Book: Тебе, с любовью…



Тебе, с любовью…

Бриджит Кеммерер

Тебе, с любовью…

Letters To The Lost – Copyright © Brigid Kemmerer, 2017

This edition published by arrangement with

Bloomsbury Publishing Plc and Synopsis Literary Agency

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

Глава 1

У МЕНЯ НЕ ВЫХОДИТ из головы одна фотография. На ней маленькая девочка в цветастом платье кричит в темноте. Повсюду кровь: на ее щеках, платье, земле. Крупным планом взят пистолет, нацеленный на дорогу, где она стоит. Человека, который держит оружие, не видно. Видно лишь его сапоги.

Показав мне этот снимок годы назад, ты рассказала о сделавшем его фотографе, но в моей памяти остался лишь тот крик… и цветы, и кровь, и пистолет.

Ее родители, видимо, не туда повернули. Может, заехали в зону военных действий. Это случилось в Ираке? По-моему, да. Эта история была так давно, что я довольно смутно ее помню. Они не туда повернули, и испуганные солдаты открыли огонь по машине. Родители погибли на месте. Девочке повезло. Или не повезло? Я не знаю.

Любой человек, взглянув на это фото, сперва заметит лишь ужас, потому что именно он искажает лицо ребенка. Затем он увидит детали. Кровь. Цветы. Пистолет. Сапоги.

Твои фотографии часто так же берут за живое. Наверное, я должна думать о твоих работах, а не размышлять у твоего надгробия, как талантлив кто-то другой.

Но я все никак не могу переключиться. Перед глазами стоит лицо девочки. Ее настоящее рушится, и она это понимает. Ее матери больше нет, и она это понимает. Я вижу на этом снимке агонию. И каждый раз, глядя на него, думаю: «Я знаю, что она чувствует».

Нужно перестать пялиться на это письмо.

Я поднял конверт только потому, что перед покосом мы должны убирать с могил любые личные вещи. Я, как обычно, не спешу: восемь рабочих часов никуда от меня не денутся, а мне за них даже не платят.

Я пачкаю грязными пальцами края листа. Нужно выкинуть его, пока меня никто не застукал за чтением. Однако взгляд продолжает скользить по чернильным строкам. Почерк аккуратный и ровный, но не идеальный. Сначала я не понимаю, что меня так цепляет, но потом осознаю: слова написаны дрожащей рукой. Девичьей рукой, это видно. Буквы слегка закруглены.

Я смотрю на надгробие. Оно новое. На блестящем граните высечены четкие буквы:

«Зои Ребекка Торн.

Любимая жена и мама».

Дата смерти: двадцать пятое мая этого года. Мне словно дают под дых. Тот самый день, когда я выхлебал бутылку виски и въехал на отцовском пикапе в пустое административное здание. Забавно, как одна и та же дата может быть навсегда выжжена в сознании людей по совершенно разным причинам.

Торн. Знакомая фамилия, но не могу вспомнить, где я ее слышал. Она умерла всего несколько месяцев назад, в возрасте сорока пяти лет, так что, может, о ней сообщали в новостях. Уж обо мне-то точно сообщали.

– Эй, Мерф! Что ты тут стоишь?

Вздрогнув от неожиданности, я роняю письмо. На вершине холма Болвандес, мой «надзиратель», вытирает брови влажным от пота платком. Конечно, его настоящая фамилия не Болвандес, так же как моя – не Мерф. Но если он позволяет себе вольности с «Мерфи», то почему бы мне не извратиться над «Меландес»? Разница только в том, что я не называю его так в лицо.

– Ничего, – отвечаю я и наклоняюсь за письмом.

– По-моему, ты собирался закончить с этим участком.

– Я и закончу.

– Если не поспеешь, то придется с ним заканчивать мне. А я хочу домой.

Он всегда хочет домой. У него маленькая дочка. Ей три года, и она без ума от диснеевских принцесс, знает все буквы своего имени и умеет считать до трех. В прошлые выходные ей устроили вечеринку в честь дня рождения, на которую пригласили пятнадцать детей из детского сада, и жена Болвандеса приготовила торт.

Все его россказни о семье мне, естественно, по барабану, просто я не могу заставить этого парня заткнуться. Потому и сказал ему, что один покошу этот участок.

– Знаю. Я управлюсь сам.

– Если не управишься, я не буду отмечать сегодняшний день в твоем графике.

Я тут же ощетиниваюсь, но напоминаю себе, что о моем хреновом поведении немедленно доложат судье, а она и так уже меня ненавидит.

– Сказал же, что управлюсь.

Болвандес машет рукой и идет на другой конец холма. Он думает, я ему вру. Может, последний его подопечный так и делал. Не знаю.

Спустя пару секунд я слышу звук мотора его газонокосилки.

Надо побыстрее очистить остальные надгробия и тоже начать косить, но я не тороплюсь. Нещадно жарит сентябрьское солнце, и я то и дело смахиваю со лба влажные волосы. Можно подумать, мы в южных штатах, а не в Аннаполисе[1]. Болвандес в своей бандане, над которой я не раз смеялся, выглядит нелепо, но теперь я ему завидую.

Как же меня все достало! Знаю, что должен быть благодарен за эти обязательные работы. Мне семнадцать, и поначалу я решил, что меня осудят как взрослого. Но я же никого не убивал. Лишь попортил имущество. И косьба на кладбище не смертельный приговор, даже если я и окружен сейчас смертью.

Все равно ненавижу эту работу.

Я говорю, что мне плевать на мнения людей, но это ложь. И вам бы тоже не было пофиг, если бы все вокруг считали вас бомбой замедленного действия. Пошла всего вторая неделя сентября, а половина учителей, вероятно, отсчитывают минуты до того момента, когда я «взорвусь» и всех поубиваю. Так и представляю свой портрет в альбоме выпускников с подписью: «Деклан Мерфи: будущий уголовник». Это было бы смешно, если бы не было так печально.

Я снова перечитываю письмо. Каждое его слово пронизано болью. Той болью, которая побуждает писать письма тем, кто никогда их не прочтет. Той болью, в которой ты одинок. Той болью, которую, ты уверен, никто и никогда еще не ощущал.

Мой взгляд задерживается на последних строчках:

«Перед глазами стоит лицо девочки. Ее настоящее рушится, и она это понимает. Ее матери больше нет, и она это понимает. Я вижу на этом снимке агонию. И каждый раз, глядя на него, я думаю: “Я знаю, что она чувствует”».

Не задумываясь о том, что делаю, я выуживаю из кармана карандаш. И прямо под написанными дрожащей девичьей рукой буквами добавляю всего лишь два слова.

Глава 2

Я ТОЖЕ.


Слова подрагивают, и от разбушевавшихся чувств я не сразу осознаю, что дрожит не бумага, а моя рука. Незнакомый почерк буквально жжет глаза. Кто-то прочитал мое письмо.

Кто-то прочитал мое письмо.

Я оглядываюсь, будто это произошло только что, но на кладбище пусто. Сейчас утро четверга, а я не была здесь со вторника. Это чудо, что письмо осталось на своем месте. Чаще всего мои конверты исчезают – их или сдувает ветром, или утаскивают животные. Хотя, скорее всего, их убирают работники кладбища.

Но письмо не просто лежит на месте. Кто-то пожелал на него ответить.

Лист все еще дрожит в моей руке. Я не могу… Это… Что… кто… как… Мне хочется кричать. Я даже не могу сформулировать свои мысли. Меня сжигает злость. Письмо было личным. Личным. Моим и маминым.

Наверное, это парень. Края листа заляпаны грязными отпечатками, и почерк размашистый. Какая заносчивость – вот так запросто влезть в чужое горе и заявить, что ты понимаешь! Мама говорила: слова несут в себе часть души того, кто их написал, и я почти ощущаю его чувства – выплескивающиеся со страницы.

«Я тоже».

Нет, он ошибается. Он ничего не понимает.

Я буду жаловаться. Это недопустимо. Это же кладбище. Люди приходят сюда погоревать в одиночестве. Это мое место. Мое. Не его.

Я решительно шагаю по траве, и прохладный утренний воздух ничуть не остужает пожирающий меня изнутри огонь. В груди жжет, и я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь.

Это письмо было нашим. Моим и маминым. Она не может мне больше ответить, и его слова в моем письме лишний раз напоминают об этом. Он будто проткнул своим карандашом мое сердце.

Когда я пересекаю холм, у меня уже сбивается дыхание и дрожат на ресницах слезы. Ветер спутал все волосы. Еще минута, и я совсем расклеюсь. А позже явлюсь в школу с покрасневшими глазами и потекшей тушью. Снова.

Школьный психолог мисс Викерс меня раньше жалела. Уводила к себе в кабинет и вручала коробку салфеток. Мама умерла, когда я заканчивала одиннадцатый класс[2]. Меня сочувственно хлопали по плечу и ободряюще шептали: «Приходи в себя столько времени, сколько тебе потребуется».

Сейчас середина сентября, и со смерти мамы прошло несколько месяцев. С самого начала учебного года все только и ждут, когда я наконец возьму себя в руки. Во вторник меня остановила мисс Викерс. В ее взгляде не было доброты. Наоборот, поджав губы, она спросила, продолжаю ли я ходить каждое утро на кладбище и не стоит ли нам поговорить о более полезном для меня времяпрепровождении. Как будто ее это каким-то боком касается.

Да и не каждое утро я хожу на кладбище, а только когда папа рано уходит на работу. Хотя, подозреваю, уйди я раньше него – он разницы не заметит. По возвращении домой он, не обращая на меня внимания, готовит себе два яйца и съедает их с виноградом, который я для него собираю. Сидит за столом, уставившись в стену, и молчит. Если бы я устроила пожар, а он бы спохватился и выскочил из дома, я бы очень удивилась. Сегодня он ушел на работу рано. Солнечный свет, легкий ветерок и мирное спокойствие кладбища показались мне подарком судьбы.

Два накорябанных на письме слова показались проклятьем.

Латиноамериканец среднего возраста, сдувающий с мощеной дорожки листву и скошенную траву, прерывает свою работу, когда я приближаюсь. На нем рабочая униформа с бейджиком на груди: «Меландес».

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спрашивает он с легким акцентом.

В его глазах нет злости, но он выглядит усталым. И в его голосе сквозит настороженность. Должно быть, выгляжу я свирепо. Он ожидает услышать жалобы, я это вижу.

Что ж, я и собираюсь нажаловаться. Должны же быть какие-то правила, запрещающие подобное. Мои пальцы сжимаются, сминая листок, и я делаю вдох, чтобы заговорить… Но молчу. Так нельзя. Ей бы не понравилось мое поведение.

Успокойся, Джульетта.

Мама всегда была спокойна. Уравновешенна и хладнокровна в любой критической ситуации. Ей приходилось быть такой, так как она постоянно ездила из одной зоны военных действий в другую.

К тому же меня могут принять за депрессивную психичку. Я даже выгляжу соответствующе. Что я скажу этому мужчине? Что кто-то написал два слова на моем письме? На письме, которое я написала тому, кого уже нет в живых? Да кто угодно мог это сделать. Сотни могил тянутся рядами вокруг маминой. Десятки людей, если не больше, навещают их каждый день.

И что этот газонокосильщик сделает? Присмотрит за могилой моей мамы? Установит камеру слежения? Чтобы поймать того, кто прячет карандаш?

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Возвращаюсь к маминой могиле и сажусь на траву. Я опоздаю в школу. Ну и пусть. В отдалении мистер Меландес снова включает воздуходувку, но здесь я совершенно одна.

После смерти мамы я написала ей двадцать девять писем. По два в неделю. Но при ее жизни написала сотни.

Профессия требовала от мамы, чтобы она была в курсе новейших технологических разработок, однако сама она обожала постоянство и практичность старомодных вещей: рукописных писем, пленочных фотокамер. Профессиональные снимки мама делала всегда с помощью цифрового фотоаппарата – так она могла отредактировать их где угодно, но все же больше любила пленочные фотокамеры. Даже находясь где-нибудь в африканской пустыне, снимая голод, жестокость или политические беспорядки, мама всегда находила время для того, чтобы написать мне письмо.

Мы, конечно, и обычными способами общались: обменивались электронными письмами, болтали по скайпу, когда у нее была такая возможность. Но письма… они многое для нас значили. Через бумагу передавалась каждая наша эмоция, словно чернила, пыль и пятна от пота добавляли веса словам. И я чувствовала ее страх, ее надежды и ее храбрость.

Я всегда писала в ответ. Иногда мои письма доходили до мамы лишь через несколько недель, отосланные ее редактором в те края, куда она отправилась на задание. Даже если мама была дома, мы обменивались письмами. Я отдавала ей их лично в руки, уходя в школу. Время и место не имели значения. Мы просто любили выражать свои мысли на бумаге.

После ее смерти я не нашла в себе сил остановиться. Обычно, придя на могилу, я могла спокойно вздохнуть, только коснувшись ручкой листа и начав изливать свои чувства. Теперь, получив на свое письмо ответ, я не могу ей написать и слова. Моя душа обнажена и уязвима. Все, что я напишу, может быть прочитано. Извращено. Осуждено.

Поэтому я не пишу письмо ей. Я пишу письмо ему.



Глава 3

ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО – это иллюзия. И ты об этом прекрасно знаешь, так как прочел мое письмо. Оно было написано не тебе. Все, что в нем, касается только меня и моей мамы.

Я знаю, что она мертва. Я знаю, что она не может прочесть мои письма. Я знаю, что почти ничего не могу сделать, чтобы почувствовать себя ближе к ней. А теперь я даже писать ей больше не могу.

Ты отдаешь себе отчет в том, чего меня лишил? Ты хоть представляешь себе это? Твои слова предполагают, что ты понимаешь, что такое агония. Но я не уверена в этом. Если бы ты это понимал, то не стал бы ничего мне писать.


Первая моя мысль: эта девчонка – придурочная. Кто еще пишет письма незнакомцу с кладбища? Вторая моя мысль: уж чья бы корова мычала… В любом случае она не знает меня. И не знает того, что я чувствую.

И чего я вообще тут торчу? Сейчас вечер четверга, а значит, мне положено косить траву в другой части кладбища. Времени у меня не так уж и много, чтобы тратить его на чтение писем от незнакомок. Болвандес выразительно взглянул на часы, когда я на пять минут опоздал. Если он застукает меня тут бездельничающим, то мало мне не покажется. Да и я не выдержу и сорвусь, если он будет продолжать грозить звонком судье.

Спустя пару секунд мое раздражение стихает, и на смену ему приходит чувство вины. Я торчу здесь, потому что предыдущее письмо тронуло меня и я хотел посмотреть, не оставили ли тут другого. Никак не ожидал прочитать ответ. Оплеухой по щеке жжет осознание, что написавшая письмо девушка, должно быть, чувствовала то же самое.

Я лезу в карман за карандашом, но нахожу лишь зажигалку и ключи. Ах да! Рэву на седьмом уроке понадобился карандаш. Обычно он возвращает вещи, которые взял. Может, сама судьба советует мне не спешить и хорошенько подумать, прежде чем что-то сказать? То есть написать. Неважно.

Я складываю и засовываю полное возмущения письмо в карман. Затем натягиваю перчатки и иду за газонокосилкой. Ненавижу находиться здесь, но за последние недели обнаружил: за работой думается неплохо. Так что буду работать. И думать.

А позже вернусь ответить на письмо.

Глава 4

ДУМАЮ, ТЫ САМА не понимаешь, что такое агония. Если бы понимала, то тоже не стала бы ничего мне писать. Тебе не приходило в голову, что мои слова были предназначены не тебе?


– Джулс?

Я поднимаю глаза. Школьная столовая почти опустела. На меня выжидающе смотрит Роуэн.

– Что с тобой? – спрашивает она. – Звонок прозвенел пять минут назад. Я думала, мы встретимся у моего шкафчика.

Я заново складываю найденное утром измятое письмо, убираю его в рюкзак и рывком застегиваю молнию. Не знаю, когда он написал его, но, похоже, на той неделе. Бумага сморщилась, будто высохла, побывав под дождем, а дождь шел в прошлую субботу.

Впервые за долгое время я не пошла на кладбище в выходные. Я чувствую легкую досаду из-за того, что письмо пролежало там несколько дней. Праведный гнев парня уже, наверное, угас, а вот мой жжет грудь вновь разгоревшимся огнем.

Хорошо, что я пошла туда сегодня утром. По вечерам вторника работники кладбища косят траву и, скорее всего, выбросили бы письмо.

– Что ты там читала?

– Письмо.

Роуэн больше ни о чем не спрашивает. Она думает, что это письмо для моей мамы. И я не пере-убеждаю ее. Мне не нужно, чтобы меня считали еще более безумной, чем я кажусь.

Звенит второй звонок. Нужно пошевеливаться. Опоздаю еще раз, и меня оставят после уроков. Опять. Эта мысль подстегивает меня, и я спешу в класс. Не дай бог получить такое наказание. Провести целый час в кабинете, раздумывая над своим поведением? Когда тишина давит на уши и в голову лезет слишком много мыслей? Я не выдержу этого.

Роуэн несется бок о бок со мной. Наверное, хочет проводить меня на урок и уболтать учителя не выписывать мне замечание. Самой ей беспокоиться не о чем – учителя обожают ее. Сидя на первой парте, она ловит каждое их слово так, будто погибнет смертью храбрых, если не утолит жажду знаний. Роуэн из тех девчонок, которых одни любят, а другие ненавидят: утонченно красивая, готовая любого обласкать добрым словом, круглая отличница. Она была бы гораздо популярней, не будь такой идеальной. Я ей все время это твержу. Ну и если уж не кривить душой, то Роуэн была бы гораздо популярней, не води она дружбу с патологической неудачницей.

Обнаружив этим утром письмо, я подумала, что прочитаю его и разрыдаюсь. Но вместо этого я горю желанием найти паршивца и врезать ему. И с каждым новым прочтением это желание лишь возрастает:

«Тебе не приходило в голову, что мои слова тоже были предназначены не тебе?»

Ярость приглушает тихо звучащую в глубине сознания мысль: а не прав ли он?

Коридоры пусты, что кажется невероятным. Где остальные прогульщики и оболтусы? Почему я всегда последняя? Удивительно, но я умудряюсь опоздать, даже находясь в самом здании школы. Да уж, вряд ли я превращусь в образцовую ученицу, заставь меня учитель писать на доске: «Я не Чарли Браун»[3].

Мы достигаем крыла с языковыми дисциплинами чуть ли не бегом. На последнем повороте я хватаюсь за стену, чтобы меня не занесло. Сначала чувствую ожог и лишь потом – удар от столкновения. Горячая жидкость жжет кожу, и я вскрикиваю от боли. Мне на грудь опрокинули кофе. Я отлетаю в сторону и падаю, врезавшись во что-то твердое. В кого-то твердого.

Я на полу, и мой взгляд утыкается в потертые черные ботинки. В романтической комедии так нелепо встретились бы главные герои. Парень был бы красавчиком, спортсменом и лучшим выпускником. Он бы протянул мне руку и помог подняться. В его рюкзаке совершенно случайно завалялась бы запасная футболка. Я бы надела ее в туалете, и моя грудь чудесным образом увеличилась, а бедра уменьшились. И он проводил бы меня до классного кабинета и пригласил на выпускной бал.

В реальности же парень оказывается Декланом Мерфи, который практически рычит. Его рубашка и пиджак тоже залиты кофе, и он оттягивает ткань, чтобы она не касалась груди. Если в романтической комедии главный герой был бы звездой-спортсменом, то Деклан – выпускник-аутсайдер. Обладатель судимости и пожизненного места за партой во время послеурочных наказаний. Здоровый и злобный, он, может, и привлекает кого-то из девчонок своими рыжевато-каштановыми волосами и жесткой линией подбородка, но распугивает всех мрачным взглядом. Одну бровь рассекает шрам – скорее всего, не единственный на его теле. Большинство ребят боятся его, и у них есть на то причины.

Роуэн пытается одновременно и поднять меня, и оттащить от него подальше.

Деклан окидывает меня угрюмым взглядом.

– Ты чего? – хрипло спрашивает он.

Я вырываюсь из рук Роуэн. Рубашка прилипла к груди, и, я уверена, сквозь светло-зеленую ткань прекрасно виден пурпурный лифчик. Просто класс! Сначала получила ожог от горячего кофе, а теперь буду мокрая мерзнуть. Это унизительно и ужасно, и я не понимаю, плакать мне хочется или орать на него.

В горле комок, но я делаю глубокий вдох. Я не боюсь Деклана.

– Ты сам врезался в меня.

В его глазах вспыхивает злость.

– Это не я несся по школе.

Он резко подается вперед, и я инстинктивно отшатываюсь. Ладно, может, я его и боюсь. Не знаю, чего я так испугалась. Просто он такой напряженный.

Деклан, нахмурившись, замирает. Затем подхватывает с пола упавший рюкзак. Да уж. Со мной явно что-то не так. Мне так хочется на него наорать, хотя умом я понимаю, что виновата в случившемся сама. Я стискиваю зубы.

Успокойся, Джульетта.

Воспоминание о маме настигает меня так внезапно и с такой силой, что удивительно, как я тут же не разражаюсь слезами. Меня ничто не сдерживает, одно неверное слово, и я раскисну.

Деклан выпрямляется. Он все еще хмурится и наверняка собирается сказать какую-нибудь гадость. После осуждающих слов письма достаточно любой мелочи, чтобы я разревелась. Наши взгляды встречаются, и он видит в моих глазах что-то такое, отчего его лицо меняется, злость уходит.

– Деклан Мерфи, – раздается голос с металлическими нотками. – Как всегда, опаздываете.

Рядом с Роуэн стоит учитель биологии мистер Белликаро. Щеки Роуэн горят – она не на шутку разволновалась. Наверное, испугалась и сбегала за учителем. Очень на нее похоже. Даже не знаю, что я при этом чувствую: облегчение или раздражение. За спиной учителя распахивается дверь в класс, и в коридор выглядывают дети.

Деклан смахивает с пиджака капли кофе.

– Я не опаздывал. Это она задержала меня.

Мистер Белликаро поджимает губы. Низкорослый, с выпирающим пузом, обтянутым розовым шерстяным жилетом, симпатии он не вызывает.

– Из столовой нельзя выносить еду.

– Кофе не еда, – возражает Деклан.

– Мистер Мерфи… Уверен, что вы не забыли дорогу в кабинет директора.

– Не успел. Хотите, карту нарисую? – Деклан наклоняется к нему и, прожигая его взглядом, жестко говорит: – Я не виноват.

Роуэн дергается назад, заламывая руки. Неудивительно, что она так испугалась. У меня самой мелькнула мысль, что Деклан ударит учителя.

Мистер Белликаро выпрямляется.

– Мне позвать охрану?

– Нет, – поднимает руки Деклан. В голосе звучит ожесточение, в потемневших глазах пылает ярость. – Нет. Я ухожу.

И он действительно уходит, чертыхаясь себе под нос. Сминает рукой бумажный стаканчик и кидает в урну.

Меня переполняет столько эмоций, что я не могу уцепиться за какую-то одну. Стыд, потому что в случившемся действительно виновата я, но я промолчала, взвалив свою вину на него. Возмущение на то, каким тоном он со мной говорил. Страх из-за того, как он себя вел. Заинтересованность, потому что стоило нашим глазам встретиться, и злость сошла с его лица.

Мне бы хотелось запечатлеть то мгновение на снимке. Или снять прямо сейчас, как он уходит прочь по темному коридору. Его волосы вспыхивают золотом каждый раз, как он проходит мимо окна, но широкие плечи окутаны тенью. Со дня смерти мамы у меня еще ни разу не возникало желания взяться за фотоаппарат, но сейчас я жалею, что его нет в моих руках. Даже пальцы зудят.

– А это для вас, мисс Янг.

Я поворачиваюсь. Мистер Белликаро протягивает мне листок. Наказание. Я должна остаться после уроков. Опять.

Глава 5

ТЫ ПРАВ. Я не должна была писать тебе таких слов. Прости.

Но ты не должен был читать мое письмо. Я все еще ненавижу тебя за это. Я с четверть часа тупо таращилась на чистый лист бумаги, пытаясь настроиться на те эмоции, которые ощущала, когда писала маме. Когда знала, что мои мысли надолго останутся на бумаге, а не исчезнут, стоит им слететь с губ, как это бывает при разговоре.

Но моя голова была занята тобой и твоим «Я тоже», мыслями о том, что это значит и испытываем ли мы одинаковую боль. Я понимаю, что это не мое дело. Я даже не знаю, прочитаешь ли ты мое извинение. Но мне нужно кому-то выговориться.

Полдня на моих плечах лежит груз вины. Не из-за тебя. Из-за другого человека. Я должна извиниться перед ним, но знаю его ничуть не лучше тебя. И уж точно не собираюсь начинать переписку с двумя незнакомцами. Я могу лишь рассказать тебе об этом и надеяться на то, что потом смогу загладить свою вину перед ним.

Ты когда-нибудь слышал о Кевине Картере? Он получил Пулитцеровскую премию за снимок, сделанный в Судане. Это довольно известная фотография, так что, может, ты ее видел. Голодающая девочка пыталась дойти до центра, где раздавали бесплатное питание. Она была так истощена, что походила на обтянутый кожей скелет. Выбившись из сил, она упала на дорогу. Ей нужно было передохнуть, чтобы дойти до раздаточного пункта. Девочка пыталась отдышаться, сидя в грязи, а поблизости выжидал стервятник. Ты понимаешь? Он ждал. Ждал, когда она умрет.

Иногда я думаю об этом снимке. Об этом мгновении. Иногда я чувствую себя этой девочкой. Иногда – этой птицей. Иногда – фотографом, который может лишь наблюдать за происходящим со стороны.

Кевин Картер совершил самоубийство вскоре после получения Пулитцеровской премии. Иногда я понимаю почему.


Мне срочно нужно покурить.

На крыльце вокруг лампы летают мотыльки и бьются об нее крылышками. Сейчас почти полночь, поэтому кругом стоит тишина. Но только не в доме за моей спиной. Алан, мой отчим, еще не спит, а мама гуляет с подругами. Я пока не готов идти внутрь. Алан не любит меня. Поверьте, это взаимно.

Письмо пролежало в заднем кармане джинсов весь вечер. Не знаю точно, когда она его написала, но, должно быть, в течение последних двух суток. Во вторник вечером письма на кладбище не было, я смотрел. Болвандес пилил меня после этого за опоздание. Никому нет дела до моих объяснений. Я прокручиваю в голове наш с ним разговор.

– Меня оставили после уроков, – сказал я, как только пришел.

Он в ангаре заливал бензин в одну из косилок. Там было жарко как в аду, и он весь вспотел.

В этом небольшом помещении всегда пахнет смесью скошенной травы и бензина. Мне нравится этот запах. Но мне не понравился взгляд, которым меня окинул Болвандес. В нем было отвращение, словно я очередной свалившийся на его голову лодырь.

– Можешь отработать потерянный час в субботу, – отозвался он.

– Я могу отработать его в четверг.

– Нет, ты отработаешь его в субботу.

Я протянул ему лист с графиком.

– Мне назначили работу по вторникам и четвергам.

Пожав плечами, Болвандес повернулся к двери ангара.

– Тебе назначили работу с четырех до восьми. Сейчас десять минут шестого. Ты можешь отработать потерянный час в субботу.

– Слушай, я могу поработать сегодня до девяти.

– Думаешь, мне хочется задерживаться тут из-за тебя?

Конечно, нет. Он хочет поскорее вернуться домой к жене и ребенку, чтобы в следующий раз я помирал со скуки от его новых семейных историй. Ругнувшись, я ударил кулаком по стене.

– Думаешь, мне хочется тут торчать?

Болвандес на секунду замер. У меня мелькнула мысль: уж не врезать ли захотел? Но он только посмотрел на меня и ровным голосом ответил:

– Ты должен быть благодарен за то, что отделался обязательными работами. Если хочешь, чтобы я расписался за отработанные часы, то придешь в субботу. – Он уже начал выходить, но остановился. – И следи за языком и поведением. Я не потерплю здесь подобного.

Я открыл рот, чтобы обложить его, но он спокойно стоял в дверях, освещенный со спины солнцем, и я понял: стоит мне огрызнуться, и он тут же побежит названивать судье.

Бесит, что я так завишу от него. Помнится, приговор мне показался мягким: косить траву на кладбище будет легко, никто не станет меня доставать. Кто ж знал, что ко мне приставят мужика, который только и мечтает кем-нибудь помыкать, упиваясь властью.

В сердцах я чуть не смял бланк с графиком.

– Ты не можешь заставить меня работать в суббот у.

– Не нравится – приходи вовремя.

Сегодня я явился на работу рано в надежде заработать бонусные очки и отмазаться от субботы. Как бы не так! Зато я нашел письмо девушки с кладбища. Меня мучает вопрос: может, лучше было его не читать? Оно вгоняет в депрессию, интригует и пугает одновременно.

Я не знаю фотографа, о котором она пишет. Я и первого-то не знаю – того, что заснял «крик… и цветы, и кровь, и пистолет». После ее слов, нарисовавших ужасную и болезненную картину, не особо хотелось видеть подобные снимки. Однако строки о девочке и стервятнике заинтересовали меня, вызвав желание взглянуть на фотографию.

Скрип боковой калитки возвращает меня в реальность. Сложив письмо, я запихиваю его обратно в карман. Ожидаю увидеть маму, но слышу чих и понимаю, что это Рэв. У него аллергия буквально на все, включая большинство людей.

– Поздновато ты, – замечаю я.

Рэв скорее вытащит меня из постели ни свет ни заря, чем придет ближе к полуночи.

– Родители привезли днем малютку. Ей не спится. Мама говорит, что это из-за разлуки, а отец – что она скоро привыкнет. Я сказал, что мне нужно пройтись.

Рэв не раздражается. Он к этому привык. Джефф и Кристин – патронатные родители. Они живут на другой стороне улицы, но их задний двор расположен наискось от нашего, так что мы первые имеем возможность лицезреть бегающих по их дому детей.

Рэв был первым ребенком, которого они взяли на воспитание. Помню наше знакомство десять лет назад – тощий семилетка в очках с толстенными стеклами и страшной аллергией, от которой он вечно задыхался. Одежда была ему мала, рука загипсована. И он не разговаривал. Джефф с Кристиной – добрейшие люди на планете (они добры ко мне, а это говорит само за себя), но Рэв все равно от них сбежал.

Я нашел его в моем шкафу забившегося в угол, вцепившегося в потрепанную старую Библию и глядящего на меня сквозь упавшие на глаза лохмы.

У меня там стояла коробка с «Лего», поэтому я решил, что он забрался в шкаф поиграть. Как будто ко мне каждый день залезал кто-нибудь из детей. Не знаю, какая муха меня укусила, но я невозмутимо втиснулся в шкаф рядом с ним и начал строить из конструктора.

Оказалось, Рэв испугался Кристин и Джеффа. Они черные, а отец говорил, что черные – зло и посланы дьяволом. Но колошматил его как сидорову козу как раз отец. И в процессе обычно цитировал Библию.

Джефф с Кристин официально усыновили его пять лет назад. Он сказал, что это ерунда, других патронатных родителей у него все равно не было, и клочок бумаги с печатью ровным счетом ничего не значит. Но я знал: это далеко не ерунда. Ведь после этого Рэв обрел душевное спокойствие и понял, что кому-то действительно нужен.



Теперь он носит контактные линзы, но все еще занавешивается длинными волосами. Моя сестра Керри говорила, что он прячется за ними. В восемь лет Рэв признался Джеффу: он больше не хочет, чтобы ему кто-то мог причинить боль. На следующий день Кристин записала его в секцию боевых искусств. Он с головой ушел в борьбу. Если бы вы и посчитали его лузером из-за очков, аллергии или природной робости, то в лицо бы такое точно сказать побоялись. У него телосложение, как у бойца ММА[4]. И лучший друг с судимостью – я. Большинство школьников на пушечный выстрел к нему не подходят. Это забавно, потому что в Рэве агрессии не больше, чем в старом золотистом ретривере.

Я подвигаюсь, освобождая для него место, и Рэв плюхается на ступеньку рядом со мной.

– Чего читал? – спрашивает он.

Наверное, видел меня со своего двора. Я медлю с ответом. И это нелепо. У меня нет от Рэва секретов. У него на глазах моя семья рассыпалась на части, а мама бестолково пыталась склеить ее заново. Он даже знает всю правду о Керри, а ведь до прошлого мая я собирался унести ее с собой в могилу.

Все еще медлю. У меня ощущение, словно я предам доверие девушки с кладбища, если кому-нибудь расскажу о нашей переписке. Хотя я даже имени ее не знаю. Колеблюсь еще пару секунд. Рэв ничего не говорит. Наконец я вытаскиваю из кармана лист бумаги и протягиваю другу. Он с минуту молча читает его, затем возвращает.

– Кто эта девушка?

– Понятия не имею, – отвечаю я, но потом добавляю: – Дочь Зои Ребекки Торн.

– Чего?

Я переворачиваю письмо другой стороной, зажав его пальцами.

– На прошлой неделе я нашел на могиле письмо. Прочитал его. В нем говорилось о… – Я снова колеблюсь. Пусть Рэв и знает все обо мне, но говорить о жизни и смерти было гораздо легче с анонимным читателем. Мне приходится прочистить горло. – Оно было о том, каково это – внезапно потерять близкого человека.

– И ты подумал о Керри.

Я киваю.

Мы некоторое время сидим молча, слушая шорох крыльев кружащих вокруг лампочки мотыльков. Где-то на дороге внезапно взвывает сирена. И так же внезапно затихает.

– Но это уже другое письмо? – замечает Рэв.

– Да. Я ответил на первое.

– Ты написал ответ?

– Я не думал, что она его прочитает!

– Почему ты думаешь, что это – девушка?

Хороший вопрос. Не знаю. Но Рэв тоже сразу спросил: «Кто эта девушка?»

– А ты с чего решил, что это девушка?

– С того, что ты не чах бы так над письмом старушки. Дай глянуть еще раз.

Я отдаю ему письмо. Пока Рэв читает, прокручиваю его слова в голове. Чах? Я что, сижу сохну по ней? Я ее даже не знаю.

– «Иногда я чувствую себя этой девочкой», – цитирует Рэв.

– Точно.

– И это тетрадный лист.

– Я в курсе.

Я работаю на местном кладбище. Мне уже приходило в голову, что письмо написала ученица из моей школы.

– Слушай, ей же может быть лет… одиннадцать.

А вот этого мне в голову не приходило.

– Заткнись, – выхватываю у Рэва письмо. – Это неважно.

– Я тебя просто подколол, – спокойно отвечает он и, немного подумав, добавляет: – По стилю письма ей явно не одиннадцать. Может, письмо оставили тебе?

– Нет. Она взбесилась, что я на него ответил.

Теперь он колеблется.

– Я не о том, что письмо тебе оставила она.

До меня наконец доходит:

– Рэв, если ты тут собрался проповедями меня кормить, то я лучше пойду домой.

– Я не кормлю тебя проповедями.

Ну да. Пока.

Он все еще хранит ту старую Библию, в которую вцепился, спрятавшись в моем шкафу. Она принадлежала его матери. Рэв ее уже раз двадцать прочел и готов обсуждать с любым, кому это интересно. Я к таковым не отношусь. Джефф с Кристин водили его раньше в церковь, но он сказал, что ему не нравится жить по чужим толкованиям. Чего он им не сказал, так это того, что проповедник с кафедры слишком напоминает ему отца.

Рэв не расхаживает по округе, цитируя библейские строфы, но его вера тверда как скала. Я однажды спросил его, как он может верить в Бога после того, как едва пережил побои отца.

Он посмотрел на меня и ответил:

– Потому что я их пережил.

И ведь не поспоришь.

Теперь я жалею, что рассказал ему о письмах. Я не нуждаюсь в религиозных наставлениях.

– Если не хочешь думать, что это дело рук Бога, то представь, что это судьба, – говорит Рэв. – Тебе не кажется странным, что из множества людей письмо нашел именно ты?

Рэв никогда не давит, и я это в нем обожаю.

Я киваю.

– Хочешь снова написать ответ?

– Не знаю.

– Врешь.

Он прав. Я хочу написать ответ.

На самом деле я уже думаю о том, что напишу.

Глава 6

Я БЫ НАЗВАЛ ТЕБЯ слегка депрессивной, но ведь я пишу девушке, которая оставляет письма на кладбище, так что в этом нет ничего удивительного. Тебе было интересно, испытываем ли мы одинаковую боль. Я не знаю, как на это ответить. Ты потеряла свою маму. Моя мама жива.

Тебе не кажется странным то, что люди называют смерть потерей? Как будто человек просто куда-то подевался и ты никак не можешь его найти. Или, говоря о смерти, они вкладывают в это слово другой смысл? Мол, человек ушел, а ты не знаешь куда и возможно ли его еще когда-нибудь встретить.

Мой лучший друг верит в Бога, рай и вечную жизнь, а я вот даже не знаю, что и думать об этом. Мы умираем, наши тела поглощает земля. Обычный круговорот веществ в природе, разве нет? А наша душа (или что там) вроде как должна жить вечно. Но тогда где она была раньше? Моего друга хватит удар, узнай он, что я говорю с тобой об этом, потому что с ним подобные вещи я не обсуждаю.

Выкладывая сейчас тебе все начистоту, я уже готов смять этот лист бумаги и начать все сначала. Но нет. Как ты сама заметила, когда пишешь незнакомому человеку, чувствуешь себя в некоторой безопасности. Я мог бы броситься к компу, погуглить имя твоей мамы и, наверное, найти какую-нибудь информацию о тебе, но пока меня устраивает все как есть.

Четыре года назад у меня умерла сестра. Ей было десять. Услышав, в каком юном возрасте она умерла, все приходят к выводу, что последние дни с ней мы провели в окружении онкологов и медсестер. Это не так. Мы даже не знали, что это были ее последние дни. Она прямо-таки излучала здоровье.

Ее убил не рак. А мой отец. Я мог это предотвратить, но ничего не сделал. Поэтому, когда ты пишешь, что чувствуешь себя фотографом, который может лишь наблюдать за происходящим со стороны, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.


Я уже часа два сижу на солнце. Воскресным днем на кладбище царит суета, и я полдня наблюдаю за тем, как приходят и уходят горюющие. Я прочитала письмо семнадцать раз. И читаю снова. Он потерял сестру. Мне вспоминается первое письмо с ответом, где он написал: «Я тоже».

Он надеялся найти обо мне информацию в Интернете. То есть о моей маме. Не мне его судить, учитывая то, что я практически караулила его у могилы мамы. Однако никакие поисковые системы не помогут ему узнать обо мне. Мама еще до замужества стала известной фотожурналисткой, поэтому, конечно же, менять фамилию не стала. Поиск в Гугле «Зои Торн» никак не приведет к Джульетте Янг. Мое имя даже не упоминалось в некрологе:

«Зои навсегда останется в сердце ее мужа Чарльза и ее дочери Джульетты».

«Останется в сердце». Этот парень прав. Насчет слов, которыми окружены разговоры о смерти и послесмертии. Словно мы все что-то друг от друга скрываем.

Наверное, некролог выглядел бы странно, будь в нем написано: «Зои умерла по дороге домой из аэропорта после девяти месяцев работы в зоне военных действий, оставив мужа Чарльза и дочь Джульетту с домашним приветственным пирогом, который с месяц еще пролежит в холодильнике, прежде чем кто-то из них найдет в себе силы выбросить его в мусорку».

Может, мы и правда что-то скрываем.

Теперь понимаю, почему он не может сравнить нашу боль. Я единственный ребенок в семье и не представляю, каково это – потерять брата или сестру. Со смерти мамы мы с папой словно обитаем на разных планетах печали, практически не взаимодействуя. Мы общаемся только по крайней необходимости. И все же я уверена, что папа не одержим мыслями о смерти. В последнее время он будто живет чисто машинально и вряд ли вообще о чем-то задумывается.

«Ее убил не рак. А мой отец».

Четыре года назад. Я ломаю мозг, пытаясь вспомнить, не мелькало ли в новостях информация об отце, который убил свою дочь. Четыре года назад мне было тринадцать. Отец бы точно не стал обсуждать со мной такую тему за ужином, а мама скорее обсуждала бы мировые новости, если бы вообще была дома. Мама бы говорила о борьбе между главами государств. Обычное преступление? Забудьте. Она бы сказала, что ей за это не платят.

Стоп. Четыре года назад его сестре было десять. Значит, сейчас ей было бы четырнадцать. Переписывающийся со мной парень – старший брат или младший? Может, я обмениваюсь письмами с двенадцатилеткой? Или с кем-то, кому уже за двадцать? Для двенадцатилетки мы с ним ведем слишком взрослый разговор. Письмо он написал на тетрадном листке, как и я. Значит, он учится в школе или университете. Он пишет карандашом, и это наводит меня на мысль о том, что все-таки он – старшеклассник[5]. Но точно я знать не могу.

Недалеко от меня пожилой мужчина кладет у надгробия розы. Пластмасса отражает солнечный свет. Он зря потратил деньги. Эту часть кладбища убирают по вторникам, и, уверена, работники выбрасывают все, что оставляют родственники усопших. Поэтому я никогда не оставляю ничего, кроме писем. Они выбрасывают все.

Письма. Тот мужик с воздуходувкой. Как там его звали? Мистер Меландес?

Я вдруг чувствую себя обнаженной и беззащитной, хотя сегодня воскресенье, а по воскресеньям тут никогда траву не косят. Фу! Ему же около сорока. Это же не может быть он? Да? Не похоже, чтобы письмо писал настолько взрослый мужчина. К тому же разница в возрасте между братом и сестрой была бы необычайно большая. Такое, конечно, бывает, но довольно редко.

Мужчина, принесший розы, уходит. Может, он и заметил меня, но здесь никто ни на кого не смотрит. Ни они на меня, ни я на них. Горе объединяет всех нас и в то же время разъединяет.

«Четыре года назад у меня умерла сестра».

Идиотка. Парень по переписке, скорее всего, посетитель кладбища. И он почти прямым текстом сказал мне, как найти могилу его сестры. Она должна быть похоронена где-то поблизости. Как иначе он мог найти мое письмо?

Я прохожусь между разворачивающимися спиралью рядами могил, вглядываясь в слегка обтрепанные погодой надгробия. Несколько раз встречаю подходящий год смерти, но то возраст не тот, то пол. Под ногами хрустит трава. Постепенно я дохожу до железных ворот на краю кладбища. Уже довольно поздно, и все посетители ушли домой ужинать к своим семьям. Я совсем одна.

Я стою за сотню шагов от могилы мамы. Расстояние довольно значительное, поэтому оставленное на могиле письмо отсюда вряд ли бы кто увидел. Хм.

У бедра вибрирует мобильный. Выуживаю его из кармана, ожидая получить сообщение от Роуэн. Оно от папы. Он прислал фото. Я хмурюсь. Не помню, когда он писал мне сообщения в последний раз. А тут снимок послал. Я провожу пальцами по экрану, разблокировав телефон.

На фотографии кухонный стол. Я не сразу понимаю, что на нем разложено. А когда понимаю, у меня останавливается сердце. Мамины принадлежности для фотосъемки. Все. Послать мне такую фотографию – точно выкопать скелет мамы и разложить его на столешнице.

Я знаю каждый лежащий на нем предмет. Покажите мне любой сделанный мамой снимок, и я скажу, с каким фотоаппаратом она работала. Ее сумки висят на спинке одного из стульев, и я буквально чувствую исходящий от них запах кожи с примесью крови, пота и слез. Вес этих фотоаппаратов и запах этих кожаных сумок прочно запечатлены в моей памяти, так как каждый раз по возвращении мамы я помогала ей их разбирать. Каждый раз, кроме последнего. Я не притрагивалась к этим сумкам со дня ее смерти. Я не притрагивалась к ним. Это ее вещи. Ее вещи.

Мы всегда разбирали их вместе. Она рассказывала мне тайные истории из своих путешествий, а после того как папа уходил спать, мы засиживались допоздна за просмотром какой-нибудь мелодрамы. В морозилке все еще стоит нетронутая пинта мороженого, покрытая плотным слоем льда. Я купила ее для наших вечерних посиделок. Сейчас я понимаю, что больше не возьму в рот вишневое мороженое.

Папе никогда не было дела до маминых историй. Никогда. А теперь он роется в ее вещах! У меня дрожат пальцы. Ладони вспотели, и я чуть было не уронила мобильный. Под снимком появляется текст:

«Иэн предложил забрать все это у нас. Он заедет обсудить детали. Ты хочешь, чтобы я оставил для тебя какие-то вещи?»

Что?!

Я не могу набрать номер. Кажется, у меня паническая атака. Из горла вырываются сдавленные хрипы. Каким-то образом мобильный оказывается у щеки, и я слышу в трубке голос папы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. Мне хочется кричать, но мой голос тонок, слаб и дрожит от сдерживаемых слез. – Прекрати! Убери все обратно!

– Джульетта? Ты…

– Как ты мог?! – Теперь я плачу. – Ты не можешь! Не можешь! Не можешь! Как ты мог?!

– Джульетта…

В его голосе слышится потрясение. Это первая эмоция, выказанная им со дня смерти мамы.

– Джульетта, пожалуйста, успокойся. Я не…

– Это ее вещи! – Колени ударяются о землю. Я прижимаюсь лбом к кованой ограде. – Не делай этого… это ее вещи…

– Джульетта! – Его голос приглушен. – Я не буду. Я не знал…

Он убивает меня. Боль раздирает меня на части. Я с трудом держу телефон. Ненавижу его. Ненавижу его за это. Ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижу.

Успокойся, Джульетта.

Перед глазами все расплывается, кружится. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я осознаю, что лежу на траве. Из мобильного доносится металлическое эхо голоса папы.

Прижимаю телефон к уху. Перед глазами пляшут пятна.

– Джульетта! – кричит папа. – Джульетта, я вызываю службу спасения. Ответь мне!

– Я здесь, – выдавливаю я. Всхлипываю. – Не отдавай ее вещи. Пожалуйста.

– Не буду, – тихо говорит он. – Хорошо. Не буду.

Солнце припекает, высушивая на моем лице дорожки от слез и стягивая кожу.

– Хорошо.

Нужно извиниться, но слова не идут. Для меня это равносильно тому, чтобы просить прощения у человека, загнавшего мне железный шип в грудь. Я надрывно дышу, не в силах успокоиться.

– За тобой приехать? – спрашивает папа.

– Нет.

– Джульетта…

– Нет.

Я не могу пока уйти отсюда. Не могу пойти домой и увидеть ее разложенные на столе вещи.

– Убери их, – прошу я.

– Может быть, нам стоит поговорить…

Меня сейчас стошнит.

– Убери их!

– Уберу. Уберу. – Он некоторое время молчит. – Когда ты вернешься домой?

Отец не задавал мне этого вопроса со дня ее смерти. И впервые за все это время дал понять, что не забыл о моем существовании. Он даже удосужился спросить, нужны ли мне какие-нибудь ее вещи. Сам-то он, наверное, до чертиков жалеет об отправленном мне сообщении.

– Когда буду готова.

Я нажимаю на отбой.

Глава 7

ТЫ МОЖЕШЬ ПОИСК АТЬ информацию о моей маме. Если набьешь в поиске «Фото “Сирия” Зои Торн», то найдешь один из самых известных ее снимков. На нем мальчик и девочка смеются, качаясь на качелях. За их спинами разбомбленное здание и двое мужчин с автоматами в грязной, покрытой пылью одежде. Потные, истощенные и напуганные. Вокруг ничего не осталось, кроме этих качелей. До сих пор никак не могу решить, веет от этого снимка тоской или надеждой. Может быть, и тем и другим.

После смерти мамы мы убрали ее оборудование для съемок в дальний угол подвала. Никто не притрагивался к нему… до сегодняшнего дня. Сегодня днем мой папа был готов продать все оборудование бывшему редактору мамы.

Меня это задело. Фотопринадлежностей очень много, и они стоят кучу денег. Тысячи долларов. Возможно, и десятки тысяч. Мы небогаты, но и не испытываем нужды. Папа сказал, что решил продать мамины вещи не из-за денег, и мне захотелось его ударить. Если дело не в деньгах, то зачем делать такое? Зачем избавляться от вещей, которыми она так дорожила? Я спросила, не желает ли он столь же бесцеремонно продать ее обручальное кольцо. Он ответил, что ее похоронили вместе с ним. И заплакал.

Я почувствовала себя последним дерьмом. И все еще чувствую.

Какая глупость – это зачеркивание. Дело привычки. Мама запрещала браниться. Она потратила прорву денег на то, чтобы научиться бить в самое сердце словами и снимками, поэтому не собирается опускаться до ругательств.

О том, что папа решил избавиться от ее вещей, я узнала совершенно случайно: когда он спросил меня, не хочу ли я забрать какие-нибудь из них. После ее смерти я ни разу не прикасалась к фотоаппарату. Я должна была в этом году посещать курс фотографии по программе AP[6], но бросила занятия. Учитель раз шесть повторил: если я передумаю, то он с радостью примет меня обратно. Но изменение моего решения почти так же маловероятно, как воскрешение мамы из мертвых. Я не смогу поднести фотоаппарат к лицу, не думая о ней. И у меня нет больше желания снимать.

Нет. Это неправда.

На прошлой неделе я увидела в глазах одного человека столько эмоций и пожалела, что в руках у меня нет фотоаппарата. Я его едва знаю и видела всего минуту, но у меня возникло желание его запечатлеть. Мама говорила: снимок ничего не стоит, если не вызывает эмоций, и нужен талант, чтобы поймать и запечатлеть на фотографии чувства. Только тогда я по-настоящему поняла, что же она имела в виду. Но у меня не было с собой фотоаппарата. Да и нельзя заснять незнакомого человека, не вызвав у него тем самым вопросов.

Взгляни на ее фотографию «Сирия», если у тебя будет такая возможность. Мне любопытно узнать твое мнение о ней. Моя мама была там, когда в дом попала бомба. Ей повезло остаться в живых.

Я знаю, ей действительно повезло, ведь папа постоянно это твердил. Обычно он говорил это с легкой досадой: «Тебе повезло, что ты сейчас здесь, Зои. Но однажды ты растратишь все свое везение. Неужели нельзя снимать значимые фотографии в Вашингтоне или Балтиморе?» Мама, смеясь, отвечала, что ей повезло сделать тот или иной снимок.

Однако он был прав. Она и в самом деле растратила все свое везение. Мама погибла в автомобильной аварии по дороге из аэропорта домой. Врезавшийся в такси водитель скрылся с места происшествия. Она сидела в этой машине только потому, что я умоляла ее вернуться скорее. Мама хотела сделать нам сюрприз и прилетела утренним рейсом.

Иногда мне кажется, что судьба строит заговор против нас. А может, вступает в преступный сговор с нами самими.

Знаю, ты понимаешь, о чем я.

Вы ведь тоже были с сестрой близки?


Болвандеса рядом нет. Я уже полчаса сижу у двери ангара и начинаю сомневаться в том, что он вообще появится. Я мог бы начать косить траву без него, но у меня нет ключа от ангара.

Достав мобильный, я стал искать фотографию, о которой написала девушка с кладбища. Она права: дети излучают надежду. На их лицах яркие улыбки. И можно даже почувствовать взлет качелей. Парни же, судя по их виду, потеряли всякую надежду. По лицу одного струится кровь из раны на виске. Какого хрена детям позволили качаться на качелях после того, как город разнесли на куски? Потом до меня доходит: никто не может запретить им находиться здесь. Никто не может отвести их в безопасное место. Никого не осталось.

– Привет!

Поднимаю голову. Ко мне бежит девчушка в фиолетовом сарафане. Ее волосы настолько черны, что блестят на солнце. Кудрявые хвостики подпрыгивают. Личико лучится радостью.

– Привет!

Кому это она так рада? Я здесь один. Затем я вижу Болвандеса, следующего за ней степенной походкой. Наверное, это его дочка.

Я кладу мобильный в карман и поднимаюсь. Никогда не могу понять по этому мужику, о чем он думает, но меня так и подмывает наехать на него за опоздание. Ведь он за то же самое сделал мне выволочку на прошлой неделе.

Девочка обхватывает ручонками мои ноги. Вздрогнув, я неосознанно делаю шаг назад. Она хихикает, но не выпускает меня.

– Привет! – повторяет она, еще крепче сжимая руки и улыбаясь мне во весь рот. Отпускать она меня явно не собирается.

– Марисоль!

Последние шагов десять Болвандес преодолевает бегом. Подхватывает дочку, отрывая от меня, закидывает на плечо и прижимает к себе.

Она заливисто хохочет.

– Перестань, папи![7]

– Прости, Мерф, – устало говорит Болвандес, вынимая из кармана ключ. – Она всех обнимает.

Поведение его дочки напомнило мне о беззаботной невинности, запечатленной на снимке с разбомбленным городом. Эта малышка не знает меня. Она не видит того, что видят остальные. Мне хочется предупредить ее, предостеречь. А Болвандес-то как быстро отлепил ее от меня. Словно я мог причинить ей какой-то вред.

Я стою около ангара и хмурюсь, размышляя над этой ситуацией. А он в это время поднимает ворота и зовет меня внутрь, чтобы мы вместе вывезли косилки.

– Так ты, парень, готов работать или как?

– Я был готов уже полчаса назад.

Я ожидаю, что Болвандес огрызнется, но он лишь кидает мне рабочие перчатки.

– Знаю. Прости. Кармен пришлось задержаться на работе, а надо было забрать Марисоль. Я думал, что вовремя вернусь.

Извинений я никак не ожидал, и они немного остужают мое раздражение. Я натягиваю перчатки и беру мусорный мешок для сбора принесенных на кладбище вещей.

Болвандес залезает на косилку и кричит дочери:

– Хочешь сесть за руль, Которра?[8]

– Да!

Она бежит к нам, бросив пыльную стену, на которой уже начала рисовать цветы, или монстров, или уж не знаю, кого она там хотела нарисовать с такими длиннющими корявыми пальцами. Забирается при помощи Болвандеса на косилку, усаживается перед ним и вцепляется ручонками в руль.

На секунду я снова ощущаю себя ребенком, наблюдающим за тем, как Керри залезает в пикап, чтобы «помочь» отцу рулить. Мы с ней дрались, решая, чья очередь сидеть рядом с ним в машине.

«Вы были с сестрой близки?»

Я с трудом отвожу от них взгляд. Забираюсь на свою косилку. Может, зря я затеял эту переписку? Я уже во многом признался, и каждый раз, касаясь листа карандашом, чувствую, что откапываю воспоминания, которые хотел оставить глубоко зарытыми.

Двигатель газонокосилки Болвандеса с кряхтеньем заводится, а потом глохнет. Болвандес бормочет себе под нос слова на испанском и снова пытается его завести. На этот раз, судя по издаваемым движком звукам, он вряд ли заведется. Нет, заводится. Но тут же глохнет. Болвандес в третий раз пытается его завести. И в четвертый.

Есть какое-то слово, которым называют остервенелое повторение одних и тех же действий в ожидании результата, противоположного получаемому.

– Эй, – зову я Болвандеса.

Он игнорирует меня, пытаясь завести двигатель. Теперь тот вообще не фурычит.

Я глушу свою косилку и слезаю с нее.

– Эй!

Болвандес оставляет в покое ключ.

– Что? – раздраженно спрашивает он.

– Похоже, проблема в бензопроводе.

– Да что ты об этом знаешь?

Ненавижу это. Ненавижу людей, относящихся ко мне как к идиоту, который с трудом время по часам определяет.

– Я знаю, что проблема в бензопроводе. Когда ты в последний раз проверял фильтр?

– Я не занимаюсь техникой, Мерф. Она проходит сервисное обслуживание.

– Тогда твое сервисное обслуживание – говно.

– Твое сервисное обслуживание – го-о-овно, – повторяет Марисоль и подпрыгивает на сиденье. – Поехали, папи! Вперед, трактор, вперед!

– Ну спасибо, парень, – расстроенно ворчит Болвандес. Поднимает дочку и спускает на пол перед косилкой. – А я думал, что быстро наверстаю упущенное из-за опоздания. Теперь придется работать в субботу.

– У тебя есть инструменты? Может, я смогу разобраться с проблемой.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Лады. Пофиг.

Пошел он к черту. Мое дело – предложить.

Сажусь на свою газонокосилку и завожу двигатель.

Я выезжаю из ангара, когда Болвандес сзади кричит:

– Хорошо! Глянь, что с ней.

Косилка в плачевном состоянии. Я не сразу добираюсь до двигателя, так как на закрывающем его пластиковом кожухе заржавел винт. Не знаю, кому Болвандес платит за сервисное обслуживание, но к косилке явно никто не притрагивался. Я осматриваю поддон двигателя. Масло в нем превратилось в густую черную кашу. Я говорю об этом Болвандесу.

– Когда это ты у нас стал экспертом по косилкам? – спрашивает он.

Его дочка сидит на корточках между нами с таким серьезным лицом, будто она здесь главный механик. Переводит взгляд с меня на отца и повторяет почти каждое мое слово.

– Я не говорил, что я эксперт по косилкам. Просто это элементарные вещи. – Я протираю рукой лоб, чтобы капли пота не попали в глаза. – Двигатель – он и в Африке двигатель.

– Ты разбираешься в машинах?

Пожав плечами, я задвигаю поддон обратно. Я привык к тому, что не привык к тому, чтобы Болвандес обращался конкретно ко мне. Обычно он чешет языком, не замечая моего присутствия.

– Больше в их внутренностях.

– Сможешь сегодня починить?

– Возможно. Нужно заменить топливный фильтр, но сперва я его почищу.

Я отсоединяю и продуваю фильтр. Марисоль наклоняется вперед, пытаясь мне помочь. Я протягиваю фильтр ей, чтобы она в него дунула. Ловлю на себе взгляд Болвандеса и убираю от девочки фильтр, вспомнив, как он поспешно отцепил ее от меня.

