать нужно, — сказала княгиня, — сама не справлюсь.

Несчастный, дрожащий то ли от холода то ли от волнение, секретарь ждал княгиню уже на улице, подле саней. Почему-то он не решился забраться внутрь и накрыться полостью, а подпрыгивал на месте и махал руками.

   — Какой Вы смешной, Серёжа, — сказал Наталья Андреевна, сама откидывая полость. — Давайте садитесь, обнимите меня покрепче. Не бойтесь, кучер предан мне и даже под пытками никому ничего не скажет. Нас не видит никто, не бойтесь.

Если бы секретарь выпил ведро водки, он, наверное, не опьянел бы сильнее. Свист кнута, летящая в лицо снежная буря, хохот княгини — всё это казалось чем-то запредельным, невозможным.

Он очнулся уже только в доме книги Ольховской, в знакомом коридоре.

   — Налево, — шепнула, подтолкнув его, Наталья Андреевна. — Потом Вы будете приходить через другой вход, и ждать в библиотеке, пока я сама не позову Вас.

«Боже, — подумал секретарь, — даже если она когда-нибудь узнает о том, что я убил здесь, в этом самом доме, князя Валентина, Боже».

Он двигался как во сне, послушный каждому её слову. Он изобразил ужас в глазах, когда Наталья Андреевна сняла парик, щёлкнула серебряной гильотиной.

   — Закурите? — она обращалась к нему уже лёжа поперёк своей шикарной постели.

   — Нет… Вообще я иногда курю, но сейчас не то, право, настроение, не совсем то.

   — Идите сюда. Присядьте хотя бы на край. Вы, что боитесь меня?

Княгиня прикурила, склонившись к свече, погасшую сигару. Она приподнялась на постели и сквозь облако дыма рассматривала бледное испуганное лицо секретаря.

   — Не понимаю, как Вы живете в доме Бурсы столько лет, и ничего ещё не умеете? Чистый цветок в центре ужасного притона, — она расхохоталась, но поперхнулась дымом. — Ладно-ладно, — сказала она, — простите меня, я, конечно же, шучу Константин Эммануилович лучший из людей, он почти святой. Дом на Конюшенной настоящая Мекка для посвящённых.

Совершив над собой усилие, Сергей Филиппович опустился на край постели и присел скованно. Все его слова были заранее готовы, но сейчас эти слова выглядели глупо. Он хотел промолчать и подождать, но почему-то вдруг громко сказал именно эти приготовленные слова:

   — Видите ли, Наталья Андреевна, — сказал он, — я сам удивлён тем нежным, но сильным чувством, что испытываю теперь к Вам. Вы значительно старше меня, но мне кажется это не должно… — он начал заикаться, — не должно… — он готов был уже заплакать от неловкости. — Я хочу сказать Вам, что…

Одной рукой зажимая ему рот, а другой сильною, горячею рукой княгиня обняла секретаря и притянула его к себе.

   — Молчите. Молчите, Серёжа, молчите, а то я сейчас сама заплачу.

В шестом часу утра, воротившись в особняк на Конюшенной, секретарь был поражён тем, что дом не то, что не спит, а напротив, весь на ногах, будто перед большим приёмом. Слуги двигались проворно, но без шума, и всё пребывало будто в трауре. На простой вопрос Сергея Филипповича «что же происходит?» он получил такой же простой ответ. Ответ состоял из двух частей:

   — Похороны гренадера сегодня, Василия Макарова. Так барыня, зачем-то, велела наш дом привести в порядок, будто здесь его хоронить станут, — сообщил один из старших лакеев, а другой добавил:

   — Боятся все. Этих двоих, что в подвале Константин Эммануилович всю ночь допрашивал, потом барышня туда спустилась. Все думают, нападение будет. А когда? Где? Никто не знает.

В гостиной секретарь увидел Анну. Анна казалась сосредоточенной. Клавесин был открыт, но она не играла, а только смотрела прямо перед собой на собственные руки и на клавиши. Девушка вздрогнула и повернулась к нему. Глаза сухие колючие.

   — Доброе утро, Сергей Филиппович, — сказала она. — Похоже, Вы также не выспались. Пойдите, поспите, голубчик. Я полагаю Ваше присутствие на похоронах совсем не обязательно.

В этот момент откуда-то снизу из глубины подвала раздался душераздирающий вопль.

   — Неужели Его превосходительство Константин Эммануилович пытает пленных? — удивился секретарь.

   — А что же с ними делать? — пожала плечами Анна. — Что же с ними делать если они только молчат и угрожают? Вы знаете, что мне один из них сказал?

   — Что же?

   — Он молчал-молчал и вдруг говорит: «Вам, барышня от, моего господина никуда не деться. Поймает он Вас живьём, говорит. Кожу, говорит, спустит до пояса и потешится. А Вы ещё улыбаться будете.

   — Но самим-то нам зачем же опускаться до них. Не нужно бы пытать.

   — Да я пошутила, — устало сказала Анна, поворачиваясь к двери. — Никто эту нечисть пальцем не тронул. Они сами головой об стену бьются, потому что выйти не могут. Хозяину своему, сатане, служить не могут, вот и переживают.

Поднявшись к себе, секретарь заперся в комнате. Он разделся и собирался забраться в постель, когда в дверь постучали.

Счастье, обрушившееся на Сергея Филипповича этой ночью, нежное сильное чувство к княгине Ольховской, странным образом смешивалось в душе молодого человека с беспокойством, но он слишком устал от переживаний, хотел заснуть, и это теперь было сильнее любых чувств.

   — Кто там ещё? — недовольно спросил он.

   — Это я, Серёжа, открой, — раздался за дверью голос Бурсы.

Войдя в комнату, Константин Эммануиловича даже не присел, хотя выглядел он далеко не лучшим образом. Всегда здоровый цвет его лица сменился землистой бледностью. Щёки запали, на высоком лбу отчётливо проявились старческие морщины.

   — Я должен поехать с Анной на кладбище, — сказал Бурса. — Я тебя прошу, не ложись пока. В доме остаются два этих негодяя. Приедет жандарм, отдай их ему. Тогда и ложись спать. Прошу тебя, Серёжа, больше никому не доверяю в доме. Из рук в руки нужно передать пленников ротмистру Удуеву. Проследи.

   — Неужто, Вы думаете, их попробуют освободить? Да кому они, крепостные холуи, нужны? — удивился Сергей Филиппович, с трудом удерживаясь от того, чтобы зевнуть. — Впрочем, я, конечно, выполню Вашу просьбу. Не буду пока ложиться и прослежу за всем.

Метель бушевала всю ночь, но утихла к утру, а потом вообще очистилось. Следующий день выдался ясный, морозный, без ветра.

Анна Владиславовна Покровская больше не плакала. Девушка будто замирала на какие-то краткие мгновения, но даже лёгкая опухлость сошла с её миловидного личика.

Хоронили Василия Макарова очень скромно. Тел его перевезли из помещений казармы, где Макаров скончался, на Митрофаньевское кладбище. Там, в небольшой кладбищенской церкви и состоялась отпевание.

Присутствовали всего три офицера из полка. Но возле могилы всё-таки собралась небольшая толпа. Прежде, чем закрыли крышкою гроб, несколько человек по очереди подошли прощаться.

Анна Владиславовна также шагнула в сторону гроба, но Бурса поймал племянницу за руку:

   — Не нужно, Анечка, не хорошо. Кто ты ему?

Глаза девушки болезненно сверкнули.

   — Невеста.

Она вырвала руку и прошла к гробу.

Лицо мёртвого Василия оказалось перед нею неожиданно близко. Так близко оказывается только икона, когда приближаешься её поцеловать. И Анна Покровская чуть не упала от испуга.

Алые, как у девушки, губы, тонкие сомкнутые веки, чёрные ресницы, чёрные волосы зачёсаны назад, руки сложены на груди.

Афанасий Мелков стоял рядом. Хотел поддержать Анну, но девушка отвела его руку:

   — Не нужно. Я сама.

Нежно, как возлюбленного, Анна Владиславовна поцеловала эти мёртвые губы. Она не плакала.

На гроб положили крышку, вбили гвозди и на верёвках опустили его в мёрзлую узкую могилу. Когда закапали, полковой командир сказал речь, но Анна не слушала. Девушка махнула рукой и прошептала только:

   — Оставьте меня.

Медленно побрела к кладбищенским воротам. Она не хотела никого видеть, не хотела ни с кем говорить. Лицо Анны Владиславовны было бледное и сосредоточенное, как на молитве.

Трипольский, во время похорон стоявший без шапки, не решался даже глянуть в сторону девушки. Но теперь повернул голову.

Неприятное предчувствие охватило Андрея Андреевича, когда он проследил взглядом за скорбной медлительной женской фигурой.

   — Проследить бы за нею надо, — сказал он, обращаясь к стоящему рядом Афанасию. — Моего общества она теперь не стерпит. Может быть, Анна Владиславовна согласиться на твоё общество, брат.

Афанасий хотел грубо ответить, сказать какую-нибудь колкость, может быть, непристойность даже — присутствие убийцы на похоронах неожиданно сильно раздражило молодого поручика. Несмотря на то, что дуэль была по всем правилам, присутствие «этого» выглядело до крайности неприлично.

Но вместо того, чтобы выругаться, Афанасий с удивлением сообщил, указывая вытянутой рукой:

   — Посмотрите-ка, Андрей Андреевич, вон туда, — Афанасий указывал на странную фигуру, движущуюся с другой стороны кладбищенской ограды наперерез Анне. — Что-то мне эта шапка напоминает. Чистый каторжник! Лоб спрятал, клеймёная душа.

У центральных ворот Митрофаньевского кладбища к этому часу собралось около десятка саней и около десятка дорогих карет. Людей на кладбище было много, и не сразу Андрей Трипольский разглядел, куда свернула Анна — в какую-то минуту девушка ускорила шаг, и её фигурка вдруг оказалась далеко за оградой.

   — Перед смертью Василий упомянул про клеймёного в шапке, — взволнованно сказал Трипольский. — Он говорил, что Анне Владиславовне угрожает какая-то опасность. Да бегите же Вы! — Трипольский резко обернулся к Афанасию. — Её нужно догнать, здесь опасно. Бегите! — повторил он, и прикусил язык.

Совершенно ясно Андрей Трипольский увидел налетевшие на девушку сзади две тёмные фигуры. Тут же, развернувшись лихо, подкатила карета. Всё было сделано так ловко и так быстро, что никто ничего не заметил, никто не услышал сдавленного женского крика.

   — Предупредите Бурсу, — сказал Трипольский. В этот миг он выглядел совершенно спокойным. — Теперь уж я сам за ними. Тут уж не до сантиментов. Дождались худшего.

Сказав это, Андрей Андреевич кинулся, расталкивая людей, к своим саням.

Афанасий, ошарашенный подобным поворотом дела, был вынужден выполнить его приказ, и направился к Константину Эммануиловичу.

   — Какая к чёрту шапка? — вскричал Бурса, прерывая бессвязные объяснения Афанасия. — Какие к чёрту клеймёные люди? Где моя девочка?

   — Да говорю же, похитили. Только что, минуту назад! Вон там, — Афанасий указал рукой направление. — Какие-то люди схватили её и силой усадили в карету. Трипольский за ними рванулся в погоню.

   — Братец, — сказал Бурса, и лицо Константина Эммануиловича исказила неприятная гримаса. — Ну, братец, я тебе устрою сладкую жизнь.

   — О чём это Вы? Я не пойму, — удивился Афанасий.

   — Да нет, — Бурса взял себя в руки и маска ярости на его лице сменилась другой маской. Лицо его приняло обычное благообразное выражение. — Это так, это глупость. Да что ж мы стоим? — закричал он. — В погоню!

После отъезда Анны и Константина Эммануиловича секретарь, зевая, прошёлся по дому. В голове секретаря будто кружил едкий дым чёрной сигары, и даже, если бы очень захотел, то не смог бы теперь думать ни о чём ином, кроме княгини Наталье Андреевне Ольховской.

Он боялся княгиню. Он восхищался ею. Ненавидел её и одновременно боготворил. Он бессчётное число раз произносил её имя про себя, потом, вдруг опомнившись, крестился на ближайшую икону и вслух произносил какую-нибудь небольшую молитву во спасение души.

К просьбе хозяина Сергей Филиппович отнёсся чисто формально, просто выполнил как неприятную обязанность.

Он не лёг спать. Ходил по дому, смотрел во все окна по очереди и этого ему показалось достаточно. Будь он сосредоточеннее, обрати он внимание на подозрительных людей ещё за час до визита негодяя в особняк, уже находившихся на Конюшенной в ожидании, отправь он посыльного за жандармами, может быть, дальнейшая судьба секретаря и сложилось бы иначе. Но Сергей Филиппович был влюблён и как всякий влюблённый упустил главное.

Вовсю звенели колокола. Возле парадного крыльца шумно остановилась какая-то карета. Был час пополудни, когда камердинер в фиолетовой ливрее, открывая, как рыба рот и вылупливая сонные глаза, остановился перед секретарём и стукнул палкой.

   — Что ещё стряслось? — спросил секретарь. — Кто там приехал?

   — Иван Кузьмич пожаловали, — преодолевая судорожную зевоту, сообщил камердинер. — Просит принять.

«Невероятно, — подумал секретарь, — вот уж действительно бесстрашный подлец. После того, что случилось вчера вломиться в дом среди бела дня».

Когда Сергей Филиппович вошёл в гостиную, Иван Бурса сидел, развалясь, в кресле и крутил в руках длинную чёрную трость. Он выглядел совершенно спокойным.

   — Присаживайтесь, молодой человек, — нагло, будто хозяин дома, приказал, указывая концом трости на другое кресло. — В ногах правды нет.

   — Константина Эммануиловича нет теперь, — почему-то оробев от этой безмерной наглости, сказал секретарь. — Все на похороны поручика Макарова уехали, его Андрей Андреич вчера утром на дуэли застрелил.

«Господи, зачем же я всё это ему говорю? — ужаснулся он про себя. — Будто оправдываюсь перед ним, будто задолжал ему».

   — Да я знаю-знаю, — голос младшего Бурсы звучал издевательски благосклонно и одновременно с этим повелительно. В эту минуту он почти не отличался от голоса старшего брата. — Я не по поводу покойника. Я к вам совсем по другому делу приехал, Сергей Филиппович, присаживайтесь, поговорим.

   — За мужиков своих похлопотать приехали? Так они в подвале заперты, а ключа у меня нет.

   — Да что Вы, Сергей Филиппович, нет, — в голосе Бурсы появилась брезгливая нотка. — Они не нужны мне совсем. Можете их убить коли есть охота. Пропащие люди, каторжники беглые. — Он сделал паузу, давая секретарю услышать нарастающий неприятный шум, и добавил: — Да, может быть, их уже и убили мои ребята.

Внизу в подвале происходила какая-то возня. Потом оттуда раздался краткий горловой крик. Такой крик бывает, когда человека колют штыком в живот.

   — Да, уже, — сказал Бурса и опять указал тростью на кресло. — Присаживайтесь, у меня к Вам разговор, Сергей Филиппович, очень серьёзный разговор.

   — Зачем же Вы своих людей убиваете, — не в силах противостоять чужой воле и опускаясь в кресло, спросил секретарь. — Они же Вам верою и правдой.

   — Они меня выдали, — поморщился Бурса.

   — Почему же Вы думаете?..

   — Я уверен. Их пытали и они меня выдали. Предательство я караю смертью. Но к делу, Сергей Филиппович, к делу. У нас с вами не так много времени. Я прошу Вас, дорогой мой секретарь, теперь же проводить меня в библиотеку и показать где там тайник с документами. Я бы сам посмотрел, но поджигать этот красивый дом я пока не собираюсь, а перебрать тыщу книг не хватает времени. Ну, так как, поможете мне?

Секретарь не в силах говорить от ужаса и волнения отрицательно качнул головой.

   — Хорошо, — сказал Бурса. — Тогда я ухожу.

Он легко поднялся из своего кресла и стукнул тростью по полу.

   — Но завтра же всему Петербургу станет доподлинно известно, что князь Валентин вовсе не выпал из своего экипажа, а был зарезан в доме княгини Натальи Андреевны Ольховской. А также станет известно и имя человека, который зарезал его.

   — Откуда же Вам это известно? — закрывая лицо руками, прошептал секретарь. — Откуда Вам известно, когда Наталья Андреевна и сама не знает?

   — Очень просто, — голос Бурсы звучал весело. — В доме княгини есть мой человек. Он видел, как Вы это сделали. Вы же, например, не знаете, что князь Валентин оставался ещё жив несколько минут после Вашего ухода. Не знаете. Мой человек добил бедолагу, чтобы не мучился, но это не меняет дела. Ну, так что ж, Сергей Филиппович, идём мы с Вами в библиотеку?

Секретарь отнял мокрые от слёз руки от лица и осмотрелся.

Слуг вокруг не было, часы больше не били, но колокола за окном всё не унималась.

   — Не беспокойтесь, — заметив неуверенность секретаря, сказал Бурса. — Мои люди обеспечат нам с Вами полную конфиденциальность. Так, что пойдёмте. Пойдёмте. Я не буду забирать никаких документов, я только их посмотрю. Я гарантирую, если мы с Вами поладим, никто ничего никогда не узнает о происшедшем.

Невероятно яркое солнце, находящееся в зените, ослепило секретаря, распахнувшего портьеры на окнах библиотеки, и Сергей Филиппович, согласившийся на предательство, чуть не ослеп от ужаса.


В тот же час то же солнце, прожигающее белизной ледяной воздух, помогло Андрею Трипольскому быстро сориентироваться в суете карет и саней возле кладбищенских ворот. Ошибись он тогда, и Анна Владиславовна неизбежно погибла бы, захваченная негодяями, но Андрей Андреевич ясно видел убегающий ориентир.

С разбега он вскочил в свои узкие быстроходные сани, и взмахнул кнутом. Лошади вскинулись, заржали. Какой-то неуклюжий барин в огромной шубе отскочил и повалился в снег. Небольшая тёмная карета с двумя лакеями на запятках, запряжённая чёрной тройкой, была уже далеко, в самом конце улицы. Трипольский сильнее ударил лошадь кнутом, и та понесла.

За снегом, брызнувшим из-под полозьев, он на мгновение потерял тёмную карету из виду, но тут же опять увидел её. Экипаж, пролетев по набережной, сворачивал налево в какой-то переулок.

   — Но! Но-о, пошла! — кричал, стоя в санях, Трипольский. — Давай милая! Давай, давай!

Если посетители никак не обратили на себя внимание, то на фигуру, состоящую в санях и страшно подхлёстывающую лошадь, заметили многие.

Бурса дал знак, и ещё двое саней, имея ориентиром уже Трипольского, кинулись в погоню.

   — Не уйдут! — сам забираясь в карету, сказала он Афанасию. — Не уйдут! Только бы они девочку мою не повредили. Господи, помоги!

Какая-то нерасторопная француженка-гувернантка, чинно пересекающая улицу, ведущая за руку приодетого розовощёкого карапуза, обернулась на крик Трипольского, но место того, чтобы сойти с дороги остолбенела прямо посередине проезда. Встала, вылупившись в ужасе на несущуюся лошадь, карапуз рванул руку у женщины, заплакал. Но перепуганная француженка ещё сильнее сдавила в своей ладони детские пальчики.

Трипольский осадил лошадь в последний миг, вытер пот и длинным ударом кнута по снегу спугнул глупую женщину. Крестясь, француженка кинулась к обочине.

Трипольский ударил свою лошадь, но время было упущено.

С шорохом его обошли другие сани, посланные в погоню Бурсой, потом ещё одни.

Когда Андрей Андреевич завернул за угол проклятой кареты уже не было в конце переулка. Потеряв карету, уносящую Анну, Андрей Трипольский даже зарычал от бешенства, но сразу взял себя в руки. Опытный боец — он заставил себя успокоиться, сел в санях, растёр шапкой лицо и попробовал представить пересечение ближайших улиц. Трипольский хотел понять какой мог быть маршрут похитителей.

«Если у них здесь где-нибудь поблизости есть нанятый дом или квартира, — соображал он, — тогда уж не найти. Спрячут карету в сарае — придётся всю жандармерию поднимать, но вряд ли они настолько хорошо подготовились. Скорее всего, похищение во время похорон это экспромт. Так, что можно предположить — укрытия нет. А это значит одно из двух: либо они постараются выбраться из города, либо у них есть квартира в другом месте, и они будут стремиться к этому месту. Маловероятно, что квартира эта неподалёку от Невского проспекта — слишком большой риск. Скорее всего, клеймёный каторжник может укрыться в какой-нибудь слободе, на окраине.

Он вздрогнул, когда чья-то рука хлопнула его по колену:

   — Что, брат, потерял их? — Трипольский обернулся. Рядом с санями стоял Афанасий.

   — Потерял, — сказал Трипольский. — Садись. Думаю, настигнем. Есть шанс.

Афанасий послушно забрался в стоящие посреди улицы сани. Он, недоумевая, смотрел на Трипольского, но больше ничего не спрашивал.

Как часто бывало, в минуты опасности голова Андрея Трипольского была ясная, и мысль работала очень быстро и чётко.

Уже через несколько минут, вычислить два возможных маршрута, он интуитивно выбрал один из них, и, развернув сани, понёсся по улицам, рассчитывая выскочить наперерез карете.

   — Вряд ли они знают город лучше меня, — объяснил он Афанасию, нахлёстывая лошадь. — У них тройка и карета, а меня узкие сани. Там, где я проскочу, они просто не пройдут. Так что, если расчёт правильный, если я не ошибся, то мы с тобой их скоро настигнем.

Ярко светило солнце.

В этот день было очень холодно. Свистящий над санями воздух, просто обжигал лицо.


Хорошо зная, где устроен тайник, Сергей Филиппович не торопился его открыть. Он снял картину прикрывающую тайную дверцу, показал пальцем на скважину и стал искать в столе ключ.

   — Он должен быть где-то здесь, — объяснял секретарь, стоящему за его спиной негодяю Ивану Бурсе. — Обычно Константин Эммануилович с собой ключей не носит, не имеет такой привычки.

«Лучше я умру, чем предам всех, — в точности зная, где лежит ключ, и роясь совершенно в другом месте, размышлял секретарь. — Позор я не вынесу. Потерять Наталью Андреевну для меня равно смерти. Но также смерти равно и само предательство. Нужно потянуть время. Может быть, вернётся хозяин. Почему я не рассказал хозяину сразу всю правду. Ведь я не хотел убивать князя Валентина, не хотел. Это была несчастная случайность. Если бы он узнал об этом от меня, то непременно бы поверил. Теперь же, узнав о произошедшем от своего врага, он уничтожит меня».

   — Не могу найти, — задвигая очередной ящик, развёл руками. — А что вам, собственно нужно. Скажите, может быть, эти документы где-то в другом месте. Может быть, я что-то смогу рассказать Вам на словах. — Секретарь произнёс это и замер в ужасе.

Иван Бурса стоял неподвижно посреди библиотеки и смотрел на него улыбаясь.

   — А ничего не нужно, — сказал он.

Он вынул длинный кинжал и просунул его в щель между потайной дверцей и стеной.

   — Я так понимаю, Сергей Филиппович, Вы всё ещё не до конца осознали, что произошло.

Дверца хрустнула и открылась. Бурса быстрыми движениями вынимал и просматривал листки, притом продолжая говорить.

   — Вы, Сергей Филиппович, трус. И Вы, за счёт своего страха, навсегда в руках моих. Вы будете теперь делать, то что я прикажу. Вы ещё помышляете о смерти, но Вы не умрёте.

Один листок заинтересовал Ивана Бурсу. Он на минуту замолчал, впитывая в себя и явно запоминая текст, потом продолжал:

   — Нет, Вы не умрёте. Вы мой раб, — Бурсы глянул на замершего бледного секретаря и вдруг подмигнул. — Вы привыкнете быть моим рабом. Это даже приятно. Только во вкус войти. А вот за сломанную дверцу вам придётся отвечать. Но здесь Вы сами виноваты, вольно ж вам было ключ от меня прятать.

Замешкайся негодяй хотя бы на 10 минут, то уже вряд ли ему удалось бы открыть тайник. Как раз в этот момент на улице послышался шум подков и громкие голоса.

Бурса бросил листки внутрь тайника и шагнул к окну.

   — А вот и полиция, — он торжествующе глянул на секретаря. — Мне нужно уходить, а Вам придётся придумать какое-нибудь вранье по поводу сломанной дверцы.

Сам не понимая зачем он это делает, секретарь с трудом ступая на ватных ногах, проводил негодяя до чёрного хода и сам же растворил перед ним дверь.

   — Прощайте, мон шер, — весело сказал Иван Бурса. — Я пришлю Вам весточку, ждите.

   — Когда, — прошептали твёрдые губы секретаря.

   — Не знаю. Ждите. Всё время. Всегда.

Только теперь Сергей Филиппович увидел, что Иван Бурса уезжает на простой крестьянской телеге, забитой каким-то громоздким и грязным скарбом. Телега со скрипом тронулась. Вместе с главным негодяем Иваном Бурсой в телеге сидели ещё человек пять ухмыляющихся разбойников.


Погруженная в глубокую скорбь, Анна Владиславовна даже не поняла в первую минуту, что происходит.

Поцеловав в губы несчастного покойного поручика Василии Макарова, девушка пошла меж могил, и не глядя по сторонам, вскоре вышла из ворот кладбища.

«Только бы не говорить теперь ни с кем, не видеть никого, — ей почудилось, что губы Макарова были теплы и мягки. И что ей почти ответили на нежный поцелуй. Анна чуть с ума не сошла от этого.

Она отошла, наверное, шагов двадцать в сторону, когда рядом возникла огромная фигура. Широкоплечий рябой мужик, одетый в валенки и овчину, хитро улыбнулся и спросил:

   — Ну, чё, барыня, поедем кататься?

   — Зачем это, — не поняла Анна. — Куда?

В следующую минуту наступила темнота. Мужик накинул ей на голову мешок, её скрутили сразу несколько рук. Рядом заскрипели полозья и Анна оказалась лежащей на внутренней скамье кареты.

Девушка попробовала было высвободиться, но её крепко держали. Рядом кто-то спросил по-английски:

   — Куда?

Ответ был также на грубом английском. На таком, наверное, говорят в самых грязных притонах Британии.

   — На запасную квартиру. Иван Кузьмич велели её отвезти, а оттуда, наверное, уж домой. Надоело здесь. Ходишь как прокажённый, лица не покажешь, слова не вставишь. Надоело.

Карета скользила по городу и не похоже было, что её преследует.

«Неужели никто не заметил, как меня украли? — с ужасом подумала Анна. — Неужели я отошла от могилы так далеко, что никто не видел?»

Карета несколько раз свернула. Судя по голосам вокруг она двигалась где-то в оживлённом районе Петербурга, где-то в центре.

Через какое-то время уже другой голос по-русски сказал:

   — Если нас догонят, хозяин велел снасильничать девицу. А если снасильничать времени не будет, то сразу прирезать.

   — Чё тут насильничать? Тощая, — отозвался на ломаном русском первый англичанин. — Кости одни.

От этих слов Анна Владиславовна, наконец-то, во всей полноте осознала происходящее. Она рванулась, завизжала и прямо через мешок вцепилась зубами в чью-то руку.

   — Эк ты прыткая какая, — сказал тот же голос.

Больше она ничего не услышала — её ударили по голове и Анна потеряла сознание.

Очнулась она уж совсем в другом месте. Было душно. Девушка открыла глаза.

Маленькая тёмная комнатка. Занавески опущены, мебель хорошая кругом, но сильно потрёпанная. Горел камин.

Она лежала на маленьком кожаном диване. Ноги связаны верёвкой, хотя руки свободны.

Напротив, на круглом мягком стуле с вытертой голубой обивкой, сидел незнакомый человек в платье какие носят на службу младшие клерки.

Человек был худ. Узкое лицо его было неприятно глазу. Что-то в этом лице присутствовало омерзительно-холуйское. Совсем низменное.

   — Проснулись, Анна Владиславовна? — спросил он с подобострастием и вскочил со стула. — Хотите, покушаем?

   — Нет.

   — А хотите, может быть, морса клюквенного. Уж, наверняка, после приключения такого в горле пересохло у Вас.

   — Где я нахожусь?

   — Ну, не хотите, как хотите. А насчёт того, где Вы находитесь, что уж тут скрывать-то: в Санкт-Петербурге городе, на одной квартире мы. Но это ненадолго. Скоро поедем. Стемнеет, вот и поедем. Иван Кузьмич не велел тянуть с отъездом, опасно тянуть.

   — А куда же поедем? — спросила Анна, примеряясь чем ударить наглеца, и подыскивая рядом подходящий предмет.

   — Домой, — протянул холуй. — Хватит уж нам тут с Вами по столицам. В имение. А там уж и поженитесь с хозяином, глядишь. Как хорошо.

Выбрав подходящий предмет, Анна Владиславовна, сменив тон свой, с агрессивного на послушный, спросила почти жалостно:

   — Миленький, посмотри, что это у меня с ногой. Болит очень, подвернула что ли?

Холуй покорно склонился к связанным ногам девушки, и та, ни секунды не раздумывая, схватила, стоящий на столике рядом с диваном, медный подсвечник и ударила его по затылку. Удар получился слишком сильным. Холуй сразу обмяк на её ногах, и Анна почувствовала, как хлынувшая из раны кровь, заливает ей юбку.

Она уронила подсвечник и завизжала от ужаса. Дверь в комнату распахнулась и вышли два мужика. Они были пьяны. На Анну Владиславовну Покровскую смотрели две пары жадных, бессмысленных голубых глаз.


До последней минуты Андрей Трипольский сомневался, но расчёт его всё же был верен.

Солнце клонилось к сияющим белизной кровлям северной столицы, когда Андрей Андреевич обнаружил проклятую карету. Он мог бы проскочить и мимо этого малоприметного дворика в северной части города, но глазастый Афанасий вовремя крикнул:

   — Стой!

   — Где?

Рука Трипольского с кнутом замерла в воздухе, не успев нанести очередного удара.

   — Может, показалось?

   — Только что проскочили, — Афанасий указывал назад. — Там в подворотне, похоже, она только без лошадей.

Бросив сани, оба молодых человека вернулись немного назад и осторожно проникли в мрачную подворотню. Посреди двора, действительно, стояла карета похитителей, но только лошадей уж не было. Карету распрягли, дверца была открыта и внутри возился какой-то человек.

   — Тихо! — Трипольский приложил палец к губам. — Если услышат, всё пропало.

Он обошёл карету с другой стороны и, рывком распахнув другую дверцу, спугнул вора. Тот кинулся назад и был крепко скручен Афанасием.

   — Клеймёный?

   — Да вроде нет, — отозвался Афанасий, сдирая с него шапку. — Хотя, погоди-ка.

Голова вора была начисто выбрита, и прямо на черепе красовалось пять очень маленьких синих букв.

   — Бур-са, — прочёл по слогам Афанасий.

   — Значит мы по адресу, — Трипольский сильно сдавил горло клеймёного и спросил: — Где девушка?

Вор отрицательно подвигал головой. Пальцы Андрей Андреича сжали сильнее — опять отрицательное движение головой.

   — Как же они всё-таки преданы своему барину, — усмехнулся зло Трипольский, и надавил ещё сильнее.

Глаза клеймёного почти вылезли из орбит. Он хрипел, но всё так же отрицательно подёргивал головой.

   — Дай-ка я, — предложил Афанасий, — по-нашему, по-солдатски. Как турки с пленными делали.

Он вытащил саблю, и надрезав верёвку на штанах захваченного человека, спросил его:

   — Хочешь турецкого компота попробовать или всё-таки скажешь?

Глаза вора закатились. Он моментально покрылся холодным испариной и прошептал:

   — Третий этаж, квартира на правой стороне, стучать четыре раза.

   — Вот молодец, — Афанасий сильно рукояткой сабли съездил по бритому затылку клеймёного. Тот мешком повалился внутрь кареты. — Пошли, — сказал Афанасий, перехватывая инициативу. — Будем надеяться, их там немного. Бог даст, сами управимся.


Конечно ротмистр Удуев не забыл о чёрном ходе. Но ему и в голову не пришло, что нужно отследить крестьянскую телегу, запряжённую жидкой пегой лошадёнкой и набитую громоздким скарбом.

Обошедшие дом, два жандарма искали дорогую карету и были только немножко удивлены: почему это хорошо одетый барин с дорогую тросточкой в руках садится в такую телегу. Конечно, они не сообразили сразу в чём тут фокус. А когда разобрались телега малым ходом уж катила далеко в конце улицы.

   — Иди и доложи, — сказал один жандарм другому. — А я попробую проследить.

   — Как ты проследишь? Где твоя лошадь?

   — Я бегом её прослежу, — скидывая свою тяжёлую шинель и шапку, крикнул молодой жандарм. — Ты видел какой у них воз там? Кляча! А я крепкий, ноги у меня хоть куда. Доложи ротмистру, мол, я за возом пошёл. Вернусь, доложусь сразу.

В этот момент, следуя за напуганным секретарём, Михаил Валентинович Удуев как раз поднялся в библиотеку и осматривал взломанный тайник. Сергей Филиппович стоял тут же. Почему-то он держал руки улица.

   — А скажите, — обернулся Удуев к секретарю, — ведь это документация вашего Общества. Разве Константин Эммануилович поблагодарит за это. Я, конечно, не уверен, но мне кажется, кроме того, что здесь всё цело. Бумаги почти нетронуты, замок, конечно, взломан. Но вот посмотрите, золотые монеты — целая коробка. И вот ещё. Странно, что Вы меня сюда пустили.

«Дурак! Дурак! — проклинал себя секретарь. — Действительно, зачем я его сюда потащил? Не нужно было. Теперь догадается. Да о чём он догадается? Мерзавец этот на мои услуги в дальнейшем рассчитывает. И уж, наверное, пока никому ничего не сказал. А ведь знал бы ротмистр, что это я князя Валентина заколол, точно бы взял под стражу».

   — Пройдёмте вниз, может быть, — предложил секретарь. — Действительно, я очень переволновался, пригласив Вас сюда, конечно, поступил опрометчиво. Но Его превосходительство, Константин Эммануилович, законный владелец этих денег, бумаг не хранит в своём доме ничего предосудительного, что следует скрывать от жандармских чинов. Пойдёмте, Михаил Валентинович, мне кажется вам нужно опросить слуг. Ведь имели же воры в доме какую-то цель, что-то они хотели взять. Иначе, зачем же всё это нападение?

   — Пойдёмте, — согласился Удуев. — Ухо опытного жандарма уловило фальшь в голосе секретаря, но ротмистр не показал виду.

«Что-то он недоговаривает, что-то скрывает, — отметил он про себя. — Хотя и напуган. Впрочем, неясно, может быть, моим присутствием напуган, а вовсе не злоумышленниками».

В течение следующего часа Удуев допросил слуг. Ничего нового ни от лакеев ни от поваров он не узнал. Интерес представляло только то, что поведала жандармскому ротмистру молоденькая рыженькая горничная по имени Настя. С её слов получалось, что воры ворвались в дом исключительно за тем, чтобы собрать несколько чемоданов женских вещей. Причём брали только платье и обувь, а драгоценности остались на месте.

   — Не иначе, наша барышня удрать с этим мерзавцем собралась, — захлёбывается от слёз подытожила несчастная девушка. — Никогда бы не поверила, но один из злодеев обмолвился, что барин его теперь на моей госпоже обязательно женится.

   — Очень любопытно, очень любопытно, — Удуев, заложив руки за спину, расхаживал по гостиной из конца в конец. — А где, милая, скажи ты мне, сейчас сами Константин Эммануилович и Анна Владиславовна.

   — Да на кладбище поехали, — всплеснула руками рыженькая горничная. — Похороны ж сегодня.

   — И кого же хоронят?

   — Да жениха, вроде, Анны Владиславовны. Был такой поручик Макаров из гренадеров.

   — Что ж они до сего часа его хоронят? — удивился Удуев, но горничная не успела ответить.

Дверь распахнулась и в гостиную вошёл жандарм. Он был без шинели, без шапки. Мундир весь в снегу. Молодое лицо раскраснелось от мороза.

   — А это что такое? — рявкнул Удуев.

   — Позвольте доложить. Я лошадь оставил и пешком за ними… выследил мерзавцев. — Жандарм ещё задыхался, вероятно, после долгого бега. — Могу теперь сказать где они прячутся.

   — И далеко это? — сразу меняя гнев на милость, спросил ротмистр.

   — Да они рядом. Ежели бегом, вёрст пять, а ежели в санях по городу кружить, то и все семь будет. Дом купца Еликсеева.


Обнажив сабли, Афанасий и Трипольский, тихо ступая, поднялись на третий этаж. Дом был большой, но по какой-то причине малонаселённый — ни одного человека не попалось им навстречу. Даже не было обычного в это время запаха кухни и никакого шума.

Они только остановились подле нужной двери, когда из глубины квартиры послышался приглушённый толстыми стенами сдавленный женский крик. Это кричала Анна Владиславовна Покровская.

   — Помогите! Помогите!

Девушка, захлёбываясь в рыданиях, пыталась вырваться из захвативших её грубых рук.

   — Негодяи! Мерзавцы! — один из мужиков стягивал запястье девушке тонким шёлковым шнуром.

   — Приедем домой тихая будешь, ласковая, — приговаривал он. — Ласковая будешь. Барин любит, когда баба нежная и послушная, но когда баба злится — не жалует.

Узнав голос Анны, Трипольский даже побагровел от моментально охватившей его ярости.

Вместо того, чтоб аккуратно постучать, он изо всех сил двинул сапогом в дверь. Но дверь оказалась крепкой и устояла.

   — Эй! — раздался голос внутри квартиры. — Смотри-ка, лезет кто-то, не наш.

Послышалась английская нетрезвая речь.

Трипольский отступил на пару шагов и всего размаху ударил ногой в дверь ещё раз. Замок сломался, створки распахнулась и Андрей Андреич со всего разгона влетел внутрь квартиры в полутьму. Он махнул саблей наугад. Налетевший на него слева огромного роста мужик с кривой рожей, охнул и повалился — из горла его хлестала кровь. Трипольский развернулся в узком коридоре и сразу напал на другого злодея. Схватка продолжалась, наверное, несколько долгих секунд.

Афанасий что-то прокричал, но в пылу драки Трипольский не понял его слов. Он увидел наставленное на него из полутьмы дуло пистолета, уклонился, раздался грохот и левое плечо обдало огнём. Ощутив слабость во всем теле, Андрей Трипольский опустился на колени. Сжав зубы, он попытался встать, но сразу не смог — боль была ужасная.

По лицу его сбегал потоками горячий пот, но правая целая рука так и не выпустила обнажённой сабли.

   — Да вас тут рота что ли? — удивлённо спрашивал Афанасий, ловким ударом повергая третьего противника. — Англичане что ль? Разве у нас война теперь с Англией?

Освободив проход, он наклонился к стоящему на коленях Трипольскому:

   — Что с Вами?

   — Пуля в плечо, — сквозь зубы процедил тот. — Иди, выручи Анну Владиславовну. Я в порядке.

Оставив позади себя четыре неподвижных тела, Афанасий выставляя вперёд себя саблю, и сжимая чужой заряженный пистолет в другой руке, осторожно двинулся по коридору.

«Я спасу Вас, Анна Владиславовна, — про себя шептал он, как молитву. — Я спасу Вас, чего бы это ни стоило. Я не дам себя глупо ранить, пока не спасу Вас. Я спасу Вас, так же, как спас бы Василий Макаров — мой друг, будь он жив доселе. Я спасу Вас».

В коридор выходило несколько дверей и все они были раскрыты. За ними можно было разглядеть только пустые, без мебели, большие комнаты.

Прислушавшись, Афанасий уловил тихий стон где-то впереди. Посмотрел и увидел ещё одну, на этот раз закрытую дверь. За дверью раздавалась какая-то возня.

Отчётливо щёлкнул взведённый курок пистолета. На цыпочках Афанасий подкрался к этой двери, встал сбоку, так чтобы выстрел, сделанный изнутри, не причинил ему вреда и спросил негромко:

   — А вы как, сами откроете и выйдите, поднявши руки? Или вас оттуда выкуривать придётся?

В ответ послышалось что-то похожее на злобное рычание.

   — Хорошо, — сказал Афанасий.

После чего, не сходя своего места, пнул дверь сапогом. Рассчитал он верно — всё заряженное оружие использовали для поражения пустого коридора.

Прогрохотало два выстрела. Задыхаясь в таком привычном и бодрящем запахе пороха, Афанасий Мелков вошёл в комнату. Анна Покровская, связанная по рукам и ногам, лежала на диване. Рядом с девушкой стоял мужик с двумя дымящимися пистолетами в руках. Возле окна ещё один человек, судя по татуировке на запястье, англичанин.

   — Помогите, — прокусив тряпку, которой ей стянули рот, сказала Анна. — По-помогите мне.

   — Сейчас, сейчас, — сказал Афанасий. — Не беспокойтесь, Анна Владиславовна, остались одни пустяки.

Работая саблей как с манекенами на учениях, в две минуты бравый гренадер покалечил, уворачивающихся и размахивающих ножами злодеев. Он подступил к девушке, разрезал на ней верёвки.

   — Что с Вами? — пришёптывал он. — Не плачьте, Анна Владиславовна. Всё кончилось уже. Всё хорошо, всё в порядочке. Василий бы точно так же, как и я поступил бы.

   — Благодарю Вас, благодарю, — пошептала девушка. — Вы сами не знаете, как Вы вовремя подоспели. Благодарю.

И вдруг глаза Анны посмотрели с ужасом. То, что смотрят они не на него, а на кого-то другого, находящегося за его спиной, Афанасий сообразил с некоторым опозданием. Громко свистнула сабля, раздался горловой крик и прямо на спину гренадера повалился рассечённый мертвец.