– Очень мило, что ты позволяешь ей помогать, – говорит Болвандес.

Залившись краской, я перевожу взгляд на движок. Кому удается ладить с детьми, так это Рэву. У него в этом практики больше, чем у меня.

– Ну, она же ничем не навредит.

– Я ничем не наврежу! – возмущенно повторяет Марисоль, вызывая у меня улыбку.

– И она так рьяно все за мной повторяет, что потом, похоже, напишет нам целое руководство.

– Попугайчик мой, – обнимает дочку Болвандес.

– Я помогаю! – вырывается из его рук Марисоль.

– Конечно! – подтверждает он.

Я протираю фильтр снаружи и снова продуваю.

– Не могу обещать, что косилка проработает весь вечер, но на покос пары участков ее хватит.

– Тебя отец этому научил?

– Угу.

– Он механик?

– Уже нет.

Болвандес, должно быть, уловил в моем голосе резкость. Со следующим вопросом не спешит, хотя его раздирает любопытство. Странно, что он не получил всех данных обо мне от судьи. Хотя, может, ему дали информацию только о моих правонарушениях, а об отце умолчали.

В любом случае он решает не давить на меня.

– Спасибо, Мерф.

Я возвращаю фильтр на место, а потом поворачиваюсь к Болвандесу.

– Меня зовут Деклан. – Мне не удается скрыть раздражения в голосе.

Ни на секунду не замешкавшись, Болвандес протягивает мне руку:

– Рад познакомиться с тобой. Фрэнк.

– Фрэнк? – недоуменно моргаю я.

Он пожимает плечами.

– Ожидал услышать что-то вроде «Франсиско»?

Я почти пристыженно отвожу взгляд. С чего бы это? Я же не звал его про себя «Педро». Хотя, наверное, лучше бы звал его так, чем Болвандесом.

Фрэнк хлопает меня по плечу.

– Отец не научил тебя рукопожатию?

Я стягиваю рабочую перчатку и протягиваю ему руку.

– А ты неплохой парень, Деклан, – говорит Фрэнк.

– Это ты меня еще плохо знаешь, – фыркаю я.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Алан сидит в гостиной. Обычно я проверяю, нет ли его внизу, прежде чем пройти на кухню, но сейчас мне хочется взять газировку, принять душ и закрыться ото всех в своей комнате. По телику идет футбольный матч. Звук отчим врубил на полную мощность. Они с мамой купили телевизор с большим экраном как подарок на свою свадьбу. Мама не выносит громких звуков, поэтому я не удивлен, что она не сидит рядом с ним. Но домой она вернулась – ее машина стоит на подъездной дорожке.

Мне хочется сказать Алану, чтобы он уменьшил долбаный звук. Тогда мама тоже сможет посмотреть телевизор. Но я этого не делаю. Даже не смотрю на него. А вот его взгляд на себе чувствую кожей. Он будто только и ждет, что я вспылю или накинусь на него. Повисшее в комнате напряжение можно практически ухватить рукой.

– Где ты был? – спрашивает Алан.

Ну что за придурок? Он прекрасно знает, где я был. Я прохожу мимо дивана, направляясь в кухню.

– Я с тобой говорю. – Отчим почти орет, пытаясь перекричать телевизор. – Не смей игнорировать меня.

Я игнорирую его. В кухню он за мной не идет.

Алан продает страховки. В приступе рабочего ажиотажа он чуть не копытами роет землю, и кажется, из его ноздрей вот-вот повалит пар. В остальное же время он строит из себя крутого чувака, помешанного на спорте. Чудо, что у него в руках нет флажка и рукавицы с поднятым пальцем. И что в нем мама нашла? Не понимаю. Вру – прекрасно понимаю. Сладкоречивого балабола, запудрившего ей мозги, желая залезть под юбку. Знаете, кем вижу его я? Очередным козлом, из-за которого она так больно шлепнется с небес на землю, что падение с обрыва и то покажется более милосердным. Хотя моего мнения, конечно же, никто не спрашивает.

В холодильнике лежит лазанья. Я кладу себе немного в тарелку, но не заморачиваюсь подогреванием. Подцепляю кока-колу и готовлюсь к вторичному забегу мимо Алана. Он злобно таращится на кухонную дверь, когда я из-за нее появляюсь. Позади него орет телик.

– Я спросил тебя, где ты был, – повторяет он.

Я молча продолжаю путь. Отчим встает и преграждает мне дорогу. Он не здоровяк, но и не доходяга. Даже не знаю, что будет, если он меня ударит. Я бы врезал ему, если честно. Меня останавливает только то, что это сильно расстроит маму. Интересно, не сдерживает ли его то же самое?

Смотрю ему в глаза. Мы с ним одного роста. Большинство людей обычно не выдерживают моего взгляда, но только не он. Алан знает, чем я сегодня был занят, но вынуждает меня унижаться, произнося это вслух.

– Я был на обязательных работах.

– Они заканчиваются в восемь. Сейчас десятый час.

– Мой шеф опоздал. Одна из газонокосилок сломалась.

Кажется, что тарелка у меня в руке становится все тяжелее.

– Ты должен отработать положенные часы и немедленно вернуться домой.

– Я так и сделал.

– Не лги мне.

Делаю над собой невероятное усилие, чтобы не шваркнуть тарелкой об пол.

– Я не лгу тебе.

– Если бы вопрос с тобой решал я, то ты бы вообще больше не сел за руль.

Я стискиваю челюсти. Отталкиваю его плечом и прохожу вперед, пока он не успел взбесить меня еще больше.

– Тогда мне повезло, что не ты решаешь такие вопросы.

Алан не останавливает меня и больше ничего не говорит. Я поднимаюсь по лестнице и закрываю дверь своей спальни, когда до меня доносится его усталый, но раздраженный голос:

– Ты закончишь так же, как твой отец.

Я не должен слышать его из-за громко работающего телевизора, но отчим постарался сказать это так, чтобы я услышал.

Кинув банку газировки на тумбочку, я с неимоверной силой распахиваю дверь, и она хлопает о стену. Выхожу из комнаты, тяжело дыша, и останавливаюсь наверху лестницы.

– Что ты сейчас сказал? – ору я.

Теперь он меня игнорирует. В бешенстве я бью кулаком по стене, и висящие на ней картины дребезжат.

– Что ты, черт побери, сейчас сказал, Алан?

– Ты слышал.

Ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу то, что он живет у нас. Ненавижу то, что он здесь вместо моего отца. Ненавижу то, что мама счастлива с ним. Ненавижу то, что она недостаточно счастлива с ним. Я все в нем ненавижу.

Открывается дверь в другом конце коридора, и показывается мама. Ее темные волосы стянуты в свободный хвост. Она вцепилась в косяк с таким видом, словно в любую секунду готова от страха вновь нырнуть в свою спальню.

Это слегка остужает мой гнев. Одну руку я так крепко сжал в кулак, что ногти впиваются в ладонь, а другой стискиваю подрагивающую тарелку с лазаньей. Я набычился, и, уверен, мои глаза горят лютой злобой.

Я должен бы извиниться, но не могу. Слишком это тяжело. Я еще не извинился перед ней за гораздо худшие вещи. Девушка с кладбища права: судьба строит заговор против нас. Вина, лежащая на моих плечах, всей тяжестью придавливает меня к полу, не давая пошевелиться.

Мама тоже не двигается. Она слышала, что сказал Алан? Она с ним согласна? Отвернувшись от нее, я иду в свою комнату. Я не хлопаю дверью, но наше молчание оглушительней ревущего снизу футбольного матча. Мама не заходит ко мне. Она не заходила в мою комнату все эти годы. Может быть…

Нет, ничего не изменится. Я падаю на постель. Есть больше не хочется. В ушах стоят слова Алана: «Ты закончишь так же, как твой отец».

Он прав. Наверное, так и будет.

Глава 8

МОЙ ОТЕЦ В ТЮРЬМЕ.

Я ни разу его не навещал. Мама, скорее всего, тоже. Мы об этом не говорим. Знаешь, это как семейная тайна, которая вовсе и не является тайной.

На самом деле иногда мне хочется его увидеть. В этом как-то странно признаваться, пусть даже и тебе. Я никогда и никому об этом не говорил, даже своему лучшему другу. Было бы легче ненавидеть отца, но не получается.

Я скучаю по нему. Не так, как скучаю по сестре. Тут даже сравнивать нельзя. Мы с ней порой дрались так, будто настал конец света – как-никак она была моей младшей сестренкой, – но были очень близки. Говорят, потерять члена семьи – это как потерять руку или ногу. Я со смертью сестры потерял половину своей души. Я скучаю по ней, но знаю, что никогда ее не увижу. Ее не вернуть.

Но и по отцу я тоже скучаю, просто не так. И тюрьма – это же не навсегда. Ну, в его случае.

Это ужасно, да? Я совсем больной на голову, раз скучаю по человеку, который ее убил?

Чуть не написал другое выражение вместо «больной на голову», но вовремя вспомнил о том, что ты говорила о своей маме. У меня друг такой же. Он ненавидит, когда я матерюсь, поэтому обычно приходится делать над собой усилие и следить за словами.

Однако с твоей мамой я не согласен. Слова – это просто слова. Вырвавшееся в сердцах ругательство не будет означать, что я дебил, так же как употребление слова, о которое можно сломать язык, не будет означать, что я умный. Хотя и в том и в другом случае меня могут принять за полнейшего кретина.

Я нашел снимок, сделанный твоей мамой. Мне он не показался тоскливым. Но и надежды я особо в нем не увидел. Это жизнь. Когда все вокруг тебя рушится к чертям собачьим, единственное, что остается, – идти вперед. Дети на фотографии понимают это. Как и парни с автоматами.

Сколько тебе лет? Ты упомянула про курс фотографии по программе AP. Наверное, старшеклассница. Ты учишься в школе Гамильтон?

Или лучше нам не знать ничего друг о друге?

Решать тебе.


– Мне нужно твое мнение по одному вопросу.

Роуэн поднимает руку и дует на ногти. Она нанесла на них светло-розовый, почти белый, лак. С таким маникюром, бледной кожей и светлыми волосами она кажется еще более неземной, чем обычно. Вся мебель в ее спальне белого цвета с золотой отделкой, ковер – бледно-лиловый. Ей не хватает только пары крыльев за спиной.

– Ты прячешься, – отзывается Роуэн.

Я удивленно выпрямляюсь. Подруга сказала это ни с того ни с сего, и ее ответ никак не связан с моим вопросом. Правда, своим замечанием она, как всегда, попала не в бровь, а в глаз.

– Я прячусь?

– От отца.

– Не хочу о нем говорить, – хмурюсь я.

Роуэн начинает наносить второй слой лака.

– Он не хотел сделать тебе больно, Джулс.

Я молчу.

Подруга поднимает на меня глаза.

– Ты сама сказала, что вещи предложил купить редактор. Твой отец же не в интернете их выставил на продажу.

Она права, знаю. Я рассматриваю свои собственные ногти – короткие, закругленные и ненакрашенные.

– У меня такое ощущение, будто он наказывает ее, – тихо признаюсь я.

– Возможно, – соглашается Роуэн и, помедлив, продолжает: – Гнев – одна из стадий переживания горя.

Подобные разговоры нервируют меня. И я совершенно не хотела говорить о папе. Или маме.

– Вас этому на уроке психологии учат?

Роуэн опускает кисточку с лаком и разворачивается на компьютерном кресле, чтобы оказаться лицом ко мне.

– Вчера вечером мама спросила меня, не позвонить ли ей твоему отцу.

– Что? – вырывается у меня. Я кидаю взгляд на дверь, готовая вскочить и бежать. – Почему?

– Потому что последние четыре дня ты практически живешь у нас.

– Ладно. Я ухожу.

– Нет! Джулс, стой!

Роуэн вскакивает и преграждает мне путь прежде, чем я успеваю выскочить за дверь. Она опускает ладони на мои плечи осторожно, чтобы не смазать лак.

– Подожди. Хорошо? Выслушай меня. Мама еще сказала, что двери нашего дома всегда для тебя открыты. Всегда. – Она умолкает на пару секунд. – Мы переживаем за тебя.

Все принимают маму Роуэн – Мэри Энн – за ее сестру. Я не шучу. Она родила Роуэн в двадцать два года, с молодости заботится о своей внешности и ведет здоровый образ жизни. Думаете, Роуэн из чувства противоречия будет перекрашивать волосы в черный и лопать сникерсы на обед? Ничего подобного. Они как лучшие подружки все друг другу рассказывают. Я даже не удивлена, что они обсуждают меня. Я удивлена, что завидую им.

– Знаю, он не хотел сделать мне больно. – Я злюсь, поскольку Роуэн впервые не понимает меня. – В этом-то и проблема. Он даже не подумал, что причинит мне этим боль.

Роуэн колеблется.

– Говори же, – требую я. – Говори, Ро, что хотела сказать.

– Может, маме действительно лучше позвонить ему?

– Что? Почему?

– Может, ему нужна… поддержка. Чтобы и он смог помочь тебе.

– Ну конечно. – Я даже не пытаюсь скрыть досады.

Снова поворачиваюсь к двери.

– Ну перестань, – выходит за мной в коридор Роуэн. – Ты моя лучшая подруга, Джулс. Я хочу помочь тебе.

– Знаю. Просто… мне не нужна сейчас твоя помощь.

– Пожалуйста, стой.

Я останавливаюсь в передней. В ярком свете ламп кудри Роуэн сверкают как золото, голубые глаза ярко блестят. У меня волосы темные и прямые, на лице легкий макияж – только потому, что меня достали люди, которые советуют мне отдохнуть, глядя на нездоровый от постоянных переживаний цвет кожи.

– Ты будто все время злишься, – тихо и осторожно замечает подруга.

– Так и есть, – не думая, отвечаю я.

Может, она и права. Может, гнев – это стадия переживания горя. Но мне кажется, что я навечно застряла на ней. Что хожу по замкнутому кругу, из которого никак не выбраться. И если я простою тут еще хотя бы минуту, то злость раздерет меня на части.

– Мне нужно идти, – поспешно говорю я, хватаясь за дверную ручку.

– Джулс… – Роуэн вздыхает. – Я не собиралась тебя выгонять.

– Ты и не выгнала.

– О чем ты хотела меня спросить?

Я хотела спросить ее о письмах, но теперь не могу. Она не поймет. Она прочтет нашу переписку о смерти, самоубийстве и безысходности и сделает неправильный вывод.

Тогда они точно позвонят папе.

– Ни о чем. Увидимся утром?

Роуэн выходит со мной за дверь, но я делаю жест руками, чтобы она остановилась.

– Хватит, Ро. Хватит. Я просто немного покатаюсь по округе. Со мной все будет в порядке.

– Ты поедешь на кладбище?

Уже поздно, давно стемнело. Если я скажу «да», она разволнуется.

– Нет. Не сегодня.

Я сбегаю по ступенькам вниз. Роуэн не выгнала меня на улицу, но ее дом больше не кажется мне убежищем. Не тогда, когда в нем сидит ее мама, жаждущая проанализировать мое горе.

– Спокойной ночи, – кричит вдогонку Роуэн.

– Спокойной ночи, – отвечаю я.

Подружка из меня сейчас никакая, что ж поделать. Обуревающие меня чувства не втиснутся между второй и шестой главами какой-нибудь психологической книжонки, описывающей стадии принятия смерти близкого человека.

Я оставила машину в конце квартала, поскольку кто-то здесь устроил вечеринку в честь дня рождения. Сейчас улица пустует, и моя машина стоит одна-одинешенька под тенью вяза. Я ожидаю, что Роуэн пойдет за мной, но она этого не делает. На улице темно, хоть глаз выколи. Тихо шуршат по тротуару кроссовки. Ночь остудила жаркий воздух ранней осени, и ветерок холодит шею, приподнимая волосы. Я вдыхаю аромат скошенной травы и древесной коры. В воздухе чувствуется сырость. Рядом кто-то кашляет. Я испуганно подпрыгиваю. Оглядываюсь, но никого не вижу. Меня охватывает страх.

Я на ощупь тыкаю ключом в замочную скважину дверцы. Замок поддается, и я мигом падаю на водительское сиденье. Меня овевает запах несвежего кофе и перегревшейся на солнце обивки. Злость борется с беспокойством, когда я вставляю ключ зажигания и поворачиваю. Мотор не заводится. Я снова поворачиваю ключ. Опять ничего. Мигают и гаснут фары.

– Черт! – ударяю я кулаком по приборной доске и морщусь от того, как громко прозвучал мой голос. Прости, мам.

Я, между прочим, согласна с парнем по переписке. Слова – это просто слова. Однако я тут же чувствую укол вины, словно этой своей мыслью каким-то образом предала память мамы.

От стука в окно чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

У машины стоит парень, его лица не разглядеть из-за натянутого капюшона. Я вижу только линию подбородка и длинную прядь волос.

– Назад! – кричу я, хватаясь за мобильный.

Мой палец замирает над цифрой «девять», но парень, подняв руки, отходит. Лучше мне его видно не стало, но я улавливаю отсвет очков. Он высок и широкоплеч. Здоров как бык. Мою «хонду-цивик», наверное, одной левой поднимет.

Парень снова кашляет.

– Прости, – извиняется он громче, чем надо бы, чтобы я услышала его через стекло. – Я хотел узнать, не нужна ли тебе помощь.

– У меня все в порядке!

О чем там говорилось в одном из дурацких имейл-предупреждений, которые девчонки пересылают друг другу? О каком-то посвящении в бандиты, когда новички выводят из строя машину, чтобы ты оказалась в ловушке? Я еще раз поворачиваю ключ. Фары, помигав, гаснут.

– Ты не Джульетта Янг?

Я перевожу взгляд на парня. Он знает мое имя… Это хорошо или плохо?

Он скидывает с головы капюшон.

– Мы в прошлом году вместе ходили на уроки литературы.

На мгновение я зависаю, пытаясь его вспомнить. Потом мой мозг наконец включается. Это же тот фрик-одиночка, который все время сидел на задней парте и никогда ни с кем не говорил. Его зовут то ли Рэд, то ли Рэз. Он даже в жару ходит в толстовке или рубашке с длинными рукавами. И смахивает на серийного убийцу.

– Тебе надо дать прикурить?

Я долго и тупо пялюсь на него.

– Что мне надо?

– Я о машине, – поясняет он. – Аккумулятор разрядился?

– Не знаю. У меня все хорошо.

Я могла бы вернуться к Роуэн, но мне что-то не хочется вылезать из машины. Парень не сделал ничего плохого, но мы с ним на темной улице совершенно одни. На подобной сцене в кино обычно орешь героине: сиди в машине!

Меня вдруг озаряет:

– Я позвоню папе, чтобы он приехал за мной.

– У моего друга есть провода для прикуривания. Он тут живет. – Парень указывает на другую сторону улицы, вытаскивает из кармана мобильный и начинает набирать сообщение. После этого он поднимает взгляд на меня. – Открой капот.

Я не соображу, что делать. Он не опасен? Я веду себя как дура?

Бросаю взгляд на свой мобильный. Папе я, конечно же, звонить не хочу. Это повлечет за собой разговор, а я совершенно к нему не готова после инцидента с мамиными вещами. Быстро набираю сообщение Роуэн:

«У меня машина не заводится, и какой-то парень из школы предлагает ее прикурить. Ты не выйдешь ко мне?»

Затем я сую мобильный в карман и дергаю рычаг открывания капота. Парень не ждет, когда я выйду к нему, поднимает капот и фиксирует его держателем. В машине душно, а опустить стекло не получится. Солнце давно уже село, но салон прогрелся, и от скопившегося внутри тепла у меня на лбу выступает пот.

Под капотом дзынькают какие-то металлические запчасти. Что там этот парень делает? Вспоминаются все разговоры, когда папа предлагал научить меня элементарной диагностике машины. Ровно столько же раз я отвечала ему: «Позже». Хотя, с другой стороны, смена масла или проверка давления в шинах не помогут запустить мотор.

Я вижу в боковое окно идущую в нашу сторону Роуэн. Ее волосы сияют в лунном свете. Здорово. Я не одна.

Нажимаю на разблокировку и широко распахиваю дверцу. Она во что-то ударяется. Сильно.

– Ой! – восклицает мужской голос.

У дверцы с проводами в руках стоит единственный одноклассник, которого я боюсь больше ковыряющегося у меня под капотом парня-гота: Деклан Мерфи. Встреча со мной приводит его в такой же восторг, как школьного уборщика – засор в туалете. Деклан схватил рукой дверцу и теперь не дает мне выйти из машины.

Я должна извиниться, но понимаю: мой тон будет скорее неприязненным, чем сочувствующим. И на самом деле извиняться я буду, чтобы защититься от возможных нападок, а не потому, что долбанула его дверью.

Мой взгляд замирает на проводах для прикуривания в руках Деклана. Я должна извиниться и поблагодарить его. Он смотрит на меня. Как и в школе, с его лица сходит раздражение. Упавший полоской свет озаряет его глаза, оставляя остальную часть лица в тени. Он словно в маске супергероя.

– Аккумулятор разрядился? – спрашивает он.

Этот парень такой огромный по сравнению со мной. Сглотнув, я вспоминаю, как он наклонился ко мне в коридоре, и я решила, будто он собирается сделать что-то плохое, а он всего лишь потянулся за рюкзаком.

– Я не знаю.

– А что случилось-то?

– Хм… – Я прочищаю горло. Опускаю взгляд на приборную панель. – Машина не завелась.

– Не думаю, что проблема в стартере, – замечает парень из-под капота.

– Спасибо, Рэв. – Деклан возводит глаза к небу и, прислонившись к машине, бормочет: – Научил его паре-тройке вещей, а он уже возомнил себя экспертом.

Я слушаю его вполуха, поскольку он наклоняется и лезет в машину. Я вжимаюсь в спинку сиденья, но, когда он поворачивает ключ в замке зажигания, понимаю, что он тянулся не ко мне.

Я ожидаю запаха сигарет, пота или грязных джинсов. Ничего подобного. Парень пахнет скошенной травой, свежей одеждой и мужским гелем для душа. При повороте ключа подсветка на приборной панели слабо мигает. Через секунду Деклан уже отстраняется.

– Все в порядке?

На тротуаре за ним стоит Роуэн, ее светлые волосы сияют в свете ближайшего фонаря. Деклан поворачивается к ней. Он, кажется, не удивлен ее появлению.

– Аккумулятор нужно прикурить. Ты не подгонишь сюда свою машину?

Взгляд Роуэн перемещается с него на парня в капюшоне – Рэва? – потом на меня.

– Ага, – отвечает она. – Пойдешь со мной, Джулс?

До ее дома идти недалеко, но так странно бросать машину в чужих руках, особенно когда Деклан говорит:

– Оставь ключи.

С другой стороны, если я не пойду с Роуэн, то останусь здесь с ними двумя. Я подхватываю сумочку и иду с подругой.

– Они вроде ничего, – тихо говорит она. – Когда я подходила, мне показалось, что Деклан Мерфи к тебе пристает.

Меня бросает в жар и в холод одновременно.

– Он даже не прикоснулся ко мне.

– Хорошо. Я рада, что ты отправила мне сообщение.

Я и сама рада. Только крохотная часть меня жалеет, что Роуэн подошла именно в тот момент. Оборачиваюсь. Рэв все еще копается под капотом. Деклан стоит в нескольких шагах от него. Он поднимает руку к лицу, и оно вдруг освещается красным. Сигарета. Ненавижу курильщиков.

– Ты знаешь второго парня? – спрашиваю я.

– Рэв Флетчер, – отвечает Роуэн. – Он живет на углу. Мама зовет его вампиром. Днем он на улице почти не показывается.

– Он меня до чертиков напугал.

– Да уж представляю. Только тебе могли прийти на помощь два самых нелюдимых парня в мире. – Теперь уже она оборачивается назад. – Может, маму позвать?

Вспомнив о том, что ее мама собиралась позвонить моему папе «для поддержки», я ощетиниваюсь:

– Нам не шесть лет, Ро.

Мы доходим до ее дома. Роуэн достает из кармана ключи и нажимает на кнопку разблокировки дверей.

– Знаешь, мне что-то совсем не хочется оказаться в вечерних новостях.

Мне тоже. Слава богу, у меня проблема в аккумуляторе, а то, возможно, пока мы тут ходим, Деклана бы уже и след простыл, а к его «послужному списку» добавился бы угон авто.

Роуэн разворачивает машину, чтобы поставить ее передом к моей. Фары заливают светом Деклана и Рэва. Вышла бы потрясающая, полная жестких контрастов фотография. Подруга глушит двигатель, фары гаснут. Мы открываем дверцы.

Деклан машет нам рукой:

– Заведите машину. И включите передние фары.

Роуэн послушно выполняет его требования. Десять секунд спустя мы таращимся с тротуара на соединяющие наши машины провода. Деклан садится в мою машину и поворачивает ключ зажигания. Мотор сразу заводится.

– Это все? – спрашиваю я.

– Это все.

Он не выходит из машины. Затягивается сигаретой и начинает нажимать кнопки на приборной панели.

– Что ты делаешь?

Деклан не смотрит на меня и не отвечает на мой вопрос.

– Где ты живешь?

– Мне кажется, это не твое дело.

Этим я привлекаю его внимание. Он вылезает из машины и нависает надо мной, всей своей позой крича: «Не шути со мной!» Я неосознанно делаю шаг назад.

– Деклан!

Я подпрыгиваю. Громкий мужской голос раздался слева от меня.

Дорогу пересекает мужчина средних лет, с залысинами.

– Что ты делаешь? Оставь девушек в покое! – В его голосе слышится злость.

Может, я и права была, что побаивалась Деклана.

Парень не отстраняется от меня.

– У нее машина не заводилась. – А вот в голосе у него сквозит раздражение. – Я помогал.

– Да, очень похоже на то.

Деклан резко разворачивается и отсоединяет провода от моего аккумулятора. Они щелкают друг о дружку, и вспыхивает искра.

– А на что же тогда это похоже, Алан?

К нему подвигается Рэв и тихо просит:

– Успокойся, Дек.

Алан будет похрабрее меня. Он не пятится.

– Ты не можешь уходить из дома, когда тебе вздумается. У тебя комендантский час. Ты понимаешь, что это значит?

Комендантский час? Деклану Мерфи запрещено выходить на улицу вечером?

Он выдергивает провода из машины Роуэн и захлопывает ее капот.

– Я не нарушал запрета. Я помогал…

– Возвращайся в дом. Поверить не могу, что ты продолжаешь изводить свою мать.

Лицо Деклана темнеет. Он бросает провода на асфальт и идет на Алана. Рэв мигом оказывается между ними.

– Эй, полегче, – придерживает он Деклана рукой за плечо. – Не кипятись.

Деклан останавливается. Он прожигает Алана взглядом, играя скулами и сжав руки в кулаки. Алан отвечает ему не менее яростным взглядом, всем своим видом бросая вызов: «Ну давай же, сопляк!»

Роуэн рядом со мной громко и нервно дышит. Ее тревожность грозит перекинуться на меня. Подруга не переносит открытых столкновений, а тут далеко не обычное противостояние школьников в коридоре. Учителя-рефери не приведешь.

Часть меня хочет спрятаться. Другая часть жалеет о том, что мы не позвали с собой маму Роуэн. Кто-то из этих двоих все-таки сделает первый выпад, из-за которого вспыхнет драка. В воздухе прямо пахнет насилием. Ни Алан, ни Деклан не собираются отступать. Напряжение так велико, что ни одному из них его не снять.

Однажды мама написала мне об опасном положении, сложившемся в Западной Африке. Она снимала там маленькие городишки, оказавшиеся под влиянием экстремистских групп. Мама шла с проводниками через джунгли и наткнулась на лагерь экстремистов. Она думала, ее убьют. Я ощущала между строк ее страх. Экстремисты забрали у нее фотооборудование и собирались его уничтожить, но мама сказала, что документирует их военные победы. Эти люди не только оставили ее в живых, но и позволили ей провести с ними в пути целый день. Мамины фотографии напечатали в «Нью-Йорк таймс», но ее слова произвели на меня гораздо большее впечатление. Мама нарисовала мне картину ужаса, оружия, пота и крови, а под конец письма рассмешила.

«Мужчины как малые дети, Джульетта. Иногда достаточно погремушки, чтобы их отвлечь».

Наклонившись, я подхватываю с асфальта провода для прикуривания. Протягиваю их Деклану и по возможности елейным голосом говорю:

– Огромное спасибо за помощь. Из-за меня у тебя возникли проблемы. Я не хотела. – Бросаю на Алана извиняющийся взгляд, хотя внутри дрожу как лист на ветру. – Мне очень жаль. Не знала, что ему нельзя в это время покидать дом. У меня не заводилась машина, и я так переживала, что не могу добраться домой…

Алан удивленно моргает, словно позабыл, что они с Декланом здесь не одни. Он бросает взгляд на Мерфи, затем на машины и наконец смотрит на меня.

– Ничего страшного. – Он вновь переводит взгляд на Деклана. – В следующий раз, когда захочешь кому-нибудь помочь, скажи об этом перед уходом. Еще раз улизнешь тайком, и я вызову полицейских. Посмотрим тогда, как ты будешь выбираться из Челтенхема. Понял меня?

У Деклана дергается щека. Я вижу, что он собирается огрызнуться, и сую ему в руки провода.

– Как думаешь, мне нужно менять аккумулятор? Или и этот еще поработает?

Деклан с трудом отрывает убийственный взгляд от Алана и забирает у меня провода.

– Похоже, он у тебя старый. – Его голос грубоват, но за звучащими в нем агрессивными нотками проскальзывает что-то еще, чего я не могу распознать. – Ты так и не ответила на мой вопрос, сколько тебе добираться до дома.

На его вопрос? Не помню, чтобы он спрашивал об этом.

Ах, так вот почему он спросил, где я живу.

Заливаюсь от стыда краской.

– Всего в нескольких километрах отсюда.

Деклан кивает.

– Дай двигателю поработать немного, прежде чем заглушать. Я бы на твоем месте побыстрее заменил аккумулятор.

Я тоже киваю.

Деклан отворачивается и идет прочь.

Алан не двигается. Он смотрит на Рэва, привалившегося к машине Роуэн.

– Ты должен дать ему возможность самому бороться за себя, Рэв.

Рэв остается невозмутимым. Кашлянув, он натягивает на голову капюшон. Теперь его лицо снова скрыто тенью.

– А может, я считаю, что Дека не должен вынуждать бороться его собственный отчим.

Алан выпрямляется, готовый поспорить, но, похоже, передумывает. С грустью рассмеявшись, он качает головой и отворачивается.

– Вы, ребята, всегда считаете себя самыми умными.

Когда он уходит, наступает мертвая тишина.

– Ничего себе, – выдыхает Роуэн.

Глаза у нее от потрясения размером с блюдце.

– Это еще что, – взглянув на нее, отзывается Рэв.

– Спасибо, что остановил Деклана… – Роуэн умолкает, подбирая слова.

– Я не останавливал его. Он сам остановился.

Выглядело все совсем по-другому, но я не решаюсь спорить. Мне нравятся спокойный и тихий голос Рэва и то, как он заступался за друга перед Аланом. Мне опять становится стыдно – теперь уже за свои мысли о том, что он похож на маньяка. Особенно когда Рэв говорит мне:

– Спасибо. Ты нормально доберешься до дома?

Сердце еще гулко бьется в груди, но я киваю. Прокашлявшись, спрашиваю:

– Что такое Челтенхем?

– Не понял… – хмурится Рэв.

– Ну, этот Алан сказал Деклану, что посмотрит, как тот выберется из Челтенхема.

Рэв мрачнеет и замыкается. Снова кашляет, сгорбившись.

– Исправительный центр для несовершеннолетних. – Он отталкивается от машины Роуэн. – Обязательно замени аккумулятор. Если Деклан сказал, что так нужно, значит, так нужно.

И уходит в темноту, оставляя нас с Роуэн одних.

Глава 9

Я НАЧИНАЛА ТРИДЦАТЬ пять записок предложением: «Мне семнадцать». Но после этого не могла больше выудить из себя ни слова. Я не хочу все испортить. Не хочу лишиться нашего общения.

Глупо, да? Я словно пишу письма во мрак, а потом дожидаюсь оттуда ответа.

Мы незнакомы, но я чувствую, что понимаю тебя. И что ты понимаешь меня. Поэтому мне так нравится наша переписка.


Она моя ровесница. Я подозревал это, а она подтвердила. Не знаю, почему для меня это имеет значение, но мне это важно.

Ей нравится наша переписка.

Ей нравится наша переписка!

Я перечитал это письмо, наверное, сотню раз, но каждый раз от волнения бегут по коже мурашки. Оглядываю класс: не заразил ли всех своей взбудораженностью? Чувствуют ли окружающие, в какой трепет меня приводит короткая записка?

Какой там! На уроке литературы народ пушкой не разбудишь. Девчонка с первой парты читает вслух стихотворение Дилана Томаса, но ей глубоко наплевать на строки о гаснущем свете, потому как с таким выражением можно зачитывать только список покупок. Она накручивает прядь волос на палец и, дочитав последнюю строфу, откидывается на спинку стула.

Я заслонил записку учебником, чтобы никто не заметил, как я, будто помешанный, поглаживаю слова и перечитываю ее снова и снова.

«…но я чувствую, что понимаю тебя. И что ты понимаешь меня».

В душе мне дико, безумно хочется ее найти. Сказать ей: «Да, да, я тебя понимаю!»

Класс накрывает тоскливая тишина. Слышно, как несколько человек строчат в мобильниках сообщения. Наша учительница, миссис Хиллард, лелеет надежду, что мы впитаем в себя всю мощь поэзии. Опираясь о стол, она прижимает к груди учебник.

– Кто мне скажет, о чем это стихотворение?

Может, для нее это и потрясение, но никто ей не отвечает.

Миссис Хиллард выпрямляется и проходит между рядами парт, касаясь каждой из них кончиками пальцев. На ней длинная шелестящая юбка и узорчатый кардиган, какие носят только пожилые учительницы.

Я запихиваю записку под учебник, пока она меня не застукала.

– Против чего же восстает Дилан Томас? – спрашивает она. – Что это за гаснущий свет?

– Наступающая тьма, – отзывается Дрю Кенни.

– На первый взгляд – да, – кивает миссис Хиллард, цокая каблуками по полу. – Что еще он может иметь в виду?

– Ночь? – высказывает предположение другая ученица. Вяло и без вдохновения.

Мне приходят на ум рассуждения о фотографиях, которые мы ведем с девушкой с кладбища. Ей бы тоже сейчас было скучно? Стоп. А что, если она действительно здесь? Я осматриваю класс.

Кто знает, может, она и тут. Вряд ли, конечно. Но все может быть. Нельзя же посмотреть на кого-то и сразу понять: у нее умерла мама. У меня тоже на лбу не написано: «УМЕРЛА СЕСТРА».

– Прочитайте стихотворение еще раз про себя, – говорит миссис Хиллард. Постучав пальцами по учебнику Элайджи Уокера, она тихо велит ему: – Убери телефон.

Тяжко вздохнув, тот сует мобильный в рюкзак.

– Прочитайте его еще раз.

Она останавливается у моей парты. Бросив на меня короткий взгляд и рассеянно постучав по моему учебнику, она идет дальше. Учителя не ждут от меня ничего особенного.

– Прочитайте стихотворение еще раз и скажите мне, о чем в нем на самом деле говорится.

Кто-то кашляет. Кто-то ерзает. Все молчат. Миссис Хиллард разворачивается в конце класса, и ее спокойствие впервые дает трещину:

– У кого-нибудь должны же быть мысли по этому поводу. Ну хоть у кого-нибудь! Неверных ответов тут нет.

Говорит человек, который только что отмел два ответа.

– О чем это стихотворение? – требовательно вопрошает учительница.

Чего она так разошлась-то?

Я скольжу взглядом по странице со стихотворением:

«Не уходи покорно в ночь глухую».

Я сам не замечаю, как прочитываю его целиком. Оно вовсе не о тьме и ночи.

Миссис Хиллард все так же медленно проходится по классу.

– Он говорит: «Восстань, противься гаснущему свету». Что чувствует Дилан Томас?

– Отчаяние.

Слово вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить. Мой голос звучит хрипло – в последний раз я говорил три часа назад, когда мы с Рэвом съели на двоих бублик в столовой.

Естественно, все тут же вылупляются на меня. Половина из присутствующих, наверное, никогда не слышали моего голоса.

Миссис Хиллард возвращается и останавливается у моей парты.

Я не смотрю на нее. Нужно было держать рот закрытым. Продолжаю рисовать в тетради закорючки, делая вид, что это не я говорил. Но она же не идиотка.

– Отчаяние, – тихо повторяет она. – Почему?

– Я просто предположил.

– Неправда. Так почему отчаяние?

Моя рука замирает, и я поднимаю на учительницу злобный взгляд. В классе стоит такая тишина, что, урони кто-нибудь булавку, все услышат. Не люблю быть центром внимания. Ушла бы она от моей парты подальше.

– Я сказал, что это было просто предположение.

– Хорошо. Тогда сделай еще одно предположение, – спокойно отвечает миссис Хиллард. – Почему отчаяние?

Я захлопываю учебник, и сидящие рядом ученики подпрыгивают на стульях от неожиданности.

– Может, он боится долбаной тьмы.

Она и бровью не ведет.

– Может быть. Какой именно тьмы?

Неправильной. Горло сжимается от нахлынувших эмоций, плечи напрягаются. Мне хочется в клочья разорвать проклятый учебник. Я дышу громко и тяжело, как загнанная лошадь.

– Ну же, – подбадривает меня миссис Хиллард. – Какой именно тьмы?

Я готов рассыпаться на части, а она возомнила себе, будто сейчас доберется до моей чуть потускневшей, но якобы золотой души. Видел я уже такие выражения лиц: у социальных работников, школьных психологов, других учителей. Чего они не могут понять, так это того, что все их старания бесполезны.

Кит Кеннеди, сидящий через несколько парт от меня, фыркает себе под нос:

– В исправительном центре им, наверное, не до поэзии.

Я стремительно вскакиваю, и ножки стула со скрипом проезжаются по полу. Миссис Хиллард преграждает мне путь. Не ожидал от нее такой прыти. И смелости. Все же я намного выше нее.

– Докажи, что он не прав, – просит она. – Ответь на мой вопрос. О какой тьме говорит Дилан Томас?

Мне не сразу удается взять себя в руки. С трудом отрываю взгляд от Кита и смотрю сверху вниз на учительницу. Голова кружится от вызванных запиской эмоций, воспоминаний, пробужденных стихотворением, и унизительного напоминания о том, кто я такой. Каким меня видят окружающие люди.

– Он прав, – отвечаю я. Плюхаюсь на стул, утыкаюсь взглядом в тетрадь, беру карандаш и продолжаю рисовать закорючки.

Миссис Хиллард вздыхает. Я стискиваю в пальцах карандаш. Если она скажет что-то еще, я его сломаю. Я неосознанно протыкаю грифелем лист.

Звенит звонок, и вокруг меня поднимается суматоха. Ученики собираются, учительница дает домашнее задание: приготовить короткое сообщение, которое я, скорее всего, успею настрочить на перемене.

Я вкладываю записку девушки с кладбища в учебник и засовываю его в рюкзак. Все расступаются, пропуская меня к двери. Все, кроме миссис Хиллард. Она преграждает мне путь.

– У тебя есть минутка?

Жуть как хочется ее проигнорить. Ученики спешат покинуть класс, и я бы запросто мог затеряться в толпе и улизнуть. Будь по лицу миссис Хиллард ясно, что она хочет отчитать меня и оставить после уроков, я бы не задумываясь слинял. Однако это не так, поэтому я остаюсь.

– Ты не опоздаешь на следующий урок, если я тебя задержу? – спрашивает она.

– У меня перерыв на обед, – отвечаю я, мотнув головой, и тут осознаю, что мог бы солгать и свалить отсюда.

Учительница кивает на передний ряд.

– Присядь на минуту.

Я делаю вдох и на выдохе опускаюсь на стул. Впервые в жизни сел за первую парту.

– Я хочу поговорить с тобой о том, что ты сказал, – серьезно начинает миссис Хиллард.

О-о-о! Ну я и идиот!

Внутри вспыхивает привычное раздражение, и я поднимаюсь со стула.

– Просто выпишите мне наказание, чтобы я мог поскорее убраться отсюда.

Она пораженно моргает.

– Я не собираюсь тебя наказывать.

– Тогда чего вы хотите? – хмурюсь я.

– Хочу знать, почему ты сказал «отчаяние».

– Это была догадка! Может, вам нужно было спросить…

– Ты что, так сильно боишься показаться умным? – Миссис Хиллард откидывается на спинку стула и скрещивает на груди руки.

Я сердито гляжу на нее, ничего не отвечая. Она тоже молчит. Ее слова повергли меня в ступор. Моя гордость копается в них, разбирая по частям. Боишься. Так сильно боишься. Показаться умным.

Я не двоечник. Будь я им, меня бы легче было донимать. А я не хочу давать всем этим людям повод цепляться ко мне. Когда-то я был отличником. В то время мама вешала мои табели успеваемости на холодильник. Сейчас же я не утруждаю себя учебой, стараясь лишь не скатиться на двойки.

Слова миссис Хиллард – вызов. Наше молчаливое противостояние слишком затянулось.

– Я не успею поесть, – наконец говорю я.

Ее плечи опускаются. Слегка. Но я это замечаю.

– Хорошо, – вздыхает она и кивает на дверь. – Иди.

Я уже в коридоре, когда до меня доносится ее голос:

– Деклан, подожди. Твое домашнее задание.

Поворачиваюсь. Миссис Хиллард подходит ко мне со сложенным листом бумаги в руке.

– Я слышал, что вы задали.

– Нет, я дам тебе другое задание. – Она протягивает мне лист. – Напиши ответ на мой вопрос. Краткий или развернутый – как пожелаешь.

Я забираю у нее лист, и ее лицо светлеет. Затем сминаю его в руке и отворачиваюсь.

Я миную очередь в столовой. У Рэва с собой столько еды, что ею можно накормить целый полк. Кристин всегда дает какую-нибудь вкуснятину и для меня. Не помню, когда в последний раз мне собирала обед мама. Да я и не заслуживаю этого.

Бросив скомканный лист на стол, я сажусь напротив Рэва. Мы всегда занимаем один и тот же стол. В окна стучит дождь, столовая переполнена, но к нам никто не подсаживается.

– Ты похож на черного жнеца смерти, – замечаю я. На его толстовке принт скелета, а на голове, как обычно, капюшон.

– Рад стараться. – Он разворачивает смятый лист и зачитывает вслух: – «Почему Дилан Томас чувствует отчаяние?» Это что такое?

– Домашка по литературе. Но я тебе другую записку хотел показать.

Рэв достает из пакета упаковку с сэндвичем и придвигает ее ко мне.

– Твоя девушка еще что-то написала?

«Моя девушка». Мне нравится фраза, хотя причин для этого нет.

Рэв знает, что мы продолжаем переписываться, но я не показывал ему наших писем с того вечера, как о ней рассказал. Наши с ней разговоры стали слишком личными, и мне бы не понравилось, если бы она делилась с подругами моими тайнами. В последней же короткой записке нет ничего такого, и мне не терпится рассказать о ней другу.

Он читает ее, пока я разворачиваю упаковку, в которой два ломтика бананового хлеба. Каждый из них намазан сливочным сыром, посыпан грецкими орехами и изюмом. У меня слюнки текут. Хочется сразу все в рот запихать.

– Она наша ровесница, – замечает Рэв.

– Ага.

Друг обводит взглядом столовую, словно незнакомка может сейчас за нами наблюдать. Если я после прочтения записки ликовал, то он абсолютно серьезен.

– Ты уверен, что тебя не разыгрывают?

– Каким образом?

– Она не хочет встречаться с тобой. Неизвестно, действительно ли ей семнадцать. Может оказаться, что она – пятидесятилетний мужик, кайфующий от такой фигни.

Я вырываю записку у Рэва из рук и убираю обратно в рюкзак.

– Заткнись.

Он с минуту наблюдает за мной.

– Дай еще раз на нее взглянуть.

– Нет.

– Ладно.

Он достает из рюкзака банку газировки и щелчком вскрывает крышку. Иногда мне хочется двинуть ему хорошенько. Я нашариваю записку и бросаю ему. Рэв перечитывает ее, а у меня внутри все замирает.

Он поднимает на меня взгляд.

– Ты ей нравишься.

Передернув плечами, я пододвигаю его газировку к себе. Сделав глоток, закашливаюсь: такое ощущение, что в этой минералке замочили апельсин.

– И она тебе нравится, – улыбается Рэв.

– Как ты пьешь эту гадость?

Его улыбка становится шире.

– У тебя крыша едет оттого, что она не называет себя.

– Серьезно, Рэв, у тебя обычная вода есть?

Он не дурак, и его просто так не отвлечь.

– Что будешь делать?

Глубоко вздохнув, провожу рукой по волосам.

– Не знаю.

– Знаешь.

– Прям хоть слежку на могиле устраивай. Ожидание убивает меня.

– Предложи переписываться по имейлу.

– Она не хочет раскрывать ничего, кроме возраста. Так что свой адрес точно не даст.

– Не обязательно же давать свой настоящий имейл. Создай анонимный аккаунт и дай ей. Посмотришь, напишет она тебе или нет.

Все гениальное – просто. Как я сам до этого не додумался?

– Дай я тебя расцелую, Рэв.

– Почисть зубы сначала. – Он тянется за своей газировкой.

– А что, если она не напишет?

Рэв опускает ее записку на стол и проводит пальцем по словам: «Поэтому мне так нравится наша переписка».

– Она напишет, Дек. Напишет.

Глава 10

Я ТОЖЕ НЕ ХОЧУ лишиться нашей переписки.

Но, может, перевести ее в электронный режим, чтобы не зависеть от непогоды? Я создал анонимный аккаунт.

mrak@freemail.com

Твой ход, Девушка с кладбища.


Вау!

Прохладный утренний ветер тормошит лист у меня в руке. Я перечитываю записку.

Вау! Вау! Вау!

Мне не стоится на месте.

Я целую ладонь и прикладываю ее к надгробию.

– Прости, мам. Мне нужно бежать.

Глава 11

От: Девушка с кладбища[9]

Кому: Мрак[10]

Дата: среда, 2 октября, 7:17:00

Тема: Электронка


«Мрак»? Не мрачновато ли?


Она на самом деле прислала мне имейл.

Она прислала мне имейл.

Я сижу в школьной библиотеке и улыбаюсь как идиот. Я еще не привязал этот аккаунт к своему мобильному. Если честно, не верил, что она мне ответит. Вчера я долго не мог решиться оставить записку. Болвандес, то есть Фрэнк, все спрашивал меня, почему я такой дерганый. Я ответил, что у меня наркотическая ломка. Он пихнул меня в плечо и попросил не шутить о подобном.

Я выхватываю взглядом дату. Среда. Это сегодня. И не просто сегодня. Письмо отослано четверть часа назад. У меня учащается пульс. Она может быть здесь. В этой библиотеке, в эту самую минуту.

Я стараюсь незаметно оглядеться. За большинством компьютеров сидят ученики, но непонятно, кто чем занимается. На всех мониторах наклеена защитная пленка, из-за которой увидеть, что происходит на экране, можно, только глядя на него в упор. В библиотеке кого только нет, начиная прыщавым девятиклассником и заканчивая азиаточкой с розовыми прядями в волосах и одеждой, смахивающей на пижаму.

В голове эхом отдается голос Рэва: «Может оказаться, что она – пятидесятилетний мужик, кайфующий от такой фигни».

Выкидываю эту мысль из головы и снова осматриваюсь. Все чем-то увлечены: печатают или читают. Никто не оглядывается воровато, как я.

Ну и болван же я. Зачем ей воровато оглядываться? Она могла прислать имейл из дома. На нем же нет штампа вроде «Отослано из библиотеки школы Гамильтон».

Библиотекарша идет к своему компьютеру. Выглядит она лет на семьдесят, но я понятия не имею, как к ней обращаться.

– До звонка три минуты. Сохраните свои данные, если еще не сделали этого.

Я не успею сочинить ответ за три минуты. Особенно если он будет касаться критики в адрес моего ника. Выключаю компьютер и вскидываю на плечо рюкзак.

Коридоры забиты разбредающимися по кабинетам учениками, и я вливаюсь в общий поток. Достаю мобильный и добавляю новый имейл в сборщик писем, чтобы получать уведомления о сообщениях от девушки с кладбища.

Резко останавливаюсь. Ее письма будут падать в тот же ящик, что и уведомления о явке в суд или школьных наказаниях. Мне это не нравится. Очередное напоминание о моей сути.

Залезаю посмотреть, есть ли у сервера Freemail собственное программное приложение. Бинго. И в нем не только есть почтовый ящик, но и чат, и возможность выбрать индивидуальные настройки. Чего это я так разволновался, увидев наличие чата? Я даже не знаю эту девушку. Но не упускаю шанса посмотреть, в Сети ли она. Ее нет. А может, у нее нет этого приложения.

Когда я вхожу в кабинет, наша классная пытается усадить всех на место. На собрании болельщиков, наверное, и то тише, чем здесь. На меня никто не обращает внимания. Меня это устраивает. Я плюхаюсь на заднюю парту и принимаюсь печатать ответ.

Глава 12

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: среда, 2 октября, 8:16:00

Тема: О мрачноватости


Мы начали переписываться на кладбище. Уж кому-кому, а не нам судить о мрачноватости наших ников.

Я долго размышлял о том, что сделал твой отец. О том, как он собирался избавиться от фотооборудования твоей мамы. Когда умерла моя сестра, мама не хотела убирать ее вещи. Она отказывалась притрагиваться ко всему, чего касалась Керри. Перед выходом из дома сестра ела сэндвич с сыром и оставила у раковины тарелку с крошками. Она обожала горячие бутерброды и делала себе по одному каждый день. И каждый день оставляла чертову тарелку у раковины. Мама не раз ругала ее за это.

– У нас есть посудомоечная машина, Керри! Пойми, никто не будет прибираться за тобой всю жизнь!

После смерти Керри тарелка стояла у раковины неделями, потому что мама не могла прикоснуться к ней. Остатки хлеба заплесневели, и их облепили муравьи. Смотреть на это было невыносимо, и я попытался тарелку помыть. Думал, так будет лучше. Ведь тогда бы этого не пришлось делать маме.

Мама наорала на меня, запретив прикасаться к любым вещам сестры. Я никак не мог понять, из-за чего она так расстроилась. Я убежал. И спрятался.

Стыдно в этом признаваться. Даже чуть не удалил напечатанное. Но разве мы не для того развели всю эту анонимность, чтобы можно было, не смущаясь, рассказывать подобное?

Я никогда не боялся мамы, но в тот день испугался. Я опасался не того, что она причинит мне боль, хотя и этого тоже страшился. Она женщина маленькая и хрупкая, но в тот день показалась мне огромной. Я испугался ее горя. Оно оказалось намного больше моего, и я подумал, будто оно поглотит меня. Отец сидел в тюрьме, сестра умерла, а мама полностью ушла в свою боль.

Во всем этом виноват был я. Я боялся, что мама совершит какой-нибудь отчаянный поступок. Боялся ее потерять.

Я недолго прятался. Мама пошла меня искать, а мне некуда было идти. Мне было тринадцать. Она нашла меня в шкафу. Ее глаза покраснели, но она не плакала. И у нее был невероятно нежный голос. Когда я вылез из шкафа, она взяла мое лицо в ладони и извинилась. Мама гладила меня по волосам и говорила, что теперь мы остались вдвоем и должны заботиться друг о друге. Для начала я могу помочь ей на кухне.

Тарелки с плесенью больше не было, стойка пахла хлоркой. Мама хотела, чтобы я сложил в коробку всю посуду, ведь она не может к ней больше прикасаться. Помню, как я укладывал тарелку за тарелкой – осторожно, боясь снова вывести маму из себя. Зря беспокоился. Мы выкинули эту коробку. Мама велела мне выбросить ее в мусорный контейнер, а сама закурила. Никогда до этого я не видел ее курящей. Она стояла, держа сигарету подрагивающими пальцами, и смотрела на разбившуюся посуду.

Происходящее казалось мне странным, и я подумал, что мама сходит с ума. Часть меня хотела поскорее удрать, а другая – большая часть меня – боялась оставить ее одну.

Затянувшись пару раз, мама выбросила сигарету, затушила ее ногой и сказала:

– Пойдем за новой посудой. Можешь сам ее выбрать.

Не знаю, для чего тебе все это рассказал. Наверное, хотел объяснить: иногда бывает так больно, что ты на все готов, лишь бы унять эту боль.

Даже если тем самым причинишь боль кому-то другому.


Меня тянет курить. Нет. Это неправда. Я ненавижу курево. Оно мне противно. И все же мне хочется. Мне нравится ощущение, которое вызывают его слова.

Я должна встретиться и пообедать с Роуэн, но не тороплюсь. Коридор переполнен школьниками, спешащими на перемене добраться кто куда, и они пихают и толкают меня. Мои же мысли занимает тринадцатилетний мальчик, на глазах которого сходила с ума его собственная мать.

– Джульетта! Ты как нельзя более вовремя!

Передо мной, прислонившись к двери своего класса, стоит мистер Жерарди.

Не знаю, как я тут оказалась. Я не ходила по этому коридору со дня смерти мамы. Его стену украшает ряд черно-белых фотографий в рамках. Одна из них великолепна. Это снимок мужчины, сидящего на скамейке в парке: его кожа обветрена, шляпа надвинута на глаза. Я вижу на этой фотографии отчаяние. Еще два снимка довольно неплохи, остальные нелепы.

Чаша с фруктами? Смехота.

Перевожу взгляд на мистера Жерарди.

– Я шла в столовую. Сюда заходить не собиралась.

– Уверена? – Он одаривает меня странноватым взглядом.

Художественным предметам в школе отведено отдельное крыло, и этот коридор никак не может привести в столовую. Благодаря его местоположению после смерти мамы мне легко удавалось избегать всего, что касалось фотографии. Включая мистера Жерарди, который не бросал попыток зазвать меня на свой курс.

– Знаешь, у тебя ведь есть еще время изменить свое расписание уроков, – говорит он. – Но скоро такой возможности уже не будет.

Видите? Он опять за свое.

– Нет, – мотаю я головой. – Я этого не хочу.

– Уверена? Брэндону теперь не с кем соревноваться.

Брэндон Чо. Наверное, это он сфотографировал мужчину в парке. У нас с ним было нечто вроде дружеского соперничества. Мы вечно соревновались, чьих снимков в школьной газете и альбоме выпускников будет больше. Роуэн все время твердила, что из нас вышла бы милая парочка – с фотоаппаратами и всеми делами. Но мне такой самодовольный парень, как Брэндон, даром не нужен.

Я еле удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Уверена, Брэндон не особенно печалится по этому поводу. – До меня вдруг доходят первые слова мистера Жерарди. – Почему вы сказали, что я пришла вовремя?

– Мне нужна помощь, а ты как раз тот человек, который может ее оказать.

Мистер Жерарди – единственный учитель фотографии в школе, и если ему требуется помощь, то, значит, нужно кого-то или что-то снять.

– Нет, – отвечаю я.

– Ты даже не дала мне ничего объяснить, – хмурится он.

– Для этого потребуется фотоаппарат?

Он колеблется пару секунд.

– Да.

– Тогда нет. – Разворачиваюсь и иду назад. – Я не собиралась сюда приходить. Задумалась просто.

– Может, тебе станет легче, если ты вновь возьмешь камеру в руки, – отзывается мистер Жерарди. – Ты не узнаешь об этом, если не попробуешь.

Я не останавливаюсь.

– Это всего час займет, – не унимается он. – А за добровольное участие ты получишь дополнительные баллы.

Я по-прежнему не останавливаюсь. И почти не слышу его. Как будто мне сейчас есть хоть какое-то дело до этих чертовых баллов.

– Ты можешь снимать моей «лейкой», – кричит мистер Жерарди.

Ничего не могу с собой поделать. Ноги сами тормозят. Это машинальная реакция. У мистера Жерарди обалденный цифровой фотоаппарат фирмы Leica M. Мы все пускали на него слюни, но учитель никогда не давал его нам в руки. Этот фотоаппарат такой же классный, как и мамина внестудийная камера, к которой она мне и пальцем не давала прикоснуться. Она чуть ли не на алтаре ее держала, когда приезжала домой.

Сейчас эта камера валяется в грязной сумке в углу моей комнаты.

Ладони внезапно потеют. Нет, я не смогу этого сделать. Продолжаю шагать и поспешно заворачиваю за угол.

Я опоздала на обед, и в столовой бесконечная очередь. Ну ладно, все равно аппетит пропал. Роуэн я замечаю сидящей за последним столом в дальнем углу столовой.

Кидаю рюкзак под стол и буквально падаю на скамейку напротив подруги. Перестав жевать сэндвич, она вопросительно приподнимает брови.

– Есть будешь?

– Нет. – Я нагибаюсь, чтобы достать из рюкзака бутылку воды.

– Почему?

Я избегаю ее взгляда.

– Это неважно.

– А по мне так важно.

У меня вырывается тяжкий вздох.

– Ро… – Я умолкаю.

«…иногда бывает так больно, что ты на все готов, лишь бы унять эту боль. Даже если тем самым причинишь боль кому-то другому».

Он говорил о моем отце, но я сейчас подумала о Роуэн. Я точно так же поступаю с ней? Задумавшись, верчу в руках бутылку с водой. На душе муторно.

Роуэн открывает пакет с чипсами.

– Это имеет какое-нибудь отношение к мистеру Жерарди?

– Что? – вскидываю я на нее глаза.

Она кивает в сторону коридора.

– Похоже, он направляется к нам.