На пороге, покачиваясь, стоял Андрей Трипольский. Он вытер окровавленную саблю о рубаху мертвеца и сказал устало:

Одного ты упустил, Афанасий. Он в комнате прятался, в спину хотел тебя заколоть. Хорошо я подоспел.


В то время, когда Афанасий Мелков, разрезав саблей шёлковые шнуры на руках девушки, взял Анну Владиславовну под руку, помогая ей спуститься вниз по лестнице, а Константин Эммануилович Бурса, наняв с полсотни вольных людей, прочёсывал в поисках племянницы совсем другую часть города, Михаил Валентинович Удуев, потирая руки, разглядывал издали здание, в котором засел негодяй Иван Бурса со своею свитой.

На этот раз ошибки произойти просто не могло. И ротмистр уже представлял себе лицо городского прокурора, читающего его доклад.

Картина, ещё накануне состоявшая из разрозненных мозаичных кусочков, наконец-то сложилась в голове ротмистра в единое цельное полотно. Выстроенные в обычной последовательности, события выглядели с достаточной ясностью. Отправной точкой ротмистр Удуев брал несчастных молодых супругов, подлостью шантажом обращённых из свободных людей в рабов, и попавших в лапы и безумного негодяя Ивана Бурсы. Молодые люди бежали и были почти у цели, когда рука наёмного убийцы оборвала их жизни, подсыпав яду в стаканы. Вероятно, ни Иван ни Марья не знали в лицо клеймёного.

Старший брат Константин Бурса берёт двух безымянных покойников, рискуя навлечь на себя не только удивление общества, но, может быть, и монарший гнев, ставит два гроба у себя в доме, после чего, на свои деньги хоронит.

Всё это ясно говорит о том, что братья Бурсы не очень-то и ладят между собой. Потом в городе появляется Иван Бурса, но тут уж вопрос: на самом ли деле негодяй влюбился без памяти в свою племянницу, юную Анну Владиславовну Покровскую, или это было частью его страшного хитрого плана. Этого не определите со стороны. Но ясно другое — в город Бурса-младший явился не один, а в сопровождении целой свиты преступников.

Он устроил заранее все варианты отступления его напоминание. Для Ивана Бурсы было нанято несколько квартир. Он не появлялся в свете — кроме дома старшего брата негодяя не видели ни в одной из Петербургских гостиных. Единственный человек, с которым он встречался в Петербурге — Михаил Львович Растегаев. Этот Растегаев был совершенно пустившийся пьяница, промотавший своё родовое имение, по соседству с имением Бурсы, и состояние, оставленное отцом.

Также понятно, что Ивана Бурсу явно прикрывает кто-то из чиновников при дворе. Доказательством тому служили идеально выправленные документы, подорожные паспорта — все были настоящие и выданы в самые краткие сроки. Кто-то отдавал указания, кто-то был заинтересован в безнаказанности новгородского помещика и в первую очередь нужно было выяснить кто.

Если окажется, что в этом замешан сам столичный прокурор, Михаил Валентинович уже решил писать рапорт через его голову в тайную экспедицию, нужны были только неопровержимые веские доказательства.

Волею случая, ротмистр Удуев опять вышел на негодяя. На этот раз он уж не ошибётся, даже, если Ивана Бурсы и не окажется в доме, то на сей раз уж наверняка удастся захватить пару живых англичан и главное этого отравителя в шапке.

В окружении дома принимало участие 20 жандармов. На случай погони были приготовлены свежие лошади. Удуев, не без основания, рассчитывал на успех.

Вечерело. Небо, в течение всего дня сохранявшее хрустальную ледяную прозрачность, постепенно опускалось на город. Меркло.

Удуев ждал. Предполагая, что атаку следует начать, когда все разбойники соберутся вместе, он спрятав своих людей, тянул время, однако внимательно наблюдал за зданием. Он не хотел упустить ни одного.

В сгустившейся синеве уже прорезался блёклый ободок новой Луны, когда к зданию лихо подкатили небольшие сани. Из саней выскочили двое и сразу кинулись к двери. Удуев узнал братьев Игнатовых.

«Да куда ж ты опять? — в сердцах выругался Михаил Валентинович. — Куда ж ты лезешь, чёрт?»

Всё повторилось, как повторяется дурной сон. Братья Игнатовы ворвались внутрь с обнажёнными саблями и пистолетами раньше, чем первый жандарм, по приказу ротмистра, рванувшийся к зданию, был у цели. Загрохотали выстрелы, посыпалось оконное стекло.

Когда Михаил Валентинович вошёл в здании всё было уж кончено. На полу среди поваленной мебели лежал, хватаясь за живот, тяжелораненый Пётр Игнатов. Его брат стоял рядом с низко опущенной головой.

   — Где Бурса? — спросил Удуев.

   — Его здесь нет, — сказал Валентин Игнатов и указал шашкой в угол на мертвеца. — Только этот оставался, остальные ушли.

Удуев шагнул к мертвецу. Тот лежал раскинувшись, будто пьяный во сне. Шарф, закрывающий подбородок, окровавлен, на мёртвые глаза глубоко надвинута лохматая новенькая шапка.

   — Клеймёный отравитель, — прошептал ротмистр.

Он протянул руку и сорвал шапку с мёртвой головы.

Михаил Валентинович, в общем-то довольно точно предполагал, что увидит на выжженном лбу преступника. Клеймили всех одинаково простым русским словом «ВОР». Он даже отступил от неожиданности, когда понял свою ошибку.

Действительно на лбу мертвеца было клеймо, но к выжженному, вероятно, много лет назад слову «ВОР» были приставлены две новые буквы, составляющие отрицательную частицу «НЕ». На лбу негодяя отчётливо, в свете поднесённой одним из жандармов свечи, можно было прочесть «НЕ ВОР», а на губах мертвеца изогнулась кривая издевательская улыбка.

   — Что ж вы наделали, — сказал сокрушённо Удуев. — Конечно его ждала смерть, но его нужно было допросить.

   — Можете посадить нас в крепость, — стоя на коленях перед братом, отозвался Валентин. — Ваше право.

   — Да не моё это дело, в крепость сажать, а на съезжей и без вас народу хватит, — раздражённо сказал Удуев.

По приказу ротмистра дом тщательно осмотрели от подвала до потолка, но ни жильцов, ни каких-либо следов Бурсы и его свиты обнаружить не удалось. Только в одной из комнат стояли чемоданы с женскими вещами и несколько шляпных коробок.

   — Ловок бес, — выходя на улицу, сказал сам себе Михаил Валентинович, — ох ловок. Но я тебя достану. Жизни не пожалею, а я тебя достану, дай время.

Достоверно стало известно, что Иван Бурса покинул северную столицу. А потому, что связанные с английскими каторжниками преступления в городе полностью прекратились, можно было предположить, что и адская свита потянулась за хозяином.

Анна Владиславовна, привезённая Афанасием в дом на Конюшенной, не получила никаких ран, но потрясение было столь сильно, что, наверное, месяц девушка почти ни с кем не разговаривала и не выходила из своей комнаты.

Ранение Андрея Трипольского, напротив, было серьёзно. Но уже через неделю он поднялся на ноги и явился в дом Бурсы. Пришёл в сопровождении Аглаи, чем вызвал не одну улыбку. Крепостная девушка поддерживала своего барина под локоть столь осторожно, столь нежно, что походила более на родную заботливую сестру, нежели на боевого товарища, любовницу или рабыню.


Вопрос о разгроме парижской секции «Пятиугольника» окончательно запутался и был вынесен на одно из тайных заседаний. Но во время заседания, происходящего на сей раз без всякого обряда, прямо в библиотеке дома на Конюшенной, тема предателя в Париже была оттеснена на второй план.

Княгиня Ольховская неожиданно для собрания, изложив все происшедшие за последнее время события, обвинила Ивана Бурсу, сводного брата магистра «Пятиугольника» Константина Бурсы, в нарушении всех заповедей господних и совращении большой массы народа с пути истины. После чего потребовала поставить на голосование два вопроса: первый — о временном лишении магистерского жезла Константина Бурсы — как сводный брат преступника, он должен был понести наказание; и второй — о карающей акции в отношении его младшего брата Ивана Кузьмича Бурсы новгородского помещика.

Но ни первое ни второе предложение не были приняты. Общим голосованием определили пока ничего не менять в иерархии Общества, хотя устав и позволяет это сделать, а также не применять пока жёстких мер к Ивану Бурсе. «Пятиугольник» только в редких случаях позволял себе подобные меры. Преступника можно было приговорить к смерти, но только двумя третями голосов членов Верхнего списка. Для применения подобной меры требовались веские доказательства.

За всю историю пятиугольника приговор был вынесен и приведён в исполнение всего лишь дважды: купцу Ковригину за сознательное отравление холерой воды в реке Днепр и князю Вячеславу Богдановичу, своими кознями спровоцировавшему кровавую и бессмысленную гибель нескольких тысяч поляков. И совсем недавно на голосование выносили вопрос о предании смерти российского посланника в Британии Семёна Воронцова за то, что из личной выгоды сосватал для императрицы Екатерины Алексеевны несколько тысяч английских каторжников, под предлогом необходимости освоения южных приморских степей.

Но на тайном голосовании за смертную казнь было подано всего два голоса. Ни смерть специального курьера, ни похищение племянницы магистра не смогли в устах княгини Ольховской убедить Верхний список. Ситуация выглядела как сугубо личная.

   — Да хватит Вам, Наташа, — попытался урезонить княгиню Бурса, когда все разошлись. — Опасности больше нет. Вряд ли после всего происшедшего безумный брат мой отважится вернуться в Петербург. И кроме того, прежде, чем голосовать ведь нужно разобраться. У нас нет объяснения ни разгрому в Париже, ни исчезновению из архива рукописей Ломохрустова. Мы даже не знаем кто заколол моего посланника в лифте. Не нужно лишней крови. Зачем?

Но Константин Эммануилович Бурса лгал. Произошедшее напугало магистра «Пятиугольника» и предполагая за своим братом совершенно определённый характер, Бурса ожидал его следующего безумного поступка.

Пытаюсь как-то защитить себя, а, может быть, просто от своего смятения перепутав правильность действий, он обратился прямо к императору. Во время очередного посещения государем его дома, он попросил о помощи.

   — Слышал, слышал про Ваш скандал, — сказал Павел, брезгливо поморщившись. — Брата Вашего, Ивана, нужно сейчас же взять под стражу и в крепость посадить, в Сибирь. А коли нет, представьте какой пример будет молодёжи, какое последует падение нравов.

Император от собственных слов вошёл в ярость и собрался тут же дать указание, чтобы направили полк жандармов в новгородскую губернию, дабы взять под стражу и привезти для публичного разбора мятежного помещика Ивана Бурсу, но Константин Эммануилович, осторожно сменив тему, увлёк императора другой идеей.

Покидая особняк на Конюшенной император в стремлении побыстрее подписать очередной благодетельный указ уже и позабыл про Ивана Бурсу.

Вскоре слухи поутихли. О случившемся стали подзабывать. В отличие от предыдущего времени, не оказалось новых анекдотов про Ивана Бурсу. Он действительно исчез и затаился, может быть, навсегда. И уж никто не связал бы события, потрясшие город в январе-феврале, с появлением странного человека.

Он пришёл пешком, ударяя об дорогу посохом. Вошёл в город с Выборгской стороны в первых числах августа. Огромного росту кряжистый мужик в залатанном, но достаточно ещё крепком полушубке шёл по городу. У старика была седая патлатая борода, а из-под бараньей шапки выбивались такие же белые мёртвые волосы. Глаза у старика были пронзительно-синие, глубокие. И каждый кто встречался с ним взглядом с ужасом отступал — в глазах его царило безумие.

А за спиной у этого странного человека был огромных размеров вещевой мешок. В такой мешок можно было при желании посадить собаку или крупного семилетнего мальчишку.

В Тайную экспедицию поступил донос. С содержанием доноса как специальные агенты были ознакомлены жандармский ротмистр Михаил Валентинович Удуев и ещё несколько, подобных ему, тайных чиновников.

Будто бы встретивший странного мужика мещанин, утверждал, что со всей отчётливостью слышал, как подозрительный костистый мужик шепчется своим мешком словно с живым.

ЧАСТЬ 2

ВЕНЧАНИЕ С ДЬЯВОЛОМ.

КАДРИЛЬ

Глава 1


Крепостной шпион
овсем ещё недавно вид, открывающийся из окна, просто завораживал взгляд девушки. Теперь, остановившись во втором этаже и прихватив рукою краешек занавеси, Анна Владиславовна впадала в глубокую грусть. Засмотревшись на павильон с восьмигранной башней и куполом, Анна могла простоять у окна, наверное, целый час, припоминая как вот здесь внизу, среди зимнего сверкающего снега два молодых офицера Измайловского полка разыграли для неё спектакль.

Ориентируюсь на одного единственного зрителя, Афанасий и Василий изобразили по всем правилам дуэль. Дураки. Хотели напугать девушку. И вовсе не напугали. Но прошло совсем немного времени и Василий Макаров был убит на настоящей дуэли.

Теперь снега за окном не было, клубилась за каретами и верховыми чёрная петербургская пыль. Павильон поднимался среди этой пыли как маяк среди шумящей воды.

Анна сдерживала слёзы, но иногда они всё-таки пробивались, и отлитая из меди золочёная фигура коня на шаре, раздваивалась перед нею и блестела ещё сильнее.

Накануне вечером в гостиной была неплохая карточная игра. Бурса редко выписывал специальное приглашение и, за исключением двух дней в неделю, любой человек мог прийти сюда. Господа играли в ломбер. Дамы настаивали на том, что вечер, прошедший без музыки — погибший вечер. Их никто не слушал и, сбившись в группки по 3-5 человек, они то перемывали косточки отсутствующим, то переходили на обсуждение совершенно погибшей, с приходом Бонапарта, французской моды. Детали зимнего похищения юной хозяйки особняка больше уже не всплывали в этих разговорах. Тема давно исчерпана.

Предпочитающая дамской компании общество мужчин, Анна, ничуть не смутившись, сняла банк за одним из ломберных столиков, после чего отказалась играть и унесла выигрыш в спальню, что выглядело крайне неприлично. Но никто даже словом не посмел возразить.

А вернувшись в гостиную, Анна Владиславовна увидела новое лицо. Её будто ударило. Только растворив двери, девушка увидела этого человека. Ей потребовалось усилие, чтобы отвернуться в другую сторону и завести непринуждённый разговор.

Он стоял у противоположной стены и что-то оживлённо обсуждал с Андреем Трипольским. Одного роста с Трипольским, человек этот, одетый в элегантный светлый фрак, был так хорошо сложен, что с расстояния походил на остроконечный треугольник, направленный остриём своим вниз. Тонкая рука незнакомца опиралась на изысканную чёрную трость. Трость эта сразу бросалась в глаза — с большим нефритовым набалдашником в форме головы негра. Другая рука непроизвольно в такт разговор двигалась в воздухе, и Анна почему-то подумала, что в этой руке непременно должна быть зажжённая сигара. Девушка любила курящих мужчин. Она знала, что курят, в тайне, многие женщины, хотя сама до сих пор так и не решилась попробовать.

Больше всего в новом госте поражали волосы — пышные, рыжие они не были прибраны, а вздымались непристойной невероятной светящейся копной.

Анна едва дождалась, пока ей представили нового гостя.

   — А позволь отрекомендовать тебе, — сказал Трипольский, когда она, будто случайно пересекая зал, оказалась рядом, — парижский мой знакомый граф Виктор Александрович Алмазов. Мы с ним вместе из-под обстрела выходили в 1793-м.

Анна Владиславовна присела в реверансе, глянула на графа, как подобает, осторожно снизу-вверх, и вздрогнула, встретившись с его взглядом. Никогда не было с ней ничего подобного.

Глаза графа Виктора горели, как два не отшлифованных грубых алмаза. Анна даже ощутила боль в сердце, столкнувшись с ними.

   — Мы вместе стояли на баррикаде, — продолжал Трипольский, не замечая девушки, — плечом к плечу.

   — Скажите, граф, — стараясь никак не выдать своих чувств, спросила Анна, — а трость эту Вы тоже взяли на баррикадах? Наверное, это боевой трофей?

   — Именно! Именно так! — воскликнул граф Виктор. — Представьте себе, Анна Владиславовна, эта палка принадлежала, по слухам, самой госпоже Дюбарри — последней пассии Людовика. Эта симпатичная голова, — он подбросил трость так, чтобы нефритовый набалдашник оказался перед лицом Анны, — скульптурный портрет телохранителя госпожи Дюбарри, красавца негра Замора. Но Вы правы, мне эта трость досталась именно в бою. Я отнял её у одного простолюдина, когда тот пытался пробить мою голову головой Замора.

   — Вы умышленно пугаете меня? — спросила Анна, но граф настойчиво продолжил:

   — Кстати скажу, именно Замора выдал свою госпожу трибуналу Великой Революции. И госпожа Дюбарри погибла под топором палача.

Всё это произошло накануне. И теперь утром, стоя возле окна и мучая в пальцах краешек занавеси, Анна Владиславовна ещё ощущала тот укол в сердце.

«Что же это со мной случилось? — размышляла девушка. — Не может же быть, чтобы от одного только взгляда, вот так вот стало вдруг больно в груди и перехватило дыхание. Я и не видела никогда раньше этого графа Виктора. А, действительно, почему я никогда раньше не встречалась с ним? Андрей сказал, что он приехал всего несколько дней назад, но почему же он никогда не рассказывал об этом своим приятеле? Откуда взялся этот граф Виктор Александрович Алмазов? — Она произнесла имя про себя и содрогнулась. — Андрей, уж наверное, мне всё рассказал о себе. Почему же это знакомство скрыл?»

Задумавшись, Анна пропустила что-то происшедшее на улице и была удивлена шумом у парадных дверей.

   — Что это там такое? — спросила она, рассеянно обращаясь ближайшему лакею — тот смахивал кисточкой пыль с мебели рядом.

   — Не могу знать, барышня, — отозвался лакей, выпрямляясь по стойке «смирно» и выпучивая усердно глаза. — Не могу знать.

   — Дурак, — фыркнула Анна, возвращаясь к окну. — Это же курьер с каким-то письмом.

Теперь она хорошо разглядела человека у двери. Костюм пропитан пылью, несмотря на жару на руках кожаные перчатки с раструбами, широкополая шляпа совершенно закрывает лицо. Внимание девушки привлекли шпоры на грязных сапогах. Шпоры были какой-то незнакомой формы, очень длинные и острые с тройными колёсиками.

   — Да он — иностранец, — сказала сама себе девушка и, повернувшись, побежала вниз по ступенькам, желая посмотреть на курьера.

Анна не ошиблась. Курьер из Франции привёз пакет для Константина Эммануиловича. Ещё несколько месяцев назад подобное было невозможно, и почта переправлялась тайно. Но за последнее время отношения между монархической Россией и слегка поутихшей Францией несколько переменились, и доставка корреспонденции вновь наладилась.

   — Простите, мадемуазель, но я должен передать пакет лично в руки, — сказал курьер. Он говорил с сильным акцентом.

   — Коли Вы лично в руки хотите, так Вам подождать придётся, дядюшки теперь нет дома. Может не будет до вечера, а может быть до завтра.

   — Простите, мадемуазель, но ждать я не могу.

   — Тогда, я уверена, Вас Сергей Филиппович примет. Сергею Филипповичу-то Вы сможете почту передать? Он личный секретарь дядюшки.

Сказав так, Анна почувствовала какое-то лёгкое беспокойство. Ничего страшного не произошло ещё и, вроде, ничего не грозит, а случается человек предчувствует неприятность.

Если бы она настояла в тот момент, если бы она отобрала у французского курьера конверт с почтой, то дальнейшие события пошли бы, наверняка, по-другому руслу и не вылились бы в ту страшную перемену судьбы, что ожидала в ближайшем будущем юную хозяйку особняка, Анну Владиславовну Покровскую. Но Анна не могла знать будущее.

Секретарь Бурсы, Сергей Филиппович, взял набитый бумагами пакет и исчез с ним за дверью в библиотеке. Анна только плечами пожала.

   — Нате вам, даже спасибо не сказал.

Она видела, как курьер устало взбирается на свою лошадь. Она стояла у окна и ждала пока не утих стук копыт, и курьер не исчез за пылью в глубине улицы. Но она не могла видеть, что секретарь вскрывает ножом пакет и просматривает привезённые курьером документы.

В конверте содержалось восемь отдельных небольших листочков голубоватой бумаги. На каждом листочке указано имя и краткие данные о человеке. Это был ответ на запрос Константина Эммануиловича Бурсы, магистра общества «Пятиугольник». Один из привезённых курьером листочков должен был сыграть роковую роль. Одно из восьми было именем человека, выдавшего Парижский список организации.

Пробежав глазами все восемь листков, Сергей Филиппович подошёл к двери лифта, убедился, что в библиотеке теперь кроме него никого нет, вынув из стопки один листок, он быстро сложил его в 8 раз и засунул во внутренний карман жилета. После чего остальные листки вместе с пакетом спрятал в тайник за картиной.

«То, что было 8 досье, а осталось 7, вряд ли привлечёт чьё-то внимания, — соображал он, переодеваясь в уличное платье у себя в комнате. Но это лишь в том случае, если во вчерашней почте француз не указал точную цифру. Вчера было письмо, что в нём я не знаю, но, если там была указана точная цифра, подозрение падёт на меня. Но придётся рискнуть другого пути нет».

Всё также стоящая у окна Анна Владиславовна, видела, как секретарь вышел из дома и, помахивая тросточкой, быстро зашагал по улице.

«Куда это он направился?» — подумала она, ещё раз испытав лёгкое неприятное беспокойство, но уже через секунду девушка позабыла обо всём, отвлечённая новыми гостями.

Если бы Анна видела, что спустя час Сергей Филиппович оказался посреди большой меховой лавки купца Протасова, то было бы удивлена. Ещё более удивило бы Анну поведение секретаря. Какое-то время он стоял, делая вид, что разглядывает новенькую волчью шапку, потом подошёл человек, что-то шепнул ему и, озираясь, Сергей Филиппович быстро прошёл в задние комнаты.

   — Зачем вы пришли сюда? — спросил его очень толстый человек в суконных немецких штанах и русской рубахе навыпуск.

Это был один из хозяев лавки, младший меховщик Протасов. Он протянул квадратную серую руку, указывая на кресло.

   — Вас же предупредили. Приходить сюда можно только в самом крайнем случае. Мы не знакомы с Вами.

   — Теперь крайний случай, — отозвался секретарь нервно. — Пришёл из Франции пакет. В пакете находился документ, компрометирующий Вашего человека.

   — Ну Вы совсем запутались, Сергей Филиппович. Мои люди теперь все в лавке.

   — Не нужно шутить, — секретарь даже побледнел от злости. — Вы знаете о каком человеке я говорю.

   — Ну предположим.

   — В бумаге, которую доставил французский курьер человек этот полностью изобличён.

   — Надеюсь, этот документ при Вас, — неприятная улыбка скользнула по сальным губам Протасова-младшего. — Принесли?

   — Да принёс. Бумага со мной, — секретарь вынул из кармашка сложенный листок и протянул через стол.

Пухлая рука развернула листок, чиркнула длинная спичка, и через минуту он упал в медную тарелку, скрученный быстрым пламенем.

   — Вы правильно поступили, Сергей Филиппович, — без улыбки сказал Протасов. — К несчастью мы оба с Вами невольники.

   — Но что теперь мне делать? — упёршись глазами в горку пепла, спросил секретарь. — Если пропажа обнаружится подозрение падёт на меня. И, поверьте, если всплывёт это, то всплывёт и…

   — Никто не видел, как Вы убили князя Валентина, — перебил его сидящий за столом толстяк. — Никто никогда не узнает об этом, не беспокойтесь. Что же касается подозрений, обещаю, сегодня же будут приняты все меры.

Душно в этот день было в Петербурге и чудовищно грязно.

Выйдя от меховщика, секретарь, как пешком пришёл сюда, также пешком и возвращался на Конюшенную, но теперь шаг его был медленным. Тросточка ритмично постукивала о мостовую. Вокруг пахло жареным кофе и конским навозом, было сухо и можно было захлебнуться от пыли.

«Обратного пути нет, — размышлял секретарь. — Я боялся разоблачения и делал всё, что мне приказывали, но теперь, если выплывет, что я сделал за эти месяцы, меня казнят как предателя. — Мысли его путались, перескакивая со значительного на второстепенное. — Наталья Андреевна неизбежно пойдёт на разрыв. Вряд ли меня возможно будет в крепость заточить, раньше казнят. Впрочем, чтобы казнить меня «Пятиугольнику» нужны не просто свидетельства каких-то дворовых, для казни нужны веские доказательства. Но княгиню Ольховскую я потеряю безвозвратно. Я не могу жить без неё! Не стоит себе самому лгать, эти тайные встречи стали для меня целью жизни, единственной отрадою. Я на любое преступление пойду, чтобы не потерять этих волшебных ночей, на любое преступление».

Рядом с медленно вышагивающим секретарём, остановилась лёгкая коляска и весёлый голос спросил:

   — Вы домой, Сергей Филиппович?

   — Домой, — секретарь поднял голову. На него смотрели пронзительные глаза графа Виктора.

   — Давайте подвезу.

С трудом секретарь удержался от резкости. Он не сказал ни слова, только отвернулся и пошёл дальше.

В этот вечер в гостиной Константина Бурсы было особенно весело. По приказу молодой хозяйки карты оказались под запретом, устроили танцы. Сам Константин Эммануилович, занятый какими-то делами по благоустройству города, приехал только в седьмом часу и сразу заперся в кабинете.

Когда секретарь появился в дверях, как раз развернули котильон. Княгиня Наталья Андреевна шла в паре с графом Ш..., а Анна с Виктором Алмазовым. После всего происшедшего за этот день секретарь просто не мог видеть этой рыжей столь вольно прибранной копны волос, этих тонких губ, этих разящих глаз.

Анна Покровская была необычайно возбуждена. Она хохотала и делала много лишних движений. Когда очередной танец закончился, она сама присела за клавесин, а рядом с девушкой оказался всё тот же граф Виктор.

   — Ваш французский знакомец, я смотрю, увлёк Анну Владиславовну, — сказала негромко графиня Полонская, желая задеть Трипольского. — Поверьте женскому опыту, это всё не так безобидно, как выглядит на первый взгляд.

Полонская сделала неосторожное движение своим страусовым веером и чуть не выронила его. Андрей Андреевич отступил, он почти испугался безмолвного предложения любовной игры, но в эту минуту громко стукнул жезл камердинера.

   — Кто ещё там? — отворачиваясь от клавесина, на весь зал громко крикнула Анна. — Кто там пришёл?

   — Аглая Ивановна! — объявил напыщенно камердинер.

Если бы Анна не вскочила со своего стульчика и не кинулась навстречу Аглаи, с которой за последние месяцы близко сошлась, то непременно заметила бы перемену в лице своего рыжего ухажёра. Правда перемена эта была недолгой. Через секунду граф Виктор уже полностью овладел собой и тень ужаса, скользнувшую по его лицу, из всех присутствующих заметил только Трипольский.

«Что-то Вы не договариваете, граф, — подумал Андрей Андреевич, проходя в курительную комнату и опускаясь на диван. — Что-то было там в Париже о чём я не знаю. Нужно будет ещё раз у Аглаи спросить, но скорее всего, она не скажет. А может быть ничего не было, просто я ревную. Ревную как дурак. — Он никак не мог разжечь огромную трубку. — Нужно уйти. Уйти и вернуться когда чувства успокоятся».

   — Вы, я знаю, знакомы, — подводя Аглаю к Виктору, весело сказала Анна. — А то я могла бы вас заново представить друг другу.

   — Почему Вы думаете, что мы знакомы? — смущённо, не поднимая на Виктора глаз, спросила Аглая.

   — Ну как же. Андрей тут рассказывал, что Вас ранили вместе, тебя в ногу, а графа в плечо, кажется. — Анна обвела взглядом зал. — Да он сам подтвердит. Да где же он? Куда же он делся?

   — Допустим, мы не знакомы, — сказал граф Виктор.

   — Хорошо, — кивнула Анна. — В таком случае, разрешите представить Вам граф самую несчастную и самую загадочную женщину города Аглаю Ивановну Трипольскую. Видите какая она красавица. Можете представить себе, граф, что эта чудесная девушка всего лишь крепостная собственность Андрея Андреича Трипольского. Вы можете представить себе, что он до сих пор ей вольную не подписал?

   — Могу, — граф Виктор осторожно поднёс к губам тонкую дрожащую руку Аглаи и поцеловал её. — Конечно же могу представить. — Он взглянул на Аглаю глаза в глаза. — Значит вы всё ещё рабыня?

   — Все мы рабы своих господ, граф, — немного резким голосом отозвалась Аглая. — В конце концов, Все мы рабы Божьи.

Если бы Анна знала подлинный смысл этих слов. Если бы кто-нибудь, из находящихся в зале, мог хотя бы предположить, что скрывалось за этим кратким пикантным диалогом, то, вероятно, всё сложилось совсем иначе, но понять скрытый смысл сказанного смог бы, наверное, только Андрей Трипольский, но он не слышал этого разговора.

Трипольский в угрюмом одиночестве сидел в курительной комнате и всё ещё пытался разжечь огромную трубку. Он был сильно расстроен и когда в курительную, осторожно притворив за собою дверь, вошёл Сергей Филиппович, не удостоил секретаря даже слова.

Этой ночью Анна Владиславовна долго не засыпала, она была возбуждена. Она никак не могла понять, что же происходит с её чувствами.

«Я влюблена, — думала Анна, пока горничная помогала ей раздеться. — Я влюблена. Глупости. Это что-то другое. Я была влюблена сначала в несчастного Василия Макарова, потом в Трипольского. Может быть, я Трипольского до сих пор люблю, и не могу простить ему смерть Василия вот и всё. Глупо, глупо. Глупости! — почти закричала она, отвечая своим мыслям, отталкивая служанку и кидаясь лицом вниз на постель. — Глупости».

Рыженькая, как и граф Виктор, служанка собрала разбросанные по спальне вещи и исчезла. Анна поколотила ладонями подушку, потом легла неподвижно. Вскочила, накрылась с лёгким одеялом. Скинула одеяло, села, скрестив ноги, и прислушалась.

В доме было тихо. Только слышно, как скрипит паркет где-то в верхнем этаже. Вероятно, по своей привычке работать по ночам, дядюшка Константин Эммануилович расхаживал по библиотеке. Окно распахнуто, но воздух пыльный, тяжёлый нет в нём ночной прохлады.

«Почему, как только я закрываю глаза, то сразу вижу эту рыжую шевелюру? — лёжа на спине, размышляла Анна. — Вот горит свеча. Вот я боюсь даже зажмуриться. Нужно честно сказать себе, когда Виктор Александрович случайно коснулся моей руки меня будто пронзило длинной иглой. Всё тело от макушки до самых пяток. Может быть, это и есть настоящее чувство? Мне приятно смотреть на него, мне приятно слышать его голос. Но ведь я и не мечтала о нём, я не звала его к себе в сон. Почему он пришёл? Третий день он снится мне и сегодня, вероятно, будет также».

Пролежав довольно долго на спине, девушка повернулась и взяла книгу. В порывах лёгкого ветерка свеча колебалась и читать было очень трудно.

Тогда, ощутив сильную жажду, девушка села на постель, отодвинула голубой шёлковый полог, потёрла глаза, поднялась, прошлёпала босиком до столика, на котором стоял кувшин с лимонной водой. Но кувшин оказался пуст.

   — Вот, пожалуйста, — переворачивая кувшин, сказала она. — Я вся в огне страсти, а охладиться оказывается вовсе нечем. Накажу завтра дуру эту, Настю. Почему не приготовила и волосы у неё, как назло, рыжие.

Недолго раздумывая, Анна Владиславовна накинула на себя широкий лёгкий пеньюар и не обуваясь, как была босиком, вышла в коридор.

Пол под ногами был почти горячий. Паркетные доски скользили. Рассчитывая найти воду в гостиной, девушка быстро прошла по коридору и, только открывая следующую дверь, пожалела, что не прихватила с собой свечу.

Гостиная тонула во мраке. Луна находилась по другую сторону здания. Анна ощупью двинулась прямо через зал, натыкаясь на мебель, и каждый раз тихонечко вскрикивая.

И вдруг она становилась. Непонятный звук привлёк внимание. Звук был похож на шаги, но шаги какие-то очень короткие, тихие, постукивающие.

   — Кто здесь? — спросила неуверенно Анна. — Шаги прекратились, но зато совершенно отчётливо теперь раздавалось где-то совсем рядом хрипловатое неровное дыхание.

   — Кто здесь? — обретая уверенность в голосе, звонко повторила Анна. — Если ты вор, выходи, покажись. Я обещаю ничего тебе плохого не сделаю. Если ты вор, я обещаю тебе дам 5 руб. Выходи сейчас.

В ответ, откуда-то со стороны лестницы раздалось тихое утробное хихиканье похожее больше на урчание кошки нежели на человеческий голос. И опять быстро-быстро застучали деревянные шаги. Было похоже, что убегает какой-то неуклюжий маленький ребёнок в деревянных башмачках.

Анна не стала сдерживаться, и завизжала в полную силу. Не прошло и пяти минут, как несколько слуг с факелами уже выбежали из дома. Анна встала у окна наблюдать.

В подпрыгивающем свете факелов ей почудилось, что по улице мелькнула маленькая фигурка. Тень исчезла в стороне конюшен.

   — Что случилось?

Анна обернулась. В гостиной теперь горело, наверное, несколько десятков свечей.

Константин Эммануилович стоял наверху лестницы. Девушка потуже затянула поясок своего пеньюара.

   — Да понимаете, дядюшка, я хотела очень пить, а вода в кувшине кончилась. Я встала и вдруг…

   — Что же, ангел мой, — спросил Бурса. Глаза его были без сна и смотрели очень серьёзно. — Что же вдруг?

   — Не знаю. Это так странно. А разве что-то случилось?

   — Случилось, — голос у Константина Эммануиловича был неприятным, подчёркнуто сухим. — Видишь ли, только что кто-то проник в нашу библиотеку и пытался нас ограбить, а я не успел вовремя выйти.

После происшедшего в начале февраля, Константин Эммануилович Бурса, серьёзно обеспокоенный своей безопасностью, принял все возможные меры. Фонарь над чёрным ходом был навсегда погашен, а сама дверь открывалась только в случае необходимости и так, чтобы при этом присутствовало не менее двух дворовых. На ночь дверь чёрного хода вообще закладывали металлической щеколдой с замком.

Не меньшие предосторожности были предприняты в отношении нижних окон и парадных дверей. Выходило, что никто чужой просто не мог проникнуть в дом, не привлекая внимания. Но в дом кто-то проник.

Сам Константин Эммануилович задремал было в креслах в кабинете, но вдруг проснулся и вышел в библиотеку. Увидел рассыпанные по полу книги. В эту минуту внизу и раздался истошный крик Анны.

Картина, прикрывающая тайник, была сброшена на пол — по всей вероятности, тайник открыть не успели. Судя по опущенному креслу лифта, звук которого и разбудил хозяина особняка, вор поднялся здесь, но оставалось полной загадкой — каким образом он проник в дом.

Видимо, вор, оказавшись внутри особняка, сразу направился в библиотеку и занялся тайником. Это впрямую указывало, что он явился не за драгоценностями, а за документами и хорошо знал внутреннее расположение комнат.

Бурса не мог со всей определённостью сказать, открывал ли кто тайник. На первый взгляд всё содержимое осталось цело. Подозрение вызывал лишь пакет, полученный накануне из Франции.

В пакете было семь листов. Каждый лист содержал краткие данные об одном из предполагаемом предателе. Парижский филиал «Пятиугольника» специальным курьером прислал в Петербург эти маленькие досье, чтобы Бурса, наконец, установил кто в прошлом сентябре выдал конвенту Общество.

Раздумывая на эту тему, Константин Эммануилович вызвал секретаря.

   — Сергей Филиппович, ты вчера почту принимал? — спросил он, в который уже раз перекладывая голубоватые листочки.

   — Да принимал.

   — Скажи, сколько их было всего?

   — Восемь, — затаив дыхание, сказал секретарь.

   — Ты уверен, Серёжа?

   — Совершенно уверен. Я вскрыл конверт и посмотрел было восемь.

   — Видишь ли, теперь их семь. — Бурса сложил листочки назад в конверт и заложил их поглубже в тот же тайник. — Так что выходит одно из двух — либо ты, Серёжа, вчера один листочек утерял, либо этот ночной воришка его унёс с собою.

   — Я не мог утерять, — сердце Сергея Филипповича сильно билось от волнения, но лицо оставалось непроницаемым.

   — Я знаю, знаю — ты человек аккуратный, — Бурса сел в своё кресло. — Понять не могу, — сказал он в раздумье, — если к нам подослали вора, чтобы унести только одну бумажку, это уж в прямую доказывает, что предатель где-то совсем рядом бродит, на глазах. Но спрашивается тогда: кто мог знать о ней? — Бурса посмотрел на секретаря. — Кстати, Серёжа, ты говоришь, просмотрел всё, ты не помнишь, случайно, какая фамилия стояла на восьмом листке?

   — Я только бегло просмотрел, — сконфузился секретарь. — Извините, Константин Эммануилович, не помню. Не читал я вчера этих документов, кабы знать, что так выйдет, конечно бы прочёл.

   — Кабы знать, что так выйдет, я бы сам курьера встретил, — отозвался Бурса. — А теперь что же, нового курьера в Париж посылать и три с половиной месяца ждать нового ответа.

Известие о том, что в особняк на Конюшенной забрался вор, как ни старался Бурса держать его в секрете, всё же просочилось в свет и стало основной темой пересудов и домыслов среди гостей. В особенности всех увлекла идея проникновения в дом при полностью защищённых дверях и окнах.

Накинулись на Анну Владиславовну, и та во всех подробностях рассказала гостям свой ночной кошмар.

   — Так это же был карлик, — сказал одна из дам с полным знанием дела. — Такой может через самую маленькую щёлочку пролезть. Я видел это в цирке. Они очень ловкие.

   — Если это дело карлика, то непременно же это дело компрачикосов, — загадочным голосом, привлекая к себе внимание, объявил граф Ш. — Никто, господа не слышал о русских компрачикосах. Компрачикосы — это такие несчастные существа, уродцы, которых злодеи держат в колодках.

   — Да? — спросила графиня Полонская, лениво помахивая своим огромным веером.

   — Они вырастают с короткими ногами.

   — В Европе да, у нас нет. Я слышал господа, что с дозволения государыни Елизаветы Петровны на Северном море устроен католический монастырь и там иезуиты для специальных целей выращивают искусственным образом совсем маленьких людей.

   — Я не верю, — громко на весь зал сказала графиня Полонская. — Не может же быть такого, чтобы никто кроме вас не знал о подобном опыте. Коли было бы так, как вы рассказываете, то все бы знали.

Анне Владиславовне надоело слушать этот вздор, и девушка позволила настойчивому графу Виктору увлечь себя в другую часть зала.

   — Глупости какие, — говорила она. — Вы верите, что могут и в самом деле быть подобные карлики.

   — Верю, — неожиданно для неё сказал Виктор, и рука графа сжала локоток чуть сильнее. — Да Вы же сами видели одного из них в свете факела.

Анна остановилась, отняла свой локоть.

   — А Вы видели, — напряжённо вглядываясь в лицо Виктора, спросила она.

   — Видел.

   — И где же, позвольте спросить, в цирке тоже.

Виктор отрицательно покачал головой.

   — Так случилось, что я был в том ските, на острове, — грустно сказал он. — Я видел эту маленькую колонию уродов.

   — И по какому же какому же поводу были там, путешествовали?

Некоторое время граф Виктор молчал.

   — Если обещаете хранить тайну, я расскажу, — предложил он, выражением своего голоса давай понять, что рассказ длинный и подлинный, а вовсе не праздная выдумка.

   — Обещаю, — Анна быстро перекрестилась. — Рассказывайте.

   — Несколько лет назад по специальному поручению я посетил этот монастырь и прожил около месяца среди иезуитов…

   — И зачем же вы туда отправились, — игриво перебила его Анна.

   — Я отправился туда, чтобы изучить монастырскую библиотеку. Меня интересовала одна рукопись.

   — Какая-нибудь летопись?

   — Нет. Я искал описание одного целебного состава, по слухам, дающего бессмертие.

   — Нашли?

   — Нет.

   — Так при чём тут карлики?

   — Кроме поиска в библиотеке я должен был привезти несколько карликов для развлечения одного очень богатого человека.

   — Не верю я Вам, — вдруг сказала Анна и поджала губки. — Получается, что Вы, граф Алмазов, и в Париже на баррикадах бились и с братьями иезуитами на короткой ноге. Вы всё выдумывает граф. Выдумывайте лишь для того, чтобы казаться оригинальнее, нежели Вы есть на самом деле.

Но Виктор не обиделся.

   — Вы не поверите, Анна Владиславовна, — сказал он с неожиданной грустью, — но я многое отдал бы за то, чтобы было так, как Вы сказали. Увы, все мои похождения истинны и они не столь восхитительны какими кажутся.

Лицо Виктора приблизилось к лицу девушки, глаза его просто обжигали её. Анна желала отвернуться и не могла.

   — Ну конечно же не нужно мне верить, — другим голосом сказал Виктор. — Не нужно. Я всё придумал. Я пошутил.

   — Дурно пошутили. Дурно.

   — Согласен. Приношу свои извинения.

Наблюдающий за ними издали Андрей Трипольский, смутился. Он вдруг припомнил что-то, что-то значительное. Но это было, скорее, ощущение, старое парижское ощущение, связанное с графом Виктором.

   — Аглаша, ты не помнишь, что-то ведь было в Париже связанное с Виктором Александровичем? Что-то неприятное, — спросил он, поворачиваясь к Аглае, стоящей рядом.

   — По-моему, напротив, — усмехнулась девушка, — только приятные воспоминания. А ты, что, действительно не можешь припомнить тот случай?

   — Нет, не могу.

   — А знаешь почему?

   — Нет, скажи, будь добра.

   — Да просто потому, что вы оба, и ты и Виктор, напились в Чёрном петухе. Вы тогда были оба, как говорящие свиньи и разоткровенничались прилюдно. Ты помнишь этот разговор?

   — Не спрашивай лучше, я тебе этого никогда не скажу.

   — Сможешь сам припомнить — хорошо, а не сможешь — живи так. — Аглая демонстративно отвернулась.

Трипольский, ощутив тёмную ярость и раздражения, пошёл через весь зал к графу Виктору.

   — Граф, — приблизившись и тронув его за плечо, сказал Трипольский, — я тут пытаюсь припомнить один наш парижский разговор и вот никак не могу. Мы с Вами, говорят, были тогда оба несколько пьяны. Возможно, чья-то честь была задета, и до сего момента не получено должного удовлетворения.

Виктор Александрович Алмазов поправил быстрым движением руки свои огненно-рыжие растрёпанные волосы и ответил неожиданно резко:

   — А вы и сейчас, по-моему, еле на ногах стоите, сударь.

   — Разве? — удивился Трипольский, и, глядя в сверкающие глаза Виктора, Трипольский понял вдруг, что перед ним стоит лютый враг

Он осознал это со всей ясностью и почти растерялся. Ведь там, в Париже, являясь членами одного общества, они были почти друзьями. А когда Аглаю тяжело ранили граф Виктор просто поразил Андрея. Он просидел возле постели девушки, как самая преданная служанка, наверное, полтора месяца никого не подпуская, и никому не разрешая даже сменить постельное бельё или вычистить ночную вазу.

Когда полиция конвента взялась за «Пятиугольник», Трипольскому и Аглае удалось сбежать, а Виктор оказался в тюрьме. Несколько месяцев назад, узнав об освобождении Виктора, оба они ждали его возвращение в Санкт-Петербург, но по приезде Виктор Александрович не удостоил Трипольского даже визитом.

Впервые после разлуки они встретились на балу у графини Полонской, и с первых же слов образовалась неловкость.

   — Простите, сударь, — сказал граф Виктор, — но мне не хотелось бы при дамах обсуждать с Вами наше общее прошлое.

   — Почему же? — удивился Трипольский. — Что дурного в нашем прошлом?

   — Мы только что говорили на эту тему с Анной Владиславовной, — сказал Виктор и глянул на Анну. — Мы пришли к общему мнению. Не всё, что мы оставили позади себя, хорошо. Даже, более того скажу, многие случаи неприятны.

Анна смотрела, не понимая, но уже чувствуя приближающуюся беду.

   — А некоторые связанные с Вами случаи просто отвратительны.

   — Вы — негодяй, по-моему, — сказал медленно Трипольский. — Я не могу этого доказать, но Вы — негодяй.

Анна перевела испуганный взгляд с Виктора на Трипольского.

   — Не нужно, — сказала она, — не ссорьтесь, господа.

   — Где и когда? — спросил Виктор.

   — Нет, — голос с трудом слушался Андрея Трипольского, — по некоторой причине не могу. Теперь не могу. Может быть, в другой раз?


В последние месяцы Михаил Валентинович Удуев сделался частым гостем в доме на Конюшенной. Секретная работа на Тайную экспедицию теперь не требовала присутствия, зато требовала совершенно определённых контактов.

Особняк Константина Бурсы, магистра ордена «Пятиугольник», был одним из таких мест. Но, как раз, в тот день ротмистр не появился на Конюшенной хотя Бурса и ожидал его. Ротмистр был одним из немногих, кто после происшедшего в феврале похищения и чудесного спасения Анны Владиславовны, не только не успокоился, а, напротив, взялся за дело Ивана Бурсы со всею тщательностью, какая только доступна немолодому жандарму в неслужебное время.

Официального дела по поводу новгородского помещика заведено так и не было, что давало, с одной стороны, полную уверенность, что где-то в недрах департамента юстиции, а, может быть, и нескольких департаментов скрыты тайные доброжелатели Ивана Кузьмича. Расследование, как и раньше, приходилось вести тайно и полуофициально. Основной задачей Удуев полагал выявить этих самых доброжелателей и составить отчёт для Тайной экспедиции.

Немного облегчало дело то, что удалось представить к рассмотрению специальной комиссией несколько мёртвых тел, принадлежащих английским каторжникам. Удуев получил тогда благодарность, и неусыпный прокурорский контроль над его действиями ослаб.

Желая получше разобраться со злодеем, не гнушающимся никакими дьявольскими методами, и не имеющими не только страха Божия, а даже зачатков совести, ротмистр, увы, никак не мог проникнуть в отстоящие за 300 вёрст от Петербурга поместье негодяя, и потому ограничивался светскими сплетнями и тщательным изучением документов.

Долгое время Михаил Валентинович Удуеву не удавалось вообще ничего обнаружить. Когда вдруг он наткнулся в архиве на список лиц, отпущенных Бурсою Иваном Константиновичем на откуп. Список был обширен, но ротмистра привлекло только одно имя.

Оказалось, что меховая лавка братьев Протасовых, что направо от Гостиного двора, не что иное, как собственность Ивана Бурсы.

Стал проверять дальше и ничего более не обнаружил. Меховая лавка существовала уже пять лет. Ни одного скандала, хорошая бойкая торговля. Клиенты, в основном, средней руки чиновники и богатые мастеровые люди. А больше иностранные гости — охотники за русской чернобуркой и шелковистым соболем.

Чувствуя, что зацепил ниточку, способную распутать весь клубок, ротмистр хотел организовать наблюдение за торговлей, но не имея на то никакой официальной возможности, по здравому размышлению, он остановил свой выбор на братьях Игнатовых.

В начале июля между Михаилом Валентиновичем Удуевым и братьями, Петром и Валентином Игнатовыми, состоялся разговор. А уже через неделю Валентин Игнатов, только-только оправившийся от своей тяжёлой раны, наткнулся на след.

Посвятив всю жизнь свою и все свои помыслы лишь мести, братья Игнатовы были готовы на любое действие только б зацепить негодяя, опозорившего семью и лишившего жизни несчастную Марью и её молодого мужа.

Странное предложение ротмистра проследить за входом в меховую лавку не только не вызвала протеста, что было вполне естественно для людей их круга и положения, а даже обрадовало братьев. Планируя тайно наведаться в усадьбу Ивана Бурсы, как Пётр, так и Валентин, легко приняли предложение ротмистра и превратились, на некоторое время, в примитивных уличных сыщиков.

Следили братья за лавкой по очереди и какое-то время не обнаруживали ничего подозрительного, когда вдруг на исходе второй недели вечером перед самым закрытием лавки, сидя в своей бричке, Валентин увидел знакомое лицо. Игнатов даже вздрогнул от неожиданности. Этого человека он ненавидел, может быть, больше чем самого Ивана Кузьмича Бурсу.

Будь Валентин Игнатов уже переведён из Нижнего списка «Пятиугольника» в Верхний, то, наверное, увидел бы его несколькими днями раньше.

Когда высокий рыжеволосый красавец вошёл в лавку Игнатов последовал за ним. Он спешил, боясь упустить неожиданного посетителя. Но когда Валентин Игнатов вошёл в лавку рыжего графа там не оказалось. Воспользовавшись тем, что единственный присутствующий сиделец отвернулся, обслуживая каких-то купцов, Валентин Игнатов осторожно прошёл в заднюю дверь. Что он увидел и услышал в задних комнатах никому так и не суждено было узнать, но вылетел он оттуда как ошпаренный, вскочил в бричку и безжалостно погнал лошадь, чтобы в тот же час застать Удуева.

Удуева на месте не оказалось. Тогда Валентин Игнатов кинулся к дому на Конюшенной.

   — Его превосходительства нет дома, — сообщил напыщенный камердинер. — Завтра сюды приходите, до завтра его никак не добьётесь.

«Куда ж теперь, — подумал Валентин, выходя на улицу. — Нужно же предупредить об этом рыжем негодяе. Нужно же предупредить, что у них там в подвале у меховщиков спрятано! Скорее нужно — в любую минуту может беда случится!»

Являясь членом Нижнего списка «Пятиугольника», Валентин, ещё прежде, чем рассказать об увиденном и услышанном своему брату, направился в особняк на Фонтанке к княгине Наталье Андреевне, полагая княгиню Ольховскую вторую, после магистра, фигурой Общества.

Валентин Игнатьев рассказал ей обо всех своих подозрениях.

   — Вы твёрдо уверены, что это именно он? — прощаясь спросила княгиня. — Вы же понимаете, наверное, насколько серьёзны Ваши обвинения и какие последствия они могут повлечь за собой?

   — Почти, — сказал Валентин. — Я видел его лишь однажды, мельком. Но Пётр его точно сможет опознать. Пётр его видел глаза в глаза. Они дрались даже. Я думаю завтра хорошо бы устроить очную ставку.

Условившись встретиться на следующий день и подробно всё обсудить уже вместе с Удуевым и Бурсой, они расстались. Княгиня вернулась в свою спальню, где её поджидал, раскинувшись на постели с сигарою в руке, Сергей Филиппович, а Валентин поспешил домой, чтобы поделиться своим открытием с братом.

На следующий день, как и было условлено, в пятом часу пополудни, Наталья Андреевна приехала в дом на Конюшенной, но братьев там не застала. На диване в гостиной сидели только, как два голубка рядышком, граф Виктор и молодая хозяйка дома. Они о чём-то тихонько шептались, что вызвало у княгини улыбку. А больше никого не было.

   — Я не понимаю, Наташа, — поднимаясь из-за своего стола ей навстречу, спросил Константин Эммануилович. — Зачем ты приехала в такой час? Может быть случилось что-то? Собрание назначено на завтра. Честное слово, я тебя только завтра и ждал. У меня бездна работы. Если что-то серьёзное, то говори сразу, извини, мой друг, временем совсем не располагаю. Ну так как же?

Константин Эммануилович смотрел на княгиню с ожиданием, но та, минуту подумав, только тряхнула головой.

   — Нет, нечего. Было одно дело, но пока я сама не уверена, то говорить тебе не стану. Извини что потревожила за работой.

И княгиня вышла из кабинета. Проходя через гостиную, она хотела подойти к влюблённой парочке и уколоть каким-нибудь словом, но сдержалась и только кивнула издалека.

Душно было в те дни в Петербурге. Наталья Андреевна, выйдя из дома, сразу же пожалела, что не сказала Бурсе нечего. Дело было очень серьёзно. Только устраиваясь в своей лёгкой коляске, Наталья Андреевна со всей ясностью вдруг осознала, что этот рыженький симпатичный граф, до сих пор сидящий на диванчике рядом с глупенькой Анной Владиславовной, и лицо, на которое указывал Валентин Игнатов — один и тот же человек.

«Невероятно, — подумала она, приказав кучеру ехать на Фонтанку. — Просто невероятно. У него такие честные глаза, такое открытое лицо, впрочем, у негодяев иногда бывают лица святых».

   — Какая величественная, — щёлкнув языком, сказал граф Виктор, когда княгиня вышла. Он проводил Наталью Андреевну взглядом. — Можно было бы из приличия и подойти.

   — Не надо, — влюблённым тихим голосом попросила Анна. — Не нужно никого. Разве Вам и вправду хотелось бы, чтобы она разрушила нашу беседу?

   — Конечно же нет, — граф повернул голову и нежно глянув, провёл осторожно, кончиками пальцев, по тыльной стороне руки девушки. — Конечно же я хотел бы говорить вдвоём с Вами столь долго, сколь это позволяют приличия.

   — Так мы говорили о свободе, — сказала Анна, отводя глаза.

С застенчивым Василием Макаровым Анна Владиславовна чувствовала себя абсолютно уверенно и предпочитала больше говорить сама, нежели слушать несчастного молодого офицера. С Андреем Трипольским у них строился живой бурный диалог на равных. Бесконечная пикировка — так бывает, когда два человека столь переполнены, что на каждой фразе перебивают друг друга, ругаются, путаются и срываются то на смех, то на обиду.

В случае с графом Виктором Алмазовым всё выглядело совершенно иначе. Анна просто сидела, открывши рот, и впитывала каждое слово этого необычного человека. Первые сомнения быстро рассеялись и были стёрты той радостью, какую доставляло девушке простое присутствие графа.

Она готова была сидеть рядышком с ним на диване бесконечно долго и слушать, слушать. Виктор многое видел за свою недолгую жизнь. Он объездил Европу, учился в трёх университетах, воевал за французскую революцию. Но более всего в сердце Анны запали два его рассказа. Один о фальшивых паспортах, другой о понимании свободы, вынесенном из какой-то африканской экспедиции непонятным и загадочным капитаном Куком, с которым Виктор встречался и долго беседовал в Италии в одном из приморских кабачков.

   — Чтобы удержать человека в неволе, — рассказывал Виктор, — мы строим большие каменные тюрьмы, ставим солдат, стреляем беглецов. А Капитан Кук говорит, что существуют в мире места где всё это решается много проще, как бы изнутри самого человека.

   — Разве можно заключить изнутри человека в равелин? — на выдохе спросила Анна.

   — Кук рассказывал об одном африканском племени. Тюрьма у дикарей выглядит как семь кольев, просто воткнутых в землю по кругу. Преступника, так же, как и у нас, приговаривает к заключению суд, но потом его не одевают в колодки, а просто ведут на пустую полянку и втыкают вокруг колья. Притом ему твёрдо сказано, это тюрьма и за колья выйти нельзя. Не оставляют рядом никакой охраны, уходят все. А заключённые в колья, хотя на первый взгляд ему ничего не стоит просто встать и уйти, сидит на месте, будто вокруг него каменные стены и вооружённые солдаты.

   — Почему же он сидит?

   — Вот в этом-то и есть парадокс свободы. Во Франции во время революции слово свобода употребляли абсолютно все неисчислимое количество раз. Оно там встречалась чаще, чем слово Бог, а понять, что же значит это слово на самом деле так, кажется, никто и не понял. Свобода — это только состояние души и более ничего. Это та граница, которую человек проводит для себя сам. Ведь несчастный негр сидит в колышках и умирает от голода, а выйти не может потому, что ограничен пониманием тюрьмы.

   — Глупости, — сказала Анна, — ведь не может же человек также просто, как негр тот из колышков, уйти из крепости.

   — Может, — глаза графа Виктора блеснули странным огнём. — Может. Вот я знаю одну историю про крепостных людей, ушедших из рабства и никогда уже не вернувшихся к своему хозяину.

   — Расскажите, — попросила Анна.

   — Конечно я расскажу, — граф Виктор взял девушку за руку и продолжил. — Ведь что отличает дворянина от крестьянина? Воспитание, умение читать и писать, а также паспорт. Если выписана бумага, то человек уже совсем другой. Я знаю случай, когда двое молодых людей бежали от своего помещика, подделав паспорт, хотя не умели ни читать, ни писать.

   — Как же тогда им это удалось?

   — Девушка была превосходный художник и могла скопировать любой знак. А муж её обладал потрясающей природной памятью. Они похитили у писаря, несколько гербовых листов, написали себе паспорта, украли из барского дома подходящую одежду и ушли.

   — Вот так просто ушли из рабства?

   — Вот так просто. Так же просто, как негр мог бы уйти из своих колышков. Я видел этих двоих много лет спустя во Франции. Они оба уж тогда обучались грамоте, оба говорили по-французски.

   — И что же с ними сталось?

   — Увы, увы. Смерть иногда ходит рука об руку со свободой. Через два дня после нашего знакомства они погибли на баррикадах. Но суть не в их гибели. Суть в том, что и погибнуть можно по-разному. Можно умереть свободным, а можно рабом. Ведь, крепостные наши люди поголовно ведут себя, как тот негр. Они могут уйти из рабства, но просто не хотят этого. Они ограничили собственную свободу изнутри.

Некоторое время Анна Владиславовна молчала, и граф Виктор тоже ничего не говорил. Потом девушка сказала:

   — Любовь — это, наверное, такое же проявление свободы, — не отрываясь, она смотрела в глаза Виктора.

   — Да, конечно, это так, — прошептал он. И после минутной паузы добавил иным голосом: — Я люблю Вас, Анна Владиславовна, будьте моей женой.

   — Я тоже люблю Вас, Виктор, — отозвалась эхом Анна, — но я не могу выйти за Вас.

   — Почему?

   — Существует одна причина. Кабы не эта причина я была бы уже замужем. Так, что, наверное, и хорошо, что причина эта есть.

   — Значит мы не можем соединиться?

   — Я не сказала этого. Я сказала, что я не могу здесь и теперь выйти за Вас замуж, — она даже зажмурилась от ужаса, произнося следующие слова. — Но мы можем бежать! Мы можем бежать и по дороге венчаться!

Глава 2


Братья Игнатовы жили уединённо в небольшой квартире на глухой речке. В последние годы они почти не заводили знакомств и кроме прислуги, два раза в неделю приходившей убирать комнаты и собирать грязную одежду, никто к ним не заходил. Поэтому-то несчастье обнаружилось далеко не сразу.

Как и всегда, явившаяся в среду утром служанка, подёргала шнурок звонка и, когда никто не вышел, воспользовалась своим ключом. Женщина почувствовала неладное тут же, растворив дверь — в квартире стоял неприятный удушливый запах. Бывало уже, что она приходила вот так и сама, в отсутствие хозяев, занималась с уборкой. Но на сей раз, только переступив порог, женщина испугалась.

Опасения оказались не напрасными. Через минуту с воплем «Убили!» служанка выскочила из квартиры.

Мёртвые пролежали в жаре два дня, и когда ротмистр Удуев, сам пожелавший осмотреть квартиру, вошёл внутрь, то чуть не задохнулся от невыносимой вони. Прикрывая лицо смоченным платком, Михаил Валентинович осмотрел мертвецов.

Пётр в одном ночном белье лежал поперёк кровати, а Валентин, также в одном белье, растянулся поперёк комнаты, хватаясь мёртвой рукою за стену.

Осмотр места происшествия показал, что, по всей вероятности, убийца настиг свои жертвы совершенно неожиданно, забравшись в квартиру ранним утром. Одним ударом ножа неизвестный убил Петра. Может быть, тот даже не успел проснуться, а когда, привлечённый шумом в спальню Петра вошёл Валентин, убийца тем же ножом ударил и второго брата. После чего, не тронув в квартире никаких вещей, сразу ушёл, даже замок запер на наружной двери.

Когда мертвецов унесли, Удуев растворил во всей квартире окна, и сквозной горячий воздух постепенно стал вытягивать вонь.

Михаил Валентинович был поражён происшедшим. Сотни раз он сталкивался с растерзанными телами, видел обезглавленных, четвертованных, видел мертвецов с выжженными глазами и вырванным языком, с отрубленными пальцами и, казалось, ко всему уже был привычен, но это убийство будто ударило ротмистра в самое сердце. Сам того не желая, он припомнил, как нашёл два смёрзшихся тела в подворотне Спаса, припомнил, устроенные на деньги Константин Эммануиловича Бурсы могилы, и с грустью подумал: «Наверное, рядом хорошо их положить, наверное, знали бы, что придётся так рано умереть, так бы они и распределить. Возьму грех на душу и распоряжусь. Пусть рядом с сестрой лежат».

Самое ужасное было то, что в смерти братьев Михаил Валентинович винил себя. Он ни на минуту не сомневался, что убийца был нанят по приказу Ивана Бурсы. Убийцу наняли после того, как один из братьев обнаружил нечто подозрительное в меховой лавке Протасовых. Но что он там увидел, так и осталось тайной.

Из окна не было видно улицы. За окном, против которого присел на стуле ротмистр, была только глухая жёлтая стена. Удуев смотрел на эту стену и пытался поймать какую-то ускользающую очень важную деталь. В первый момент, ещё сам осматривая трупы, ротмистр заметил какое-то несоответствие, но не понял, что это и теперь хотел вспомнить.

   — Конечно. Конечно… — поднимаясь со стула, и разминая ноги, сказал он себе. — Конечно. Странность… Оба брата были убиты одним и тем же ножом. Это бывает. Но оба раза удар был нанесён снизу. И не просто снизу, а будто бы от самого пола точно в сердце, но ножом бил будто маленький ребёнок или карлик. Что-то Анна Владиславовна рассказывала о карлике в тот день, когда произошло ограбление дома Бурсы. Она будто бы видела при свете факела карлика, перебегающего улицу. Нужно будет проверить. Во-первых, искать карлика, во-вторых, ещё раз проверить меховую торговлю Протасовых и, в-третьих, теперь же поехать и встретиться с Константином Эммануиловичем Бурсой, возможно магистр сможет что-нибудь подсказать. Всё это имеет к нему непосредственное отношение, да и похоронах поговорить нужно с ним обязательно. Надо братьев рядом с сестрою в землю положить.

С тяжёлым сердцем Михаила Валентинович спустился по лестнице и вышел на улицу. Только теперь он увидел, что просидел в пустой квартире целый день. Солнце уж клонилось к закату, застеклённые окна и кровли будто плавали в горячем золоте и постепенно меркли.

Михаил Валентинович Удуев хотел сделать в меховой лавке Протасовых обыск. Он чувствовал, что в задних комнатах или в подвале может найтись ключ к происшедшему. Но увы, в связи с общим положением дел, обыск оказывался невозможным.

За последние несколько месяцев властями было сделано в Петербурге много обысков. Искали запрещённые к ввозу в Россию книжки, искали проникших в Петербург без специального разрешения иностранцев, а также тайные кабаки, организованные жидами и не дающие в казну ни одной копейки.

Все эти области по большей части были безумны. Жандармы крушили мебель, взламывали стены, избивали хозяев. Два раза были подожжены дома. Однажды по ошибке, жандармы в пылу служебного рвения, покалечили бельгийского посланника, неспособного связать по-русски и двух слов, и потому вызвавшего сильные подозрения. Посол обратился с жалобой на высочайшее имя. Жалоба эта была рассмотрена и привела к пресечению подобной практики.

Так что Удуев не мог просто взять людей и вломиться в лавку. Ротмистр испрашивал разрешение на обыск у городского прокурора, но получил отказ. Тогда-то Удуев, хоть и не без колебаний, поехал в дом на Конюшенную и во всех подробностях изложил происшествия последнего времени Константину Эммануиловичу Бурсе.

Это было неприятно, но все его расследования заходили в тупик. И это тоже, и он просто не видел иного выхода.

Бурса сразу не ответил. Он, наверное, с полчаса ходил по своему кабинету, потом вышел, проверил двери и окна, после чего вернулся за свой стол и сказал, обращаясь к Удуеву:

   — Вы знаете, что меня несколько дней назад ограбили, — ротмистра кивнул. — Ну так вот, Вы говорите, что убийство было совершено, по всей вероятности, карликом, обладающим очень большой силой, а ведь именно карлика моя племянница Анна видела через окно при свете факелов в ночь, когда в дом забрались воры. — Бурса сделал значительную паузу и продолжал: — Так что, если Вы, Михаил Валентин, считаете, что след этого карлика ведёт в лавку Протасовых, я конечно попробую сделать всё, что в моих силах. Кроме того, я бы хотел… — продолжая говорить и не меняя тона, Бурса бесшумно пошёл через кабинет и остановился возле двери, ведущую на центральную лестницу. — Я бы хотел проверить свой собственный дом. Подобная просьба может показаться странной… — быстрым движением Константин Эммануилович растворил дверь, — очень странной, — повторил он почти торжественным голосом, указывая на человека, замершего по ту сторону двери. — Но, как видите, и у меня здесь завёлся шпион.

Лакей в фиолетовом фраке и свеженапудренном парике медленно отступал, пятился, неуверенно переставляя скользкие жёлтые башмаки. Он оступился. Один из белых чулок лопнул, но лакей всё же не упал, удержался на ногах. Взгляд лакея был смертельно испуганным.

   — Давно ли ты тут под дверью стоишь, братец? — спросил Бурса, делая приглашающий жест рукой. — Войди, коли пришёл. Войди, войди.

Его превосходительство, генерал в отставке Константин Эммануилович Бурса, просто поразил жандармского ротмистра своей сдержанностью. Бурса говорил медленно почти ласково. Он задавал краткие вопросы и подолгу ждал не повторяюсь, пока заикающийся, холодеющий от ужаса лакей не отвечал последовательно по каждому пункту.

У этого человека здесь же в доме были жена и две дочери, и он не имел возможности ни солгать, ни промолчать. Он не имел возможности даже выброситься в окно головой вниз и умереть.

Оценивая действие магистра с профессиональной точки зрения, Удуев пришёл к мысли, что если бы генерал в отставке начал пытать домашнего шпиона, пойманного за руку, или криком брать, то бедняга просто намочил бы штаны и потерял голос от ужаса. А так хоть какой-то, но результат.

Длительной допрос, устроенный Бурсой собственному слуге в присутствии ротмистра, оставил у Михаила Валентиновича двойственное неприятное впечатление.

Наконец, несчастного отвели вниз в подвал, где и заперли в ожидании барского суда.

Ротмистр, выходя на улицу, уловил вырвавшийся снизу страшный тихий стон лакея, похожий на крик зверя, пересаженного из ловчей ямы в железную клетку.

«Конечно, он признался во всём. Не признался бы, что бы с ним стало, — размышлял Удуев, тяжело взбираясь на свою лошадь и натягивая поводья. — Понятно, что шпионил негодяй в пользу Ивана Бурсы и плата тут ясна. Если Константин Бурса умрёт, но Иван умудриться наследовать всех его дворовых людей, то можно несчастному и денег и вольную пообещать. Кто же свободы не хочет, когда сегодня и свободный человек может жить не хуже раба. Понятно, что Ивану Бурсе интересно каждое слово, произносимое в доме на Конюшенной, и что на протяжении последних месяцев он своё любопытство, в большей степени, удовлетворил. А вот не ясно другое — зачем понадобилось карлику ночью в дом залезать и вырывать из тайника документы, когда и так уже был шпион? Куда проще лакею посетить кабинет в отсутствии хозяина, и незаметно вытащить что нужно. Может быть, это было сделано, чтобы покрыть кого-то другого, и этот другой не лакей вовсе. Может быть, карлик залез в дом и не взял ничего потому, что и не собирался ничего брать, а нужен был лишь для того, чтобы имитировать кражу. Тут загадка. Если удастся найти ответ на этот вопрос, может быть, и на другие вопросы ответы тоже найдутся».

В лавку Протасовых жандармы ворвались ещё до рассвета. Небо закрывали облака, и в городе стоял полный мрак.

Жандармы одновременно сломали двери чёрного хода и главную дверь, ведущую в лавку. Удуев вошёл последним и сразу направился к хозяйским комнатам.

   — Что Вам надо? Что Вы ищете? — старший из братьев Протасовых бледный со свечой в руке стоял среди коридора и смотрел на ротмистра. Он был в исподнем и перебирал босыми ногами на холодном полу. — Зачем всё это? Я стану жаловаться.

   — Жалуйтесь, жалуетесь, — сказал один из жандармов, отталкивая Протасова и проникая в спальню, — сколько хотите, жалуйтесь.

Удуев не удостоил его ответом. Вооружённые жандармы быстро рассредоточились по дому, проникая одновременно во все закоулки и спускаясь вниз, в обширный подвал. Сам ротмистр занялся документами, обнаруженными в небольшой каморке рядом со спальней.

В каморке оказалось душно и тесно. Удуев присел в старое кресло, зажёг сразу несколько свечей, и сваливши на стол всё что было обнаружено в шкафах, взялся перекладывать бумаги. Михаил Валентинович не смог бы точно сказать что он искал, но чутьё подсказывало ему — разгадка именно здесь.

Бумаг оказалось не так уж и много, в основном долговые расписки и банковские векселя. Так что на полное изучение материала ушло всего чуть более часа. Удуев остался доволен. Один листок, испещрённый непонятными значками тайнописи, ротмистр сразу сложил и прибрал в карман, рассчитывая, что позже его удастся разобрать.

Другой листок, отодвинув гору бумаги, он разгладил перед собой на столе и прочёл этот листок несколько раз. Никаких сомнений не оставалось — перед ротмистром лежал список всех шпионов, пристроенных Иваном Бурсой в Петербурге.

В основном, это были дворовые люди. Возле каждого адреса стояло имя шпиона или только одна буква, определяющая начало имени. За именем следовали краткие обозначения.

Разобравшись в обозначениях, ротмистр понял — шпионы делились на две категории: дворовые люди, подкупленные каким-то образом и собственные крепостные Бурсы, дважды перепроданные так, чтобы в конечном счёте оказаться в нужных руках. Всего в списке было 27 столичных адресов.

   — Вот как ты, дьявол, прокурором руководишь, — прошептал Удуев, всё разглаживая и разглаживая листок. — Если все эти люди тебе послушны по всем адресам ты и державой, наверное, управлять смог бы. Вот уж где настоящая измена. Сколько народу без вины в Сибирь ушло! А здесь и тайный сговор на лицо и корысть и присвоение себе власти государя — с такими возможностями злодей и новую войну с турками затеет, если это ему окажется выгодно.

Поверить было просто невозможно, но засевший в своём отдалённом умении негодяй, Иван Кузьмич Бурса, никогда не состоявший на государственной службе и числящийся недорослем, действительно имел власть над несколькими фаворитами императора Павла Петровича и вполне мог воздействовать на политическую обстановку в стране.

Механизм действия ротмистр Удуев представлял себе так: крепостной человек, беззаветно преданный негодяю Ивану Бурсе, в результате нескольких хитрых продаж, оказывается в доме другого хозяина. Он подслушивает под дверями и выведывает все тайны. Меховщик узнаёт от шпиона все тайны и передаёт их негодяю. После чего Иван Бурса занимается шантажом и угрозой разоблачения превращают любое высокопоставленное лицо в исполнителя своей воли. А поскольку вряд ли найдётся в Северной столице человек, настолько безгрешный, что смог бы просто отмахнуться от домогательств — власть негодяя становится полной.

В особо трудных случаях, когда шантажисту нужно было ввести в дом своего человека, а в этом доме просто не покупали дворовых, Бурса подсовывал на продажу какой-нибудь исключительный талант. В списке присутствовали три скрипача, известные крепостная актриса, один живописец и один повар. Каждый из адресов в списке представлял несомненный интерес, но ротмистр Удуев остановился на одном. Он сразу припомнил, что особняк на каменной набережной принадлежит княгине Наталье Андреевне Ольховской.

Дома на Конюшенной в списке не оказалось. Лакей, приставленный следить за старшим Бурсой, был просто куплен за деньги.

«Неужели княгиня на крючке, — подумал Удуев. — Доколе всё это так, то совсем уж непонятно».

Медленно наступало утро. В лавке продолжался обыск. Одна из свечей, стоявших на столе, неожиданно оплавилась криво и потекла, выбросив большое пламя.

   — Нашли что-нибудь? — спросил Удуев, когда в комнату вошёл один из жандармов.

   — Да нашли, Ваше благородие… — неуверенно доложил жандарм. — Вот непонятно только, что?

Ротмистр поднялся из-за стола и, заложив драгоценный список в карман, вышел.

   — Ну, давай-давай, посмотрим, что вы там обнаружили.

   — Там в подвале, — сказал жандарм, — на детские игрушки похоже, вроде кукольная комната.

   — Кукольная комната? — искренне удивился Удуев, следуя за жандармом по коридору, а потом и вниз по лестнице. — Невероятно.

В те годы, как, впрочем, и в последующие, изящная кукольная мебель — точная копия настоящей вместе с посудой, утварью и платьем — только входила в моду. Она стоила, зачастую, в несколько раз дороже такой же мебели обычного размера и приобретались, как правило, эти «мебеля» для того, чтобы щегольнуть перед обществом.

В доме крепостного меховщика, живущего на оброке, не могло найтись ничего подобного. Спустившись по шаткой лестнице вниз, вслед жандармом, Удуев был немало удивлён тем, что открылось его взору.

Подвал был разделён на две части. В одной части всё было как обычно — весели окорока, стояли несколько бочек с огурцами и капустой, отблёскивали тёмным стеклом полки, заставленные бутылками, пахло сыростью и от земляного пола, будто поднимался пар. Но часть подвала была отделена толстой дощатой перегородкой. И за перегородкой этой было устроено тайное жилище, действительно, чем-то напоминающие кукольную комнату.

Снаружи, возле перегородки, стоял низкий широченный топчан, заваленный каким-то тряпьём. Удуев поднёс свечу к этому топчану и вдруг увидел, что под тряпками явственно обрисовывается неподвижная человеческая фигура.

   — А это ещё кто?

   — По всему, бродяга. Он мёртвый, — сказал жандарм, также приближая свою свечу. — Мы его осмотрели — ничего интересного. Похоже, его здесь держали для чёрной работы.

   — Глупо, — сказал Удуев, проходя дальше, и опять заглядывая в маленькую деревянную дверцу в стене.

Совсем небольшое пространство, микроскопическая комнатка, открывшаяся взору ротмистра, могла бы поразить кого угодно. Если во всём подвале был земляной утрамбованный пол, то здесь лежали шлифованные каменные плиты, стены были обшиты досками и стояла, действительно, кукольная мебель. В отличие от той кукольной мебели, которую Михаил Валентинович видел недавно в городском особняке графа Ш., эта мебель вовсе не носила следов роскоши — ни позолоты, ни шёлка, грубый крестьянский стол и табуретки, шкафчик с двойными створками, маленькие плошки, кружка, маленький бронзовый подсвечник с огарком свечи. Рядом с подсвечником на столе лежала какая-то тоже маленькая раскрытая книга.

Желая рассмотреть книгу, Удуев опустился на четвереньки и проник внутрь кукольного жилья. Каково же было удивление ротмистра, когда он увидел миниатюрную Библию, одетую в деревянные переплёты и свиную кожу.

Чертыхаясь и отряхивая грязь с колен, Удуев выбрался из маленькой комнаты и поднялся наверх.

   — Где карлик? — спросил он, угрюмо присаживаясь на стул, посреди разбросанных собольих шкурок.

Светало в окна проникал уже утренняя мертвенная белизна. Братья Протасовы стояли перед ротмистром неподвижные, как белые тени — оба они так и не оделись. Лёгкий сквознячок чуть шевелил на худых телах исподнее. Братья молчали.

   — По закону я не могу вас казнить, — сказал Удуев. — Я обязан вернуть вас вашему хозяину Ивану Кузьмичу Бурсе, а потом уже с него спрашивать за ваши преступления. Но я могу поступить иначе. Если вы мне расскажете всё, что знаете я оставлю вашу лавку и вас в покое. — Он сделал длинную паузу, давая братьям подумать, и закончил вопросом: — Вы будете говорить?

Старший брат измученными глазами посмотрел на ротмистра и отрицательно качнул головой, и Удуев понял, что даже под самой страшной пыткою, он не сможет вытянуть из этих людей ни слова.

Конечно же, он мог казнить этих людей, они были полностью в его власти. Но какой смысл? Удуев решил оставить меховщиков в лавке и следить за ними неусыпно, за каждым шагом!

Переписав тщательно всю бумагу, ротмистр рассчитывал в течение следующей недели встретиться с каждым из господ, отмеченных в списке, и указать на домашнего шпиона.

Что сделает, например, прокурор с лакеем, подслушивающим и выдающим все его интимные тайны, Удуева просто не интересовало. Убьёт ли, продаст в разбивку семьёй или зверски выпорет, сделает калекой, не важно, в любом случае, власть негодяя над этими людьми прекращалась — этого было вполне достаточно.

Вторая, зашифрованная, бумага просто обжигала руки Михаила Валентиновича. Показав шифрованный лист казённому писарю и убедившись в его беспомощности, ротмистр не спешил в Тайную канцелярию. Он считал, что лучше дело представить сразу и во всей полноте, и он опять обратился за помощью Константину Бурсе, и отправился в тот же день, к вечеру, в особняк на Конюшенной.

Дом был полон гостей. Играл клавесин, звучал женский смех, из при открывшейся двери в курительную в гостиную доносился хриплый кашель и приходил горьковатый горячий запах трубочного табака. За ломберными столами кипела игра, но, как и обычно, Его превосходительства Константин Эммануилович не удостаивал гостей своим постоянным присутствием, а был занят работой в кабинете.

В ожидании пока его примут, Михаил Валентинович укрылся в курительной. Обычно от дыма трубок у ротмистра начиналось лёгкое недомогание, но теперь, погруженный в свои мысли, Михаил Валентинович только таким образом мог избавиться от обязательной светской болтовни.

Уже покидая курительную комнату, ротмистр столкнулся в дверях с графом Виктором Александровичем Алмазовым. Граф увлекал за собой и секретаря Бурсы, Сергея Филипповича, и что-то оживлённо говорил ему.

Остановись тогда Удуев возле двери, приложи ухо к тонкому лакированному дереву, то сразу получил бы ответы на многие свои вопросы. Прислушайся он тогда, всё бы сложилось совсем иначе. Но, во-первых, ротмистр не терпел подслушивать, а во-вторых, ему и в голову не могло прийти, что как только дверь за его спиной плотно закрылась, игривый тон графа Виктора сразу же сменился на угрожающе холодный шёпот.

   — В чём дело? Прошу Вас объясниться, — наставил секретарь. — Зачем подобная конфиденциальность? Что-то серьёзное хотите сообщить?

   — Серьёзное, — согласился Виктор, устраиваясь на турецком диване и ловко разжигая трубку. — Во-первых, привет Вам хочу передать это Ивана Кузьмича и благодарности за услуги, можно в денежном выражении. А, во-вторых, от его имени попросить Вас кое о чём хочу.

   — Откуда Вы… — задохнулся секретарь — он глотнул дыма и сильно закашлял. — Вы, граф, тоже…

   — Послушайте. Послушайте меня, молодой человек, — сказал Виктор и, больно сдавив плечо Сергея Филипповича, заставил его присесть рядом на турецком диване. — Я знаю всё. Я знаю, как Вы убили в доме на Фонтанке князя Валентина. Я знаю, как Вы похитили листок, привезённый курьером. Неужели не прочли, чьё имя стояло в бумаге?

   — Нет, не прочёл.

   — Лжёте, Сергей Филиппович. Всё Вы прекрасно знаете. Закурите? — предложил Виктор, подавая секретарю тяжёлую трубку. — Честное слово, курение успокаивает.

   — Что Вы хотите? — послушно разжигая трубку и бледнея на глазах, спросил секретарь.

   — Я знаю, что у Вас, Сергей Филиппович, очень близкие отношения с княгиней Ольховской, — сказал Виктор. Секретарь болезненно поперхнулся дымом, закашлялся, потом покивал. — Вы, Сергей Филиппович, должны уговорить Вашу пассию хранить молчание. Совершенно случайно княгиня узнала обо мне некоторые излишние подробности. И мне бы не хотелось, чтобы эти факты стали достоянием общества. Вы должны попросить её молчать, в конце концов, это знание опасно для её жизни.

   — Но как я могу? — ужаснулся секретарь. — Какие подробности? Она узнала что-то о Вас? Она подозревает Вас в чём-то? Откуда? Я ведь сам уничтожил листок, я сжёг его. Я видел, как бумага рассыпалась в пепел.

   — Неважно какие подробности, — сказал Граф Виктор, — Вам этого знать не нужно. Просто княгиня о должна забыть всё странное, что со мной связано. Например, она должна забыть то, что рассказал ей ныне покойный Валентин Игнатов.

   — Покойный? — губы секретаря посинели, он опять закашлял судорожно и отодвинул мундштук.

   — Добрый совет — не тяните с моей просьбой, — выпуская большое облако дыма, сказал Виктор. — Вы должны сегодня же встретиться с княгиней и объясниться с ней. Иначе…

   — Неужели Вы всё расскажете Наталье Андреевне? Неужели она всё узнает? — пролепетал секретарь.

   — Не только она. Все узнают, — весело сказал граф Виктор. — Весь свет, всё общество.

Слово «общество» он произнёс таинственным шёпотом и усмехнулся сквозь чёрный дым.

   — Хорошо, — горло Сергея Филипповича саднило и жгло, он перешёл на шёпот. — Хорошо я попробую что-то сделать, но от меня мало что зависит. Может ничего не получится, как я могу заставить княгиню молчать? У меня нет власти над нею.

   — Так употребите же её власть над Вами, — посоветовал Виктор. — Любовь — это обоюдоострое оружие, его всегда можно повернуть вспять.

Удуев видел, как вышел из курительной секретарь Бурсы, Сергей Филиппович. Опытный глаз жандарма отметил неестественную бледность секретаря. Михаил Валентинович хотел уж было подойти, заподозрив неладное, но слуга объявил ему:

   — Прошу подняться в кабинет. Константин Эммануилович ждёт Вас.

В кабинете Его превосходительства царила полутьма. Когда ротмистр вошёл на столе горела только одна свеча. Свеча была точно такая же — жёлтая, как в уютной каморке в меховой лавке Протасовых, где жандармский ротмистр провёл половину минувшей ночи.

Хозяин кабинета стоял у окна лицом к улице, чуть приподнимая занавесь, он даже не повернул головы.

   — Присаживайтесь, — сказал он.

Ротмистр опустился на диван.

   — Ваше превосходительство, Константин Эммануилович, я вижу Вы чем-то расстроены…

   — Да. Я буду с Вами откровенен, — тихо, всё также не поворачиваясь, сказал Бурса. — Я ещё раз допросил лакея, и сколь это ни печально, результата нет.

   — Может быть, вот это внесёт ясность? — сказал Удуев и положил на стол оба листка — шифровку и список.

Бурса опустил занавесь, подошёл к столу, взял сначала список. Константин Эммануилович ничего не говорил, но по его злой улыбке, вдруг заигравшей на губах, не трудно было угадать те чувства, что он в минуты идти испытал.

   — Вы нашли это в лавке Протасовых? — спросил Бурса. — Впрочем, понятно. Где же ещё. А здесь надо понимать шифр, — он взял второй листок.

   — Я пытался разобраться…

   — Не беспокойтесь. Я сам расшифрую, — сказал Бурса. — В общем-то это несложная работа.