Я чуть не сваливаюсь со скамейки, резко разворачиваясь, чтобы посмотреть, о чем она говорит. Он пришел за мной? На мгновение во мне вспыхивает наивная надежда, что мистер Жерарди просто захотел выпить газировки или ищет своего ученика. Но нет, он идет к нам и смотрит прямо на меня.

– Хотя бы позволь мне рассказать, о какой помощи я просил.

У меня и так ум за разум заходит от мыслей о том, как я поступаю с Роуэн, а тут еще он. Возможные отмазки комом застревают в горле. Пожав плечами, я предлагаю ему присесть рядом.

– Мне нужны фотографии с осеннего фестиваля для альбома выпускников, – объясняет мистер Жерарди, пропустив мое предложение мимо ушей. – Ты потратишь всего час: немного поснимаешь и будешь свободна.

– Но фестиваль уже завтра.

– Я знаю.

Нелепость какая-то – устраивать осенний фестиваль, когда на улице под тридцать градусов жары. Но со школьными традициями не поспоришь: принято проводить осенний фестиваль и футбольный матч в первый четверг октября, а на следующий день устраивать танцы.

– Я не собиралась туда идти, – говорю я.

Ни на фестиваль, ни на игру «на своем поле», ни на танцы.

Роуэн молча потягивает газировку.

Мистер Жерарди присаживается на скамейку рядом со мной.

– Это твой последний школьный год, – тихо замечает он. – Ты никогда в жизни больше не будешь выпускницей школы.

Я фыркаю.

– Думаете, я пожалею о том, что не сняла футбольных игроков с перемазанными взбитыми сливками лицами?

– Возможно. – Он умолкает на пару секунд. – Только не говори мне, что у тебя не возникало мысли снова взять в руки фотоаппарат.

Воображение рисует Деклана Мерфи. Сначала у моей машины, где с упавшей на глаза полоской света он походил на супергероя в необычной маске. Потом выражение его лица, когда я врезалась в него в школе: агрессия, ярость в глазах и… уязвимость.

– Возникала, – говорит мистер Жерарди. – Иначе и быть не могло. Ты наделена слишком большим талантом. Не зарывай его в землю, Джульетта.

Я не отвечаю.

– Думаешь, твоя мама хотела бы, чтобы ты бросила заниматься фотографией?

– Не говорите о моей маме. – Я сильно ударяю по столу ладонью, и школьники, сидящие рядом, затихают и начинают прислушиваться к нашему разговору.

Мистер Жерарди даже не вздрагивает.

– Так как ты думаешь?

Нет. Она бы этого не хотела. Ей, наверное, было бы стыдно за меня.

«Ох, Джульетта, – вздохнула бы она, покачав головой. – Неужели я вырастила тебя такой трусишкой?»

Мысль об этом не вдохновляет. Наоборот, мне хочется поглубже уйти в себя.

– Вы можете найти себе в помощники кого-то другого, – встревает Роуэн.

– Речь идет об альбоме выпускников, – не подумав, рявкаю я. – А не об «Инстаграме».

Улыбнувшись, она делает очередной глоток газировки.

– Тогда займись этим сама.

Ладони снова вспотели. Задумавшись, я катаю между ними бутылку воды. Да в чем проблема? Это же не конец света, а всего-навсего обычный фотоаппарат, час моего времени – и будет кучка дурацких снимков, на которые потом взглянут от силы раз или два.

Воображение рисует коробку с разбитой посудой, выкинутую в мусорный контейнер.

Мистер Жерарди терпеливо ждет моего ответа.

– Вы сказали, что дадите мне фотоаппарат? – смотрю я ему в глаза. – К маминому я уж точно не смогу притронуться.

Выражение его лица не меняется. Люблю это в нем.

– Конечно.

– И я поснимаю всего один час?

– Да. Никаких постановочных фото. Поснимаешь всех в непринужденной обстановке. Столько времени, сколько захочешь, и того, кого захочешь.

Делаю глубокий вдох. Такое ощущение, будто я стою на краю обрыва и все подначивают меня прыгнуть вниз – включая маму. Все убеждают, что со мной ничего не случится, в то время как я вижу лишь зияющую пропасть.

– Я подумаю об этом.

Удивительно, но мистер Жерарди решает не давить больше на меня.

– Подумай, – говорит он, поднимаясь со скамейки. – Сообщи мне о своем решении перед фестивалем.

Это я могу.

* * *

Папа приносит на ужин что-то из ресторана Kentucky Fried Chicken. Я не любитель фастфуда, но ничего не ела на обед, и желудок требует своего. Жареным цыпленком пахнет так вкусно! Папа еще не успевает поставить на стол пакет, а я уже достаю из буфета тарелки.

Я моментально разрываю пакет и начинаю вытаскивать упаковки с едой, поглощая при этом печенье. Пюре. Соус. Макароны с сыром. Все желтое. Никаких красочных вкраплений. Даже зеленого горошка нет. Ну и ладно. Я открываю коробку с картошкой и раскладываю ее по тарелкам. Папа не сводит с меня глаз.

– Что? – с набитым ртом спрашиваю я.

– Ты дома. – Он прочищает горло. – И ты ешь.

– Я всегда ем.

– Нет, Джульетта. Не всегда.

Я перевожу на него взгляд. Он такой заурядный. Я всегда поражалась: что в нем мама нашла? Она во всем выделялась. Стоило ей зайти в комнату, и ты уже не мог оторвать от нее глаз. Казалось, своим присутствием она освещает все вокруг. Папа же совершенно обычный. Каштановые волосы, карие глаза, коренастое телосложение. Наверное, его можно назвать милым. Ребенком я была с ним очень близка, но когда из-за месячных у меня начались перепады настроения, он, не зная, как себя со мной вести, предпочел отдалиться.

– Что изменилось? – спрашивает он.

– Ничего, – отвечаю я ровным голосом. – Я не обедала. Проголодалась.

– Ясно. Принести попить?

– Ага.

Папа берет себе пиво, а передо мной ставит стакан молока. Я закатываю глаза. Молоко. Мне шесть лет? Чудо, что он соломинку в стакан не опустил. Меня подмывает глотнуть пива и посмотреть на его реакцию. Однако на сегодня мой жалкий запас храбрости исчерпан. Мы некоторое время молча едим. Меня раздразнил запах жареного цыпленка, но его кожица оказалась слишком жирной, и, сняв ее, я медленно отрезаю кусочек мяса.

– Ты сделала всю домашнюю работу? – спрашивает папа.

Он не спрашивал меня о школе с самого начала учебного года. Я искоса бросаю на него взгляд.

– Еще немного осталось.

– Что-нибудь вызывает трудности?

Я отрезаю еще кусочек цыпленка.

– С учебой у меня проблем нет.

Он снова замолкает, но я чувствую на себе его взгляд. Мне хочется взять тарелку и подняться наверх, но я помню, как повела себя с ним, когда он решил отдать мамины вещи. Может быть, папе больно оттого, что они находятся в доме.

Может быть, мне самой от этого больно. В горле першит, и я откашливаюсь, уставившись в тарелку.

– Ты можешь продать ее вещи, – слабым голосом говорю я.

Папа судорожно вздыхает.

– Это совсем не обязательно делать. Джульетта…

– Все нормально. Я слишком остро отреагировала. Глупо держать здесь все оборудование.

Протянув руку через стол, он опускает свою ладонь на мою.

– Это не глупо.

Не помню, когда отец в последний раз касался меня. Глаза наполняются слезами. Мне нравится его прикосновение, тепло его ладони, наша с ним связь. Только в это мгновение я осознаю, до какой степени ощущала себя потерянной и одиноко плывущей по течению жизни. Я высвобождаю ладонь, желая вытереть едва выступившие слезы. Папа не противится, но не убирает руки.

– Я повела себя глупо. Ты, наверное, подумал, что я отвратительная дочь.

– Никогда так не думал, – тихо возражает он.

У меня дрожат плечи. Если посмотрю ему в лицо, то разрыдаюсь. Я так сильно сгибаюсь, прижимая пальцы к глазам, что локти больно впиваются в живот. Папа обвивает меня одной рукой – я даже не слышала, как он обошел стол. Обнимать меня сейчас – это как обнимать камень. Из горла вырываются всхлипы. Папа утешает меня, гладя по голове.

– Я так сильно скучаю по ней, – признаюсь я, и голос срывается на последнем слове. – Я просто хотела, чтобы она побыстрее вернулась домой.

– Я тоже.

Мне хочется прильнуть к нему. Хочется, чтобы он хоть немного ослабил лежащую на сердце тяжесть. Но мы слишком отдалились за прошедшее время. Боюсь, если потеряю равновесие, он отойдет, и я упаду.

Я сижу, вздрагивая от рыданий. Он рядом, гладит меня по волосам.

Немного успокоившись, я убираю с лица влажную прядь волос и говорю:

– Я серьезно. Ты можешь продать ее вещи Иэну.

Папа отодвигается, но не пересаживается на другой стул.

– Мне кажется, мы можем с этим не торопиться.

– Они только занимают место в моей комнате.

– Но они же есть не просят, – шутит папа.

Я молчу, и он продолжает:

– Если не хочешь оставлять их в своей комнате, можешь положить… – его голос дрогнул, – в мою. Только не в подвал. Я за ними присмотрю.

По голосу слышу, что он лукавит. Ему никогда не нравилось то, чем мама занималась, и уж тем более он не в восторге от этих фотопринадлежностей после ее смерти.

Я выпрямляюсь, полностью отстраняясь от него.

– Нет, я оставлю их у себя.

Аппетит пропал. Нежность папы пока не увязывается в голове с тем, что он столько времени почти не принимал участия в моей жизни. Я отставляю тарелку. Цыпленок не доеден, к пюре я едва притронулась.

– Я наелась.

– Ты уверена…

– Да.

Я взбегаю по лестнице, уверенная, что папа последует за мной. Он этого не делает. Тихонько притворив дверь, я остаюсь одна.

Вещи мамы свалены в углу: куча сумок с оборудованием. Не хочу прикасаться к ним. Но папа пока не собирается от них избавляться, и я этому рада. Он был готов «выкинуть всю посуду», как сделала мама Мрака, но потом передумал. Почему, интересно? Что изменилось? И как это связано со мной?

Глава 13

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: четверг, 3 октября, 3:28:00

Тема: Не спится


Я сказала папе, что он может продать мамины вещи. Он не собирается этого делать, но я все равно дала согласие. Наверное, фотоаппаратура для него равносильна тарелкам с заплесневевшими крошками и снующими по ним муравьями. А может быть, дело не в нем, а во мне. Это я не готова выбросить ее «на помойку». Пока.

Ты веришь в судьбу? Иногда мне хочется в нее верить. Хочется верить в то, что мы все идем… к чему-то, что пути разных людей пересекаются неспроста. Взять, к примеру, наш с тобой случай. Ты рассказал мне свою историю в нужное для меня время, когда я так отчаянно в ней нуждалась.

Но из этого следует, что маме было суждено закончить свой жизненный путь в такси по дороге из аэропорта домой. А твоей сестре было суждено закончить его рядом с отцом. Незначительная смена направления – и их жизнь сложилась бы иначе.

А может быть, незначительная смена направления и привела их жизнь к такому исходу.

Я умоляла маму пораньше вернуться домой. Она так и сделала. Понимаю, что не я виновата в аварии, но если бы не мои мольбы, мама не сидела бы в том такси.

Это я направила ее на тот путь. Я.

И если не винить в произошедшем судьбу, то кого тогда мне остается винить?


Спросонья я не сразу понимаю, что это конец ее письма. Как идиот тычу пальцем в экран, пытаясь прокрутить вниз сообщение, но это все.

«И если не винить в этом судьбу, то кого тогда мне остается винить?»

Я знаю, каково это – винить в произошедшем себя. И знаю, что можно натворить, когда становится совсем невыносимо, – как мне в прошлом мае. В волнении сажусь на кровати, словно собираюсь куда-то бежать.

Я не знаю имени этой девушки. Не могу позвонить ей. Не знаю, где искать ее ближайшие полтора часа. Но даже если бы прочитал это сообщение в школе, то как бы нашел ее среди двух тысяч учеников? Да и в любом случае сейчас всего десять минут седьмого.

Я знаком с отчаянием. И мне страшно от мысли, что она тоже испытывает его. Она спросила, отняла ли у нас наших близких судьба, и меня теперь занимает тот же вопрос.

Я провожу по экрану пальцем, чтобы увидеть верхнюю панель приложения. Рядом с ником девушки стоит зеленый кружок. Она в Сети. Она жива. Выдохнув с облегчением, я падаю на подушки, устраиваюсь поудобнее и начинаю печатать.

Глава 14

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: четверг, 3 октября, 6:16:48

Тема: Не делай так больше


Если ты собираешься писать мне в 3:30 утра, то не обрывай так письмо.

Судьба не может отнять у меня еще и наше общение!

А теперь скорее ответь мне, что у тебя все хорошо.

В груди щемит от непривычно затрепетавшего сердца. Я не подумала о том, каким тяжелым покажется ему мое позднее письмо.


Не могу отвести взгляда от последней строчки: «А теперь скорее ответь мне, что у тебя все хорошо».

Он беспокоится обо мне.

Сердце продолжает трепетать, словно пойманная в ладони бабочка. Но я не против. Мне даже нравится это ощущение.

Глава 15

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: четверг, 3 октября, 6:20:10

Тема: У меня все хорошо


Я не хотела тебя напугать. Мне вчера было тошно. Такое ощущение, что все только и ждут, когда я оправлюсь после смерти мамы. Лучшая подруга на прошлой неделе начала цитировать книжку о стадиях горя, словно я выбилась из какого-то графика.

Она в чем-то права. Я увязла в своей боли, злости и потерянности, но чем больше меня пытаются вытянуть из них, тем сильнее я замыкаюсь в себе.

Ты так и не ответил на мой вопрос о судьбе.

Иногда я думаю: не смотрим ли мы на ситуацию с разных сторон? Ты мог предотвратить смерть сестры, в то время как я послужила причиной смерти мамы.

И тогда я задаюсь вопросом: что из этого хуже?


Последнее предложение бьет меня наотмашь. Бросаю мобильный на подушку и стремительно иду в ванную. Врубаю душ. Раздается скрип. Секунду тревожно жду, что во все стороны брызнет вода. Вдруг сломал? Нет. Все нормально. Ванную заполняет пар. Мстительно выдавливаю зубную пасту на щетку и атакую зубы. Боль в деснах слегка остужает мою ярость.

Она думает: что из этого хуже? Это что, соревнование какое-то?

Я кидаю тюбик с пастой на полку, полощу рот и вытираю лицо полотенцем. Вижу свое отражение в зеркале: в глазах тьма и злоба.

Чувствую боль от ее слов: «Ты мог предотвратить смерть сестры». Я говорил себе то же самое четыре года подряд. Эти слова не должны бы уже так ранить. Но услышать их от нее… когда я этого совсем не ожидал… Я чувствовал себя с ней в безопасности, и вот новое разочарование.

Залезаю в душевую кабину и долго стою под жгучими струями, позволяя им смывать мою злость. Выйдя из ванной, чувствую запах бекона. Странно. Обычно к тому времени, как я спускаюсь вниз, Алана уже дома нет, а мама никогда рано не встает. Наверное, соседи готовят завтрак. Запах пробуждает аппетит, и я вдруг чувствую, как сильно проголодался. Что только подогревает мое раздражение.

Стою у изножья кровати, прожигая взглядом мобильный. Сначала завтрак. Я не беру с собой телефон. Продвигаюсь по дому бесшумно, как ниндзя, – приучился к этому из боязни разбудить маму. Проскальзываю в кухню, чтобы взять батончик мюсли.

Резко останавливаюсь. За столом сидят мама с Аланом. Если они разговаривали, то очень тихо. Они удивленно поднимают на меня глаза. Оба в халатах. Злость, стихшая после душа, вспыхивает с новой силой. На столе перед ними стоят чашки с кофе. На плите – использованные сковороды, в раковине – грязная посуда. Пахнет яичницей, на бумажном полотенце лежат несколько ломтиков жареного бекона.

Они позавтракали. Без меня. Я ничего им не говорю. Достаю из шкафчика над кофеваркой чашку и наливаю себе кофе.

Мама заговаривает первой:

– Доброе утро, Деклан. – Ее голос тих.

– Доброе. – Я бросаю в кружку сахар.

Алан смотрит на меня. Я его игнорирую.

– Ты хочешь есть? – спрашивает мама через какое-то время. – Приготовить тебе завтрак?

Ей, видимо, только сейчас пришло это в голову. Словно она вспомнила о моем существовании, только когда я появился на кухне.

– Нет.

Размешиваю в кофе сливки, стуча ложкой о стенки чашки. В спину давит молчание. Живот подводит от голода, но я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сцапать с тарелки и не запихнуть в рот оставшиеся ломтики бекона.

Обернувшись, вижу, что Алан шепчет маме на ухо, и его слова вызывают у нее смех. Я понимаю: они смеются не надо мной, однако живущий внутри червячок сомнения гложет меня, вызывая желание дать Алану по морде. Я ограничиваюсь злобным взглядом поверх чашки.

– Почему ты не на работе?

Он смотрит на меня.

– Мне захотелось устроить твоей маме сюрприз, взяв выходной.

– С утра займемся делами, – объясняет мама. – А вторую половину дня проведем вдвоем. Может, сходим в кино.

Я верчу в руках крышку от чашки. Нужно бы подняться наверх и собраться в школу, но близость мамы с отчимом выводит меня из равновесия. Кажется, стоит выйти из кухни, и они тут же позабудут обо мне.

– Какими делами вы хотите заняться?

– Собираюсь вымыть террасу, – отвечает Алан.

Я мог бы сам это сделать. И сделал бы, если бы мама сказала, что ей это нужно. Она больше ни о чем меня не просит. В доме все делает Алан, и черта с два я буду напрашиваться в помощники. Каждый раз, как я предлагаю свою помощь, он ведет себя так, будто я неуч, не умеющий даже пользоваться отверткой.

– Звучит романтично, – цежу я сквозь зубы.

– Если ты считаешь это романтичным, – отзывается мама, – то представь, как я счастлива, что он займется машиной.

Непроизвольно стискиваю в пальцах чашку.

– А что у тебя с машиной?

– Пора масло заменить, – отвечает Алан. В его голосе сквозит вызов.

Он прекрасно знает, что я сам могу это сделать. И всегда делал это раньше. В последний раз я менял масло в прошлом мае, перед их свадьбой. Прямо перед тем, как в хлам убил пикап отца, загнав себя на нелегкий путь неудач и разочарований. Я не нужен им. И Алан сейчас это доказывает. Мне хочется кулаком стереть с его лица самодовольство. Но я не буду затевать драку на глазах у мамы, хотя могу. Особенно когда мне не дают возможности сделать что-то еще.

Глава 16

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: четверг, 3 октября, 6:48:57

Тема: Судьба


Хочешь знать, во что верю я?

Я верю в судьбу, но также верю и в свободу воли. Поясню. Нам предначертан путь, но мы вольны свернуть с него когда угодно. Но никогда не знаем, по какому пути следуем в каждый конкретный момент. По выбранному нами? Или по предначертанному? У каждого человека свой путь. Что случается, когда наши пути пересекаются? А когда кто-то другой начисто стирает наш путь и нам некуда дальше идти? Считать это вмешательством судьбы? Или вмешательством чужой свободы воли? И начисто ли стерт наш путь или он просто невидим?

Откуда, к чертям собачьим, мне это знать?

Я не в настроении для подобного разговора. Или, может, просто устал. Не дело рассуждать об экзистенциализме в такую рань. Но я тебе скажу: не ты посадила свою маму в ту машину, Девушка с кладбища. Она сама в нее села. Это был ее выбор. Или, может, этот выбор сделала за нее судьба. Важно то, что его сделала не ты.

Знаю, это не особенно успокаивает. Я много чего знаю о злости и самобичевании. Мы можем до одурения уверять друг друга, будто ни в чем не виноваты. Нам это не поможет. Мы оба знаем, что сделали.

Чувство вины не предмет для соревнования. Во всяком случае, мы не должны состязаться в этом.


Мистер Жерарди обучает факультативно, поэтому у него нет своего кабинета, но я по опыту знаю, что он всегда приходит в класс перед первым звонком. В коридорах толпятся ученики, стоит шум и гам, то и дело хлопают дверцы шкафчиков и слышатся приветственные крики, однако в этом крыле спокойно и тихо.

Давно я не приходила в школу так рано. Обычно я проскальзываю в парадную дверь прямо перед звонком, но сегодня у меня важное дело, поэтому пришлось поспешить, даже не дождавшись, пока высохнут волосы. Заколола их – и вперед.

В любой другой день я бы наслаждалась тишиной и уединением этого крыла здания, сегодня же мне не хватает обычной школьной какофонии звуков. Тишина высвобождает мысли, и они далеко не радостны. В мозгу звучат слова из его письма.

Он разозлился на меня? Кажется, да. Я с полчаса пыталась разобраться в тональности его письма. Не думала, что человек может сочувствовать и ободрять другого, одновременно злясь на него, но Мраку это каким-то образом удалось.

Дверь в класс распахнута, и я захожу не постучавшись. Я тороплюсь, боясь вконец разнервничаться. Мистер Жерарди поднимает на меня удивленный взгляд. Незнакомая мне ученица показывает ему тетрадь. Я вспыхиваю. Не подумала о том, что мистер Жерарди может быть в классе не один.

Все напрасно. Не могу этого сделать.

– Простите, – пячусь к двери. – Я просто… вернусь попозже.

– Джульетта, – поднимается мистер Жерарди. – Подожди.

– Нет… я сглупила. Опоздаю на первый урок.

– Я напишу записку, что задержал тебя. Подожди.

Но я не жду. Выхожу за дверь и стремительно иду в сторону столпотворения.

«Наберись храбрости», – заставляет меня устыдиться голос мамы.

В том-то и проблема. Я не обладаю храбростью мамы. И никогда не обладала. Если она была фейерверком, освещающим собой все небо, то я – зажженная спичка, что потухает, не успев ничего осветить.

Эта мысль заставляет меня замедлить шаг. Я иду по предначертанному мне пути? Или это мой выбор – спрятаться за своим горем? Ни то ни другое мне не по вкусу.

Разворачиваюсь. Мистер Жерарди стоит в дверях. Он собирался последовать за мной или решил сдаться? По его лицу не понять: на нем странная смесь разочарования и надежды – как отражение моих чувств к себе.

Я тереблю пальцами лямку рюкзака.

– Всего лишь час? – спрашиваю тонким от волнения голосом.

Учитель кивает, ничуть не удивляясь моему вопросу, словно наш разговор о фотографиях осеннего фестиваля произошел не вчера, а пару минут назад.

– И я могу фотографировать вашей «лейкой»?

– Да, я как раз сейчас заряжаю ее.

Кивнув, я закусываю изнутри щеку. Боль помогает сосредоточиться.

– Я вернусь, когда закончатся уроки.

Глава 17

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: четверг, 3 октября, 8:23:05

Тема: Выбор нового пути


Я не хотела тебя расстраивать. Ты кажешься мне человеком, который со всем справляется, в то время как я, наверное, кажусь тебе ненормальной, которая с трудом поутру завязывает шнурки.

Но ты прав. Чувство вины не предмет для соревнования. И я ни в коем случае не хотела, чтобы мои слова как-то не так прозвучали. Я задумалась тогда о другом: было бы чувство вины острее, если бы я могла предотвратить смерть мамы, но ничего не сделала? Правда, совершенно не представляю себе этого.

Прости, если причинила тебе боль.

Твои рассуждения о судьбе вдохновили меня. И я сделала кое-что неожиданное. Не для окружающих меня людей – хотя народ, должно быть, немало удивился, увидев меня в такую рань в школе, – а для себя самой. Уверена, все расценят это как переломный момент: «О, гляньте-ка, она оклемалась!»

Чего они не узнают, так это того, как я сейчас напугана. Наверное, этот страх означает, что я сворачиваю с предначертанного мне пути. И выбираю свой собственный. Потому как другие пути не пугали меня до дрожи в коленках.


Несколько человек вызываются выступить с домашним заданием, которое миссис Хиллард задавала во вторник. Каждый зачитывает короткое сообщение со своей интерпретацией стихотворения Дилана Томаса. Все они о тьме. О ночи. О болезни Альцгеймера.

Пора бы уже им врубиться, о чем говорит поэт.

Я слушаю выступающих вполуха, рисуя в тетради закорючки.

«…твои рассуждения о судьбе вдохновили меня».

На сердце теплеет.

– Деклан, не поделишься с нами своими мыслями?

Я игнорирую миссис Хиллард, продолжая рисовать в тетради. Краем глаза вижу, что она выжидающе глядит на меня.

– Деклан?

В ее голосе нет угрозы. Она делает вид, будто я не проигнорировал ее, а просто не услышал. Как можно после этого не ответить?

– Я не выполнил домашнего задания. – Голос у меня хриплый. Она первая из учителей вызвала меня за все утро.

– Может, тогда ответишь без подготовки? Почему Дилан Томас испытывает отчаяние?

Мой карандаш застывает над листом, и я поднимаю взгляд на миссис Хиллард. Она постоянно бросает мне вызов, очень напоминая этим Алана. Ее лицо бесстрастно, и она спокойно выдерживает мой взгляд.

Я ничего не говорю. Я могу играть в молчанку весь день. Все чувствуют повисшее в воздухе напряжение, и в классе наступает тишина.

Спустя минуту я осознаю: миссис Хиллард тоже может играть в молчанку весь день. Ну ладно. Посидим молча. Никто не помрет без рассуждений о Дилане Томасе, которого огорчало, что слепые не видят света.

Слева раздраженно вздыхает какой-то парень. Где-то справа, неловко поерзав, вздыхает и девчонка. На меня начинают злобно пялиться со всех сторон.

Напряжение сменяется враждебностью. Удивили!

Миссис Хиллард возвращается к своему столу и берет блокнот-стикер. Быстро черкает записку, подходит к моей парте и прилепляет стикер на мою мазню в тетради.

На листке написано: «Не хочешь удивить их?»

Я гляжу на него, чувствуя, как учащается пульс. Думая о том, какие пути мы выбираем. Девушка с кладбища права. Выбор нового пути жутко пугает.

Не могу смотреть миссис Хиллард в лицо. Я отлепляю стикер от тетради и сминаю в кулаке. Однако выбросить не могу. Я провожу пальцем по острым краям бумажного комка. Внутри все переворачивается. Язык не слушается.

Миссис Хиллард отходит. Тихонько вздохнув, кладет на стол свой ежедневник. Она больше не глядит на меня, но ученики по-прежнему сохраняют тишину, ожидая, кто из нас первым заговорит. Это будет она. Я чувствую это.

– Он боится. – Мой голос срывается. Пальцы стискивают смятый лист, взгляд прикован к тетради. – Он боится. Поэтому испытывает отчаяние.

Миссис Хиллард не вздрагивает, услышав мой ответ. Она медленно поворачивается и ровным голосом задает следующий вопрос:

– Чего он боится?

– Потерять отца. – Ладони потеют. Я не свожу взгляда со своих каракулей. – Он не хочет, чтобы отец умирал. Он хочет…

Учительница пару секунд ждет продолжения, затем тихо спрашивает:

– Чего он хочет?

– Он хочет, чтобы отец боролся со своей болезнью.

– Он считает, что смерть отца неизбежна или что ее можно предотвратить?

Я наконец поднимаю на нее взгляд. Руки дрожат, но миссис Хиллард невозмутима, и я цепляюсь за ее спокойствие, как за спасательный круг. Такое ощущение, будто мы – единственные, кто есть в этом классе.

– Что она неизбежна, – поколебавшись, отвечаю я.

Она ждет, но я молчу.

Звенит звонок, и я срываюсь с места. Молниеносно кидаю тетрадь в рюкзак и бегу к двери. Миссис Хиллард окликает меня, но я даже не оборачиваюсь – нервы уже на пределе. Выскакиваю в коридор, и поток учеников подхватывает меня, возвращая на привычный путь.

Глава 18

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: четверг, 3 октября, 14:38:17

Тема: Неожиданное


Тебе не нужно извиняться передо мной. Напротив, я должен тебя поблагодарить. Я последовал твоему примеру и сделал кое-что неожиданное.

Ты права. Это было пугающе.

Повторим?


Камера мистера Жерарди меньше и легче моего фотоаппарата, ее непривычно держать в руках. Мама к «лейкам» относилась с прохладцей. Она обожала Nikon, и ее обожание «по наследству» передалось и мне. Nikon делает обалденные фотоаппараты. Мама все время повторяла, что купит мне камеру как у себя, если когда-нибудь получит Пулитцеровскую премию.

Теперь этого никогда не случится. На школьном дворе гремит музыка, от ревущих басов подрагивает земля. Повсюду ученики: танцуют, пьют коктейли из красных пластиковых стаканчиков, развлекаются, как только могут: расписывают лица, состязаются в поедании пирогов, украшают печенья. Детсад, да и только. Однако все, похоже, наслаждаются праздником.

Я держусь в тени деревьев. Вспотевшие пальцы скользят по корпусу фотоаппарата. Я еще ничего не сняла.

Ко мне подходит Роуэн. На ее щеках нарисованы синие и белые завитки, волосы заплетены в две косички и перевязаны на концах синими помпонами. Ее глаза сияют. Она в восторге. Наверное, надеется, что кто-то щелкнет волшебным переключателем – и я вновь стану той лучшей подружкой, какой она меня помнит. О чем я Мраку и писала.

– Дай посмотреть, что ты наснимала.

– Ничего. – Я прочищаю горло. – Я еще не сделала ни одной фотографии.

– Ни одной? – С губ Роуэн сходит улыбка. – Фестиваль начался четверть часа назад.

– Угу.

Я переступаю с ноги на ногу.

– Что-то не так?

– Не знаю.

Роуэн придвигается ко мне.

– Мне сходить за мистером Жерарди? Сказать ему, что ты не можешь этого сделать?

– Нет. – Я сглатываю. – Я хочу это сделать.

– Нуждаешься в источнике вдохновения? – Она корчит страшную рожу, закатывая глаза и вываливая язык. – Хочешь заснять меня такой?

У меня вырывается смешок, который переходит во всхлип. Я прижимаю пальцы к глазам.

– Джулс, – шепчет Роуэн.

Она едва ощутимо проводит ладонями по моим рукам.

– Я забыла, как это делается, – говорю я.

– Не забыла.

– Забыла.

– Нет.

Я глубоко вздыхаю, чтобы не разреветься. Только не здесь. Не сейчас.

– У меня такое ощущение, будто все это неправильно. Бессмысленно.

Роуэн некоторое время внимательно смотрит на меня, затем забирает фотоаппарат из моих рук. Ее пальцы нежно снимают с моей шеи ремень, на котором он висит. Я могу свободно вздохнуть, словно с плеч убрали тяжеленный груз.

Потом, к моему удивлению, подруга надевает ремень себе на шею.

– Улыбнись!

– Нет! Ро…

– Опоздала. – Она отводит камеру от лица, чтобы посмотреть на дисплей, и хмурится, увидев вместо изображения кучу цифр. – Где картинка?

– В фотоаппарате. Верни его, пожалуйста, мне.

– Ни за что!

Отпрыгнув в сторону, Роуэн снова поднимает камеру и направляет объектив на группу выпускниц, заливисто хохочущих и выполняющих махи ногами в стиле кордебалета. Раздается тихий щелчок затвора.

– Ро…

Она делает еще один снимок – на этот раз парня, сующего лицо в миску со взбитыми сливками. Руки чешутся выхватить у нее фотоаппарат, ведь она не выставила нужные настройки. Подруга меня поддразнивает, но при этом надеется, что ее снимки окажутся в альбоме выпускников. Но я-то знаю: вместо изображений у нее выйдет размытое пятно.

– Мистер Жерарди придет в ужас, если увидит, что ты взяла его фотоаппарат, – говорю я Роуэн. – Он стоит десять тысяч долларов.

– Умолкни. – Она фотографирует девчонок, которым разрисовывают лица.

– Я не шучу.

Подруга опускает камеру и разворачивается ко мне с округлившимися глазами.

– Он позволил тебе использовать фотоаппарат, который стоит дороже моей машины?

– Ага. – Протягиваю руку. – Прекращай маяться дурью.

Роуэн делает шаг назад.

– Я тебе его не отдам, пока не пообещаешь снять что-нибудь.

– Обещаю.

Она скидывает с шеи ремень и осторожно протягивает мне фотоаппарат. Когда я забираю его, кажется, что он стал тяжелее. Отступаю в тень деревьев, но Роуэн недовольно скрещивает на груди руки.

– Ты обещала.

– Знаю. – Во рту снова пересохло, и я провожу языком по губам. – Мне нужно настроиться. – Я машу ей рукой. – Иди развлекайся. Не надо стоять у меня над душой.

– Это просто фотоаппарат, Джулс! – всплескивает она руками. – Нажми на чертову кнопку!

Это больше чем фотоаппарат. Это испытание, которое покажет, смогу ли я вернуться к привычной жизни без мамы. Я учащенно дышу и на мгновение пугаюсь, что у меня начнется паническая атака. Поднимаю камеру и подношу к глазу видоискатель. Его заполняют чирлидерши, покрывающие синей глазурью печенье.

Нет, этот снимок не может быть первым после ее смерти. Удерживая палец на кнопке, я поворачиваюсь в другую сторону.

Несколько парней у стены играют в баскетбол. Медлю, не нажимая на спусковую кнопку. Мне нравятся краски, напряженность игры и фон в виде старой части двора, где асфальт потрескался и разошелся. Нет, такой снимок тоже не подойдет.

Вот этим-то я и занималась всю первую четверть часа. Навожу объектив на двух парней, сидящих немного в стороне от всеобщего веселья. На одном из них темно-синяя толстовка. Он привалился к бетонному ограждению, не позволяющему машинам заезжать в школьный двор. Парень сидит боком ко мне, и из-за капюшона на его голове мне видна лишь часть его профиля.

Перевожу взгляд на парня рядом с ним, и сердце пропускает удар. Деклан Мерфи. Не задумываясь ни на секунду, настраиваю четкость и нажимаю на пуск. Раздается тихое жужжание и щелчок. Готово. Я сделала снимок. Чувствую себя так, будто пробежала марафон. Ладони вспотели, и меня слегка потряхивает.

Вывожу фотографию на дисплей. Снимок вышел широкоформатным, с проходящим справа праздником и сидящими в отдалении слева Декланом и Рэвом. Такой снимок сгодится только для буклета, предупреждающего об опасности изоляции подростков. Я способна на большее.

Увеличив изображение в видоискателе, выхватываю и запечатлеваю на снимках детали. Линию скул и подбородка Рэва. Брошенные на землю рюкзаки. Развернувшегося с вопросом к другу Деклана.

Последний кадр мне особенно понравился. Я отвожу камеру и смотрю на дисплей. На лице Деклана написано доверие. После его столкновения с отчимом у меня сложилось впечатление, что он мало кому доверяет.

– Может, все-таки поснимаешь сам фестиваль? – спрашивает Роуэн.

– Да-да, – поспешно отвечаю я. Меняю настройки на фотоаппарате и снова навожу объектив на Деклана и Рэва. – Поснимаю.

Солнечные лучи падают на них слева. Я выхожу из тени деревьев, пока солнце не оказывается за их спинами. Такой технический прием называется aprèsjour – «против света». Многим бы хватило и силуэтов, но мне хочется добавить деталей.

Поднимаю фотоаппарат. Солнце сияет позади парней ослепительным ореолом, резко выделяя их силуэты. Раздается щелчок, и я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, каким получился снимок.

– Э-м… Джулс, – зовет меня Роуэн.

– Подожди. – Я снова меняю настройки и поднимаю камеру.

В видоискателе появляется лицо Деклана.

Подпрыгнув от неожиданности, я еле сдерживаю крик. Он прямо передо мной, вместе со своей тенью – Рэвом.

Деклан хмурится, напряженно разглядывая меня.

– Ты меня фотографируешь?

– Да. Прости. – Слава богу, фотоаппарат висит на ремне, иначе бы я его уронила. – Я снимаю осенний фестиваль.

– Ты фотограф?

В его голосе слышатся угроза и обвинение. Поспешно замотав головой, лепечу:

– Н-нет. Я просто… заменяю девочку, которая должна была заниматься съемкой. Меня попросил об этом мистер Жерарди.

– О! – Черты его лица разглаживаются.

– Можно посмотреть? – тихо спрашивает Рэв.

Помедлив, я нажимаю на несколько кнопок, чтобы вывести на дисплей последнюю фотографию. Поворачиваюсь к Рэву:

– Вот.

Он наклоняется и долго молчит. Мучительно долго. Уже и не знаю, что и думать.

Затем говорит:

– Красиво. С солнцем за спиной.

– Спасибо.

Я давно не держала в руках фотоаппарата, но снимок вышел замечательным. Волосы Деклана на солнце сияют золотом, профиль открыт и четко виден. Лицо же Рэва практически скрыто темно-синим капюшоном, ставшим черным в свете солнечных лучей. Такое ощущение, что на школьном дворе каким-то чудом оказались светлый и темный ангелы. Темный ангел. Я опускаю камеру и вглядываюсь в Рэва.

– Почему ты никогда не снимаешь с головы капюшон? – спрашивает Роуэн.

Рэв переводит взгляд на нее, но выражение его лица не меняется. Не понять, раздражен он вопросом или нет.

– Мне так комфортнее.

– Сейчас выше двадцати пяти градусов.

Он пожимает плечами. Одним плечом задевает меня, и я понимаю, что под толстовкой скрыты стальные мышцы. Деклан, наклонившись, смотрит на перевернутую картинку.

– Удали.

– Нет, – прижимаю я камеру к груди.

– Почему? – спрашивает Роуэн.

– Потому что я так сказал.

Деклан шагает ко мне и протягивает руку. Я отступаю. Это с Роуэн я мешкала, не зная, давать ей фотоаппарат или нет, а Деклану Мерфи и пальцем не позволю к нему прикоснуться.

– Удали, – рявкает он.

Ко мне придвигается Роуэн.

– Она делает снимки для выпускного альбома. И не удалит их.

Подруга повысила голос: надеется, что кто-нибудь из учителей услышит нас и придет на выручку.

– На этой фотографии я, – злится Деклан. – И если я говорю ей удалить ее, то она должна ее удалить.

– Что здесь происходит?

Это не учитель. Это Брэндон Чо, мой давний соперник по фотографии. Я почти не встречала его в этом году, бросив курс AP-фотографии, а сейчас вижу, что за летние каникулы он внешне здорово изменился, причем в лучшую сторону. Вымахал сантиметров на десять и стал шире в плечах. Раньше он был стройным, но слишком худым – идеальный стиляга-фотограф. Однако гормоны, по-видимому, взяли свое. Острая линия скул и подбородка смягчилась. Волосы подстрижены и торчат ежиком.

На шее висит его верная камера, к ремню которой приколоты значки с ироничными надписями. Больше всего мне нравился значок со сперматозоидом и подписью: «Мое первое фото». К сожалению, учитель заставил Брэндона его снять.

– Он вас достает? – спрашивает меня Брэндон.

– Не твое дело, придурок, – отвечает Деклан.

Брэндон, не тушуясь, встает рядом со мной.

– Может, кого другого позадираешь?

– Она сама виновата, что сделала этот гребаный снимок.

– Дек, – медленно произносит Рэв, – все нормально. Забудь.

– Ничего не нормально.

– Если не угомонишься, – говорит Брэндон, – то я позову учителя. Тогда точно все будет нормально.

– Ого! Да ты у нас крут. – Деклан вскидывает средний палец.

Брэндон хмурится.

– Тебе, случаем, не нужно идти на слушание в суде или обязательные работы?

Деклан надвигается на него, но Рэв хватает друга за рукав и дергает назад.

– Хватит. Идем.

– Рэв, клянусь богом…

– Лучше бы ты этого не делал. – Рэв продолжает оттаскивать его от нас. – Проблема в том, что тебе действительно нужно на работу. Идем же.

Деклан позволяет ему себя оттащить, но оглядывается на меня через плечо.

– Удали снимок. Слышала меня? Удали.

Я провожаю его взглядом. Не удалю. Не понимаю, чего он так разошелся?

– Ты в порядке? – поворачивается ко мне Брэндон.

У меня пересохло во рту и сердце норовит выпрыгнуть из груди. Куда теперь девать весь этот адреналин?

– Да. В порядке.

Его нужно поблагодарить? Брэндон испытующе разглядывает меня.

– Думал, ты больше не фотографируешь, – замечает он, остановив взгляд на моей камере.

– Мистер Жерарди попросил меня об услуге, – пожимаю я плечами.

– И ты согласилась?

– Он меня подкупил, – поднимаю я фотоаппарат.

Глаза Брэндона загораются.

– Счастливица.

Он всегда меня раздражал, но только потому, что в фотосъемке был ничуть не хуже меня, а может, даже и лучше. Его дедушка получил Пулитцеровскую премию за фотографии, сделанные во время войны во Вьетнаме. Благодаря семейным связям Брэндон прошлым летом прошел элитный курс стажировки в «Вашингтон пост»[11]. Я просила маму замолвить за меня словечко, но она отказалась. Мол, такая стажировка будет значить для меня гораздо больше, если я добьюсь ее своими силами.

Теперь я рада, что не стажировалась. Летом я избегала фотографий и фотоаппаратов, сидела на могиле и писала письма. Утратив чувство соперничества, я осознаю: Брэндон довольно милый парень.

– Спасибо. Ты не обязан был нам помогать.

– Это ему не нужно было вас доставать.

– Что его так взбесило? – удивляется Роуэн.

Задумчиво пожав плечами, я снова рассматриваю сделанный кадр. Ничего отталкивающего на нем нет. Я же не в раздевалке их подкараулила и сняла.

– Не знаю.

Брэндон фыркает.

– Да кто же его поймет.

Что-то в его голосе привлекает мое внимание.

– Ты с ним знаком?

Брэндон смотрит на меня как на сумасшедшую.

– С Декланом Мерфи? Нет. Но я наслышан о нем, как и все остальные. – Он задумывается. – Может, чуть больше остальных. Отец за ужином вслух зачитывает полицейские отчеты.

– Он правда угнал машину? – любопытствует Роуэн.

– Ага. Обдолбался, угнал машину и врезался в административное здание.

Ничего себе! После этого о Деклане мы больше не говорим. Брэндон показывает на мою камеру.

– Уже достаточно снимков сделала?

– Нет, – признаюсь я. – Только начала.

– Приятно видеть тебя снова с фотоаппаратом в руках. – Он отводит взгляд, слегка зардевшись. – Ну, то есть я рад, что ты не потеряла сноровки.

– Я просто помогаю.

– Как скажешь. – Брэндон смотрит на меня. – А завтрашние танцы ты будешь снимать?

– Нет. Только фестиваль.

– А я буду.

– Понятно… – Не знаю, что еще сказать.

– Но ты придешь? – спрашивает он.

– На танцы? – прищуриваюсь я. – Вряд ли.

Он крутит в руках камеру, не решаясь что-то сказать. Наконец произносит:

– Если хочешь, можешь прийти и провести время со мной.

Клянусь, Роуэн затаила дыхание. Она пихает меня бедром.

– Ты приглашаешь меня на свидание? – уточняю я.

– Ну… – он поднимает на меня взгляд, – в каком-то роде. Я ведь буду работать. Но мы можем и повеселиться. – Он смотрит на Роуэн. – Это может быть и не свидание. Приходите вдвоем. Если хотите.

Я делаю шаг назад. Это так неожиданно. Я к этому совершенно не готова. Еще не поутихли эмоции от нашей стычки с Декланом.

Даже не знаю, что Брэндону ответить. Мне явно нужно сказать «нет». Он и не ждет моего согласия. Это очевидно, так как он уже начал снимать происходящее на фестивале. Танцы? Не представляю себя на танцах!

Я открываю рот и хочу отказаться, но вспоминаю письмо Мрака: «Я последовал твоему примеру и сделал кое-что неожиданное. Ты права. Это было пугающе. Повторим?»

– Конечно, – отвечаю я.

Брэндон опускает камеру и смотрит на меня.

– Правда?

– Правда. – Я сглатываю. – Но только если со мной пойдет Роуэн.

Радостно взвизгнув, подруга обхватывает меня рукой за талию.

– Похоже, мы придем, – показываю я на нее.

Сказать по правде, я и сама готова взвизгнуть. Но тихо-тихо.

Глава 19

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: пятница, 4 октября, 10:23:05

Тема: Неожиданное


Ты идешь сегодня на танцы?

Я иду.

Надеюсь, тебя это шокирует, потому что я сама от себя в шоке. Меня пригласили, и я сказала «да».

Я виню в этом тебя. Не согласилась бы пойти на танцы, если бы не твое обещание. Теперь после школы нужно найти подходящее платье, а я даже не уверена, что мне нравится парень, который меня пригласил. На самом деле последние три года он меня слегка раздражал. Все эти неожиданные поступки выбивают меня из колеи.

Папу чуть инфаркт не хватил, когда он узнал о танцах. Он дал мне свою кредитку и разрешил купить все, чего я пожелаю. Точнее, сказал: «Денег не жалей», а ведь деньги нам не с неба падают.

Похоже, папа радуется, что я веду себя как нормальный подросток. У меня же такое чувство, будто я притворяюсь. Я словно воздушный шарик, который превратится в жалкие лохмотья, стоит проткнуть его иголкой. Меня бы должны радовать мысли о новом платье и прическе, но мне все равно. Моя лучшая подружка спросила, расстроена ли я из-за того, что не могу пойти за покупками со своей мамой (мы пойдем с ее мамой). Но дело не в этом. Будь мама жива и находись она в городе, она бы никогда не стала бегать со мной по магазинам в поисках платья. На платье, которое я надела на танцы в одиннадцатом классе, она взглянула лишь неделю спустя, когда я выслала ей фото по почте. И то потом ни словом не упомянула о нем.

Когда я думаю о ее жизни, мои тревоги по пустякам кажутся такими ничтожными. Мама документировала настоящую жизнь. Показывала последствия войны людям, спешащим побыстрее перелистнуть страницу журнала в поисках голливудских сплетен. Она делала значимое дело.

А я? Покупаю платье?

Меня не покидает мысль, что она бы разочаровалась во мне. И я боюсь, на танцах со мной случится нервный срыв.

Пожалуйста, скажи, что ты тоже там будешь. Мы не знакомы, но мне будет чуточку легче оттого, что я не единственный человек на танцполе, кто не в ладу с самим собой.

Особенно после того, как ты показал мне, что я могу быть нормальной.

Пусть и недолго.


Во рту все горит. Кристин, мама Рэва, любит экспериментировать с приготовлением блюд разных национальных кухонь. В этом месяце она помешалась на тайской еде. На столешнице расставлены тарелки с макаронами в арахисовом соусе, тушеной говядиной под соусом карри, курицей, опять же под соусом карри, и жареными, приправленными специями овощами. Мне хочется добавки всего того, что есть на столе, но я боюсь напрочь убить свои вкусовые рецепторы.

Я ужинаю у Рэва каждую пятницу. Это началось, когда Алан решил, что пятничные ужины будут семейными, а я не захотел принимать в этом участия. Теперь по пятницам мама с Аланом ужинают вдвоем дома, а я здесь. По мне, так от этого все только выигрывают.

Я не рассказал Рэву о последнем письме Девушки с кладбища. Я прочитал его столько раз, что смогу наизусть повторить. Но ответа не написал. Пока.

«…ты показал мне, что я могу быть нормальной».

И снова на сердце теплеет. Давно уже я не чувствовал себя нужным и способным вдохновить кого-либо. В последнее время мне казалось, будто я лишь мешаю всем и самое лучшее, что могу сделать, – освободить пространство в доме, переехав в тюремную камеру.

Родители Рэва взяли на воспитание маленькую девочку. Она сидит за столом на высоком стуле, ковыряясь пальчиками в нарезанных макаронах и курице. Ее зовут Бейбидолл. Взаправду! Я, естественно, помалкиваю по этому поводу. Кристин говорит, что малыши не виноваты в том, как их назвали, и никому не позволяет негативно высказываться о детях на ее попечении, даже если они еще совсем несмышленыши.

– Ты сегодня какой-то тихий, Деклан, – замечает Кристин.

– Я думаю.

Разум борется с желанием пойти на танцы. Я ни разу не ходил на школьные танцы и до 10:23 утра совершенно не собирался нарушать этот давний обычай.

– О чем-то интересном?

Пожав плечами, я заставляю себя переключиться на более безопасные темы:

– Не знал, что таких крох можно кормить тайской едой.

Бейбидолл запихивает в рот пригоршню измельченной еды и счастливо болтает ножками.

– А-да-да-да-да, – лопочет она с набитым ртом, роняя макароны Кристин вынимает повисшую на ее волосах макаронину. Джефф накладывает себе в тарелку кокосового риса, поверх него – третью порцию тушеного мяса.

– А чем, ты думаешь, кормят детей в Таиланде? – спрашивает он.

– Очко в твою пользу, – тычу я в его сторону палочкой для еды.

Рэв улыбается.

– А в Бангкоке, наверное, какая-нибудь мамочка, разламывая гамбургер, говорит: «Я не знала, что таких крох можно кормить американской едой».

– Вообще-то, – начинает Джефф, – в культурном отношении…

– Я пошутил, – глядя на меня, закатывает глаза Рэв.

Джефф преподает в университете, но такое ощущение, будто он родился с энциклопедией в руках. Однажды Кристин сболтнула, что ранней весной видела дрозда, так Джефф потом битых полчаса распространялся о перелетах птиц.

– Сними профессорский пиджак, дорогой, – поддразнивает его Кристин. – Мы едим.

– А что, нельзя есть и учиться?

– Как себя чувствует твоя мама? – спрашивает меня Кристин, не обращая внимания на мужа и отщипывая мясо для Бейбидолл.

Я недоуменно моргаю.

– Нормально. Наверное.

– Я встретила ее в магазине на прошлых выходных. Она сказала, что чувствует себя утомленной и обессиленной. Она не заболела?

– Не-а. – Я подхватываю рис палочками и засовываю в рот. – Вчера они с Аланом романтично мыли террасу.

– О, хорошо.

– Нам тоже нужно помыть террасу, – задумчиво говорит Джефф. – Может, стоит…

– Хочешь пойти сегодня на танцы? – спрашиваю я Рэва.

Кристин с Джеффом резко замолкают, вытаращившись на меня.

Рэв берет палочками кусочек курицы.

– Только если ты наденешь то коротенькое красное платье в блестках, которое я обожаю.

– Заткнись. Я серьезно.

– Хочешь пойти на танцы? – искоса глядит на меня Рэв.

– С Рэвом? – встревает Джефф.

Палочки с едой застыли над тарелкой. Я буквально слышу, как скрипят извилины в его голове. Это так смешно. Он даже не гомофоб. Наверное, он пытается вспомнить, не было ли с нашей стороны каких-то намеков, которые он прозевал.

– Не с Рэвом. – Я прикрываю смех покашливанием, гоняя по тарелке еду. – Одна девушка спросила меня, пойду ли я на танцы.

– Кто такая? – выгибает бровь Рэв.

Помедлив, я достаю из кармана мобильный, снимаю блокировку экрана и протягиваю телефон ему. С минуту Рэв читает письмо, затем возвращает мне мобильный.

– Хорошо.

Ни секунды колебаний. Вот одна из причин, по которой я его люблю.

– Я что-то пропустила? – спрашивает Кристин.

Она кладет полную ложку риса на тарелку Бейбидолл, и девочка тут же хватает рис в ладошку и сует в рот.

– А тебе можно идти на танцы? – интересуется Джефф.

В его голосе нет осуждения, но такой вопрос лишний раз напоминает мне об ухабистости выбранного мной пути.

– Можно. – Опустив взгляд в тарелку, я тычу палочкой в кусок курицы. – Это же школьное мероприятие.

– Кто эта девушка? – спрашивает Кристин.

Я медлю с ответом и, к своему ужасу, понимаю, что заливаюсь краской.

– Да так, просто девушка, с которой я общаюсь. – Последовав примеру Бейбидолл, запихиваю в рот еду. – Ничего такого.

– Ага, – возводит Рэв глаза к потолку. – Настолько «ничего», что он тащит меня на первые танцы в моей школьной карьере.

Я внимательно смотрю на него: не скрывает ли он за поддразниванием страх или беспокойство?

– Рэв, тебе не обязательно со мной идти, – совершенно серьезно говорю я.

Задумчиво пожевав и проглотив еду, он отвечает:

– Я хочу пойти. – Бросает взгляд на мой телефон и улыбается. – Может, мне и самому хочется выкинуть что-нибудь неожиданное.

Глава 20

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: пятница, 4 октября, 18:36:47

Тема: Танцы


Не волнуйся, Девушка с кладбища. Я там буду.


Спортивный зал, в котором устроили танцы, пестрит серебристо-синими цветами, связками воздушных шаров, букетами бумажных роз и протянувшимися во все стороны перекрестьями серпантина. До сегодняшнего дня я ни разу не видела тут зеркального диско-шара, но, может, его достают только на время танцев? До ужаса старомодная штука, но мне нравится, как по затемненному залу пляшут пятна света, отбрасываемые крошечными зеркалами. Брэндону придется изрядно попотеть, чтобы сделать в этом помещении сносные снимки.

Мы приехали не вместе. Он чуть из кожи не вылез, извиняясь передо мной за то, что пообещал сфотографировать ответственных за танцы школьников во время финальной подготовки зала. Из-за этого Брэндон вынужден был приехать в школу на полтора часа раньше. Он спросил, не хочу ли я к нему присоединиться, но я отказалась. Дополнительного стресса мои нервы бы не выдержали. Да и потом, мне нужно было нарядиться.

Я еще не видела Брэндона и практически приклеилась к Роуэн. Точнее, держусь рядом с ней, мысленно вцепившись в ее руку, и обшариваю взглядом толпу.

Музыка оглушила меня, когда мы только вошли в зал, но сейчас я уже к ней привыкла. Мощные басы в сочетании со вспышками света затмевают все чувства, не оставляя места привычному беспокойству. Пятна света от диско-шара скользят по незнакомым лицам, и я ловлю себя на том, что ищу в толпе Мрака. Он может быть любым из присутствующих здесь парней.

– Ищешь Брэндона? – наклоняется ко мне Роуэн.

Вовсе нет.

– Да. Ты его видела?

– Нет. Идем к столикам с едой, чтобы он мог тебя найти.

К столикам с едой. Супер! Вдоль черной стены расставлены шесть длинных столов. Они застелены чередующимися синими и белыми скатертями и украшены спереди серпантином. Внизу установлены рельсовые светильники – видно, что ты ешь, но не более того.

На одном столе стоят две большие чаши для пунша, которые «сторожит» учитель, и три огромных деревянных блюда с печеньем. На других столах бутилированная вода, чипсы и шоколадки. Все это удовольствие стоит денег, поэтому я беру стаканчик бесплатного пунша. Поднимаю напиток к губам и поворачиваюсь, чтобы снова оглядеть толпу.

Подавившись, чуть не выкашливаю весь пунш на Деклана Мерфи. Пульс начинает зашкаливать. Я еще не успокоилась после его наезда на меня из-за фотографии и делаю над собой огромное усилие, чтобы не вспылить или не сбежать.

Мне бы хотелось сказать, что он не удосужился привести себя в порядок, но это не так. Он явно не пожалел времени на душ и бритье. От него пахнет свежестью и чистотой, а такого гладкого лица, как у него, я у парней, наверное, никогда в жизни не видела. Волосы его чуток длинноваты для стильной прически, но он их уложил. На танцы пускают только в классической одежде, но я никак не ожидала, что он может прийти в таком виде. На нем белая рубашка, брюки цвета хаки и галстук в сине-зеленую полоску. Рукава он уже закатал, верхнюю пуговицу расстегнул. Он похож на неугомонного мальчишку, плевавшего на фотосессию, для которой его так старательно наряжала мама.

Я с трудом утихомириваю разошедшийся пульс.

– Шпионишь за мной? – язвлю я.

– Ага. У столика с едой, – отвечает Деклан тихим и полным издевки голосом. Затем невозмутимо проходит мимо меня.

– Хочешь в пунш спиртного подлить?

Он застывает, точно готовый цапнуть пес. Не рычит, но оскаливается.

Я не должна была ничего говорить. Особенно такого. Я уже сожалею об этом. Деклан настолько выводит меня из равновесия, что я пытаюсь уязвить его прежде, чем он успеет осыпать меня насмешками сам.

Он поворачивается и смотрит на меня. В его глазах лед, но голос бесстрастен:

– И что, если так? Собираешься меня остановить?

– Нет, – заговаривает стоящая рядом Роуэн. – Мы позовем учителя.

– Валяйте.

Деклан бросает на стол два доллара и уходит с двумя бутылками воды. Роуэн придвигается ко мне, и мы провожаем его взглядами.

– В чем его проблема? – озадаченно спрашивает она. – Почему он всегда ведет себя как придурок?

Я делаю глоток пунша. Он оказывается слишком сладким. А может, это я полна горечи.

– Я тоже не была милашкой, Ро.

– Это после вчерашнего-то? Думаешь, он заслуживает другого?

Я все еще смотрю в спину уходящему Деклану. Он останавливается в затененном углу. Отдает кому-то бутылку воды, и я не сразу понимаю кому.

У меня брови лезут на лоб.

– Его друг сегодня без капюшона.

– Ничего себе, – удивляется Роуэн, – Рэв Флетчер может нормально выглядеть. – Она задумывается, а затем говорит: – Даже лучше, чем нормально. Да он, оказывается, симпатичный парень. Зачем же он одевается как Унабомбер?[12]

– Кто одевается как Унабомбер? – спрашивает кто-то позади нее.

Я разворачиваюсь. За Роуэн с фотоаппаратом в руках стоит Брэндон. На нем брюки и жилет темно-серого цвета, флуоресцентные синие кеды, черная рубашка с пуговицей на воротнике и красный галстук-бабочка. На ком-либо другом такой прикид выглядел бы нелепо, но на Брэндоне он смотрится хорошо. Даже прикольно.