Пока хозяин особняка занимался расшифровкой, Михаил Валентинович Удуев сидел напротив, молча наблюдая за ним. Ротмистр мог спуститься в гостиную и подождать там, но даже сама мысль о картах показалось ему теперь пустой и противную.

Казалось прошло очень много времени. Внизу всё там же играла музыка. Наконец Константин Эммануилович отодвинул от себя листок с тайнописью и удовлетворённо сообщил:

   — Готово, — он показал ротмистру лист с получившимся после расшифровки текстом. — Хотите я Вам вслух почту?

   — Разрешите я сам, — Удуев принял листок из рук бусы и просто въелся в него глазами.

Почерк Константина Эммануиловича был красив и графически точен.

Прочитав один раз, ротмистр взялся читать сначала.

«Донесения ваши получил. Ими вполне удовлетворён. Покуда нет надобности пользоваться, но нужно прокурора, а также камергера Его Величества припугнуть. Пусть они будут готовы на всякий случай. Сделайте это осторожно и без нажима. Очень плохо, что о княгине Ольховской нет ничего нового. Нужно нажать на человека в её доме. Пусть слушает и смотрит лучше. Помня вашу просьбу, для выполнения особо жестоких поручений высылаю вам человека и зверя. Зверя нужно беречь и холить. Зверь дорогого стоит. Того же человека, что принесёт зверя в мешке за плечами можете не щадить, а нагружать любою чёрною работой. Зверь может пролезть в любую самую малую щель и всё что потребуется подслушать или украсить. При надобности он может убивать быстро и ловко, потому, что ремеслу убийства обучен. Говорить сей зверь не может, но всё понимает, что будет сказано и абсолютно предан. Приказ выполняет с первого разу. Прошу также учесть, что зверь требует специального, привычного для него обхождения. Хоть он и может путешествовать в мешке за плечами, но жить должен в специальной маленькой комнате. В комнате должны быть плиты на полу и мебель соответствующего размеру. Также и вся мелочь должна быть того же размера: кружки, миски, подсвечники, одежда».

Увидев, что ротмистр прочёл Бурса сказал:

   — Дело это не новое. Ещё при Елизавете Петровне на Северном море, на одном из островов, в католическом монастыре стали выращивать этих уродов. Честно говоря, я думал, что их больше не осталось — их было всего около сотни. Отцы-иезуиты занимались продавали для европейских дворов.

   — Русские компрачикосы? — спросил Удуев.

   — Не совсем, — Бурса опять поднялся и расхаживал по кабинету. — Компрачикосы выращивали шутов для забавы. В монастыре иезуитов воспитывали уродов специально для воровства, подслушивания, убийства. Хотя и для забавы конечно тоже.

   — Я видел, меховщики устроили у себя в подвале маленькую кукольную комнату, — сказал Удуев. — Честное слово, это поражает воображение. Неужели эти карлики не могут жить в иных условиях?

   — Я специально занимался этим вопросом, — отозвался задумчиво Бурса. — В отличие от настоящих компрачикосов, в нашем монастыре не сажают младенцев в колодки, как это делалось в Испании. Переделывают их совсем другим способом: трёхмесячному ребёнку надрезают жилы, иначе разрастаются кости. Потом, в возрасте 4 лет, когда мальчик уже научился хорошо говорить усекается язык. Кроме того, они все воспитаны отцами-иезуитами, приучены к определённому ритуалу жизни и преданны, как Богу, человеку воспитавшему их.

   — А зачем же им такая комната? — спросил Удуев.

   — Они с рождения примчались к подобным условиям жизни. Они безгласны, но умеют читать и писать. Они совершенно неприхотливы, но постоянно жить могут лишь в специально созданных условиях. Они очень малы ростом, но обладают, притом, огромной физической силою.

   — Несчастные существа, — вздохнул Удуев.

   — Несчастные, — согласился Бурса. Он долгое время молчал, потом присел к столу. — Мне бы хотелось поймать одного из них. Вы сказали, кажется, что комнатка в доме меховщиков была пуста, а коли так, я прошу, Михаил Валентинович, не делайте ничего с братьями Протасовыми. Пусть мой лакей донесёт им о новом письме, полученном из Парижа.

   — Вы думаете они опять пошлют карлика? На этот раз он уже не будет имитировать кражу, а попробует украсть на самом деле? — сообразил ротмистр. — Он заберётся в дом, и мы сможем его поймать.

Ротмистр Удуев покинул дом на Конюшенной только в половине десятого вечера.

Сергей Филиппович проследил жандарма через окно. «Любопытно чем же они с Бурсой столько времени в кабинете были заняты, — подумал секретарь. После неприятной беседы в курительной секретарь почувствовал себя совсем уж дурно. Сердце его при каждом неожиданном звуке или новой посторонней мысли лишний раз болезненно вздрагивало. — Или, может быть, этот жандарм член нашего Общества, может быть, в Нижнем списке «Пятиугольника». Ерунда, я бы знал, коли так. Вот Граф Виктор он член «Пятиугольника». А что я вообще о нём знаю? Он обо мне, кажется, всё знает. А я о нём ничего».

Прислушиваясь, секретарь стоял в своей комнате. Он ждал, он хотел выйти из дома незамеченным, как делал это на протяжении последних месяцев, посещая княгиню Наталью Андреевну Ольховскую. Но выйти незамеченным становилось возможно лишь после того, как Анна Владиславовна и Константин Эммануилович уснут.

На сей раз, Бурса отправился в свою спальню раньше обычного, почти сразу же после отъезда жандарма. А вот юная хозяйка не спешила в постель.

Дом опустел, но проклятый Граф Виктор, уединившись с Анной Владиславовной в гостиной, всё ещё держал девушку за ручку и тихонечко нашёптывал что-то, сидя на диване. Секретарь не видел их в эти минуты, но хорошо себе представлял. Каждый раз картина была одинаковая — глаза красавицы томно приоткрыты, дыхание её учащённо, а мерзавец шепчет… Шепчет что-то, улыбается, смеётся тихим сатанинским смехом и никак не уходит. Не уходит почти до полуночи.

«Что же он такое совершил, о чём знает Наталья Андреевна, чего нельзя знать ни мне ни вообще никому? И почему он думает, что я смогу, ничего не зная толком, остановить княгиню? — размышлял секретарь, наблюдая, как отъехала, наконец, от парадного крыльца коляска графа. — Он угрожает её жизни. Он угрожает моей жизни. Чего он вообще от меня хочет?»

Как делал уже много раз, Сергей Филиппович накинул поверх своего платья длинный тёмный плащ с капюшоном, отпер своим ключом дверь чёрного хода и вышел на улицу.

Опять над дверью светился синий газовый фонарь, и не желая, чтобы его заметили, секретарь поспешил отойти от дома. Если бы он задержался ещё на несколько минут, то увидел бы и другого человека, покидающего дом точно также, через дверь чёрного хода. Тайно.

Лакей в длинном сером плаще вышел, озираясь, и заспешил в том же направлении, что и секретарь. После заключения в сыром подвале, где он провёл много часов, несчастный волочил ноги и задыхался от быстрой ходьбы.

Замешкайся Сергей Филиппович возле двери, он был бы поражён ещё и тем, что дверь чёрного хода за лакеем кто-то запер изнутри. Если б он обернулся, может быть, он заметил бы, как дверь распахнулась ещё раз. И в свете синего газового фонаря мелькнуло перед пустой улицей усталое лицо магистра «Пятиугольника» Константина Эммануиловича, который, оказывается, и не ложился спать.

«Куда же это Вы, Сергей Филиппович, отправились среди ночи, тайно? — подумала Анна Владиславовна, наблюдая сверху из окна за быстро удаляющейся фигурой в тёмном плаще. — Неужели у Вас, такого тихони, есть ночные амурные дела? Неужели у Вас есть любовница? — сердце Анны Владиславовны сладко сжималось. — Ну а почему же нет? Вот и теперь я сама влюблена. Конечно, конечно я влюблена! — Девушка стояла подле окна босая на холодном деревянном полу, смотрела вниз и вдруг зажмурила глаза от нахлынувшего счастья. — В первый раз, — сказала она себе, — всё, что было раньше — один лишь обман самой себя. Глупые фантазии. Я влюблена в Виктора, я готова сделать для него всё, что он только попросит. Я готова… — она похолодела при следующей мысли, — готова даже отдаться ему без брака, если он протянет руку, если он скажет, я могу совершить всё, всё, что угодно. — Бросившись на постель и зарывшись с мокрым лицом в подушку, Анна хотела успокоиться, но ни заснуть, ни даже заставить себя думать о чём-то другом девушка была не в состоянии. — Я люблю его, люблю его, — шептала она в подушку, — люблю».

Те же слова повторял и возбуждённый секретарь, в который раз, среди ночи пешком пересекающий город.

«Я люблю Наталью Андреевну. Я сделаю всё, что угодно только бы сохранить наши с ней встречи. Теперь я могу предать своего благодетеля и руководителя. Я могу совершить всё, что угодно. Любую подлость, любую низость, всё, что угодно с собою. Я могу отпилить себе руки, вырвать сам себе язык. Я могу выколоть ей глаза, чтобы только нам встречаться каждую ночь. Я не могу жить без неё. Вся жизнь моя сосредоточена в этом одном. Лучше я убью её, потом убью себя, чем мы расстанемся. Я сделаю всё, чтобы Наталья не узнала обо мне ничего. Я сделаю всё».

Возле чёрного чёрного хода дома на Фонтанке Сергей Филиппович приостановился, желая справиться с ужасным сердцебиением. Он припомнил, как тогда зимой наблюдал за мужской фигурой, скользнувшей в эту же дверь. Это был князь Валентин. До того рокового момента, предполагая за княгиней Ольховской недоступность и истинную чистоту, он не был разочарован. Он, наверное, даже обрадовался тому, что Наталья Андреевна такая же женщина, как все другие, в отличие от иных простушек княгиня ловко скрывала свои амурные дела.

Наталья Андреевна не меняла своих привычек. После смерти мужа у неё перебывало, наверное, не меньше 20 любовников и никаких слухов. Никто ничего не знал. Никто даже ничего не заподозрил.

Любовник являлся в дом на Фонтанке после двенадцати, когда всё погружалось в сон. Своим ключом отперев дверь, поднимался, никем не замеченный на второй этаж в маленькую комнатку, где можно было переодеться и привести себя в порядок. Только когда часы отмечали звонким даром час ночи, он появлялся в спальне ожидающей его княгине.

После смерти князя Валентина, заняв его место, Сергей Филиппович проделывал весь этот путь дважды в неделю, строго в четверг и субботу. Когда он входил в спальню, Наталья Андреевна уже без парика, коротко стриженная, одетая в полупрозрачный розовый пеньюар, лежала на постели с зажжённой длинной сигарой в белой руке. И секретаря встречал насмешливый взгляд её блестящих лукавых глаз.

   — Ну, что ты такой хмурый сегодня, Серёжа, — спросила княгиня, когда бледный секретарь, как обычно, в условленное время вошёл в спальню.

   — Княгиня, если Вы не выполните мои просьбы, произойдёт несчастье, — взволнованно сказал секретарь, сделав два шага, и опускаюсь на край постели.

   — Какое же несчастье, Серёжа, — обнимая секретаря, спросила княгиня. — Расскажи мне, какая просьба?

Затушенная сигара, наполнила комнату вонючим дымом. Сергею Филипповичу с трудом удалось справиться со своим голосом, но он всё же проговорил, не поворачиваясь:

   — Скажите, княгиня, недавно приходил ли к Вам некий Валентин Игнатов? Он из купцов или мещан, я точно не знаю.

   — Вон ты что, — княгиня оттолкнула секретаря, и села на постели, подтянув ноги. Её коротко стриженная голова упёрлась подбородком в колени. — Вон ты куда полез. — Неожиданно она изменила тон с резкого на ласковый. — Не нужно, Серёжа, тебе в это путаться. Это очень грязное дело.

   — Что? Что он рассказал Вам? — почти простонал секретарь. — Наталья Андреевна, умоляю, доверьтесь мне. Скажите, что он рассказал вам о графе Викторе. — Секретарь повернулся — из глаз его бежали слёзы. — Я ведь знаю, что он выдал Вам какую-то тайну.

   — Ты знаешь какую? — большие глаза княгини Ольховской смотрели холодно и жёстко.

   — Нет, не знаю. Да и не хочу знать, — слёзы бежали по бледным щекам секретаря. — Но если тайна эта выплывет, то мне конец. Граф имеет возможность сделать так, чтобы растоптать всю мою жизнь. Я не хочу ничего знать, — голос Сергея Филипповича срывался, — но, если вы не пообещаете мне хранить молчание, я убью себя.

Княгиня даже открыла рот, так была поражена. Она протянула руку и кончиками пальцев сняла слезинку со щеки секретаря.

   — Что ж, Серёжа, и в правду ты убьёшь себя?

Секретарь судорожно покивал и вдруг, как маленький ребёнок с плачем кинулся на грудь женщины. Прижался щекой и, вздрагивая, зачастил срывающимся голосом:

   — Я не могу открыть Вам, что он сделает. Сегодня в курительной комнате у Бурсы, когда мы остались вдвоём граф предложил мне выбор — либо Вы, Наталья Андреевна, будете молчать о том, что сказал Вам Валентина Игнатов, либо он уничтожит меня.

   — Погодите, погодите, Серёжа, — княгиня ласково гладила секретаря по голове. — Но ведь ты же не знаешь, о чём я должна промолчать?

   — Нет, я не знаю.

   — Но тогда, как же ты можешь меня об этом просить?

   — Граф сказал, что Валентин Игнатов умер. Прошу Вас, хотя бы несколько дней вы можете хранить молчание. Хотя бы несколько дней.

   — Умер? — повторила княгиня. — Странно. Кому это понадобилось его убить? — Она строго посмотрела на секретаря. — Ты рассказал об этом ещё кому-то, кроме меня, например, Константину Эммануиловичу?

Секретарь щёлкнул зубами.

   — Нет.

   — Ладно, — откинувшись на подушки и подложив руки под голову, Наталья Андреевна расслабилась и закрыла глаза. — Ладно, — проговорила она, — значит, говоришь, граф Виктор. Очень интересно. Но коли он просил тебя, таким образом, то получается, что сам же он, своей же рукой, зачем-то решился подтвердить все подозрения. Неужели он думает, что после подобной атаки я, действительно, промолчу.

Слёзы просохли на впалых щеках секретаря. Рука княгини выскользнула из его руки, и Сергей Филиппович испытал моментальный приступ чёрного отчаяния.

«Мне не уговорить её. Граф сдержит слово, — подумал секретарь, — и он объявит всему свету, что князя Валентину убил я. Так, что теперь это моя с ней последняя ночь. Трудно представить себе, но ведь злодей может убить её также хладнокровно, как того молодого мещанина».

Поднявшись с постели, секретарь подошёл к столику, пригнулся к зеркалу, рассматривая своё бледное лицо. На столике сверкала миниатюрная серебряная гильотина. В зеркале он видел отражение Натальи Андреевны, неподвижно раскинувшейся на кровати. Розовый пеньюар распахнулся, и свет свечи играл на нежной коже. С боку, одетый в шикарный парик, бюст Вольтера. Пустые мраморные глазницы великого просветителя смотрели на Сергея Филипповича холодно и отчуждённо.

   — Я докажу Вам свою любовь, — отвернувшись от Вольтера, тихо-тихо сказал секретарь. — Докажу. Вы думаете я шучу про смерть? Это вовсе не так. Я люблю Вас, Наталья Андреевна, и готов на любую жертву.

Положив мизинец левой руки на маленькую ледяную плаху, Сергей Филиппович зажмурился и правой рукой нажал маленький рычажок. Серебряный нож миниатюрной гильотины опустился с тихим свистом, секретарь вскрикнул, хлынувшая кровь забрызгала зеркало.

В особняк на Конюшенной Сергей Филиппович вернулся только к утру. Он улыбался, претворяя за собой дверь чёрного хода.

Дом уже проснулся. На кухне звенели ножи, по коридорам расползался пар от подогреваемой воды. Секретарь поскорее поднялся к себе в комнату, где и заперся.

Сергей Филиппович разделся и забрался в постель. От возбуждения он не сразу смог уснуть. Непостижимо, но ему удалось-таки уговорить неприступную княгиню Ольховскую. Удалось вырвать у неё обещание молчать, по меньшей мере, в ближайшие несколько дней. Он даже не чувствовал дёргающей боли в руке. Умудрился позабыть о том, что в порыве страсти отнял сам у себя при помощи серебряной гильотины, применяемой для обрезания сигар, половину мизинца левой руки. Перетянутая плотной тряпицей, рана только чуть-чуть кровоточила.

Наконец он заснул. Но проспав не более часа, как был разбужен к завтраку. За столом Сергей Филиппович прятал левую испорченную руку, а на прямой вопрос Его превосходительства сбивчиво соврал, что накануне вечером повредил палец дверью.

После завтрака, сославшись на недомогание, секретарь снова укрылся в своей комнате. Он знал, что Бурса этот день предполагает провести вне дома и был удивлён, когда рядом в библиотеке зазвучали голоса.

Некоторое время Сергей Филиппович лежал в постели, подозревая, что не проснулся, и голоса слышатся во сне, но потом сообразил, что о его присутствии здесь в комнате просто никто не знает. Это был первый случай за все последние годы, когда секретарь позволил себе расслабиться среди дня.

Но кто же забрался в библиотеку в отсутствии хозяина?

Сергей Филиппович прислушался. Неаккуратно опершись на испорченную руку, он чуть не закричал от боли, но смог всё-таки удержаться. Поднялся с постели, подошёл к двери и, встав на колени, заглянул в замочную скважину. Секретарь ничего не увидел, но зато, стоя таким образом, он совершенно отчётливо услышал знакомые голоса.

Говорили Анна Владиславовна, племянница Константина Эммануиловича, и граф Виктор.

   — Я готова убежать с Вами, — ясно прозвучал взволнованный голос девушки. — Куда угодно, если есть на то божья воля, мы можем обвенчаться с Вами, граф, в какой-нибудь тихой деревенской церкви.

   — Я не верю своему счастью, — отозвался голос Виктора. — Когда мы бежим?

   — Если хотите, завтра.

   — Мы поедем ко мне в поместье. Вы знаете, как там хорошо в это время года, — голос Виктора, так же, как и голос Анны звучал взволнованно и пылко. — Мы поселимся там и будем вести тихий, уединённый образ жизни. Вдали от света, вдали от всей этой столичной суеты.

   — Боже мой, как мне надоел этот пыльный город, — вздохнула Анна. — Но зачем мы забрались в библиотеку? Пойдёмте. Мы можем вызвать подозрения. Пойдёмте отсюда.

   — Погодите. Погодите минуту, Анна, — попросил Виктор. — Скажите мне, а что здесь за картиной?

   — Там дядюшкин тайник с документами. Не нужно ничего трогать, пойдёмте, пойдёмте, Виктор.

Секретарь услышал, как заскрипела дверь и как удаляются их шаги.

«А ведь это совсем неплохо, если они уедут, — подумал он. — Если граф уберётся из города, может быть, я надолго избавлюсь от его безумных притязаний. Может быть, надолго, а может быть, и навсегда. Хорошо получается, удачно».

Шагнув назад к постели, секретарь ощутил неприятную тошноту и головокружение. Кисть левой руки горела. Опустившись головой на подушку, он успел ещё подумать, что подушка какая-то слишком холодная и мокрая, и опять погрузился в сон.

После завтрака, когда секретарь, изменив обычному распорядку, сослался на недомогание и направился в свою комнату, Бурса также изменил своё расписание. Константин Эммануилович должен был работать у себя в кабинете, а вместо этого спустился в подвал.

Вернувшийся среди ночи, несчастный лакей спал прямо на полу маленькой подвальной комнаты. Парик его, теперь испачканный серой пылью, сбился и почти закрывал лицо. Башмаки в пыли, белые тугие чулки порваны, серый плащ, в котором выходил ночью, валялся на полу рядом.

   — Ваше превосходительство, — слуга открыл глаза, и сразу же вскочил. Он замер перед Бурсою, склонившись на дрожащих ногах. — Я всё выполнил, как Вы сказали.

   — Ты был у меховщиков?

   — Был, — слуга поклонился, — доложил им, что сам видел курьера, привёзшего новый пакет из Парижа.

   — Молодец, — сказал Константин Эммануилович. — Иди, поешь на кухне, а потом, я позволяю, можешь вернуться в свою комнату и поспать. Потом подумаем, что с тобой, с предателем, делать.

Сообщив Анне, что уезжает по делам, Константин Эммануилович около десяти часов вышел из дому, сел в экипаж, и действительно уехал. Но никто кроме нескольких преданных слуг не знал, что Бурса вернулся в особняк уже через час. При том, вернулся не один, а вместе с ротмистром Удуевым. Они тайно прошли в кабинет и заперлись там.

   — Будем надеяться, братья Протасовы примут обычные меры, — очень тихо проговорил Бурса. — Лакей сообщил им ночью, что накануне принесли пакет. Значит кто-либо из гостей попробует прокрасться к тайнику и взять его, либо…

Услышав какое-то движение на лестнице, Удуев приложил палец к губам. Было слышно, как в библиотеку вошёл человек. Спрятавшись в кабинете, Удуев и Бурса замерли и уже через секунду Бурса расслабился и опустился в своё кресло.

   — Это Анна с графом Виктором, — сказал он. — Пошептаться голубки в библиотеку забрались. Нужно будет слугам приказать не пускать её сюда.

Случайно подслушанный секретарём разговор между Анной Владиславовной и графом Виктором не был услышан ни Удуевым, ни Бурсою, хотя оба они находились рядом за дверью.

Константин Эммануилович счёл для себя неприличным стоять под дверью и тайно подслушивать любовный лепет молодых. Он пригласил ротмистра к окну. Он поднял штору и указывал во все время разговора на улицу, обрисовывая подходы возможного ночного шпиона.

   — А Вы уверены, что этот граф Виктор не может оказаться тем человеком, которого мы ждём, — спросил еле слышным шёпотом Удуев.

   — Я не доверяю ему, — также тихо отозвался Бурса. — Но вот в своей племяннице, Вы уж простите ротмистр, я нисколько не сомневаюсь. Если граф попробует снять картину и полезет в тайник, будьте уверены, Анечка поднимет такой шум, что слуги прибегут раньше нас.

Прошло ещё несколько часов. Вечерело, но за окном на улице всё ещё было светло. Проклиная себя за глупость, Бурса уж хотел открыть дверь и, прекратив нелепую засаду, спуститься вниз и всё-таки пообедать, когда отчётливо скрипнула цепь лифтового механизма.

Удуев вопросительно глянул на хозяина кабинета. Бурса кивнул и приблизился к двери, рука его осторожно повернула ключ.

Удуев взялся за рукоять своей сабли, после чего расстегнул пояс. Ротмистр положил пояс вместе с оружием поперёк рабочего стола Бурсы.

   — Слишком тесно, — одними губами объяснил он. — С ней не развернёшься.

Лифт, с грохотом спускающийся вниз, вверх шёл очень тихо. Затаив дыхание, Константин Эммануилович улавливал каждый оборот металлической шестерни. Потом, судя по звуку, кресло подтянулась и со щелчком остановилось. Ладонь Бурсы легла на ручку двери.

В кабинете раздались лёгкие шаги, будто простучали по полу деревянные подошвы. Что-то скрипнуло.

   — Картину снял. — прошептал Бурса. — Пошли.

Рывком он растворил дверь и кинулся в библиотеку. Удуев последовал за ним.

Как ни готовил себя Константин Эммануилович к тому, что увидит, наткнувшись глазами на это существо он опешил от ужаса и отвращения. Он замер в дверях. С разгону, Удуев налетел на Бурсу сзади.

Карлик был ростом, от силы, с пятилетнего ребёнка. Кривые ноги, кривые, будто раздутые в плечах, руки и огромная совершенно лысая голова. Губы лилипута растягивались на всё лицо. Рот карлика был широко разрезан.

Но, если компрачикосы делали разрез для излишнего комизма карлика, то отцы-иезуиты применили тот же древний приём с иной целью. Это было сделано исключительно для устрашения.

Карлик замер на месте. Чёрные страшные глаза не мигая смотрели на Бурсу.

Адский шум, устроенный Удуевым и Бурсой в библиотеке, прошёл будто мимо секретаря и стал частью кошмарного горячечного сна. Когда уже поздно вечером Сергей Филиппович всё же нашёл в себе силы выбраться из постели, и, одевшись спустился вниз в гостиную он был удивлён, во-первых, отсутствием гостей, а во-вторых, волнением слуг.

   — Братец, что случилось? — обратился он к одному из лакеев.

   — Барин и жандарм в библиотеке кого-то карла поймали, — сказал слуга. — Карлик тот Константину Эммануиловичу руку прокусил, а жандарма пытался кинжалом заколоть. Но обошлось, слава тебе Господи, — лакей перекрестился, — ранил только слегка. Шуму было шуму.

   — А где же теперь тот карлик?

   — Да связали его и в подвал под замок. Я проходил мимо, слышу он там как змея шипит. Не ругается, не стонет, а именно что-то шипит и зубами клацает, — лакей снова перекрестился. — Ужас как напугал, нечисть настоящая.

   — Слышали? — раздался позади секретаря голос Анны Владиславовны. — Вы всё слышали, Серёжа?

Секретарь обернулся. Голова его сильно кружилась, и он с трудом удерживался на ногах.

   — Совершенно невероятные события.

   — Да конечно, — ухватившись рукой за стену, Сергей Филиппович смотрел на юную хозяйку. — Карлик…

Пол ушёл из-под ног секретаря. Но падая и теряя сознание, он почему-то очень хорошо запомнил лицо девушки. Вопреки всеобщему волнению и испугу она выглядела необычайно счастливой.

Увы, кроме лишившегося чувств секретаря, никто в доме не обратил внимание на лихорадочное состояние Анны Владиславовны. Все были возбуждены происшествием с карликом.


Братьев Игнатовых хоронили тихо. Могилу вырыли вблизи могилы несчастных супругов Марьи и Ивана Турсовых.

Опоздав к отпеванию, Удуев приехал на кладбище, когда гробы на верёвках, один за другим, уже опускали в землю. Удуев встал молча. Было жарко, пахло полынью и этот запах, смешанный с запахом погоста, пьянил ротмистра.

Михаил Валентинович не спал уже две ночи, и глаза его слипались. Группа людей, стоявшая подле могилы, расплывалась перед ним будто в тумане.

Засыпали яму долго. Сухая земля с шорохом ложилась на крышки гробов и казалось, что шороху этому не будет конца.

Удуев повернулся и хотел уже уйти, когда его окликнул негромко знакомый голос:

   — Ваше благородие, Михаил Валентинович, — он потёр глаза, но не сразу смог опознать подошедшую женщину. Только спустя минуту сообразил:

   — Аглая?

Девушка кивнула и поправила чёрную косынку, прикрывая лицо.

   — Я знаю кто их убил, — неожиданно сообщила она. — Если Вам это интересно, я могу доложить.

   — Доложите, — усмехнулся ротмистр, — коли знаете.

Аглая подошла так близко, что её красивое лицо можно было разглядеть сквозь тонкую чёрную вуаль. У девушки были голубые глаза и очень яркие губы.

   — Их убил Иван Бурса, — сказали яркие губы. — Не сам, не своей рукой. Он приказал кому-то убить и их убили. Они хотели отомстить за смерть своей сестры и были для Бурсы опасны.

   — Я знаю, — устало кивнул Удуев, — знаю. Но всё равно, спасибо. — Он опять потёр глаза. — И, кстати, убийцу мы поймали.

   — Того, кто убил, конечно, но не того, кто приказал, — в голосе Аглаи прозвучало жестокая нотка. — Так ведь, Михаил Валентинович?

   — Так, — согласился Удуев, — но не извольте беспокоиться, до этого негодяя Бурсы мы тоже доберёмся, я обещаю.

Глава 3


Трипольский не любил вина. Часто он просто выливал свой бокал. Бывало, тайно в цветочную кадку, а бывало, будто в шутку, прямо на пол или выплёскивал на стену. После шампанского у Андрея Андреевича ужасно болела голова, а, если он выпивал больше бутылки, то имел несчастную особенность буянить, а потом ничего не помнить.

После появления графа Виктора, безумно ревнуя, молодой дворянин кинулся в разгул и почти не посещал дома на Конюшенной. Накануне с гренадерами гуляли до утра, и как попал домой Трипольский совсем не запомнил.

Очнулся Андрей Андреевич от ужасной головной боли. Обнаружил себя лежащим на спине. Открыл глаза, напрягся, пытаясь припомнить прошедший вечер, и вдруг припомнил совсем другое.

Вечер будто смыло из памяти, но зато всплыл тот давнишний разговор с Виктором, происшедший в «Черном петухе» в Париже два года назад. Припомнился с точностью до слова.

   — Господи, — сказал Андрей Андреевич, присаживаясь на постели и хватаясь за голову. — Господи! Как же я мог подобное позабыть?! Но коли всё это так, коль я не путаюсь опять, то чести Анны Владиславовны Покровской угрожает серьёзное испытание!

Он подёргал за шнур звонка, и заспанный денщик помог Трипольскому одеться.

   — Но куда уж вы в такую рань, барин, ночь ещё на дворе? — простонал он вслед Андрею Андреевичу, с трудом переставляющему ноги, но уже выходящему из дома. — Погодите хоть час, покуда рассветёт. Да Вас и не пустит никто в дом, барин. Аглая Ивановна сердиться будут. Опять поругаетесь.

«А ведь верно, — сообразил Трипольский, возвращаясь в дом, и сразу же устремляясь в комнату своей прелестной рабыни. — Что, если я перепутал, если мне весь ужас только приснился? Так ведь и осрамиться можно. А коль я ошибся? Но коль я ошибся, Аглая поправит, она была тогда в «Черном петухе» и слышала весь наш безумный разговор. Она была там, она всё помнит».

   — Аглая! — закричал он, ударом кулака распахивая дверь. — Аглая!

Девушка мгновенно проснулась и села на постели. Подтянула одеяло к груди, потом правой рукой поправила ночной чепец.

   — Опять Вы, Андрей Андреевич, жжёнки накушались, — сказала она, глядя без отрыва, прямо в глаза своего буйного хозяина и молочного брата. — Опять будете в чувствах объясняться и настаивать на любовной близости?

Трипольский, ошарашенный этим взглядом, замер в дверях.

   — Ну что ж, — продолжала ровным немного насмешливым голосом Аглая, — если Вы будете настаивать, то берите меня — вы барин, я крепостная девчонка Ваша, но только потом не рассчитывайте на прощение, я Вам его не дам.

Трипольский потряс головой. Встав в дверях, сильно дёрнул себя за волосы и сказал:

   — Дура! Я не за этим. Я с этими идеями ещё 5 лет назад покончил, — глаза с похмелья у Андрея были красными и слезились.

   — А зачем же тогда? — спросила Аглая, нарочито расстроенным голосом.

   — Помнишь, был у меня один разговор с Виктором в Париже в «Чёрном петухе»? Я напился тогда и не смог припомнить. Всё позабыл. Ты была там, ты помнишь?

Он присел на мягкий стул и на всякий случай отодвинулся подальше от постели. Глаза Аглаи слегка увлажнились. Она ещё раз поправила чепчик и очень-очень тихо проговорила:

   — Всё-таки вспомнил, бес. Вижу вспомнил.

   — Кто такой граф Виктор? — жёстко спросил Трипольский, и сам себе ответил: — Он преданный слуга негодяя этого Ивана Бурсы. Так?

   — Так, — Аглая кивнула. — Коли уж ты сам припомнил, чего я тебе врать-то буду.

   — Почему же ты молчала по сей день?

   — Была причина, — Аглая накрылась одеялом с головой и повернулась на бок. Из-под одеяла послышалось негромкое всхлипывание.

   — Уходи, — донеслось из-под одеяла, — уходи я спать буду. Поезжай, предупреди их. Пусть знают. Расскажи.

Трипольский был поражён. Только, наверное, пару раз он видел истерику Аглаи. И теперь был напуган поведением девушки, может, даже более чем с собственным неожиданным воспоминанием.

Поднявшись со стула, он на цыпочках вышел и осторожно притворил за собой дверь. Было шесть часов утра, когда, соскочив с лошади возле дома на Конюшенной, Андрей Андреевич Трипольский кулаком ударил в парадную дверь.

В доме спали. Ни звука.

Вспомнив про звонок, Андрей Андреевич чуть не выдернул шнур. Приоткрывший дверь, молоденький лакей выглядел сонно.

   — Доложи барину, что приехал Трипольский.

   — Да спит ещё барин, — отозвался, зевая, лакей. — Все спят.

Лакей пытался не пустить раннего гостя, но Трипольский прорвался в гостиную, отпихнув глупого слугу. Ждать пришлось совсем недолго.

Бурса в халате, китайских красных туфлях с загнутыми носами спустился к нему уже через пять минут.

   — Доброе утро, — так же, как и его слуга, зевая и прикрывая рот ладонью, сказал Бурса. — Что привело Вас ко мне в такой час? — Насколько важное дело?

   — Более чем, — Трипольский вскочил и зачем-то схватился рукой за рукоятку сабли. — Я должен сообщить Вам, Константин Эммануилович, одну весьма неприятную вещь.

   — Да Вы взволнованны, я смотрю, не на шутку, — Бурса опять похлопал себя ладонью по губам. — Может быть, я прикажу подать лёгкий завтрак? Мы сядем и спокойно поговорим. Может быть, вина, — он подвинул, — видок у Вас, друг мой, не важнецкий, замечу. Много вчера выпили?

   — Много, много. Но дело теперь совсем в другом, — Андрей Андреевич никак не мог сосредоточиться на главном, и решил сказать всё сразу без обиняков, сколь бы глупо это ни выглядело. — Константин Эммануилович за Вашей племянницей, Анной Владиславовной, ухаживает один человек — приятель вашего брата Ивана, — выпалил он.

   — И за моей племянницей и приятель моего брата, да помилуйте, Андрей Андреевич, что Вы такое говорите? Кто же это такой?

   — Это граф Виктор! Мы были вместе в Париже, только не спрашивайте, почему я говорю об этом только теперь. Только теперь я говорю об этом исключительно по несчастной моей способности позабыть всё под влиянием винных паров.

   — Граф Виктор Александрович? — лицо Бурсы сразу переменилось. — Вы уверены?

   — Теперь да. Совершенно уверен.

   — Долго же Вы вспоминали, — Бурса повернулся и стал подниматься по лестнице. — Пойдёмте в кабинет. Вы должны мне всё подробно рассказать.

   — Стойте, — задохнувшись от собственной догадки, сказал Трипольский. — Я, конечно, всё Вам расскажу, но давайте сперва проверим дома ли Анна Владиславовна. Мы не будем её будить, попросим служанку, пусть служанка тихонечко зайдёт к Анне Владиславовне в комнату и скажет нам, что она в своей постели. Видит Бог, я очень хотел бы ошибиться, но я боюсь, что её там нет.

Волнение Трипольского передалось и Константину Эммануиловичу. Желая ускорить проверку, Бурса сам вошёл в комнату служанок, откуда раздался истошный визг — в жару девушки спали голышом и в полутьме не сразу заметили, что неожиданно вошедший мужчина вовсе не повар Ивашка, а сам барин.

Застёгивая на ходу платье, рыженькая горничная Настя, по требованию Бурсы, уже через две минуты стояла подле комнаты Анны Владиславовны.

   — Стучи, — нетерпеливо потребовал Трипольский.

Служанка несколько раз постучала в дверь, после чего, осторожно отворив её, вошла. Через две секунды в проёме появилось бледное лицо девушки.

   — Что там? — заорал Бурса.

   — Кровать как я постелила, так и не тронута, — испуганно отступая, проговорила Настя. — А Анны Владиславовны нет.

Не прошло и десяти минут, а весь дом уже был поднят на ноги, как от военной тревоги. Устроившись в гостиной, Константин Эммануилович по очереди опрашивал слуг. Первые пятеро опрошенных ничего не знали, а шестой — толстый немолодой повар сообщил, почему-то довольным голосом:

   — Уехала она, барин, часу в шестом как уехала. Я думал, так должно быть. Вы знаете, барин, у меня сон плохой, вышел подышать, смотрю коляска стоит, тройка белая.

   — Кучер был? — спросил Трипольский.

   — Нет, — отозвался толстый повар. — Граф Виктор сами вожжи взяли. Барышню погрузил и чемодан, сел в коляску, граф свистнул, не всякий хороший кучер так сможет, и они понеслись.

После этих слов у Бурсы сильно закололо в левом боку и перед глазами потемнело. Когда он пришёл в себя и сердце немного отпустило, Константин Эммануилович спустился в подвал.

Он собственноручно снял большой навесной замок. Протяжно скрипнули петли. Бурса заглянул в комнатку. Он хорошо помнил, что карлику накануне приносили пищу и дали несколько свечей. В комнате было сыро и темно.

   — Ты здесь, нечисть, или они тебя с собой увезли? — спросил Бурса, знаком подзывая слугу со свечой.

Слуга приблизился. Зыбкое пламя коснулось каменных стен, заиграло на земляном полу. Бурса в ужасе отшатнулся, потому, что на него посмотрело снизу изуродованное, будто вырезанное из дерева, лицо с огромным полуоткрытым ртом. Карлик зарычал из чёрной глубины комнаты и огромный рот его распался, будто в сатанинской улыбке.


Было воскресенье. Звонили к заутрене. Булочники, с трудом удерживались от зевоты, или уже зевали во весь рот.

Но в этот ранний летний час в городе было почти безлюдно, пусто. Редкий экипаж прогрохочет в пыли, привлекая к себе внимание.

Андрея Трипольский довольно просто обнаружил след беглецов.

   — Была такая тройка, — сообщил первый же будошник. — Чёрная такая, лакированная коляска и белые лошади. Девушка в коляске была точно. Даже не остановились, пролетели мимо, — будошник показал направление.

Другой будошник, через квартал, также запомнил лёгкую коляску. Выходило, что беглецы, прокатив через Обводной канал, устремились к Московскому тракту.

Миновав слободу Измайловского полка, Трипольский ещё сильнее пришпорил лошадь. Но когда слева показалась ограда знакомого кладбища, немного сбился с взятого темпа, перекрестился и опять вонзил шпоры в бока своего скакуна.

Звонить перестали. Было около семи часов утра. В голове Андрея крутились слова толстого повара: «Уехала она, барин, часу в шестом как уехала. Я думал, так должно быть. Вы знаете, барин, у меня сон плохой, вышел подышать, смотрю коляска стоит, тройка белая».

У Московской заставы одинаково всадника остановил часовой.

   — Невесту у меня увели, братец, — неожиданно, в сердцах, выпалил Андрей Андреевич в ответ на просьбу предъявить бумаги. — Скажи, видел ты их? Чёрная коляска лакированная.

Неожиданная откровенность барина и чужое несчастье почти разжалобили солдата, и он больше не просил подорожной, но, увы, расспросы почти ничего не дали. Солдат не видел никакой коляски.

«Граф Виктор, уж наверное, не мог так быстро выправить подорожную. Куда же он делся? — размышлял Трипольский. — Путь один. Солдатик вряд ли перепутал».

В эту минуту совсем недалеко громко замычала корова. Трипольский обернулся и замер в догадке. Вдоль тракта тянулась отдельная, разбитая тысячами копыт, дорога. Здесь, без всякой подорожной, гнали мужики с утра до вечера свой скот на городскую бойню.

«Никогда дворянин не позволил бы себе и шагу ступить между скотиной и чёрного люда».

Было совершенно невероятно, но беглецы проскочили мимо застав по этой скотопрогонной дороге.

Сухо было. Ни капли дождя на протяжении последних недель. За лошадью Трипольского поднималась длинная пелена пыли. Андрей Андреевич вошёл в азарт погони. Он всё сильнее и сильнее пришпоривал свою лошадь и шептал: «Я вас настигну. Настигну и зарублю на месте мерзавца! Никаких дуэлей, никаких даже разговоров не будет, сразу зарублю. Не буду ничего спрашивать. А потом, когда упадёт он в пыль… — представляя себе эту картину, Трипольский даже заскрежетал зубами от возбуждения, — паду перед Анной Владиславовной в ту же пыль на колени, склоню голову и попрошу простить меня. Попрошу её стать моей женой».

Проскакав, не щадя лошади, до развилки, от которой начинались две дороги — одна на Царскую Мызу, вторая на Новгород — Андрей Трипольский спешился и, наверное, целый час потратил, выясняя отношения с молоденьким поручиком, не желающим пропустить его. В результате Трипольский расплатился золотой табакеркой, к счастью нашедшейся при нём и, вскочив в седло, устремился дальше по Новгородской дороге.

Ещё через пятнадцать вёрст Андрей Андреевич, наконец, сообразил, что вот так с одного маху ему не достигнуть беглецов, и завидев покосившееся здание станции, подскакал к нему и спешился.

Сразу, не успел он ступить на порог, вышел плешивый кривой на один глаз смотритель. Смотритель разводил руками.

   — Что, нет смены? — хватая за грудки, спросил Трипольский.

   — Будет, будет, — забубнил смотритель. — Должны свежих корней из усадьбы привезти. Местный помещик третьего дня брал. Должны привезти. Да вы погодите, барин, отдохните пока, выпейте вина.

Станция внутри оказалась куда пристойней, нежели выглядела снаружи. Кроме обычных скамей по стенам здесь стояло несколько столов, и между столами ходил мальчишка, разносив выпивку и закуски.

   — Выпьете, барин? — спросил угодливо смотритель, проследовав за Трипольским. — Может быть, покушать хотите?

   — Квасу бы, — всё ещё ощущая остатки утренней головной боли, попросил Трипольский. — Квасу и хлебушка, больше ничего не нужно. А если мне лошадей в ближайший час не найдёте, честное слово, зарублю.

Время клонилось к полудню. Немного успокоившись после бешеной скачки, Андрей Андреевич осмотрелся. Приезжающих не было. За соседним столом сидели несколько плечистых парней. Они играли в карты — азартно резались в «Три листика».

Голые по пояс, они показались Трипольскому сошедшими с английской гравюры, изображающей пиршество пиратов. Все в татуировках, длинноволосы. Волосы перевязаны в пучок на затылке. Парни хлопали картами с такой силой, что стол готов был развалится, а глиняные кружки подскакивали при каждом шлепке.

   — Тут не проезжала лакированная чёрная коляска, запряжённая белой тройкой? — спросил у смотрителя Андрей Андреевич, принимая большую глиняную кружку до краёв налитую квасом и поднося её к пересохшим губам. — Молодая дама и красивый молодой человек. Они едут без кучера.

Смотритель, стоявший подле стола, попятился. Трипольский замер. В комнате наступила томительная тишина.

«Что же я такого спросил? Бо-о-же! — вдруг осознав своё положение, подумал он, поворачиваясь к картёжникам. — Это те же самые английские каторжники!»

Солнце, проникающее в маленькие окна, сильно прогревало внутренность комнаты, но света давали немного, правда, и в этом свете Трипольский хорошо увидел, как вытянулось лицо смотрителя.

   — Была такая коляска, — отступая, сказал тот. — Точно, без кучера и девушка была. Только они не остановились даже, проскочили дальше. А зачем же им было останавливаться?

В глазах смотрителя Трипольский увидел ужас.

   — А ерунда, — сказал он и допил свою кружку. — Это я так спросил. Я уже два раза по дороге их обогнал, а теперь, вроде, они меня опять обошли.

Стараясь не делать резких движений, Трипольский поднялся и сделал вид, направился к двери. Сквозь окно он увидел, наконец, то что хотел скрыть от него смотритель.

По другую сторону дома стояли две белые лошади. Лошади были уже распряжены. Третьей лошади видно не было, но это не имело значения. «Одно из двух, — соображал он, — либо Виктор получил свежих лошадей и укатил, либо он где-то здесь рядом. А если он рядом, здесь должна быть и Анна Владиславовна».

Распахнув двери на улицу, Трипольский поискал лакированный чёрный экипаж. Перед станцией было пусто.

«Всё-таки уехали».

Уловив за спиной скрип, Трипольский одним движением выхватил саблю. Полуголые англичане поднялись из-за стола — карты были рассыпаны и оставлены. В руках двух из пяти злодеев появились клинки.

Не нужно! Не нужно здесь! — запричитал смотритель. — Уйдите на улицу, господа, на улицу!

Трипольский сделал ещё один шаг назад и толчком колена запахнул дверь. Он рассчитал правильно, резкое движение вызвало моментальную реакцию — один из бандитов тут же ударил сапогом дверь и выскочил наружу.

Трипольский, имея опыт подобных стычек, не стал предупреждать противника, что находится сзади, а нанёс удар прежде, чем тот увидел его. Голый по пояс, окровавленный англичанин пошатнулся, испустив невыносимо болезненный вопль, повалился на бок, хватаясь за разрубленное плечо.

Со вторым англичанином Андрею Андреевичу пришлось повозиться. Тот оказался неплохим фехтовальщиком. Отбив несколько коротких атак, Трипольский отступал по двору. Он пытался сориентироваться и понять, где же здесь спрятаны лошади. Наилучшим выходом из сложившегося положения Андрей Андреевич счёл просто прыгнуть в седло и бежать. Но лошади видно не было и пришлось положиться на саблю и на удачу.

Ловким ударом он поразил, подкравшегося с боку, ещё одного бандита. Раненый тот завертелся на месте, приседая, по-бабьи всхлипнул, завыл и, попятившись, присел возле стены. Но в эту минуту перед Андреем уже вырос новый противник. В отличие от первых двух этот полуголый англичанин блестяще владел саблей, и драка начала затягиваться.

   — Сэр, где вы научились так фехтовать? — на ломаном английском спросил Трипольский, отбивая новую атаку англичанина. — Конечно я вас сейчас же убью, но прежде чем я это сделаю я хотел бы сказать, что у вас неплохая школа.

   — Sheet, — хрипел взбешённый англичанин. — Дэрмо.

Он был несколько пьян и, если бы не это обстоятельство, вероятно, овладел бы ситуацией.

Рассчитав поворот, Трипольский резко ушёл влево так, чтобы солнце оказалось над головой и точечным ударом поразил в грудь ослеплённого противника. Он не хотел никого убивать и удар был не сильным, хотя и вполне достаточным, чтобы свалить англичанина. Лезвие только распороло кожу, разделив надвое большую татуировку — синий якорь, занимающий половину волосатой груди — но боль была так сильна, что бандит только всхлипнул и потерял сознание.

Избавившись от пьяного фехтовальщика, Андрей Андреевич кинулся бегом за другим англичанином, безоружным, желая его поподробнее расспросить о планах графа Виктора.

Тот вбежал в помещении станции, но был настигнут Трипольским. Приставив лезвие сабли к обнажённому горлу разбойника, Андрей Андреевич спросил:

   — Вы, надеюсь, говорите по-русски?

   — Sorry. Sorry. Чуть-чуть, — отозвался тот. — Я могу плохо говорить. Могу понимать, не убивайте меня, please.

   — Ну хоть так, — улыбнулся Андрей Андреевич. — А коли понимаешь, скажи-ка мне, братец, где коляска? Давно ли она уехала отсюда? Какие у Виктора теперь лошади?

   — Совсэм нэдавно уехала, — сказал англичанин, — около один час.

   — Сколько вас здесь?

Англичанин неистово качал головой.

В жаркой полутьме комнаты Андрей Трипольский вдруг увидел приблизившегося к нему сбоку человека. Глянул — это был, всего лишь, старый кривой смотритель.

   — Сколько вас? — повторил он, прижимая лезвие к горлу англичанина, так чтобы надрезать кожу и пустить кровь.

   — Five, — прошептал тот. — Пять.

«Троих я искалечил, — подумал Трипольский, — а это четвёртый. А где же пятый?»

Больше он ничего сообразить не успел. Незаметно подошедший смотритель изо всех сил размахнулся и ударил его поленом по голове. Комната качнулась перед глазами Андрея Андреевича Трипольского, и он потерял сознание.

С треском откинулась крышка погреба и оттуда поднялся, пьяно пошатываясь, пятый англичанин. Двое злодеев, ухватив за ноги оглушённого и неподвижного Андрея Трипольского, вытащили его во двор для расправы, при том станционный смотритель униженно приседал и кланялся.


В тот же час, ничего не подозревающая Анна Владиславовна Покровская, счастливая и гордая собой, мчалась в чёрном лакированном экипаже по дороге на Новгород. Граф Виктор — красивый, могучий и свободный человек сидел рядом с ней. Кнут в руке графа то и дело чёрной змеёй взвивался, казалось под самое солнце, и опускался со свистом, рассекая воздух, на гладкие тёмные бока свежих лошадей.

   — Быстрее! — кричала в восторге Анна. — Ещё быстрее!

   — Любишь быструю езду?

   — Я обожаю быструю езду.

   — У меня в поместье ты сможешь кататься сколько захочешь. Там превосходные конюшни.

   — Много лошадей у тебя?

   — Много, дорогая, и тебя ждёт белый трёхлетний жеребец по кличке Алтай с чёрной звездой между глаз. Представляешь, весь как снег, чисто белый и только одна звезда.

   — Виктор, ты подаришь мне белого трёхгодовалого рысака с чёрною звездой меж глаз?

   — Подарю.

   — Мы приедем и сразу обвенчаемся, — поднимаясь в коляске так, чтобы ветер сильнее стегал в открытые лицо, прошептала в упоении Анна. — Я люблю тебя.

   — Не получится, — Виктор перестал натягивать вожжи, и коляска пошла медленнее.

   — Что не получится? — удивилась Анна.

   — Негде нам обвенчаться, — виновато сказал Виктор. — Прошлым годом церковь сгорела, батюшка вместе с нею. А нового храма пока ещё нет, не отстроили.

Анна забрала из руки Виктора кнут и сама хлестнула лошадей. Опять взвилась к Солнцу и свистнула чёрная змея.

   — Коли мы уж бежали, — крикнула девушка, — но нам, непременно, нужно здесь же обвенчаться. Здесь по дороге есть какая-нибудь церковь?

   — Километров шесть, кажется. Деревушка там. Ключ и храм, вроде как, стоит.

   — Но это немного в сторону будет. Крюк.

   — Впрочем, ты права. Нам всё равно нужно где-то заночевать, ещё 120 вёрст, не меньше. Не оставаться же на ночь в поле.

   — А я бы осталась, — Анна опять взмахнула кнутом. Глаза девушки лихорадочно блестели. — Осталась бы с тобою и в поле, кабы не пришлось нам церковь искать.


Очнувшись от холода, Трипольский попробовал присесть, но не смог даже пошевелиться. Он был крепко связан. По лицу что-то неприятно растекалось. Что-то жидкое и липкое. Сперва Андрей решил, что ему выкололи глаза, но скоро понял, что лежит в темном погребе.

Здесь пахло кислой капустой. Сверху сквозь щели пробивался дневной свет и можно было решить что времени прошло совсем немного. Снаружи ясно раздавались голоса, и слышалось ржание лошадей.

«Дурак, — обругал он себя. — Можно было предположить, что похищая Анну Владиславовну, граф Виктор позаботиться о каком-нибудь прикрытии. Он же знал, что будет погоня. Интересно, знает ли Анна кто он? Конечно нет. Эта влюблённая дурочка, вероятно, сейчас в полном упоении от своего безумного бегства. Как помочь ей? Я должен помочь ей. Может так случиться, что кроме меня у неё не осталось защитников».

Трипольский попробовал пошевелиться, но верёвки на его руках и ногах были стянуты так сильно, что освободиться из пут самостоятельно не было никакой надежды.

Сверху доносились голоса. Кто-то требовал лошадей, ругались в отдалении пьяные кучера. Но как ни прислушивался Андрей, уловить английскую речь ему не удавалось.

«Почему же они не убили меня? — припоминая происшедшее, соображал он. — Почему связали и бросили в погреб? Их было пятеро, троих я ранил, но ранил, по всей вероятности, легко. Нужно было убивать псов, зря пожалел.

Задирая голову, он видел, как прогибаются доски пола, как чьи-то башмаки наступают на щели. Трипольскому не завязали рот и, поворочавшись ещё какое-то время, Андрей Андреевич решил криком привлечь к себе внимание. Набрав в грудь побольше воздуха, Трипольский приподнялся и крикнул сколько хватило мочи громко.

   — Помогите люди! — он опять с силой вздохнул и повторил крик. — Помогите!

Он замер, прислушиваясь. Наверху, похоже, услышали его.

   — Там в погребе, по-моему, кричит кто-то, — сказал немолодой мужской голос. — Вы слышали?

   — Действительно, — отозвался другой мужской голос, — давайте посмотрим?

Трипольский хотел ещё раз крикнуть, но замер.

   — Не нужно утруждать себя, господа, — прозвучал голос смотрителя станции. — Я сейчас сам всё проверю, не беспокойтесь. Кстати, лошади для вас уже готовы. Можно ехать.

Судя по звуку шагов и отдаляющимся голосам, комната опустела. Трипольский от злости прикусил губу.

«Как глупо, нужно было, не раздумывая, сразу звать на помощь, как только очнулся. Этот смотритель настоящий иуда, с ними заодно. Он же меня по голове и ударил».

Деревянная крышка над головой Андрея Андреевича распахнулась. Трипольский закрыл глаза. «Пусть думает, что я опять лежу без сознания». Заскрипели ступеньки.

Чуть прищурившись, Андрей увидел в падающем сверху потоке пыльного света кривую фигуру смотрителя. Блеснуло длинное лезвие.

«Неужели он меня заколет? Вот так, как охромевшего борова, тихо зарежет. А ночью они зароют моё тело где-нибудь в ближайшем лесу и никто не найдёт. Никто ведь не знает куда я поскакал. Никто».

Он решил умереть с честью и даже не вздрогнул, когда ледяное лезвие пощекотало его кожу.

   — Очнитесь, барин, — очень-очень тихо прозвучал голос смотрителя, и в следующий миг нож перерезал верёвку, стягивающую руки. — Очнитесь. У Вас совсем времени нет. Вам бежать надо. Они пока в деревню поехали, к знахарке, раны свои перевязать, но боюсь, скоро воротятся.

Освобождённые из пут руки сильно затекли и не хотели слушаться. Несколько минут понадобилось Трипольскому только на то, чтобы сначала присесть, опираясь ладонями о земляной пол, а потом подняться на деревянных ногах.

   — Если ты о жизни моей, старик, печёшься, то скажи, зачем же ты меня подло ударил, с ног сбил, в руки им отдал? Зачем? — с трудом взбираясь по лестнице и выходя в пустую комнату спрашивал Трипольский. — Странно у тебя выходит, не по-людски.

   — Да кабы я Вас не ударил, и меня повесили бы и жену и дочурок моих. Они же звери, — отозвался смотритель, закрывая подпол. — Русского языка не понимают, куражатся нелюди. Что тут сделаешь?

   — Так почему же они меня не убили?

   — Не убили потому, что хозяин не велел. Они договорились Вас к нему в усадьбу везти. Да я не понял толком, не знаю их языка-то.

За окном опять не было ни одной лошади и ни одного экипажа. Андрей Трипольский выпил кружку кваса.

   — А что ж ты такой вдруг добрый стал, старик? Глупо у тебя выходит: сперва ты меня по голове поленом исподтишка, а потом сам же и спасаешь.

   — Дочку мою снасильничали вчетвером, — сказал, печально опустив голову, кривой смотритель. — Если б впятером умерла бы, наверное, бедняжка. Но пятый пьяный спал. Это как раз тот, с якорем на груди. А так Марфуша только чуточку умом двинулась. Смеётся всё время, глупая.

Трипольский отворил дверь и с удовольствием вдохнул горячий вольный воздух.

   — Так если ты меня отпустишь, старик, тебя же повесят, — сказал Трипольский другим, уже почти дружелюбным, тоном.

   — Будем надеяться, минует чаша сия, — отозвался смотритель, протягивая Андрею его саблю. — Возьмите. Когда вернутся изверги, скажу, что Вы сами развязались и бежали. Может быть, скажу проезжающие купцы помогли, и вы кричать стали. Они помогли, что ж с меня возьмёшь. Но простите великодушно, барин, лошади я вам не дам. Потому, что тогда уж точно повесят.

Даже не кивнув на прощание убогому смотрителю, и уж, конечно, не поблагодарив его никак, Трипольский отошёл от станции, наверное, версты на две и остановился, не понимаю что же ему делать дальше. Как поступить.

Очень долго стоял Андрей посреди дороги. Нужно было возвращаться назад в Петербург. Вот так, без лошадей, догнать беглецов не оставалось ни одного шанса. Он подумал так: «Пусть всё решит случай. Буду ждать первых проезжающих. Не захотят остановиться — силой остановлю. Если коляска будет в сторону Петербурга, то возвращаюсь назад, если в сторону Новгорода — попробую всё же настичь негодяя.

Небольшая почтовая карета появилась очень не скоро. Уже садилось Солнце, когда Андрей Андреич забрался внутрь экипажа и, откинувшись на жёсткой скамье, заснул, мгновенно потеряв силы.

Если б он знал, что от Анны Владиславовны Покровской его в эту минуту отделяют всего каких-то десять вёрст. Что вовсе не убегает она в эту минуту, а сидит в деревенском доме, ожидая чем закончатся переговоры графа Виктора с местным священником, то уж, наверное, поступил бы совсем иначе. Но Андрей Трипольский не знал этого.

И в то время, когда отворилась дверь избы, и улыбающийся Виктор Александрович объявил девушке, что договорился о венчании, сказав, что венчают уже через час, Трипольский покачивался в почтовой карете, уносящий его назад в сторону Петербурга.


В церковном зарешеченном окошке покачивалась и покачивалась зелёная крона. От этого качания у Анны Владиславовны немного кружилась голова. Одетая в белое простое платье, только час назад взятое здесь же в деревне, девушка замерла в ожидании.

Как и пристало, рука об руку, жених и невеста вступили в церковь, но вышла какая-то неприятная заминка. Приблизившись к графу, какой-то плохо одетый человек шепнул Виктору Александровичу на ухо несколько слов, и жених исчез, обещав через минуту вернуться.

В церковной полутьме сверкал, мутно, небольшой иконостас. Здесь было бедно и пустовато. Толпились в углу какие-то крестьяне, бабы, поправляющие платки, косились на замершую Анну, но никто ничего не говорил.

«Что же я с собой делаю? — вдруг, будто очнувшись, подумала девушка. — Зачем я бежала? Кому и что хотела я доказать этим бегством? Дядюшке? Княгине Ольховской? Я хотела, чтобы меня обманом или силой не выдворили из дома, чтобы не выдали замуж поскорее. А что же совершила? Бежала сама и теперь буду венчаться с человеком, которого почти не знаю. Нужно повернуться теперь и уходить. Нужно теперь же назад в Петербург. Граф, наверное, простит меня, он человек, по всему великодушный. Может быть, мы когда-то и повенчаемся с ним, но только теперь, позже. В храме Рождества Богородицы будут подарки, цветы, поздравление, бал, путешествие за границу. Я не могу так».

Но все эти мысли оказались напрасны. Виктор Александрович вернулся, как обещал, через минуту.

   — Батюшка, можно начинать, — обратился он к священнику. — Повенчайте нас теперь же.

Как в тумане видела Анна золотые качнувшиеся венцы, кольца. Она слышала, как звучит нараспев:

   — Венчается раб божий Виктор рабе божьей Анне…

Анна слышала свой собственный голос, произносящий короткое и окончательное: «Да».

«Я уже замужем! — с удивлением поняла девушка, оказавшись на улице среди деревни. — Я замужем за этим странным человеком. Как это произошло? Не понимаю. Но как это произошло?»

   — Вы муж мой уже или всё мне приснилось? — беря Виктора за руку, спросила она.

   — Я муж Ваш, Анна Владиславовна, — отозвался Виктор. — И я думаю, что сегодня мы не поедем дальше. Мы заночуем здесь же в деревне, а уже завтра, как-нибудь с Божьей помощью, доберёмся до моей усадьбы, и я подарю Вам снежного рысака с чёрной звездой на лбу.

Для новобрачных освободили крестьянскую избу. Самые, из живущих здесь, зажиточные крестьяне отправились всем семейством спать на сеновал.

«Почему он говорит такие глупости? Почему голос его переменился? Почему он больше не держит меня за руку? — думала Анна, устраиваясь на ночь. — Почему не идёт ко мне? Он смог бы воспользоваться слабостью моей и раньше, ещё до венца. Почему он ушёл куда-то? Теперь-то, после того, как соединил нас Бог? Почему тянет? Неужели он боится меня? Может быть, я сказала что-то не так, и Виктор желает проучить меня? Где же он? У нас должна быть первая брачную ночь, почему я в этой жаркой избе в полном одиночестве?»

Светила полная яркая Луна. Анна Владиславовна подошла к окну. Было так светло, что каждый узорный листочек на дереве рядом с домом разглядеть было можно. Во дворе было пусто, и вдруг прямо перед окном, вынырнув ниоткуда из темноты, возник граф Виктор.

   — Ну где же Вы ходите, — возмущённо сказала она. — Идите же, идите сюда.

Виктор отрицательно покачал головой

   — Ну что ж Вы не идёте?

   — Завтра, — сказал Виктор. — Завтра мы приедем в моё поместье и тогда… Я не хочу, чтобы наша первая ночь осталась в избе. Я хочу запомнить её на всю жизнь.

Если бы Анна Владиславовна знала, какой на самом деле будет её первая брачная ночь, наверное, в тот же час сбежала бы из деревни. Если бы не нашла лошадь, ушла бы пешком подальше от графа Виктора, подальше от своей страшной судьбы. Но девушка не ведала ничего о будущем. Она прилегла на постель, накрылась по грудь одеялом, и прошептала, прежде чем заснуть:

   — Виктор, муж мой, я люблю Вас. Я готова подождать до завтра. Вы слишком благородны, я не достойна такого терпения. Конечно же, Вы правы — первую ночь нужно запомнить на всю жизнь, и не место для любви нашей в этой убогой избе. Пусть наша первая ночь будет божественно красивой.

Глава 4


В течение одной только недели ротмистр Михаил Валентинович Удуев прошёл по всем адресам, указанным в списке, найденном в меховой лавке братьев Протасовых. Если этот список попал бы в газеты или просто был бы передан по инстанции наверх, разразился бы невероятный скандал.

Но Михаил Валентинович начал с того, что составил рапорт в Тайную экспедицию. Его рапорт рассмотрели в считанные часы, после чего последовало указание любой ценой избежать скандала. Никто не должен узнать о действиях шантажиста, но одновременно с тем, теперь же следует предупредить хозяев, указанных в списке домов. При всём, это нужно сделать без всяких объяснений, не посвящая ни во что. Разглашение происшедшего будет приравнено к государственной измене. Также следует упредить их, что все они будут вызваны для дознания.

Эта задача оказалась не из лёгких. Не открывая себя, ротмистр Удуев должен был обойти нескольких человек, стоящих по служебной лестнице значительно выше его, и сообщить им, что посягательства шантажиста прекращено властями. И, коли устранить из дома указанного шпиона, то негодяю Ивану Бурсе, больше нечем станет на них воздействовать.

Представляя себе всю сложность предстоящей процедуры Михаил Валентинович две ночи провёл без сна. Любое лишнее слово, неверный жест, поворот головы могли оборвать карьеру ротмистра. Поручение было похоже на работу по обрезанию фитиля, уже зажжённого, уже с шипением догорающего возле разверстых дверей порохового погреба, по простой оценке похожа на подвиг, но отказаться он не мог.

Конечно, ротмистр Михаил Валентинович Удуев действовал очень аккуратно. До мелочи, до мельчайших деталей он продумывал каждый визит. Он неофициальным письмом предупреждал хозяина дома, что явится по чрезвычайно серьёзному, секретному делу, осторожным намёком указывая на тему предстоящего разговора. Явившись в условленное время, и оказавшись лицом к лицу с взволнованным хозяином, ротмистр не сразу переходил к делу, а сколь мог долго подводил к интересующей теме. Никогда в жизни своей Удуев не был столь корректен. Никогда он не столь скован в своей работе, но и при подобном осторожном подходе возникли сложности.

В доме княгини «С». фрейлины императорского двора Удуева встретили с открытой неприязнью и не понимаем. Просто не хотели верить. Более того, лакеи княгини чуть не спустили ротмистра с лестницы.

Но, невзирая на все старания сохранить тайну, по городу уже поползли слухи о множестве крепостных людей, которые шпионят за своими хозяевами, и почти во всех остальных случаях двери указанных в списке особняков перед ротмистром распахивались с готовностью.

Измученные многолетним шантажом, люди готовы были даже заплатить большие суммы денег, только бы узнать, кто же из прислуги шпионит в собственном доме. Они не могли поверить, что кошмар окончен, и дело не получит публичной огласки.

Встреча со столичным прокурором, которой Удуев опасался более, всего оказалось короткой, но дала превосходный результат. Затворив дверь своего кабинета, прокурор сначала внимательно выслушал ротмистра, после чего подал руку и обещал, что сделает всё от него зависящее для поимки негодяя Ивана Бурсы.

После визита к прокурору Михаил Валентинович направился в дом магистра ордена «Пятиугольник» Константина Эммануиловича Бурсы. Его превосходительство тотчас же принял ротмистра. Он выглядел расстроенным.

   — Это хорошо, что прокурор поддерживает, — сказал Бурса, — но мне кажется, это нам уже ничего не даёт. Я не могу открыть вам некоторых фактов, но любезный Михаил Валентинович, признаюсь, у меня просто опускаются руки. Маловероятно, что братец мой, негодяй, в ближайшие месяцы посмеет показаться в столице, а взять его в поместье мы с вами никак не можем, руки коротки. А кроме того, мы почти ничего не знаем о том, что происходит там, в Новгородской губернии. Там, говорят, местные помещики большой отряд сколотили, но это только говорят.

   — Но у нас есть карлик, — возразил Удуев. — В конце концов у нас есть братья меховщики, и я оставил их на свободе, и они даже и попытки не сделали бежать.

   — Увы, друг мой, — вздохнул Бурса, — карлик, во-первых, безгласен и вряд ли смог бы нам рассказать о своём хозяине, а, во-вторых, его больше нет у меня.

   — А где же он?

   — Простите, но я не могу ответить Вам на этот вопрос. Что же касается братьев меховщиков, они хоть и небезгласные, очень маловероятно, что они захотят с нами говорить. Мне почему-то кажется, что даже под самою страшною пыткой они не выдадут своего хозяина, они страстно любят моего братца. Я не понимаю этой страсти, но не учитывать этого нельзя. Ничего они нам не скажут. Ничем они нам не помогут.

   — Так. И что же Вы собираетесь предпринять? — спросил угрюмо, глядя в окно, ротмистр — Выходит — тупик. Я верно понял, Ваше превосходительство?

Бурса ответил не сразу, но ответ его вовсе не удивил жандарма потому, что был вполне предсказуем.

   — Коли уж «Пятиугольник» не захотел поддержать меня, я пойду к императору, — сказала он. — Буду просить его лично о помощи. Я дважды уже просил его и получил отказ, но, может быть, на этот раз государь смилостивится.


За день до встречи ротмистра Удуева и Константина Бурсы в доме на Конюшенной состоялось, созванное магистром, экстренное собрание «Пятиугольника». Бурса собрал членов Верхнего списка исключительно для того, чтобы опять вынести на голосование вопрос о своём брате. Он почти смирился с мыслью, что для спасения племянницы нужно согласиться с княгиней Ольховской и пойти на карательную акцию. Бурса рассчитывал, что в связи с новыми фактами Верхний список будет единодушен, но всё обернулось не так, как ожидал магистр.

Княгиня Наталья Андреевна не стала повторять своего предложения. Она выступила против подобной идеи, будто и не выдвигала её раньше. Ей удалось повернуть вопрос таким образом, что сам Константин Эммануилович оказался чуть не преступником.

Бурса вяло отбивался, но он много времени провёл без сна, он переживал за судьбу своей племянницы, и острый полемический ум на сей раз отказал магистру. Для Константина Эммануиловича стали полной неожиданностью обвинения, брошенные ему лицо под конец заседания. Его обвинили в неосторожности по отношению к документам Общества, но ещё более серьёзным оказалось обвинение в сокрытии шпиона.

Теперь было совершенно очевидно — все последние месяцы шпион присутствовал на тайных заседаниях в особняке на Конюшенной и, наконец, княгиня Ольховская торжественно потребовала передать ей в руки пойманного карлика.

   — Исчадие ада следует держать под неусыпным вниманием, — сказала она. — А Вы, магистр, теперь настолько заняты своими домашними переживаниями, что вряд ли сможете посвятить все силы общему делу.

Заполучив себе, таким образом, карлика, княгиня Наталья Андреевна Ольховская была чрезвычайно довольна. Той же ночью уродца тихо перевезли из дома в дом в большой деревянной клетке, накрытой чёрной тканью. Из предосторожности перевозили в темноте при факелах и, когда четверо слуг внесли клетку через парадные двери и поставили посредине большой залы, Наталья Андреевна сама захотела снять покрывало.

Карлик сидел, скрючившись, посредине клетки и не хотел не только шевелиться, но и открывать глаз.

   — Погоди, завтра я тебя устрою по-царски, — пообещала княгиня. — Потерпи одну ночь.

На следующий день Наталья Андреевна приобрела кукольную комнату. Взяла, заплатив ассигнациями, по предварительной договорённости с графом «Т».. Княгиня ставила условие, что «Т». сохранит в тайне кому продал дорогую забаву. Граф отпирался, спорил, настаивал на том, что всё это смешно, но в конечном счёте уступил, другого покупателя у него не нашлось.

Граф был просто вынужден уступить роскошную игрушку княгине Ольховской. Не отдай он кукольную комнату, при своём финансовом положении, просто лишился бы перезаложенной уже городской усадьбы.

Комнату оборудовали в подвале особняка на Фонтанке, и как только мебель расставили и подмели полы, княгиня перевела карлика туда.

Следующим вечером, взяв Сергея Филипповича за руку, она увлекла секретаря вниз по ступеням. Она не могла открыться никому кроме члена Верхнего списка, а так хотелось щегольнуть.

   — Ну как тебе нравится? — спросила она, стоя посреди комнаты. — Всё по размеру, не правда ли? — она обернулась, жестом приглашая войти секретаря. — Посмотри, Серёжа, как я уродца нашего обустроила. Вряд ли у Бурсы в доме ему было лучше.

Пошатываясь, Сергей Филиппович подошёл. Он ещё не оправился от своей лихорадки, плохо понимал происходящее, хотя и слушался любого повеления Натальи Андреевны.

Карлик сидел за миниатюрным столиком. Одетый в тёмно-коричневый бархатный камзол со стоячим жёстким воротом, он походил, среди этой позолоченной игрушечной мебели, на большую неподвижную куклу. Его короткие ножки, обуты в мягкие кожаные сапоги, будто приклеились к каменным плитам, выстилающим пол. Руки на столике лежали неподвижно, голова также не двигалась, замерла в одном положении.

Вдруг карлик чуть подвинул голову и, подняв руку, сделал какой-то знак.

   — Мне кажется, он просит бумагу и перо, — сказал секретарь, указывай на карлика, изображающего писца.

   — Это довольно комично, — усмехнулась княгиня, но сразу смягчила тон. — Нет, честное слово, очень мило, но ты, однако, прав он просит перо.

Тут же княгиня велела принести письменные принадлежности. Она сама выставила чернильницу на маленький стол, положила рядом, заранее отточенные перья, и сказала, обращаясь исключительно к лилипуту.

   — Извини, но по твоему размеру прибора не нашлось. Потом я прикажу изготовить специально для тебя.

И в эту минуту неприятное предчувствие овладело Сергеем Филипповичем. Он смотрел на маленького человека, взявшего лист и обмакнувшего перо в чернила, и чувствовал, как всё холодеет внутри. Секретарь был как в тумане и не сопротивлялся своим предчувствиям. Он отчётливо понял, что сейчас прямо на его глазах произойдёт непоправимое.

   — Ну и что же ты тут написал нам? — княгиня взяла листок, поднесла к глазам. Не задумываясь, она прочла вслух: «Во-первых, мне здесь не нравится. Я требую заменить всю эту мебель на простую, хотя и такого же размера. Во-вторых, не нужно принимать меня за убогого. Поверьте, я не могу говорить, но я умнее вас и, в-третьих, коли вы, княгиня, не станете выполнять абсолютно любые мои требования, то я найду способ и выдам все ваши тайны обществу, я во многие ваши тайны посвящён».

Опешив, княгиня Наталья Андреевна Ольховская опустила листок и посмотрела на лилипута глаза-в-глаза.

   — Ну и какие же требования твои я должна выполнять? — спросила она, немного изменившимся голосом.

Карлик взял другой лист и написал крупно: «Пусть Сергей Филиппович уйдёт из комнаты, тогда я изложу все свои требования. Тогда я расскажу вам о вас, княгиня, всё, чего вы так боитесь. Всё, что даёт мне право сделаться вашим полновластным господином». В глазах карлика не было ничего, пустота и мрак.

   — Ладно, — через силу выдавила из себя Ольховская. — Ладно, я сделаю как ты просишь. — Секретарь увидел, как неприятная бледность покрыла лицо Натальи Андреевны, когда она повернулась к нему. — Прошу тебя, Серёжа, выйди. Тут ничего особенного, я просто хочу, чтобы он написал мне ещё. Видишь ли, он просит, чтобы ты вышел.

На плохо слушающихся ногах Сергей Филиппович покинул кукольную комнату, поднялся по лестнице в гостиную и присел там в ожидании.

А Наталья Андреевна встала у стены, глядя на карлика.

   — Ну что ж ты? — сказала она. — Пиши, что хотел, он ушёл. Пиши.

Но уродец не сразу взялся за перо. Он улыбался. Его широко разрезанный алый рот, казалось, что было совершенно невозможно, растянуться ещё сильнее, а глаза просто извергали потоки безмолвного сатанинского смеха.


Вот уже несколько недель император не появлялся в доме на Конюшенной. Император Павел I условно являлся членом Верхнего списка «Пятиугольника». При необходимости он оказывал поддержку тайному обществу, выступающему на стороне монаршей воли, но иногда и сам требовал некоторых скрытных услуг.

Только в доме Бурсы были дозволены новейшие крамольные наряды, запрещённые личными указами императора. Только в библиотеке Константина Эммануиловича открыто стояли запрещённые к ввозу в страну и распространению книги. Только здесь в гостиной звучали невозможные крамольные речи.

Петербургский свет, вполне справедливо определив всё происходящее на Конюшенной, как провокацию, всё же не отвернулся от роскошного 4-этажного особняка. Причиной этому послужила безнаказанность. За всё время ни один из посетителей гостиной не был арестован по подозрению в крамоле, никого не вызывали для проверки в Тайную экспедицию.

Павел, очищая государство своё от скверны, будучи человеком разумным, будто комнатный цветок выращивал для себя общество «Пятиугольник», как заморское опасное ядовитое растение, которое жаль уничтожить, во-первых, и хочется насладиться его красотой, во-вторых. Он считал, что держит цветок крамолы в миниатюре, соблюдая все правила безопасности и чутко наблюдал за тем, чтобы цветок этот не расцвёл.

Желаю знать правду о себе, желая слышать её прямо из уст народа, император опробовал множество различных способов. Он даже повесил у Зимнего Дворца специальный ящик для доносов. Ключ от ящика был только у Павла и доносы, как и просьбы, брошенные в ящик, попадали прямо к нему в руки. Но ничего не вышло.

В ящик посыпались мерзкие анонимные карикатуры и пасквили. Теперь, сомневающийся во всём император, только в кабинете Бурсы мог узнать истинные настроения своих подданных. Потому-то столь часто он приезжал на Конюшенную, потому-то и разговоры происходили при закрытых дверях.

Но в последнее время, увлечённый очередным проектом, император будто бы позабыл о существовании «Пятиугольника», и третью неделю не показывался в доме Бурсы.

Не имея терпения, Константин Эммануилович по официальным каналам сам испросил аудиенции и, когда она была назначена, в указанный час явился в Зимний дворец.

   — Слышал, слышал про Вашу беду. Слышал. Потому и не появлялся к тебе. Не хотел раздора, — сказал Павел, когда Бурса, соблюдая правила этикета, поклонился от самого порога. — Ну что ж тут поделать, коли молодая девушка с любимым человеком бежала. Не злодей же какой, вроде вашего братца. Венчаются, поживут в деревне у графа и воротятся просить родительского прощения.

Павел стоял возле карты Государства Российского, вытканной на огромном ковре и неподвижными глазами упирался в какую-то непонятную для Бурсы точку.

   — Простите, Ваше Величество, — прерывая молчание, сказал Константин Эммануилович, уже чувствуя, что зря затеял весь свой визит, но желая довести план свой до конца. — но у меня есть основания думать, что он именно злодей, именно такой же, как мой проклятый братец. И, кроме того, он слуга моего брата Ивана. Я подозреваю, что племянницу мою Анну Владиславовну обманом завлекли в поместье негодяя, и пришёл просить помощи у Вашего Величества.

   — А где это поместье? — вдруг закричал Павел. — Посмотри, Бурса, посмотри! — Тонким пальчиком он ткнул в карту. — Вот здесь это.

Он резко повернулся. Лицо императора было искажено яростью. Он сделал такую длинную паузу, что Бурса вынужден был ответить:

   — Это в Новгородской губернии, Ваше Величество.

Павел молчал, нервно расхаживая по залу. Император заложил руки за спину и чуть наклонялся вперёд. Он делал семь шагов влево, по-военному стукнув каблуками, разворачиваться, делал семь шагов вправо вдоль карты своего государства, и всё повторялось снова.

   — Ну, так я слушаю, слушаю, — сказал он, даже не повернув лица. — И что же там в Новгородской губернии.

Бурса смешался. Он никак не ожидал подобного приёма. С трудом подбирая слова, Константин Эммануилович, как мог, коротко изложил всё, что он думает о своём брате, а преданном его слуге графе Викторе, по всей вероятности, и выдавшим Парижский филиал «Пятиугольника», но ни попросить, ни развить тему не успел.

   — А знаешь, что мне мои шпионы на хвосте принесли? — крикнул Павел и остановился прямо перед Бурсой. — Падение нравов, Ваше Величество, по всей губернии сговор помещиков. Все английские каторжники, — почти юродствуя, калеча слова, передразнил Павел своих советников. — Все те, что безумная мать моя в Приморские степи завезла, все там. Большая дружина, говорят, человек 600 под ружьём обученных помещики собрали. Сговор. — Он испытующе смотрел на Бурсу и вдруг крикнул ещё громче: — Ерунда! Ничего этого нет! Нет и быть не может! — император опять зашагал вдоль карты, явно пытаясь удержать собственный гнев. — Я доверял тебе, Константин. Тебе, наверное, одному только и доверял, а ты обмануть меня хочешь? Скажу тебе прямо, — он опять остановился перед Бурсою, — донесли мне, донесли на тебя. Знал я с чем придёшь. Ты племянницу свою воротить хочешь. Так? — Бурса кивнул напряжённо. — И глупо. Очень глупо на пути у молодых вставать. Хотя без благословения венчаться дело и не божеское. В подобном доме настоящий разврат и гибель гнездятся, но… — он понизил голос, прошёл уже спокойнее по зале, присел на кресло, закинув ногу на ногу, — но, видишь ли, мой друг, — мгновенная вспышка ярости погасла в императоре, — не могу я в погоню за каждым графом войско посылать, коли он ничего не сделал, кроме ослушания родительского. Может я бы и хотел, но нет у меня столько солдат. Прости меня, но не могу ничем помочь тебе. Ты пойми, душа, мне самому помощь твоя нужна. Сколько лет ты мне обещаешь целебный эликсир сыскать? Ведь не нашёл ещё. А в любой миг тот состав мне может понадобиться. Что мне тебе говорить, сам знаешь сколько у государя твоего ненавистников, сколько врагов Отечества смерти моей желает. Ударит ножом в сердце, кистенём в висок. Кто спасёт? Так что рассчитываю на тебя, приложи старание, сыщи эликсир целебный. Или сыскал его уже? — взгляд Павла остановился. — Или ты врагам моим его передал?

Бурса молчал, низко склонив голову. Он же понял, что кто-то опередил его здесь.

   — Ну ладно. Поверю пока тебе, — смягчился император. — Два года без внешней войны живём. Отдохнула немножко страна, оправилась. Дай срок, мы и до мелких развратников доберёмся, с каждого спросим. А фантазии эти, Константин, оставь, ни к чему они. Дел настоящих что ли тебе мало? Зачем несуществующие заговоры измыслил? Скажи зачем?


В маленькой комнате горела только одна свеча. Свеча стояла на игрушечном столе, и её огонёк, отражаясь, плавал жёлтыми полосами в полировках, отсверкивал на круглом боку небольшой бронзовой чернильницы, застывал и двоился в неподвижных глазах княгини Ольховской.

«Император откажет Бурсе, — было написано на листке, который княгиня держала в дрожащих руках. — Император не захочет помочь ему, но старший брат захочет своими руками убить младшего».

Была глубокая ночь. Карлик сидел на маленьком гнутом стуле, скрестив свои тоненькие ножки в блестящих остроносых сапожках, и серьёзными глазами смотрел на княгиню. Он ждал её ответа.

   — Что я должна сделать? — проглотив комок, с трудом проговорила Наталья Андреевна. — Напиши.

Маленькая сухая ручка потянулась к новому листу.

«Ты должна любой ценой уничтожить братьев Протасовых. Меховщикам больше не нужно жить потому, что они опасны. Ты должна покончить с Константином Бурсой и взять руководство «Пятиугольником» на себя».

   — Как я могу это сделать?

Огромные алые губы лилипута опять искривила грустная усмешка. За последние несколько дней княгиня хорошо научилась понимать выражение лица этого маленького уродца, уже целиком овладевшего её волей и её сознанием.

«Я сам всё сделаю. Выпустишь меня сегодня ночью. Утром я вернусь».

   — Ты пойдёшь один?

«Нет. Нужен большой мешок и нужен человек, который перенесёт меня на плечах через город».

Пошатываясь, Наталья Андреевна вышла из кукольной комнаты. Она очень осторожно притворила за собой в дверь. Княгиня уже поднялась наверх во второй этаж, но скрип пера и хриплое частое дыхание лилипута будто следовали за ней.

Она уже не задавала себе вопроса: «Что со мной случилось? Что я делаю? Зачем?» Этот вопрос остался во вчерашнем дне. Лилипут околдовал Наталью Андреевну и овладел её волей и её желаниями. Отцы-иезуиты, искалечившие этого человека, наделили его, взамен, какой-то неведомой силой. Карлик легко обретал власть меньше над мужчинами и почти абсолютно над женщинами. Даже во сне теперь княгиня не могла избавиться от разрезанной алой улыбки, этих прожигающих душу глаз.

«Но где же я возьму верного человека, способного с мешком за плечами ночью пройти через город, а потом всю следующую жизнь молчать об этом, — думала она. — Правда вся следующая жизнь такого человека может уместиться в несколько минут. Можно взять любого дворового мужика, если его сразу по возвращении убить. Убить?! — она содрогнулась при этой мысли. — Убить».

Когда Наталья Андреевна вошла в свою спальню Сергей Филиппович находился в том же положении, как она и оставила его за час до этого. Секретарь в расстёгнутой одежде лежал на постели. Он лежал на спине и очень громко дышал открытым ртом. Глаза секретаря были закрыты, он спал.

Приблизившись тихо, княгиня положила руку ему на лоб. Лоб был горячим и мокрым от пота.