Брэндон окидывает нас оценивающим взглядом, и в его глазах читается одобрение.

– Вы замечательно выглядите.

Я краснею. Ничего не могу с собой поделать. И почти стыжусь этого. У меня совершенно обычное платье – черное, без бретелек, чуть выше колен. Однако Брэндон настолько ярок, что я рада своему выбору однотонного наряда.

– Ты тоже, – отвечаю я.

– Это у тебя что? Карманные часы? – изумляется Роуэн.

– Ну да. – Брэндон поднимает к лицу фотоаппарат. – Встаньте поближе друг к другу.

– Ни за что. – Я пытаюсь выйти из кадра, но Роуэн хватает меня за руку и притягивает к себе.

– Мы должны увековечить этот момент, – заявляет она.

– Увековечить что? Столы с едой?

– Выпускной год, – отвечает за нее Брэндон. – Это твои последние школьные танцы. Неужели ты не хочешь оставить себе на память фото с лучшей подругой?

– Я этого хочу, – говорит Роуэн.

Для меня этого достаточно. Ради нее – пожалуйста. Я выдавливаю улыбку.

Брэндон делает несколько шагов назад.

– Не делай такое лицо, будто тебя убивают, Джульетта.

Я показала бы ему средний палец, если бы не слышала в его голосе легкого поддразнивания. Здесь все веселятся. Мне бы тоже следовало. Может, получится хотя бы сделать вид, что мне весело? Я прижимаюсь к подруге, обняв ее рукой за талию. Она прислоняется своей головой к моей.

– Я горжусь тобой, – шепчет Роуэн. – Знаю, тебе не хочется быть здесь.

Меня волной накрывают эмоции, и глаза тут же наполняются слезами.

– Ты что? – опускает камеру Брэндон.

Одна из них уже соскальзывает с ресниц. Я хватаю салфетку, чтобы остальные не успели испортить макияж.

– Я в порядке. Просто глупая.

– Ты не глупая, – возражает Роуэн. Берет со стола еще одну салфетку и нежно вытирает мои слезы. – Ты замечательная, храбрая и…

Я отталкиваю ее ладонь и, обхватив ее шею руками, обнимаю.

– Перестань. – Мой голос дрожит. – Перестань, Ро. Я не замечательная и не храбрая. Прости меня за то, что я такая плохая подруга.

– Ты никогда не была плохой подругой, – отвечает она. – Никогда!

Вспышка камеры, и я отстраняюсь от Роуэн, шмыгая носом.

– Классно, – ворчу я. – Именно это мгновение я и хотела увековечить. Как по моим щекам течет тушь.

Брэндон выводит изображение на камеру и показывает мне.

– А как насчет мгновения, когда подруги поддерживают друг друга?

Мы с Роуэн смотрим на получившийся снимок. Брэндон заснял нас с закрытыми глазами, обнимающимися, с еле заметными, дрожащими на ресницах слезинками. Дисплей маленький, но из него так и льются эмоции. Прекрасная фотография.

– Ты невероятно талантлив, – серьезно говорю я Брэндону. Он и в прошлом году делал чудесные снимки, но в этом превзошел самого себя. – Даже жаль такое фото тратить на альбом выпускников.

– Спасибо. – Он хмыкает. – Ты права. Половина парней из нашего класса выше вашей соприкасающейся груди и взгляда не поднимут.

– А ты? У тебя взгляд выше поднимается?

– Возможно, – криво улыбается он.

Он флиртует. Хотелось бы мне ответить на его заигрывания. Я улыбаюсь, но моя улыбка, наверное, похожа на ту, над которой он пошутил минуту назад. Внутри меня такая пустота.

Если я продолжу притворяться, то, возможно, сама поверю в то, чего нет. Но тогда, боюсь, позабуду о том, что на самом деле есть.

– Ты будешь снимать танцы весь вечер? – спрашиваю я Брэндона.

– Я могу делать перерывы.

– Хочешь потанцевать? – Слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. Я просто хотела найти занятие, никак не связанное с фотографией.

Глаза Брэндона расширяются, на губах появляется улыбка.

– Конечно.

Я хватаю Роуэн за руку.

– Ро пойдет с нами.

– Не пойду, – шипит она. – Ты на свидании, Джулс…

Но, заметив выражение моего лица, позволяет утащить себя на танцпол.

– Надеюсь, тебе нравятся тройнички, – поддразниваю я Брэндона.

– Я разве на что-то жалуюсь?

Мы ныряем в толпу. Танцевальная тема вечера – «Песни сквозь года», поэтому наряду с современными молодежными хитами звучит подростковая поп-музыка 50-х годов. Диджея, правда, нашли хорошего – он даже старью умудряется придать современное звучание, разбавив его басами и изменив ритм. Мы начинаем танцевать под It’s My Party and I’ll Cry if I Want To.

Я не крутая танцовщица, но и в грязь лицом не ударю. Хорошо, что играют быстрые мелодии и мне не нужно чересчур сближаться с Брэндоном. Мои волосы подняты и заколоты невидимками, но пряди все равно выбиваются из прически. Плевать. Теперь прическа у меня под стать макияжу.

Громкая музыка мешает думать, и я отрешаюсь от всего, предаваясь танцу. Брэндон несколько раз ловит мою руку, но я сразу отнимаю ее. Он не удерживает меня, и я благодарна ему за это. Брэндон не обделяет вниманием и Роуэн, и она, в отличие от меня, не отстраняется. Он кружит ее, и она смеется. На Роуэн белое платье без бретелек, с расшитым серебряным бисером лифом. Юбка из шифона длиной чуть ниже колен красиво разлетается в стороны.

Брэндон хороший парень. Жаль, что я к нему совершенно ничего не чувствую. Нет, чувствую. Благодарность. Он пригласил меня на свидание, дал мне возможность сказать «да».

Однако он не тот, кто наделил меня внутренней силой сказать это «да».

Снова обшариваю взглядом толпу. Мрак написал, что будет здесь. Я окружена людьми – сотней людей, – но словно поймана в замкнутый круг одиночества. Только обещание Мрака не дает ему обрушиться на меня.

Он будет танцевать? Вряд ли. Хотя я не могу быть в этом уверена. Мне кажется, будто я его очень хорошо знаю, в то время как на самом деле я не знаю его совершенно.

Песня заканчивается. Она современная и энергичная, и Роуэн с Брэндоном под конец выделывают какое-то нелепое па. Чуть не упав на Брэндона, Роуэн заходится смехом. А тот, улыбаясь, подхватывает ее.

Глядя на них, я понимаю, что он пригласил на танцы не ту девушку. Я обмахиваюсь рукой, как веером.

– Пойду выпью пунша. А вы, ребята, продолжайте веселиться.

С лица Брэндона сходит улыбка.

– Ты в порядке?

– Да! Просто пить хочу.

Роуэн идет за мной.

– Прости. Я увлеклась и испортила тебе все свидание.

– Нет! – Я беру ее за руки. – Ты ему очень нравишься. И сила притяжения такова, что мне бы лучше на пару минут оторваться от вас.

– Но он пригласил на свидание тебя.

– Ро, поверь, мне не нравится Брэндон. Я твердила тебе это весь прошлый год, когда ты продолжала уговаривать меня начать с ним встречаться… – Я обрываю себя. – О боже!.. Ро, ты была влюблена в него? Да?

Ее щеки вспыхивают, глаза в свете вращающегося диско-шара сияют.

– Ох нет. Ну… может быть. Мы просто дурачились на танцполе.

Я разворачиваю подругу и подталкиваю вперед.

– Иди. Потанцуй с ним. Вы чудесно смотритесь вместе.

Роуэн уходит, тревожно оглядываясь на меня.

«Иди!» – одними губами говорю я, показывая руками: «Брысь!»

Брэндон обеспокоенно выслушивает ее, и на его лице отражается понимание.

Оставив танцпол, я ухожу под тень трибун. За ступенями лестницы у запасного выхода есть местечко, куда не проникает свет. Я словно прячусь в пещере, выглядывая из нее во внешний мир.

– Не хочу тебя пугать… – раздается позади меня голос.

Вздрогнув, я поворачиваюсь. Из тени кто-то выходит. Телосложение и отсутствие блесток на одежде говорит о том, что это парень, но я не могу его разглядеть. Он тихо смеется.

– То есть я не хотел тебя напугать.

Он делает шаг вперед, чтобы на его лицо упал слабый свет. Это Рэв, друг Деклана.

– Просто хотел предупредить, что ты не одна тут стоишь во тьме.

– Ясно. – Я сглатываю, унимая участившийся от испуга пульс. Мне вспоминается, как на фестивале они с Декланом походили на темного и светлого ангелов. – Почему ты прячешься?

– Я не прячусь. – Он переводит взгляд на толпу, потом на меня. – Захотелось ненадолго удалиться от шума и света.

– И мне.

– Да?

– Да.

Тут гуляет сквозняк, и я дрожу.

– Замерзла? – хмурится Рэв.

– Немного. – Я пару секунд молчу. – Странный вечер.

– И не говори, – улыбается он уголками губ.

Его тихая, спокойная манера поведения заставляет задуматься о словах Роуэн: действительно, почему он всегда одевается как Унабомбер? Рэв сказал, что не прячется здесь во тьме, но, может быть, он прячется каждый день, и в несколько ином смысле? Слишком длинные волосы закрывают половину его лица. В отличие от Деклана он не побрился, оставив щетину. Его рубашка застегнута на все пуговицы, галстук аккуратно повязан. Он похож на рок-музыканта, которого заставили пойти на собеседование.

Рэв немногословен, но я почему-то рассказываю ему о своем вечере.

– Я отправила лучшую подружку танцевать с парнем, который меня пригласил. Кажется, я сказала ей, что они чудесно смотрятся вместе.

В моем голосе нет злости, и улыбка Рэва становится шире.

– И как это воспринял парень?

– По-моему, неплохо. Он все еще с ней танцует. А ты здесь один?

Рэв медлит с ответом.

– Я здесь не на свидании. – Он оглядывается в темноту за своей спиной. – А в качестве моральной поддержки.

– И кого же ты поддерживаешь? Тьму?

– Нет, – ухмыляется он. – Дека. Он на улице, вышел покурить.

Я бросаю взгляд ему за спину. Неудивительно, что здесь гуляет сквозняк. Дверь запасного выхода приоткрыта, и в помещение с улицы падает тусклый свет.

– Он тайком туда выбрался?

– А ты думаешь, ему позволили бы курить на школьном дворе?

Я потрясена столь вопиющим нарушением правил, и еще мне немножко завидно.

Обойдя Рэва, я выхожу на улицу. Стоящий у аварийной лампочки Деклан подпрыгивает от неожиданности и поспешно затаптывает сигарету. После чего осознает, что это всего лишь я. В его глазах снова лед.

– Шпионишь за мной? – бросает он мне в лицо мои же слова.

Я приказываю себе не краснеть, но, конечно же, заливаюсь краской.

– Никогда не слышал, что курение убивает?

– Шутишь? Это на каждой пачке написано. – Он вытряхивает из пачки еще одну сигарету и засовывает в рот.

– Как ты сюда вышел? Разве на этой двери нет сигнализации?

– Не-а. Три года назад Рики Алаверде отсоединил провода, и она до сих пор не работает. – Деклан затягивается и выдувает в небо облачко дыма. – Если администрация об этом узнает, я пойму, что это ты наябедничала.

В его словах нет угрозы, но голос холоден, и у меня по спине пробегают мурашки. Я скрещиваю на груди руки.

– Я ничего не расскажу. Я не такая.

Он грустно смеется.

– Да, конечно.

Мое лицо горит от стыда. Зачем я вошла через эту дверь? После громкой музыки зала кажется, что тишина на школьном дворе окутывает нас обоих, из-за чего создается ощущение некоторой интимности.

– А ты зачем вышла? – спрашивает Деклан.

– Хотела уйти от шума.

Он затягивается, и кончик сигареты загорается красным.

– Где твоя подружка?

– Танцует.

– С тем придурком с камерой?

– Брэндон не придурок, – возмущаюсь я.

– Ага, как скажешь, – смеется Деклан.

– Уж кто бы говорил.

Парень выдувает дым сквозь зубы, пригвождая меня к месту яростным взглядом. Затем оказывается совсем близко.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – хрипло произносит он.

Во рту пересохло, но близость Деклана будоражит, и я, не думая, брякаю:

– Я знаю, что ты неудачник с судимостью.

Его лицо каменеет, и я мгновенно жалею о своих словах. Деклан бросает сигарету на землю, тушит ее ногой и, не глядя на меня, идет к двери.

Почему я чувствую себя такой виноватой, хотя он мне ни слова не сказал? Как у него это получается?

Деклан исчезает за дверью так быстро, что она чуть не захлопывается у меня перед носом. Я поспешно ловлю ее рукой и вновь окунаюсь в грохот музыки и кружащие пятна света. Рок-баллада из 80-х больно проходится гитарными переливами по моим обостренным чувствам.

Деклан с Рэвом направляются к свету.

– Стой! – зову я.

Деклан не останавливается.

– Подожди, – задыхаясь, неуверенно прошу я. – Позволь мне…

– Что? – разворачивается он ко мне со свирепым лицом.

Я замираю. Извинения застревают в горле.

– Возвращайся-ка ты лучше на танцпол, принцесса. – Его слова полны ледяного презрения. – Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь увидел тебя в компании неудачников?

Глаза жгут слезы. Все обернулось хуже некуда. Я не должна была сюда приходить. Развернувшись, я выбегаю через запасной выход в ночь.

Глава 21

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: пятница, 4 октября, 22:06:47

Тема: Ты у меня в долгу, Девушка с кладбища


Надеюсь, ты проводишь этот вечер лучше, чем я.


Кладбище погружено в тишину. На небе ни просвета, и проходы между могилами залиты тьмой. Я нашла в темноте мамино надгробие с час назад. Сделать это было несложно – я так часто прихожу сюда, что мамину могилу смогу найти даже с завязанными глазами.

Мне показалось, будто я выдержу холод, но я страшно замерзла. Воздух насыщен влагой, вот-вот пойдет дождь. Убила бы за свитер. Эта мысль вызывает у меня улыбку: в конце концов, я сижу на кладбище, где одни только мертвые. Затем улыбка тает на моих губах. Ведь в этом нет ничего смешного.

У большинства людей душа бы в пятки ушла, если бы они оказались на кладбище в такой поздний час. Есть старшеклассницы, которые не войдут в темный туалет, потому что боятся Кровавой Мэри.

Я же провела здесь много времени, и мне не до страхов. Ничто и никто не выползет из земли – даже жучки, особенно в такое время года. Наверное, по утрам земля покрывается инеем.

Я сама покроюсь инеем, если просижу тут еще хоть чуть-чуть. Но я не могу заставить себя уйти. И не могу заставить себя поговорить с мамой. Не могу написать ей письмо, потому что в мою сумочку уместились только мобильный, права и немного налички. Сердце щемит. Ведь я давно уже не писала ей писем. С того самого времени, как начала переписываться с Мраком. Я приказываю чувству вины проваливать. Мамы больше нет, и она уже никогда не сможет соскучиться по моей писанине.

Не знаю, что я здесь делаю. Просто завела мотор и поехала куда глаза глядят, а оказалась тут. Я написала Роуэн сообщение, чтобы она не волновалась. Распереживавшись, она может запросто позвонить своим родителям или сразу вызвать копов. Я сказала ей, что мне нехорошо, и спросила, не подбросит ли ее до дома Брэндон. На ее вопрос, дома ли я, я ответила «да». Ну я же все равно там скоро буду.

Я провожу пальцами по буквам, высеченным на надгробии мамы: «Зои Ребекка Торн». Знаю, это имя было важно для нее, но теперь, когда ее нет, мне жаль, что у нас разные фамилии. Взглянув на ее могилу, никто не поймет, что она моя мама. Мне повезло унаследовать хотя бы крохи ее таланта.

От боли сжимается горло, и я давлюсь, пытаясь сделать вдох. Я так по ней скучаю! Я бы все отдала за еще один разговор с ней. За еще одно мгновение.

Я думаю о словах из последнего письма Мрака: «Надеюсь, ты проводишь этот вечер лучше, чем я». Не знаю, как прошел его вечер, а я с секунды на секунду буду реветь белугой, обнимаясь с надгробием на пустынном кладбище. Может, написать ему, как славно провожу вечер я?

Я шмыгаю носом и вытираю слезы, затем вытаскиваю из сумочки мобильный. Открываю имейл и начинаю печатать.

Падающие на экран дождевые капли размывают буквы. Дождь бьет по обнаженным плечам. Меня потряхивает от холода. Я протираю мобильный о платье и печатаю снова.

Над головой прокатывается раскат грома, и небеса разверзаются. Из тьмы обрушивается ледяной ливень. Взвизгнув, я бегу, прикрывая голову сумочкой, словно она может уберечь меня от дождя. Достаю дрожащими пальцами ключи и, конечно же, роняю их в траву. К тому времени, как подбираю их, я уже насквозь промокла. Волосы липнут к лицу и шее. А я-то думала, что до этого страшно замерзла! Я дрожу и лишь с третьей попытки попадаю ключом в замок зажигания.

Машина не заводится. Деклан Мерфи советовал мне заменить аккумулятор, а я этого так и не сделала. Бесит, что он был прав. Бесит! На глаза снова наворачиваются слезы. Если позвоню папе и скажу, что застряла на кладбище, когда должна была ночевать у Роуэн, его хватит удар. Он так радовался!

Я надрывно дышу. Возьми себя в руки, Джульетта. Думай!

Деклан все отключил, прежде чем прикуривать двигатель. Может, это поможет? Я вырубаю все. Затем вставляю ключ и снова пытаюсь завести мотор. Он жалко трыкает и вдруг заводится. Победа!

Мысль о том, что нужно отказаться от обогрева, причиняет почти физическую боль, но мне необходимы передние фары и дворники, а я не хочу рисковать посадить аккумулятор. Я выезжаю на главную дорогу.

Разумные люди, должно быть, сидят в такой дождь по домам, и дороги практически пусты. Свернув на проходящее через весь город двухполосное шоссе, повышаю скорость, потому что, если в ближайшее время не доберусь до полотенца, меня просто-напросто вытряхнет из платья – так сильно я дрожу. Вцепившись обеими руками в руль, я вглядываюсь во тьму.

Под машиной что-то громко стукает, и ее заносит в сторону. Я ударяю по тормозам, и машину начинает вращать. Тишину прорезает скрежет металла об асфальт. Фары залиты дождем, и я вижу впереди одну лишь темень. У меня странное ощущение, что я двигаюсь со скоростью света, но при этом время словно замедляется.

Все мысли вылетают из головы. Мамочка, помоги мне!

Неожиданно в сознании раздается голос моего инструктора по вождению: «Рули в сторону заноса». Я подавляю желание дернуть руль вправо. Вместо этого вращаю руль в сторону заноса и приотпускаю педаль тормоза. Машина вихляет, выравнивается и останавливается.

Чудо, что я не наделала в штаны. В платье. Плевать. Сердце чуть не выскочило из груди, ладони все еще стискивают руль, и я утыкаюсь в него лбом. В воздухе стоит едкий запах жженой резины. Я дышу так, словно пробежала марафон.

Адреналин – прекрасный помощник: я согрелась. Я кого-то сбила? Оленя? Или кого-то покрупнее?

Мне не сразу удается отцепить пальцы от руля. Я до дрожи боюсь выйти из машины в темень и посмотреть, что или кого я сбила. Наконец пересиливаю себя. Выключаю мотор и вылезаю оценить печальные последствия произошедшего. К моему удивлению, с передом машины все в порядке. Ну, не считая того, что левая шина куда-то делась, и вместо нее в асфальт уперся блестящий металлический обод. Куда подевалась целая шина? Такое вообще возможно?

Забираюсь обратно в машину и нашариваю мобильный. Даже если бы я знала, как поменять колесо – чего я не знаю, – то не смогла бы сделать это в платье без бретелек, на обочине дороги, в грозу. Хорошо хоть я не у кладбища и могу сказать папе, что возвращалась домой с танцев. То есть я могла бы ему это сказать, если бы он ответил на звонок. После кучи гудков меня перенаправляют на голосовую почт у. Дважды.

Я смотрю на часы. Уже одиннадцатый час, и папа думает, что я проведу ночь у Роуэн. Он, наверное, давно лег спать. Я пробую дозвониться до него в третий раз. Ответа нет. Пробую дозвониться до Роуэн. И снова меня перенаправляют на голосовую почту. Она, скорее всего, танцует и вовсю флиртует с Брэндоном.

Можно завести машину и включить обогрев. В конце концов, мне больше не нужны фары и дворники, если я тут застряла. Машина не заводится. Что бы я ни делала. Я в полной заднице. Бросаю взгляд на мобильный. Открываю приложение Freemail. В почте лежит письмо Мрака: «Думаешь, у тебя плохой вечер? Ха! Попробуй меня переплюнь».

Глава 22

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: пятница, 4 октября, 22:22:03

Тема: Делаем ставки?


Вот краткий пересказ моего вечера.

Начался он с того, что я столкнулась нос к носу с самым грубым парнем, какого я только знаю, но почему-то после нашего с ним разговора почувствовала себя виноватой.

Затем я порыдала на груди подруги. Мама, наверное, разочаровалась бы во мне, узнай, что я легкомысленно и глупо развлекаюсь на танцах, когда в мире есть вещи гораздо важнее.

Позже я обнаружила, что пригласивший меня на танцы парень больше заинтересован моей лучшей подругой, чем мной (это ничего, так как я бы скорее начала встречаться с деревяшкой, чем с ним, но все же), поэтому я оставила их на танцполе и ушла грустить в одиночестве.

А сейчас?

Сижу в машине, которая не заводится. Насквозь промокшая. Замерзшая. У автомобиля нет шины. Папа не отвечает на звонки. Я не знаю, что делать.

Побей мою карту, Мрак.

Мать честнáя!

Я чуть не роняю мобильный.

Смотрю на время отправки письма. Она написала его пять минут назад.

Возвращаюсь к главной панели приложения. Рядом с ником девушки стоит маленький зеленый кружок.

Не задумываясь, пишу ей в чат.


Мрак: Ты в порядке?

Девушка с кладбища: Зависит от того, что под этим подразумевать.

Мрак: Я серьезно. Ты в безопасности? Не на дороге?

Девушка с кладбища: Я на обочине главной дороги. Льет дождь, но у меня включены фары.

Мрак: Ты сидишь в машине? Пожалуйста, скажи мне, что ты не стоишь на обочине.

Девушка с кладбища: Я в машине. Двери заблокированы.


– Кому ты там пишешь?

Я бросаю взгляд на Рэва. В последние полчаса он мне все уши прожужжал о моем запрете выходить на улицу после одиннадцати. До дома десять минут езды, так что опоздание нам никак не грозит. Но у Рэва пунктик на правилах. Любое их нарушение выводит его из душевного равновесия.

– Девушке с кладбища.

– Она все еще на танцах? Мы поэтому не едем домой?

– Нет. – Показываю ему письмо и нашу переписку.

Рэв внимательно все прочитывает.

– Может, нужно вызвать кого-то?

– Кого? Я даже не знаю, кто она такая.

– Так спроси у нее.

Пальцы зависают над кнопками. Я не хочу спрашивать ее об этом. Мне нравится наша анонимность. Стоит нам узнать друг друга, и все.

Рэв наблюдает за мной, наверное чувствуя мои сомнения.

– Спроси, нужна ли ей твоя помощь, – спокойно замечает он.


Мрак: Я все еще рядом со школой. Тебе нужна помощь? Могу приехать к тебе.


Долгое мгновение от нее ничего не приходит Ни сообщения, ни вспыхивающей надписи о том, что она печатает.

Может, кто-то уже остановился помочь ей? Может, ей перезвонил ее отец?

На экране появляется сообщение.


Девушка с кладбища: Да. Пожалуйста, помоги мне. Я не знаю, что делать.


Дождь стоит стеной. Мы с Рэвом вымокли, пока добежали до машины. Такое чувство, будто вместо капель на плечи нам падали сосульки. Я завожу машину и сразу врубаю обогрев. Погода в Мэриленде чертовски непредсказуема: теплый солнечный день может смениться грозой, а та, в свою очередь, тридцатиградусной жарой.

– Алану звонить будешь? – спрашивает Рэв.

Да я лучше вены себе вскрою.

– Какого лешего мне звонить Алану?

– Но ты же в одиннадцать должен быть дома.

– Боже, Рэв, отстань, а? Я успею вернуться. Сейчас всего половина одиннадцатого.

– Не думаешь, что это может быть подставой?

Я отвожу взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него. В темноте его глаза совершенно серьезны.

– Не знаю, – честно признаюсь я.

С минуту раздумываю, рассматривая эту мысль со всех сторон. Я не пользуюсь популярностью, но и ненавидеть меня некому. Во всяком случае, мне так кажется.

Мгновение спустя, пожимаю плечами:

– Кому это может быть нужно? И для чего?

– Люди не всегда руководствуются здравым смыслом и логикой в своих поступках. – Рэв ненадолго умолкает. – Тебе это известно, как никому другому.

Я не отвечаю на это. Конечно же, он прав.

– Боишься? – подначиваю я его, чтобы разрядить обстановку.

– Готовлюсь, – не поддаваясь на мою уловку, серьезно отвечает он.

Мы сворачиваем на главную дорогу – двухполосное шоссе, ведущее до самого Аннаполиса. Домов вдоль нее почти нет, поэтому здесь можно ехать на высокой скорости. В своем письме Девушка с кладбища написала, что у ее автомобиля нет шины. Она ее проколола или ее кто-то стащил?

Еще один поворот, и я вижу стоящую на обочине машину. Дорога усеяна кусками резины, шелестящими под колесами моего автомобиля. Я подъезжаю, собираясь припарковаться позади нее.

Сердце бьется в рваном ритме. Я взволнован, напуган. Мне хочется выскочить из машины, броситься к Девушке с кладбища и закричать: «Ты! Ты понимаешь меня!» А после этого хочется просто сидеть рядом с ней, дышать одним с ней воздухом, наслаждаться присутствием человека, который все понимает.

Взгляд цепляется за цвет стоящей на обочине машины. Ярко-желтое крыло – как маяк в свете фар моего автомобиля.

Сердце замирает. Леденеет. Я медлю – всего лишь секунду, – съезжая на обочину. Затем резко выворачиваю руль, возвращаясь на дорогу, включаю третью передачу и на бешеной скорости проношусь мимо поломанной машины.

– Ты что делаешь? – вытаращивается на меня Рэв.

– Еду домой, – с трудом разлепляя губы, отвечаю я. Грудь сковало льдом.

– Почему? Что случилось?

– Ты был прав. Это подстава.

– Что? И кто ее устроил? Как ты это понял?

Я не отвечаю ему. Сосредоточив взгляд на дороге, я принуждаю себя не забывать о том, что рядом сидит мой лучший друг. Стоит хоть на миг об этом забыть, и я махну на машине с обрыва.

– Дек, – тихо зовет меня Рэв, – поговори со мной.

– Это ее машина.

– Чья?

Я бросаю взгляд назад.

– Джульетты Янг. Ты не помнишь? Мы прикуривали ее аккумулятор.

– Помню. Но… почему ты уверен в том, что это именно ее машина?

– Я успел ее разглядеть.

Рэв молчит, глядя на меня.

– Неужели ты и правда считаешь, что она устроила подставу?

– Да. Нет…

Я провожу рукой по волосам, затем бью кулаком по рулю. Еще немного, и я сорвусь, закричу. Мне нужно взять свои эмоции под контроль, особенно в преддверии встречи с Аланом.

– Не знаю, Рэв, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Просто… Не знаю. Забудь.

«Я знаю, что ты неудачник с судимостью».

Мои чувства были иллюзией. Все. Джульетта Янг ни черта обо мне не знает. Она видит то же самое, что и все остальные: хулигана, который не успокоится, пока не угодит за решетку и не будет жить по тюремному расписанию.

Горло сильно сдавливает, невозможно вздохнуть. Разрастающийся в груди жар растапливает лед. Так ощущается ярость. Так ощущается предательство. Как я мог рассказать ей о своем отце? Как я мог рассказать ей о Керри? Слава богу, мы сохраняли анонимность.

Я резко, словно нетерпеливый таксист, торможу у дома Рэва. Вперив взгляд в лобовое стекло, не смотрю на друга. Даже не шевелюсь.

– Мы можем вернуться, – предлагает он.

– Нет, – отвечаю я.

– Дек. Она застряла там. Любой может…

– Так ей и надо.

– Но нужно позвонить…

– Рэв, – мрачно гляжу на него я, – ты будешь вылезать или нет?

Он осуждающе смотрит на меня, и я не выдерживаю его взгляда. Я снова начинаю всматриваться в темноту. Пальцы стискивают руль.

– Вылезай, Рэв.

Он слушается, но не уходит, а стоит и глядит на меня.

– Куда ты поедешь?

– Домой, – рявкаю я.

Наклонившись, протягиваю руку к пассажирской двери и захлопываю ее. Завожу мотор и давлю на газ.

Глава 23

Входящие: Девушка с кладбища


Новых сообщений нет.


Я проверяла папку входящих раз сто. Или двести.

Он написал, что едет ко мне, четверть часа назад. За это время я бы, наверное, успела пешком до школы дойти. Дождь поутих немного, и теперь легонько стучит по крыше машины. Свет передних фар несколько минут назад потускнел. Должно быть, аккумулятор скоро окончательно разрядится. Я выключаю фары, но оставляю включенными габариты. Не хочу, чтобы какой-нибудь подвыпивший подросток врезался в мою машину. Меня и так чуть кондрашка не хватила, когда какая-то машина съехала на обочину, а потом рванула прочь так, словно за ней гнался сам дьявол.

Платье начало высыхать, но мне почему-то стало лишь холоднее. Временами меня бьет неконтролируемая дрожь. Я снова пытаюсь дозвониться до папы. Он не отвечает. Я снова пытаюсь дозвониться до Роуэн. Меня перенаправляют на голосовую почту. Ее мобильник, наверное, разрядился.

Уставившись на экран телефона, мысленно молю Мрака прислать мне письмо. Или написать мне в чат. Еще минута, и я буду готова позвонить в 9-1-1. Что мне еще остается?

Я сижу в машине полчаса, пальцем не пошевелив, чтобы как-то себе помочь. Как бы в такой ситуации поступила мама? Она бы вышла под дождь и остановила проезжающую мимо машину. В ней оказался бы какой-нибудь посол из Австралии, его жена предложила бы маме меховую пелерину и пригласила бы на ужин в посольство.

Если я вылезу из машины и начну махать рукой, останавливая попутку, то, скорее всего, окажусь под колесами какого-нибудь идиота.

Против воли на глаза наворачиваются слезы. Не успеваю опомниться, как уже рыдаю, уткнувшись лицом в ладони. Эмоции согревают меня изнутри, но они неприятны. Плечи трясутся от рыданий, но я не сдерживаю слез. Зачем? Меня все равно никто не видит.

В окно стучат костяшками пальцев. Вскрикнув, убираю от лица руки. У машины стоит парень. Он здесь! Он здесь! Я вытираю лицо. Сердце радостно подпрыгивает и кувыркается. Но потом до меня доходит, кого я вижу. Горящие позади парня фары освещают половину его лица и заливают салон моей машины светом. Это не Мрак. Это Деклан Мерфи. Не думала, что этот вечер может стать еще хуже, чем был.

– У тебя сломалась машина? – громко спрашивает Деклан.

«Нет, у меня все хорошо, – хочется закричать мне в ответ. – Не парься. Уходи».

Я нажимаю на кнопку, чтобы опустить стекло, но двигатель издает жалобный звук и стекло не опускается. Придется открыть дверцу.

Деклан отходит, освобождая место, и ловит дверцу рукой. В машину врывается холодный воздух.

– Ты шину проколола? Вся дорога в резине.

– Я уже кое-кому п-п-позвонила, – отвечаю я, ненавидя себя за то, что не могу сдержать дрожи в голосе. Обнимаю себя руками. – Он должен п-п-приехать с минуты на минуту.

Взгляд Деклана темен и непроницаем.

– То есть тебе не нужна моя помощь?

– Нет. Все в порядке.

Стоя под дождем, Деклан долгое мгновение разглядывает меня – тем же ледяным взглядом, каким смотрел в школе.

– Не хочешь – как хочешь, – наконец произносит он. Захлопывает дверцу и отворачивается.

Он сейчас уедет. Я вижу в зеркале заднего вида, как он идет к своему автомобилю.

Черт!

Выскакиваю из машины:

– Подожди!

Деклан смотрит на меня сквозь несколько метров дождя и тьмы. Он еще не открыл дверцу своего автомобиля и стоит лицом ко мне. Он хотел вернуться? Эта мысль ошеломляет меня.

Мы стоим, глядя друг на друга. Мое платье мокнет под дождем.

– У тебя сел аккумулятор? – наконец заговаривает Деклан.

– Да, – киваю я и, помешкав, добавляю: – Я не заменила его.

– Ты меня не удивила. – Он кивает в сторону своего автомобиля. – Посиди в моей машине, согрейся.

На полпути к его автомобилю я осознаю, что все это может быть уловкой. Согрейся. Тут нет двусмысленности? Я инстинктивно замедляю шаг, но снаружи холодно, и мне плевать на любые двусмысленности.

У него черная – или серая – машина. Сейчас трудно определить. И она совсем не блестит. Покрыта матовой краской либо нуждается в покраске? Судя по внешнему виду, это старая модель: длинный и плоский капот, короткий багажник, двухдверный кузов. Салон подтверждает, что машина далеко не новая, хотя внутри не так уж и плохо. Кожаные сиденья слишком широкие – такие сейчас не делают – и без подголовников. Механическое управление. Древний радиоприемник с серебристыми кнопками и большими белыми цифрами. Стекла опускаются ручкой, которую нужно крутить.

Салон, к моему удивлению, не пропах затхлой обивкой и куревом. Должно быть, Деклан не курит в машине. Внутри пахнет старой кожей и чувствуется слабый аромат мужского одеколона.

Деклан садится на водительское сиденье и заводит двигатель – тот с урчанием оживает, – после чего подкручивает несколько кнопок на приборной панели. Меня тут же обдает теплым воздухом из центрального вентилятора.

Я сидела почти вплотную к пассажирской двери, но, почувствовав тепло, сразу подалась вперед и прижала ладони к вентиляционной решетке.

Деклан придвигается, протягивая свою руку к моей. Я дергаюсь назад и вжимаюсь в спинку сиденья. Одарив меня странным взглядом, Деклан рукой открывает решетку воздуходува, расположенного у моей двери.

– Она заедает, – объясняет он мне.

Я жду, когда Деклан отодвинется, и только потом снова прижимаю ладони к вентиляционному отверстию. Мы долгое мгновение сидим молча, слушая гудение мотора, приглушенного шумно выходящим из-за решеток воздухом.

– Ты боишься меня? – вдруг спрашивает парень.

По голосу непонятно, что он чувствует, и я не знаю, как лучше ответить. Какая-то нелепая ситуация. Он интересуется искренне или насмехается надо мной? Мне хватает смелости посмотреть на него. Деклан сидит, откинувшись на спинку сиденья, и его освещает лишь слабый свет от лампочек на приборной панели.

Я откашливаюсь.

– Если я скажу «да», ты используешь это против меня?

– Нет, – ровным тоном отвечает он.

Но мне все равно слышится вызов. Я смотрю ему в глаза.

– Тогда «да». Немного.

Салон освещают фары проезжающей мимо машины. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Не замедляя скорости, та уносится прочь по шоссе.

Вздохнув, я тру плечи, пытаясь сореться, и снова прикладываю ладони к воздуходувам. Деклан разворачивает их в мою сторону.

– Сколько ты тут просидела?

– Не знаю. Какое-то время.

– Почему вся вымокла? Пыталась поменять шину?

Я фыркаю.

– Понятия не имею, как это делается. Вышла посмотреть, что случилось.

– Судя по состоянию шин, тебе повезло, что ты не осталась без всех четырех.

– Шутишь? Да я перед танцами последний выпуск Car and Driver наизусть вызубрила!

В глазах Деклана вспыхивают веселые искорки.

– Я говорю об основах. Не я тут застрял на обочине с поломкой. Боюсь даже спрашивать, меняла ли ты когда-нибудь в своей машине масло.

Сижу насупившись, но он прав. По-моему, масло я ни разу не меняла.

Салон опять освещают фары проезжающей машины, и я чуть не сворачиваю шею, чтобы посмотреть на нее. Она тоже проносится мимо.

Деклан устремляет взгляд в лобовое стекло.

– Кого мы ждем?

Я медлю с ответом.

– Друга из школы. Не знаю, какая у него машина.

Странно, но Деклан обходится без издевок. Стиснув челюсти, он продолжает глядеть вперед. Я провожу пальцем по экрану мобильного, надеясь, что Мрак прислал сообщение.

Ничего. Вздыхаю.

– Чего ты боишься?

Я поднимаю взгляд на Деклана, но он по-прежнему смотрит на идущий снаружи дождь. Его голос тих, и в нем нет угрожающих ноток.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Лгунья. – Он награждает меня холодным взглядом, в котором проскальзывает осуждение.

Все это так чуднó. Деклан не злится, как тогда у школы, но я не знаю, как отвечать на подобный вопрос. Я убираю руки от решетки и обнимаю себя за талию.

– У тебя не лучшая репутация. Почему ты удивляешься?

– Ну-ка расскажи мне о моей репутации.

Я опять колеблюсь. Я знаю только то, что сказал мне Брэндон, плюс о Деклане ходили разные слухи, но какие из них правда? Это мне неизвестно.

– У тебя есть судимость.

– И? – Он смотрит на меня. – Она никак не связана с тобой.

Я сглатываю.

– Брэндон сказал, что ты под кайфом угнал и разбил машину. – Я умолкаю на пару секунд. – И ты в школе дерешься. – Снова умолкаю и смотрю ему в глаза. – Ты довольно враждебный.

– Я враждебный?

Он и глазом не моргнул на мои слова об угоне машины или о драках, но отреагировал на это?

– Может, ты не помнишь, как наезжал на меня, заставляя удалить дурацкую фотку?

Деклан вскидывает брови.

– Может, это ты не помнишь, как обвинила меня в том, что я собираюсь подлить в пунш спиртное?

Мои щеки обжигает румянец, и я отвожу взгляд.

– Ты прав. Прости. Я не должна была этого говорить.

– Не ты первая, кто говорит подобные вещи. – Тон его голоса не изменился, но Деклан довольно резко дергает рычаг переключения передач. – Знаешь, что бесит? Если будешь цепляться в школе к слабаку, то тебя отстранят от занятий.

– Это плохо?

– Нет. Но если кто-то будет цепляться к парню с плохой репутацией, то всем плевать. Люди считают, будто могут говорить ему что угодно. И их в этом только поддержат.

Он прав. Как и в спортзале, я чувствую укол вины.

– Ты и сам не очень-то себе помогаешь. Мог бы просто попросить меня удалить эту фотографию. И не обзывать Брэндона придурком. Тебе это в голову не приходило?

Деклан обжигает меня взглядом.

– Думаешь, он задумывается о том, что говорит обо мне?

Нет. Наверное, нет.

Мы сидим в тишине, слушая стук дождя по крыше.

– Значит, вот что обо мне думают? – наконец спрашивает он, глядя в сторону. – Что я под кайфом угнал машину?

– А ты этого не делал?

Он отрицательно качает головой, не поворачиваясь ко мне.

– Я был пьян, а не обдолбан.

Как будто есть разница.

– И все?

– Нет. Я не угонял машину, но мой придурочный отчим все равно подал на меня в суд.

– Это была его машина?

– Нет. Это был пикап моего отца.

– Почему ты?..

– Это имеет какое-то значение? – Деклан раздраженно бросает взгляд в заднее окно. – Сколько ты еще будешь ждать своего друга?

– Э-э-э… – теряюсь я от внезапной смены темы. – Не знаю.

– Дай мне ключи.

– Что?

– Дай ключи. Пойду сменю шину, пока мы ждем.

Пошарив в сумочке, я достаю связку ключей.

– Ты собираешься…

– Оставайся в машине.

Деклан почти вырывает ключи у меня из рук и, выйдя из машины, хлопает дверцей. Я наблюдаю за ним – освещенным фарами, таинственным. Он открывает багажник и достает запаску. Положив ее у машины, вытаскивает из темноты еще какой-то предмет. Я никогда не меняла шины, поэтому понятия не имею, что он делает. Но действует он быстро и деловито.

Не стоило бы сидеть и таращиться на него, но я ничего не могу с собой поделать. В нем есть что-то притягательное. Десятки машин проехали мимо, а он остановился. И он помогает мне, несмотря на мое отвратительное поведение.

Деклан опускается на асфальт – на мокрый асфальт, под дождем – и засовывает что-то под машину. Смахивает с лица влажные волосы. Я так и буду сидеть и пялиться на него, ничего не делая? Выхожу к нему, но он не смотрит на меня.

– Я сказал тебе оставаться в машине.

– Так, значит, ты один из тех парней, которые думают, будто женщина должна ждать в машине?

– Когда эта женщина не знает, что ездит на лысой резине и что заряда ее аккумулятора едва хватает на поддержку хронометра? – Он закрепляет под машиной какую-то железяку и начинает вращать ее рукоятку. – Да, я так думаю.

Моя гордость уязвлена.

– Ты хочешь сказать, что тебе не нужна моя помощь? – сдержанно спрашиваю я.

На губах Деклана появляется печальная улыбка.

– Ты такая забавная, когда не занята осуждением других.

– Скажи спасибо, что я не пнула тебя за это.

Улыбка сходит с его губ, но он не отрывает взгляда от машины.

– А ты попробуй.

Так и подмывает пнуть его после этого. Наши пререкания будоражат. Впервые за долгие месяцы я во время общения не ощущаю себя так, будто все происходит не со мной.

– Почему ты хотел, чтобы я удалила фотографию?

Поднимаемая им железяка с металлическим стуком ударяется о дно автомобиля. Деклан вскидывает на меня взгляд.

– У тебя машина стоит на ручнике?

– М-м-м…

– Иди проверь.

Я иду и проверяю. Не стоит. Я ставлю машину на ручной тормоз и возвращаюсь под дождь. Деклан откручивает ключом гайки на колесе.

– Спасибо, – благодарит он напряженным от усилий голосом.

Я жду, но на мой вопрос он не отвечает.

– Ты умышленно не отвечаешь мне?

Деклан кивает.

– А машину не нужно поднимать, перед тем как снимать колесо?

– Сначала нужно гайки ослабить. Иначе можно сдернуть машину с домкрата.

– И это будет плохо?

– Да, это будет плохо.

На плечах бугрятся мышцы. Он снова откидывает с лица влажные волосы. Потом вращает ручку стоящей под машиной железки.

– Это домкрат? – уточняю я, ощущая себя дурой.

Взгляд, брошенный на меня Декланом, заставляет пожалеть о том, что я не осталась в машине. Подождав, когда он продолжит свое занятие, я спрашиваю:

– А что будем делать с аккумулятором?

– Посмотрим, получится ли его опять прикурить. Потом я провожу тебя до дома. И ты завтра же заменишь аккумулятор. – Он поднимает на меня глаза. – Да?

– Да, – поспешно киваю я.

Деклан абсолютно непредсказуем. Только что раздражался на меня, а теперь удивляет почти заботливыми словами. Я молча наблюдаю за тем, как он снимает старое колесо и заменяет его запасным. Машины давно не проезжали мимо нас, и вокруг стоит тишина, прерываемая шелестом дождя в листьях деревьев.

– Ты удалила ту фотографию? – тихо спрашивает Деклан.

Я медлю с ответом. Лгать ему не хочу, а сказать правду боюсь.

– Нет.

Он не отрывается от того, что делает.

– Почему?

– Потому что ты вел себя как засранец, когда об этом просил.

Деклан коротко смеется себе под нос. Затем мрачнеет.

– Я не ради себя просил.

– Как это?

Взяв с асфальта гайку, он смотрит на меня.

– Я не ради себя просил удалить ту фотографию, а ради Рэва.

– Тогда почему он сам не попросил меня об этом?

– Рэв не такой.

Не такой, да. Я едва знаю Рэва Флетчера, но у меня уже сложилось впечатление, что он не любит просить. Деклан Мерфи такой же. Становится совестно. Хочется прямо сейчас метнуться в школу и стереть все снимки с карты памяти фотоаппарата мистера Жерарди.

– Рэв не любит, когда его фотографируют?

– Да. Если посмотришь ежегодные альбомы, то ни в одном из них не увидишь его снимков.

Я пораженно моргаю.

– Правда?

– Угу.

– Почему?

Руки Деклана замирают, но он не отрывает взгляда от колеса.

– Потому что его бил собственный отец, а потом фотографировал.

Я не ожидала услышать подобный ответ и не верю своим ушам. Воображение рисует в голове страшные картины, которые могли происходить с его другом.

– Почему? – выдыхаю я.

– Его отец был ублюдочным садистом. Рэв даже рад, что отец снимал все на камеру, так как на фотографиях навсегда останется память об этих событиях.

Над головой рокочет гром, но дождь не усиливается.

– Он этому… рад?

– В какой-то мере, – качает головой Деклан. – Только не подумай, что он хранит все эти фотографии в альбоме. После того как его забрали, возможности вернуться домой у Рэва уже не было. – Деклан начинает закручивать гайки на колесе. – Вот почему он не любит фотографироваться.

Я с трудом сглатываю, горло сжато судорогой. Мучительный стыд, наверное, еще не скоро меня отпустит.

– Как отреагирует Рэв, узнав, что ты мне об этом рассказал?

– Все будет нормально. – Деклан поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. – Он поймет, что на это была причина.

У меня по телу пробегает дрожь.

– Я не буду сплетничать.

– Знаю, что не будешь, – говорит он без тени раздражения или резкости.

Я наблюдаю за тем, как он опускает машину. «Знаю, что не будешь». В его словах доверие, а я никак не ожидала этого услышать. Деклан бросает мне ключи.

– Я поставлю свою машину перед твоей, чтобы прикурить. Не включай двигатель, пока я не скажу. Хорошо?

– Хорошо. – Я сжимаю ключи так сильно, что зубцы впиваются в ладонь. – Спасибо.

Моя машина заводится, как только Деклан подключает ее к своему аккумулятору. Мы сидим каждый в своем автомобиле, и я внезапно жалею о закончившемся разговоре. Мне кажется, мы могли бы еще о многом поговорить – что крайне нелепо, так как я совсем не знаю Деклана.

Спустя несколько минут он отсоединяет провода для прикуривания и подходит к моему окну.

– Сможешь вести машину?

Я киваю.

– Поменяй аккумулятор. Я серьезно тебе это говорю.

У меня пересыхает во рту.

– Знаю.

– Ладно. Я провожу тебя домой.

Он не ждет ответа. Разворачивается и возвращается в свою машину. Я веду осторожно, радуясь тому, что позади видны фары автомобиля Деклана. Уже двенадцатый час.

Не знаю, что такого произошло за последние полчаса, но я нахожусь в полнейшем смятении. Прокручиваю в голове наш разговор о фотографии. Теперь мне понятны колебания Рэва. Так же как и горячность Деклана, настаивавшего на том, чтобы я удалила снимок. И оскорбления Брэндона в его адрес кажутся еще более отталкивающими. Деклан прав. Одним что-то обидное скажешь, и это расценят чуть ли не как смертельное преступление, а к другим – таким, как он, – можно цепляться без зазрения совести. Мне вспоминается наша с ним встреча в коридоре, когда я врезалась в него и опрокинула кофе, а в кабинет директора отправили не меня, а его. Даже учителя ожидают от него самого худшего. Как и я. Если бы меня попросили назвать парней, которые будут под дождем менять девушке колесо, то Деклана бы точно среди них не было. А он сегодня единственный, кто остановился.

Мне жутко хочется извиниться за все наши неприятные разговоры. Конечно, не я одна виновата в возникших между нами недоразумениях, но, думаю, он и сам это понимает. Он осторожничает, как и я. Но я могу потихоньку ослабить свою броню, особенно когда Деклан доверил мне тайну друга, не попросив ничего взамен. Все это так неожиданно.

О, так я и должна делать неожиданные вещи! «Прости, – скажу ему я, как только мы доберемся до моего дома. – Может, начнем все сначала?»

Я заезжаю на подъездную дорожку у дома и бросаю взгляд в зеркало заднего вида, ожидая, что Деклан остановится и подождет, когда я выйду из машины.

Он не ждет. И даже не замедляется. Он просто уносится в ночь.

Глава 24

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: пятница, 4 октября, 23:32:53

Тема: Я дома


Хотела дать тебе знать, что добралась до дома в целости и сохранности.

Надеюсь, у тебя все в порядке.


Дома не горит свет. Так и чудится, как сейчас выскочит Алан, начнет ругаться, грозить Челтенхемом и обзывать меня ни на что не годным молокососом.

Но никто не выходит. Я выключаю двигатель и с минуту сижу в тишине, перечитывая письмо. Нужно было сказать ей. Как теперь все распутывать?

Стуча в автомобильное стекло Джульетты, я думал, она сразу все поймет, взорвется от ярости, как я сам до этого, обнаружив, что она и есть Девушка с кладбища. Я не ожидал увидеть ее горько плачущей.

Даже сейчас при воспоминании об этом в груди саднит. Девушка, с которой я переписываюсь, и девушка, обвинившая меня в том, что я хочу подлить в пунш спиртное, – один и тот же человек. В голове не укладывается.

«Возвращайся-ка ты лучше на танцпол, принцесса. Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь увидел тебя в компании неудачников?»

Морщусь, вспоминая свои слова. Для нее эти танцы так много значили. А я все испортил.

Мобильный коротко пищит, и я вздрагиваю. Девушка с кладбища прислала сообщение?

Джульетта, поправляю я себя. Запомни уж, что она больше не незнакомка. Она – Джульетта.

В любом случае это не она. Сообщение прислал Рэв.


РФ: Ты вернулся и помог ей?

ДМ: Да.

РФ: Так я и знал!


Выключаю мобильный и засовываю в карман. Рэв забросает меня сообщениями, пока не вытянет всю историю, но мне нужно время для обдумывания случившегося.

В доме так тихо. Не подстерегает ли меня Алан, чтобы прибить молотком? Меня сковывает беспокойство, пальцы рефлекторно сжимаются на руле. Если он сам нарывается, если он жаждет драки, то я колебаться не буду Но, к сожалению, Алан бросается на меня не с кулаками и злостью, а с судебными бумажками и угрозами вызвать полицейских.

Мне с лихвой хватило ночи, проведенной в камере в прошлом мае. Не хочу больше через это проходить, особенно если не буду знать, сколько предстоит просидеть за решеткой.

Потихоньку беспокойство о возможном столкновении с отчимом сменяется страхом, что, если я буду продолжать бездействовать, меня тут так и найдут – сидящим в машине, парализованным нерешительностью.

Ключ неслышно проворачивается в дверном замке. В коридоре темно. Неужели мне впервые за эти годы улыбнулась удача? Зажжены лишь лампа у лестницы и ночник в коридоре наверху. Я целую минуту стою в абсолютной тишине. В доме тихо. Наверное, мама с отчимом спят. Обалдеть!

Напряжение спадает, и я чувствую легкую слабость. Затем слышу кашель. А потом звуки рвоты. Я прохожу в дальнюю ванную, расположенную за кухней. Дверь приоткрыта. Сидящую на полу маму рвет в унитаз. На ней футболка Алана и брюки в обтяжку. В руке зажата салфетка.

– Мам? – Мне не удается скрыть испуг в голосе. Я снова чувствую себя десятилетним, наблюдающим за тем, как блюет отец. Но мама не падает с унитаза, и воздух не пропах спиртным. – Мам, тебе плохо?

Она мотает головой, не открывая глаз. Вытерев рот, долго сидит на коленях над унитазом, таким же белым, как и ее лицо…

– Мне позвать Алана?

– Нет, – отвечает она. – Нет, все в порядке. Желудок взбунтовался.

– Тебе дать еще салфеток?

Сначала она отрицательно качает головой, потом кивает. Я достаю из-под кухонной раковины коробку салфеток и ставлю рядом с ней. Наливаю в стакан воды.

Мама сливает воду в унитазе и садится на его крышу.

– Воды? – протягиваю я ей стакан.

Она кривится так, будто я предлагаю ей яд.

– Прополощешь ей рот?

– Ладно.

Она прополаскивает рот и выплевывает воду в раковину. Глубоко вздохнув, умывается. Я торчу у двери, беспомощный и бесполезный.

– Помочь тебе подняться наверх?

Мама мотает головой.

– Я, наверное, посижу на диване, пока тошнота не пройдет.

– Хорошо.

Она вроде как отпускает меня, но я не уверен, что можно оставлять ее одну. Мама выпрямляется и оглядывает меня. Ее глаза потрясенно расширяются.

– Ты такой красивый, Деклан. Я не думала, что ты пойдешь в костюме.

Она разглаживает рубашку на моем плече и поправляет галстук, как будто сейчас в этом есть хоть какой-то смысл. Я цепенею под ее прикосновениями.

– Ты попал под дождь?

– Я помогал другу сменить колесо. – Помедлив, продолжаю: – Потому и припозднился немного.

– Уже так поздно? Я задремала, пока ждала тебя, а потом… – Поморщив нос, мама косится на туалет. – Пойдем на диван. Мне нужно присесть.

Мы устраиваемся на диване. Мама не хочет включать свет, поэтому мы сидим в темноте – сами как тени.

– Алан уже спит? – спрашиваю я.

– Да. Ему рано утром на работу, а я, как ты знаешь, люблю полуночничать.

Рад, что она не спит, но все еще переживаю.

– С тобой все в порядке?

– Да, не беспокойся. – Мама мягко сжимает мою ладонь. – Мы взяли в магазине креветок. Сам знаешь, что случается, если они несвежие.

Не помню, когда она в последний раз прикасалась ко мне, а тут за пару минут дотронулась дважды. Я словно попал в какую-то сумеречную зону между сном и бодрствованием.

– Кристин сказала, что тебе и на прошлой неделе нездоровилось.

– Ох, – мама выглядит удивленной. – Я тогда схватила летнюю простуду.

– Сейчас октябрь.

– Деклан! – неодобрительно смотрит на меня она.

– Что? Я просто спросил.

– Расскажи мне о танцах. Ты хорошо провел время?

– Нет.

Мама вздыхает. Мы так давно не говорили по душам, что сейчас это кажется практически невозможным. Она обхватывает мою голову ладонями, убирая со лба волосы. Я ожидаю услышать ворчание по поводу моей стрижки, но вместо этого мама просто держит мою голову в своих ладонях, поглаживая пальцами мои виски. И смотрит мне прямо в глаза. Я не шевелюсь.

– Ты меня пугаешь, – шепотом признаюсь я.

Мама не улыбается.

– У меня такое ощущение, что ты взрослеешь, а я в твоем взрослении никак не участвую.

Я не возражаю, ведь ощущаю то же самое. Отведя взгляд, высвобождаюсь из ее рук.

– Пойду сниму мокрую одежду.

Мама безропотно отпускает меня, но крошечная часть моей души молит о том, чтобы она меня удержала. Но этого не происходит, и я не оглядываясь дохожу до середины лестницы. Мама не включает телевизор, и я оборачиваюсь. Она смотрит на меня.

Прочистив горло, я тихо спрашиваю:

– Тебе плед принести?

Она как-то неуверенно улыбается мне:

– Это было бы здорово. Спасибо.

Когда я возвращаюсь вниз с белым пледом из гостевой спальни, мама, вытянувшись на диване, смотрит телевизор.

– Помнишь, как мы во время летних каникул смотрели передачи по ремонту и дизайну? – спрашивает она.

Да уж. Помню. Мы смотрели их, складывая постиранные вещи. Худшее мучение сложно придумать. Мне вспоминаются ее прикосновения. А может, это и неплохая попытка наладить наши отношения. Я накрываю маму пледом.

– Тебе нужно что-нибудь еще?

– Нет. Спасибо, Деклан.

Медлю с уходом, и она поднимает на меня взгляд.

– Со мной все будет хорошо. – Она берет мою руку в свою маленькую ладонь и тихонько потряхивает. – Не волнуйся за меня.

Глава 25

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: суббота, 5 октября, 01:06:47

Тема: Вечер


Прости за опоздание. Пришлось сначала отвезти друга. Он распсиховался. Ему нужно было вернуться домой не позже одиннадцати. Подъехав, я увидел, что кто-то уже остановился и помогает тебе, поэтому не захотел создавать неловкой ситуации.

Рад, что ты в порядке.


И если уж говорить правду то я рад, что мы с тобой пока еще не встретились.

К утру дождь прекратился, температура понизились. Я откапываю из шкафа свитер и натягиваю поверх джинсов доходящие до колен сапоги. Мне комфортно в такой одежде – в особенности после проведенного с Декланом вечера. В другой я бы чувствовала себя обнаженной.

Папа застает меня на кухне за поеданием хлопьев и замирает как вкопанный.

– Ты… рано поднялась.

Я всегда встаю раньше него, просто утром по субботам меня обычно не бывает дома. До появления в кухне папы я просматривала журнал.

– Это хорошо?

– Конечно! – Он направляется к стойке, но опять останавливается. – Ты и кофе приготовила?

– Захотелось чашечку выпить.

Папа достает чашку и тоже наливает себе кофе. Я перелистываю еще одну страницу в журнале.

– Как прошли танцы? – спрашивает папа. – Я бы подождал тебя вчера вечером, если бы знал, что ты вернешься домой.

Засовываю в рот полную ложку хлопьев и пожимаю плечами.

– Нормально. Роуэн веселилась с Брэндоном Чо, поэтому я решила не быть третьей лишней.

Около полуночи подруга засыпала меня ворохом взволнованных сообщений – должно быть, когда поставила на зарядку мобильный. Я успокоила ее, сказав, что мне помогли и я добралась до дома без проблем. О Деклане Мерфи умолчала. Пытаюсь пока разобраться в себе.

Папа садится напротив меня. Он принял душ и побрился, на нем тенниска и джинсы. Давно уже не видела его таким бодрым.

– Куда-то идешь? – спрашиваю я.

– В магазин. Хочу купить чехлы для уличной мебели. Потом собираюсь убрать листья. – Он пару секунд молчит. – Хочешь помочь?

– Помочь сгрести листья?

Папа улыбается, но улыбка выходит неуверенной.

– Я так понимаю, что это «нет».

Покачав головой, я засовываю в рот очередную ложку хлопьев.

– Помогу. Ты не должен заниматься этим один.

– Хорошо.

– Хорошо.

Мы долго сидим молча. Папа открывает утреннюю газету и начинает читать рубрику «Бизнес». Несколько раз я ловлю на себе его взгляд, но он ни слова не произносит. От пропитанных духами листов журнала тяжелеет голова, но если я закрою его, то мне придется говорить с папой, а я понятия не имею, что сказать.

Папа поднимается налить себе еще одну чашку кофе.

– Ты решила не ехать сегодня на кладбище? – осторожно спрашивает он.

– Я не могу. – Кладу еще одну ложку хлопьев в рот. – Мне нужно заменить аккумулятор.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

– И давно с ним проблемы?

– Ну… не знаю. Несколько недель. Вчера вечером он сел.

– У тебя сломалась машина? – Папа выглядит потрясенным. – И ты мне не позвонила?

– Позвонила. Ты уже спал.

– Прости, Джулс. – Он садится за стол. – Надо было раньше рассказать мне о проблеме с аккумулятором.

Отец не называл меня так со смерти мамы. На секунду я немею, и мне приходится сглотнуть, чтобы заговорить.

– Ничего страшного. Школьный друг помог мне с машиной и проводил до дома. Я просто не хочу опять оказаться в такой же ситуации.

– Позвоню в автосервис, узнаю, смогут ли они заменить аккумулятор сегодня. Ты уверена, что проблема только в нем?

– М-м-м… Нет. – Я заливаюсь краской – с чего бы это? – Мой друг сказал еще, что я езжу на лысой резине. Ему пришлось заменить одно колесо.

– Звоню сейчас же! Уборка листьев может подождать.

Папа звонит в сервис и договаривается о том, что мы подъедем чуть позже. Я неловко ерзаю на стуле. Уговор с родителями при покупке машины был таков: я оплачиваю и бензин, и техническое обслуживание. Летом я собиралась устроиться на работу, а вместо этого растратила свои скудные сбережения на бензин, пока металась на машине между школой и кладбищем.

– Ты знаешь, сколько это все будет стоить? – спрашиваю я, когда папа вешает трубку.

Он колеблется с ответом.

– Новый аккумулятор и четыре колеса? Много.

У меня сжимается сердце.

– Может, сначала спросим, настолько ли плохи мои шины?

– Если их нужно заменить, значит, нужно. Не хочу, чтобы ты садилась за руль, когда это небезопасно.

– Хорошо. – Пытаюсь вспомнить, сколько у меня осталось денег на банковском счете. Не так уж и много. – Не скажешь приблизительно, во сколько мне это встанет?

– Ну, по меньшей мере в уборку листьев. Может, и в стрижку газона.

Он это серьезно?

– Но ты и так оплатил мое платье.

– Не переживай, я могу тебе помочь, – тихо говорит он и, помолчав, спрашивает: – Ты не против?

– Нет. – Шмыгнув носом, я поскорее засовываю в рот ложку с хлопьями, чтобы не расплакаться. – Спасибо.

– Не за что. – Папа медленно размешивает в кофе сахар, затем переворачивает страницу газеты. – Мне снова звонил Иэн.

Мамин редактор. Я замираю.

– Зачем?

– Сказал, что кто-то ищет Nikon F6, и хотел уточнить, заинтересованы ли мы еще в его про даже.

Nikon F6 – мамина пленочная камера. Один только корпус стоит около двух тысяч долларов, так что предложение заманчивое. Цифровыми камерами мама обычно снимала в «полевых условиях». Можно было загрузить фотографии в Сеть и не беспокоиться о том, что с ними что-то случится. Но обожала она пленочные камеры. Мама любила их за постоянство, за невозможность просто взять и удалить не понравившийся кадр, тут же заменив его новым.

«Иногда есть возможность сделать лишь один-единственный кадр», – повторяла она мне.

– Нет. – Мой голос сипит, и я повторяю: – Пока нет.

Папа кивает.

– Я так ему и сказал.

– Спасибо, пап. – Вскакиваю со стула и крепко обнимаю отца. Не помню, когда делала это в последний раз, но сейчас не могу не прикоснуться к нему.

Если он и удивлен, то ничем этого не выдает. Он тут же обнимает меня в ответ, будто для нашей семьи совершенно естественно вот так горячо обниматься.

– Знаешь, «никогда» тоже подойдет, – тихо говорит он.

– Что? – не понимаю я и, слегка отстранившись, смотрю ему в глаза.

– Ты сказала: «Пока нет». – Папа смотрит мне в глаза. – Я оставлю решение за тобой. Но «никогда» тоже подойдет, Джулс. Оно всегда подойдет.

* * *

Мы с Роуэн развалились на качелях возле ее крыльца. Улица залита золотом послеполуденного солнца. Ветер такой сильный. Радуюсь, что надела свитер.

Я не раскачиваюсь, уперев стопы в подлокотник. Устала после уборки листьев, но довольна новехоньким аккумулятором и четырьмя шинами. Роуэн время от времени слегка отталкивается от земли ногами, и качели поскрипывают. С самого моего прихода подруга не умолкая трещит о Брэндоне. Я буквально вижу, как от радости и возбуждения от нее во все стороны разлетаются мультяшные сердечки и цветочки. Но я счастлива за нее. Ро никогда еще не была так страстно кем-то увлечена.

– Ну-ка, расскажи еще раз, как он тебя поцеловал, – прошу я. – Уверена, кое-какие детали ты утаила.

Засмеявшись, Роуэн кидается в меня подушкой.

– Умолкни.

Я подхватываю подушку и крепко прижимаю к груди, впитывая в себя ее тепло. Мы с Роуэн видимся каждый день, но такое ощущение, что смерть мамы воздвигла между мной и моей лучшей подругой невидимую стену и мы все пытаемся ее как-то сломать. Вчерашний вечер пусть и не сокрушил эту стену, но пару-тройку кирпичиков расшатал. Как бы мне хотелось снести ее до основания! Маленькая трещина едва позволяет нам с Роуэн соприкоснуться руками, но, может быть, для начала достаточно и этого?

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – ни с того ни с сего говорю я.

Наверное, мой голос прозвучал серьезней, чем следовало. Роуэн мгновенно выпрямляется на качелях.

– Слушаю.

Я поворачиваю к ней голову.

– Да это ерунда.

– Нет, не ерунда. Так и знала: ты что-то скрываешь. Выкладывай.

– Ты знала, что я что-то скрываю? – хмурюсь я. – Откуда?

– Джулс! Бога ради, просто рассказывай!

Я смущаюсь и чувствую неуверенность.

– Это глупости.

– Это касается Брэндона?

– Ты зациклилась на нем, – смеюсь я. – Нет. Я хотела рассказать не о Брэндоне. О другом парне.

– Внимательно тебя слушаю.

Я достаю из кармана мобильный.

– Его имени я не знаю. Мы с ним переписываемся. – Нужно было получше подготовиться к этому разговору. – Все это прозвучит совершенно нелепо.

Между сдвинутыми бровями Роуэн появляется морщинка.

– Ты с ним познакомилась в интернете?

– Нет. Я встретила его на кладбище. В каком-то роде. Он ответил на одно из моих писем.

Морщинка между ее бровями становится глубже.

– Твоих писем?

Щеки горят от смущения, и я отвожу взгляд.

– Он ответил на оно из тех писем, которые я оставляю у мамы на могиле. Сначала меня это выбесило, и я написала ему ответ. Но потом… что-то изменилось. – Я слегка пожимаю плечами. – Он тоже потерял близкого человека. Думаю… Думаю, мы понимаем друг друга. Немного. Вчера вечером, когда я застряла на обочине, он предложил помочь, но опоздал – мне уже помогли.

– Как его зовут?

– Не знаю. – Открываю мобильное приложение и нахожу последнее письмо, где он извиняется за то, что не успел мне помочь. – Его ник – Мрак. Так я его про себя и называю.

Роуэн пробегается взглядом по написанному.

– Не могу решить, это самая романтическая вещь, о которой я когда-либо слышала, или это жутко нездоровая хрень.

– Это не хрень! – Я выхватываю у нее мобильный.

Подруга внимательно глядит на меня.

– Ты разочарована тем, что он не показался вчера, или чувствуешь облегчение?

Вопрос в лоб.

– И то и другое. Наверное. – Я задумываюсь. – Но все-таки больше чувствую облегчение, потому что знакомство с ним лишило бы нас такой… открытости. – Нервно вожу пальцем по краям телефона. – Я многое рассказала ему о маме. Он многое рассказал мне о своей семье. Несколько лет назад у него умерла сестра. В этом каким-то образом был виноват его отец… подробности мне неизвестны.

Роуэн смотрит мне в глаза.

– Если решишь встретиться с этим парнем, то назначь встречу там, где будет много народа.

– Я не дура, Ро.

– Ты попросила совершенно незнакомого парня помочь тебе, когда у тебя поломалась машина, Джулс.

Точно. Я это сделала.

– Ты права, – поморщившись, говорю я. – У меня тогда голова шла кругом и совсем не варила.

– Так кто тебе помог? Ты не сказала.

Интересно, как она отреагирует, узнав, что посреди ночи, на темной и пустынной дороге мне помог Деклан?

– Деклан Мерфи.

– Я же серьезно спрашиваю.

– А я серьезно и отвечаю.

Роуэн откидывается на спинку качелей, отчего они резко дергаются назад.

– Никогда больше не оставлю тебя одну.

Мне вспоминается, как Деклан чуть ли не оскорбился тем, что я его боюсь. Щеки снова вспыхивают.

– Он вел себя… пристойно.

– Рада, что ты сейчас сидишь тут и говоришь со мной, а не валяешься в какой-нибудь канаве. – Роуэн поворачивается к дороге и корчит кислую мину. – Смотри. Вон его чудик-друг.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу на другой стороне дороги Рэва Флетчера, толкающего перед собой бело-розовую детскую коляску. Капюшон, как всегда, скрывает его лицо, но при свете дня прекрасно видно, насколько он высок и широк в плечах. Обидно, что парень с таким классным телосложением усиленно пытается спрятаться. И лицо у него, если приглядеться, тоже отличное. В голове эхом отдаются слова Деклана о фотографиях.

– Он не чудик, – тихо возражаю я.

– Что? – переспрашивает Роуэн.

– Я говорю, он не чудик. Он очень даже милый парень. – И, пока Роуэн отскребает от пола упавшую челюсть, я поднимаю руку и кричу: – Привет, Рэв!

Он удивляется и, кажется, готов весь съежиться, чтобы сделаться незаметным, но вскоре понимает, что его зову я, и расслабляется. Сменяет курс и переходит дорогу, направдляясь к дому Роуэн.

– Привет, – отвечает он.

Сидящая в коляске девочка, повизгивая, машет ножками. В одной руке она держит измусоленное печенье, крошки которого прилипли к пухленьким пальчикам.

– Ты присматриваешь за малышкой? – спрашиваю я Рэва. Это столь же неожиданно, сколь удивительно.

– Что-то вроде того. Маму вызвал клиент, а Бейбидолл никак не засыпала, вот я и решил прогуляться с ней немного.

Перевожу взгляд с Рэва на темнокожую малышку.

– Это твоя… сестра?

– Не совсем, – улыбается он. – Родители взяли ее на воспитание.

– А у твоей мамы клиент? – уточняет Роуэн таким тоном, будто его мать занимается чем-то непристойным.

Мне вспоминаются слова Деклана о том, что некоторые люди становятся объектом всеобщей враждебности.

Рэв недоуменно моргает.

– Ну да. Моя мама – бухгалтер.

– О… – Роуэн, видно, лишилась дара речи.

Мне хочется ткнуть ее локтем, чтобы она перестала себя так грубо вести. Я такая же была?

– Можно мне ее подержать? – спрашиваю я Рэва.

– Конечно.

Его движения проворны, и он быстро и умело достает девочку из коляски. Сначала она пытается выбраться из моих рук, но потом ее очаровывает воротник моей рубашки. Малышка мнет ткань пальчиками свободной руки, другой посасывая печенье. Она смотрит на меня огромными, темными и бесхитростными глазами.

– Какая лапочка, – умиляюсь я.

– Ты ей нравишься, – говорит Рэв.

– До тех пор, пока она не узнает меня получше.

– Она чувствует, что ты хорошая. – Парень ненадолго умолкает. – Как твоя машина?

Наверное, ему Деклан рассказал.

– Хорошо. Папа за уборку во дворе дома купил мне новые шины и аккумулятор.

Рэв приподнимает брови.

– Похоже, у тебя классный папа.

Так и есть, осознаю я. Может, в последние месяцы это никак не проявлялось, но папа очень чуткий человек. И отзывчивый. Почему-то я об этом забыла.

– Я рада, что мы встретились.

Роуэн рядом молчит, но ерзает.

– Да?

– Да. Я хотела сказать тебе… – Раздумываю, но Рэв терпеливо ждет. В его лице нет ни капли нетерпения. – Я удалю в понедельник ту фотографию. Ту, что сняла на осеннем фестивале.

Его лицо каменеет, и я понимаю из-за чего.

– Передашь Деклану? – быстро добавляю я. Он не должен чувствовать себя неуютно. – Знаю, для него это было важно.

Рэв кивает, но, подумав, говорит:

– Не думаю, что это так уж и важно для него. Не нужно ее удалять.

– Правда?

– Да. Все… в порядке.

Девочка, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, начинает вертеться. Я слегка подкидываю ее в руках, и она успокаивается.

– Ты уверен?

– Угу. – Рэв забирает у меня Бейбидолл. – Нужно пройтись с ней. Не хочу, чтобы она разошлась перед сном.

Я наблюдаю за тем, как он пристегивает ее. Малышка ему не мешает. Наверное, он корчит ей рожицы, потому что она тихо смеется.

– Ты так здорово ладишь с детьми, – замечаю я.

Рэв улыбается, но лицо у него какое-то отстраненное, словно он мысленно еще в нашем с ним разговоре о фотографиях.

– У меня в этом большой опыт.

– Слушай, – вклинивается Роуэн, – почему ты вечно в капюшоне?

– Что? – выпрямляется парень.

– Ты же не просто так его не снимаешь? Ты хочешь этим донести какое-то послание окружающим?

Я не могу разобрать ее тона. Она не стервозничает – в ее голосе звучит искреннее любопытство. Мне тоже интересно, почему он не снимает капюшона.

– Ага. Послание о том, что на улице холодно. – Рэв толкает коляску вперед, уходя по дорожке. Мгновение спустя он оборачивается. – Я рад, что ты занялась машиной. Дек сказал, она в плачевном состоянии.

– Была. – Колеблюсь пару секунд. – Передай ему спасибо, когда увидишь. Ну, понимаешь, никто, кроме него, не остановился.

С его лица сходит напряженность.

– Передам, – кивает он.

Мы молчим. У нас обоих в прошлом есть тайные трагедии, и я уже не впервые отождествляю Мрака с Рэвом.

– Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя неловко, – говорю я.

– Я знаю. – Он медлит, словно хочет сказать еще пару слов.

– Идем, Джулс, – зовет меня Роуэн. – Пора ужинать.

– Секунду, – отвечаю я, но, обернувшись, вижу, что Рэв перешел на другую сторону дороги и идет прочь, в сторону своего дома.

Глава 26

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: воскресенье, 6 октября, 11:22:03

Тема: Парень, который остановился


Итак… Помнишь, я писала тебе о грубом парне, из-за которого расстроилась на танцах, а потом вообще с них ушла?

Так вот, именно он помог мне с машиной. И это его ты видел.

Его зовут Деклан Мерфи. Ты его знаешь? Не отвечай. А то вдруг это подскажет нам, кто мы. Но если ты его не знаешь, то уж точно о нем наслышан. О нем ходит дурная слава.

Когда он под дождем постучал в мое окно, я жутко перепугалась. Решила, что он угонит мою машину, или прибьет меня, или заставит торговать наркотой.

Признаюсь, еле сдержалась, чтобы не удалить последнее предложение, поскольку чувствую себя теперь страшно виноватой за те свои мысли. Оглядываясь назад, я понимаю, до чего они были бредовыми. Хочешь знать, какое вопиющее преступление совершил этот парень после того, как постучал в мое окно? Позволил посидеть погреться в его автомобиле, пока сам под дождем чинил мою машину. А потом проводил меня до дома, чтобы со мной по дороге ничего не случилось.

Мама говорила: ее цель – показать одной-единственной фотографией всю картину происходящего целиком. Не знаю, удалось ли ей в полной мере достигнуть этой цели, но она к ней, без сомнения, приблизилась. Мама гордилась большей частью своих снимков, и на многих из них ты действительно видишь картинку с разных сторон. Эти множественные «слои» происходящего раскрываются через детали, как на том снимке из Сирии. Радость детей, страх мужчин. Пот и кровь, движение качелей. Произошло что-то ужасное, однако дети все еще способны радоваться жизни. Но полная ли история показана на этом фото? Конечно, нет.

Чем больше я размышляю над этим, тем сильнее склоняюсь к мысли, что цель мамы была безумной. Разве может фотография показать историю целиком?

Когда я сидела с Декланом, он сказал фразу, которая все выходные не шла у меня из головы: слабых людей защищают правила и нормы поведения, а таких, как он, можно спокойно изводить, ведь все считают, будто те заслуживают этого.

Как думаешь, Деклан в чем-то прав? Если богатый мальчик издевается над ребенком из бедной семьи из-за того, что тот носит старую, пошитую вручную одежду, это воспринимается всеми как жестокость. Если ребенок из бедной семьи насмехается над богатым мальчиком за то, что тот провалил тест, это окружающим не кажется такой уж жестокостью из-за разницы в их положении. Неужели мы все в какой-то мере являемся жертвами однобокого видения?

И если это так, то есть ли возможность показать себя с разных сторон? Или мы все скованы рамками одной-единственной фотографии, которая не может показать историю целиком?


«О нем ходит дурная слава».

Ее письмо задевает мою гордость и вместе с тем трогает до глубины души. Наверное, я жалею о том, что не признался ей.

Как-то не по себе оттого, что я знаю ее, но она не знает меня. Мне не нравится держать это в секрете. Это кажется неправильным. Как будто я обманываю ее. Раньше мы находились в равных условиях, а теперь условия изменились. Для меня.

Вспоминаю, как она рыдала под дождем, сидя в сломанной машине.

На танцах я видел красивую избалованную девушку, насмехавшуюся от нечего делать надо мной – грязным ничтожеством, бросающим тень на ее блеск и великолепие. В письмах я вижу девушку, скрывающую душевную муку под всей этой блестящей мишурой. У меня это никак не укладывается в голове.

Я понимаю ее чувства, когда она стремится нанести удар первой. Как жаль, что я не разглядел ее саму под напускной бравадой, когда мы стояли у чаши с пуншем. Как жаль, что не понял: это все маска.

У Рэва есть любимая пословица: «Мягкий язык переламывает кость». Скорее всего, из Библии. Впервые я понимаю значение этой пословицы.

Что она сказала мне вчера в машине? «Ты довольно враждебный».

Я страшно жалею, что был с Джульеттой таким нетерпимым. Как я мог не заметить бушующий в ее душе ураган? Как она могла не заметить ураган, бушующий в душе у меня?

* * *

Алан сидит на кухне, когда я в обеденное время спускаюсь вниз. Отчим читает свой блокнот, поедая сэндвич. В окно за его спиной льется солнце, и я бы сказал, что он похож сейчас на обычного среднестатистического папашу, если бы… если бы он не был Аланом.

Мы оба замираем, глядя друг на друга. Если бы мы были волками, то при каждой нашей встрече начинали бы осторожно кружить, вздыбив на загривке шерсть. Будучи людьми, мы ограничиваемся злобными взглядами.

Алан, как обычно, первым отводит глаза. Нет, не потому, что боится меня. Это было бы слишком просто. Он отводит взгляд так, будто я не стою его внимания.

Наши отношения не всегда были такими. Будь они плохими с самого начала, вряд ли мама вышла бы за него замуж. Алан поначалу пытался взять на себя роль отца, но мы, должно быть, были настроены на разную частоту, потому что я не уловил его сигналов. Или скорее проигнорировал их. Потом он пытался говорить со мной как мужчина с мужчиной о школе, ответственности и о чем-то там еще. Я затыкал уши наушниками и не слушал. Думал, что это лишь временный бойфренд мамы, которого она рано или поздно спровадит из дома. Так на кой черт тратить на него время?

Теперь же Алан бросил играть в отчима и заделался тюремщиком. Не знаю, что меня нервирует больше: то, что он притесняет меня, или то, что мама позволяет ему это делать.

Я заглядываю в шкафчик в поисках хлопьев. У мамы новый бзик по поводу здорового питания, поэтому мы едим все органическое с большим количеством клетчатки. Или протеина. Убил бы за сладкие колечки Froot Loops, но приходится довольствоваться диетическими клубничными Power O’s.

Открыв холодильник, чувствую, что на меня пялится Алан. Не люблю, когда он пялится на меня.

Мне вспоминаются слова Девушки с кладбища – слова Джульетты, напоминаю себе, – о том, что мы все скованы рамками одной-единственной фотографии. Сейчас у меня создается именно такое ощущение. Алан видит одну сторону меня, одно мгновение моей жизни, к которому все сведено. И почти все без исключения видят меня таким. Декланом Мерфи, пьяным водителем, разрушителем покоя своей семьи. Все видят один-единственный снимок, навсегда поймавший меня в свои рамки.

Эта мысль настолько тягостна, что на другие чувства уже не остается сил, и я перестаю вздыбливать шерсть на загривке.

– Где мама?

– Прилегла вздремнуть.

Я застываю с пакетом над налитой чашкой молока.

– Днем?

– Днем обычно и дремлют, – язвительно отвечает Алан.

Шерсть на загривке снова встает дыбом, но в памяти еще свежо воспоминание о том, как маму тошнило в ванной. Он об этом хоть знает? Это он должен был позаботиться о ней. И это он должен бы сейчас беспокоиться о ней.

– Не обязательно быть таким козлом, Алан.

– Следи за языком! – тычет он в меня пальцем.

Я зло сую молоко в холодильник и разворачиваюсь, готовый сцепиться с ним. Алан даже не глядит на меня. Он снова уткнулся в блокнот.

Мне хочется перевернуть стол, чтобы все на хрен с него разлетелось. Хочется подскочить к Алану и заорать: «Посмотри на меня! Сейчас же! Посмотри на МЕНЯ!»

У бедра вибрирует мобильный, и я выдергиваю его из кармана. Прижимаю к уху, не глядя на экран. Мне звонит только один человек – Рэв.

– Хей, – говорю я.

– Хей, Мерф.

В голосе звучит сильный акцент, и я не сразу врубаюсь, кто со мной говорит. Болвандес. Никак не могу перестать называть его про себя этим прозвищем, но тут обнаружил, что сам предпочитаю обращение «Мерф», а не выговариваемое с нажимом имя «Деклин». Болвандес никогда не звонил мне. На секунду меня охватывает паника: я должен был сейчас косить! Но потом я вспоминаю, что сегодня воскресенье. Зашкаливающий пульс выравнивается.

И все же зачем он звонит?

– Что случилось?

– Ты сегодня чем-нибудь занят? Может, ты мне поможешь? Ну, точнее, моему соседу.

Я сбит с толку, и мысли крутятся только вокруг покоса по вторникам и четвергам.

– Ты хочешь, чтобы я сегодня покосил?

Болвандес смеется.

– Нет. Моему другу нужна помощь с машиной. Ты ведь сказал, что разбираешься в двигателях?

– Не во всех, – хмурюсь я. – То есть… если модель новая, то ему лучше обратиться в автосервис. В новых машинах стоят компьютеры…

– Она не новая. Он ее реставрирует. Это… – Он умолкает и, наверное, закрывает трубку ладонью, чтобы с кем-то переговорить, но я слышу его слова: – Какая это модель?

На заднем фоне лает собака.

Спустя некоторое время, Болвандес говорит в трубку:

– «Шевроле» 1972 года. Друг считает, что проблема в карбюраторе.

Неопределенно хмыкнув, я набираю в ложку хлопьев. Все всегда считают, что проблема в карбюраторе.

– Ты разбираешься в карбюраторах? – спрашивает Фрэнк.

– Немного.

– Так это… может, поможешь?

Я давно уже не ковырялся в машинах посложнее старой «хонды» Джульетты, но руки так и чешутся заняться чем-то заковыристым.

Бросаю взгляд на Алана. Если уйду из дома без позволения, то он стопудово бросится звонить в полицию, и минут через пятнадцать я уже буду в наручниках.

Алан все еще пялится в блокнот, но слушает каждое сказанное мною слово. Напряжение между нами не ушло, но поослабло. Плохо, что я не могу отпроситься у мамы.

«Прилегла вздремнуть».

Внутри болезненно шевелится страх. Не хочу зацикливаться на этом и не хочу беспокоить маму, если ей нужен отдых. Я прикрываю мобильник ладонью.

– Эй, Алан. Мой начальник на обязательных работах спрашивает, не смогу ли я ему сегодня помочь.

Отчим вскидывает взгляд. Бесконечно долгое мгновение он рассматривает меня с непонятным выражением на лице. Уверен, что он скажет «нет» только из желания лишний раз дернуть меня за цепь. Алан переворачивает страницу в своем блокноте.

– Так помоги. Только вернись домой до обеда.

Я чуть ложку не роняю.

* * *

Фрэнк Меландес живет недалеко от нас, но меня все равно удивляет, насколько его окрестности схожи с моими: то же старое предместье для среднего класса с небольшими дорогами, редкими тротуарами и обнесенными заборами участками. Я почему-то думал, что Меландес живет в трущобах. Словно немой укор вспоминаются слова из письма Джульетты. Я страдаю всеобщим недостатком: сужу людей по одному-единственному снимку из их жизни.

Найти Болвандеса не составляет труда – «шевроле» ярко-оранжевого цвета видно с другого конца квартала. Его владелец, должно быть, целое состояние заплатил за покраску автомобиля, потому как оттенок, похоже, сделан на заказ. Двое мужчин на подъездной дорожке уставились на карбюратор. На асфальте между ними, навострив чуткие уши, растянулась огромная немецкая овчарка. Когда я припарковываюсь, собака подбегает ко мне, повиливая хвостом. Я протягиваю к ней руку и жду, надеясь, что она ее не отхватит.

– Она не злая, – говорит стоящий рядом с Болвандесом мужчина. – Всех радушно встречает.

Собака подтверждает это, подставляя морду под мою ладонь. Почесав ее за ушами, я иду к Болвандесу.

– Привет, Мерф. Это мой сосед Джон Кинг.

Сосед его – седеющий мужчина среднего возраста, одетый в лимонно-зеленую тенниску. Такого легко представить играющим с Аланом в гольф. Хочется сразу возненавидеть его за одно лишь это, но он, тепло улыбнувшись, протягивает мне руку – меня обычно не так встречают.

– Мерф, верно? Фрэнк говорит, что ты эксперт по двигателям.

– Деклан Мерфи. – Я пожимаю его руку. У него крепкое, но не властное рукопожатие. – Какой уж там эксперт. Фрэнк видел только, как я починил газонокосилку.

Улыбка Джона слегка тускнеет, но потом он бросает взгляд на мою машину.

– Ты приложил руку к реставрации этого «чарджера»?

– Я его почти полностью отреставрировал сам.

Он присвистывает. На его лице снова сияющая улыбка.

– Тебе повезло. Я знаю парней, которые убьют за такой автомобиль.

Как и я.

– Это моему отцу повезло, – пожимаю я плечами. – Он откопал кузов и половину запчастей на свалке. Начал ремонтировать его, когда я был еще мелким. Ну а я довел дело до конца. – Морщусь, думая об отсутствии покраски. – Только не покрасил. Пока.

– Копишь на покраску по индивидуальному заказу?

– Вроде того.

Копил, да. Пока Алан не сказал маме, что каждое пенни на моем банковском счете должно быть использовано для оплаты моей юридической защиты. Мне не нравится то, куда нас может завести этот разговор, поэтому я киваю на «шевроле».

– Красотка. Что с ней не так?

Почесав затылок, Джон вздыхает.

– Поставил ей новенький карбюратор Holley, но никак не могу его настроить.

Я наклоняюсь, чтобы взглянуть на карбюратор поближе. На нем ни пятнышка. Готов поспорить, что этот мужик о тачке заботится лучше, чем о жене.

– А в чем проблема?

– С холостым ходом беда, и я хотел погонять на ней, а она какая-то вялая. Две недели пытаюсь разобраться с этим. Сказал Фрэнку, что уже готов сдаться и отогнать ее в автосервис, но у меня такое чувство, будто я отдам свою малышку на поругание.

Мужики посмеиваются. Я уже понимаю, в чем дело, но мне нужно убедиться, что я прав.

– Можно ее завести?

Джон мешкает, прикидывая, хорошая ли это идея – дать мне повернуть ключ в замке зажигания.

– Конечно. Ключи в машине.

Насколько крут внешний вид «шевроле», настолько же крут и салон. Внутри пахнет кожей от сидений. Мотор ревет, когда я завожу машину. Я вслушиваюсь в раздающиеся под капотом звуки. Насчет холостого хода Джон прав. Спустя минуту я чую запах горящего бензина и выключаю двигатель.

Джон выжидающе наблюдает за мной с искрой вызова в глазах.

– Что думаешь?

– Думаю, что карбюратор слишком мощный для этой машины.

Он снова посмеивается, на этот раз несколько натянуто.

– О чем ты?

– Это же Holley 750? Он слишком мощный. Сначала я подумал, что карбюратор «задыхается», но потом прислушался. Думаю, дело пойдет на лад с Holley 650. Я, наверное, смогу настроить твой карбюратор так, чтобы машина чуток порезвее бежала, но…

– Постой-ка. – Улыбка совсем сошла с его губ. – Я его только-только поставил. Его всего лишь надо настроить.

С каждой минутой он все больше и больше напоминает мне Алана.

– Ты хотел услышать мое мнение. Я его высказал.

– Ты говоришь, что я должен купить новый карбюратор? – У него такое лицо, будто я велел ему съесть песка.

– Ну… да. У тебя свечи зажигания заливает бензином. Как я уже сказал, я могу его настроить…

– Нет. Не надо.

Джон выглядит разозленным. Не знаю, на кого он злится – на себя или на меня.

– Завтра покажу машину механику.

Я ощетиниваюсь. Привычное напряжение охватывает плечи, поднимается к шее и стискивает мои челюсти.

Фрэнк тоже наблюдает за нашим разговором уже без улыбки.

– Ничего же нет плохого в том, чтобы узнать еще одно мнение, Мерф?

– Ну да, – делано пожимаю я плечами.

– Папи? Папи? – раздается откуда-то приглушенный детский голосок. – Можно мне встать?

Болвандес достает из кармана радионяню.

– Мне нужно вернуться домой, Джон, – хлопает он друга по плечу. – Зато знаешь, что сказать завтра при звонке в автосервис.

– Да. Конечно. – Похоже, челюсти Джона тоже сдавило. – Спасибо за помощь, парень.

Таким тоном можно было бы сказать: «Спасибо за то, что ничем не помог».

Прежде чем я успеваю ответить, Болвандес машет мне рукой:

– Пойдем, Мерф. Угощу тебя лимонадом.

В его доме странновато. Снаружи кирпичное здание с бежевой облицовкой ничем не отличается от других на этой же улице, но внутри непривычно мало стен и много открытого пространства, очень опрятно и чисто.

– Я только схожу за Марисоль, – говорит Болвандес и оставляет меня в гостиной.

Камин без полки выложен камнями разных оттенков серого. Над ним висят фотографии в серебристых рамках. На большинстве снимков заснята совсем маленькая девочка – младше Марисоль. На одном фото я вижу молодого Болвандеса с обнимающей его за шею красивой женщиной. У них такие лица, что сразу становится ясно: когда они смотрят друг на друга, для них останавливается время.

– Деклан! – восторженно кричит Марисоль и тут же обхватывает мои ноги. – Ты пришел поиграть со мной!

Вот бы ровесницы реагировали так на мое появление!

– Конечно, – отвечаю я. – Мы можем поиграть в лимонадную игру.

– В лимонадную игру? – морщит носик Марисоль.

– Да. Сначала я попью немного лимонада, затем ты, после чего ты победишь.

Ребенок заливается смехом.

– Мне нравится такая игра.

Болвандес наблюдает за нами.

– Ты очень добр к ней.

– Не она вызверилась на меня за потраченные пять сотен баксов на совершенно ненужную железку.

– Вызверилась? – попугайничает Марисоль. – Что значит «вызверилась»?

Лицо ее отца вытягивается, и я расстроенно извиняюсь:

– Прости.

– Не страшно. Присядь.

Марисоль уходит рисовать в гостиную, а мы устраиваемся за кухонным столом с запотевшими стаканами в руках. Болвандес смотрит мне в глаза.

– Ты правда считаешь, что ему нужен новый карбюратор?

Пожав плечами, я делаю глоток лимонада.

– Я в этом уверен.

Болвандес кивает.

– До твоего прихода Джон сказал, что, наверное, совершил ошибку, купив этот карбюратор. Думаю, он надеялся, что ты убедишь его в обратном.

Я удивленно поднимаю брови.

– Так он и сам это понял?

– Наверное, ему трудно в этом признаться самому себе. Джон копается в своей машине все выходные, но он любитель в этом деле. – Болвандес ненадолго замолкает. – Ты правда можешь на слух определить, в чем проблема?

Я провожу пальцем по собравшимся на стакане каплям.

– Это несложно сделать, когда опыт есть. Я давно уже не занимался машинами, но тут проблема с карбюратором очевидна.

– Ты говорил, твой отец был механиком?

– И хорошим, – киваю я. – У него был свой автосервис. Он реставрировал старые модели автомобилей, ставил на них форсированные движки. А я все время вертелся рядом. Перебирать коробку передач, наверное, научился раньше, чем ходить.

Мне не хочется думать об отце, но в памяти непроизвольно всплывают воспоминания. Помню, как я ожесточенно спорил с парнями из автосервиса о корректировке момента зажигания на «импале». Отец тогда так хохотал, просто никак не мог успокоиться. Хотел сказать им, что я прав. Мне было восемь.

– Он научил меня водить, как только я смог дотянуться ногами до педалей. Я не задумываясь загонял машины со двора в автосервис и выгонял их обратно.

Проскальзывают и неприятные воспоминания. Мне приходилось водить машину на гораздо большие расстояния. Я натягивал бейсболку и выпрямлялся на сиденье, желая казаться выше, так как боялся, что меня засекут копы.

Оглядываясь назад, я жалею, что копы нас не поймали. Если бы поймали, то, возможно, Керри все еще была бы с нами.

– Где сейчас твой отец? – спрашивает Болвандес.

В его голосе слышится легкая забота. Я бы увильнул от ответа, потому что воспоминания приносят слишком много боли и заставляют вновь чувствовать себя виноватым, но Болвандес не осуждает меня. Если бы осуждал, то не просил бы помочь его другу. И не подпускал бы к своей дочке. Я чувствую себя в безопасности, а такое чувство я обычно испытываю только рядом с Рэвом.

– В тюрьме, – тихо говорю я, не отрывая взгляда от стакана. – Он напился и разбил машину. Погибла моя сестра.

Болвандес накрывает мою руку своей ладонью.

– Ох, Мерф. Мне очень жаль.

Его прикосновение застигает меня врасплох – оно так непривычно, что мне становится не по себе. Я убираю руку и тру затылок.

– Все хорошо. Это было давно.

– Ты навещаешь его?

Я мотаю головой.

– Мама никогда к нему не ходит, ну и я не хожу.

– Твоя мама вновь вышла замуж, да?

– Да.

– И как ты?

Подняв на него глаза, я кривлю губы в полуулыбке:

– Ты что, стал теперь моим поверенным психотерапевтом?

– Нет, просто пытаюсь тебя понять.

Я отпиваю лимонада.

– Да нечего тут особо понимать.

– Ты усердно работаешь. Меня не подводишь: Ты умный. Таких парней, как ты, не часто встретишь на обязательных работах.

– Я просто не хочу, чтобы меня доставали.

– Не думаю, что дело только в этом. – Болвандес ненадолго замолкает. – У тебя есть проблемы с алкоголем, Мерф?

– Естественно! – фыркаю я и делаю глоток лимонада. – Ты же читал мое дело?

– Читал. Так у тебя есть проблемы с алкоголем?

Я пожимаю плечами, после чего отрицательно качаю головой. Воспоминание о том, как обжигает горло виски, свежо настолько, словно я пил вчера. Я мало что помню о той ночи, но это жжение помню отчетливо.

– Нет.

– А были?

Я снова мотаю головой.

– Это был один день. Один долбаный день. – Второй самый худший день в мой жизни.

– Ты хочешь об этом поговорить?

Такое ощущение, что на меня начинают медленно и верно надвигаться стены. Между лопатками собираются капли пота. Если Болвандес будет напирать, я пулей вынесусь отсюда прямо сквозь стены.

– Нет, не хочу.

– Эй! – Болвандес кладет на мое плечо ладонь и тихонько встряхивает меня. – Расслабься. Я не хотел на тебя давить.

Вздохнув, отпускаю стакан. Я даже не осознавал, как сильно стиснул его.

– Прости.

В кухню вбегает с листом в руках Марисоль.

– Деклан! Я нарисовала тебя!

Она сует рисунок мне в лицо. На нем изображен мужчина в виде палки с каштановыми волосами.

– Очень красиво, – говорю я ей на удивление ровным голосом. – Нарисуешь мне еще что-нибудь?

– Да! – Она тут же убегает.

В кухне снова наступает тишина. Я утыкаюсь взглядом в стакан.

– Могу я тебе кое-что сказать? – спрашивает Болвандес.

Я сглатываю.

– Конечно.

– Один день – это не вся жизнь, Мерф. – Он ждет, когда я посмотрю на него. – Один день – это всего-навсего один день.

Фыркнув, откидываюсь на спинку стула.

– Что ты хочешь этим сказать? Что люди не должны осуждать меня за одну ошибку? Скажи это судье Оророс.

Болвандес опирается руками о стол.

– Нет, парень. Я хочу сказать, что ты сам не должен осуждать себя за нее. – Он о чем-то задумывается. – А тебе назначили психотерапевта?

Я одариваю его красноречивым взглядом. К мозгоправу меня можно было бы притащить только в наручниках.

– Нет.

Болвандес приподнимает брови.

– Что плохого в том, чтобы рядом был человек, с которым можно поговорить?

– Мне не нужен такой человек. Я в порядке.

– Всем нужен такой человек. – Болвандес мнется, прежде чем спросить: – У тебя хоть кто-нибудь есть?

Я снова собираю пальцем выступившие на стакане капли воды. Потом смотрю Болвандесу в глаза.

– Да. Есть.

Глава 27

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: воскресенье, 6 октября, 23:58:35

Тема: Вся история


У тебя нет такого ощущения, что ты запрятала все свои воспоминания о маме в коробку и, когда кто-то вытаскивает одно из них, остальные вываливаются друг за дружкой? Со мной такое случилось вчера. Знакомый задал несколько вопросов о моем отце, и теперь я не могу перестать о нем думать.

Когда-то отец был для мамы человеком, который мог дотянуться до звезд. С ним она не чувствовала себя одинокой. В моих глазах – да и в глазах большинства окружающих – он никогда бы не сделал ничего дурного. Отец был дружелюбным и всегда улыбался. Со всеми ладил. Мог поговорить о спорте и политике. За столом мог насмешить мою сестренку, даже если она была в плохом настроении. Он скакал галопом по заднему двору со мной или сестрой на спине, догоняя того из нас, кто был «пешим». Он хорошо зарабатывал и вел свой бизнес. Все считали нас идеальной семьей.

Но никто из окружающих не знал о том, что он пьет спиртное как воду.

Многие считают, что проблема с алкоголем страшна лишь тогда, когда выпивший проявляет агрессию или насилие. Они не понимают: тихие алкоголики бывают не менее опасны, чем буйные. Или даже более опасны, как теперь кажется мне. Маму до сих пор донимают вопросом, почему она сразу же не ушла от него. Как будто он смертным боем бил ее по выходным! Нет, он никогда ее и пальцем не тронул. Отец не был буйным. Он любил маму. Любил нас, детей. Проблема была не в этом.

Возможно, проблема была в том, что мы его все любили. Все счастливы, когда счастлив отец, – так я думал. Я не сразу разглядел, с каким натянутым выражением лица мама встречает его, если он приходит навеселе. Где-то в возрасте девяти лет я многое начал подмечать. То, как меняется его голос. Как отец становится слишком добреньким и слишком забывчивым. Я сбился со счета, сколько раз он забыл забрать меня из школы. Я стал возвращаться домой пешком, чтобы избежать вопросов учителей. По выходным я работал с ним в автосервисе, и иногда он забывал привезти меня домой. Тогда позже за мной заезжала мама, делая вид, что ничего страшного не произошло. Уверен, все механики знали, в чем проблема, но ничего не делали. Как и она.

Как я уже сказал, отец был тихим алкоголиком. Все любили его. Он же был безобиден, да?

Ты уже знаешь, к чему это привело. Я тебе рассказал, что он убил мою сестру.

В тринадцать лет я стал по выходным отвозить его домой. Знаю, звучит безумно, но он рано научил меня вождению. Так фермерские дети в семь лет уже пашут, а дети охотников стреляют из ружья. Мы всегда последними заканчивали работу, поэтому механики об этом не знали.

Я жутко боялся, что меня кто-то застукает, но выбора не было: виляющий на дороге отец за рулем – это не шутка. Это опасность. Однажды он сбил то ли человека, то ли предмет и поехал дальше. Порой мне снится в кошмарах, что это все же был человек. Помню, как я без конца спрашивал отца, не нужно ли нам вернуться и посмотреть, кого мы сбили, но он даже не заметил случившегося. Я рассказал об этом маме, и она опять только покачала головой, сказав, чтобы я не выдумывал.

Так вот, одним субботним днем я принял решение. Я спрятал ключи.

Отец пьяно шатался по автосервису, хлопал дверями, лазил по карманам и все больше раздражался. Я забился в угол с ключами в кармане, чуть не трясясь от напряжения и страха.

– Может, позвоним маме? – спросил я.

– Мама на работе, – проворчал он.

– Что ты будешь делать, если не найдешь ключи?

Я надеялся, что он вызовет такси или попросит кого-нибудь из ребят подбросить нас до дома.

Нет, он смахнул все – абсолютно все – со своего стола и заорал:

– Черт вас всех подери! Я вам щас устрою вздрючку за кражу ключей!

Впервые в жизни он превратился на моих глазах в буйного пьяного.

Я начал «помогать» ему с поиском ключей. И конечно же, очень быстро «нашел» их. Меня всего трясло. Я не хотел, чтобы отец садился за руль, особенно в таком состоянии. По возможности спокойно и словно в шутку я спросил:

– Может, мне сесть за руль? Посмотрим, поймают ли нас.

Секунду мне казалось, что отец вырвету меня ключи. Он этого не сделал. Засмеялся, похлопал меня по спине и похвалил:

– Молодец.

Так все и началось. Об этом никто не знал, даже мой лучший друг. Я любил отца и понимал, что только так могу уберечь его от неприятностей. Для своего возраста я был высоким пацаном и, сидя за рулем, натягивал на глаза бейсболку и не привлекал ничьего внимания. Удивительно, как много людей смотрят в сторону, не обращая внимания на очевидное.

Сестра тоже ни о чем таком не догадывалась. Да и не могла она об этом знать. Отец уже давно бросил попытки научить Керри автомеханике – она была девочкой во всех смыслах этого слова. В моих глазах она была еще совсем ребенком. Я перешел в восьмой класс и, как дурак, считал себя особенным. Я не нарушаю закон! Я мужчина, заботящийся о своей семье. Я помогаю!

Думаю, мама начала рассчитывать на то, что если отец пьян, то за руль сяду я. Нет, я знаю это. Она сказала мне позаботиться об отце в тот день, когда умерла моя сестра. Это была наша кодовая фраза. «Позаботься о нем» означало: «Отвези его туда, куда ему будет нужно».

В те выходные я должен был отправиться в туристический лагерь с ночевкой. Я ждал этого несколько недель, но потом маму вызвали на работу, а отец к девяти утра уже уговорил три банки пива. Мама не захотела, чтобы он ехал со мной, когда от него за километр несет спиртным. Поэтому поездка была отменена.

Я часами слонялся по дому, хлопая дверями и тяжело вздыхая. Думаю, ты можешь себе представить мое разочарование. Когда отец попросил меня отвезти его в автосервис, я захлопнул перед его лицом дверь и сказал, что, если ему так нужно на работу, пусть садится за руль сам.

Думал, он останется дома. Я привык быть его шофером и решил: не сяду за руль, и он останется дома.

Я ошибался. Он уехал. И взял с собой Керри.

Домой вернулся только один из них.


Из-за грозовой погоды все перед уроками забились в столовую. К тому же всех приманивает сегодняшний завтрак: оладьи и драники. Роуэн берет только сок. Не помню, когда мы в последний раз ели здесь утром: не так-то легко позавтракать, когда того же желает сотня учеников.

Однако из-за дождя мне пришлось отказаться от поездки на кладбище, поэтому хочется заесть свою печаль чем-нибудь вкусненьким. На подносе горкой лежат оладьи. Нетронутые. Теперь, когда они прямо передо мной, я не могу заставить себя съесть даже кусочек.

– Что с тобой сегодня такое? – спрашивает Роуэн, отпивая черничного сока.

Думаю о письме Мрака. Но не могу сказать об этом Роуэн. Мрак не просил держать его тайну в секрете, но о таком ведь и просить не надо.

Я протыкаю вилкой оладьи – они похожи на бесформенную липкую массу.

– Просто думаю.

– О своем таинственном парне?

– Не прикалывайся над этим, – хмурюсь я.

– Я и не прикалываюсь, – пожимает плечами подруга. – Почему бы тебе не попытаться узнать, кто он?

– У меня были такие мысли. – Я умолкаю, размышляя над его письмом. – Не думаю, что стоит это делать. Возможно, наши отношения такие, какие есть, поскольку мы не знаем друг друга.

– О чем ты?

Отведя взгляд в сторону, я снова подцепляю вилкой оладьи. Я солгу, сказав, что не горю желанием узнать, кто он. Что бы случилось, если бы тем вечером мне не помог Деклан Мерфи и Мрак все-таки приехал? Не изменилось бы после этого наше общение? Я никогда и ни с кем не разговаривала так откровенно. С Мраком я не какая-то там девчонка, отчаянно держащая себя в руках перед тем, как слететь с катушек. Я – это просто я. А он – это просто он.

Роуэн все еще ждет ответа. Я засовываю в рот кусочек оладьи.

– Ни о чем.

– О боже, Джулс! Ты покраснела!

Жуть какая. Она права. Я чувствую, как горят щеки.

– Ничего подобного!

– Дать зеркало? – наклонившись вперед, поддразнивает меня Роуэн. – Ты красная как помидор.

– Прекрати. Это не так. Мы с ним говорим о… серьезных вещах. – Не хочу упоминать слово «смерть». Я и так словно подрываю его доверие. – Мы не флиртуем.

– Так, значит, он еще не выслал тебе фото со своими причиндалами?

Я прыскаю со смеху:

– А тебя Брэндон таким фото уже порадовал?

– Нет! – заливается краской Роуэн.

– Зная его, фото будет в художественной рамочке, с идеальным освещением, в нужных местах искусно затемнено…

– Умолкни! – заливается смехом подруга.

Я только сейчас осознала, как сильно соскучилась по нашим шуточкам.

Роуэн обрывает смех, уставившись на кого-то позади меня.

– Кажется, тебя снова ищет мистер Жерарди.

Странно, но меня не охватывает инстинктивное желание спрятаться. Я разворачиваюсь и ищу взглядом своего бывшего учителя. Мистер Жерарди замечает меня. Улыбнувшись, он направляется к нам, лавируя между столами и учениками.

– Джульетта, – восклицает он, – как я рад, что мне удалось тебя найти! Я просмотрел фотографии, которые ты сделала на осеннем фестивале. Есть потрясающие снимки. И замечательное световое решение.

– Большинство из них, наверное, сделала я, – влезает Роуэн.

– Что? – недоуменно сводит брови мистер Жерарди.

– Она шутит. – Мне как-то не по себе слышать похвалу за сделанные после столь долгого перерыва снимки. – Спасибо.

– Я хотел у тебя спросить, не сможешь ли ты помочь мне с обработкой фотографий для выпускного альбома?

Я холодею.

Мистер Жерарди продолжает говорить в пустоту, и его голос мягок:

– Только если у тебя есть на это время. Мне хотелось бы, чтобы ты сама занялась своими снимками.

Грудь начинает сдавливать привычная тяжесть, и я отвожу взгляд. Я рада, что согласилась снять осенний фестиваль, но приход в фотолабораторию – это еще один шаг, приближающий меня к возвращению в мир фотографии.

– Не знаю, – поднимаю я взгляд на мистера Жерарди. – Можно я подумаю над этим?

– Конечно. – Уже собравшись уходить, он вдруг останавливается. – В особенности я хочу, чтобы ты занялась одной определенной фотографией. Думаю, она прекрасно подойдет для обложки.

Мое сердце останавливается на миг, а потом начинает бешено колотиться. Каждый год выбирается одна фотография, которая займет всю обложку выпускного альбома – переднюю и обратную стороны. Обложка очень важна, поэтому снимок для нее обычно делается отдельно и с подготовкой. Не знаю, было ли такое, чтобы на обложку брали фотографию ученика.

– Правда?

– Правда, – кивает мистер Жерарди.

Звенит первый звонок, и он смотрит на часы.

– Я должен вернуться в класс. Дашь знать о своем решении?

– Хорошо, – тихо говорю я ему в спину.

Мистер Жерарди уже проталкивается на выход сквозь поток учеников.

– Джулс! – хлопает меня по руке Роуэн. – Это же потрясающе!

Год назад это событие стало бы сбывшейся мечтой. Теперь же не знаю, что чувствовать. Я не просто так отстранилась от занятий фотографией. У меня никогда не будет такого таланта, каким обладала мама. Похвала мистера Жерарди взволновала меня, но мои способности ничтожны в сравнении с тем, как фотографировала мама.

– Мне нужно на урок, – отвечаю я. – Не хочу снова оставаться после занятий.

Роуэн улавливает мой изменившийся настрой.

– Ты в порядке?

– Да. В норме.

Выбросив недоеденные оладьи в мусорную корзину, я разворачиваюсь, чтобы бежать в класс, и оказываюсь перед Декланом Мерфи. У него в руках пустой поднос – должно быть, он тоже направлялся к мусорной корзине. Я раздумываю, не нырнуть ли мне в поток учеников, но вдруг осознаю, что он, похоже, думает о том же. На мгновение мы оба замираем, затем он продолжает идти, убирает поднос и встает передо мной. Деклан, как обычно, высок и внушителен, но после того случая под дождем уже не пугает меня. Из головы все не выходят его слова о том, как несправедливо относятся к людям, подобным ему. Я заставляю себя посмотреть Деклану в лицо.

– Привет, – здороваюсь я.

– Привет.

Его голос тише, чем я ожидала услышать, и вокруг нас образовывается небольшое пустое пространство: все обходят нас сторонкой. Понимаю, что опоздаю на урок, но мне не хочется уходить.

– У меня новые шины, – рассказываю я. – И новый аккумулятор.

– Я заметил.

– Ты заметил? – пораженно моргаю я.

– Ну, я заметил шины. – Парень приподнимает одно плечо. – Твою машину трудно не заметить.

– О! – Я обидеться должна? Не знаю, что сказать, и не могу прочитать выражение его лица.

Деклан чуть-чуть придвигается и впервые выглядит нерешительным, а не таким сдержанным, как всегда.

– Я хотел тебя кое о чем спросить.

Я смотрю ему в глаза. Происходящее настолько отличается от того, что было в его машине, когда я чуть не размазывалась по двери, лишь бы подальше отодвинуться от него. Вокруг снуют школьники, и мне приходится тоже придвинуться к нему, чтобы им не мешать. Никогда не думала, что мы будем стоять в такой близости друг от друга и разговаривать так, будто не находимся по разные стороны баррикад.

Меня хватает за руку Роуэн.

– Джулс, что ты делаешь? – Она бросает на Деклана пренебрежительный взгляд. – Ты же боялась опоздать.

– Подожди, – прошу я ее, как раз когда звенит второй звонок.

Через три минуты мы должны сидеть в своих классах, но подсознание советует на это забить. Я не отрываясь смотрю на Деклана, но вижу, что выражение его лица изменилось. Он снова закрылся.

– О чем ты хотел меня спросить?

– Ни о чем, – смотрит он на нас сверху вниз. – Не бери в голову.

Деклан отходит и смешивается с движущейся к двери толпой учеников.

– Подожди! – зову его я, но он уже скрылся.

Глава 28

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: понедельник, 7 октября, 09:12:53

Тема: Гневные мысли


Как проснулась, все думаю о твоем письме.

Мы много говорили о чувстве вины, пересечении путей и мгновениях, которые влияют на всю нашу жизнь, но сейчас мне очень хочется кому-нибудь врезать. Ты, очевидно, считаешь себя ответственным за то, что случилось с твоей сестрой, и меня это бесит. Мне хочется найти твоих родителей и исколотить их как следует. Надеюсь, ты не возненавидишь меня за следующие слова, но я рада, что твоего отца посадили. Жаль, не посадили и маму. Как можно было позволять тринадцатилетнему ребенку ездить за рулем по городу, чтобы ничего не случилось с алкашом? Что она за человек такой?!

Я так зла! Даже огрызнулась на учителя, велевшего мне убрать мобильный. Теперь мне точно влепят наказание.

Поверить не могу, что твои родители поставили тебя в такое положение.

Поверить не могу, что твоя мама спускала все это с рук твоему отцу.

Поверить не могу, что не знаю, кто ты. Сейчас мне хочется только одного – обойти в школе все коридоры, чтобы найти тебя, схватить, встряхнуть и сказать: «Ты ни в чем не виноват!» Слышишь? Ты ни в чем не виноват!

Об этом хоть кто-нибудь еще знает?


Ты знаешь, кто я. Найди меня. Схвати меня. Встряхни меня. Пожалуйста.

Мучительно хочется напечатать эти слова. Меня колотит. Даже Рэв не знает всей правды, а теперь я вывалил ее на девушку, которая, быть может, все еще считает реального меня полным ничтожеством. Чуть не выдал себя сегодня утром, но рад, что не сделал этого. Переживала бы Джульетта так за меня, знай она, кто я?

Ее боль за мое второе «я» прямо сочится с экрана, и мою грудь теснит от чувств. Не помню, когда в последний раз кто-то помимо Рэва вставал на мою защиту. От эмоций туманится сознание, от сдерживаемых слез жжет глаза.

Нужно перестать мучить себя. Я закрываю приложение и засовываю мобильный глубоко в карман. И тут же хочу достать его обратно и снова перечитать письмо.

Я знаю, что родители были неправы, позволяя мне садиться за руль. Я это знаю, но у меня тоже был выбор. Я мог кому-то рассказать обо всем. Мог в тот самый первый раз вызвать такси. Я вообще не должен был предлагать сесть за руль.

Я мог бы вести машину в тот день, когда погибла Керри. Я мог все это прекратить, но был эгоистичным и глупым. В прошлом мае я тоже повел себя эгоистично и глупо, когда специально въехал на отцовском пикапе в здание. Этого меня тоже никто делать не заставлял. Что бы Джульетта почувствовала, объедини она эти два происшествия?

– Деклан, будь добр, прочитай нам первые две строчки.

В воздухе чувствуется напряженное ожидание. Подняв взгляд, я вижу, что все сидят с ручками на изготовку, открытыми тетрадями и учебниками. Мой учебник закрыт, и не видать ни ручки, ни тетради.

На меня смотрит миссис Хиллард.

– Страница семьдесят четыре. Первые две строки, – ничуть не изменившимся, без тени нетерпения голосом говорит она.

Я мог бы тяжело вздохнуть, закатить глаза, скорчить недовольную мину, будто для меня ее просьба хуже наказания, но она не придирается ко мне, поэтому не остаюсь в долгу: раскрываю учебник, пролистываю его до нужной страницы и читаю, не вдумываясь в слова. Мой разум еще занят письмом Джульетты и ее страстным негодованием из-за несправедливости по отношению ко мне.

– «Какая радость заменит былое светлых чар, когда восторг былой истлел и отпылал пожар?»[13]

В голове что-то щелкает, будто сознание только и ждало этих слов. За спиной раздается шелест бумаги, но, не считая этого, в классе царит тишина.

– Как ты думаешь, что это значит? – спрашивает меня миссис Хиллард.

Слова стихотворения эхом отдаются в ушах снова и снова, переходя в воспоминание. Я уже слышал эти строки. В памяти звенит голос мамы, читающий это же стихотворение.

Миссис Хиллард внимательно глядит на меня, ожидая ответа.

– Прочитай еще раз про себя, – предлагает она. – Пусть все прочитают еще раз эти строки. Не спешите. Подумайте над ними.

Я снова пробегаю взглядом по первым строчкам стихотворения, которые притягивают меня будто магнитом.