   — Серёжа, проснись, — сказала она негромко. Секретарь сразу же открыл глаза. — Серёжа, я выполнила твою просьбу, — склоняясь и целуя его в губы, сказал княгиня. Секретарю показалось, что в голосе женщины возникли какие-то странные хриплые нотки. — Я не сказала никому о том, о чём ты просил меня. Теперь ты должен выполнить мою просьбу. — Наталья Андреевна потянула завязки своей ночной одежды и, опустившись рядом с секретарём на постель, прошептала. — Завтра ночью я рассчитываю на твою помощь, Серёжа. — Сергей Филиппович хотел спросить что-то, но рука княгини закрыла его рот. — Только завтра ночью, не теперь, — сказала она, нежно обнимая секретаря, — не теперь.

После раны, нанесённой себе маленькой серебряной гильотинкой, Сергей Филиппович заболел. У него начался жар, но стараниями доктора, приведённого Бурсою, жар вскоре спал. Секретарь был очень слаб, но ум его был достаточно ясен.

Обычно, возвращаясь под утро в особняк на Конюшенной, молодой человек под предлогом болезни проводил в постели время почти до обеда, но на сей раз он выглядел отдохнувшим. Княгиня Ольховская этой ночью распалила секретаря, поднимая его до вершин блаженства, а перед самым рассветом разрешила на несколько часов уснуть. Поэтому, воротившись домой, Сергей Филиппович переоделся, но не прилёг. После испытанной им буре чувств, секретарь впервые за последние дни был достаточно бодр.

   — Тебе, я смотрю, лучше, Серёжа? — спросил его за завтраком Константин Эммануилович. — Очень кстати, что ты выздоравливаешь, сегодня мне нужна твоя помощь.

Если бы секретарь знал, какого рода помощь потребуется от него, то, скорее всего, сославшись на новый приступ недомогания, уклонился бы. Но он не знал, также, как он и не знал, что предстоит совершить ему следующей ночью по просьбе княгини Ольховской.

В тот же день в половине 11 утра в библиотеке состоялось ещё ещё одно маленькое собрание. Всего несколько человек: Андрей Трипольский, его странная полурабыня-полусестра Аглая, Константин Эммануилович и сам секретарь. Все чего-то ждали. Когда пробило одиннадцать к дому подкатила коляска.

   — Прошу тебя, Сергей Филиппович, — сказал Бурса, обращаясь к секретарю, — сейчас ротмистр введёт сюда двух братьев Протасовых, они слуги моего кошмарного брата и, коли они захотят говорить, ты должен будешь записать всё до последнего слова. Потом ты должен будешь, как свидетель, подтвердить свою запись. Ты понял меня?

Секретарь кивнул, присел к столу, поставил перед собой чернильницу, взял бумагу и не найдя острого пера, вынул из ящика свежее и стал осторожными движениями его затачивать.

Через пять минут в библиотеке появился ротмистр Михаил Валентинович Удуев, а за ним ещё двое. Секретарю потребовалось усилие, чтобы скрыть своё знакомство с братьями Протасовыми. Может быть, на его лице даже мелькнул испуг, но никто из присутствующих в его сторону, к счастью, не смотрел.

Оказавшись в библиотеке братья Протасовы чувствовали себя неловко. Они отказались присесть даже после настоятельной просьбы Бурсы. Удуев также остался на ногах. По выражению лица ротмистра можно было сразу понять, что он ни на минуту не верит в успех предприятия.

Трипольский, заранее определив себе не говорить ни слова, опустился на диван и сомкнул руки на коленях. Аглая присела рядышком с ним.

Подобно тому, как император недавно ходил перед картой России, Константин Эммануилович Бурса прошёлся нервным шагом по библиотеке из конца в конец вдоль стеллажей, потом встал перед братьями и, кашлянув сообщил, обращаясь к ним:

   — Вы знаете кто я. Я знаю кто вы. Вы — отпущенные на оброк крепостные люди моего брата Ивана, — он опять кашлянул. — Теперь у меня над вами неограниченная власть. Могу приказать убить вас немедля, могу миловать. Сами виноваты, — секретарь быстро записывал, помечая паузы в речи специальным значком. Бурсы говорил так медленно, что прибегать к сокращениям ему не приходилось. — У меня к вам есть несколько вопросов, — продолжал Бурса. — Коли вы ответите на мои вопросы, то при свидетелях я обещаю вам полное прощение с моей стороны, а также протекцию в делах. Протекция моя, уж поверьте, дорогого стоит.

После этих слов в комнате образовалась неприятная тишина, скрипнуло перо, отмечая провал. Потом один из братьев, посмотрев прямо в лицо Константина Эммануиловича, с усилием сказал:

   — На любой вопрос, на любой вопрос, Ваше превосходительство, коли мы знаем, конечно, всё что Ваше превосходительство хочет узнать всё можем рассказать. Вы только спрашивайте, Ваше превосходительство, спрашивайте.

   — У вас в лавке нашли список адресов, — сказал Бурса. — Я хочу узнать: есть ещё списки подобного рода? Я хочу знать: кто ещё в Петербурге прислуживает моему брату Ивану?

При этих словах секретарь похолодел. Он чуть не выронил перо. На лице Сергея Филипповича ясно выразился страх, но опять никто не посмотрел в его сторону.

   — Про это мы ничего не знаем, — сказал старший из братьев. — Ваше превосходительство, помилуйте, мы уж шестой год на оброке, только деньги отправляем барину. Мы бы и рады, Ваше превосходительство, не знаем мы никакого списка. Вы жандармов расспросите получше что за бумага, но мы ничего не можем сказать.

Удуев хотел вмешаться, но Бурса остановил его.

   — Вы боитесь, — сказал он. — Вы боитесь своего хозяина. Не нужно его боятся, он не сможет причинить вам зла. Вы оба грамотные, вы умеете с деньгами обращаться, обещаю, если вы поможете нам, то я сделаю вам паспорта, и вы уедете заграницу. Я дам вам денег, но только подробно расскажите всё, что вы знаете.

Рука секретаря с пером, которое он уже обмакнул в чернильницу, зависла над чистым листом. На пере медленно собиралась большая капля. Братья молчали.

Губы Трипольского шевелились от возрастающего возбуждение, но он не проронил ни слова.

Аглая держала Андрея за руку.

Удуев, сделав безразличное лицо, отошёл в глубину библиотеки и снял со стеллажа какую-то книгу. Развернул, делая вид, что читает.

   — Нет, — после долгой паузы сказал один из братьев. — Мы ничего не знаем, мы тихие люди и занимаемся законным промыслом. Платим оброк. Мы ничего не можем сказать.

   — И ты ничего не можешь сказать? — обратился Бурса ко второму, всё ещё не сказавшему ни слова брату. — Почему он отвечает за тебя?

   — Потому, что он старший, он верно говорит, Ваше превосходительство, мы ничего не знаем и помочь вам не сможем. Если хотите, Ваше превосходительство, то убейте, запорите до смерти, — он склонил голову, голос его звучал жалко. — Поверьте, Ваше превосходительство, мы не знаем ничего. Ничего не знаем.

От братьев меховщиков исходил неприятный запах. Так пахнут свежевыделанные овечьи шкуры, и от этого запаха секретаря затошнило. У него опять появился в жар, и закружилась голова. Капля сорвалась с пера и разлетелась брызгами на чистом листе.

В ту же ночь, в установленном порядке, Сергей Филиппович вошёл в дом на Фонтанке и, выждав нужное время, также как всегда, толкнул осторожно дверь в спальню княгини, но постель была пуста.

Наталья Андреевна стояла возле зеркала, разглядывая своё лицо. Она даже не сняла парик.

   — Ты должен сейчас же отнести одну вещь по адресу, который я тебе укажу, — не поворачиваясь сказала она.

   — Прямо сейчас? — ужаснулся секретарь. — Какую вещь? Куда я должен отнести?

   — Собственно, даже не вещь, а небольшое животное. Ты отнесёшь его теперь же к Гостиному двору и выпустишь возле меховой лавки братьев Протасовых. Потом подождёшь там несколько минут пока животное не вернётся и доставишь обратно сюда.

   — Карлик, — с ужасом прошептал секретарь и попятился. — Ты хочешь, чтобы я…

Но княгиня уже схватила его за руку и вела к дверям чёрного хода, больше не вступая в рассуждения. Она сама надела на плечи секретаря тяжёлый тёплый мешок и, поцеловав в губы, вытолкнула его за дверь.

   — Если ты вернёшься скоро, — сказала она вслед, — у нас ещё останется время для любви.

Позже, пытаясь припомнить как он шёл через город, секретарь смог вытянуть из своей памяти лишь тёмную вереницу домов, тихие пустые проспекты, будошников, спящих стоят, жёлтые пятна масляных фонарей и ощущение тёплого огромного комка, припадающего к спине.

На углу возле меховой лавки Протасовых он остановился и, действуя будто в кошмарном сне, развязал мешок. Не желая видеть того, что покажется из мешка, Сергей Филиппович отвернулся и встал спиной к дому. Он услышал, как прозвучали будто деревянные башмаки, щелчок и опять тишина.

«Боже, — подумал секретарь, — я на собственных плечах принёс карлика-убийцу. Что же я делаю? Нужно уйти отсюда, нельзя ждать».

В подворотне громко закричала какая-то кошка. Секретаря обдало по́том, он шарахнулся в сторону, больно ударился локтем о каменную стену и от этого очнулся.

«Нужно предупредить этих меховщиков, что у них в доме смерть, — определил он себе, пытаясь вычислить какое же окно является окном спальни. — Вот это, второе справа, по всей вероятности».

Сильно ударив пальцами в стекло, Сергей Филиппович в эти минуты впервые за последние месяцы не думал ни что скажет княгиня Ольховская, ни вообще, что может последовать за его поступком, он просто хотел прекратить навязчивый бесконечный кошмар.

   — Кто здесь? — спросил мужской голос в комнате, и секретарь узнал голос старшего Протасова.

   — Это я, Сергей Филиппович, — ощутив себя полным болваном, отозвался секретарь. — Я хочу предупредить вас. Только что к вам в дом проник карлик, кажется он хочет убить вас.

За занавесью вспыхнула свеча, ткань на окне отодвинулась, и секретарь увидел сонное лицо старшего брата-меховщика.

   — Шутите, барин? — спросил он, приближая губы почти к самому стеклу.

Но ответить Сергей Филиппович не успел.

В другой комнате рядом ясно прозвучал короткий горловой крик. Свеча вздрогнула в руке меховщика, ткань опустилась.

   — Что там? — спросил секретарь.

Свеча за занавесью погасла и тут же раздался грохот опрокинутого шкафа. Потом Протасов крикнул и было слышно, как он ударил кулаком.

Не раздумывая, секретарь обернул правую руку полой собственного плаща и выбил стекло, благо окно находилось совсем низко. Пока он нащупал задвижку и распахнул раму, в комнате падали стулья и раздавался судорожный шум борьбы. Но судя по этому шуму, карлику не удалось сразу убить меховщика. Хрустело под деревянными подмётками стекло и раздавался громкий хрип.

Перешагнув подоконник, Сергей Филиппович замер. В комнате вдруг стало совсем тихо. Потом слабый голос меховщика сказал:

   — Света, дайте света. Прошу вас зажгите свечу.

   — Где она?

   — На столе.

Пламя ожило под руками, и секретарь увидел опрокинутый шкаф, блестящие осколки под ногами. Он повернулся.

Протасов лежал на постели. На животе меховщика расплывалось алое пятно, но он был ещё жив. В руке умирающего был зажат длинный окровавленный кинжал.

   — Прошу вас, — прохрипел Протасов, — пожалуйста, пойдите посмотрите, что с моим братом.

Только теперь секретарь понял, что нести мешок обратно ему не придётся. Он опустил свечу, освещая нижнюю часть комнаты и увидел карлика. Лилипут застрял, вытянув вверх кривые ручки, в щели между стеной и кроватью. На месте одного из глаз человека-карикатуры была круглая чёрная яма. Из ямы этой змейками выбегала кровь. Лилипут был мёртв.


Той же ночью, усталые после трудной дороги, Анна Владиславовна и граф Виктор, наконец-то достигли назначенной цели. Можно было ещё раз заночевать в деревне и приехать в усадьбу только на следующий день поутру, но Анна настояла, и они гнали лошадей почти до полуночи.

Луна светила ярко и огромный плохо ухоженный парк, куда вкатила, миновав железные распахнутые ворота их коляска, будто расступался с обеих сторон вдоль мощёной дорожки.

   — Какое у тебя большое имение, — устало удивилась Анна. — Признаться, не ждала такого размаха.

   — Три тысячи душ.

   — Так много?

Но Виктор не ответил. По левую руку среди ветвей мелькнул белый кубический флигель с башенкой и, поворачивая голову, Анна ясно увидела сквозь ветви отблеск воды.

   — Там что, река? — она указала рукой в сторону отблеска.

   — Нет, озеро.

Скупость Виктора в ответах девушка отнесла к его усталости, но нехорошее предчувствие всё более и более овладевало ею.

«Чего же я боюсь? — подумала Анна Владиславовна. — Я не одна, я с законным мужем моим, а приехали мы в его родовое имение. Чего же испугалась я, глупая?»

Анна тряхнула головой, отобрала у Виктора кнут и изо всех сил ударила лошадей.

   — Но, пошли, пошли, милые! Быстрее прошли!

Усадьба появилась неожиданно. Она выплыла из-за деревьев в лунном белом свете огромным бесформенным массивом и сразу заполнила половину неба. Было очень тихо. Только звон в траве, собственное дыхание и собственные шаги.

Но, когда вслед за Виктором, Анна поднялась по осыпающимся каменным ступеням и подошла к огромным дверям, ей почудилась отдалённая речь. Девушка напрягла слух. Говорили, похоже, по-английски.

«Откуда здесь могут быть англичане, — подумала она. — Наверное, показалось мне».

В огромной тёмной прихожей их встретил старый лакей. Лакей, не говоря ни слова, что также показалось странным двинулся впереди, показывая дорогу.

   — А куда мы идём? — прижимаясь к Виктору, спросила Анна.

   — В спальню, милая. Мы идём к тебе в спальню.

   — Мы даже не поужинаем? — спросила Анна.

   — Ты голодна?

   — Нет.

   — Я прикажу принести ужин в спальню.

Лакей обернулся:

   — Постель приготовлена, — нараспев сообщил он. — Ждали вас.

Оказавшись перед большой чистой застеленной кроватью, Анна Владиславовна вдруг ощутила разом всю свою усталость. Только ещё час назад она думала посидеть с Виктором при свечах, выпить горячего пунша, поговорить о любви и лишь потом отправляться на супружеское ложе. Но теперь ей так захотелось спать, что все прочие желания отпали.

   — Виктор, — сказала она капризно, — здесь есть какая-нибудь девка? Может быть, мне кто-нибудь поможет раздеться?

Но ответа не последовало. Анна Владиславовна повернулась к мужу и только теперь увидела, что находится в комнате одна. Дверь была закрыта. Анна подёргала ручку — заперто. Подошла к окну. За тонкой железной решёткой над парком сияла луна, а где-то между деревьев довольно далеко горел зачем-то костёр.


Проснувшись от кошачьего крика и боли, Сергей Филиппович будто обрёл какое-то второе сознание. Он прошёл в другую комнату, где убедился, что младший Протасов убит. Заколот ударом кинжала в сердце. Громкими криками секретарь разбудил весь дом и вернулся к умирающему. Старший Протасов был всё ещё жив и, похоже, мог прожить ещё какое-то время.

Секретарь быстро вышел из дома и кинулся бегом через город, но не на Фонтанку. В голове Сергея Филипповича после встряски стало ясно, и он понимал теперь, что единственное спасение — теперь же доложить Бурсе обо всём произошедшем, начиная с признания в убийстве князя Валентина. А завтра пасть на колени в церкви и исповедаться.

Сергей Филиппович ощущал себя перемазавшимся в вонючей грязи по самое горло и не хотел думать больше ни о негодяе Иване Бурсе, ни о предателе графе Викторе, ни о развратной циничной княгине. Каким-то образом, сильное чувство, исказившее всю его жизнь, вдруг погасло и переродилось в ненависть.

Он бежал без остановки до самой Конюшенной. Он не стал пользоваться дверью чёрного хода, а открыто потянул шнурок звонка. И в тот момент, когда пальцы Сергея Филипповича второй раз дёрнули за шнурок, и внутри дома раздался мелодичный звон медного колокольчика, силы оставили секретаря, и он, потеряв сознание, рухнул на пороге.

   — Карлик убил меховщика, — сказал он сухими губами, на минуту приходя в сознание и видя над собой лицо склонившегося Константина Эммануиловича. — Один брат убит, другой жив ещё. Поезжайте туда!

Бурса не любил выходить из дома ночью, но услышав эти слова, сразу же приказал заложить лёгкий экипаж, а через два часа уже входил в меховую лавку.

В доме горел свет, и суетилось много людей. Увидев богатого барина, околоточный чин струсил и позволил Константину Эммануиловичу пройти к умирающему Протасову.

Тот лежал на постели голый, накрытый по грудь тонким одеялом. Лицо меховщика было мертвенно бледное, а сквозь одеяло большим пятном просачивалась кровь.

   — Хорошо, что пришли, — сказал он, открывая глаза. — Давеча Вы задавали вопросы, я не хотел говорить… Теперь я расскажу Вам всё. Коли б не убили брата, умер бы молча, а теперь всё равно. — Рука на одеяле судорожно сжалась в кулак. — Отомстить теперь хочу, отомстить!

Протасов старший пережил своего брата всего на несколько часов. А перед самой кончиной, не давая себя перебить и словом, говорил и говорил. Он желал перед смертью расквитаться со своим бывшим хозяином Иваном Бурсой, в награду за преданную службу подославшему убийцу.

Когда Протасов умолк, и голова старшего меховщика упала на подушку, Бурса поднялся со стула, размял ноги и попытался выяснить у полицейского, всё это время стоявшего на вытяжку тут же в комнате: куда подевался карлик. На что и получил ясный ответ:

   — Мёртвого лилипута, Ваше высокопревосходительство, позвольте доложить, олухи наши на съезжую потащили, — сказал околоточный, — наверное, покрасоваться хотели находкой, тоже диковинку нашли.

Только через неделю ротмистру Удуеву, действующему, равно как и по приказу Тайной экспедиции, так и по личной просьбе Бурсы, удалось разыскать тело карлика. Вместе с безродными бродягами и умершими на улице нищими жуткий пришелец из северного монастыря был похоронен в общей могиле у ограды Митрофаньевского кладбища.

Каким образом карлик оказался ночью возле лавки меховщика? Вопрос оставался без ответа.

Ольховская отреклась тотчас на следующий же день. Княгиня утверждала, что исчезновение карлика из её дома было неожиданностью и дело рук неизвестного злоумышленника.

Всё окончательно запуталось, но на следующий день после жуткого происшествия в меховой лавке, Константин Эммануилович Бурса записал по памяти сбивчивый рассказ купца крепостного и картина начала складываться.

Сопоставив свою запись с некоторыми пояснениями ротмистра Удуева, Бурса почти сложил для себя общее представление о произошедшем. Не хватало только нескольких серьёзных деталей. Нужно было расспросить секретаря, неожиданно среди ночи принёсшего жуткое известие, но Сергей Филиппович лежал без сознания в горячке, и были все основания полагать, что он не проживёт и двух дней.

Нужно было понять: кто опередил визит магистра «Пятиугольника» к императору. Но не на ком нельзя было остановиться твёрдо. Подозревать можно было любого. На Павла воздействовал кто-то ещё, неизвестный Константину Эммануиловичу.

После обеда Бурса вместе с Удуевым заперлись в кабинете на третьем этаже. Нужно было ещё раз тщательнейшим образом сопоставить все известные факты и выработать хоть какой-нибудь план действий. Ситуацию осложняет то, что магистр не мог посвятить жандарма ни в один из вопросов, связанных с заседаниями «Пятиугольника», а жандарм, в свою очередь, молчал о регулярных отчётах, подаваемых в Тайную экспедицию, хотя намёком и показал Бурсе, что не до конца открыт. Но имея общего врага, волей-неволей вынуждены были поддерживать друг друга.

Из собранных документов получалось, что Иван Кузьмич Бурса — незаконнорождённый брат магистра «Пятиугольника» Константина Эммануиловича — был одним из самых богатых помещиков в Новгородской губернии, а, может быть, и в России.

Константин Эммануилович после смерти своего отца получил приличное наследство, но это не могло иметь отношение к Ивану. Иван родился много после разрыва супругов.

Он был незаконным ребёнком, и хоть носил фамилию матери, не мог претендовать на свою долю. Таким образом Иван Бурса получил только то, что ему оставила мать, а именно, полуразрушенное поместье в Новгородской губернии, да ещё, наверное, душ 30 в придачу.

Откуда же у Ивана взялось это баснословное богатство, о котором старший его брат до сего дня и представления и не имел.

По переписи 1795 года выходило, что в собственности у Ивана Кузьмича Бурсы более 3000 душ мужского пола. Огромные земельные угодья, прикупленные там же в Новгородской губернии и, по всей вероятности, это было далеко не всё.

Из рассказа умирающего меховщика следовало, что в доме у Бурсы есть огромный железный шкаф, набитый золотыми слитками, бриллиантами и что он держит большую дружину наёмников, которые также стоят довольно дорого. Это было совершенно невероятно, но из документов следовало, что всем своим богатством новгородский помещик-недоросль обязан целиком и полностью с собственным крепостным людям. Основные доходы Ивану Бурсе приносили отпущенные на оброк и открывшие своё собственное дело его рабы. Дело известное — многие помещики отпускали крепостных на оброк и, бывало, такой человек устраивал неплохую торговлю и иногда магазин откроет, но подобного размаха не добивался никто.

Иван Бурса делал сознательную ставку на рабов, по всей вероятности, выбирая среди своих крепостных людей самых преданных и одновременно самых талантливых. Он отправлял их учиться, вкладывал первоначальные деньги как в образование, так и в протекцию новому делу, открытому таким человеком. И лишь после этого начинал получать оброк.

Сеть шпионов, обеспечивающая Ивану Кузьмичу поддержку самых влиятельных особ Санкт-Петербурга, также способствовала быстрому умножению его капитала. А когда появились большие деньги, Иван Бурса мог запросто покупать через подставных лиц нужных чиновников, и выходило, что на каждый рубль, вложенный в подкуп, новгородский помещик выигрывал три.

Из составленного Удуевым приблизительного списка выходило, что не менее четверых его людей просто миллионами ворочали, а около сотни рабов, разбросанных по всей России, давали регулярного дохода не менее 60 рублей в год каждый.

Из первых четверых рабов-миллионщиков один торговал скотом, другой основал кожевенную мануфактуру в Пензе, третий оказался серьёзной фигурой, находящейся при штабе самого Бонапарта. По всей вероятности, он оборачивал деньги французской революции, давая прибыли Ивану Бурсе практически из каждой баррикады.

Все доходы этих людей поступали в казну Ивана Кузьмича — отсюда и накопившееся богатство. Бурса, в отличие от иных хозяев, из обиды или из глупости готовых увеличением оброка задушить своего крепостного человека, лишь бы не высовывался, не грабил подчистую, а в соответствии с логикой дела, давал развернуться и поэтому снимал с каждым годом всё большие и большие барыши.

На деньги эти помещик-недоросль, никогда не числившийся ни на какой службе, активно строился у себя в Новгородской губернии и собирался собственную наёмную дружину. В усадьбе Бурсы находили защиту и пристанище беглые от суда и Сибири офицеры. Были выписаны из Франции несколько умелых фехтовальщиков, способных быстро обучить своему искусству, закупалось новейшее оружие.

Не гнушаясь ничем и умея извлекать выгоду из любых сведений, Бурса послал специального человека разыскивать беглых англичан и пригласил их к себе на службу. Так что поместье Ивана Кузьмича теперь охраняло целое войско, на вооружении которого фигурировали даже пушки.

За счёт своих шпионов, разбросанных по всей столице, Иван Кузьмич Бурса долгое время шантажировал несколько государственных чиновников высшего разряда, и запасся невероятным количеством привилегий, просто невозможных для лица никогда не служившего.

Выходило, что без труда Бурса может выправить моментально любую подорожную, купить кому-нибудь офицерский чин или дворянство, невидимой рукою отправить в дом для умалишённых или ввести под опеку неугодное ему лицо.

Громко на весь дом зазвонили часы. Подобно фантастическому пасьянсу, разложенные на большом столе документы, находились прямо перед глазами магистра. Документы говорили об очевидном, неопровержимо доказывали невероятные факты, а Константин Эммануилович всё ещё не мог поверить в происходящее.

   — Да, попала Ваша племянница в переплёт, — сказал, откладывая очередную бумагу в сторону Михаил Валентинович. — Если Анна Владиславовна действительно в руках у этого негодяя, нам нелегко будет её оттуда вытащить.

Было 5 вечера. Внизу в гостиной играла музыка, и раздавался весёлый женский смех. Константин Эммануилович сидел неподвижно, закрывая лицо руками. Вдруг он, будто очнувшись, сказал:

   — Придумаем что-нибудь, — ротмистр даже удивился спокойствию его голоса, — обязаны что-то придумать.

План принадлежал Аглае. Настойчивость Трипольского, его несчастная попытка выручить магистра во время собрания «Пятиугольника», его желание догнать беглецов, чуть не окончившее собственной гибелью, всё это сблизило молодого дворянина с Константином Эммануиловичем, и теперь он был посвящён во все детали расследования. По настоянию Трипольского посвящена была и Аглая.

План был совершенно безумный и чисто женский. Разбудив Андрея среди ночи настойчивым стуком в дверь, Аглая ворвалась в спальню молодого человека со свечой в одной руке и несколькими исписанными листами в другой.

   — Я всё придумала, — заявила девушка, бросая листки на туалетный столик подле зеркала и запахивая свой капот.

Как раз пробили часы.

   — Ты с ума сошла, — прикрываясь одеялом, сонно сказал Трипольский. — Два часа ночи! Ты думаешь нормально врываться к холостому мужчине в такое время? Если ты придумала что-то, неужели это не могло бы подождать до завтра?

   — Нет не могло бы, — отозвалась Аглая, — рассказать невтерпёж. А за то, что я вот так среди ночи, извини, — глаза девушки сверкнули. — Будем считать, что это на правах любимой сестры.

Аглая присела возле постели Трипольского на полу и, неожиданно схватив, поцеловала его руку.

   — Слушай-ка, барин, что я изобрела.

Трипольский поморщился. Андрей Андреевич действительно в течение многих лет воспринимал это пылкую и умную девушку как родную сестру и терпеть не мог, когда Аглая назвала его барином. Играла вот таким образом в нарочитое рабское подобострастие.

   — Ну так что ты придумала? — спросил он, отбирая у неё свою руку. — Рассказывай уж, раз разбудила.

   — К нему в рабство меня продать нужно, — сказала Аглая, — только нужно придумать: кто это мог бы сделать.

   — Да ну тебя, продать…

   — Слушай, Андрей, — Аглая схватила со столика листки и положила их поверх одеяла так, чтобы он мог прочесть. — Я всё-всё написала тут. Всё по пунктам. Ты прочти лучше и скажи, что ты об этом думаешь.

   — Пункт первый, — взяв с сомнением листок, прочёл Трипольский. — Нужно найти человека, которого Иван Бурса спокойно допускает к себе в дом. Пункт второй: нужно продать Аглаю этому человеку. Третий: этот человек должен отвезти свою новую крепостную девушку в поместье Ивана Бурсы и перепродать ему. Пункт четвёртый: хорошо владея как саблей, так и пистолетом, будучи хитрой как лиса, Аглая устраивает Анне Владиславовне побег.

Прочитав последний пункт, Трипольский отбросил листки и, откинувшись на подушках закрыл глаза.

   — Дура, — сказал он. — Давай я тебе вольную лучше дам.

   — Ты уже предлагал, — сказала Аглая, снизу вверх рассматривая неподвижное лицо Трипольского. — Не хочу я на волю. Мы же договорились: ты в завещании своём меня освободишь, если только раньше меня умрёшь. А так не будем.

   — Не понимаю, — Трипольский приоткрыл один глаз и глянул на девушку, — раньше не понимал тебя и теперь не могу понять. Ну да ладно. На эту тему мы с тобой уже тысячу раз спорили, — он склонился к Аглае и взял её обе нежные руки в свои. — А что касается твоего плана, сестричка, то выброси это из головы. Никому я тебя не продам. Спросишь почему?

   — Почему?

   — Ну, во-первых, потому, что сестру свою продать хуже греха нет. А, во-вторых…

   — Ты не веришь, что я смогу побег ей организовать? — перебила его Аглая.

   — Нет, почему же не верю? После парижских баррикад, где мы с тобой вместе кувыркались глупо сомневаться. Только всё это вот ерунда. Тебя тут же признают там и ты окажешься точно такой же пленницей, как и Анна Владиславовна.

Аглая сделала обиженное лицо и, вырвав свои руки из рук Трипольского, вскочила на ноги.

   — Ты не любишь её? — сказала она. — Не любишь? Кабы любил, то не возражал бы моему плану. — Она уже отворила двери и стояла на пороге. — А касательно того, что меня там узнают — полная ерунда. Бурса меня никогда не видел раньше. Мы в Петербурге с ним не сталкивались, в Париже он не бывал, а единственный раз, когда мы могли с ним встретиться лбами на Конюшенной, так меня за полчаса до его прихода ты сам домой отослал. Обморок у меня тогда случился, если помнишь.

   — Тебя узнает Виктор, — сказал Трипольский.

Аглая обернулась. В голосе её возникла полная неколебимая убеждённость.

   — В общем, как хочешь, но другого шанса спасти возлюбленную твою Анну Владиславовну просто не существует. А что касается Виктора, так он меня не выдаст.

   — Это почему же он тебя не выдаст?

   — А ты бы выдал в подобной ситуации, например. Ту же самую Анну Владиславовну. Ну? Находясь на его месте, выдал бы?

Аглая захлопнула дверь. По коридору прошуршали её быстрые босые ноги.

«Невероятно, — подумал Трипольский, подкладывая сплетённые ладони под голову и откидываясь назад. — Невероятно. Неужели они с Виктором были любовниками? Как же я мог пропустить это? Невероятно».


Ещё несколько дней ушло на допросы. С дозволения хозяев, из двадцати семи обнаруженных по списку шпионов, в руки ротмистра попали только девять. Все остальные оказались к этому моменту уже недосягаемы.

Понятно, хозяин, узнав кому именно из дворовых обязан несколькими годами своих мучений порол его безо всякой жалости. Так, что двое из восемнадцати шпионов просто умерли, не дожив до допроса. Один был искалечен и потерял язык. Трое пустились в бега, а остальных господа просто отдали с глаз долой в солдаты.

Для дознания Удуеву достались три женщины — одна молодая, две старухи. А также глубокий хоть ещё и крепкий старик, двое молодых лакеев, один повар и один камердинер.

Какие старания не прикладывал Михаил Валентинович, ни слова не удалось ему вырвать из этих людей. Посулы, угрозы, пытки — всё напрасно. Женщины впадали в истерику при первом же вопросе, при упоминании лишь имени Ивана Бурсы и оставались невменяемыми во всех случаях, хоть свободу и миллион ассигнациями посули, хоть ногти им щипцами рви. Мужчины готовы были к смерти, но ни одного слова против Ивана Кузьмича из них не вырвать. Все преданы хозяину фанатично.

Только старый лакей пошёл на разговор с ротмистром.

   — Вы ничего от нас не добьётесь, — сказал он. — Напрасно только вы время и силы тратите. Иван Кузьмич, Бог наш земной, за последние 20 лет не бывало случая, чтобы арап предал его. А у него, между прочим, три тысячи душ.

   — Почему же так? — удивился Удуев.

   — Так сразу и не объяснишь, Ваше благородие. Вам не понять, — вздохнул старик, — Вы свободный человек и всегда были свободны. У Вас своя голова, своя воля. От свободы Вы в напряжении всё время. А потому, главного чувства ваше сердце достичь не может! Это любовь! Понимаете!? — слабые почти белёсые глаза старика смотрели на жандарма. — Понимаете Вы, как можно любить земного своего Бога?

   — Но он же мерзавец редкий! — не удержался, возразил Удуев. — Он негодяй!

   — Может оно и так. Но ведь так только слаще любовь, — сказал старик. — Ведь Вы меня ударите — это глупо и больно, я убежать захочу, спрятаться. А он ударит своей рукой — счастье и только. Ещё и ещё просишь, улыбаешься. На коленях ползёшь к нему и как собака наказание ещё просишь.

   — Не понимаю. Обман здесь какой-то. Нельзя же поверить, что, действительно, рабство слаще этим людям, нежели свобода! Но ведь страсть эта возникает только от того, что никакой ответственности в человеке не остаётся. Не нужно ничего решать, всё за тебя хозяин выверит, а ты только сделать должен, выполнить приказ, никаких душевных мучений. Один Бог на небе, один Бог на земле и полное преклонение трёх тысяч душ. Невозможно! Невероятно!

В тот день в кабинете у Константина Ивановича они опять собрались вчетвером. Сам Бурса, Удуев и Трипольский с Аглаей.

Удуев сухо рассказал о результатах своих допросов. Все помолчали. И только после этого, когда напряжение в кабинете перешло какую-то границу, Трипольский осторожно предложил план Аглаи. Рассказал всё подробно и закончил словами:

   — Мне кажется другого варианта у нас нет. Пока нет.

   — Хорошо, — сказал Бурса. — Но из вашего плана следует… — он перевёл взгляд с Трипольского на Аглаю, — что нужен мерзавец, который за деньги сыграет роль продавца, и мерзавец этот должен пользоваться полным доверием Ивана, иначе ничего не выйдет. А по-моему такого человека просто не существует.

Михаил Валентинович не хотел говорить — не понравился опытному жандарму план девушки. Но, немного подумав, он всё-таки сообщил собравшимся свою мысль:

   — Вы забыли, — сказал он. — Есть такой мерзавец.

   — Кто уже?

   — Растегаев Михаил Львович. Всем известно: они с Вашим братцем большие приятели. По моим сведениям, года не было, чтобы Растегаев не катался летом в гости к Ивану Кузьмичу. Я знаю, он теперь проигрался в пух и прах, дом свой заложил, имение. Так, что за крупную сумму денег, думаю, он всё сделает как нужно.


Анна Владиславовна была заперта в комнате. Обнаружив это, она прилегла на постель в одежде и стала думать. «Это зачем же ему так со мной поступать? Вторую ночь он не хочет провести со мной. Странно. Он может быть боится меня? — она даже улыбнулась от этой мысли. — Неужто Виктор Александрович так сильно боится меня, что избегает? Вот уж глупости, венчанный супруг первой ночи испугался. Ладно девушка боится, но красивый сильный мужчина… Почему так? Впрочем, всякое бывает, утро вечера мудренее».

Она так и заснула, не раздевшись с улыбкой на губах. Проснулась Анна Владиславовна от того, что женский голос сказал рядом:

   — Просыпайтесь. Просыпайтесь, барышня, просыпайтесь. Вас барин к завтраку ждёт, вставайте. Вам ещё платье примерить надо, вставайте. Барин не любит, когда его завтрак задерживают.

Анна открыла глаза, потянулась. Рядом с постелью стояла аккуратная чистенькая девушка в кружевном чепчике и фартучке поверх синего длинного платья. Наивные глаза смотрели на неё.

   — Я платье принесла, — сказала девушка. — Вставайте, я помогу Вам. Ну что ж вы спите, десятый час уже. Нехорошо поздно спать.

Анна присела на постель и вдруг увидела, что комната полна цветов. Цветы стояли на столе, на окне. Огромные пёстрые букеты в вазах стояли даже прямо на полу и на стульях. Один букет в корзине был просто подвешен к потолку. Цветы источали невозможный густой аромат.

Служанка помогла Анне Владиславовне раздеться, принесла тазик с тёплой водой и быстро обмыла тело губкой. Потом накинула простыню, тщательно вытерла и стала подавать платье.

Всё это было очень-очень приятно. У Анны просто кружилась голова. Закончив с одеванием, она взяла из предложенного футляра роскошное бриллиантовое ожерелье и подошла к зеркалу.

   — Боже! — сказала она. — А как же моя причёска?

Служанка подала парик. Анна оправила складки на платье — это была настоящая бархатная а-ля Мервез последней моды — повернулась и последовала за служанкой сперва по коридору, а потом вниз по широкой лестнице, застланной ковром.

Ночью ей почудилось, что усадьба запущена, но Анна ошиблась. Дом, по которому она шла, был ухожен и блестел чистотой и роскошью. Он огромен и пуст. Очень много живописи по стенам, скульптуры. Но ни одного человека, даже лакея Анна Владиславовна не заметила, спускаясь в столовую.

В столовой уже был открыт большой квадратный стол. Белоснежные скатерти, серебряные приборы, гигантские позолоченные часы наполняли пространство комнаты мелодичным звоном.

«Он действительно очень богат, — подумала Анна, присаживаясь к столу. — Но вкус Виктору всё-таки изменяет. Всё это несколько аляповато никакого стиля, хотя платье и ожерелье он выбрал идеально, тут лучше и не бывает».

В столовой на стенах также весело несколько больших живописных полотен. В ожидании, Анна Владиславовна рассматривала их.

Одна картина совершенно неприличного содержания — фавн, припада́ющий сзади к обнажённой нимфе — но остальные просто портреты. Немолодая дама в тщательно ухоженном парике, одетая в тяжёлое бархатное платье привлекла внимание девушки. Черты на портрете показались ей знакомы. Анна попробовала припомнить и скоро сообразила, что никогда не видела этой женщины. Присмотрелась и вдруг поняла, что, если убрать хищное выражение, морщины то лицо на холсте имеет схожие черты с нею самою.

   — Боже! Где я? — спросила шёпотом Анна, поворачиваясь в поисках служанки, но девушка исчезла.

В огромной столовой Анна Покровская была совершенно одна. Шум приближающихся голосов, шорох шагов, хрипы и кашель, возникшие в одну секунду, немного напугали Анну Владиславовну, но куда сильнее её напугал портрет. Она не отрываясь смотрела на него. Глаза женщины на портрете — чёрные, чуть раскосые — просто завораживали Анну, а выписанные художником бриллианты сверкали на алом бархате будто настоящие.

«Бриллианты!» — подумала Анна и схватилась за грудь.

Шум усилился, но девушка уже не обращала на него внимания. Она вскочила и встала перед высоким узким зеркалом. Она смотрела на себя — тот же цвет платья, что и на портрете, точно такие же украшения.

   — Анна Владиславовна!

Девушка повернулась. В дверях стоял граф Виктор.

   — Глупо, — сказала она, стараясь вернуться к весёлому тону и стряхнуть с себя наваждение. — Зачем же весь этот маскарад? — Она сделала шаг к Виктору и отшатнулась. — Что всё это значит?

Виктор Александрович отступил влево и прямо перед Анной оказался неприятный толстый человек, одетый в коричневый мятый кафтан и странного вида потрёпанные домашние туфли. Толстые пальчики были унизаны кольцами и перстнями, белое жабо топорщилось на груди. На маленьких жирных губах гуляла улыбка.

   — Иван Кузьмич!? Дядюшка? — удивилась искренно Анна. — Откуда Вы здесь?

   — По праву хозяина дома, — сказал Бурса и жестом пригласил её к столу. Сам прошёл вперёд и сразу присел. — Прошу Вас, Анна Владиславовна, давайте завтракать. Сегодня у нас праздник.

В столовую почти бесшумно входили слуги с подносами. Стол мгновенно обрастал салатницами, супными фарфоровыми мисками, серебряными приборами. В воздухе разлился запах фруктов и жареного мяса.

   — Виктор! — Анна повернулась к своему мужу. — Виктор, скажите ему.

Но граф Виктор не шевелился. Он замер в дверях, и за его спиной скапливалась толпа — десятки любопытных глаз смотрели на Анну.

   — Ну что ж вы все смотрите? — напуганно спросила Анна. — Что же вы смотрите?

   — Пошли вон! — приказал Иван Бурса и любопытные лица моментально исчезли.

   — Так что ж Вы, Анна Владиславовна, отказываетесь со мной позавтракать? — повязывая салфетку, спросил Бурса.

   — Сперва Вы объясните мне…

   — Присаживайтесь, — Бурса указал на стул рядом с собой. — Присаживайтесь сами, иначе я Вас силою усажу.

   — Вы не смеете, — Анна почувствовала, как лицо её наливается краской гнева, язык не слушался. — Вы не смеете мне приказывать.

   — Знаете что, — сказал примирительным голосом негодяй, принимаясь за еду и не глядя вовсе на девушку. — Я сейчас Вас смогу заставить донага раздеться и голою танцевать на столе передо мною, покуда я буду завтракать. А не захотите по-хорошему, я могу и плетей Вам сейчас всыпать, — он повернулся на секунду и глянул на Анну. — Хотите плетей?

   — Вы не можете! — задохнулась Анна. — Я свободный человек, дворянка! Вы не имеете права меня здесь удерживать, я сейчас же уезжаю!

   — Ошибаетесь, Анна Владиславовна, — сказал, не отрываясь от еды, Бурса. — Никакой Вы не свободный человек. Вы раба моя теперь. Витька ж раб мой. А за раба идущая, рабой становится, — он бросил вилку так, что та звякнула о стол и сказал, обращаясь к Виктору: — А Вы не знали? Он, наверное, позабыл рассказать. Не верите мне ещё.

Он повернулся к Виктору, всё также неподвижно стоящему в дверях.

   — Подтверди! А то, ишь, сомневается девушка, в обстоятельствах путается, положения своего не знает.

   — Он говорит правду? — Анна смотрела теперь только на Виктора, и когда тот кивнул, почувствовала сильную боль в сердце. — Значит, правда!

   — Уйди, Витьк, сгинь, — вдруг потребовал Бурса. — Скажи на кухне, что я велел дать тебе самую большую телячью ногу и 5 бутылок вина, иди и напейся за моё здоровье. А Вас, Анна Владиславовна, я ещё раз прошу присоединиться к трапезе, Вы хоть и раба моя теперь, я могу сделать с вами всё, что угодно, но Вы же ещё и племянница моя. Так, что я пока не хочу вовсе причинять Вам никакой боли и обиды.