Время замерло. Разум опутан мыслями о смерти, а душа – чувством вины, и я не могу прочитать больше ни слова. Сердце готово взорваться, а может быть – голова. В ушах оглушительно пульсирует кровь.

Я захлопываю учебник и кидаю его в рюкзак. Никогда раньше не сбегал из класса посреди урока.

– Деклан! – выходит за мной в коридор миссис Хиллард.

– Я в канцелярию. – Мой голос срывается, и плевать мне на это.

– Подожди. Скажи, что случилось.

– Как же мне все надоело! – взбешенно кричу я. – Оставьте меня в покое!

Она не обращает внимания на мою злость и не пытается меня успокоить.

– Почему?

Дальше по коридору открывается дверь в другом классе, и из-за нее высовывается голова учителя. Увидев меня – со сжатыми кулаками и напряженными плечами, – учитель переводит взгляд на миссис Хиллард.

– Позвать охрану? – спрашивает он.

Ну естественно!

– Нет. Охрана не нужна.

Миссис Хиллард подходит ко мне. Тот учитель продолжает напряженно смотреть на нас, но она не обращает на него внимания.

– Иди в канцелярию, – разрешает она мне. – Подождешь меня там?

Я готов развалиться на куски, и мешает мне лишь боль от впившихся в ладони ногтей, но я усилием воли заставляю себя кивнуть.

– Хорошо, – говорит она. – Я приду туда после урока.

* * *

Школа Гамильтон построена больше тридцати лет назад, и ее возраст особенно заметен в тех частях здания, где ремонта как такового и не было. Приемная канцелярии – одно из таких мест. Столы тут ярко-оранжевого цвета, с пятнами облупившейся краски, а обшитые панелями стены столько раз перекрашивались в глянцевый белый цвет, что они до сих пор кажутся влажными. Администрация постаралась сделать это помещение удобным для учеников, обустроив им уголок с круглым столиком, мягкими креслами и стеллажами с брошюрами из колледжей и методичками.

Проходя в главные двери, я подумываю о том, чтобы отпроситься в медицинский кабинет, однако решаю, что хуже ожидания учительницы может быть только ожидание мамы. На меня поднимает взгляд одна из дежурных администраторов. Ее зовут Беверли Сандерс. В этом году она выбелила себе волосы и воспылала любовью к кофточкам в цветочек.

Да, я тут частый посетитель. Сегодня утром здесь страшно дует из кондиционера, и я замерзаю. Такое ощущение, что от холода скоро скукожусь. Все вокруг кажется огромным. Собственное дыхание оглушает. Мисс Сандерс не отрывается от экрана компьютера, продолжая печатать.

– Я сообщу мистеру Дивильо о твоем приходе.

Мистер Дивильо – замдиректора школы. Он разбирается с проблемными учениками. Мы с ним большие друзья. Ну, вы поняли, что я скорее кулаком вмажу в дверь, чем сяду рядом с ним. Особенно сейчас.

– Я не к нему. Миссис Хиллард велела мне подождать ее здесь.

Пальцы мисс Сандерс замирают над клавиатурой. Она наконец поднимает на меня глаза, после чего бросает взгляд на висящие над дверью часы.

– До звонка еще двадцать минут.

– Я в курсе.

– Садись.

Плюхнувшись в одно из кресел, я пытаюсь привести в порядок мысли. Не получается. Тогда начинаю перечитывать письмо Джульетты. Что бы я почувствовал, если бы она произнесла эти слова, глядя мне в глаза? Как хочется сейчас с ней поговорить…

Хочется сказать: «Пожалуйста, догадайся, кто я».

«Так это ты? – ответит она. – Фу, чмошник».

– Во время уроков пользоваться мобильным нельзя, – заявляет мисс Сандерс.

– Я не на уроке, – вскидываю я на нее взгляд.

Она поджимает губы.

– Пожалуйста, убери его.

Вздохнув, сую мобильный в задний карман.

К тому времени как звенит звонок, моя злость уже выгорела, и учительницу я жду тревожно и нервно. Это первый звонок на обед, и в канцелярию по разным поводам приходят ученики. На меня никто не смотрит. Я жду, уперев локти в колени и отсчитывая каждую минуту. Может, миссис Хиллард забыла обо мне?

Она спешно вбегает в приемную спустя пять минут после звонка, с сумочкой через плечо и взволнованным лицом. Увидев меня, вздыхает.

– Ты дождался.

– Вы же велели вас дождаться. – Чувствую себя идиотом.

– Я рада, что ты не ушел. – Миссис Хиллард кивает в сторону одной из дверей. – Пойдем в переговорную.

В переговорные зовут, когда хотят вызвать в школу твоих родителей или серьезно с тобой побеседовать. После таких бесед обязательно появляются записи в школьной характеристике. Но сейчас никто не зовет администратора, мы просто усаживаемся за стол.

Миссис Хиллард не ходит вокруг да около.

– Что произошло на уроке? – спокойно спрашивает она.

Я подцепляю пальцем облупившуюся краску. В переговорной яркое освещение, напоминающее мне полицейскую камеру. Прошло столько времени, и я сам теперь не понимаю, что привело меня в такую ярость.

– Не знаю.

– Что тебя так расстроило?

Все.

– Ничего.

– Тебя так растревожил лорд Байрон?

Ее голос на удивление бесстрастен.

– Ну да, как иначе-то, – насмешливо отвечаю я.

Миссис Хиллард откидывается на спинку стула и достает из сумки учебник.

– Прочтешь мне сейчас его стихотворение? Скажешь, что о нем думаешь?

Между лопатками снова собираются капли пота.

– Это дурацкий стих.

Она выгибает брови.

– Тогда тебе не составит труда его прочитать.

И правда. Это же просто слова. Они не обладают надо мной властью. Я могу это сделать.

Пододвинув к себе учебник, я снова прочитываю первую строку:

– «Какая радость заменит былое светлых чар…»

И тут же захлопываю его.

Я так тяжело и учащенно дышу, словно только что выиграл забег.

Миссис Хиллард ничего не говорит. Она терпеливо ждет, никак не реагируя на мое состояние.

Я долго сижу не шевелясь. Вспотевшие ладони липнут к столу. Учительница ждет. Постепенно дыхание выравнивается, но я не могу посмотреть ей в глаза. Мой голос очень тих, но она каким-то чудом слышит меня:

– Мама читала это стихотворение на похоронах моей сестры. Я не… не хочу читать его снова.

– Так вот в чем дело.

Миссис Хиллард некоторое время молчит. Она забирает у меня учебник, пододвигает свое кресло к моему и накрывает мою руку ладонью.

– Ты умный мальчик, Деклан, поэтому то, что я тебе сейчас скажу, прекрасно знаешь и сам.

Я цепенею в ловушке ее слов, и она не расспрашивает меня дальше о Керри.

– В следующий раз, – говорит она, – если у тебя возникнет какая-нибудь проблема, ты можешь просто рассказать о ней мне.

Фыркнув, отнимаю у нее свою руку. А я-то думал, она скажет что-нибудь важное.

– Угу. О’кей.

– Думаешь, что не сможешь этого сделать? – с вызовом спрашивает она. – Сейчас ведь смог.

Ну… Так-то оно так.

Мне вспоминается, как Джульетта в машине сказала, что я мог бы просто попросить ее удалить фотографию. Миссис Хиллард все еще терпеливо ждет, но возникшее в комнате напряжение практически осязаемо. Она не отстанет от меня.

– Не обязательно вдаваться в подробности, но и не нужно выбегать так из класса. Возникла проблема – просто скажи мне о ней.

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает она.

Нет. Да. Может быть.

– Не знаю.

– Разумно. – Миссис Хиллард снова открывает свою сумку и начинает копаться в папке с письменными работами и школьными сочинениями. – Если не хочешь касаться творчества лорда Байрона, я дам тебе другое задание.

Я каменею. Если она вытащит из сумки очередное стихотворение про смерть, то я отсюда сбегу. Миссис Хиллард кладет на стол передо мной листок с напечатанным текстом. «В самом верху написано: „Непокоренный“. Уильям Эрнст Хенли».

– Его читают ученики, которые взяли AP-курс по литературе, – объясняет миссис Хиллард. – Думаю, ты тоже справишься.

Мне страшно читать первую строфу. Хочется смять лист к чертям собачьим и свалить отсюда нафиг. Я такая тряпка. Уставился в угол листа, лишь бы не видеть текста.

– Вы хотите, чтобы я сейчас его прочитал?

– Нет. Забери домой. И опиши мне в паре абзацев, что переживает поэт. – Она ненадолго замолкает. – Мне кажется, ты увидишь в нем себя.

– Угу, – пихаю лист в рюкзак. – Как скажете.

– Деклан.

Миссис Хиллард произносит мое имя с нажимом, но без угрозы.

– Что?

– Дай мне шанс. Хорошо?

– Ладно.

Я застегиваю молнию на рюкзаке, забрасываю его на плечо и выхожу из переговорной.

Глава 29

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: понедельник, 7 октября, 14:15:44

Тема: Стихи


Ты читала стихотворение лорда Байрона «Какая радость заменит былое светлых чар…»? Это самое ужасное стихотворение в мире. Оно о смерти и об увядании чувств.

Мама прочла его на похоронах сестры.

Я хотел вырвать лист со стихом у нее из рук. Кто читает подобное на похоронах? Я бы предпочел услышать какую-нибудь цитату из Библии, и это о многом говорит, если ты меня уже достаточно хорошо знаешь.

Мы читали этот стих утром на уроке литературы. То есть я не читал. Я сбежал с урока. Так что, как и ты, едва избежал наказания.

Ты спросила, известна ли кому-нибудь еще вся правда о том, что случилось с моей семьей. Мой лучший друг многое знает. Ему неизвестно, как долго это все продолжалось, но теперь ведь это не важно, правда?

Мне приятно твое искреннее негодование, но ты ошибаешься. Пусть я и не во всем виноват, но моя вина в произошедшем все же есть.

Меня убивает то, что я не знаю, кто он. Я прохожу AP-курс по литературе, но мы не читаем Байрона. Значит, я могу исключить из списка всех обучающихся со мной парней. А их около пятнадцати.

Пытаюсь представить, кто из старшеклассников мог употребить слово «истовый» и быть при этом достаточно дерзок, чтобы сбежать с урока. Можно просто спросить у него самого. Но это будет означать конец нашей переписки. Не знаю, готова ли я к такому. Может быть, часть его привлекательности для меня заключена как раз в тайне. Может быть, встретившись с ним вживую, я приду в ужас.

Нет, он не будет ужасен. Я это знаю. Но все же… Думаю, моей маме он бы сильно понравился. Она посчитала бы его потрясающим. Я считаю его потрясающим.

Возле стола мистера Жерарди столпились ученики. Я пришла к нему после последнего звонка и теперь дожидаюсь, когда он освободится, рассматривая прикрепленные к стене фотографии. Их, наверное, сделали новички – я помню, как учитель давал нам такое же задание. Это обычные снимки природы, но несколько из них выделяются неординарным использованием света. Взгляд притягивает одна фотография, на которой по рассыпанному на ветке дерева сахарному песку ползет муравей. Мне нравится композиция с размытым на заднем фоне порванным пакетом сахарного песка.

– Мне тоже она нравится, – раздается за спиной голос мистера Жерарди. – Надеюсь, девочка продолжит в том же духе.

– Девятиклассница?

– Одиннадцатиклассница. Не знала, чем заняться факультативно, попробовала фотографировать и вдруг обнаружила у себя талант.

Он умолкает, а я не свожу глаз с фотографий. Не хочу смотреть на него, потому что сама еще не знаю, зачем сюда пришла. Приходится мистеру Жерарди обращаться к моей спине:

– Взглянешь на снимок, который я выбрал для обложки альбома выпускников?

Вернувшись сюда после долгого перерыва, я ощущаю себя так, будто каким-то образом предаю память мамы, но любопытство пересиливает это чувство. Я облизываю пересохшие губы.

– Конечно.

Мистер Жерарди отворачивается, ожидая, что я последую за ним. И я иду. Он подходит к своему столу и указывает на монитор.

У меня перехватывает дыхание. На экране снимок, сделанный мной в четверг. С одной стороны сидят Деклан с Рэвом, с другой – исполняют танец чирлидерши.

Так и знала. В глубине души я подозревала, что учитель говорил именно о нем.

– Замечательная фотография, – спешит сказать мистер Жерарди. – И она прекрасно подходит для обложки, потому что посередине ничего нет. Болельщиц, символизирующих школьный дух и чувство единства, можно поставить на переднюю сторону обложки, а парней, символизирующих дружбу и некую обособленность, которую все время от времени испытывают в школе, – на обратную.

– Я не знаю, – сипло отвечаю я.

– Не знаешь?

– Я должна спросить у них разрешения.

– У девушек? Ты с ними знакома? В начале каждого учебного года родители письменно дают согласие на использование фотоматериалов. Нам не нужно спрашивать у них разрешения на это.

– Нет. – Голос вновь сипит. Рэв разрешил не удалять фотографию, но вряд ли он спокойно отнесется к тому, что ею украсят обложку выпускного альбома. Не знаю, сколько готовится ежегодных альбомов в году, но у нас одних только двенадцатиклассников около восьмисот человек. – Я говорю о ребятах.

– Хорошо, – озадаченно отзывается мистер Жерарди. – Думаешь, они не согласятся?

Мы с Мраком говорили в письмах о жизненных путях и о том, предначертаны ли они нам свыше. Такое ощущение, что судьба решительно настроена пересекать наши с Декланом и Рэвом пути.

– Я не… понятия не имею.

Мистер Жерарди колеблется, прежде чем задать следующий вопрос:

– Есть то, о чем ты мне не говоришь?

Он так медленно и осторожно произносит эти слова, что я отрываю взгляд от экрана.

– Что?

– Похоже, с этой фотографией все не так просто. Пытаюсь понять почему.

– Просто… я хочу убедиться, что они не будут против.

Он пристально смотрит на меня.

– Хочешь, я сам их об этом спрошу?

Я проигрываю этот вариант в голове. Как незнакомый учитель спрашивает, можно ли использовать нежелательную для них фотографию в качестве обложки для выпускного альбома. Представляю реакцию Деклана, особенно после того, как он вспылил в четверг.

– Нет, – спешу я ответить. – Я сама спрошу.

В глазах учителя читается одобрение.

– А потом ты сама подготовишь фотографии?

– Да. Конечно. – Меня охватывает острое желание побыстрее отсюда сбежать. – В конце недели, хорошо?

Я даже не жду ответа. Выбегаю из класса, словно обнаружила в нем бомбу с часовым механизмом.

Стоянка, когда я выхожу из школы, уже наполовину пуста. Остались только машины тех учеников, кто занят в спортивных секциях или кружках. Я нигде не занята. Как и Рэв с Декланом. Они стоят за машиной Деклана – я ее прекрасно помню и теперь при свете солнца вижу, что ей нужна покраска. Парни прислонились к кузову, у Деклана между пальцами зажата сигарета.

Я останавливаюсь у зеленого клочка деревьев, высаженных в середине парковки. Не ожидала увидеть их сейчас, но и не удивлена, что они все еще в школе, как были здесь в то же самое время в четверг, когда я сделала пресловутую фотографию. Мне нужно миновать их, чтобы пройти к своей машине, но я не хочу попадаться Деклану на глаза. Он одним только взглядом напоминает о вспыльчивости своего характера. Хотя утром в столовой он казался мне совсем другим.

«Я хотел тебя кое о чем спросить». О чем?

– Шпионишь? – обращается ко мне Деклан.

В его голосе нет злобы. Он поддразнивает меня? Я робко выхожу из-за листвы деревьев и останавливаюсь в нескольких шагах от парней.

– Я не хотела помешать… чему бы там ни было.

– Чему, например? – Деклан затягивается сигаретой. – Мы просто убиваем время.

– Ты же знаешь, что на территории школы курить нельзя.

Он еще раз затягивается и выдувает колечко дыма.

– Тебя чересчур заботит моя вредная привычка.

– Ненавижу, когда курят. Это отвратительно.

Слова выскакивают изо рта прежде, чем я успеваю их обдумать, и я внутренне напрягаюсь, готовая к тому, что Деклан нагрубит мне или бросит в меня окурок. Но он не делает ни того ни другого. Наоборот, он выглядит потрясенным. Тут же кидает сигарету на землю и затаптывает ее ногой.

– Прости. Я не знал.

Наверное, я была бы меньше шокирована, появись у него за спиной крылья. Чтобы скрыть свое изумление, я делано ахаю:

– Но как же ты без курева сохранишь имидж крутого парня?

– Уж как-нибудь.

Рэв медленно хлопает в ладоши, затем склоняет передо мной голову.

– Спасибо. Я тоже ненавижу сигареты.

Деклан злобно зыркает на него.

– Заткнись, Рэв. – Вернув внимание ко мне, он обводит меня взглядом с ног до головы. – Все еще боишься меня?

– Нет.

– Тогда почему не подходишь?

Это приглашение присоединиться к ним или что? Я подхожу поближе.

– Почему вы убиваете время? Вам нечем заняться?

Пожав плечами, Деклан прислоняется к своей машине.

– Мне разрешено находиться в трех местах. Сюда не долетает ор моего отчима.

Я не могу оторвать от него глаз и даже не могу сосредоточиться на том, что он говорит. Деклан классно выглядит при солнечном свете, который озаряет его лицо и выделяет в волосах рыжинку. Я бы могла рассматривать его целый день, и мне бы это не наскучило.

– А я-то думала, что ты тут рисуешься со своим винтажным «мустангом».

У Деклана каменеет лицо. Кажется, я брякнула гулпость. Рэв тихо присвистывает:

– Эти слова были ошибкой.

– Это не «мустанг», – говорит Деклан.

Похоже, за машину он оскорбился сильнее, чем за сигареты.

– Тогда что это?

– «Додж-чарджер», – фыркает он. – И чего я удивляюсь?

– Я их не различаю.

– Это, – Деклан указывает на мою «хонду», – так же не похоже на это, – тычет он большим пальцем на свою машину, – как не похожи друг на друга те две машины. – Он показывает на припаркованные напротив минивэн и четырехдверный седан.

– Согласна.

Он достает из кармана мобильный.

– Вот. Я покажу тебе, как выглядит «мустанг».

Рэв выхватывает у него телефон.

– Нет. Не начинай. – Он опускает взгляд на экран и, должно быть заметив, сколько времени, говорит: – Нам все равно уже пора.

Я шагаю к ним.

– Куда вы?

Не знаю, что побудило меня задать этот вопрос, но я не хочу, чтобы Деклан уходил. Каждый раз, как судьба нас сводит, предназначенное нам время пролетает прежде, чем я успеваю подготовиться к нашему расставанию.

Обменявшись взглядом с Декланом, Рэв улыбается мне из-под капюшона.

– Нянчиться. Хочешь с нами?

– С Бейбидолл?

Он кивает.

– Испугалась? – насмешливо спрашивает Деклан. В его глазах горит вызов.

– Еще чего, – вру я. – Поехали.

* * *

Дом Рэва – точная копия дома Роуэн: модифицированный двухуровневый коттедж с широким первым этажом и длинным зеленым газоном. Разница только в том, что у дома Роуэн наружная обшивка бежевого цвета с коричневой отделкой, а у дома Рэва – синего с белой. Такая схожесть зданий типична для района среднего класса. Зная расположение комнат в доме Роуэн, я, считай, знаю, что и где находится в половине домов на этой улице. Вот и дом Рэва меня ничуть не удивляет.

И все же меня ошарашивает, что Рэв, должно быть, приемный ребенок. Мне удается скрыть удивление и не таращиться на его маму открыв рот, но мозг на секунду зависает. А я-то считала себя человеком широких взглядов! В голове со скоростью света встают на место факты, известные мне о Рэве.

Его забрали у его отца. Я просто не задумывалась над этим.

Рэв сказал, что его мама должна днем уехать на работу. Она бухгалтер, и я представляла себе сухонькую женщину в юбке-карандаше. Но никак не женщину с короткой стрижкой и пышными формами, одетую в красную футболку и джинсы. Она встречает нас яркой и доброй улыбкой, от которой веет таким теплом, что на сердце сразу становится радостно.

Прошептав приветствия, мама Рэва так радушно обнимает каждого из нас, как будто все школьные годы мы возвращались домой втроем. Это странновато, но в то же время очень приятно. Она пахнет ванилью, сахаром и детской присыпкой.

Обняв меня, она шепчет:

– Приятно познакомиться. Зови меня Кристин.

И ведет меня в дом. Я растеряна от всех этих перешептываний, но тоже шепчу в ответ, чувствуя себя довольно глупо:

– Здравствуйте. Я Джульетта.

Деклан, наклонившись ко мне, тихо поясняет:

– Наверное, девочка спит.

– О! – Его дыхание касается моего уха, и я краснею. – Я буду как мышка.

– Чепуха, – шепчет Кристин. – Если захотите пошалить, то идите вниз. – Она вкладывает в руку Рэва радионяню. – Я принесу вам печенье, но потом сразу поеду на работу.

– Спасибо, мам. – Переведя взгляд на меня, Рэв невозмутимо спрашивает: – Хочешь спуститься вниз и пошалить?

Знаю, что он дразнит меня, но мои щеки опаляет жар – так это двусмысленно прозвучало.

– Вот ведь шутник, – хлопает его Кристин по спине ладонью. – Иди вниз. Мне пора на работу.

Их отношения так естественны, так просты. Мама никогда не была такой. Ее никогда не было рядом, чтобы встретить моих друзей. Грудь щемит от сожалений, но парни уже спускаются вниз, и мне остается лишь следовать за ними.

Цокольный этаж покрыт паркетом и не перегорожен никакими стенами. В одном углу висит телевизор, и рядом стоит секционный диван. В другом расположены две двери, вероятно ведущие в ванную и прачечную. В третьем лежат разноцветные маты, меловая доска и наваленные друг на дружку коробки с игрушками. В четвертом углу, наполовину закрытом лестницей, лежат толстые черные маты, установлена скамья для жима и с потолка свисает боксерская груша. Вдоль стены, под зеркалами, разложены диски для штанги.

Рэв смотрит на Деклана. Он словно передает ему взглядом какое-то сообщение, только я не успеваю понять какое.

– Хочешь чего-нибудь попить?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова из-за сдавивших горло всхлипов. Встретившись с любящей матерью Рэва, я намного острее ощущаю свою потерю. Охватившее меня горе путает мысли, мозг заклинивает.

Мне нужно на кладбище. Я давно уже не навещала маму. С того дня, как сбежала с танцев. И теперь я… что? Прячусь? Да, прячусь. Прячусь за чужими естественными и нормальными отношениями, не омраченными тоской и печалью. Они даже мне не друзья. Меня пронзает сильнейшее чувство вины. Это так тяжело. Что я скажу ей? Прости, мам, я потеряла голову из-за парня?

К нам спускается Кристин, и я понемногу начинаю приходить в себя. Поспешно отворачиваюсь и глубоко вздыхаю, смаргивая слезы. Кристин ставит тарелку с печеньем на столик у дивана и тихонько поднимается наверх.

Слава богу. Не думаю, что выдержала бы сейчас материнское участие. Я на волосок от отчаяния. Нужно собраться. Вот почему все избегают меня. Рэв всего лишь спросил, не хочу ли я попить, а у меня уже началась паническая атака.

– Все хорошо, – тихо говорит стоящий рядом Деклан.

Он настолько резок все время, что его мягкость захватывает меня врасплох. Я пораженно моргаю.

– Все хорошо, – повторяет он.

Мне нравится его уверенность. Он не спрашивает: «Все хорошо?» Он утверждает: «Все хорошо».

– Но если ты боишься, что не выдержишь и расплачешься, – пожимает Деклан плечами, – то можешь делать это тут без опаски. – Он берет с тарелки два печенья и протягивает одно из них мне. – На, заешь горести.

Я собираюсь отказаться, но мой взгляд падает на печенье. Вместо обычной печенюшки я вижу крошечный пирог с посверкивающим сверху сахаром.

– Что это?

– Пекановое печенье, – отвечает Рэв. Он загребает себе целую горсть и разом засовывает в рот две штуки. – Я неделю могу питаться только ими.

Беру у Деклана печенье и откусываю маленький кусочек. Вкуснотища!

Искоса поглядываю на Деклана.

– Как ты понял?

Он медлит, но не спрашивает, что я имею в виду.

– Вижу признаки.

– Схожу за газировкой, – осторожно говорит Рэв. – Тебе тоже принесу. Моргни один раз, если согласна.

Я улыбаюсь, чувствуя, как подергиваются уголки губ. Рэв поддразнивает меня, но поддразнивает добродушно. По-дружески. Я моргаю один раз.

Все хорошо. Деклан прав.

– Вымести злобу на боксерской груше, – предлагает Рэв. – Как это делаю я.

– Правда? – округляю я глаза.

– Делай что хочешь, пока есть такая возможность, – говорит Деклан. – Вот увидишь, стоит заняться чем-то важным, как ребенок сразу проснется.

Возвращается с тремя банками газировки Рэв.

– Мы и сейчас занимаемся важными вещами.

– Разве?

Он смотрит мне в глаза:

– Важно каждое мгновение нашей жизни.

Эти слова могли бы прозвучать банально – на самом деле они и должны были прозвучать банально, – но Рэв говорит со значением, и я знаю, что он искренен. Я думаю о Мраке и о наших с ним разговорах про пути, потери и чувство вины.

Деклан со вздохом открывает банку газировки.

– Вот после таких высказываний окружающие и разбегаются от Рэва.

– Нет, – отвечаю я.

До чего же необычный день! После слов Рэва чувство вины перестает сдавливать грудь. Может быть, находиться здесь и сейчас мне не менее важно, чем отдавать дань уважения маме? Хотелось бы знать, нахожусь ли я сейчас на предначертанном мне пути.

– Нет, – повторяю я, – мне нравятся такие высказывания. Мне правда можно побить по груше?

Пожав плечами, Рэв делает глоток из банки.

– Ну, как вариант я могу тебе предложить еще полепить что-нибудь из пластилина.

Мы направляемся в угол со спортивным снаряжением. Рэв оседлывает скамью для жима, а Деклан усаживается на гимнастическом мяче и упирается спиной в стену. Они делают это расслабленно и молча, будто заняли свои привычные места. Это их личное пространство в доме Рэва? Мы так же с Роуэн устраиваемся в ее комнате или на плюшевом диване, стоящем на цокольном этаже у меня.

Я человек, не склонный к насилию, но предложение побить грушу кажется очень заманчивым. Я отвожу руку назад и выбрасываю вперед, вкладывая в удар всю массу тела.

Оу, оу, оу. Груша качнулась лишь слегка, а у меня чуть рука не отнялась. Такое ощущение, что сместился каждый сустав каждого пальца. Но меня охватывает непередаваемое ощущение. Фантастическое ощущение. Столь яркого чувства я не испытывала уже долгие недели. Мне тоже нужна такая груша!

Стиснув зубы, я отвожу руку для нового удара.

– Стой, – перехватывает ее кто-то.

Я тяжело дышу, глядя на держащего меня за локоть Деклана. Его брови изумленно подняты.

– Ммм… слушай… я не хочу показаться сексистом, но после разговора о машинах я никак не ожидал, что ты так двинешь по груше.

Я отстраняюсь, чувствуя себя идиоткой.

– Прости.

– За что ты извиняешься? – удивленно смотрит он на меня. – Я просто не хочу, чтобы ты сломала себе запястье.

– Держи. – Рэв приподнимается, протягивая мне пару дутых черных перчаток.

Он скинул с головы капюшон. Стал чувствовать себя рядом со мной комфортно или просто запарился?

– Если хочешь задать жару, то надень их.

Включается радионяня, и Рэв выпрямляется.

– Она проснулась. Скоро вернусь.

Когда он уходит, в подвале повисает тишина. Смущенная, я остаюсь наедине с Декланом, держа в руках перчатки и чувствуя себя глуповато и немножко задиристо.

– Так ты будешь их надевать или нет? – с вызовом спрашивает Деклан.

Отклеив липучки, я мигом просовываю в перчатки пальцы. На вид они нечто среднее между боксерскими перчатками и обычными с толстой подкладкой.

Если сейчас начну размышлять о происходящем, то мгновенно вынесусь за дверь. Поэтому, ни о чем не думая, закрываю глаза и размахиваюсь.

Снова чувствую сотрясение от удара, но с перчатками гораздо удобнее: уже не кажется, что все костяшки смещаются, и закрепленные липучки не дают запястьям ходить ходуном. Я бью сильнее. И еще раз. От силы ударов вибрирует все тело, в животе собирается тепло. Я сбиваюсь со счета, сколько раз бью по груше.

– Открой глаза.

Послушно открываю. Деклан стоит рядом, держа грушу сзади, чтобы она не моталась. Как долго он так стоит?

– Подойди ближе.

Я придвигаюсь, глядя в его синие глаза.

– Ближе.

Я придвигаюсь так близко, что могу обнять грушу. У меня сбивается дыхание. И вряд ли только от физических усилий.

– Так достаточно близко? – тихо спрашиваю я.

Деклан пристально смотрит мне в глаза.

– Так тебе не придется размахивать рукой.

– Я сильнее, чем ты думал? – Хотелось, чтобы это прозвучало застенчиво, но выходит серьезно.

– Ты такая сильная, какой я тебя и считал.

Он говорит это спокойно и со значением. Почему? Может, действительно каждое мгновение важно, но это мгновение мне кажется важнее остальных.

Попрыгав, переминаясь с одной ноги на другую, я слегка ударяю по груше, чувствуя себя каким-то Мохаммедом Али. Выгляжу, наверное, пренелепейше.

Деклан склоняет голову набок.

– Давай же. Бей.

Я врезаю по груше, не теряя зрительного контакта с Декланом. Удар выходит так себе. Я в растрепанных чувствах: испытывая влечение к Деклану, я словно каким-то образом предаю Мрака. Но… ничего не могу с собой поделать. Деклан вспыльчив, несдержан и резок, но за всей его импульсивностью скрывается заботливый, верный и готовый защищать парень. Я хочу познакомиться с этой стороной его характера поближе.

Звонит мобильный, и Деклан вынимает его из кармана. Взглянув на экран, он мрачнеет и засовывает телефон обратно в карман.

– Мой отчим, – отвечает он на мой вопросительный взгляд.

– Ты разве не должен ответить на его звонок?

– Скажу, что вырубил звук.

Мобильный снова звонит, но Деклан даже не удосуживается достать его из кармана.

– Ему скоро надоест, – отвечает парень.

Мне вспоминается встреча с его отчимом на прошлой неделе, то, как он провоцировал Деклана. Хотя Деклан охотно отвечал ему тем же.

– Вы не ладите с ним.

Деклан фыркает.

– Ты не слышала, что в дикой природе самцы убивают детенышей своей новой самки, если они от другого самца? Алану, наверное, такое пришлось бы по вкусу.

Его мобильный опять звонит, и довольно настойчиво.

– Ему, видимо, действительно нужно с тобой поговорить.

Деклан выключает звук.

Мы мгновение стоим в тишине, дыша друг на друга.

– Ты искала меня? – спрашивает он. – Когда вышла из школы?

Тихий голос Деклана – глубокий и мягкий, ничем не напоминающий о жгучем темпераменте его обладателя, – обволакивает меня. Это успокаивает – может, потому, что я не раз уже слышала в этом голосе свирепость. Мне хочется прижаться лбом к груше, прикрыть глаза и умолять Деклана поговорить со мной хотя бы пять минут.

Взглянув на грушу, я хорошенько бью по ней, чтобы дать себе пару секунд на обдумывание ответа.

– Помнишь ту фотографию, на которой ты с Рэвом?

– Ту, которую я «должен был попросить удалить»?

– Ты издеваешься надо мной? – перевожу я на него взгляд.

– Нет. – Я вижу на его лице раскаяние. – Ты была права. Я должен был сначала попросить.

Ох. Дыши, Джульетта, дыши.

Еще один удар по груше.

– Рэв сказал, что не нужно ее удалять.

– Он так сказал?

Я колеблюсь, глядя на него поверх перчаток. Мои волосы выбились из прически и теперь падают на глаза.

– Да.

– Так что ты с ней сделала?

Мне приходится еще раз вдарить по груше.

– Мистер Жерарди хочет использовать ее в качестве обложки на выпускной альбом.

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно. Она ему очень понравилась. Я сказала, что сначала должна спросить разрешения у вас.

В глазах Деклана отражается недоверие, и какое-то оно не очень хорошее. Его спокойствие и мягкость как рукой снимает.

– Он хочет поставить фотографию со мной и Рэвом на обложку альбома выпускников?

– Ну… в каком-то роде. Вы будете на обратной стороне.

Его лицо темнеет, а я продолжаю лепетать и не могу остановиться. Несу черт-те что, пытаясь остановить нарастающий гнев Деклана прежде, чем он обрушится на меня лавиной.

– Там же две стороны. На передней будут чирлидерши, а на обратной будете вы, и вы будете олицетворять дружбу, не обособленность…

– Ты спятила? – практически рычит Деклан. В его глазах ярость.

Я усилием воли заставляю себя не съежиться.

– Не понимаю, почему тебя это так злит…

– Мне нет места на этой обложке, мне не нужно вечное напоминание об этом классе, и я ни хрена не хочу, чтобы моей фотографией украшали альбом.

Деклан так сильно ударяет по груше, что она отлетает от моих рук, но я отказываюсь отступать.

– Это самый худший год в моей жизни. Ты понимаешь это?

Груша качается между нами, и я бью по ней.

– А как ты думаешь, что чувствую я? – Мой голос срывается. Плевать. – Ведь именно я сделала эту фотографию.

Деклан застывает. Затем хватает грушу.

Мое дыхание кажется оглушительным во внезапно наступившей тишине, и я не могу понять по лицу Деклана, что он чувствует. Он все еще злится, но помимо злости испытывает… Потрясение? Сожаление? Стыдится? Это невыносимо.

– Что? – Голос дрожит, по щекам текут горячие слезы. – Думаешь, только у тебя этот год ужасный? Ты ничего не знаешь обо мне, Деклан Мерфи. Иди к черту.

– Эй, Дек. – Рэв осторожно сбегает по лестнице с девочкой в руках, держа при этом еще и беспроводной телефон. В его голосе взволнованность и напряженность – дело явно не в том, что он хочет прекратить наш спор. – Это Алан.

Я вытираю со щек слезы.

Деклан берет трубку и прикладывает ее к уху.

– Что? – Его лицо каменеет. – Что случилось? – Пауза. – Я сейчас буду. – Еще одна пауза, в этот раз короче. – Мне насрать, Алан. Я еду.

Он нажимает на отбой. Смотрит мне в глаза – в них нет ни доброты, ни сочувствия.

– Делай что хочешь, Джульетта. Мне все равно.

Затем выуживает из кармана ключи и отворачивается.

– Что случилось? – спрашивает Рэв. – Дек, постой. Ты куда?

– В больницу. Мама готовила ужин и упала в обморок. Алан вызвал скорую.

Не сказав больше ни слова, он направляется к лестнице.

– Подожди, – зовет его Рэв. – Подожди, Дек. Я позвоню маме, чтобы она вернулась, и поеду с тобой.

– Я не могу ждать.

Я явственно слышу в его голосе страх.

Ни с чем не спутаю это чувство.

Деклан выходит за дверь.

– Я останусь с Бейбидолл, – говорю я Рэву. – Иди! Иди с ним!

Глава 30

Входящие: Мрак


Новых сообщений нет.


Понятия не имею, зачем то и дело проверяю папку входящих. Мы расстались с Джульеттой всего час назад, оставив ее с маленьким ребенком. Не будет же она строчить мне письма, пока малышка устраивает в доме погром. Особенно когда она не знает, что Деклан Мерфи и Мрак – одно и то же лицо. И я жалею об этом.

Я тру затылок. В приемном отделении больницы душно и полно народу Алана я еще не видел, и он не отвечает ни на звонки, ни на сообщения.

Он трижды звонил мне на мобильный, а я его проигнорировал. Циник во мне говорит: Алан не отвечает мне, чтобы меня побесить. Страх во мне говорит: мама очень плоха, и ему некогда взглянуть на мобильный.

Мама сказала ему, что ее тошнило в пятницу вечером? Может, он об этом не знал. Может, мне нужно было рассказать ему.

Она потеряла сознание. Из-за чего? У нее был сердечный приступ? Да нет, Алан бы сказал, если бы что-то было с сердцем. Может, это обычный обморок? Но с чего ей падать в обморок на кухне? Она готовила ужин. Поранилась? Что же случилось?!

Я тяжело вздыхаю. Из динамиков над головой доносится музыка, но радио настроено на такую станцию, которую находящиеся в своем уме слушать не будут. Играет какая-то старомодная песня, и каждый раз, как певец тянет длинную ноту, раздается треск помех. Я болтаю ногой. Нервы уже не выдерживают.

Когда я поднимаю голову, взгляд утыкается в табличку, висящую на другом конце комнаты. На ней перечислены симптомы рака груди. Из-за рака груди в обморок падают? Черт его знает. Я смотрю в сторону и замечаю табличку с сердечными заболеваниями. Я вскакиваю со стула.

– Пойду узнаю еще раз.

– Дек, – спокойным голосом останавливает меня Рэв, – ты узнавал десять минут назад.

Он прав. Я достаю больничный персонал каждые десять минут. И мне отвечают одно и то же: к больным пускают по одному посетителю, и мне нужно подождать, когда выйдет Алан.

Алан не выходит.

Женщина за стойкой время от времени бросает на меня взгляд – я ее начал раздражать. Если они выкинут меня отсюда, то не знаю, что тогда сделаю.

Я плюхаюсь на стул. Громко стучащий в ушах пульс заставляет остро чувствовать каждый удар сердца. Зарываюсь пальцами в волосы. Плечи так напряжены, что хочется вдарить по чему-нибудь для разрядки.

Рэв кладет ладонь мне на плечо, и я застываю. Или он сейчас выдаст какую-нибудь библейскую цитату о Божьей воле и я ударю его, или скажет что-нибудь пустое и бессмысленное вроде: «С ней все будет хорошо» либо «Уверен, это все низкий уровень сахара в крови. Наверное, они ей просто дают газировку».

Но Рэв – это Рэв, мой лучший друг, и он ничего подобного не говорит. Он молча сидит рядом со мной, держа ладонь на моем плече. Я не один, и меня это немного успокаивает. Но мы сидим так достаточно долго, и меня опять начинает придавливать страх.

Я снова набираю Алану сообщение. Никакого ответа. Звоню ему и попадаю на голосовую почту. Он вырубил мобильный. Грудь сдавливает. Каждый вздох дается с трудом, горло сжимает спазм. Молчание невыносимо.

– Думаю, она тяжело больна.

Рэв наклоняется ко мне.

– Почему? – тихо, как и я, спрашивает он.

– Когда я вернулся домой с танцев, ее тошнило в туалете. – Голос дрожит. Глаза увлажнились, и я смотрю в пол.

Рэв некоторое время молчит.

– Это было в пятницу. Может, у нее грипп.

Я качаю головой.

– Не похоже на грипп. И вчера она хорошо себя чувствовала. – Я цепенею. По щеке скользит слеза, и я поспешно ее вытираю. – Нет, вчера ей тоже нездоровилось. Она прилегла отдохнуть. Днем.

Потом я вспоминаю, что Кристин за ужином перед танцами спрашивала меня, как себя чувствует моя мама.

– Кристин сказала, что ей нездоровилось и в прошлые выходные.

Рэв на это ничего не отвечает. Он тоже помнит слова Кристин. Может, мама уже давно больна.

«Важно каждое мгновение нашей жизни». Иногда высказывания Рэва, когда я прокручиваю их спустя некоторое время в голове, кажутся мне предсказаниями. Каждое мгновение, которое я просиживаю здесь, я не с ней.

Я нахожусь так близко от Рэва, что слышу, как вибрирует его мобильный. Он выуживает телефон из кармана и смотрит на экран.

– Скоро приедет мама. С Бейбидолл посидит Джульетта, пока папа не вернется с работы.

Кристин едет. Не знаю почему, но это лишь укрепляет меня в мысли, что мама серьезно больна. По щеке катится еще одна слеза. Я быстро смахиваю ее. Может быть, мама умирала все это время. Может быть, она сейчас умирает, а я даже не знаю этого, потому что Алан отключил свой мобильный.

Теперь грудь теснит от злости, но это лучше, чем страх. Злоба уже вошла в привычку, и я даже рад ей, несмотря на то, что она разрастается во мне, мерзко цепляя своими когтями. Я хочу убить его.

И тут в приемную выходит Алан, словно вызванный моими кровожадными мыслями. Он выглядит напряженным, уставшим и испуганным. Как и я. Это должно бы унять мою ярость, но не тут-то было. Мне хочется со всей дури треснуть ему.

– Алан. – Моим голосом можно было бы резать железо. Я успеваю пересечь полкомнаты, прежде чем он осознает, что я грозно надвигаюсь на него. – Где она?

– Говори тише.

Алан переводит взгляд с меня на Рэва, явно удивленный нашим присутствием здесь.

– Где она? – Я с такой силой стискиваю кулаки, что ногти впиваются в ладони. – Я хочу ее видеть.

– Успокойся, – просит стоящий рядом Рэв.

– Нельзя. – Алан устало смотрит на меня. – Она…

– Ты был с ней два часа, – рычу я. – Я хочу ее видеть.

На его лице отражается нетерпение.

– Я сказал тебе не приезжать сюда, Деклан. Это очень личное дело, оно касается только меня и твоей матери…

Я отталкиваю его. Нет, «оттолкнуть» – не то слово. Позади него была стена, и он врезается в нее, а не падает на пол. Повезло.

Рэв хватает меня, не давая наброситься на отчима. Алан сжимает кулаки, тоже готовый кинуться на меня. Я к этому готов. Я этому рад. В глазах Алана огонь, и я знаю, что он уже давным-давно хотел меня ударить. Но он не двигается. Стоит у стены, тяжело дыша и прожигая меня взглядом. Еще и Рэв вцепился, не давая вырваться.

Все взгляды присутствующих устремлены на нас. Медсестра за стойкой частит в трубку: «…Возможна драка в приемном отделении». Пощечиной бьют всплывшие в памяти слова Джульетты: «Ты довольно враждебный».

– Рэв. – Голос звучит так, словно во рту у меня песок. Я не отвожу глаз от Алана. – Отпусти меня.

– У тебя условный срок, – не слушает меня он.

– Знаю, – цежу я. – Я в норме.

– Повзрослей наконец, – рявкает Алан. – Твоей маме нельзя сейчас волноваться.

Мой боевой настрой гаснет, и я высвобождаюсь из хватки Рэва. Я в миге от того, чтобы рвануть в палату к маме, наплевав на охранников. Или в миге от того, чтобы в отчаянии свернуться клубком на полу приемной.

– Рэв. – Подоспевшая Кристин переводит обеспокоенный взгляд с меня на Алана. – Что происходит?

– Мы не знаем, – отвечает Рэв. Он зло смотрит на Алана. – Нам никто ничего не хочет объяснять.

Алан, похоже, чувствует облегчение оттого, что появился еще один взрослый, который поможет угомонить распоясавшихся хулиганов.

– Ты можешь забрать их домой? Я переночую здесь с Эбби.

– Конечно. – Кристин снова переводит взгляд с меня на Рэва, а потом на Алана. – Все в порядке?

Я с трудом держу себя в руках. У стойки теперь стоит охранник, и, хотя он не идет к нам, совершенно очевидно: он явился, чтобы не допустить в приемной разборок.

– Я не уеду домой, пока ты не скажешь мне, что происходит, Алан.

За его спиной из двойных дверей выходит с планшетом медсестра.

– Мистер Брэдфорд, мы поднимем ее наверх. Акушерка встретит вас на седьмом этаже…

Ахнув, Кристин прижимает ко рту ладонь.

– Алан.

Мы с Рэвом оба смотрим на нее. Не знаю, что означает ее реакция, но явно что-то серьезное.

– Что? – требовательно спрашиваю я, уже не скрывая страха. – Что это еще за акушерка такая? У мамы рак? – Мой голос срывается. – Она больна? Ее можно увидеть?

– Нет, Деклан, милый. – Кристин берет мою руку в свою и успокаивающе поглаживает, как маленькому. – Акушерки ведут беременность. – Она не выпускает моей руки, но поворачивается к Алану. – С Эбби все хорошо?

Я не могу двигаться. Не могу дышать. Моя ладонь в руке Кристин обмякает.

Беременность.

Алан кивает.

– У нее сильное обезвоживание. Ей поставили капельницу. Ребенок в порядке.

Ребенок.

У мамы будет ребенок.

Глава 31

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: понедельник, 7 октября, 22:22:44

Тема: Вся история, часть 2


Законы, касающиеся брака, довольно забавны. Хочешь выйти замуж – идешь в суд, подписываешь пару-тройку бумажек, и минут через пятнадцать ты уже состоишь в браке. Если же хочешь развестись, то должна подождать год. Даже если супруг сидит в тюрьме.

Отца приговорили к десяти годам заключения, и я по своей наивности думал, что мама дождется его. Что однажды он выйдет из тюрьмы, мы выпьем за встречу лимонада, и отец с мамой продолжат прерванные отношения. Как будто он не убивал мою сестру и мы не прошли из-за него через ад.

Насколько я знаю, мама ни разу не навестила отца в тюрьме. Я тоже к нему не ходил. Я как-то попросил о встрече с ним, когда шок и оцепенение немного сошли и наша жизнь начала потихоньку входить в прежнее русло. Мама посмотрела на меня так, словно я сказал самую мерзопакостную и отвратительную вещь на свете. Она посмотрела на меня так, словно захотела ударить. Затем сказала: «Мы никогда его больше не увидим, Деклан». После этого она пошла на кухню и выкурила у раковины сигарету.

У меня было чувство, что и мне самое место в тюрьме.

Год спустя мама начала встречаться с мужчинами. Погруженный в учебу, я поначалу ничего не замечал. Мама не кидалась во все тяжкие, поэтому я даже понятия не имел, что она с кем-то встречается, пока она не стала приводить мужиков домой.

Сначала мне показалось это замечательной идеей. После смерти Керри мама мне продохнуть не давала. Постоянно хотела знать, куда я иду, с кем гуляю, чем занимаюсь, как у меня дела в школе. Можешь представить, как я на это все реагировал. Она переключала внимание на нового бойфренда.

Я не знал, что у мамы отвратительный вкус на мужчин. Хотя мог бы догадаться, раз приз в виде мамы достался отцу.

Первый хахаль недолго продержался после встречи со мной. Может, он только в теории был согласен на пасынка, а может, считал, что детей, как и собак, при нежелании общаться с ними можно выпереть в какую-нибудь конуру. Так или иначе, ему не понравилось, что я оказался вовсе не дрессированным пуделем… Он постоянно раздражался, когда я садился ужинать с ним.

Когда до мамы дошло, что к чему, он канул в Лету. Второй продержался чуть дольше. Он был крайне строгим, крайне религиозным, и когда он смотрел на меня, я всегда нервничал. Мой лучший друг никогда не приходил ко мне домой, если этот мужик был поблизости. Не знаю, из-за чего они расстались, но, разговаривая о нем по телефону со своей подружкой, мама сказала про него «был ошибкой».

Третий мужик оказался геем, и я заметил это при первой же встрече, а мама почему-то не замечала долго. Четвертый был безработным. Их отношения закончились после того, как он попросил у нее ненадолго кредитку. Не потому, что попросил. Потому что, сняв с нее семь тысяч долларов, свалил из города.

Ты, наверное, уже поняла тенденцию.

Хахаль номер пять был еще женат. Мама обнаружила это, пожелав сделать сюрприз. Приехала к нему домой и нарвалась на жену. Она потом целыми днями плакала и говорила мне, что чувствует себя дурой.

Мама пыталась устроить свою личную жизнь, но выбирала явно неподходящих мужчин. Все это видели. Порой я задавался вопросом: может, у нее с головой не все в порядке, раз она доверяет людям, которые могут ее разочаровать?

С другой стороны, она доверяла мне. И посмотри, куда нас это привело. К тому времени как мама представила мне мужика номер шесть, я уже загодя ненавидел их всех. Он был бизнесменом и отличался от моего отца как небо от земли. Он очень тщательно следил за своим внешним видом. Носил только натертые до блеска туфли. Никаких грязных ногтей и мозолистых ладоней. У него даже был педикюр. Ты можешь в это поверить? Я насмехался над ним в лицо, надеясь ускорить неизбежное расставание. А вот маме все нравилось. Он водил ее ужинать в роскошные рестораны. Мама была от него без ума.

Поначалу он пытался задобрить и меня. Хлопал по плечу, говорил: «Эй, дружище, я купил билеты на VIP-трибуну на игру с „Балтиморс ориолс“. Подумал, что мы с тобой могли бы вместе на нее сходить».

У меня что, на лбу написано, что я бейсбольный фанат? На игру я не пошел. Я все его предложения отвергал.

Когда задобрить меня не получилось, он попытался взять на себя роль моего отца. Все проблемы со школой старался разрулить именно он. Потом стал обвинять меня в том, что я не контролирую себя и намеренно причиняю боль матери, желая досадить ему. Он начал ненавидеть меня. Я это чувствовал, но не придавал этому значения. Время должно было выявить правду. К примеру, он бы оказался наркоманом. Или кем-то еще. Я знал, что долго их с мамой отношения не продлятся.

К сожалению, я ошибался. Они обручились. Назначили день свадьбы. Он попросил меня быть его шафером. Я отказался. Он сказал: «Неблагодарный сопляк. В своем репертуаре». В своем репертуаре.

Я так злюсь сейчас, вспоминая презрение в его голосе, полнейшее отсутствие какого-либо уважения. Хорошо, что мобильный исправляет ошибки, которые я делаю в словах, нажимая не на те клавиши.

Неужели я должен был радоваться, что очередной мужик пришел в мамину жизнь и вот-вот разрушит ее? Видимо, да. Я не бегал, виляя хвостиком, вокруг него, как это делала она, поэтому он меня вычеркнул из их жизни. Он создал в своей голове определенный образ меня. Ту самую одну-единственную фотографию. Таким он меня видел и видит до сих пор.

После этого оказалось, что я все делаю не так. Раньше я всегда косил газон, но он начал делать это вместо меня, пока я торчу в школе. При этом он выводит какой-то дурацкий узор, от которого мама в диком восторге. Он выносит мусор не дожидаясь, когда его об этом попросят, и мама постоянно повторяет: как здорово иметь рядом мужчину, который может позаботиться о доме. Раньше мама всегда брала за покупками меня, но теперь ходит везде только с ним. После случая с шафером я никуда не хотел с ними ходить… Да и они меня не просили.

Иногда я жалею, что не умер в той машине вместе с Керри. Наверное, маме бы тогда было легче. У нее была бы возможность начать новую жизнь. Но я все еще был рядом, все время путался под ногами.

Они поженились в прошлом мае. Я отпраздновал это тем, что после церемонии бракосочетания попытался себя убить. Как видишь, не получилось. После того, что я сейчас узнал о своей маме, я очень об этом жалею.


Я сижу в темноте, уставившись на его письмо. Пять минут назад я лежала, дожидаясь, когда сон прогонит мысли о Деклане и Рэве, а потом экран моего телефона зажегся.

Теперь сердце гулко стучит в груди, а сон как рукой сняло. Зеленый кружок все еще стоит рядом с ником. Мрак уже разговаривал со мной однажды. Может, и мне с ним поговорить?


Девушка с кладбища: Ты хочешь об этом поговорить?


Я жду, но он не отвечает. По венам течет адреналин. Я не знаю, что делать. Ну давай же, шепчу я. Жаль, что я не могу ему позвонить. Жаль, что не могу с ним пообщаться вживую.


Девушка с кладбища: Ты еще в сети. Пожалуйста, дай мне знать, что ты в порядке.


Ничего.


Девушка с кладбища: Ты заставляешь меня сильно волноваться. Ты можешь не говорить со мной, но, пожалуйста, дай мне знать, что ты здесь.


Что ты здесь. У меня не хватит духу напечатать: «Пожалуйста, дай мне знать, что ты жив».

Ничего. Я бросаю взгляд на часы. Половина одиннадцатого. Папа спит. Мне придется его разбудить. Я скидываю одеяло, и экран мобильного вспыхивает.


Мрак: Я здесь. Прости. Чистил зубы.

Девушка с кладбища: Так бы и врезала тебе!

Мрак:???

Девушка с кладбища: Я вся испереживалась.

Мрак: У меня та еще ночка.

Девушка с кладбища: Хочешь поговорить об этом?

Мрак: Нет.


Даже не знаю, что теперь писать. Экран мобильного снова загорается.


Мрак: Моя мама беременна.

Девушка с кладбища: Я так понимаю, что «поздравляю» говорить не стоит.

Мрак: Срок – четыре месяца. Они знали о ее беременности четыре месяца и не говорили мне об этом.

Девушка с кладбища: Может, сами недавно узнали.

Мрак: Ок. Но все равно это случилось раньше сегодняшнего дня.

Девушка с кладбища: Она счастлива?

Мрак: Понятия не имею. Я случайно узнал о ее беременности. Они даже не собирались мне об этом рассказывать.

Девушка с кладбища: Им бы пришлось тебе об этом рассказать.

Мрак: Меня это должно успокоить?

Девушка с кладбища: Прости. У меня тоже был странный вечерок.

Мрак: Почему? Что было у тебя?

Девушка с кладбища: Не стоит говорить обо мне. Я хотела убедиться, что с тобой все хорошо.

Мрак: Я в порядке. Не хочу говорить о себе. Чем твой вечер был странен?

Девушка с кладбища: Не знаю, хочу ли тоже говорить о себе.

Мрак: Почему?


Потому что мне не по себе говорить с тобой о Деклане. Это вроде нелепо. А вроде и нет. Закусив губу, я не спеша печатаю:


Девушка с кладбища: Помнишь, я писала тебе о Деклане Мерфи?

Мрак: Да.


Я медлю, уставившись на экран. Сначала я подумывала о том, что Мраком может быть Рэв, но, познакомившись с его родителями, поняла, что это не так. А вот Деклан…

Экран вспыхивает.


Мрак: Ты все еще тут?

Девушка с кладбища: Ты так и не ответил мне, знаком с Декланом или нет. Сейчас я поняла, что вы с ним во многом схожи.

Мрак: В чем?

Девушка с кладбища: У вас обоих отчимы, с которыми вы не ладите. Вы оба разбираетесь в машинах.

Мрак: Ну ты прям Шерлок! Многие парни из нашей школы живут с отчимами, с которыми они не ладят, и не меньше пятидесяти выпускников разбираются в машинах.

Девушка с кладбища: Я смотрю, у вас и норов одинаковый.

Мрак: Кончай ходить вокруг да около. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто я?


Я затаила дыхание. Хочу ли я этого?

Я пытаюсь рассмотреть каждую нашу встречу с Декланом с разных сторон. Ясности это не прибавляет. Слишком много непоняток и нестыковок. Деклан пришел мне на помощь после танцев и мог бы быть Мраком, но почему тогда он сразу в этом не признался? Зачем продолжает разыгрывать этот спектакль?

И Мрак знает, что вопрос фотографирования для меня сейчас как больная мозоль. Сегодня же, в доме Рэва, Деклан был искренне потрясен тем, что у меня тоже душа не на месте из-за снимка для альбома выпускников.

Мрак никогда не упоминал о проблемах с законом, условном сроке или обязательных работах, в то время как Деклана суд приговорил к общественным работам. Я вдруг осознаю, что на самом деле не знаю подробностей его дела. Мне известно лишь то, в чем он сам признался той ночью в машине. И Деклан никогда не упоминал о сестре… как и Рэв. Письма Мрака наполнены болью из-за ее смерти, поэтому я знаю, какой тяжестью случившееся лежит на его сердце.

С другой стороны, я и сама никогда не говорила о своей маме Деклану. Да и вообще, хочу ли я на самом деле знать, кто такой Мрак? Если он – Деклан Мерфи, то хорошо это или плохо? Не буду лгать самой себе – между нами проскочили искры взаимного влечения в доме Рэва. Так же как и искры злости, раздражения, ожесточения и беспокойства.

В ушах до сих пор стоит его голос: «Все хорошо».

Я опускаю голову на подушку. Ох! Если Мрак – Деклан Мерфи, то что это будет значить для меня? Сердце неистово бьется в груди, и я даже не пытаюсь его успокоить. Оно само восстанавливает привычный ритм, когда я задумываюсь над новым вопросом: если Мрак – не Деклан Мерфи, то что это будет значить для меня?

Экран мобильного загорается.


Мрак: Я чувствую твои сомнения.


Я хихикаю. С последнего сообщения прошло пять минут.


Девушка с кладбища: Должно быть, ты телепат. Может, в топку мобильники?

Мрак: На самом деле я решил, что ты уснула.

Девушка с кладбища: Пока еще нет.

Мрак: Ты не ответила на мой вопрос.

Девушка с кладбища: Я сомневаюсь в ответе. Не уверена, хочу ли знать, кто ты.

Мрак: Понимаю.

Девушка с кладбища: Хочешь поговорить о своей маме?

Мрак: Нет.

Девушка с кладбища: Хочешь, чтобы я дала тебе поспать?

Мрак: Нет.

Девушка с кладбища: Хочешь продолжать болтать?

Мрак: Да.


Зардевшись, я с улыбкой устраиваюсь поудобней под одеялом. Тут же приходит новое сообщение:


Мрак: Расскажи мне о своем вечере с Декланом Мерфи.


Я медлю, раздумывая. Я сейчас разговариваю о Деклане с Декланом? Но разве не поэтому я цепляюсь за анонимность? Если это Деклан, то он знает, что переписывается со мной. А на нет и суда нет. И зачем ему спрашивать о себе? Он и сам прекрасно знает, что было вечером. От всего этого голова идет кругом!

Я печатаю.


Девушка с кладбища: Да не о чем особо рассказывать. Мистер Жерарди попросил меня на прошлой неделе заснять осенний фестиваль. Среди снимков есть такой: с одной стороны сидят Деклан с другом, а с другой танцуют чирлидерши.

Мрак: И?

Девушка с кладбища: Мистер Жерарди хочет поставить его на обложку альбома выпускников. Я рассказала об этом Деклану и его другу Рэву. Деклан взбесился.

Мрак: Почему?

Девушка с кладбища: Не знаю. Наорал на меня, заявив, что не хочет никакого напоминания о школе.

Мрак: Похоже, он тот еще придурок. Наверное, мне стоит оскорбиться, ведь ты считаешь, что он – это я.

Девушка с кладбища: Иногда он действительно ведет себя как придурок. Но и мне из-за этой фотографии нелегко.

Мрак: Из-за твоей мамы?

Девушка с кладбища: Да.

Мрак: Разве она не гордилась бы тем, что сделанная тобой фотография будет на обложке выпускников?

Девушка с кладбища: Нет. Она бы гордилась мной, если бы я засняла массовые беспорядки в Балтиморе и этот снимок украсил бы обложку журнала «Тайм». Она всегда повторяла, что посредством фотографии мы должны показывать мир таким, каков он есть.

Мрак: Посредством моментальных снимков, да?

Девушка с кладбища: Ну да, а что?

Мрак: Моментальный снимок на то и моментальный, что улавливает одно лишь мгновение. Я тут искал в интернете фотографии твоей мамы и наткнулся на множество снимков других фотографов. Так вот я нашел снимок, сделанный во время войны во Вьетнаме, где мужчина стреляет в голову пленнику. Ты знаешь такой?

Девушка с кладбища: Да. Это известная фотография.

Мрак: Кто из мужчин на этом снимке – «плохой парень»?


Недоуменно моргнув, я принимаю в постели сидячее положение. Я совершенно точно знаю, о каком снимке идет речь, потому что он невероятно трагичен. На нем запечатлена смерть человека. Но сама история снимка, к моему стыду, мне неизвестна. Он повлиял на изменение общественного мнения в отношении войны во Вьетнаме. Мне казалось, «плохим парнем» был мужчина с пистолетом, потому что… ну, потому что он убивал. Но почему он убивал другого человека, я понятия не имею.


Девушка с кладбища: Я всегда считала, что это мужчина с пистолетом, но теперь не уверена.

Мрак: Мужчина с пистолетом – начальник полиции. Он казнит другого парня за то, что тот расстрелял на улице больше тридцати людей, в том числе детей.

Девушка с кладбища: У меня нет слов. Мне не по себе оттого, что я этого не знала.

Мрак: Не расстраивайся. Я сам сейчас читаю это в Википедии.

Девушка с кладбища: Не понимаю, какое это имеет отношение к снимку для школьного альбома?

Мрак: Фотография – всего лишь одно мгновение из жизни. Глядя на нее, мы не узнаем о чувствах людей на снимке. Нам будет неизвестно, что именно хотел запечатлеть на снимке фотограф. Важно то, как мы сами воспринимаем эту фотографию, кого мы считаем на ней плохим, а кого хорошим. Что мы чувствуем, глядя на эту фотографию. Совершенно не обязательно изображать массовые беспорядки, смерть, голод или играющих в зоне военных действий детей, чтобы фотография производила неизгладимое впечатление.

Девушка с кладбища: То есть я не должна волноваться о том, что мой снимок будет на обложке альбома выпускников?

Мрак: В точку.

Девушка с кладбища: Тогда ладно.

Мрак: И еще я хочу сказать, что ты должна им гордиться.

Девушка с кладбища: Ты даже не видел его.

Мрак: Так пришли его мне.

Девушка с кладбища: Не могу. Он в школе.

Мрак: Ну, твой снимок должен быть очень хорош, если уж для обложки выбрали именно его, а не фотографию аббревиатуры школы, выстроенной из выпускников.

Девушка с кладбища: Спасибо.

Мрак: Не страшно преуспеть в том же деле, в каком добилась успехов твоя мама. Даже если и несколько по-другому.


Его слова попадают в самое сердце, и я опрокидываюсь на подушку. Грудь теснит. Хочется плакать. И я плачу.

«Все хорошо».

Шмыгнув носом, я беру себя в руки.


Девушка с кладбища: То, что ты сердишься из-за беременности своей мамы, не страшно.

Мрак: Я не сержусь. Я чувствую себя… посторонним.

Девушка с кладбища: Ты не посторонний.

Мрак: Она взяла фамилию этого болвана, когда выходила за него замуж. Теперь я даже с человеком, сидящим в тюрьме, связан больше, чем с ней.

Девушка с кладбища: Меня с мамой тоже не связывает фамилия, но я чувствую связь с ней. Каждый день.


Он ничего не отвечает на это. Я некоторое время жду, пока неизвестность не начинает меня убивать.


Девушка с кладбища: Я сказала что-то не то?

Мрак: Нет.

Девушка с кладбища: Ты в порядке?

Мрак: Не знаю.

Девушка с кладбища: Она знает, что ты чувствуешь?

Мрак: Моя мама?

Девушка с кладбища: Да.

Мрак: Нет.

Девушка с кладбища: Так, может, стоит ей сказать?

Мрак: Не думаю.

Девушка с кладбища: Поверь на слово той, которая уже ничего не может рассказать своей маме. Говори с ней обо всем, о чем только можно.

Глава 32

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: вторник, 8 октября, 06:22:23

Тема: Мамы


Моя мама всегда была в разъездах, поэтому у нас практически не было времени на всякие «девчачьи» разговоры. Моя лучшая подружка очень близка со своей мамой, и они все-все обсуждают друг с другом. Я им завидую.

Я быстро научилась писать, потому что мама предпочитала получать бумажные письма, на которые всегда отвечала. Важнейшим событием недели для меня в девять лет было получение от нее письма с кучей заграничных марок. В пятом классе я готовила проект, в котором постаралась собрать марки множества стран, потому что в моем собственном столе уже скопилось больше двух десятков таких.

Даже после того как у меня появился имейл и мобильный, мы в основном продолжали обмениваться бумажными письмами. Я писала их по нескольку штук в неделю. Рассказывала маме обо всем на свете.

А теперь расскажу тебе кое-что, чего никогда и никому не говорила. В этом тяжело признаваться, и меня так и тянет удалить все письмо целиком. В своих письмах я иногда… привирала.

Чтобы ты понял, каково мне сейчас, скажу тебе, что я семь раз удаляла и снова печатала вышестоящее предложение.

Теперь уже восемь.

Мне приходится заставлять себя печатать дальше.

Я лгала своей маме.

Ее письма были полны великими приключениями и свершениями. Она рассказывала мне о военачальниках, мирных договорах, баллистических ракетах, столкновениях со смертью. В ее письмах не было фальши – доказательством этого служили ее фотографии. «На этой неделе Иэн посылает меня в Малайзию», – писала она. Или: «Я задержусь еще на несколько дней в Иране. Иэн хочет, чтобы я попробовала заснять протестующих». Иэн – это ее редактор. Иногда меня так и подмывало спросить: не может ли Иэн отправить ее в командировку домой?

Поэтому я ее обманывала. Говорила, что городской совет выдвинул мою фотографию на соискание награды. Или что я написала для школьной газеты статью, для которой пришлось провести целое расследование. В общем, всячески пыталась привлечь ее внимание.

Она хвалила меня, но я умела читать между строк. Для нее вся моя возня была бессмысленной. И сейчас, оглядываясь назад, я тоже считаю ее таковой. Я даже солгать интересно не умела. Я жалею, что не говорила ей правду. Я жалею, что писала ей письма, которые шли неделями, а не звонила. Я жалею, что не рассказывала, как сильно скучаю по ней и что ее присутствие дома, пусть даже кратковременное, для меня важнее всех Пулитцеровских премий в мире.

Наверное, именно поэтому я написала маме так много писем после ее смерти. Я бы отдала все на свете за то, чтобы поделиться с ней сейчас чем-то искренним. Чем угодно. Поэтому поговори со своей мамой. Скажи ей, что у тебя на сердце. И отчитайся!


Если бы я мог это сделать!

Когда я уходил в школу, мама была еще в больнице. Ночевал я у Рэва. Мне, конечно, не тяжко и вовсе не неприятно, но в семнадцать лет я спокойно могу оставаться ночью дома один. А тут приходится спать на чужом диване, потому что меня, видишь ли, боятся «подпускать к спичкам».

С другой стороны, учитывая душевное состояние, в котором я находился после отъезда из больницы, может, мне действительно лучше было переночевать у Рэва.

Однако сон по разным причинам решил обойти меня стороной. Общение с Джульеттой стоило того. Планирование с сонным Рэвом, как я отсоединю топливопровод в машине Алана, – стоило того. Крики Бейбидолл в четыре утра – не стоили того. Переживания по поводу того, что мама воссоздает семью без меня, – не стоили того.

Этим утром я ползаю по школе как сонная муха. Когда я добираюсь до класса литературы, миссис Хиллард собирает у учеников листы с письменными работами. Сдав задания, те проходят в кабинет. Я не выполнил задание, потому что даже не взглянул на стихотворение, которое она дала мне в комнате для переговоров. Я прохожу в класс, не глядя на миссис Хиллард, и плюхаюсь на свое место.

– Деклан, – обращается она ко мне, – какие у тебя мысли по поводу «Непокоренного»?

Ну не до этого мне сейчас. Не до этого! Я протыкаю карандашом тетрадный лист.

– Я не читал его.

Ученики продолжают гуськом идти мимо нее. Она по-прежнему собирает у них письменные работы, но ее взгляд прикован ко мне.

– Почему?

Потому что я посторонний. Мне и тут нет места.

Я не могу произнести этого вслух. Ни слова не могу произнести. Опустив взгляд на тетрадь, я начинаю рисовать на полях закорючки. Движения привычны, но внутри собирается напряжение. Знаю, что через какое-то время оно завладеет мной совершенно и я выскочу в коридор, объятый яростью и злостью.

Миссис Хиллард шмякает пустой блокнотный лист на мою тетрадь, и я подпрыгиваю от неожиданности, роняя карандаш. Не видел, как она подошла.

– Скажи мне почему.

Я подбираю карандаш и касаюсь грифелем листа, но ничего не пишу. Не могу сказать ей. И Джульетте-то трудно было это сказать, а тут на меня пялится весь класс.

Миссис Хиллард не двигается. Оставила бы она меня в покое! Пристала ко мне, будто какой-то долбаный стих может повлиять на мою жизнь.

Учительница не произнесла больше ни слова, но я чувствую, что она ждет. Черт, да весь класс уже меня ждет. Она просила дать ей шанс. Разве мне трудно это сделать?

Я быстро корябаю на листке слова, сворачиваю его вдвое и протягиваю ей. На секунду меня охватывает паника, когда я вдруг осознаю, что она может прочитать записку вслух.

Миссис Хиллард этого не делает. Прочитав про себя мою записку – «Маму вечером положили в больницу», – она стучит пальцами по тетради.

– Понимаю. Спасибо. Мы сегодня будем разбирать в классе новое стихотворение, но если ты не против, то я бы хотела, чтобы ты поработал самостоятельно и выполнил задание, которое я тебе дала.

Свернувшееся внутри меня кольцом напряжение ослабевает. Слегка растерявшись, я отвечаю:

– Конечно.

– Хорошо.

Она отходит от моей парты и призывает класс к порядку.

Я вытаскиваю из рюкзака распечатку «Непокоренного». Лист сильно помялся, но прочитать стихотворение можно. Тяжело вздыхаю. По крайней мере, оно короткое. Уж пару абзацев-то я из себя выжму. Десятью минутами позже я уже перечитал его трижды.

Такое ощущение, что я не могу остановиться. Читаю его снова и снова. Слова будто написаны для меня. Две строки в особенности притягивают мой взгляд:

И под ударами судьбы

Я в кровь избит, но не сломлен.

Иными словами, жизнь может хорошо так приложить хуком, но никогда не поставит меня на колени.

Но душу цепляют последние строки:

Я – властелин своей судьбы,

Я – капитан своей души.

Не припомню, когда в последний раз чувствовал себя властелином своей судьбы. Нет, помню. В прошлом мае, когда сел за руль отцовского пикапа. Когда по горлу стекал обжигающий виски.

Никогда раньше меня не волновало выполнение подобных работ, но сейчас почему-то я ощущаю непреодолимое желание излить на бумаге свои мысли.

Лезу в рюкзак за ручкой и начинаю писать. Я словно пишу Джульетте. Мысли текут рекой. Двумя параграфами дело не обходится.

Глава 33

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: вторник, 8 октября, 11:42:44

Тема: RE: Мамы


Мне кажется, у тебя с твоей мамой совершенно другие отношения, нежели у меня с моей.

Но я подумаю об этом.


Я читаю его письмо по пути на обед. Оно такое короткое, что я не могу понять, в каком настроении его писал Мрак. Он злится? Искренне задумался над моими словами? Расстроен? Замкнулся в себе?

Скольким я могу поделиться с Роуэн? Мне нужно мнение еще одной девчонки.

Гудит мобильный. Это как раз она.


Роуэн: На обед не приду. Надо обсудить проект с учителем. У тебя все хорошо?


Ну вот, теперь и делиться не с кем. Я печатаю ответ, что со мной все в порядке.

На обед дают жареный сыр, зеленый горошек и картофель фри. Уже чувствую, как от такой жирной еды забиваются мои поры. Но я ничего не принесла с собой из дома. В качестве альтернативы остается только мороженое.

Я направляюсь к выходу из столовой, чтобы повздыхать на дворе над письмом Мрака, однако замечаю Деклана и Рэва, сидящих за столиком в углу. Ну, во всяком случае, предполагаю, что это Рэв. Это может оказаться любой другой широкоплечий парень в капюшоне, только я в этом сомневаюсь. Кроме них, за столиком никого нет.

В ушах все еще звучат последние брошенные Декланом слова:

«Делай что хочешь, Джульетта. Мне все равно».

Я подхожу к ним, с треском опускаю поднос на стол и плюхаюсь на скамейку рядом с Рэвом, напротив Деклана.

– Привет, Джульетта. Присоединишься? – спрашивает Деклан.

– С удовольствием. Спасибо.

Я оглядываю нагромождение пластиковых контейнеров между ними. Их не меньше десятка, и все они с разной едой, начиная нашинкованными фруктами и заканчивая мясной нарезкой.

– Что это?

– Мамина страсть, – отвечает Рэв. Достав ягодку малины, он пододвигает контейнер ко мне. – Угощайся.

Я примечаю помидор с моцареллой.

– Это салат «Капрезе»?

Кивнув, Рэв и салат подвигает ко мне.

– Она всегда собирает мне столько еды, что ею можно накормить взвод солдат.

Я накладываю немного салата себе в тарелку.

– Бери все.

Отодвинув жареный сыр, высыпаю в тарелку весь салат. Я остро ощущаю присутствие Деклана. Он больше ни слова не сказал, но следит за каждым моим движением. Деклан выглядит усталым, под глазами у него залегли тени.

Я накалываю на вилку помидор.

– Как твоя мама?

– Днем вернется домой. – Деклан крутит стоящую на столе бутылку воды.

– Она потеряла сознание из-за обезвоживания?

– Так мне сказали.

Не зная, как на это реагировать, я поднимаю взгляд. Я снова пытаюсь сопоставить то, что знаю о Мраке, с тем, что знаю о Деклане Мерфи. Сходится не все.

Наши взгляды встречаются. Мне трудно разгадать выражение его глаз – в них и вызов, и смятение, и интерес. А что можно прочитать в моих глазах? У меня учащается сердцебиение, и приходится прочистить горло, перед тем как спросить:

– Значит, ты увидишься с ней, когда вернешься домой?

– Возможно. У меня по вторникам обязательные работы.

Все еще не могу понять его настроение, но он точно не хочет говорить о своей маме.

– А что ты делаешь? Что-то типа номерных знаков?

– Нет.

Похоже, мой вопрос обеспокоил Деклана, но он старается этого не показывать.

– Я кошу траву. На газонокосилке или триммером.

– И как долго ты должен это делать?

– Вечность, – фыркает он.

– Девяносто часов, – вклинивается Рэв.

– Вообще-то сто, – поправляет друга Деклан, – но мне зачли время, проведенное в полиции.

– Я не понимаю…

– Может, позвонишь моему инспектору по надзору? Он ответит на все твои вопросы, – язвит Деклан.

О! Я опускаю вилку.

– Прости.

Нахмурившись, Деклан отталкивает тарелку с едой.

– Нет, это ты меня прости. – Он трет глаза. – Я почти не спал. Веду себя как кретин. Можешь спрашивать.

Я накалываю кусочек моцареллы, размышляя о том, насколько честно Деклан будет отвечать, находясь посреди школьной столовой.

– Они посадили тебя в камеру?

– Да.

– Было страшно?

– Нет. – Он отпивает воды из бутылки. Качает головой и продолжает: – Да. Особенно когда я протрезвел и понял, что никто не спешит меня оттуда вытаскивать.

Рэв рядом со мной напрягается, но ничего не говорит. Он молча, размеренными движениями достает из контейнера изюминки.

Я смотрю на Деклана.

– Сколько времени ты там провел?

– Двое суток. Нужно было дождаться слушания о залоге. Меня собирались судить как взрослого.

Мои брови ползут вверх.

– И мама не забрала тебя оттуда?

– Не-а. – Он пожимает плечами. – Может, Алан не позволил ей этого сделать. Я без понятия. И, если честно, не знаю, что предпочел бы: чтобы она сама приняла решение оставить меня там или чтобы она позволила кому-то другому принять это решение за нее.

Мне нечего ответить на это. Деклан не сводит с меня пристального взгляда.

– Сама видишь, почему я не хочу вспоминать об этом времени.

Он о фотографии.

– Я скажу мистеру Жерарди, что ты против того, чтобы этот снимок помещали на обложку.

– Не сваливай все на меня, – отвечает Деклан. – Ты ведь тоже этого не хочешь.

– Да, – соглашаюсь я. – Не хочу.

– Отлично.

– Отлично.

– Я хочу, чтобы его поместили на обложку, – говорит Рэв.

Мы с Декланом таращимся на него.

– Что?

Впервые слышу в его голосе раздражение.

– Я не имею права на голос в этом вопросе?

Рэв встает и забрасывает контейнеры в свой ланч-пакет, включая тот, из которого Деклан еще ест.

Деклан выпрямляется, явно в смятении.

– Рэв?

У Рэва такое лицо, словно он готов в бешенстве перевернуть стол.

– Никто не спешил тебя оттуда вытаскивать?

– Что?

– Ты хоть иногда слышишь, что несешь? – наклоняется к нему Рэв. – Я бы вытащил тебя оттуда. Кристин бы вытащила. Джефф бы вытащил. Но ты предпочел сидеть в камере и жалеть себя, вместо того чтобы позвонить кому-нибудь из нас. А теперь корчишь из себя мученика?

Я замечаю, как руки Деклана напрягаются, как будто готовясь к удару.

– Ты о чем?

– Ты попал в полицию, сделав собственный выбор, – говорит Рэв. – Так что перестань строить из себя гребаную жертву! Хочешь ненавидеть весь год? Валяй! Но двадцать пятое мая – это всего один-единственный день. Кроме него в году есть еще триста шестьдесят четыре других.

Он разворачивается, чтобы уйти. Деклан сидит темный как туча.

– Я строю из себя жертву? – говорит он в спину уходящему Рэву. – Кто из нас прячется за толстовками в тридцатиградусную жару?

Рэв не останавливается. Деклан прожигает его взглядом, но за ним не идет. Он учащенно дышит. Я оцепенела. Сердце, споткнувшись, замерло. Разум застопорился на сказанной Рэвом фразе.

– Что произошло двадцать пятого мая?

Внимание Деклана возвращается ко мне.

– Джульетта…

– Что произошло двадцать пятого мая? – требую я ответа.

Я говорю негромко, но взгляды окружающих школьников и так уже направлены на нас, и по столовой проходит шепоток.

Деклан сглатывает.

– В тот день я разбил отцовский пикап.

– В тот день, когда напился? Когда врезался в здание? – кричу я, задыхаясь. – В тот день, который почти не помнишь?

Он ничего не говорит.

Столовая кружится перед глазами. Грудь сдавливает.

Меня кто-то хватает за руку.

– Джульетта, Джульетта, – слышу я в отдалении знакомый мужской голос, но ничего не вижу.

Двадцать пятое мая.

В тот день мама погибла в автомобильной аварии, виновник которой скрылся с места происшествия.

Глава 34

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: вторник, 8 октября, 15:21:53

Тема: Мне нужно знать


Ты Деклан Мерфи?

Если да, то вряд ли я смогу когда-либо еще с тобой заговорить.


Я так спячу.

Она, наверное, отправила мне это письмо сразу по окончании уроков, потому что последний звонок звенит в 15:20. И наверное, сразу поехала на кладбище.

Сейчас я наблюдаю за тем, как она сидит на могиле матери и что-то ей пишет.


Джульетта не видит меня. Я к ней не выхожу – смелости не хватает. Я прячусь в тенях за ангаром, как какой-то гребаный сталкер. Болвандес тоже болтается где-то здесь, но пока еще меня не заметил.

Не знаю, чем занималась Джульетта все оставшиеся в школе уроки, но знаю, что делал я сам: садился за последние парты и прокручивал в голове ту ночь. Свадьба. Виски. Столкновение. Копы.

Я провел в машине всего пятнадцать минут. Это задокументировано. Ушел со свадьбы в 20:01 и въехал в офисное здание в 20:16. Пятнадцать минут. Этого времени достаточно, чтобы разрушить чью-то еще жизнь, кроме своей? Копы ведь не идиоты? Они бы сопоставили факты, да?

Естественно, я знал дату смерти ее мамы. С нее все и началось! Я ведь прочитал письмо, не отходя от могилы. В голове крутятся мысли о предначертанных нам путях. Неужели наши с ее мамой пути настолько точно пересеклись, что привели к столкновению?

Тогда я ничем не лучше отца. Тогда я гораздо хуже него. Почему мне не удалось покончить с собой? Мой путь должен был оборваться. Для этого-то я и сел за руль пикапа. С Керри это сработало. Почему не сработало со мной? Всем было бы только лучше.

Нужно уходить отсюда. Нужно идти домой. Но меня ноги туда не несут.

Я не врезался в другую машину той ночью. Никто не пострадал из-за меня. Я знаю это. Я уверен в этом. Ни черта я в этом не уверен. Меня мутит. Меня стошнит прямо здесь.

Я кого-то убил? Я убил ее маму?

Мне нужен Рэв. Мне нужно поговорить с ним. Но он не ответит на мой звонок.

Я все равно достаю мобильный. Вспотевшими пальцами не удается разблокировать экран. Из горла вырывается хрип, и я швыряю мобильный в траву. Я схожу с ума.

Прижимаю пальцы к глазам. Руки дрожат.

– Мерф? – Болвандес стоит прямо передо мной, встревоженно глядя на меня. – Что с тобой, парень?

– Мне нужно уйти. – Голос звучит так, словно я задыхаюсь. – Я не могу сегодня работать.

– Что случилось?

Я поднимаю мобильный. Отворачиваюсь и направляюсь к дорожке, ведущей к стоянке. Каждый шаг дается с трудом, словно я иду по зыбучим пескам, потому что на самом деле меня тянет назад – к Джульетте.

Мне нужна она. Больше, чем кто-либо на свете. Но из-за всей неразберихи, которая произошла между нами, Джульетта никогда не будет моей.

– Деклин, – идет за мной Болвандес. – Давай поговорим.

Дойдя до машины, я вожусь с ключами. Руки так дрожат, что треклятая железка никак не попадает в замочную скважину. Вскрикнув, я ударяю ключами по машине. Острые зубцы ключей впиваются в ладонь, раздается металлический скрежет.

– Эй, эй! – Болвандес хватает меня за руку, и он сильнее, чем я думал. – Поговори со мной. Ты под кайфом?

– Боже. Нет. – Я утыкаюсь лбом в крышу машины. А жаль. – Мне нужно убраться отсюда, Фрэнк. Пожалуйста, отпусти меня.

Он вздыхает. Наверное, готовится прочитать лекцию о том, что если я не буду выполнять свою работу, то он позвонит судье, после чего меня опять отправят за решетку.

– Хорошо, – говорит он. – Ты поведешь. Я тебя выслушаю.

* * *

Я сижу за рулем, но молчу. Иногда вождение успокаивает – ритм переключения передач, ровный гул дороги. Сначала я несколько раз объезжаю район вокруг кладбища, чтобы Болвандес сказал: «Хватит. Соберись и возвращайся».

Он этого не говорит.

Тогда я направляюсь на восток, выезжаю на скоростную дорогу и еду к мосту через Чесапикский залив. Я готов выкинуть шесть баксов за проезд по платному шоссе, потому что не хочу останавливаться.

– Съезжай на Дженнифер-роуд, – велит Болвандес.

Мы катаемся уже минут двадцать, и это первые произнесенные им слова.

– Зачем?

– Хочу зайти в больницу.

Я стискиваю руль.

– Мне не нужно в больницу.

– А я что-нибудь говорил о тебе? Раз мы заехали сюда, хочу увидеться с женой.

Это прошибает мою зацикленность на себе.

– У тебя жена заболела? – кошусь я на него.

Он качает головой.

– Она работает в больнице. Хочу сделать ей сюрприз.

Я все равно не собирался ехать в какое-то конкретное место, поэтому включаю поворотник и съезжаю на Дженнифер-роуд.

Припарковавшись в гараже, не глушу двигатель.

Болвандес отстегивает ремень безопасности и дружески хлопает меня по плечу.

– Идем, Мерф.

– Я тут подожду.

– Слишком хорош, чтобы познакомиться с моей женой? Вылезай из машины, пацан.

Нервы снова обостряются, и я злобно зыркаю на него.

– Я не в настроении для этого.

– А для чего ты в настроении?

Для того чтобы забиться под машину и никогда из-под нее не вылезать.

В голове эхом отдаются слова Рэва: «Перестань строить из себя гребаную жертву!» Каждое из них – словно пуля, угодившая в бронежилет, и грудь все еще ноет после ударов. На моей памяти Рэв никогда не употреблял бранных слов.

Я ставлю машину на ручной тормоз, выключаю зажигание и вылезаю.

– Черт с тобой. Идем.

В больнице так же суматошно, как и вчера. Люди снуют туда-сюда во всех направлениях. Те, что в белых медицинских халатах, ходят торопливей остальных. В приемной на одном из диванов спит парень. К стене около лифта прислонилась беременная женщина с огромным животом. Она пьет из пластикового стаканчика. Обтянувшая ее живот футболка чуть не рвется по швам. Где-то дальше по коридору какой-то карапуз устроил истерику. До нас долетают его пронзительные крики.

Мы идем к лифтам. Болвандес оказывается из тех, кто жмет на кнопку вызова, когда она уже и так горит.

– Добрый день, – улыбнувшись, говорит он беременной женщине.

Я не могу отвести взгляда от ее раздувшегося живота. У мамы скоро будет такой же. У мамы скоро будет ребенок. Мой мозг все еще не в силах это переварить.

Внезапно футболка на животе беременной дергается и сдвигается в сторону. Вздрогнув, я вскидываю взгляд на лицо женщины. Она смеется, видя мою испуганную рожу.

– Он пытается устроиться поудобней.

Звякает пришедший лифт, и мы все забираемся внутрь. Живот женщины продолжает двигаться. Веду себя как дебил, уставившись на него, но ничего не могу с собой поделать. У меня мурашки бегут от того, как он жутко дергается.

Женщина снова тихо смеется, затем придвигается ко мне.

– Дотронься – и почувствуешь его.

– Не надо, – поспешно отказываюсь я.

Болвандес посмеивается надо мной, и я хмурюсь.

– Не многим выпадает возможность дотронуться до ребенка, который еще не родился, – поддразнивает меня женщина. – Не хочешь стать одним из этих счастливчиков?

– Я не привык к тому, чтобы незнакомые женщины просили меня их пощупать, – отвечаю я.

– Ты будешь шестым. Я уже привыкла, что меня щупают незнакомые мужчины. Ну же. – Она берет мою руку и кладет ее на свой живот, как раз туда, где тот дергается.

Не ожидал, что он такой тугой. Мы стоим близко, и я могу заглянуть в вырез ее футболки. Мне хочется отнять руку от ее живота, но я боюсь показаться грубым. Затем малыш двигается под моей ладонью. Я охаю, почувствовав пальцами сильный толчок.

– Он с тобой поздоровался, – улыбается женщина.

Я думаю о маме. Пытаюсь представить ее с таким животом, но не получается. Пытаюсь представить, как она просит меня дотронуться до малыша, но не получается. Четыре месяца.

Лифт звякает.

– Идем, Мерф, – зовет Болвандес.

Я смотрю на беременную. Что ей сказать? Спасибо?

– Будь умницей, – говорит она и пьет из стаканчика.

Двери лифта закрываются, и она исчезает за ними.

Болвандес широкими шагами идет по коридору, и я спешу его догнать. Мы в больничном отделении. Здесь стены окрашены белым и разговоры ведутся приглушенными голосами. Везде пищат мониторы. Я в школьной одежде, поэтому, можно сказать, чистый, но Болвандес весь день провел на кладбище, и я все жду, когда кто-нибудь прогонит его отсюда.

Стройная темноволосая доктор нажимает на клавиши встроенного в стену компьютера. Фрэнк подходит к ней, разворачивает к себе и, не давая ей опомниться, целует в губы.

Сегодня все явно вознамерились ставить меня в неловкое положение. Я отворачиваюсь, пытаясь найти хоть что-то, на чем можно задержать взгляд. На медсестрах. На карандашных рисунках, прилепленных к стене у сестринского поста.

Болвандес с женой говорят по-испански, и я бросаю на них взгляд исподтишка. Воображение рисует их разговор: «Как ты здесь оказался? – Был поблизости. – Кто этот лох? – Да убийца, которого пока еще не поймали».

У меня крутит живот, кажется, будто кишки завязываются узлом. Я не должен быть здесь. Но не знаю, где вообще есть для меня место.

– Деклин, это Кармен.

Вернувшись в реальность, я действую на автопилоте:

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Деклан.

Она улыбается мне. Справа на ее белом халате бейджик с надписью: «Доктор Меландес». В ее голосе совершенно не слышно акцента.

– Так это ты тот парень, за которого собирается выйти замуж Марисоль?

Я закашливаюсь.

– Ммм… мы, это… не будем торопиться.

В ее глазах дрожит смешинка.

– Фрэнк говорит, ты прокатил его на машине, которую сам отреставрировал? Впечатляет. Я думала, искусство реставрации автомобилей осталось в прошлом.

– Не. Никуда оно не денется.

– Соседка сказала, что ты за полминуты разобрался, в чем проблема с машиной ее мужа. У тебя талант.

Я пожимаю плечами.

– Немного разбираюсь в этом деле.

К нам подходит медсестра и обращается к Кармен:

– Простите, что отвлекаю. Вы просили сообщить, когда придут результаты анализа.

– Иди. Не будем тебе мешать, – говорит Болвандес.

– Мне приятно, что ты зашел меня повидать. – Кармен еще раз целует его – в этот раз не столь страстно. – Рада была познакомиться с тобой, Деклан.

– Я тоже.

И вот мы уже спускаемся вниз на лифте. Идем к машине. Выезжаем на Дженнифер-роуд.

– Мы прошли через все это только ради поцелуя? – спрашиваю я.

Болвандес пожимает плечами.

– Нам разве было чем заняться?

Ну да! Покосить траву на кладбище. Но, разумеется, вслух я этого не говорю.

– Мы больше времени провели с той причудливой беременной в лифте, – кошусь я на него.

– Может, однажды и ты будешь любить женщину так, что даже один поцелуй будет стоить множества усилий.

Я теряюсь. Заливаюсь краской и не знаю, хмуриться или нет. Ожидаю, что Болвандес велит возвращаться на кладбище, но он молчит. Я не знаю, куда дальше ехать, но не готов вернуться на кладбище, в особенности если Джульетта еще не ушла домой.

Когда я останавливаюсь на светофоре, Болвандес спрашивает:

– Есть хочешь?

– Нет.

– Уверен? Я угощаю.

– С чего это? – смотрю я на него. – Ты мне весь мозг выносишь, если я хоть на секунду отвлекаюсь от работы, чтобы взглянуть на мобильный, а тут хочешь остановиться перекусить?

Болвандес снова пожимает плечами. Мы продолжаем путь.

– Кто эта девушка? – через какое-то время спрашивает он.

– Какая?

– Та, за которой ты наблюдал.

У меня сжимается сердце.

– Знакомая из школы.

– Она раньше часто приходила. А теперь я ее почти не вижу.

Ох, Джульетта, Джульетта!

Я мысленно вижу ее первое письмо – слова, наполненные такой болью, что вызвали у меня желание написать ответ.

«Перед глазами стоит лицо девочки. Ее настоящее рушится, и она это понимает. Ее матери больше нет, и она это понимает. Я вижу на этом снимке агонию. И каждый раз, глядя на него, я думаю: „Я знаю, что она чувствует“».

Причинил ли я ей еще большую боль?

– У нее умерла мама. – Горло сковывает, и слова звучат глухо.

– Печально.

Перед глазами все слегка размывается, затуманивается. Хорошо, что я не на скоростном шоссе.

– Она погибла в аварии, виновник которой сбежал с места происшествия. В ту самую ночь, когда я напился и разбил пикап отца.

– Ты к этому причастен? – тихо спрашивает Болвандес.

Похоже, он пришел к тому же заключению, к которому пришли и все мы. Грудь так сдавливает, что невозможно говорить. Я врубаю поворотник, заезжаю на стоянку перед торговым центром и ставлю машину на ручник. Не смотрю на Болвандеса – не могу. Прижимаю руки к животу, словно это хотя бы немного уймет боль.

– Не знаю.

– Но переживаешь, что можешь быть к этому причастен?

– Я не знаю. Не могу разобраться. Не могу ничего понять.

Болвандес некоторое время молчит, и я слушаю свое собственное дыхание, пытаясь сохранять его ровным.

– Знаешь, тебе ведь не обязательно разбираться со всем этим в одиночку, – тихо замечает Болвандес.

– Рассказывать слишком долго. Все слишком запуталось и усложнилось.

– В моей семье доктор – жена, но я тоже не дурак, Мерф. Рискни.

Я делаю вдох, готовясь сказать, что не собираюсь изливать душу… Но вместо этого выкладываю все начистоту. И начинаю с самого начала – с найденного на могиле письма и нашей переписки на кладбище.

Я рассказываю ему о том, в чем признался Джульетте, и о том, в чем еще не признался. О том, как мне все труднее становится не выдать, кто я такой. Я рассказываю ему о том вечере, когда кинулся на выручку Джульетте, а ей даже в голову не пришло, что я приехал помочь и предпочел оставить ее в неведении, хотя должен был во всем признаться уже давно.

Я рассказываю ему об автосервисе, об отце и о том, как тайно возил его по городу. Рассказываю о Керри и о том, как она погибла.

Я рассказываю ему о маме и Алане. О том, как стал лишним в своем собственном доме. Рассказываю о беременности, которую они от меня скрывали. О том, как каждый их совместный шаг все больше привязывает маму к человеку, который когда-нибудь обманет ее доверие.

Я рассказываю ему о свадьбе. О бутылке виски. О том, как въехал в здание и попал за решетку. О словах Алана, что я закончу так же, как мой отец. Я рассказываю о том, как сильно хотел покончить со всем этим раз и навсегда.

Фрэнк – терпеливый слушатель. Он не прерывает меня и лишь время от времени задает вопросы, чтобы прояснить какой-нибудь момент.

Наконец, я рассказываю ему о том, как мы сидели в школьной столовой. О том, как Рэв устроил мне разнос, а Джульетта, узнав, какого числа я гонял пьяным на машине, попала в медицинский кабинет.

Когда я заканчиваю свой рассказ, уже опускается вечер и между зданий сгущаются тени. Чувствую себя измотанным и выжатым как лимон.

– Действительно много всего, – соглашается Болвандес, когда я замолкаю.

Я киваю.

– Дата была мне известна. – Говорить в темноте оказывается гораздо легче. – Число – первое, что привлекло мой взгляд на могиле мамы Джульетты. Но… я не знал, как она умерла. Об этом Джульетта рассказала позже. Намного позже. И до сегодняшнего дня я не задумывался над этим.

– Ты не помнишь, не врезался ли в другой автомобиль?

– Я не помню даже, как садился в машину.

На лице Фрэнка появляется задумчивое выражение.

– Ты знаешь, где ее мама погибла? Или в какое время?

– Нет. Знаю, что она попала в аварию по пути домой из аэропорта. Вечером.

– А где ты разбил автомобиль? Ваши пути могли пересечься?

– На Ричи-хайвей. Понятия не имею.

– Но все произошло в одном округе?

– Да. Наверное.

Болвандес задумчиво чешет подбородок.

– Ну, в полиции же не дураки сидят, Мерф. Если оба происшествия произошли в одном округе, примерно в одно и то же время, то полицейские обязательно убедились бы в том, что не ты виновник аварии. Особенно если в этой аварии погибла женщина.

– Пикап смялся. Им пришлось разрезать его, чтобы вытащить меня оттуда. Меня спас ремень безопасности. Вероятно, в полиции не смогли установить, врезался ли я еще во что-нибудь.

– Это можно было определить и по другим признакам. По следам краски, например. Неужели ты никогда не смотрел детективы?

Впервые за весь вечер на душе становится чуть легче.

– Правда?

– Конечно. И потом, ты можешь поискать информацию о той аварии в интернете. В результате нее погиб человек, так что об этом должны были упомянуть в новостях. Возможно, известно, какая у виновника ДТП была марка автомобиля или хотя бы его цвет.

Эти предположения разумны, и мне хочется разрыдаться от облегчения и пройтись колесом по стоянке.

Но я этого не делаю – Болвандес еще не закончил.

– Ты не против, если я выскажу свои соображения и по всему остальному? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Тогда поехали назад. Поговорим в пути.

Я снимаю машину с ручника.

Фрэнк не теряет времени:

– Твои мама с отчимом были неправы, скрывая беременность от тебя так долго. Если, конечно, они делали это намеренно. Однако после рассказов об окружающих тебя взрослых людях я не особенно удивлен.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

– Я хочу сказать, что твои родители подвели тебя, когда ты был ребенком, и, похоже, продолжают подводить.

Кинув на него взгляд, я сворачиваю на главную дорог у.

– Все равно не понимаю, что ты этим хочешь сказать.

– Черт, парень! – искренне гневается Фрэнк. – Ты не должен был возить своего отца. Твоя мама не должна была этого позволять, а тем более позволять тебе думать, что в смерти сестры виноват ты. Не могу представить в такой ситуации Марисоль. Мы с Кармен не позволили бы ей держать в себе такое. Ты не знаешь, как извиниться перед мамой за то, что сделал в ее свадебный вечер… А она извинялась перед тобой за то, что сделала сама?

Я с усилием мотаю головой.

– Нет… Все было сложно.

– Не соглашусь. Было совершено преступление, и, по моему мнению, твоя мама в нем виновата не меньше твоего отца. – Из-за возрастающей ярости акцент Фрэнка слышится намного явственнее. – Тебе повезло, что ты не погиб. Ты был ребенком, Мерф. Ты все еще ребенок. Но она сидит сложа руки, пока ты живешь с чувством вины. Знаешь, почему она не навещает твоего отца? Она не хочет посмотреть правде в глаза и принять на себя ответственность за случившееся. И по мне она должна косить траву на кладбище рядом с тобой. – Он выругивается на испанском.

Я плавно веду машину, но душа моя мечется. Никто не говорил мне подобных слов. Никогда. Обычно люди удерживают меня, не давая броситься в драку, но не встают на мою защиту.

Даже если сейчас мы одни и защищать меня не перед кем. Для меня это важно.

– Она не во всем виновата, – наконец заговариваю я. – Со смертью Керри… в ней что-то умерло.

– У нее остался ты.

– Меня подарком не назовешь. Со мной трудно ужиться. – Помолчав пару секунд, добавляю: – И я испортил ее свадьбу. Вряд ли они мне когда-нибудь это простят.

Болвандес скрипит зубами. Он все еще взбешен.

Это вызывает у меня легкую улыбку.

– Спасибо, – благодарю я его.

Он кивает, но как-то задумчиво.

– Твой отчим в курсе того, о чем ты мне рассказал?

Я хмыкаю.

– Наверное.

– Но ты в этом не уверен?

– А есть разница?

Он серьезно смотрит на меня.

– Это важный вопрос, Мерф.

Открываю рот, чтобы возразить, но вдруг осознаю: он прав.

Я пытаюсь взглянуть на наши с Аланом отношения под другим углом – будто ему ничего неизвестно о нашей семейной истории. Мы с мамой никогда не говорили об этом. Ни разу. Помню, как я приложил все силы, чтобы учиться на «отлично», как будто пятерками мог загладить свою вину за то, что не уберег Керри и отца. Помню, в какой чистоте держал свою комнату. Как выполнял всю работу по дому. Как старался не попадаться ей на глаза.

Она ничего этого не замечала. И я перестал стараться. К тому времени как в нашу жизнь вошел Алан, мы с мамой уже словно обитали на разных планетах. Понятия не имею, рассказала ли она ему нашу историю.

Но разве это имеет значение? Я не могу изменить того, что уже сделано. Никто не может.

– Я согласен с твоей подругой, – говорит Болвандес. – Мне кажется, ты должен поговорить со своей мамой.

– Я не знаю, что ей сказать. – Бросаю взгляд на часы на приборной панели. – Еще и по шее получу за то, что не вернулся домой сразу после работы.

Болвандес вынимает из кармана мобильный.

– Давай их номер. Скажу, что сам тебя задержал.

На душе становится легче.

Он позвонил нам домой, с легкостью решив тем самым одну из моих проблем. Теперь нагоняй мне не грозит.

Это так просто. Мне вспоминается взгляд миссис Хиллард и ее слова: «Если у тебя возникнет какая-нибудь проблема, ты можешь просто рассказать о ней мне». А потом то, как она приняла мое объяснение, почему я не выполнил домашнее задание, и разрешила мне сделать его на уроке.

– Пусть это и был всего один день, – произносит Фрэнк, нажав на отбой, – но ты не сможешь наладить отношения ни с мамой, ни с ее мужем, если продолжишь идти по выбранному тобой пути.

При упоминании об Алане мысли принимают мрачный оборот.

– Я и не хотел ничего налаживать. Я хотел просто исчезнуть. Но облажался.

– Ну не знаю, Мерф. – Мы поворачиваем к кладбищу, и Болвандес медлит со следующими словами, словно не уверен, стоит ли их произносить: – Может, ты лишь пытаешься себя в этом убедить?

– Что? – хмурюсь я.

– Вряд ли ты действительно хотел себя убить.

Я припарковываюсь рядом с его машиной на пустой стоянке для работников кладбища.

– Ты не слышал, что я тебе говорил?

– Слышал. Может быть, ты и хотел попробовать покончить с собой, но не думаю, что ты на самом деле хотел умереть.

– А какая разница?

Болвандес открывает дверцу, выходит из машины и стоит, глядя на меня сверху вниз.

– Ты пристегнулся.

Я устремляю взгляд в темноту за лобовым стеклом.

– Не поможешь мне завтра вечером? – спрашивает Болвандес. – Мне придется поработать вдвое больше, чтобы скосить траву на обоих участках.

Рад слышать вопрос. Он не приказывает мне, и я волен отказаться.

Я киваю.

– Приеду сразу после уроков. Мы все покосим.

– Спасибо, Мерф.

Он захлопывает дверцу.

Такое ощущение, что тьма вокруг меня расступилась.

Глава 35

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: вторник, 8 октября, 21:12:44

Тема: ДМ


Что случилось? Ты в порядке?


В полдесятого вечера в мою дверь стучит папа. С радостью притворилась бы, что сплю, а не таращусь в мобильный, но у меня горит свет, и если я не отзовусь, то папа зайдет проверить, все ли со мной хорошо.

– Входи, – приглашаю я.

Он приоткрывает дверь.

– Ты не против компании?

Против! Мне хочется заползти под кровать и с месяц проспать там. Я несколько часов просидела на могиле, пытаясь написать маме письмо. Но так и не смогла объяснить, как потеряла голову от парня, который, возможно, ее убил.

Горло сжимается, не давая вздохнуть. Если бы судьба имела человеческий облик, я бы хорошенько врезала ей.

– Джульетта? – обеспокоенно вглядывается в мое лицо папа.

Я тру глаза. Знаю, он хочет как лучше, но сегодня я не готова для отцовско-дочерних разговоров.

– Я очень устала, пап.

– Хорошо. – Он кивает. – Я тоже подумал, что уже поздновато. Скажу им, что ты спишь.

Папа начинает закрывать дверь.

«Им?»

Первая мысль: ко мне пришли Деклан с Рэвом! Сердце подпрыгивает к горлу и заходится как сумасшедшее.

– Подожди! – сажусь я в постели. – Ко мне кто-то пришел?

Папа недоуменно хмурится.

– А ты что подумала, когда я спросил, не против ли ты ком…

– Я тебя не поняла.

Слова выползают изо рта со скоростью черепахи. Сердце бьется так, словно меня накачали адреналином и кофеином одновременно. Может, Деклан пришел объясниться? Извиниться? Убедить меня в том, что его судимость никоим образом не связана с моей мамой?

Эти мысли не должны приводить меня в такое возбуждение, но я ничего не могу с собой поделать. Укол вины ничто по сравнению с охватившим меня волнением. Я худшая дочь на свете.

Я отбрасываю с лица волосы. Они спутались от ветрюги на кладбище.

– Кто это? Зачем они пришли?

Теперь папа смотрит на меня как на чокнутую. И он не так уж далек от истины.

– Это Роуэн. Она пришла с мальчиком. Кажется, его зовут Брондан.

– Брэндон. – Воздух разом выходит из легких. Я даже не успела понять, взбудоражила меня или разозлила мысль о том, чтобы столкнуться сейчас лицом к лицу с Декланом. – Пусть поднимаются.

– Да уж, блин, поднимаемся! – кричит с лестницы подруга. – Ты можешь игнорировать мои звонки, но не сможешь проигнорировать начос белл гранде!

Они топочут по ступенькам, и папа отходит, пропуская их. Роуэн нежна и изящна в лосинах и тончайшей белой блузке навыпуск. У нее в руках большой пакет из Taco Bell. На Брэндоне джинсы в обтяжку и расстегнутая клетчатая рубашка, под которой надета футболка с надписью Bacon is Meat Candy. Они словно сошли со страниц романа – ангел и ее дружок стиляга.

На мне пижама, а на щеках, скорее всего, засохшие дорожки туши. Роуэн ставит пакет рядом со мной на постель, забирается на нее сама и обнимает меня.

– Джулс… Что случилось? Мне сказали, что ты потеряла сознание в столовой. Почему ты не позвонила? Как добралась домой?

– Я не теряла сознание. – Вытираю шершавые от слез щеки. – У меня была паническая атака, и Викерс разрешила оставшиеся уроки позаниматься самостоятельно.

Психолог впервые за прошедшие недели проявила ко мне хоть каплю сострадания.

Брэндон молча достает из пакета еду, не обращая внимания на то, что я похожа на замотанную в одеяло растрепанную кикимору. Это мне в нем и нравится.

Кстати, мне не помешало бы надеть лифчик. Я высвобождаюсь из объятий подруги и скидываю с себя одеяло.

– Пойду надену что-нибудь поприличней. Сейчас вернусь.

До меня долетает запах еды, и я осознаю, что не ужинала и почти не обедала.

– Спасибо, что принесли поесть. Умираю с голоду.

В ванной я умываюсь, чищу зубы и закалываю волосы. Одежду я хапнула, какая под руку попалась: джинсы и майку. Все лучше, чем прошлый наряд, в котором я, наверное, смахивала на обезумевшую Офелию.

Вернувшись в комнату, обнаруживаю, что Роуэн уже застелила мою постель, устроив на ней подобие шведского стола. По радио играет тихая музыка. Папа принес газировку.

Я готова разрыдаться, потрясенная до глубины души их добротой. Как давно у меня не было чего-то подобного. Да и не заслуживаю я этого.

– Тебе приходили сообщения на мобильный, – сообщает Роуэн.

Я беру его в руки и нажимаю на кнопку.


Мрак: Я серьезно. Ты в порядке?


Снимаю блокировку экрана и быстро печатаю:

Девушка с кладбища: Да. Друзья в гости зашли. Напишу позже.


Отключаю экран и засовываю мобильный под подушку.

Роуэн наблюдает за мной с тарелкой начос в руках.

– Что это было?

– Не знаю.

– Не знаешь?

Я хватаю тарелку и начинаю заполнять ее чипсами, сыром и говядиной.

– Не знаю.

– Таинственный парень?

– А есть таинственный парень? – спрашивает Брэндон.

Он устраивается на стоящем в углу компьютерном кресле, положив себе в тарелку четыре тако.

– Вроде как, – сую я в рот начос.

Мрак не ответил на вопрос, который я задала ему днем. Его молчание и есть ответ? Или он забыл ответить, разволновавшись за меня?

Деклан слишком резок и прямолинеен, поэтому не стал бы увиливать от ответа. Когда мы сидели в столовой, он не ушел от ответа на вопрос о дате, так почему же сейчас не скажет прямо, что он – это Мрак? Почему не признается мне? Может, потому, что Мрак вовсе не Деклан Мерфи? В чем тоже есть смысл. В каком-то роде.

Мы долгое время молча едим. По радио играет песня за песней. Наконец я нарушаю тишину. Мой голос звучит тихо, но ровно:

– Деклан Мерфи разбил свою машину в тот самый вечер, когда погибла моя мама. Из-за этого мне на обеде и стало плохо. Думаю, он мог быть виновником аварии. Он напился и был не в себе.

Роуэн замирает, не донеся начос до рта.

– Ты рассказала об этом отцу? Он вызвал полицию?

– Я никому об этом не рассказывала. Я не… не знаю подробностей. Вдруг время не сходится? Или…

– У тебя есть компьютер? – спрашивает Брэндон. – Я могу глянуть.

– Глянуть что? – выпрямляюсь я.

– Я знаю пароль к местной базе данных отдела криминальной хроники.

Наклонившись ко мне, Роуэн театрально шепчет:

– Он парень не промах.

– Правда? Откуда? – Это я Брэндону.

– С моей стажировки. Думал, они сменят потом пароль, но они этого не сделали, – пожимает он плечами. – Там много интересного. Иногда я поглядываю туда. Сейчас посмотрим, есть ли там подробности этого дела.

У меня старый ноутбук папы. Он в рабочем состоянии, но медлителен. Я вытаскиваю его из-под груды книг на столе и протягиваю Брэндону.

Ноут загружается, и Брэндон смотрит на меня поверх экрана:

– Хочешь позвать отца?

Папа медленно выбирается из омута, который еще держит меня в своих заложниках.

– Пока нет, – качаю я головой. – Позову, если мы что-нибудь узнаем.

У Брэндона не занимает много времени попытка залогиниться.

– Дата?

Во рту внезапно все пересыхает. Это происходит на самом деле? Неужели мы сейчас выявим маминого убийцу?

– Двадцать пятое мая.

Брэндон щелкает по клавишам и хмурится, глядя в экран.

– Я нашел полицейский рапорт о ДТП, виновник которого скрылся с места происшествия. Но фамилии погибших – Торн и Рахман.

– Торн, – выдыхаю я. – Это мамина фамилия. Она ехала домой из аэропорта. Рахман, наверное, был водителем такси.

До сегодняшнего дня я не задумывалась о том, что и водитель погиб. Осталась ли у него дочь, которая ощущает такую же ужасную потерю, как я?

Роуэн берет меня за руку.

– Авария произошла на Хаммондс-Ферри-роуд? В Линтикаме?

– Да.

– Странно, – снова хмурится Брэндон. – Это же не по пути из аэропорта сюда.

– О чем ты?

– Авария произошла недалеко от аэропорта, но не по пути сюда. Может, в такси был еще один пассажир, которого завезли первым. Или таксист сделал крюк, надеясь содрать побольше денег за поездку. Может, на шоссе случилась другая авария, и водителю пришлось ехать окольными путями… Не знаю. И у него мы об этом уже не спросим. Факт в том, что они находились не на пути, ведущем прямо из аэропорта до твоего дома.

Действительно странно. Но, как Брэндон заметил, вполне объяснимо.

– Это случилось вечером на окраине города, – продолжает Брэндон, – поэтому нет ни свидетелей, ни записей с камер. Когда парамедики приехали…

Он колеблется, и, судя по его лицу, лучше мне не слышать тех подробностей, о которых он читает.

– Ладно, – машет он рукой. – Попробую найти полицейский отчет, составленный на этого лузера. Посмотрим, сойдутся ли данные.

Он не лузер, чуть не произношу я вслух, вспоминая наш с Декланом разговор о том, как его неправильно воспринимают. Но, учитывая то, чем мы сейчас занимаемся, я предпочитаю промолчать.

Брэндон пробегается пальцами по клавишам, что-то читает, опять печатает. Мы так притихли, что за играющей тихо музыкой можно расслышать ровное дыхание трех человек.

Спустя минуту Роуэн не выдерживает:

– Ты убиваешь нас, Би.

– Знаю, знаю. Просто хочу убедиться. Похоже, я нашел отчет на Деклана Мерфи, хотя имена в нем скрыты. Такое бывает, если преступник несовершеннолетний.

«Преступник».

Я сдерживаю грустную улыбку. Он называет вещи своими именами. Его жизнь не изменилась, а моя лежит в руинах. Спустя еще одну мучительную минуту Брэндон поднимает на меня печальный взгляд.

– Не знаю, хорошая это будет новость или плохая.

Я вцепляюсь в руку Роуэн. Что-то сошлось. Должно было сойтись. Я так тяжело дышу, что, боюсь, грохнусь в обморок.

– Говори. Говори как есть. Это он?

Брэндон отрицательно качает головой.

– Это не он.

Что?

Что?

Брэндон разворачивает ко мне ноутбук.

– Смотри. Об аварии твоей мамы сообщили по телефону в девятнадцать часов сорок шесть минут. Согласно полицейскому отчету, составленному на Деклана Мерфи, он сел за руль только в двадцать часов одну минуту. И в здание он врезался в двадцать шестнадцать.

Это не он.

Я чувствую облегчение. Опустошение. Меня сейчас вырвет. Я прижимаю ладони к животу.

– Мне очень жаль, – тихо говорит Брэндон.

Теперь я понимаю, почему он сказал, что не знает, хорошая это новость или плохая. Виновник аварии не Деклан. Но преступление осталось нераскрытым.

– Просто… выключи ноутбук. Ладно? Выключи.

Брэндон выполняет мою просьбу, в то время как я мысленно уговариваю себя не паниковать. Я ничего не потеряла. Просто осталась на том же месте, где была. И даже если бы виновником оказался Деклан, маму бы это не вернуло.

– Это фотопринадлежности твоей мамы? – кивает Брэндон на стоящую в углу брезентовую сумку с фотоаппаратами. На мой жутковатый маленький алтарь.

Я прочищаю горло, прежде чем ответить:

– Да. Ее редактор все пытается выкупить эти вещи у папы, но… – Я оставляю мысль недосказанной.

Брэндон не улавливает того, что эта тема для меня болезненна.

– Копы просмотрели все карты памяти?

– Что? Нет. А что? – Его неожиданный вопрос стряхивает напавшую на меня печаль.

– Да так, – пожимает плечами Брэндон. – Я как-то читал об одном убийстве, которое раскрыли, обнаружив фотографии на мобильном жертвы. Женщина сделала их в тот момент, когда на нее напали с ножом. Так преступника и нашли. А если твоя мама успела сфотографировать машину, которая врезалась в них?

Роуэн ребром ладони режет воздух у своей шеи, словно говоря ему: «Перестань болтать об убийствах, когда моя подруга страдает!» Но мой мозг уже вовсю заработал в этом направлении.

– Думаешь, это возможно? – спрашиваю я.

Брэндон бросает взгляд на фотоаппараты.

– Кто знает?

– Нет, – заявляет Роуэн.

Мы оба глядим на нее, а она в ответ таращится на нас.

– Вы хоть понимаете, как дико это звучит? Кто-то еще жив для того, чтобы заснять уносящуюся машину, но уже… уже… – Подруга смотрит на меня, и ее голос стихает.

– Уже мертв к тому времени, как приезжает скорая помощь, – заканчиваю я за нее.

– Возможно, преступник и не унесся с места аварии, – замечает Брэндон. – В рапорте сказано, что его машина тоже должна была сильно пострадать. Он мог остановиться и выйти, чтобы осмотреть повреждения. Или хотя бы прийти в себя, перед тем как продолжить вести машину. Это был не просто удар сбоку.

Брэндон умолкает, его лицо болезненно кривится.

– Говори, – глухо прошу я.

Я сотни раз представляла, как мама умирала, так что вряд ли он меня удивит.

– Она умерла не от столкновения, – тихо рассказывает Брэндон. – А от внутреннего кровоизлияния. Причиной которого, скорее всего, послужил ремень безопасности. В рапорте ничего не сказано о повреждении мозга. – Он сглатывает. – Поэтому… возможно, у нее было время. И возможно, она понимала, что к чему.

«Возможно, у нее было время. И возможно, она понимала, что к чему».

Моя мама, женщина, бросавшаяся из одной зоны военных действий в другую, чтобы показать ужасы, которые творятся в мире, американцам, листающим журналы за обеденным столом.

Неужели ключ к раскрытию преступления все эти месяцы пролежал в углу моей комнаты?

Блин!

Мамочка, прости!

Я пересекаю комнату, хватаю из сумки фотоаппараты и чуть не роняю их, в спешке желая добраться до карт памяти.

– Полегче, – останавливает меня Брэндон, забирая камеры из моих трясущихся рук. – Дай я это сделаю.