Самое страшное в происходящем было для Анны выражение лица Виктора. Виктор искренне улыбался, он был почти счастлив. Шаркнув ножкой, он растворил двери и исчез.

Оставшись в столовой наедине с негодяем, Анна Владиславовна подошла к столу. Она ни слова больше не говорила. Присела рядом с Бурсой, и подошедший слуга наполнил перед ней тарелочку.

   — Я хочу мяса, — с трудом проговорила Анна. — Коль Вы мужу моему целую баранью ногу пожаловали, то мне хотя бы кусочек.

   — Мяса! — крикнул Бурса. — Самый большой кусок!

Горящими глазами он смотрел на девушку и по губам негодяй стекали жирные струйки.

   — Для Вас, Анна Владиславовна, если хотите, хоть быка зажарю. Хотите?

Он ухмылялся, он был омерзителен. Полная маленькая ручка дрожала, горели камни в перстнях. Салфетка была вся перепачкана. Бурса мерзко смеялся и левый глаз его немного косил.

Когда подали мясо Анна уж полностью взяла себя в руки. Выбрав момент, когда чудовище — Иван Кузьмич склонился к своей тарелке, издавая неприятные звуки и увлечённо разрезал дымящиеся кусок свинины, Анна Владиславовна взяла обеими руками металлическое блюдо с салатом, поднялась на ноги и изо всех сил ударила негодяя по голове. Иван Бурса мягко повалился под стол.

Анна схватила со стола нож, одним движением она сорвала с себя драгоценное ожерелье и швырнула его на пол, лишь мгновение помедлив, ударила себя серебряным ножом в грудь. Она не сразу потеряла сознание. Она услышала ещё шум множества голосов и почувствовала, как по бархатному платью стекает кровь. Боли Анна Владиславовна не ощутила.


Понимая, что кто угодно может узнать её и опасаясь приблизиться, княгиня Наталья Андреевна Ольховская издали наблюдала за похоронами. Похороны были короткие: ни гроба, ни провожающих. Двое городовых, священник и два пьяных мужичка снимающих обёрнутые в грубые мишки трупы и опускающие в заранее приготовленную яму.

Княгиня стояла в глубине кладбища, прячась за крестами, а хоронили снаружи за оградой.

Вечерело. По земле струились длинные тени, солнце пряталось в облаках, и нелегко было разглядеть и отличить одно мёртвое тело от другого. Только мелькало кадило священника и ветерок приносил привычные слова молитвы. Двое мужиков снимали с телеги тела безымянных бродяг. Один брал за плечи другой за ноги.

Вдруг произошла заминка. Мешок оказался совсем маленький. Один мужик, что-то весело крикнув другому и подняв с лёгкостью очередного мертвеца просто кинул его как куль с бельём.

Сердце Натальи Андреевны упало. В мешке был зашит карлик.

Княгиня не стала дожидаться конца похорон. Перекрестившись она быстро вышла через ворота кладбища и направилась в особняк на Конюшенной.

Собрание «Пятиугольника» было назначено на 7 часов. Княгиня Ольховская не хотела больше думать о мёртвом уродце и почти выбросила его из головы. Но после смерти карлика что-то переменилось в сердце Натальи Андреевны. Недавнее желание страсти погасли в ней, а на их месте появились совсем иные буйные жгучие желания. Будто бы какая-то часть карлика поселилась в голове и в душе княгини. Теперь она жаждала только власти, любою ценою власти. Никаких высоких идеалов не осталось в ней, никакой любви. Как болезнь переселяется из одного человека в другого, жестокость переселилась из карлика в княгиню Ольховскую, и краткие похороны за кладбищенской оградой закрепили эту жестокость.

После собрания Наталья Андреевна не спустилась вниз, как обычно, и не покинула дом. Испросив разрешения у Бурсы, княгиня сошла по лестнице и даже не постучав растворила дверь комнаты несчастного умирающего секретаря. Она застыла на пороге. Укрытый по грудь одеялом, Сергей Филиппович лежал на спине. Лицо его было бледно, тёмные губы чуть приоткрыты и слышно было свистящие тяжкое дыхание. Он был без памяти.

   — Бедный мой мальчик, — приблизившись, опустив руку на мокрый раскалённый лоб умирающего, прошептала княгиня. — Несчастный мой. Это я виновата в том, что произошло.

Вдруг секретарь вздрогнул и глаза его открылись. Глаза его были мутными, полными боли, но он ясно осознавал то, что происходило вокруг.

   — Это Вы… — прошептал секретарь. — Я умираю. Я хочу просить Вас…

   — Проси! Проси! — взволнованно отозвалась княгиня. — Проси, что хочешь!

   — Я любил Вас, Наталья Андреевна, — слова давались ему с трудом. Грудь, укрытая одеялом, вздрагивала как от боли при каждом звуке его тихого голоса. — Я прошу Вас, во имя моей любви спасите другую любовь. Спасите Анну Владиславовну! Я умоляю, не мешайте хозяину хотя бы спасти её. Не вставайте на пути у магистра…

Глаза секретаря сомкнулись голова замерла на подушке, но, судя по дыханию, он не умер, а лишь опять потерял сознание. Секретарь не слышал ответа княгини, и никто не слышал его.

   — Прости меня, друг мой Серёженька, — сказала Наталья Андреевна. — Всё, что угодно для тебя сделаю, но это вот я тебе как раз и не могу обещать. Не стану я спасать ни её, ни тебя.

Рука княгини в последний раз дотронулась до раскалённого лба умирающего, но уже следующим движением поправила сбившееся ожерелье на собственной открытой груди.

   — Ни её, ни тебя… — повторила женщина и вышла из комнаты.


Глава 5


Если в Петербурге было сумрачно и уже холодно, то, в тоже время, во всей Новгородской губернии царило настоящее Бабье лето. Было сухо и коляску на дороге можно было заметить задолго до её приближения по облаку поднятой пыли. Но никто в этот утренний час в усадьбе Ивана Бурсы не удивился появлению нежданных гостей.

Беспрепятственно коляска проскочила первые ворота, пролетела по парку мимо белого флигеля. Диким воплем возница спугнул лебедей на пруду, потом спрыгнул, растворил небольшие внутренние ворота, и во двор въехала открытая коляска, запряжённая чёрным худым жеребцом.

Управлял коляской штабс-капитан уланского полка в отставке Михаил Львович Растегаев. А на скамейке сзади, прикрывая лицо от солнца, сидела женщина. Сразу бросались в глаза её высокая причёска и дорогое дорожное платье.

Бросив вожжи, Растегаев ловким одним прыжком оказался на земле, хлопнул ладонью лошадь по ребристому боку, одёрнул фалды и закричал:

   — Эй, скоты, доложите барину вашему, что приехали Михаил Львович собственной персоной с сюрпризом.

Микешка-лакей, растворивший на шум парадные двери, боязливо на это кивнул и побежал внутрь дома.

   — Девушку прими́те у себя, черти, — крикнул Растеряев, — утомилась она с дороги. Она хоть и не барышня, но дорогого стоит. — И добавил ещё громче, проходя в дом: — И лошадь накормить!

Но Ивану Кузьмичу Бурсе было теперь не до гостей. Он лежал в распущенном китайском халате на мягком диване и курил сигару тогда, как Нюрка, крепостная девка, из соответствующим образом вышколенных для развлечения, одетая в красный сарафан, тугие нитяные чулки и туфли на квадратных каблуках, стояла перед ним на коленях и, зачерпывая из тазика рукой подогретую целебную глину, массировать пухлое белое колено барина. Ноздри раздувались от горячего дыхания, а большие карие глаза маслились.

   — Ты это, не дави! Ты нежно, нежно работай, — проговорил Иван Кузьмич, — нежно, бесье отродье! А не будешь хорошо делать, высеку.

   — Я стараюсь, барин, — обиженно промурлыкала Нюрка.

Она зачерпнула ещё глины, и сильно намазала колено, сдавила его с двух сторон ладонями. Тело Ивана Кузьмича дёрнулось от сладостной боли, рот с плохими зубами приоткрылся и тотчас сдавился в бурую складку. А у Нюрки из края рта побежала белая струйка слюны — каждый раз причиняя боль барину, она должна была испытывать тоже ощущение.

В этот момент в дверях появился Микешка. Замерев меж золочёных створок, лакей, робея и пятясь назад доложил:

   — Его благородие Михаил Львович приехали, принять просят.

Иван Кузьмич в ответ захрипел, по телу его прокатилась судорога. Уперев в крутую грудь девки мягкую китайскую туфлю, он как капризный ребёнок отпихнул её. Нюрка утёрла рукавом губы и села на блестящем паркетном полу ожидая.

   — Барин занят! — тоненько закричал Бурса. — Ослеп, скотина? Плетей ему! — обращаясь неведомо к кому повысил он голос.

Маленькая полная рука ухватилась за шёлковый шнур с шаром на конце. Раздались звонки, и в боковую дверь протиснулся Прохор — телохранитель Ивана Кузьмича, огромный бритый мужик в холщовой белой рубахе и безразмерных мятых штанах, босой и на лицо всегда угрюмый.

   — Дай ему в ухо, — указывая на Микешку, приказал Бурса, — плетей погодим.

   — Растегаев, говоришь, пожаловал.

   — Так есть, так и есть, — затараторил Микешка, — Михаил Львович во дворе ожидают с сюрпризом они.

Бритый Прохор один раз по-доброму саданул Микешку в ухо, от чего тот даже не упал, а только заскользил тоненьким шагами по паркету. Прохор плюнул и ушёл за свою тайную дверцу, потому что больше был не надобен.

   — Зови! — приказал Иван Кузьмич и запахнул халат. — А ты, девка, ногу-то мне оботри. Видишь я весь в дерьме собачьем. Не могу же я, дура, в таком виде идти завтракать.

Микешка исчез. Золотые двери сомкнулись. Девка с простыней в руках склонилась над коленями барина, быстрыми ладошками обтирая их.

Бурса опять подёргал за шнур.

   — Прошка, унеси отсюда таз с дерьмом! Быстро!

Во дворе сыто заржала лошадь, и ветерком в окно принесло жаркий запах полыни и навоза. Иван Кузьмич потянулся и туго завязал шёлковый пояс. Накануне он выпил против обыкновения совсем немного, голова не болела, и в отличие от иных дней Бурса чувствовал себя довольно-таки бодро.

Крик во дворе привлёк внимание Анны Владиславовны. Голос показался ей знакомым. Анна лежала на постели и смотрела в потолок. Девушка ещё не оправилась до конца от своей раны и почти не вставала. Теперь, повернув голову и убедившись, что дверь по обыкновению заперта снаружи, а в комнате никого нет, она скинула одеяло и, преодолев лёгкую колющую боль в груди, шагнула к окну.

Рана, нанесённая серебряным чистым ножом, оказалось неглубока и, на счастье, не дала гноя, но всё-таки напоминала о себе при каждом движении.

Анна приподняла занавеску и осторожно выглянула. Внизу подле парадного входа стояла коляска, запряжённая тощим жеребцом. Подошёл один из дворовых и подал руку, помогая выйти из экипажа какой-то женщине. Бросилась в глаза высокая немного сбившаяся причёска, дорогое дорожное платье. Девушка подняла голову, осматривая дом, и Анна увидела её лицо.

   — Боже! — не удержалась от восклицания она. — Откуда здесь Аглая?!

Закружилась голова. Анна вернулась в постель. Опять глаза её смотрели в потолок.

«Если Аглаю принимают в этом доме, если она вот так запросто может приехать, что же это может значить? — думала Анна, кусая пересохшие губы. — Неужели большой заговор вокруг меня? Аглая, Трипольский и Виктор были вместе в Париже. Неужели Андрей знал о коварном замысле? Неужели он как-то участвовал в моём похищение?»

От вспыхнувшей ярости девушка даже зажмурилась и сжала кулачки.

«Нет, — сказала она себе. — Нет, я теперь не умру! Я отменю голодовку. Мне нужны силы теперь. Одно дело сальный мерзавец из провинции, разыгравший дьявольский фарс со своим крепостным Витькой. А совсем другое — Трипольский, Аглая Ивановна. Я отомщу. Любой ценой отомщу за своё унижение и за обман».

Пробили часы. После приступа возбуждения Анна ощущала сильную слабость. Она уже почти что погрузилась в сон, когда щёлкнул ключ, дверь отворилась, и голос, приставленной к ней служанки спросил:

   — К завтраку спуститесь, барыня?

Это была Марфа. К Анне Бурса приставил двух вышколенных крепостных девушек: красавицу Татьяну и эту черноглазую быструю толстушку Марфу, родную сестру своего телохранителя Прохора. Ночами, когда горячка овладевала Анной, и когда она не знала будет теперь жить или нет, рядом всегда оказывалась Татьяна. В полубреду, в истерике Анна поведала девушке то, что накопилось в душе. Сбивчиво, бессвязно, кусками. Это был шёпот сквозь слёзы, тихий крик, мольба, путанный безумный рассказ.

Татьяна сидела молча рядышком на стульчике и держала руку раненной. Через какое-то время Анна Владиславовна поняла, что может ей довериться. Марфу, сестру Прохора, напротив, Анна возненавидела. Это было жалкое создание, всегда готовое к доносу и к слезам.

   — Поди вон! — не открывая глаз, сказала Анна. — Поди вон, спать хочу!

   — Лучше бы спустились в столовую, барышня, — униженно попросила Марфа. — Иван Кузьмич снова лютовать станет ежели не пойдёте. Себя не жалко, так других пожалели бы. Вчера вон, не пошли, так он Авдюшку-лакея до крови засёк. Лежит вот теперь неясно, выживет ли нет ли.

В эту секунду где-то за окном в парке грохнуло. И приподнявшись на локтях Анна смогла разглядеть прозрачный дымок, скользивший к небу. Это похмельные наёмники из потешного войска Бурсы, по своей привычке пораньше с утра пробовали приготовленные накануне опытные бомбы.

   — Скажи завтра я смогу уже, — повернувшись к горничной, жёстко проговорила Анна. — А теперь сюда принеси завтрак. Ты поняла, что я велела? Ступай же, что замерла, как замороженная.

Опять в парке громыхнул заряд. Дверь закрылась, повернулся ключ. Хоть Анна Владиславовна ещё не оправилась до конца от своей раны, но двери держали на запоре — опасались бегства.

Через полчаса все собрались внизу в огромной столовой на первом этаже. За завтраком, кроме хозяина и Растегаева, оказались и двое гостей, застрявшие ночевать в доме после вчерашней баньки. Григорий Полоскальченко — очень большого роста, чрезвычайно тощий дворянин, предпочитающий в костюме своём голубые и жёлтые тона, и ближайший сосед Ивана Кузьмича Константин Алексеевич Грибоядов — розовощёкий толстячок с золотой цепочкой на шее и перстеньком на каждом коротеньком пальчике.

Довольный сообщением Марфы о том, что Анна Владиславовна прервала свою голодовку и завтра обещает добровольно спуститься к общему завтраку, Иван Кузьмич ел жадно и быстро. Особенно он любил птицу и рвал её руками. Он вытирал жирные ладони о волосы, присевший тут же девки, и волосы от этого блестели.

Растегаев, как и всегда во время трапезы, за столом сидел прямо и приборами пользовался со всеми изысками.

   — Я мужиков ни секу, как правило, — рассказывал посетителям Грибоядов, пожирая маленькими ложками мелко порезанный салат с грибами. — А этот вынудил, ну вынудил. А здоровый был лось.

   — Помер? — полюбопытствовал Иван Кузьмич, обгрызая очередную косточку.

С улицы сквозь открытые окна долетали громкие голоса, отдающие военные команды и стук сапог.

   — Армию свою тренируешь, Иван Кузьмич, правильно. А то мои-то совсем разленились. Приеду к себе обязательно займусь. И уволенных муштровать надо. А крепостных я теперь дважды в неделю порю. Я заметил — это на пользу идёт.

   — Дворню в законе держать следует, — задумчиво согласился Полоскальченко.

   — Да уж, — Бурса хитро посмотрел на гостя и вытер ладони о личико Нюрки. — Пороть надо мужичков, пороть. Вот маменька моя, царство ей небесное, — он обернулся в сторону висящего тут же, в столовой портрета своей матери, Степаниды Михайловны, столь похожей лицом на Анну Покровскую и дважды быстро перекрестился, как перед иконой. — Уж как она мужичков ненавидела. Порола насмерть.

Нюрка облизала руку хозяина и жирный жёлтый палец пощупал у девки нежные десна во рту.

   — Забеременеть всё хотела, вот и порола. — Он отнял руку и взял новую куриную ножку. — Выдерет до полусмерти мужика, чтоб пригоден был для барской любви. Тот мычит, а она его до смерти порет. Так и жила в одиночестве, покуда путём отбора, один крепкий не обнаружился. Силён был, видать, на грудную клетку, Кузьмой звали. Так его мамаша изымела полуживого полумёртвого и на радостях меня на свет произвела. А то как быть, ежели не пороть. Того и гляди захерел бы старинный род наш.

   — Прости Иван Кузьмич, — наконец вставил слово Растегаев, — чё-то ты загнул. У тебя же брат в Петербурге Константин. Дом у него на Конюшенной.

   — Он не брат мне, — недовольно фыркнул Бурса. — То бишь, не совсем брат. У нас отцы разные. Ему батюшка Тайный советник Эммануил Иванович, царство ему небесное, подлюге. Полторы тыщи душ завещал. А мне мой мужик только отчество да больные колени в наследство оставил. Хорошо 30 душ от маменьки перешли да усадьба эта, а то бы по́ миру с сумой. — с ожесточением Иван Кузьмич разгрыз очередную кость и сплюнул. — Была ж охота матушке, — он опять покосился на портрет, — с мужиком битым вязаться, а потом мне ещё отчество его дать. Так что не поймёшь: вроде незаконнорождённый, а по отцу величаюсь, смех.

   — А мужик-то как, выжил? — спросил Полоскальченко и заскрипел стулом.

   — Говорят, в подвале она его сгноила, а, впрочем, кто ж его знает.

Иван Кузьмич куснул ломоть балыка гнилыми зубами.

   — Прохор! — крикнул он зычно, прихватив Нюрку за сальные волосы. — Неси кота.

   — Барин! — захныкала Нюрка. — Барин! А то может не надо сегодня кота? Не могу я больше пощади родимый! — Она встала у стола на четвереньки и по-собачьи заглядывала Ивану Кузьмичу в глаза снизу. — Не нужно кота, барин, пощади.

   — А я, между прочим, не пустой приехал, — заговорщическим тоном сообщил Растегаев, спасая от кота Нюрку, и позвенел зачем-то вилочкой по бокалу, сделал паузу и снова позвенел. — С сюрпризом я сегодня к тебе, Иван Кузьмич, с подарочком.

   — И что за сюрприз?

   — Девица, — Растегаев даже щёлкнул языком. — Огонь.

   — Особенное что-то, или так, формы выдающиеся?

   — Три языка знает, музицирует, на шпагат как француз фехтует!

   — А-а, — демонстративно зевнул Бурса, — у меня таких половина обученных. И пляшут тебе, и поют, и по-французски тоже. Вот, правда, што б на рапирах бились, такой нету. Хорошая идея. А ты как, продать мне её привёз или только похвастать?

Как это всегда бывало в подобных случаях, Михаил Львович не ответил, а принялся за еду. Он давал понять, что, если Бурса пожелает привезённую обученную девку всё-таки купить, то предстоит торг и дёшево он её не уступит.

   — Ладно-ладно, понял тебя, — усмехнулся Бурса, обтирая губы, — но поговорить ещё успеем. Ты же не теперь уедешь? Дней пять поживёшь?

Не отрываясь от тарелки, Растегаев кивнул.

   — Правильно. Поживи-поживи, — и вдруг ударил в ладоши, резко изменил свой голос и закричал: — Виктора! Виктора ко мне!

Через несколько минут в дверях появился Виктор. Он, как и раньше был одет в дорогой камзол и держался свободно, но в отличие от того Виктора, что знали в Париже и в Петербурге друзья, этот Виктор был полностью сосредоточен на хозяине и смотрел на него будто священник на икону смотрит во время молебна.

   — Как спектакль наш? — поинтересовался Бурса, коротко глянув в сторону своего крепостного графа.

   — Да уж всё готово, — с жаром отозвался Виктор. — Спектакль, как заказано, весёлый. В любую минуту, когда пожелаете, сразу и представим.

   — Точно ли готово? — в голосе Ивана Кузьмича возникло сомнение.

   — Точно, точно. Готово. Хорошо сделали, — закивал Виктор.

   — И сюрпризы новые?

   — И сюрпризы.

   — Ну гляди, Витька, ежели твой «сурприз» окажется слабже, чем у Михаила Львовича, честное слово, на кол посажу.

Бурса поднялся, прошёлся по столовой и, обхватив рукой, потянул шнур звонка. Тут же открылась потайная дверь и появился бритый телохранитель.

   — Ты вот что, Прошенька, — сказал Бурса. — Пойди-ка, разузнай, как там наша гостья себя чувствует. Коль уж она голодовку прервала и завтра вместе с нами позавтракать собирается, скажи, что я желаю, чтобы она сегодня вместе со всеми спектакль пошла смотреть. Иначе, скажи, осерчаю и ещё кого-нибудь насмерть запорю.

Оказалось, что Михаил Львович Растегаев кроме интересной девицы привёз на бричке и большой ящик с оружием. После завтрака по его просьбе ящик перенесли и открытым поставили на столе между тарелками.

   — Ну ты, брат, меня удивил! — разглядывая инкрустированные перламутром рукоятки и белые тонкие стволы, поблескивающие в солнечных лучах, сказал Бурса. — Это зачем всё?

   — Так сам же просил! Разве не помнишь? — отозвался Растегаев. — Прошлым летом, когда я у тебя гостевал, ты французские двуствольные пистолеты заказывал. Забыл, что ли?

   — Честно говоря, не припомню. Но всё равно хороший пистолет. Попробовать их, конечно, надо. Ты сам-то пробовал?

   — Нет, они совсем новые. Для тебя в подарок купил.

   — В подарок!? А я думал продать хочешь.

   — Нет, — усмехнулся Растегаев, которому ящик с восемью пистолетами от Лепажа достался вообще бесплатно. — Презент.

Получился хороший повод и после завтрака все впятером пошли в оружейную палату смотреть снаряжение, приготовленное для намеченной уже охоты, а заодно опробовать презент Растегаева.

Покорно следуя позади, Виктор уже не походил более на благородного графа. Когда выходили из столовой, телохранитель хозяина, Прохор, как раз притащил рыжего жирного кота и кинул его прямо в руки Нюрке. Нюрка завизжала, как безумная, и схватила мяукающее и вырывающиеся животное обеими руками и прижала к груди. По опыту она знала, барину всё равно что делать будет. Он в её сторону не посмотрит. Главное, чтобы шуму и визгу побольше.

Визжащую девку с котом бросили в столовой, и теперь по всему дому раздавался истошный кошачий рёв.

Против правил пакгауз был устроен не в отдельном помещении, а прямо в пристройке, плотно примыкающей к левому крылу особняка. От столовой оружейную отделял только один очень длинный коридор.

   — Вот как с котом управляется, — следуя за Бурсой и заглядывая в распахнутые шкафы с оружием, оценил Растегаев. — На всю усадьбу слыхать.

   — Прошу, прошу, господа, — приглашал Бурса, не обращая внимания на слова гостя. — Вы моей коллекции ещё во всей полноте не видели.

Стоящий на охране арсенала специальный человек, одетый в сильно потёртый и залатанный во многих местах, гусарскую форму с помятым эполетом на левом плече, гремел замками, открывая всё новые и новые шкафы. Он был уже немолод и, несмотря на огромные рыжие усы, совершенно лыс. На ногах у него были, запрещённые в Петербурге, также сильно поношенные, ботфорты, а на перевязи болтался боевой палаш, какими пользуются только кирасиры.

   — Кстати, хочу вам представить, — сказал Бурса, жестом указывая на странного гусара. — Подпоручик Зябликов! Прошу любить и жаловать. Он, господа, любого из вас на спор перепьёт. Один может ведёрко водки в три глотка на грудь принять и при этом даже не закусить.

Растегаев отвернулся, сделав вид, что увлечён оружием. Он знал историю гусара и тот был ему неприятен. При штурме Очакова Зябликов струсил, и вместо того, чтобы вести своих солдат вперёд на крепостные стены, как заяц кинулся зигзагом по полю назад. В результате чего солдаты, потеряв своего офицера, спутались и почти все были перебиты. В тот же час Зябликов был арестован и взят под стражу, но долго под замком не пробыл. Струсив в бою, он проявил немалую отвагу и изобретательность при побеге. Заколол двух часовых в спину, потом незамеченный дежурным офицером застрелил его в упор, и был настигнут высланной погоней только через несколько часов. Когда его настигли, Зябликов, стреляя с двух рук ранил ещё одного офицера и убил солдата. Бросил пистолеты и уже в честной схватке зарубил ещё трёх человек. После чего сел на лошадь и исчез.

Как гусар попал в услужение к Бурсе Растегаев мог только догадываться. Но к дому Ивана Кузьмича негодяи вообще притягивались каким-то мистическим способом сами собой, как голодные кошки к открытой миске сметаны.

   — Ваше благородие, Иван Кузьмич, а впрямь, не хочешь ли ты девок прикупить? — спрашивал Полоскальченко, заглядывая в воронёный ствол. — Ядрёные девки, 11 штук. Третьего дня зубы им проверял.

   — Учёные?

   — Да не так. Одни только формы, но, если возьмёшь гуртом, дёшево продам. Возьмёшь?

   — Посмотрим… Девку гуртом брать нельзя, всегда сначала оценить нужно. — Иван Бурса был доволен впечатлением, произведённым своим арсеналом на гостей. — Так что ты привози товар, поглядим.

Ружья на специальных полках блестели, поставленные стволами вверх. Тут же хранился и порох. Бессознательно пересчитав уложенные в одном из шкафов тугие мешочки, Растегаев отметил, что, ежели бы сигару, зажжённую сюда теперь, то ни от кота, ни от Нюрки и следа не останется.

Выбрав себе ружья и нагрузив серебряный поднос боеприпасами, вышли и устроились в плетёных креслах на веранде. Изгибаясь от тяжести, поднос притащил с господами Зябликов. Он же заряжал им.

   — Я нужен вам ещё? — спросил Виктор, вынимая из ящика, привезённого Растегаевым, французский двуствольный пистолет и подавая его гусару. — Я могу идти?

   — Иди, — распорядился Бурса, прицеливаясь в бегущую по двору курицу. — Нет стой! Мишеней принеси. Пусть установят, а то ж куда мы стрелять будем.

Пуля, выпущенная с небольшого расстояния разнесла курицу в куски. В воздух взлетели окровавленные перья.

   — Сделаем, — кивнул Виктор и ушёл с веранды.

Господа помещики палили по разбегающимся курам, по мишеням и по кустам до самого обеда. Пистолеты, привезённые Михаилом Львовичем, чрезвычайно понравились Бурсе, и он, отложив другое оружие, палил только из этих пистолетов.

Потом Полоскальченко прищемил себе кресалом палец и так кричал от боли, что испортил всё удовольствие от стрельбы. Пальбу прекратили и пошли все вчетвером обедать.

Но Бурса взял с собой заряженные пистолеты и по дороге в столовую устроил страшный грохот, выпуская заряды прямо в открытые окна. Дворня с визгом разбегалась, и на лице Ивана Кузьмича расплывалось жирная улыбка.

Звуки выстрелов, умноженные эхом больших комнат, достигли слуха Анны Владиславовны. Анна как раз начала завтрак и взяла было в руки чашечку кофе, но отнесла её от губ.

   — Это что же там? — спросила Анна, обращаясь к прислуживающей ей Татьяне. — Опять?

   — Опять, — вздохнула горничная, неподвижно стоящая возле постели, и вдруг добавила сквозь зубы: — Зверь он. Зверь. — глаза её блеснули от влаги, — зверь он ненасытный. Не уймётся, покуда всех нас не загубит.

   — Молчи лучше, — сказала Анна, — ведь услышит, что с тобой сделает?

   — Хуже, чем сделал не сделает, — девушка вытерла слёзы.

А Анна всё-таки пригубила кофе.

Ещё стряслось что-то? — слёзы с новой силой полились из глаз Татьяны. — Что?

   — Спектакль сегодня играть заставили раньше ставили пьесу «Золотой осел», а теперь… — она всхлипнула, — не могу это паскудство над собой терпеть, не могу.

Выстрелы, смешиваясь с дикими женскими визгами и воплями кота не давали Анне Владиславовне спокойно поесть. Она уже более недели отказывалась от пищи, и после третьего глотка кофе и кусочка пирога ощутила сильную дурноту.

   — Подойди ко мне, — попросила Анна, знаком указывая на край постели, — и сядь.

Анна сама переставила столик с завтраком и повернулась с горничной.

   — Да ты не плачь, дурочка, придумаем что-нибудь. Ты мне вот что лучше скажи: ты видела утром дама в коляске приехала?

   — Та, что с Михаилом Львовичем Растегаевым? — кивнула Татьяна. — Видела. Только Вы зря думаете, что она барыня. Крепостная, такая же невольница, как и мы с вами. Растегаев продать её привёз.

   — Продать? — удивилась Анна про себя. — Странно. Ты вот что сделай, — попросила она, положив свою руку на вздрагивающую руку девушки, — ты постарайся её провести сюда. Мы с нею поговорим. Мне нужно. Только тайно, так, чтобы никто не заметил. Сделаешь?

   — Сделаю, — всхлипнула Татьяна, — приведу её Вам, приведу. — Она громко и протяжно всхлипнула. — Но мне-то что делать, барышня, ежели сегодня в спектакле участвовать заставят, я жить не буду, убью себя, — Татьяна спрятала мокрое от слёз лицо в ладони. — Утоплюсь я.

Неприглашённый на обед, Виктор сидел в небольшом кабинетике, расположенном рядом с кабинетом Ивана Бурсы. Здесь стояло несколько шкафов, целиком набитые документами и здесь же находился маленький железный шкаф — точная копия такого же шкафа в кабинете хозяина.

Отперев своим ключом толстую чугунную дверцу, Виктор вынул несколько писем. Это были письма, накануне доставленные из Петербурга со специальным курьером. Из писем следовало, что жандармерия произвела подробный обыск в меховой лавке братьев Протасовых и был найден список адресов — 27 шпионов потеряны. Меховая торговля перестала существовать и обо всём этом теперь предстояло в подробностях доложить Ивану Кузьмичу.

На счастье, в Петербурге остались не затронуты ещё 8 человек и другая лавка. Жандармы напали на меховщиков, отследив отпущенных на оброк крепостных. Вторая лавка принадлежала купцу и найти её подобным путём было невозможно. Также не затронуты были и денежные дела. Исключая только одну меховую лавку, никто из рабов миллионщиков не пострадал.

Закончив с перепиской Виктор ещё какое-то время потратил на бумаги, взятые из шкафов — он рассчитывал смягчить раздражение хозяина цифрами денежных поступлений. Часу не ушло на эту работу. Он вызвал по очереди несколько курьеров и раздал запечатанные конверты.

Отправив последнего человека с письмом, Виктор почему-то запер дверь, даже приспустил занавеску на окне и быстро написал ещё одно письмо. Свернул, запечатал и спрятал у себя на груди.

Теперь ему предстояло ещё одно очень неприятное дело. По приказу Бурсы он лично должен был пригласить и позже сопровождать Анну Владиславовну в здание театра. С неохотой Виктор покинул свой кабинет запер дверь и направился в левое крыло здания, где размещалась комната Анны.

Перед дверью Виктор остановился. Постучал и только услышав насмешливый голос Анны: «Коли ключ у вас есть, то входите, конечно», стряхнул с себя задумчивость и отпер замок.

Мысленно он всё ещё склонялся над тайным письмом. Подбирал осторожные слова, представлял себе лицо адресатки, когда та сломает печать и развернёт листок. Несмотря на неприятные обстоятельства, он был занят совершенно другим вопросом — он хотел понять станет ли отправлять сегодня письмо, лежащее в кармане, либо, как уже делал дважды, порвёт его и напишет новое.

   — Ах, это Вы граф, — сказала Анна и, отбросив одеяло вышла ему навстречу из постели. — Соскучились или у Вас дело ко мне.

Давно уже приготовленные платье и бельё, были развешены тут же в шкафах, и Анна с трудом преодолевая боль и головокружение, растворила светлые дверцы, подбирая себе наряд.

Чтобы лучше видеть фактуру ткани она пододвинула занавес на окне. Ворвавшийся солнечный свет был столь сильным что шёлковый белый пеньюар на Анне Владиславовне просто растворился в нём, и перед глазами Виктора проступили ясно острые колена, чуть выставленные вперёд, нежная женская грудь, изгиб бедра, розовое плечо.

   — Я, собственно, по делу, — немного отступая и отворачиваясь, сказал Виктор. — Вы дали согласие позавтракать в столовой со всеми вместе.

   — Дала. Ну, так что же?

Анна лёгким движением развязала пояс и почти невидимый шёлк, соскользнул по животу и по коленям на пол. Чувствуя, что доставляет Виктору неудобства своей наготой, Анна Владиславовна к собственному удивлению не испытывала ни малейшего стыда, а на зло ему нарочно поворачивалась в солнечных лучах, выбирая платье.

   — Иван Кузьмич приглашает Вас сегодня на спектакль, — сказал Виктор. — Вы и сами виноваты. Это же логично, если вы можете спуститься к завтраку, то следует вывод, что уж вечером на спектакль тем более сможете.

Припомнив слова Татьяны, Анна глянула быстро в сторону Виктора.

   — Смогу. Почему же нет, но видите, служанку я отпустила кто-то должен мне помочь одеться. Вы поможете?

Виктор всё ещё отворачивал голову.

   — Помогу, коли это Вас не смутит.

   — Зачем же мне смущаться!? — сказала Анна нарочито звонким голосом. — Кого? Во-первых, Вы муж мой венчанный, а, во-вторых, Вы раб покорный, то есть вещь вроде стула или зеркала, — она внимательно всмотрелась в него, — скорее уж зеркало, — сморщила неприятную рожу. — грязноватое правда зеркало, ну да и так сгодится. Вы только стойте, граф, и не моргайте.

Виктор, поддавшись на провокацию, протянул руки, желая взять одно из платьев, но Анна резко отступила назад.

   — Прошу Вас, уйдите! Пойдите вон, раб! — с нескрываемым презрением сказала она. — Я сама сумею одеться. Когда будет нужно идти, скажите. Я приду на ваш спектакль, теперь уж всё равно.

К обеду обычно подавали много вина, и трапеза могла затянуться до самого вечера. Бывало, что обед плавно переходил в ужин, а ужин в ночную оргию, завершающуюся нетрезвым сном.

Сколько раз Виктор, уж в пятом часу утра, вытаскивал из-под столов смертельно пьяных храпящих гостей и при помощи зевающих слуг растаскивал их по комнатам.

Но на этот раз, картина выглядел несколько иначе. Вечером предполагался спектакль и большой приём — Бурса ограничил выпивку.

Когда Виктор вошёл в столовую слуга распечатал только четвёртую по счёту бутылку. Склонив голову Виктор встал сбоку от стола, ожидая когда Бурса обратит на него внимания, а когда хозяин наконец поднял голову, не дожидаясь вопросов, сообщил:

   — Анна Владиславовна готова сегодня пойти в театр. Примеряет платье.

Растегаев, сидевший по другую сторону стола, при этих словах чуть не подавился супом и закашлялся.

   — Что с тобой, Михаил Львович, — поинтересовался Бурса, — не в то горло попало?

   — Горячо, — побагровев весь, но сдерживая кашель, продавил через горло Растегаев. — Обжёгся.

Полоскальченко гнусно захихикал, но ничего не сказал.

   — Ну, пистолеты мы твои посмотрели, — Бурса отодвинул от себя пустуют тарелку, и взял серебряный бокал с вином, — давай посмотрим фехтовальщицу, — он знаком подозвал к себе Виктора. — Никто лучше него не оценит. Я сам так не сумею оценить, как Витька — специалист в этом вопросе, — он толкнул Виктора локтем в живот. — Посмотрим на фехтовальщицу?

Виктор послушно кивнул и принял предложенный Бурсою недопитый бокал, сделал большой глоток. Если б он знал, что предстоит пережить уже в следующую минуту, то любою ценой постарался бы уйти из столовой. Он и представления не имел, что письмо, спрятанное в его внутреннем кармане, так и не будет отправлено в Петербург, а уже через час попадёт в руки адресата.

Он понял всё лишь тогда, когда отворилась дверь и в сопровождении лакея в столовой появилась Аглая. Одетая в серое дорожное платье, девушка сделала несколько шагов и, блеснув очаровательной улыбкой, поправила кокетливо волосы. Она была как никогда хороша. Она ничего не говорила, но дыхание чуть приоткрывало алые губы, а глаза засверкали.

Виктор видел Аглаю такой лишь однажды, там, в Париже, на баррикадах, когда с окровавленной саблей в руке и в развивающихся на ветру широких крестьянских юбках, она готова была отдать жизнь за чужую свободу.

   — Хороша-а, — выдохнул Бурса и, вскочив со своего стула, обошёл девушку кругом, разглядывая. — Весьма-а. — Он обернулся к Виктору. — Как считаешь, товар?

Он хлопнул Аглаю ладонью по заду, но та ответила улыбкой.

«Почему она здесь? Почему она принадлежит этому Растегаеву? Как мог благородный человек, столь пекущийся о правилах чести, Андрей Трипольский, продать свою молочную сестру этому ублюдку? Что произошло в Петербурге? — мелькало в голове Виктора. — Это наваждение какое-то, это испытание».

   — Симпатичная особа, — брякнул Полоскальченко, втихую наливая себе вина. — Персик.

   — Сколько? — спросил Бурса, встав перед девушкой и обращая свой вопрос к Растегаеву. — Сколько ты за неё, бес, хочешь?

   — Не продаётся, — Растегаев ещё не оправился после кашля и сидел с багровым надутым лицом, слова давались ему с трудом. — Не продаётся, — повторил он.

   — Так зачем же ты мне её сюда притащил?

   — Показать только.

   — Значит, похвастаться хотел? — ещё раз Иван Кузьмич обошёл Аглаю и, остановившись перед девушкой, приказал: — Рот открой.

Бурса был на полголовы ниже Аглаи и короткий взгляд, обращённый к Виктору, прошёл прямо над плешивой головой. Во взгляде этом было только одно слово: «молчи». Виктор поймал себя на том, что сжимает кулаки и постарался сохранить видимую холодность.

Аглая послушно открыла рот, и коротенький сальный палец Ивана Кузьмича ощупал десны девушки.

   — Това-ар! — констатировал Бурса, возвращаясь к столу и наливая себе вина. — Если она и правда на трёх языках болтает… — он выпил, — если она и вправду фехтует, как мушкетёр, то будем считать, Михаил Львович, ты меня сегодня уел.

Грибоядов, в обсуждении участия не принимавший, а занятый до сих пор жареной уткой, вытер губы салфеткой, намотал на короткие свои пальчики поверх перстеньков золотую цепочку и чуть откинувшись на стуле, довольным голосом поинтересовался:

   — Коли она фехтует, как мушкетёр, так пусть же и покажет.

   — Точно! Шпаги сюда! — закричал Бурса. — Пусть покажет. Витьк, ты как, с колпачками предпочитаешь или против бабы голой сталью рискнёшь.

Принесли две шпаги. Аглая попробовала большим пальцем остриё, щелчком отбросила предложенный защитный колпачок так, что тот, отлетев, ударился в глаз женского портрета и встала против Виктора в боевой позиции. Глаза девушки смеялись.

«Ну что ж, миленький мой, — говорили эти глаза, — поиграем? Давно мы с тобой не играли ни во что».

Виктор хотел надеть колпачок, но Бурса знаком приказал не сделать этого, и пришлось, изображая поединок, быть предельно осторожным.

   — А коли она твоего Витьку зарежет, я ответа не держу, — сказал Растегаев, поворачивая стул и усаживаясь чтобы лучше было наблюдать за происходящим. — Не моя идея.

   — Коли она такая мастерица, что Витьку зарежет, так я тебе за неё любые деньги дам, — сказал Бурса, устраиваясь поудобнее на стуле. — Только вряд ли. Витька, может, на саблях ничего особенного, но на шпагах силён.

Противники встали в позицию. Играя шпагой левую руку, Аглая приподнимала юбки. Бурса не удержался и хлопнул изо всей силы в ладоши. Шпаги скрестились со звоном.

Виктор сделал вялый выпад и сразу был вынужден отступить под натиском Аглаи. Девушке, конечно, сильно мешала юбка, и она не имела той подвижности, что была у её противника. Виктор, уверенный в себе, в первую минуту боя был невнимателен, но скоро сообразил, что, если не станет защищаться всерьёз, то эта разъярённая кошка может и насмерть заколоть.

Сталь мелькала в воздухе. Аглая, придерживая юбки, действовала своей шпагой будто в настоящем бою, а Виктор всё отступал и отступал. Он упёрся спиной в стену и, увидев прямо перед собой блестящие тонкое жало, не выдержал — краткий порыв ярости овладел им. Виктор пригнулся, прыгнул вперёд, сделал ложный выпад и после поворота нанёс удар в плечо. Аглая даже не застонала, не опустила клинка.

Рёв одобрения разнёсся по столовой. Полоскальченко не удержался и от восторга швырнул свой недопитый серебряный бокал на пол.

   — Ну, девка! — закричал, чуть не удушивая себя цепью, Грибоядов. — Ну ты даёшь, девка!

   — Хватит! — вдруг оборвал Бурса. — Оружие в ножны! А то, действительно, друг друга заколите. Ишь какие мы горячие-то.

На плече Аглаи расплылось чёрное пятнышко крови, но девушка продолжала улыбаться.

   — Я ранил вас, — Виктор приблизился, — простите…

   — Пустяк.

   — Пустяк не пустяк, — забубнил немного напуганный Растегаев, — а перевязать надо, загноится. Загноиться может. Девушка может умереть.

По приказу Бурсы Виктор увёл Аглаю, чтобы обмыть рану и перевязать. Когда они оказались вдвоём, он не в силах больше сдерживать своих чувств, прошептал:

   — Любимая моя.

Притянул девушку к себе и поцеловал. Аглая не сопротивлялась. Губы её послушные и горячие ответили на поцелуй. Она обняла Виктора и прижалась к нему насколько позволила боль от раны.


Спектакль был назначен только на 6:00, но, как и всегда в день премьеры, ещё задолго до начала театр сделался центром всеобщего внимания. Дворовые, проходя мимо, боязливо крестились, а вооружённые наёмники целыми днями расхаживающие вокруг усадьбы, заранее выискивали удобные щели, чтобы хоть глазком посмотреть потешный спектакль.

В этот день Татьяне было велено играть в спектакле. Многие девушки сносили паскудное актёрство довольно-таки легко, часто предпочитая его порке. Татьяна — белолицая высокая красавица — последние недели прислуживавшая Анне Владиславовне просто не могла себя преодолеть. До сих пор ей удавалось уходить от ролей. Однажды, когда Бурса уже твёрдо определил её на сцену, Татьяне просто повезло — тогда Иван Кузьмич купил двух потерявших свободу молодых дворян и выставил их напоказ заставил играть в спектакле «Золотой осёл». Девушка запомнила имена несчастных супругов: Иван и Марья — они бежали вскоре после спектакля, и Татьяна тайно поставила свечку за них. Потом выручил Прохор — брат Марфы и телохранитель самого Ивана Кузьмича — замолвил словечко и Татьяна пошла не на подмостки, а в постель к Прохору.

Странно, но этот жестокий грубый человек оказался вдруг ласков, внимательным к ней. Они жили вместе уже несколько месяцев, и оба просили у хозяина позволения пожениться. Теперь Бурса обещал разрешить венчание и даже грозился устроить пышную свадьбу, но прежде велел сыграть Татьяне заглавную роль в водевили.

«Один раз, — сказал он. — Один раз поактёрсвуешь и разрешаю. Будешь мужней женой. На Покрова и повенчаетесь».

Стараясь не думать о том, что ей предстоит сегодня вечером, Татьяна, прежде чем идти к театру нашла Марфу.

   — Ты присмотри сегодня за барышней, — попросила она слабым голосом. — Я сегодня занята буду. А если что не так, сама знаешь, с нас обеих спросят. В комнате барышни прибери. Я уж не успею. Последишь там.

Татьяна сбилась на рыдания, и Марфа осторожным движением руки поправила волосы, провела пальцами по мокрой щеке.

   — Не плачь, не нужно. Не страшно это. Я вон, знаешь, с карлой живу, с Альфредом, и то не плачу. Чего плакать-то. Судьба у нас такая. А сыграешь роль, повенчаешься с Прохором — роднёй с тобой станем.

Здание театра, заложенное ещё самой Степанидой Михайловной и многократно достраиваемое самим Иваном Кузьмичом, стояло на холме, закрывающим вид на ближайшую церковь. От усадьбы сюда была проложена дорога, а при здании имелся барак для крепостных актёров. Здесь в задних комнатах стояла небольшая дыба и станок для обучения девок. Пороли тоже здесь, хотя, уважая силы Мельпомены, Иван Кузьмич собственные свои забавы переносил либо в усадьбу, либо куда-нибудь на полянку в лес.

Во дворе театра сидел один только Изврат — здесь все актёры имели только клички, не имели имён. Изврат нежно оглаживал серенького котёнка и всё ощупывал и ощупывал на себе металлический ошейник. Ошейник этот, надетый на него по приказу Бурсы во время постановки «Золотого осла» так и остался навсегда.

   — Ну, пошто вылупилась? — спросил он Татьяну, подошедшую к зданию театра. — Иди за кулису тебя ждут, одеваться пора. Съехались, съехались господа, иди.

Анна Владиславовна за долгое время первый раз вышла из своей комнаты, и Марфа поспешила переменить постель. Открыла окна, побежала за бельём в специальную кладовку. На лестнице Марфа встретила Нюрку. В кровь исцарапанная Нюрка тащила на себе в спальню хозяина, большой жбан с целебной глиной. Они только взглядами обменялись.

Позабыв покрывало, Марфа второй раз вернулась в кладовку. Услышав незнакомые голоса, из опасения не вошла, а отступила и спряталась. Прислушавшись она скоро опознала в одном из голосов любимчика хозяина рыжего Виктора. Заглянула через щёлочку и увидела, привезённую утром Михаилом Львовичем по-барски разряженную, крепостную девку. Грудь Аглаи была обнажена, платье расстёгнуто и спущено, рот её немножко кривился от боли.

   — Зачем ты здесь? — спрашивал Виктор. Он стоял перед сидящей на скамейке Аглаей и осторожно забинтовывал обнажённое плечо. — Как ты оказалась в собственности этого Растегаева?

   — А ты не понял ещё?

Оба помолчали минуту. Аглая только один раз застонала, когда Виктор сделал неосторожное движение и задел рану.

   — Ерунда, — сказал он, — царапина. За два дня заживёт. Ты прости меня я не хотел причинить тебе боль.

   — Да чего уж тут, — усмехнулась Аглая, — с кем не бывает. Так ты понял зачем я здесь?

Но на этот вопрос Виктор отвечать не захотел. Он помог Аглае натянуть платье поверх бинта и застегнул его сам.

   — Я письмо тебе написал, — сказал он, — хотел отправить.

   — Покажи.

Виктор вытащил из внутреннего кармана конверт сам сломал печать достал листок и протянул Аглае.

«Опять я перед тобою подлец подлецом, — вслух прочла она. — Подлец, хоть и люблю тебя так же, как прежде. Подлец, хоть и готов так же, как и раньше, жизнь свою за тебя отдать. Всю кровь до последней капли, любую пытку готов снести…»

Марфа уже не рада была, что слышит всё это, но уйти незамеченной невозможно и, сгорая от стыда, девушка зажала себе уши ладонями.

«…Хочу признаться тебе во всех своих грехах. Ты не выдала меня, хотя только ты одна знала, что граф я фальшивый, что и документы мои о родословной подделка. Отчасти грех мой и на тебе лежит. Обманом я увлёк за собой и похитил Анну Владиславовну, — всё повышая и повышая голос продолжала читать Аглая, — таково было желание Ивана Кузьмича. Ты знаешь, что я не в силах перечить ему? Так же, как ты не можешь перечить своему хозяину Трипольскому. Поэтому может ты поймёшь мои чувства? Чтобы сделать Анну Владиславовну законной рабой, я венчался с нею, привёз в усадьбу и отдал Бурсе, но клянусь тебе, хоть и стала Анна Владиславовна законной моей женой, я к ней пальцем не прикоснулся. Я храню верность только тебе — любовь моя, Аглая. Приехать в Петербург не смогу более никогда. Коли ты и простишь меня, всё равно не смогу, так что может случиться мы с тобой больше и не увидимся. Поэтому хочу, чтобы ты знала только одно: ты одна мною любима, только с тобой желаю я шептаться по ночам и делиться всем что накипает в душе. Но коли не сможешь простить — так что ж, прощай…»

Аглая оборвала чтение. Она смяла листок и, задержав бумагу в кулаке, вдруг швырнула в лицо Виктора.

   — Ох какой же ты, Виктор, сентиментальный, — звенящим от напряжения голосом начала она. — Что нравится тебе хозяина ублажать? — спросила она со всей жестокостью на какую была способна. — Что счастлив от подлости своей?

   — А тебе это не нравится? — спросил Виктор.

Он стоял неподвижно, опустив голову, и вдруг, уловив какой-то подозрительный шорох, приложил палец губам.

Марфа сидела в своём укрытии не шевелясь, зажимая уши руками и, увидев как Виктор подошёл к двери и распахнул её, зажмурилась вдобавок.

За дверью стоял Зябликов. Гусар явно всё слышал.

   — Игнатий Петрович!?, — отступая и вынимая шпагу спросил Виктор. — Ты знаешь, Игнатий Петрович, что подслушивать дурно? Ты знаешь, что за такие шутки в приличной компании принято уши отрезать?

Палаш только мелькнул в воздухе. Сломанная шпага со звоном полетела на пол, и удар вытертого ботфорта отбросил клинок.

   — Я не понял кому ты, Виктор, хотел уши отрезать? — спросил Зябликов. — Мне что ли?

Гусар был пьян. Помятый эполет на его плече сбился, и торчали во все стороны разомкнувшиеся проволочки. Зябликов дышал перегаром и усмехался. Дурными глазами он обвёл пространство вокруг себя, остановился на Аглае, хмыкнул и занёс медленно свой тяжёлый кирасирский палаш, с которым он никогда не расставался, рассчитывая, наверное, одним ударом снести Виктору голову.

   — Лови, — крикнула Аглая.

Виктор увернулся от удара палаша, и тот с хрустом возился в небольшую тумбочку. Брошенная Аглаей вторая шпага оказалась в руке Виктора.

Даже сквозь ладони Марфа слышала пьяное дикое рычание гусара:

   — Зарублю!

Укол, нанесённый, казалась в самое сердце, был моментальным и кратким. Шпага проколола мундир и вошла глубоко в грудь Игнатия Петровича. Зябликов, прежде чем рухнуть, дико осмотрелся, уронил палаш и почти без стона опустился на пол.

   — Всё, — сказал Виктор, обтирая свою шпагу. — Уходи. Тебя здесь не было. Если хочешь потом увидимся. Нас не должны здесь застать. Не застанут — никто на меня не подумает. Это наёмники всё время друг друга режут. На другого спишут. Следствия ведь устроят, наверное. Искать убийцу будут, может даже найдут кого-нибудь. Не важно, по ним по всем топор плачет.

Собрав обломки и шпаги и прихватив с собою также и остатки бинтов, Виктор вышел вслед за Аглаей. Если бы, прикрывая за собою дверь, он обернулся, то увидел бы, что глаза гусара чуть приоткрылись — Зябликов был всё ещё жив.

Позабыв как о покрывале, за которым пошла, так и вообще о перестилании постели в комнате Анны Владиславовны, насмерть перепуганная Марфа выбралась из своего укрытия и кинулась бежать. Она не задержалась ни на секунду возле неподвижного тела гусара, но уже возле двери наклонилась и подхватила с пола смятый листок. Если б в тот момент кто-то спросил девушку зачем она взяла листок, то вряд ли Марфа смогла бы ответить разумно на этот вопрос. Действие было более интуитивным чем сознательным.

Выскочив из дома, горничная побежала через парк белому флигелю. Во флигеле по приказу Бурсы устроили специальные маленькие комнатки для карликов. Карликов боялись даже английские каторжники, поражающие своей жестокостью. И во флигель никто не смел заходить. Считалось за лучшее даже не приближаться к жилищу уродцев.

На полдороге к флигелю путь перепуганной девушке преградил один из англичан, так же, как и гусар он был пьян. Голый по пояс, играя мускулами, англичанин выставлял напоказ свои татуировки и сладко прищёлкивал языком.

   — Погоди, — по-русски сказал он. — Куда ты бежишь, дура?

   — Альфред! Альфред! — беспомощно крикнула Марфа. — Альфред, опять англичанин пристаёт.

Дверца флигеля растворилась и на пороге возникла потешная и одновременно жутковатая фигуры маленького убийцы.

Не желая связываться, как всегда в подобных случаях, англичанин шагнул в сторону, освобождая дорогу, только сквозь зубы процедил что-то не по-русски и плюнул. Альфред погрозил в его сторону очень длинным белым пальцем и, пропустив Марфу внутрь флигеля, запер на засов дверь.

Альфред был единственный в России лилипутом, имеющим настоящую большую жену. Как-то с ужасного похмелья Бурса приказал пороть одного мужика. И толи мужик был так крепок, толи палач ослаб, но после двухчасовой экзекуции освобождённый мужик встал. Он выплюнул зубы и на собственных ногах пошёл, что просто взбесило Ивана Кузьмича. Тут же оказался один из трёх карликов, Бурса сделал знак, карлик взял палку и одним коротким ударом насмерть убил мужика. Иезуитский монастырь, в котором выращивали уродцев давно уж рассыпался в пламени пожара, карликов перебили и оставалось всего три.

После случая с мужиком Бурса объявил: «Незачем такой восхитительной злобе пропадать». И двоих кроликов поженил. Одной из жён и стала Марфа — сестра телохранителя Бурсы, Прохора. Девушка очень плакала первые 2 года, но потом привыкла и даже стала находить некоторые удобства своей обособленной жизни. Ведь вторую бабу из белого флигеля сразу выставили после того, как её маленький муж в мешке был отправлен в Петербург, и так уж не вернулся никогда.

Внутри флигеля всё было устроено для карликов: низкие потолки, мебель по размеру, посуда, даже окна были вырезаны под маленький рост. Заползая внутрь игрушечной комнаты Марфуша не могла выпрямиться в полный рост. В комнатке Альфреда специально для неё была устроена большая кровать и общий, на двоих, стол, за которым Альфред сидел на высоком стуле с узкою резной спинкой, а Марфа, вытянув ноги, устраивалась на специальной подушке на полу.

Теперь, забравшись в комнату, девушка сразу легла на свою кровать и уткнулась лицом вниз, стараясь сдержать рыдания. Она слышала, как стучат рядом по комнате деревянные башмаки карлика, потом крепкая маленькая рука подёргала её за плечо. Альфред, как и остальные выходцы из того иезуитского монастыря, был лишён дара речи, но за долгое время совместной жизни Марфа научилась неплохо понимать его и без языка.

   — Да отвяжись ты, — сказала она, утирая слёзы и садясь на кровати. — Отвяжись, видишь нехорошо мне.

Тёмные добрые глаза карлика были так близко и смотрели так пристально и печально, что Марфа почти успокоилась под этим взглядом. Карлик протянул ручку. Марфа вытащила скомканное письмо и отдала ему.

   — Вот почитай, ты грамотный. Почитай, что здесь написано и скажи, что делать-то мне теперь. Хотя ты и сказать-то не можешь, бедненький мой, — в неожиданном порыве чувств, она наклонилась и припала к маленькому человеку, обнимая его, нашла своими губами его твёрдые навсегда обезображенные губы и поцеловала, может быть, в первый раз искренне за все эти годы.


В небольшой зале в глубоких креслах, обтянутых красным материалом, устроились человек 12-15 зрителей. Анна Владиславовна не желала смотреть на этих людей. Погасили фонарь. Громкий разговор прекратился, невидимая рука подёргала колокольчик.

   — Господа, что, фарсик опять? Трагедия? — спросил кто-то из гостей.

   — Пастораль! — гордо объявил Иван Кузьмич. — Прошу Вас обратить внимание на приму, такого ещё не видели у меня.

   — Дворянка? — поинтересовался тот же голос.

   — На сей раз из простых, но того стоит, — сообщил Бурса. — Ежели желаете дворянку на моей сцене лицезреть, так пожалуйте в следующий раз. Уже есть кандидатура.

   — Что, приличных кровей кобылка? — спросил из темноты помещик Междуоков — ближайший сосед Бурсы, не пропускающий ни одного спектакля.

   — Позвольте представить, — сказал Иван Кузьмич, жестом обращая внимание на застывшую в своём кресле Анну. — Моя родственница и в некотором смысле собственность, Анна Владиславовна Покровская. В следующем спектакле предполагаю поручить ей главную роль.

Может быть этот разговор в полутьме ещё бы продолжался, но бархатный тяжёлый занавес мягко колыхнулся и поехал вверх. Осветилась квадратная глубокая сцена.

   — Новейшая пастораль! — объявил, появляясь в середине сцены, актёр. — Пьеса господина Чернобурова в исполнении людей, пребывающих в счастливой собственности господина Ивана Кузьмича Бурсы.

Ощутив на себе жадные взгляды зрителей, Анна была довольна тем, что представление началось, и сама сосредоточилась на сцене.

Богатая декорация изображала нечто древнегреческое: белые фигуры на фронтоне казались подлинно мраморными, с круглого балкончика, извиваясь спадали вниз бумажные зелёные лозы. А пять дорических колонн, покрашенные под медь, казалось, звенят от прикосновений. Лужайка перед зданием была устелена травами и цветами, по всему живыми, присутствовал даже запах, хотя и не совсем цветочный. На конферансье красный комический раздутый фрак с крупными белыми пуговицами, пришитыми в самых неожиданных местах. На голове актёра синий небольшой паричок с бантиком на затылке.

   — Любовь в трёх актах! — взмахнув широкими рукавами, объявил актёр. — Действие первое: Она как Клеопатра!

В зале было душно. Раздались ленивые хлопки. Чернобуров завозился в своём кресле. Отвесив глубочайший поклон, конферансье попятился задом и ретировался за левую кулису.

   — Что же ты, дурак, не то сказал? — возмутился вдруг Чернобуров. — Господа, пастораль называется «Поцелуй». А, впрочем… Да, я позабыл. Я это название из пьесы забрал — под шофе был, господа.

На сцене появились несколько девушек в костюмах пастушек и пастух. Где-то на дворе истерически ржал жеребёнок. Под своды театра проникала брань мужиков с дороги, а пастушки, разделившись парами, делали утомительно долгий реверанс перед пастушком. За реверансами последовали, произносимые в неподвижности, пошленькие диалоги в стихах.


— А что же ты, мой друг,

не хочешь поцелуя?

Уста мои горят…


и беленькое пастушка с неестественно большой грудью, прикрыла ладошкой прозрачную юбочку между ножек, выписывающих очередной крендель.


— Отнюдь, я Клеопатре предан,

Я пас овец не прикасаюсь к ним.

А чём ещё меня прельстить ты можешь,

Я лишь её целую в те уста,

что в сотню раз влажней и жарче

уст словесных.

В уста без слова и упрёка

поцеловать готов я Клеопатру.


Кто-то из помещиков задремал и, когда на сцене звучала нежная флейта, звук её сопровождался сонным свистом и похрапыванием.


— Доколе ты, любезный, свои уста

пустить не хочешь в дело,

пусть же уста чужие воспоют.


У одной из актрис, когда она оголилась, вставая, в свою очередь, на колени перед пастушком, обнаружилась приличная беременность, и после приложения уст женщину вырвало, что зрителям понравилось, даже послышались аплодисменты.

   — Дрессировка! — восхищался Грибоядов. — Школа. Ты, Иван Кузьмич, педагогическое дарование.

Анна Владиславовна вздрогнула, когда на сцене в платье Клеопатры появилась Татьяна.

   — Господа! Прошу внимания! — не удержался и выкрикнул Иван Кузьмич. — Прима!

Жадные взгляды нескольких человек, превратившихся на мгновение в одно сопящее алчущее создание. Хрипящее, подкашливающее, скрипящее креслами, пускающее слюну и газы, жадный взгляд этого единого потного животного упёрся поначалу в высокую кручёную причёску на голове Татьяны, опустился ниже, скользнул по всему её обнажённому телу и вновь вернулся на лицо.

Анна с трудом сдержалась от вскрика. Глаза Татьяны были глазами приговорённой к смерти. Очень красивое, и без того белое лицо, казалось прозрачным и одновременно с тем каменным.

   — Ничего прима, — сказал Грибоядов, — бледная.

Анна Владиславовна, чтобы не крикнуть, не вскочить на ноги, вцепилась обеими руками в подлокотники своего мягкого кресла.

   — Смотри, — просипел ей в самое ухо Бурса. — Смотри. Это твоя будущая. Помнишь, как ты меня перед всем обществом в Петербурге дураком выставила? Так я тебя вот здесь также выставлю, смотри пока. Смотри внимательно и запоминай свою роль.

«Запомню. И отомщу», — определила для себя Анна с неожиданной твёрдостью, и более не отводила глаз от сцены.

Пастушок на сцене, обеими руками обхватив за талию свою Клеопатру, грохнулся на колени и припал к ней. Лошадь во дворе перестала ржать, зато стали слышны смешки и шуточки, подглядывающих через щели наёмников.

Некоторые помещики закурили сигары. Возник и угас ленивый спор: сколько же он выдержит? Сколько же поцелуй может продолжаться? Заключили пари. Но скоро пастушок задохнулся, а конферансье в комическом фраке объявил вторую картину.

   — Надоело. На охоту бы хорошо, на кабана. Когда же пойдём? — спросил у Грибоядова помещик Кокин, сидящий по левую руку от Бурсы. — Ружьишко-то не заржавело? — он хохотнул.

   — Тише! Тише, господа! — попросил Бурса. — Сейчас самое смешное, господа. Суприз.

Тощий и голый Изврат с ошейником на шее въехал на сцену верхом на козле, тоже в украшенной сбруе. Изврат строил такие уморительные рожи и так дёргал жилистой выгнутой неправильно ногой, что помещики притихли и захихикали.

Навстречу ему из-за колоннады дворца на сцену выехала большая квадратная постель. В постели две «Спящие красавицы» под тонким шёлковым одеялом. Изврат слез с козла и долго крался по сцене к красавицам. Наконец, впрыгнул в постель. Смешки перешли в хохот. Анна Владиславовна ощутила, как потрескивает и ломается тонкая деревянная рукоятка под её бешено вцепившимися пальцами.

«Бежать, — подумала она. — Нет, сперва отомстить. Отомстить и бежать. Или отомстить и умереть…»

Шёлковые одеяла крутились вокруг трёх причудливым образом сплетающихся тел. Когда смех перешёл в хрип, девицы изящно уснули на своих местах, а Изврат скатился на другую сторону, изнемождённый на четвереньках начал удаляться по траве в тень колоннады.

В этот момент цепочка, связывающая его с козлом, натянулась и привела животное на постель. Козёл закричал, оказавшись на мягком тюфяке, разбудил женщин, и они с восторгом, под общее одобрение публики, стали его пинать, при этом заполняя театр громогласными героическими монологами, почему-то без рифмы. Татьяна, во время всех этих безобразных действий, неподвижно стояла в середине сцены. Глаза красавицы были сомкнуты, руки опущены безвольно вдоль тела.

Анна кусала губы, заставляла смотреть, но всё же не выдержала и отвернулась. Не желая этого понимать, Анна поняла, что именно было проделано с красавицей горничной. Анну затошнило.

Татьяна визжала на одной ноте. Невыносимый, режущий этот визг холодил душу. За стенами снаружи послышались оживлённые возгласы, после чего хлопнул пистолет, потом ещё один — впав в пьяное возбуждение, наёмники устроили пальбу, но визга так и не перекрыли.

   — И с тобою будет то же, — приблизив свои жаркие липкие губы к самому уху Анны Владиславовны, прошептал Бурса — он явно наслаждался происходящим.

Перед глазами Анны будто опустилась пелена. Из горла поднялся ком, и она потеряла сознание.

По приказу хозяина Анну Владиславовну унесли несколько девушек и опять заперли в доме, в той же самой комнате. Долгое время она была без чувств, а когда очнулась и попробовала вспомнить: что же происходило на сцене, то при всём желании не смогла этого сделать.

Между вторым и третьим отделением, когда гости, распахнув двери театра, высыпали во двор помочиться и выпить вина с бутербродами, Иван Кузьмич прошёл за кулисы — он желал наказать Татьяну. Сцену освещали хорошо, а за сценой царил полумрак. Бурса запутался обеими ногами в каких-то тряпках, налетел спиной на деревянную балку, потом перепачкал мелом ладони, покрутился на месте, накапливая злость и сориентировавшись, наконец, оказался перед каморкой, в которой обычно переодевалась прима.

Он хотел вырваться без стука и, ухватив со стены специально приготовленный арапник, своей рукою высечь приму до крови, но приостановился, услышав голос Прохора, своего телохранителя. Замер, пытаясь разобрать слова.

   — Ну что ж с того, что ж с того? — бубнил Прохор. — Ежели барин велит, надо делать что велит. Он же не кожу с тебя спустил. Он тебе велел роль исполнять, ты исполняй. Тяжко тебе, понимаю. Но как быть? Исполняй.

Бурса приподнял занавеску и заглянул. В маленькой задней комнате, лишённой даже двери, куда он просунулся, отодвигая тяжёлый матерчатый полог, в свете свечного огарка еле заметно обрисовывались две фигуры: Татьяна сидела на полу у ног своего жениха, и Прохор осторожно гладил её волосы. Причёска распалась, и волосы висели вдоль лица Татьяны длинными дрожащими хвостами.

   — Дурень ты, — сказала Татьяна. — Дурень. Не понимаешь. Мне даже в радость на сцене в таком виде такое делать. Вот пастушка жаль…

В ответ кашель и сопение.

   — … Ты думаешь он унизить меня хотел? Ошибаешься. Он барин твой, Прошенька, не унизить меня хотел, не растоптать. Когда хозяин раба своего топчет ничего дурного в этом нет. Богом ему топтать положено. А он антихрист божию душу мою изгадил всю, и сделал… — голос Татьяны сорвался, — сделал это со мной, ирод.

   — Ну что же, что же он сделал-то? — почти по-бабьи запричитал Прохор. — Что ты такое говоришь-то, голубка моя, что же такого он сделал-то?

   — А ты сам не знаешь? В Содоме да Гоморре устыдились бы того, что у нас на театре за обычное дело представляют. Пастораль эта, пастораль. А был «Золотой осёл», помнишь? Что с Марьей да Иваном тогда сделали, помнишь? Ты сам декорацию подправлял помнишь ведь!

   — Помню, — горьким эхом отозвался Прохор.

   — Убей его, — вдруг попросила Татьяна. — Как же приятно кровь ему упустить, — речь её немного сбивалась. — Ты не знаешь, а я знаю, говорили, и девки, и Марья, прежде чем с мужем своим бежать его ножичком-то поковыряла. А Матрёна-покойница кофе им раскалённым плеснула в рыло. Кофе им, ах ты, кофе. Убей, Прошенька, убей! Кофе.

Бурса опустил занавес и слушал теперь сквозь ткань. В каморке было тихо. Бурса ждал.

   — Убью, — еле различимым шёпотом пообещал Прохор. — Но не просто. Я тело его хоронить от других должен. Я тело это растопчу.

Так и оставшись незамеченным, Иван Кузьмич вернулся в залу. Уже сидя в мягком кресле, он ощупал подушечкой большого пальца свои шрамы на теле, и на лице. Злости не было в Бурсе. Он не спешил — он отложил жестокую забаву на завтра.

Глава 6


Самая дальняя дорога была у помещика Мстислава Кокина. Ему до своей усадьбы нужно было по хорошей погоде со свежими лошадьми часа четыре добираться. А самое близкая у Чернобурова. Небольшое усадебка Чернобурова была почти тут же в пяти вёрстах, за холмом.

Обычно, после спектакля гости оставались ужинать и разъезжались не сразу, кто поутру, а кто и вообще через несколько дней. Погода была ясная, дорога сухая, а звёзды просто сияли на небе.

С Бурсой остались, на сей раз, Полоскальченко и Растегаев. По приказу Ивана Кузьмича ужин накрыли в саду в большой беседке. Как часто это делалось, за стол, наравне с хозяином и гостями, посадили половину борского гарема. Девушки, довольные тем, что смогли поразмяться наконец-то на свежем воздухе после закрытых душных комнат, все были веселы и покорны. Так что сад мгновенно наполнился их голосами и мелодичным смехом.

Почти каждый из новгородских помещиков имел по своему гарему. Само слово «гарем», взятое из восточной сказки, было в ту пору модно. Но, конечно, русский крепостной гарем мало чем походил на настоящий, восточный. При матушке Екатерине Алексеевне подобные вольности были лишь средством тихой сельской забавы.

Но время шло, и теперь собирание гарема стало похоже на собирание коллекции монет или улучшение своей конюшни дорогими породистыми рысаками. Каждый помещик стремился перещеголять другого по красоте своих девок, их образованию, нарядам и количеством. У каждого были свои правила. Например, Кокин не допускал до своих женщин, подобранных из крепостных девок, никого чужого. Только приятелям их показывал. Заставлял пройти через гостиную или по саду с зонтиками в руках, разодетых, расфуфыренных. И опять под замок, в женскую половину. За провинность, правда, как и прочие, бил кнутом.

Другой помещик по фамилии Ребоконь не гнушался и бабами — прикупал со стороны понемножку, и стремился не столько к качеству своей коллекции, сколько умножал её численность. В его усадьбе некоторые бабы по специальному разрешению могли иметь и мужа. Лишённый всякого вкуса Ребоконь брал широтой замысла. На Ивана Купалу он устраивал где-нибудь на озере или на реке большой женский праздник, где выставлял себя самого королём, Вакхом. Иногда не брезгую и картонной разрисованной короной, украшенной золотыми блестками, стекляшками.

Иван же Бурса весь свой гарем сориентировал на театральные представления. А после спектакля любил устраивать по хорошей летней погодке вечера на воздухе с выпивкой и бабьим турниром. Стол утопал в специально собранных лесных цветах, было зажжено более трёх сотен свечей. Не допускаемые в беседку наёмники, находясь за пределом светового круга, в тёмных аллеях парка жгли костры. Иногда звучали пистолетные выстрелы.

Бурса послал за Анной Владиславовной. Но несчастная перепуганная до смерти отвратительным спектаклем ещё не настолько оправилась, чтобы ходить.

   — Может на ручках её доставить?

Предложил шустрый Микешка, но Бурса отрицательно качнул головой:

   — Не надо. И без неё теперь хорошо.

Чем сильнее разгоралось веселье, чем громче звенела песня, тем сильнее нервничал Растегаев. Получив от Константина Эммануиловича вперёд в солидную сумму, он должен был действовать строго по намеченному плану. А план всё ускользал и ускользал от него.

Аглая, раскрасневшаяся от вина, сидела рядом с Бурсою, и в руке её сверкал, отражая свечи, серебряный кубок. Давешнее ранение никак не сказывалось на ней. Она задавала тон веселью, и это уже совсем не нравилось Михаилу Львовичу Растегаеву.

«Но как же я могу в карты проиграть в первый же вечер? — размышлял он, — когда мы вообще играть не садились. Нужно было сразу сказать: продать привёз, задорого, но продать. Чего было огород городить? Теперь как я её продам? Сегодня уж какие карты? А завтра уезжать надо. Если в назначенное время в Петербург не вернусь, плакали мои денежки, плакали. Нужно придумать что-нибудь! Идея нужна!»

   — А ты б зарезала Витьку, если б хозяин велел? — спрашивал Бурса, подливая в бокал Аглаи ещё вина. — Скажи, только правду.

   — Зарезала бы, коли барин велел, — Аглая пьяно хохотнула. — Но он же не велел.

Наконец-то сообразив, что теперь ему сделать и сразу загоревшись своей идеей, Михаил Львович растолкал девок подобрался, и присел рядом с Бурсою, склонился к нему и предложил, изображая пьяного:

   — Давай турнир сделаем. Давай с тобой, Иван Кузьмич, поспорим чья девка крепче?

   — Поспорим, — согласилась сразу Бурса. — А на что?

   — А на саму же девку. Я тут у тебя присмотрел одну, глазастая такая, Марфой зовут. Пусть они на столе среди закусок поборются, а бутылки мы уберём, — он икнул сивухою, — чтоб не побилися.

Полоскальченко, уловив суть договора, от радости так завопил, что из-за тёмных ветвей его поддержали, наверное, не меньше пяти голосов и новые выстрелы.

Растегаев и Бурса ударили по рукам, и тут же, по приказу Ивана Кузьмича, Микешка сбегал во флигель к лилипутам я привёл Марфу.

   — Эту хочешь? — Растегаев покивал. — Ну давай, давай. Только не до смерти, а то что же победитель в награду получит. Давай до первой крови, — и закричал, обращаясь ко всем сразу: — Бутылки со стола долой! Свечи долой! Все в круг!

Девки встали на небольшом расстоянии от стола у перил беседки. Подсвечники они держали в руках, и жёлтое пламя раскачивалось живым ковром по столу, отблёсткивая в серебре и оголяя недоеденного поросёнка, высвечивая уже помятые полевые цветы.

Оценив Марфу, Аглая поняла, что даже раненной в плечо легко одолеет пухленькую черноглазую эту девку. Но выбора не было — она должна была проиграть схватку. В договоре с Растегаевым Константин Эммануилович твёрдо определил срок: если теперь же вечером Аглая не перейдёт в собственность Бурсы, то Растегаев не получит своё вознаграждение, и таким образом станет опасен. Если его перестанут держать деньги, без всякого сомнения, мерзавец и тут же всё и выдаст.

Составляя план перепродажи Аглаи, Андрей Трипольский в один голос с Константином Эммануиловичем сразу забраковали обычную продажу. По бумагам Аглая так и оставалась в собственности Трипольского, и Андрей Андреевич категорически отказался изменить это положение. Настоящая перепродажа свела бы положение Аглаи к нынешнему несчастного положению Анны Покровской, т. е. сделала бы её рабой негодяя. Тогда Аглая и предложила сама: «А коль не продавать, то пусть Растегаев меня в карты злодею проиграет». Идея всем понравился.

Растегаев был известен в Петербурге за шулера, а проиграть в «Фараона» труднее, чем выиграть. Но всё пошло по другому руслу.

Михаил Львович, заинтересованный в получении своих денег, без сомнения, выполнил бы условия, но спектакль а потом весёлый ужин в беседке спутали план.

«Растегаеву просто не хватило времени. В общем, неплохо он придумал: пусть будет турнир, если уж с картами не вышло, — определила для себя Аглая, подбирая юбки и при помощи того же Михаила Львовича взбираясь на стол. — Если девка эта сейчас меня повалит, цена моя никак не упадёт, я же ранена».

Подобные поединки и турниры между девками устраивались нередко и для Марфы не были новостью. По сравнению с другими забавами, это барская прихоть была почти невинна. И если б не событие прошедшего дня, совершенно расстроившие девушку, то, может быть, драка на столе понравилось бы Марфе. Победив, можно заработать пряник, новый сарафан, а то и серебряную монетку. Но теперь Марфа не хотела драться. Ей захотелось навсегда покинуть белый флигель и с новым хозяином пуститься в другую жизнь.

«Сделаю вид, что сопротивляюсь, — решила она. — Потом упаду. Не убьёт».

Сквозь пламя свечей и сквозь ветви из-за спин девушек высовывались любопытные пьяные лица наёмников.

Уже стоя на столе против своей противницы, Марфа глянула и обомлела: между двумя англичанами она заметила в темноте острое лицо карлика. «Нельзя уступать, — подумала она. — Если окажусь побеждённой, он не простит».

По двойному хлопку ладоней Бурсы начали. Бой вышел короткий, неожиданно страшный. Женщины не вцепились, как обычно, друг другу в волосы, не завизжали, а сжав кулаки начали наносить друг другу удары. Марфа отступала между закусками. Она наклонилась и взяла нож. В ответ Аглая завладела длинным медным подсвечником с пылающей и текущей свечой.

   — Давай, давай! — вопили девки вокруг. — Давай, Марфа, коли её, коли!

Кто-то запустил яблоком из темноты. Марфа оступилась, встала ногой на поросёнка, вскрикнула и полетела на спину. Аглая прыгнула на неё сверху, занеся руку с зажжённой свечой.

Она хотела ударить медной подставкой в лоб и так рассчитать свой удар, чтобы получился он не сильным, чтобы противница смогла ещё подняться и победить. Но Аглая ошиблась.

С диким животным воплем Марфа вонзила нож в её плечо. Так вышло, что длинное лезвие попало в ещё не зажившую рану. В порыве бешенства от боли, не понимая что делает, Аглая перевернула подсвечник и нанесла свой удар.

Перекошенное лицо с ослепшим, залитым воском глазом, было так страшно, что даже всякое повидавший Бурса, отшатнулся.

Следующий удар ножа был совсем не сильным, но его хватило для того, чтобы Аглая потеряла сознание. Марфа сошла со стола, девки расступились, и она воющая и причитающая оказалась рядом со своим карликом. Через секунду оба исчезли в темноте на дорожке, ведущей во флигель.

   — Твоя взяла, — сказал Растегаев и выпил вина. — Забирай выигрыш, если она ещё конечно.

   — Жива, барин, — прошептала, с трудом приподнимаясь и также сползая со стола, Аглая.

Принесли бинты. Тут же у всех на глазах рану Аглаи обработали и перевязали заново. Усадили девушку на стул, встать она теперь не могла, но заставила себя улыбнулся и даже пригубила бокал.

   — Кремень! — в бешеном восторге, расхаживая вокруг Аглаи, кричал Бурса. — Кремень! Золото, бойцовая девка! И притом собою хороша! Любое твоё желание исполню! Говори, что хочешь?

«Смерти твоей хочу», — подумала Аглая и крикнула задорно:

   — Коли меня дворовая девка одолела, то теперь я дворянку за волосы потаскать желаю!

   — Хорошо! Хорошо! — обрадовался Бурса. — Согласен, исполню! А где же наша кошечка? — вдруг поворачиваясь, спросил он. — Почему её не вижу?

Нюрка пряталась в другом конце стола, боялась показать своё испорченное кошачьими когтями лицо. Но тотчас, как её потребовали, нагнулась к свече. Щёку девушки пересекала от края губы почти до глаза длинная ужасная царапина.

   — Тута я, барин.

   — Вот что, моя радость, — сказал Бурса. — Возьми, Нюра, пару мужиков поздоровее и пусть они мне сюда Анну Владиславовну на руках принесут. Никому кроме тебя это дело доверить не могу и вот что, пока будут нести последи, чтобы они её не уронили.

«Радуешься, подлюга! Порадуйся, порадуйся! — наблюдая всё также с бокалом в руке за удалившимися в темноту англичанами, возглавляемыми порванной девкой, злобно подумал Растегаев. — Как б ты знал, что выиграл, то, наверное, уж огорчился бы! Девка ему фехтовальщица понутру пришлась, паяц. Ну посмотрим, как ты завтра запоёшь».

Но Михаил Львович Растегаев ошибся, приписывая возбуждение Бурсы выигрышу. На самом деле Ивана Кузьмича сжигала изнутри совсем иная мысль. Он желал крови телохранителя своего, Прохора. Развлекаясь с девками и напиваясь до икоты шипучим вином, Бурса всё время прокручивал в голове варианты изощрённой казни над мужиком, пообещавший какой-то бабе убить его — хозяина.

Вскоре принесли на руках Анну Владиславовну. Она была бледна, но старалась не показать своей слабости. Перед беседкой она соскочила с рук англичан и даже легонько оттолкнула, пытавшуюся ей подсобить, девку. Вошла в беседку с поднятой головой, присела, взяла бокал.

   — Звали? — спросила она, чуть-чуть повернув голову в сторону Бурсы.

   — Звал.

Бурса опять, как перед поединком, дважды хлопну в ладоши и доложил, обращаясь к Аглае:

   — Ишь, обещал исполнить и исполню. Вот тебе дворянка. Дери за что хочешь, убей, если захочешь.

   — Сил нет за волосы таскать, — отозвалась усталая Аглая. — Пусть она мне лучше руки целует.

   — Что?!. — воскликнула Анна.

   — Целуй!

   — Целуй! Целуй! Целуй!.. — раскачиваясь вокруг с поднятыми высоко зажжёнными свечами, запричитали нараспев девки. — Целуй, целуй!

Пистолетный выстрел раздался так близко от беседки, что у всех не надолго заложило уши. Голова Анны ещё кружилась, и склонясь к тонкой сильной руке Аглаи она не сразу разобрала шёпот девушки:

   — Анна Владиславовна, — прошептала Аглая. Голос, который за общим шумом никто бы не смог уловить кроме самой Анны. — Я здесь, чтобы выручить Вас, но не получилось, видите, у меня ничего. С такой раной я только обуза. Растегаеву дядюшкой Вашим обещаны хорошие деньги, он поможет. Попробуйте без меня убежать. Вы должны сделать это не позже, чем завтра ночью. Потом поздно будет.

Иван Кузьмич поймал движение женских губ, но не уловил ни слова. Он хотел незаметно приблизиться, но в саду произошло какое-то движение, мелькнули факелы, и из темноты вынырнул Микешка. Физиономия лакея выглядела озадаченной.

   — Ну! — рявкнул Бурса. — Говори!

Микешка наклонился к Бурсе и зашептал ему в самое ухо:

   — Доложили, что на ступеньках подле бельевой нашли Зябликова. Игнатий Петрович пьян, тяжело ранен, но всё ещё жив и даже прибывает сейчас в сознании. Требует Вас, хозяин, к себе. Хочет сообщить что-то чрезвычайно важное.

Комнаты своей у гусара никогда не было, но жить в длинном холодном бараке вместе с другими наёмниками Игнатий Петрович не пожелал. Он ютился в пакгаузе. Здесь, против правил, у него были оборудованы топчаны и маленький походный столик на откидной ножке. Зябликов говорил, что это ему нравится.

   — Когда проснёшься, то запах пороха крепкий — лучше любого кофею в постелю, — объяснял он. — С чихом просыпаться — здоровью какая польза.

Лакей нашёл раненого, истекающего кровью гусара, на лестнице подле бельевой комнаты. По приказу старшего камердинера Зябликова перенесли на руках в оружейную и уложили на его топчане.

Игнатий Петрович, в основном, был без сознания, но иногда приходил в себя и материл всех кто оказывался рядом. Он беспрерывно требовал к себе хозяина. Утверждал, что открыл ужасную тайну и знает кто в доме предатель. Его перевязали, положив на раны целебную глину, дали выпить ещё водки, и гусар затих, лёжа на спине.

Когда Бурса подошёл Зябликов не двигался, хоть грудь его сильно поднималась во сне. Бурса потряс раненного за плечо, попробовал разбудить его криком, ударил палкой даже, но никакого результата не добился и сразу направился к себе.

«Как он мог узнать о том, что Прохор меня убить собирается?»

Иван Кузьмич сидел уже в своей спальне. После ужина у него сильно стучало в висках, но хмель прошёл и можно было сосредоточить внимание на главном.

«Или просто бредит спьяну