Он с ловкостью опытного фотографа достает карты памяти, и мы возвращаемся к папиному ноутбуку.

Мы ждем загрузки программы. Ноут так тормозит, что мне хочется вскочить, сбегать вниз и врубить мамин мощный Макбук, который она использует – использовала – для редактирования фотографий. Мы ни разу не включали его после ее смерти – по большей части из-за фото на рабочем столе, где я, совсем крошка, уткнулась в мамину шею.

Глаза заволакивает слезами, и я говорю себе: перестань ныть! У нас тут важное дело.

Наконец программа загружается, и на экране мелкими значками выстраиваются фотографии с маминой карты памяти.

– Ничего себе, – выдыхает Роуэн.

Снимки пропитаны ужасом. Мертвые дети на улицах. Залитые кровью двери. Везде пыль, грязь, пот и слезы. Рыдающие женщины. У мужчин такие жуткие раны, что не дай бог увидеть эти фотографии во время еды. Брэндон спокойно прокручивает их, но тоже слегка позеленел.

– Потрясающие фотографии. Твоя мама была отчаянной женщиной.

Я прекрасно знаю, как талантлива она была.

– Это все рабочие снимки. Посмотри другую карту памяти.

Он вынимает и вставляет в ноут следующую карту. Мы снова ждем.

Грудь теснит предчувствие: здесь что-нибудь будет. Здесь обязательно что-нибудь будет. Наверное, я мазохистка. Мучаю себя и мучаю. Эта карта памяти пуста. На ней вообще ничего нет. Ничего.

– У нее есть еще какой-нибудь фотоаппарат? – смотрит на меня Брэндон.

Я киваю.

– Еще две дешевые камеры. Она возила их с собой про запас. Но они были в чемодане.

– А это что? – указывает Брэндон на отблеск от линз.

– Пленочная камера. У нас нет проявочной, поэтому я не знаю, что там. Не могу же я отнести в фотолабораторию снимки с кровавой бойней.

– У мистера Жерарди есть проявочная. В камере осталась пленка?

Я поднимаю сумку, и в ней дребезжат вещи. Это была ручная кладь мамы, и я улавливаю запах ее лосьона для рук. Меня накрывает ощущение потери, и я закрываю глаза.

Соберись, Джульетта. Поплакать можешь и позже. И все же мне не сразу удается взять себя в руки. Брэндон с Роуэн терпеливо ждут – они чудесные друзья.

Достав из сумки камеру, я вижу остальные вещи мамы. Тюбики помады. Маленькую упаковку салфеток. Краешек посадочного талона, засунутого в боковой карман. Старый номер журнала Us Weekly. На моих губах появляется грустная улыбка. Я бы задала маме жару, если бы знала, что она читает этот журнал. Если бы тот субботний вечер выдался таким, как обычно.

«Моим мозгам тоже порой нужна разгрузка», – сказала бы она мне.

По щеке соскальзывает слеза.

– Хочешь, я возьму камеру? – мягко предлагает Брэндон. – Проявлю фотографии, а ты потом их посмотришь.

– Нет, – качаю я головой.

Мама редко использовала эту камеру для работы, и каждый сделанный ею снимок производил невероятное впечатление. Все снятое этой камерой будет очень личным, значимым для мамы и не связанным с работой. Мне трудно представить ее хватающейся за эту камеру, чтобы запечатлеть уносящуюся машину. Но если кто-то и должен проявить эти фотографии, то только я.

– Это ее снимки, – прижимаю я камеру к груди. – Я сама хочу их проявить.

– Ладно, – соглашается Брэндон.

– Спасибо, – тихо благодарю я. – Так хорошо, что вы ко мне зашли.

Роуэн обнимает меня сзади за шею.

– Для того друзья и нужны.

Глава 36

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: вторник, 8 октября, 22:31:57

Тема: Друзья


Да. Я в порядке. Ложная тревога.

Ты поговорил со своей мамой?


Ложная тревога? Ложная тревога? Что, черт возьми, это значит?

Возле ника Джульетты стоит зеленый кружок.


Мрак: Что еще за ложная тревога?

Девушка с кладбища: Деклан Мерфи не делал того, в чем я уже собиралась его обвинить.


Мне приходится собрать всю свою волю в кулак – всю до последней капли, – чтобы не написать в ответ: «Джульетта, это я! Расскажи мне все, пожалуйста! Я так сильно переживал, что виноват в случившемся с тобой!»

Руки начинают дрожать.


Мрак: Расскажешь подробнее?

Девушка с кладбища: Он напился и разбил свою машину в тот самый день, когда погибла моя мама. Я думала, в аварии был виноват он.

Мрак: Это не так?


Девушка с кладбища: Нет.


Она меня убивает.


Мрак: Откуда ты это знаешь?

Девушка с кладбища: Парень моей лучшей подружки проходил летом стажировку в отделе новостей криминальной хроники. И у него остался доступ к базе данных. Он нашел оба происшествия. Мама погибла до того, как Деклан Мерфи сел в машину.


Вот как!

Не понимаю охвативших меня чувств, но это точно не облегчение. Какая-то горькая радость. Я не убивал маму Джульетты, но она по-прежнему не знает, кто преступник. И я все еще не признался ей в том, что я – Мрак. А теперь уже слишком поздно…

Мне нужно извиниться перед ней. Но как это сделать? И за что конкретно извиняться?

Приходит еще одно сообщение.


Девушка с кладбища: В любом случае такое совпадение было маловероятно.

Мрак: Похоже, их пути не пересеклись.

Девушка с кладбища: Да.

Мрак: Ты в порядке?

Девушка с кладбища: Не знаю.

Мрак: Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Девушка с кладбища: Поговори со мной. Если тебе не трудно.

Слова звучат для меня голосом Джульетты. Я помню, как она запаниковала, когда сопоставила даты. Мне хочется позвонить ей. Хочется утешить ее. Такой неистовой и сильной духом девушки я никогда еще не встречал, но мне все равно хочется посидеть с ней в темноте, держа за руку, показывая, что она не одна.


Мрак: Трудно? Я с тобой вечность готов говорить.


Она долгое время не отвечает. Уснула?


Мрак: Тут-тук.

Девушка с кладбища: Ты меня растрогал до слез.

Мрак: Большинство людей ответило бы: «Кто там?»

Девушка с кладбища: Теперь ты меня рассмешил. Кто там?

Мрак: На этот случай шутку я не успел приготовить. Почему ты заплакала?

Девушка с кладбища: Я так переживала, что ты – это он и мне придется перестать общаться с тобой.


Я леденею. Снова и снова перечитываю фразу:

«Я так переживала, что ты – это он…»

Не могу дышать. Не знаю, как ответить. Меня словно разом пронзили сотнями лезвий.


Девушка с кладбища: Прости. Я сейчас в растрепанных чувствах. Брэндон – парень моей лучшей подруги – подумал, что, возможно, мама успела сфотографировать врезавшуюся в ее такси машину. Поэтому мы просмотрели все карты памяти. Эмоциональная выдалась ночка.

Уж мне ли не знать! Я вообще сейчас сижу, давясь вставшим поперек горла сердцем. Хорошо хоть Джульетта сменила тему разговора. Я с трудом заставляю себя печатать онемевшими пальцами.


Мрак: Что-нибудь нашли?

Девушка с кладбища: На картах памяти – ничего. Но я собираюсь завтра в школе проявить одну пленку.

Мрак: Думаешь, есть шанс что-то обнаружить?

Девушка с кладбища: Боюсь надеяться на это.


Мне тяжело сосредоточиться на ее словах. Хочется напечатать, что у меня уже закрываются глаза и лучше нам пообщаться завтра, но я ведь написал, что могу проговорить с ней всю ночь.

Надо было отыскать шутку с «тук-тук».


Девушка с кладбища: Ты поговорил со своей мамой?


Зашибись. Еще одна тема, о которой не хочется говорить.


Мрак: Нет.

Девушка с кладбища: Почему?

Мрак: Вернулся поздно с работы. И отчим цербером стоит у ее спальни.

Девушка с кладбища: Ты не можешь сказать ему, что хочешь поговорить с ней?


Ее вопрос совершенно безобиден, но, понимая, что она не хочет общаться со мной – со мной настоящим, – я воспринимаю ее слова острее, чем обычно. Я как будто говорю с Аланом. Слышу между строк обвинительные нотки. Меня это злит. Она словно хочет видеть только одну часть моей жизни, а вторую – реальную, запутанную и сложную – игнорирует.

Мне видится все в преувеличенном и искаженном свете, я это знаю.

Я сделал это. Я.

Я разрушил все.

Это я виноват.

Еще одно бремя поверх остальных.

Мне хочется скинуть с души невыносимую тяжесть, но не получается.

Пальцы стучат по клавишам.


Мрак: Все очень сложно.

Девушка с кладбища: Ты сам все усложняешь.

Мрак: Да уж, похоже, я ас по части усложнений.


Я закрываю приложение.

И удаляю его.

Сгибаюсь, обхватив колени руками, и силюсь не закричать.

Приходится задержать дыхание. Это помогает. Я сижу в полной тишине, пока легкие не начинают гореть от нехватки кислорода.

Нужно взять себя в руки.

Комната давит на меня, душит. Хочется вырваться из нее, но существует одно только место, куда я могу пойти, не боясь, что Алан вызовет полицию.

Я беру мобильный и пишу сообщение Рэву. Последние двенадцать штук он проигнорировал. Но все они были различными вариациями на тему: перестань быть занозой в заднице.


Деклан Мерфи: Рэв, пожалуйста, ответь. Ты нужен мне.


Он сразу же отзывается.


Рэв Флетчер: Я здесь.

Деклан Мерфи: Можно к тебе?

Рэв: Конечно.

* * *

Я вхожу домой к Рэву через заднюю дверь и нахожу его поедающим хлопья Lucky Charms. Обычно таким поздним ужином балуются любители травки, но Рэв ни разу в жизни не пробовал покурить косячок. Когда мы были помладше и проводили время не только у него дома, но и у меня, мама специально держала для него коробку Lucky Charms.

Он никогда не завтракает этими хлопьями. Всегда ест их тайком, словно скрывая пагубную слабость. Может, в прошлом отец запрещал ему есть их. А может, Рэв просто любит сахар. Я никогда его об этом не спрашивал.

Я подхожу к столу, и Рэв, не поднимая глаз, придвигает ко мне коробку. Он в той же самой толстовке, в которой был в школе, и это довольно необычно. Рэв вообще ее не снимал или надел специально, узнав, что я к нему приду?

В любом случае мне нужно уладить наш конфликт. Меня мучает неприятное ощущение. Не могу решить, злюсь я или стыжусь.

– Хей, – говорю я.

– Хей, – отвечает Рэв, не глядя на меня.

Я не сажусь.

– Все еще злишься?

– Возможно. Что случилось?

– Джульетта рада, что я – это не я.

Рэв засовывает в рот полную ложку хлопьев, но по-прежнему не смотрит на меня.

– А теперь можно повторить это по-нормаль ному?

– Она рада, что я не Деклан Мерфи.

– Похоже, мне нужны подробности. – Рэв кивает на зажатый в моей руке мобильный. – Она написала это в письме? Прочитай.

– Не могу. Я удалил приложение.

Он коротко смеется, но смех выходит безрадостным. Потом выпивает окрашенное хлопьями молоко.

– Установи заново. Мне надо прочитать ее сообщение.

– Я же сказал тебе, что она написала.

– Нет, ты выдал мне декланизированную версию. Я хочу видеть, что написала она.

– В смысле?

Рэв кладет миску в раковину и наконец смотрит мне в лицо.

– Ты установишь заново приложение или нет?

Я уже жалею о том, что пришел.

– Нет.

– Ладно. Тогда спокойной ночи.

Рэв уходит, щелкнув выключателем у двери. Оставив меня в темноте.

Я иду за ним, сердито шепча, потому что Джефф с Кристин голову нам оторвут, если мы разбудим ребенка:

– Да что с тобой такое? Если у тебя есть какие-то претензии, скажи!

Он не останавливается.

– Я уже все сказал.

– Может, остановишься и поговоришь со мной?

Он идет дальше.

– Рэв!

Сейчас он зайдет в свою комнату и захлопнет у меня перед носом дверь.

– Ты остановишься? – Не думая, я догоняю его и хватаю за руку.

Рэв разворачивается и с такой силой отталкивает меня, что я ударяюсь о противоположную стену. Картины в рамах позвякивают и качаются. У Рэва совершенно дикий взгляд. Но через секунду он уже приходит в себя и моргает. Из его глаз больше не смотрят демоны. На лице испуг. Сожаление. Стыд.

– Прости, – поднимаю я руки. Завтра буду в синяках, но сам виноват. Знаю, что его нельзя трогать. – Прости.

В своей кроватке кряхтит Бейбидолл, и мы замираем. Спустя мгновение она затихает.

Отворяется дверь спальни родителей Рэва, и в коридор выглядывает Джефф.

– Вы чего здесь стоите? – сердито шепчет он.

– Да так, ничего, – отвечает Рэв. – Ложись. Мы прикроем дверь. – Он горестно смотрит на меня и иронично приглашает: – Заходи, Дек.

В комнате Рэв садится на постель по-турецки, и мне лишь остается занять компьютерное кресло.

– Прости, – тихо извиняется друг. – Я не хотел.

– Я сам виноват.

– Нет. – Он поднимает на меня взгляд. – Это не так.

– Я не должен был тебя хватать.

Рэв пожимает плечами, и я чувствую, как от него волнами идет напряжение. Он покусывает краешек ногтя на большом пальце.

Нахмурившись, я подкатываюсь в кресле к изножью кровати и подпираю подбородок руками.

– Что с тобой, Рэв?

– Не могу перестать думать о нем.

Об отце.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Хочешь поговорить об этом?

Рэв отрывает взгляд от одеяла:

– Ты считаешь, я корчу из себя мученика?

– Нет. Ты считаешь, я корчу из себя мученика?

– Иногда.

Обидно.

– Никогда не слышал, чтобы ты ругался.

– Я не должен был терять над собой контроль, – морщится Рэв.

– Иногда можно и выйти из себя.

– Мне нельзя. Ты установишь свое дурацкое приложение, чтобы мы могли поговорить о том, зачем ты сюда пришел?

– Почему тебе нельзя выходить из себя?

– Дек, – болезненно кривится он.

– Слушай, Рэв, ты самый невозмутимый чувак из всех, кого я знаю. Если не будешь время от времени срываться на ком-нибудь в столовке, то люди решат, что ты не человек. На самом деле даже я уже начал подозревать тебя в этом.

Рэв не улыбается. Он притих, замкнувшись в себе.

Е-мое, да мне пора вручать награду «Самый эгоистичный друг»! Я практически силой ворвался к нему в комнату, и из-за чего? Из-за того, что у меня кишка тонка признаться девушке в том, кто я есть? Хнык-хнык, Деклан. Может, расплачешься?

Я еще чуток придвигаюсь к Рэву на стуле.

– Мне уйти?

Он бросает на меня взгляд.

– Нет.

– Хорошо.

– Установи приложение заново.

– Рэв…

– Прошу тебя. Мне нужно… нужно… – Его голос натянут. Рэв взмахивает рукой. – Переключиться.

Я весь в сомнениях, но друг выжидающе смотрит.

– Ну ладно.

Переустанавливаю приложение.

В папке лежит письмо.

Не могу заставить себя кликнуть по нему. Представляю, что в нем написано. Зеленого кружка рядом с ником Джульетты нет. Я бросаю Рэву мобильный.

– Смотри в конце переписки.

Он изводит меня, читая со скоростью человека, которому нужно сверять со словарем каждое слово. Несколько минут спустя мне хочется вырвать у него из рук телефон.

– Ты издеваешься надо мной, Рэв?

– Мне нужно было прочитать и более ранние сообщения. Для полноты картины. – Вздохнув, друг кидает мне мобильный. – Я согласен с ней. Ты действительно все сам усложняешь.

– Думаешь, она ненавидит меня?

– Которого?

– Обоих, – морщусь я.

– Нет. – Рэв ненадолго задумывается. – Мне кажется, ты должен все ей рассказать.

– Ты же прочитал ее письмо. Она не хочет общаться со мной.

Рэв качает головой.

– Она рада, что может продолжать общаться с тобой.

– Нет, она написала…

– Я тебе процитировал ее слова, Дек, – злится Рэв. – Почти дословно.

– Она написала, что рада, что я не Деклан Мерфи.

– Но ты – Деклан Мерфи! Ты не два разных человека. – Рэв учащенно дышит, сжав кулаки.

Сунув мобильный в задний карман, я внимательно гляжу на него.

– Что с тобой творится, Рэв?

Он трет глаза.

– Не знаю. Просто устал.

Мне вспоминается, как он сидел со мной в больнице. Молча. Его молчание поддерживало меня больше любых слов.

Я не могу молчать так, как он. Но, может, я могу ему дать кое-что другое? Снова вынимаю мобильный, набиваю в поиске нужное, разворачиваю телефон и пускаю по одеялу к нему.

Рэв не тянется за ним.

– Она снова написала?

– Нет. Это стихотворение, заданное мне по литературе. Прочти.

Он смотрит на меня с таким выражением, какое, наверное, было бы у меня, выдай он вдруг: «Хей, бро, прочитай-ка вот этот стих».

– Не понял.

– Прочитай его. Мне кажется, тебе он понравится.

Это же Рэв – он не отнекивается. Берет мой мобильный и читает стихотворение. Мышцы его лица расслабляются.

– Ты прав. Оно мне понравилось.

Рэв отправляет мне телефон обратно по одеялу. На мгновение его лицо кривится, словно он готов заплакать, а голос подрагивает:

– Однако я не чувствую себя так, будто «в кровь избит, но не сломлен». Не сейчас.

В воздухе повисает недосказанность. Я жду, когда Рэв продолжит.

– В последнее время, – более ровным голосом говорит он, – я чувствую себя так, словно все вокруг – сплошной тест. – Рэв сглатывает. – И я все ближе и ближе к тому, чтобы его провалить.

– Например?

– Я чуть не ударил тебя в коридоре.

– Я это заслужил.

В его глазах вспыхивает злость.

– Нет, ты этого не заслуживал!

– Тсс, – бросаю я взгляд на дверь. – Хорошо, не заслуживал. К чему ты ведешь?

– Я чуть не ударил тебя, – с нажимом повторяет Рэв.

– И?

– А если бы ударил?

– В школе тебе бы пожали за это руку.

– Не шути, – обжигает он меня взглядом.

– Ты разволновался, что чуть не ударил меня? Уверен, я бы это пережил.

– Вдруг я не смог бы остановиться?

Я таращусь на него. Мне и в голову бы не пришло, что он может так поступить. Это даже смешно. Однако он серьезен.

Я придвигаюсь на кресле вплотную к постели. Рэв говорил совсем тихо, поэтому я тоже понижаю голос:

– Ты разнервничался из-за того, что если бы ударил меня, то не смог бы остановиться и бил меня дальше?

– Тебя или кого угодно другого. – Он глубоко вздыхает. – Все вокруг чувствуют и ведут себя нормально. Радуются жизни. Я же боюсь вот-вот слететь с катушек. Я не… Не знаю, как это может начаться. И если начнется, я сомневаюсь, смогу ли это остановить.

Рэв раньше ничего подобного не говорил. Рассказывая о пережитых днях с отцом, он всегда заканчивал тем, что больше никому не позволит так с собой поступать. Но его никогда не беспокоили вопросы, может ли он сам причинить боль другому человеку.

Он милый. Добрый. Джефф с Кристин открывают двери своего дома и свои сердца для детей с разными судьбами… Рэв такой же, как они. Он всегда протянет руку помощи нуждающимся. Я вижу это каждый день. Я завидую этому.

– Ты не твой отец, – уверяю его я.

– Ты тоже не твой отец.

Вот так, посреди собственного морального кризиса, Рэв находит именно те слова, которые я всей душой жаждал услышать. Поэтому он самый замечательный друг на свете. Как ему могло прийти в голову, что он способен кому-то причинить боль?

– Ты говорил об этом с Джеффом и Кристин?

– Нет. – Рэв снова трет лоб, его глаза влажно блестят. – Боюсь, они не оставят меня у себя, если что-то случится. Я не хочу навредить кому-нибудь из детей…

– Рэв, ты никому не навредишь. И Джефф с Кристин – твои родители. Они любят тебя. Ничего плохого не случится. Точно тебе говорю. Ничего.

Он некоторое время молчит. Я прямо вижу, как он прокручивает мои слова в голове.

– А если случится?

Ничто сейчас не избавит его от пагубных мыслей. Они ужом проскользнули в его мозг и угнездились там. Я хлопаю его по руке.

– Тогда я не дам тебе влипнуть в неприятности. Так же как ты не даешь влипнуть в неприятности мне.

Это, кажется, успокаивает Рэва. Подняв на меня взгляд, он крепко пожимает мне руку.

– Договорились.

Глава 37

От: Девушка с кладбища

Кому: Мрак

Дата: вторник, 8 октября, 23:19:27

Тема: Что случилось?


Прости, если расстроила тебя. Я не хотела!

Пожалуйста, не прерывай наше общение.


Холодный утренний воздух кусает кожу через одежду, когда я пересекаю двор Рэва. Между домами выглядывает солнце, но на траве поблескивает иней – первый предвестник грядущей зимы.

Еще нет шести, поэтому, открыв замок, я подпираю дверной косяк плечом, чтобы дверь не скрипела. Мог бы и не беспокоиться. В кухне, помешивая в чашке кофе, стоит Алан. Он поднимает брови. Переводит взгляд на висящие над раковиной часы и снова смотрит на меня.

– Где ты был?

– У Рэва.

– Всю ночь?

– Угу.

Этот разговор ничем хорошим закончиться не может, поэтому я разворачиваюсь и направляюсь к лестнице.

Алан выходит из кухни вслед за мной.

– Ты не предупредил, что уходишь.

Я продолжаю идти. Он продолжает следовать за мной.

– Деклан, – рычит он. – Сейчас же остановись. Я хочу с тобой поговорить.

Я хватаюсь за перила и перепрыгиваю сразу несколько ступенек… и резко останавливаюсь, чтобы не столкнуться с вышедшей на лестницу мамой. Теперь я в ловушке между ними.

– Деклан, – говорит она.

Узнав о ее беременности, я почему-то вообразил себе, будто она за ночь надуется как шарик и обрядится в необъятные рубахи со шнуровкой и длинные юбки. Но этим утром на ней джинсы и розовая футболка. Волосы завязаны в хвостик, а кожа свежа от умывания.

Я так стискиваю перила пальцами, что чувствую дрожь. Теряясь в словах, сглатываю. В голове мечутся мысли. Меня раздирают два желания: извиниться перед ней и услышать извинения от нее.

Я снова обвожу взглядом фигуру мамы. Она никогда не была худой, но и полной ее не назовешь. Она выглядит совсем как обычно. Футболка не обтягивает ее, но и не висит мешком. Если бы я не был в ту ночь в больнице, то не поверил бы, что она беременна.

Однако, всматриваясь в ее лицо, я замечаю: оно стало бледнее. И джинсы на маме кажутся слегка мешковатыми.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашиваю я.

Она кивает. Открывает рот, собираясь что-то сказать, но передумывает и не говорит ни слова.

– Что? – требовательно спрашиваю я.

Мама шарахается назад.

В груди змеей сворачивается стыд. Вспоминается, как Джульетта, сидя в моей машине, спиной вжималась в дверцу. «Ты довольно враждебный».

– Он дома не ночевал! – возмущается за моей спиной Алан. – Если ты не собираешься ничего с этим делать, Эбби, то разберусь я.

– Да неужели! – разворачиваюсь я к нему. – И что же ты сделаешь?

– Отберу у тебя машину, пока ты не станешь ответственнее.

Ему придется вырубить меня, если он хочет забрать ключи.

Я стараюсь говорить тихо и ровно, чтобы отчим не вздумал прямо сейчас воплощать свои угрозы:

– Ты не отнимешь у меня машину.

Алан скрещивает руки на груди.

– И возможно, лишу мобильного. Все равно тебе почти некуда ходить.

Я вдаряю кулаком по стене. На потолке дребезжит люстра.

– Я не сделал ничего плохого!

– По-твоему, это нормально – где-то шляться всю ночь? – поднимает Алан брови.

Он говорит это таким тоном, будто я ширялся героином и играл в азартные игры.

– Я был у Рэва! Спроси Джеффа и Кристин!

– Нельзя уходить из дома не предупредив…

Фыркнув, я прохожу мимо мамы.

– Как будто вам не пофиг.

– Деклан, – удерживает меня за руку мама, – постой. Он не отберет у тебя машину.

– Почему ты всегда ведешь себя так? – резко спрашивает Алан. – Ты потворствуешь ему, Эбби! Его нужно научить уму-разуму.

Я стараюсь никак не реагировать на эти слова. Прикосновение мамы лишает меня сил. Я останавливаюсь и смотрю на нее.

– Почему ты не сказала мне? – надсадно спрашиваю я.

Ее глаза расширяются, но она не отвечает.

– А ты как думаешь? – устало вопрошает Алан. – Думаешь, после того, что ты устроил на свадьбе, мы хотели рассказывать тебе о ребенке?

Я дергаюсь назад, высвобождая руку из маминой ладони. От душащей меня ярости невозможно дышать. В глубине души я лелеял надежду… Может быть, для них беременность тоже стала сюрпризом, но слова Алана доказали, что ее намеренно скрывали от меня.

Отчим поднимается ко мне, и я замечаю, как он следит за каждым моим движением, словно я в миге от того, чтобы сбросить маму со ступеней. Он считает меня угрозой для мамы. Для ребенка. Для их попытки создать новую семью.

Кого я обманываю? Он ведь прав.

– В тот вечер, когда тебя тошнило, – обращаюсь я к маме, – ты уже знала?

Она не отвечает, но ее молчание говорит само за себя.

– Решила заменить Керри?

Мама вздрагивает, будто я ее ударил. Ее глаза блестят от слез.

Ненавижу себя.

– Правильно, – продолжаю я, проходя мимо нее. – Может, следующим родишь мальчика и заодно заменишь меня?

Из ее груди вырывается судорожный всхлип.

Алан чертыхается:

– Вот бы нам так повезло!

Злоба в его словах режет меня по живому. Я разворачиваюсь и спускаюсь с таким ощущением, будто двигаюсь под водой. Мне до боли хочется ему врезать, но я сдерживаюсь.

Мама ничего не говорит. Если мы подеремся, она будет плакать, заламывать руки и умолять нас остановиться… Но я не знаю, на чьей она будет стороне.

Неправда. Я точно знаю, чью сторону она примет. Она доказала это четыре года назад, позволив мне сесть за руль. И доказала это в прошлом мае, выйдя замуж за Алана.

Я думаю о переписке с Джульеттой – о том, как почувствовал с ней, что моя жизнь хоть чего-то да стоит и я хоть немного могу предложить другим. Я думаю о разговорах с Фрэнком и миссис Хиллард – о том, как рядом с ними мне удалось почувствовать себя чем-то большим, нежели неудачником с судимостью.

Но реальность здесь, именно здесь, рядом с людьми, которые должны бы поддерживать меня, но вместо этого тянут из меня душу. В груди нарастает давящее ощущение. Еще чуть-чуть, и я не смогу дышать.

– Отдай ключи, – требует Алан.

– Я не сделал ничего плохого, – повторяю я.

– Да ты вцепишься в любую возможность сделать что-то плохое! – кричит он. – Ты думаешь только о себе! И если кто-то поступает не так, как тебе хочется, ты всячески пытаешься все испортить! Почему, по-твоему, мы ничего тебе не сказали?

Я внутренне холодею. Мама огибает меня и кладет ладонь на плечо отчима.

– Перестань, Алан. Пожалуйста. Хватит.

Ее голос недостаточно силен. Он слаб и полон слез. Она не смотрит на меня. Но Алан не выдерживает ее слез. Чертыхнувшись, отворачивается и уходит на кухню.

Мое тело оцепенело. Я заледенел и не могу сдвинуться с места.

Мама оборачивается посмотреть на меня. Я и так выше нее, но сейчас, когда она стоит двумя ступеньками ниже, она кажется мне совсем крохотной. Микроскопической.

Я бы отдал все на свете за то, чтобы она пересекла разделяющее нас расстояние и заговорила со мной. Мне хочется бросить к ее ногам мобильный и ключи от машины. Хочется сказать ей: «Забери у меня все. Мне ничего этого не нужно. Мне нужна ты».

Но она не дает мне этой возможности. Отворачивается и идет за Аланом в кухню.

У меня подкашиваются ноги.

– Прости, – кричу я, и мой голос срывается. – Прости меня, ладно? Прости, что не сел тогда за руль. Прости, что отпустил с ним Керри. Прости.

Она не отвечает.

Не возвращается.

Они оставляют меня на ступенях. Одного.

Глава 38

От: Мрак

Кому: Девушка с кладбища

Дата: среда, 9 октября, 07:22:04

Тема: Общение


Не уверен, смогу ли все это продолжать. Ты ничего не знаешь обо мне. Не знаешь настоящего меня. Тебе известно только то, чем я с тобой делюсь, но это лишь половина истории. Ты видишь один-единственный кадр, как на своих фотографиях. И мнение обо мне основываешь на тех крохах, которые видишь. Мне это кажется неправильным.

Меня нельзя назвать хорошим парнем, Девушка с кладбища. Я не умею ничего беречь, я умею лишь все разрушать.

Я не нужен тебе.

Ты заслуживаешь лучшего.


Я спешно закрываю имейл и перехожу в чат. Зеленого кружка нет. Ника тоже.

Что?

По-быстрому печатаю и отправляю письмо.

Тут же полученный ответ ошарашивает меня:

«Этот пользователь не зарегистрирован на Freemail. Пожалуйста, попробуйте еще раз».

ЧТО?

Сердце сжимается.

Он не может так со мной поступить. Не может.

Я ведь никак не смогу его найти.

Я как дура вновь пытаюсь отправить ему письмо.

И как дура ожидаю другого ответа.

«Этот пользователь не зарегистрирован на Freemail. Пожалуйста, попробуйте еще раз».

– Джульетта? Ты в порядке? – смотрит на меня мистер Жерарди.

Мамина сумка с пленочной камерой лежит кулем у ног, но я пялюсь на мобильный, пытаясь вспомнить, как заставить свое сердце биться.

– Да, – сиплю я и откашливаюсь. – Да. Я… – давлюсь, сглатываю и с трудом выговариваю: – Я не знаю, что со мной.

В его руке звенят ключи. Он тянется открыть дверь.

– Хочешь войти? Ты пришла обработать фотографии для альбома?

– Нет… я… нет. – Нужно собраться. Запихиваю мобильный в карман. – Я хотела узнать, можно ли мне воспользоваться проявочной.

Бросив взгляд на часы, мистер Жерарди морщится.

– Ко мне через десять минут придет сдавать экзамен ученица.

– Я умею проявлять фотографии.

– Знаю, – вздыхает он. – Но мне не разрешено оставлять учеников с химикатами. – Учитель опускает взгляд на сумку. – Если хочешь, я ее возьму. Проявлю пленку, а ты позже напечатаешь фотографии.

Я подхватываю сумку и делаю шаг назад, словно мистер Жерарди собирается ее у меня отобрать.

– Нет. Я сама должна это сделать.

– Хорошо. – Выражение его лица смягчается. – Это камера твоей мамы?

– Да.

– Оставишь сумку здесь? Я могу запереть ее с моим оборудованием.

Я прижимаю ее к себе. Все утро я таскала ее с собой, как будто не могу надышаться запахом брезента и лосьона для рук, как будто держу в руках частичку мамы.

– Нет, – качаю я головой. Мой голос охрип. – Спасибо. Можно зайти во время обеда?

Мистер Жерарди снова морщится:

– Учительское собрание. Я буду свободен после уроков. Придешь?

Целый день. Мне придется ждать целый день. К такому я не была готова.

Подсознание шепчет, что я ждала четыре месяца. Шесть часов погоды не сделают. Я молча киваю.

– Только зайди сейчас на минутку, – просит мистер Жерарди, включая свет. – Я напечатал несколько экземпляров той фотографии, которую мы собираемся использовать для обложки. Хочу показать тебе.

Снимок отпечатан на глянцевой бумаге стандартного формата. Мистер Жерарди обрезал немного верх оригинального фото, но, насколько я вижу, совершенно его не редактировал.

– Ты, наверное, захочешь немного подретушировать фото, прибавить небу насыщенности. Но мне кажется, тут не требуется особая редактура. Я сделал образец, чтобы показать его заместителю директора и получить добро на использование снимка в качестве обложки.

Я смотрю на фотографию. Учитель прав – ретушь тут почти не нужна. Небеса ярко-синего цвета, с редкими облаками. Слева светит солнце. Деклан с Рэвом прекрасно различимы – видно даже выражение их лиц, хотя одежда из-за бьющего в их спины света кажется черной. С ними резко контрастируют чирлидерши, запечатленные на другом конце снимка: в красно-белой форме, с эффектно взметнувшимися волосами и юбками. Великолепная фотография.

Мне бы хотелось сейчас испытывать гордость, но в сравнении с трагичными снимками мамы, которые мы видели вчера вечером, эта фотография – ничто.

Мистер Жерарди всматривается в мое лицо.

– Что случилось?

– Ничего.

Я протягиваю ему фотографию.

– Можешь оставить ее себе. Я сделал несколько экземпляров.

– Да? Хорошо.

Не знаю, хочу ли иметь этот снимок у себя, однако сворачиваю его трубочкой и засовываю в задний карман рюкзака. Я сегодня выведена из равновесия и только и жду, когда мир наконец перестанет вращаться у меня перед глазами.

В дверь кто-то стучит. Это незнакомая мне девушка. Видимо, пришла сдавать экзамен. Я выхожу из класса. Оказавшись в коридоре, вытаскиваю мобильный. В приложении нет ника Мрака, и мое письмо вернулось непрочитанным. Почему он так поступает? Что случилось? Что изменилось?

Я открываю чат и читаю нашу переписку. Потом еще раз перечитываю. Он так и не ответил на мой вопрос. Мне нужно найти Деклана Мерфи.

* * *

Совместных уроков у нас с Декланом нет, поэтому я встречаюсь с ним только в перерыве на обед. Он сидит в задней части столовой за тем самым столиком, за которым я нашла его вчера. Перед Рэвом опять разложена куча пластиковых контейнеров.

После вчерашнего происшествия дерзости у меня поубавилось, и я, как стыдливая поклонница, мнусь у их столика, не решаясь присесть.

Первым меня замечает Рэв. На нем толстовка цвета ржавчины, огромный капюшон затеняет лицо.

– Привет, – говорит он.

Едва удостоив меня взглядом, Деклан вгоняет вилку в ломтик огурца.

– Не наоралась на меня?

Я сглатываю. Не ожидала такой реакции. Сама не знаю почему – он ведь прав: вчера я сорвалась на него. Но я наивно представляла, как подойду и он скажет: «О, привет. Вычислила меня? Прости, что удалил свой аккаунт». Вместо этого он злобно глядит на меня, жуя огурец.

– Кто там я у тебя? Алкаш и убийца? Еще хочешь в чем-то меня обвинить?

Рэв бросает на него взгляд, но ничего не говорит. Они еще в ссоре или атмосфера сгустилась, потому что я подошла? Зажатый в руке ремень маминой сумки влажен из-за вспотевших пальцев.

– Я не называла тебя убийцей.

– Это было понятно без слов.

Все идет совсем не так, как я ожидала.

– Может, перестанешь вести себя как засранец и нормально со мной поговоришь?

– Зачем? – Деклан встает из-за стола и подходит ко мне. – О чем ты хочешь поговорить, Джульетта?

Он напоминает мне подобравшегося хищника. В нем больше нет ни проблеска уязвимости. Таким все и видят Деклана Мерфи.

– Что ты хочешь? – спрашивает он.

«Хочу знать, ты ли – Мрак».

Но я не могу этого произнести. Не сейчас. Я не могу обнажить свою душу перед таким Декланом, особенно если я ошибаюсь.

– Прости, – тихо извиняюсь я.

Он недоверчиво наклоняется ко мне.

– Повтори?

– Я сказала: прости.

Я всматриваюсь в его лицо: под глазами круги, как будто он всю ночь не спал, скулы и подбородок покрыты щетиной – ему было не до бритья. Мне хочется прикоснуться к нему. Приложить ладонь к его щеке и почувствовать его тепло… или поделиться своим. Я придвигаюсь к нему.

– Прости за то, что я вчера сказала.

Стены, которыми он себя окружил, не дают ни единой трещины.

– Что тебе от меня нужно?

– Что?

– Я спросил: что тебе от меня нужно? С твоей машиной порядок. Больше я ничем не могу тебе помочь. Зачем ты пришла? Потусить из любопытства с изгоями?

– Я здесь не для этого.

– А я думаю, для этого.

– Дек, – раздается за его спиной спокойный голос Рэва. – Не вымещай злость на ней.

Деклан смотрит на меня сверху вниз, его дыхание участилось. Я не отвожу взгляда. Несмотря на его злость и агрессию, мне кажется, между нами проскакивают искры. Я снова страстно желаю, чтобы он оказался Мраком, но в то же время этого страшусь. Мне до боли хочется дотронуться до него, будто наше соприкосновение каким-то образом разрешит все загадки.

– Вот, – тихо говорю я. – Я тебе кое-что принесла.

Он ошеломленно моргает.

Я вытаскиваю из кармана рюкзака свернутую фотографию и отдаю ему. Он разворачивает ее, и между нами простирается бумажное синее небо. Деклан застывает, уставившись на снимок. Спустя минуту сворачивает его и возвращает мне.

– Если Рэв хочет видеть эту фотографию на обложке, пусть будет.

– А ты этого хочешь?

– Я пообедал, – говорит он, не обращая внимания на мой вопрос. Затем подхватывает свой рюкзак и идет прочь.

– Пожалуйста, стой, – иду я за ним. – Пожалуйста, поговори со мной. Мне нужно… Мне нужно… – Голос срывается, глаза наполняются слезами. Я не готова к такому наплыву чувств.

Мне нужен ты.

Но я не могу этого сказать. Я даже не уверена, в нем ли нуждаюсь или в другом человеке.

Деклан не бессердечен. Он останавливается. Поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах столько чувств! С таким же выражением лица он держал для меня боксерскую грушу. «Ты такая сильная, какой я тебя и считал».

Я бы все на свете отдала за то, чтобы он сейчас прикоснулся ко мне.

Он этого не делает.

– И ты меня прости, – выдыхает он.

Отворачивается и выходит из столовой, оставляя меня в одиночестве посреди толпы школьников.

Глава 39

Входящие: Девушка с кладбища


Новых сообщений нет.


Каждый раз, как я говорю себе, что больше не буду проверять почту, я снова залезаю в мобильный. Невозможность написать Мраку причиняет почти физическую боль. Я мучительно переживаю мамину смерть, но теперь ощущаю и иную потерю – его намеренное отстранение. Я перечитала последнее письмо Мрака столько раз, что могу цитировать его наизусть.

«Я не нужен тебе».

Он нужен мне. Нужен.

Он нужен мне прямо сейчас, когда я взбалтываю проявитель внутри бачка, в котором лежит мамина пленка. Я давно этим не занималась, и мистер Жерарди контролирует процесс. Приготовления нужно делать в полной темноте – мы на ощупь достали пленку и намотали ее на спираль. Потом плотно закрыли бачок, и мистер Жерарди включил свет и залил внутрь проявитель.

От сильно бьющегося сердца заныло в груди.

– Ты знаешь, что на этой пленке? – спрашивает мистер Жерарди.

Поспешно мотаю головой. Я не стала говорить ему о предположении Брэндона, так как боюсь, что он может прервать процесс и позвонить моему папе. Я откашливаюсь, но мне трудно говорить из-за дико колотящегося сердца.

– Фотографии могут быть очень пикантны.

Брови мистера Жерарди ползут вверх, рука замирает над стоп-ванной.

– Пикантны?

Я краснею как помидор и выдавливаю нервный смешок.

– Не в том смысле. Возможно, это кровавые снимки из зоны военных действий.

– Ясно. – Кивнув, он продолжает готовить фиксаж.

– Там может быть абсолютно все. Съемка была ее хобби.

– Я помню.

Конечно, помнит. Я проводила в классе мистера Жерарди больше времени, чем в любом другом месте школы.

Он не сводит взгляда с химикатов, отмеряя нужное количество.

– Почему ты решила проявить эту пленку?

– Не знаю.

Мистер Жерарди молчит, не глядя на меня. Мои слова повисают в тишине, и я чувствую укол совести. Учитель знает, что я не просто так решила проявить пленку, и ждет моего признания.

– Вчера ко мне зашел Брэндон, – тихо говорю я. – Он предположил, что мама могла успеть заснять машину, которая врезалась в ее такси и скрылась с места аварии. Мы просмотрели все карты памяти, но…

– Ничего не нашли?

Я качаю головой.

– Только снимки с последнего задания.

Мистер Жерарди, выпрямившись, смотрит на меня.

– Почему ты не сказала мне об этом утром? Я бы мог…

– Да нет… все в порядке. – Пожав плечами, я кручу в руке лежащую на маминой сумке камеру. Крышка объектива потерлась в тех местах, где мама касалась ее пальцами, чтобы снять или надеть. – Предположение Брэндона маловероятно.

– Согласен. Но тебе, наверное, в любом случае будет приятно увидеть ее последние снимки?

– Возможно. – Я сглатываю.

Срабатывает таймер, и я выливаю из бачка проявитель, а мистер Жерарди готовится заливать в него фиксаж. Я делаю все машинально, хоть и давно этим не занималась. Это как ездить на велосипеде: раз научился, то уже не разучишься. Я выливаю проявитель, мистер Жерарди заливает фиксаж, я закрываю бачок, мистер Жерарди переворачивает его, и мы снова ждем.

– Ты подумала о возвращении на курс? – тихо спрашивает учитель.

Пожав плечами, я выстраиваю в линию кюветы для растворов.

– Каково тебе было снимать осенний фестиваль?

Мучительно. Но сегодня утром, глядя на фотографию Деклана с Рэвом и девчачьей группой поддержки, я вспомнила, как любила фотографировать. Вспомнила, как это здорово – иметь возможность навсегда запечатлеть проходящее мгновение. Даже если те, кто присутствует на снимке, никогда не встретятся после школы, их мгновение дружбы и отчужденности уже увековечено навсегда.

– Более-менее… нормально.

Мистер Жерарди ждет продолжения, но я больше ничего не добавляю.

– И?.. – приподнимает он брови.

– И… не знаю.

– Ты скучаешь по этому?

– Иногда.

Он кивает. Затем изучающе смотрит на меня.

– Тебе больно знать, что вы с мамой разделяли это увлечение?

– Нет. Мне больно знать, что я никогда не буду способна на такие же поступки, как она. Из-за этого все кажется бессмысленным.

Я замираю с рукой на кювете. Я сказала больше, чем хотела. Сказала то, в чем до конца не могла признаться самой себе.

Мистер Жерарди отрывается от реактивов и смотрит на меня.

– Бессмысленно?

Я заливаюсь краской. Может быть, это прозвучало для него как оскорбление? Но я не знаю, как получше объяснить свою мысль.

– Своими фотографиями мама пыталась изменить мир к лучшему. Я не такая, как она. Я никогда не смогу поехать в Сирию и ходить между разбомбленными домами. Мне по городу-то трудно проехать не заплутав.

– Джульетта, тебе семнадцать лет. Тебе совершенно нечего стыдиться. Вряд ли ты, пройдя по улице, отыщешь хоть кого-нибудь, кому хватит сил и духа на нечто подобное. И то, что ты не можешь сделать этого сейчас, не значит, что ты не сможешь сделать этого никогда.

Я смотрю на него, в смятении перебирая пальцы. Мне нечего сказать.

Он ставит бутылки и разворачивается ко мне лицом.

– Мой брат – пожарный. Я не понимаю, как он может заходить в горящие здания, а он не понимает, как я могу выдержать целый день с подростками. Если кто-то не рискует своей жизнью, это совсем не значит, что работа их жизни… бессмысленна.

– Я не хотела вас обидеть.

– Знаю. Но послушай. Вот бросишь ты заниматься фотографией – решать тебе, ты имеешь на это полное право, – и что потом? Какая профессия будет соответствовать идеализированному тобой образу мамы?

Не знаю. Никогда не думала об этом. Я думала только о том, что не могу быть такой, как она.

– Моя жена тоже фотограф, – продолжает мистер Жерарди. – Она снимает детей. Только детей. Думаешь, это бессмысленное занятие?

Я сглатываю.

– Нет. – Поколебавшись, добавляю: – Но оно ничью жизнь не меняет.

– Ты это серьезно? Ты когда-нибудь рассматривала фотографии детей? Говорю тебе как отец: твои собственные дети, запечатленные на фотографиях в разном возрасте, – это бесценный подарок. Время так быстро летит.

Перед мысленным взором встает снимок, где я уткнулась в шею мамы. Этот снимок она установила на рабочем столе своего компьютера. У меня перехватывает дыхание.

– Я не хотел тебя расстроить.

– Вы и не расстроили.

Неправда. Я чувствую легкую грусть.

– Подожди тут.

Мистер Жерарди уходит всего на минуту. Вернувшись, показывает фотографию на мобильном. На ней женщина касается губами лобика новорожденного ребенка. В льющемся откуда-то свете пушистые волосы малютки светятся ореолом вокруг головы.

– Эту фотографию сделала моя жена, – говорит учитель.

– Она прекрасна.

– Ребенок умер, – тихо продолжает он. – Меньше чем через два часа после съемки. Жену наняли, чтобы она сделала первые снимки новорожденного, но он родился с серьезным пороком сердца.

– Ясно. – У меня сжимается горло.

Учитель убирает мобильный в карман.

– Когда-нибудь слышала о «Людях Нью-Йорка»?

Я мотаю головой.

– Это фотоблог, который ведет парень по имени Брэндон Стэнтон. Он снимает в Нью-Йорке разных людей и задает им вопросы. Затем выкладывает их фотографии в интернет вместе с отрывками разговоров. Люди почему-то делятся с ним своими самыми сокровенными секретами, самыми болезненными воспоминаниями… и разрешают выложить их в сеть. Его фотографии видели миллионы людей. Миллионы, Джульетта! На миллионы людей его снимки произвели неизгладимое впечатление… А все началось с того, что парень просто бродил по Нью-Йорку, фотографируя незнакомцев.

– Но я не такая, – шепчу я.

– Возможно, пока еще нет. Но ты найдешь свой собственный путь к сердцам людей.

Звякает таймер, и мистер Жерарди щелкает выключателем. Лампы над головой гаснут, их сменяет красный свет. Учитель достает пленку из бачка и начинает ее раскручивать.

– Хочешь начать с конца? Может, посмотрим последние пять кадров?

Сердце, и так беспокойно бьющееся после всего сказанного им, снова пускается вскачь.

– Ммм… Давайте.

Он отрезает часть пленки, растягивает ее пальцами и поднимает. Различить, что на ней, пока невозможно. Мы вставим пленку в фотоувеличитель, высветим изображение на бумагу, затем опустим бумагу в подготовленные растворы.

– Я могу ошибаться, но мне кажется, на этих кадрах нет машины, – тихо замечает мистер Жерарди. – Похоже, на них человек.

Разум мечется между возможными «может быть». Может быть, это виновник аварии. Может быть, мама действительно его засняла! Но здравый смысл берет верх, затаптывая эти мысли. Я вздыхаю.

– Хочешь, мы не будем этого делать? – бросает на меня взгляд мистер Жерарди.

– Нет. Мы уже слишком далеко зашли.

Мы переводим кадры на фотобумагу и опускаем ее в подготовленные кюветы с раствором. Сердце спотыкается в груди, и я едва не забываю дышать.

– Знаешь, – заговаривает учитель, – есть люди, которые, возможно, считают, что для работы твоей мамы не нужно обладать особой храбростью.

– Например? – вскидываю я на него раздраженный взгляд.

– Например, солдаты, участвующие в этих войнах.

Ах вот он о ком!

Я щипцами погружаю бумагу в раствор. Начинает проявляться изображение. Знаю, что спешить нельзя, но как же хочется…

– Я ни в коем случае не умаляю значение работы твоей мамы. Ничуть. Она очень важна. И ее фотографии изумительны.

Так и есть. Маму трудно сравнивать с кем-то другим. Разница всегда будет существенной. Как между ней и папой. Как между цветной фотографией и черно-белой. Яркое многоцветье против серых оттенков.

Потому мне так сложно сейчас. На бумаге проявляются линии, но полную картинку не различить. Горло сжимается. Это были последние снимки мамы. Может быть, последние мгновения ее жизни. Я сейчас обладаю возможностью видеть ее глазами. Перевожу взгляд на мистера Жерарди.

– Можно… можно мне закончить самой?

Он колеблется, глядя на кюветы с растворами. Ему нельзя оставлять меня с реактивами, но когда-то я была лучшей ученицей с особыми привилегиями. Вспоминается его драгоценная «лейка». Может, ничего не изменилось?

– Пожалуйста, – прошу я.

Учитель вздыхает.

– Хорошо. Схожу в учительскую за чашечкой кофе. – Он медлит. – Уверена, что хочешь остаться одна?

Кивнув, я протираю глаза. Изображение становится отчетливей. Видны растрепанные волосы, согнутая рука. Мистер Жерарди выскальзывает за дверь. Щелкает замок. Я одна. Меня обволакивает тишина. Глаза наполняются слезами, и я смаргиваю их. Изображение полностью проявилось. Приходится снова проморгаться. С фотографии улыбается мама – ее глаза блестят, волосы растрепаны и взлохмачены. Она обнажена. Лежит в постели. Одна грудь прикрыта рукой, а другая бесстыдно оголена. У меня спирает дыхание.

Проявляется снимок и в другой кювете. На нем опять мама, все еще обнаженная. Она смеется, протягивая руку к камере. Следующая фотография. Переплетение рук. Размытая шея, темные волосы. Абрис скул. Мои щеки холодят слезы.

Следующая кювета. Мама со смехом борется с кем-то. Мускулистая рука, обхватив ее за шею, пытается притянуть к объективу, чтобы сфотографировать. Старомодное селфи, сделанное камерой, а не мобильным. Лицо мужчины обрезано, но мой взгляд притягивает мужская рука. У папы нет таких мускулов.

Следующая кювета. На автоснимке запечатлены они оба. Я сжимаю его в пальцах, не обращая внимания на то, что по рукам течет раствор. Это Иэн. Мамин редактор. Он прижимает ее к своей обнаженной груди. Она отвернулась, уткнувшись лицом в его шею. Я думаю о папе, живущем все эти месяцы как в тумане. Она изменяла ему. Изменяла!

Я поднимаю камеру и со всей силы швыряю в дверь. Стекло с пластиком осыпаются осколками на пол.

Как она могла?

Ее сумка лежит рядом со мной, аромат лосьона для рук смешивается с запахом химикатов.

Как она могла так с ним поступить?

Я хватаю лосьон и бросаю вслед за камерой. Из груди рвутся рыдания. Ненавижу ее. Ненавижу! Беру упаковку салфеток, прижимаю к глазам и тоже выкидываю. Ненавижу ее!

Выдергиваю из кармана сумки посадочный талон, желая измять его и разодрать на куски. В кожу впиваются загнувшиеся углы. Мне хочется изрезать себя ими с ног до головы, словно это поможет унять раздирающую меня боль.

Она изменяла папе. Я чувствую себя так, будто она изменяла и мне. Ее любовь должна была предназначаться нам. А не кому-то другому.

– Как она могла? – шепчу я.

Я стою, закрыв лицо ладонями, и рыдаю. Мистер Жерарди так и найдет меня – поливающую слезами посадочный талон.

Эта мысль резко возвращает меня в настоящее. Пол усыпан кусками пластика и осколками стекла, посверкивающими в свете красных ламп. Все залито растворами. Мистер Жерарди придет в ужас. Я разглаживаю посадочный талон, словно тем самым могу вернуть все на свои места. Талон намок, но в самой его середине крупными буквами и цифрами проставлена дата: 22 мая. Что? Я не могу ошибаться. Буквы и цифры отчетливо видны: 22 мая. Я несколько раз моргаю, будто слезы каким-то образом исказили число 25, превратив его в 22.

У меня сбивается дыхание.

Я снова разглаживаю талон, положив его на край стола. Должно быть, это ошибка. Наверное, это другой талон. На пересадочный рейс.

Но это не так. У меня в руках посадочный талон на прямой рейс домой. Она прилетела тремя днями раньше. За три дня до того, как погибла. В голове раздается голос Брэндона: «Авария произошла недалеко от аэропорта, но не по пути сюда». Мама вернулась раньше, как я и просила ее. Она вернулась на три дня раньше. Но не для того, чтобы побыть с нами.

Глава 40

От: Элейн Хиллард

Кому: Деклан Мерфи

Дата: среда, 9 октября, 15:11:53

Тема: Непокоренный

Деклан, я прочитала твой анализ стихотворения «Непокоренный» и хотела бы его с тобой обсудить. У тебя будет время зайти ко мне перед уроками? Я приду в класс к половине седьмого.

С уважением,Элейн Хиллард.

Я читаю имейл, кося траву, потому что если остановлюсь, то мне влетит от Болвандеса. После переписки с Джульеттой письмо учительницы вгоняет меня в депрессию. Хорошенькое начало дня – встреча с учительницей литературы в полседьмого утра. Я запихиваю мобильный в карман и просовываю руку в перчатку.

Уже в который раз за сегодняшний день я жалею, что не могу повернуть время вспять. Не могу снова оказаться в столовой и во всем признаться Джульетте. Не могу обнять ее и прошептать на ухо правду.

Вместо этого я торчу на кладбище, сомневаясь, заговорит ли она вообще когда-нибудь со мной. Сомневаясь, смогу ли теперь ночевать дома.

Рэв сказал, что Джефф с Кристин позволят мне пожить у них несколько дней. Но теперь меня туда ноги не несут, после их слов о том, что мы с мамой и Аланом должны сесть втроем и обо всем переговорить.

Я извинился. Извинился перед мамой, а она промолчала. Грудь сдавливает невидимыми тисками.

Небо затянуто облаками, слегка моросит, но я не против текущих под рубашку капель. Дождь разогнал людей, отчего мне легче выполнять свою работу. Играющая в наушниках громкая музыка оглушает не меньше работающей газонокосилки.

Я краем глаза улавливаю движение справа и отрываю взгляд от однообразия травы и бетона. Через кладбище бежит девушка. Джульетта. Меня охватывает паника.

Наверное, она поняла. И приехала сказать все, что думает обо мне. Но нет. Джульетта поскальзывается на мокрой траве и падает у могилы матери. Она довольно далеко от меня, но я вижу на ее лице боль и муку.

Она кричит. Молотит кулаками по надгробию. Я поворачиваю ключ, вырубая косилку. И бегу к ней.

К тому времени, как я добегаю до нее, она уже в кровь разбила пальцы. Ее лицо залито слезами, голос охрип. Ее слова прерываются рыданиями, и я не могу понять, о чем она говорит, но она едва ли сознает, кто стоит рядом.

Она снова ударяет кулаком по надгробию. Я хватаю ее, разворачиваю и притягиваю к себе.

– Джульетта! Джульетта, остановись!

Я готов к тому, что она будет вырываться, желая выместить свою злость на могиле матери. Но она приникает ко мне, рыдая и утыкаясь лицом в мою грудь, вцепившись в мою рубашку, точно в спасательный круг.

– Все хорошо, – говорю я, хотя очевидно, что это не так. Крепко обнимаю, шепча слова утешения в ее волосы. Зубами стаскиваю с рук рабочие перчатки и успокаивающе глажу ее по спине. – Все хорошо.

Образовавшийся из-за дождя туман создает иллюзию уединения. Воздух пропитан запахом скошенной травы, и к нему примешивается аромат Джульетты: она пахнет ванилью и корицей.

Когда рыдания Джульетты стихают, я наклоняю голову и шепчу, почти касаясь губами ее виска:

– Хочешь сесть?

Шмыгнув носом, та энергично мотает головой:

– Не рядом с ней.

– Ладно. Тогда сюда. – Я отвожу ее на несколько шагов в сторону, к старой могиле, которую за все время, пока я тут работаю, никто не навещал.

Сев, мы прислоняемся к камню.

Она все еще стискивает в пальцах мою рубашку. И когда мы садимся, льнет ко мне, согревая своим теплом. Легкий дождик холодит лицо и смешивается со слезами Джульетты.

– Поговорим об этом? – спрашиваю я.

– Нет. – Она вытирает лицо.

– Понял.

Я смотрю на нее сверху вниз. Собравшиеся в ее волосах капли дождя посверкивают на свету. По щекам течет тушь. Тяжесть ее прижавшегося ко мне тела – самое прекрасное и самое мучительное ощущение, которое я испытывал в своей жизни. Я провожу пальцем по дорожке туши на ее щеке.

Джульетта со вздохом закрывает глаза.

– Лучше бы я этого не делала. – Ее голос срывается, и она снова начинает плакать.

– Тсс, – тихонько прикасаюсь я губами к ее виску. Вечность бы ее так обнимал. – Чего бы ты лучше не делала?

Джульетта слегка выпрямляется и откидывает с лица влажные волосы. У нее дрожат руки. Она вся дрожит.

– Моя мама была фотографом. Я проявила снимки, которые она сделала перед смертью. Лучше бы я этого не делала.

Точно. Она говорила мне об этом.

Первый порыв – продолжать вести себя как раньше: делать вид, будто я понятия не имею о том горе, которым Джульетта делилась со мной в своих письмах. Но я не могу поступить так. Не тогда, когда моя рубашка пропитана ее слезами.

Я убираю прядь волос с ее глаз.

– Что ты там обнаружила?

Ее лицо горестно морщится, и она утыкается им в мое плечо. Сейчас она снова заплачет.

Вздохнув, Джульетта слабым голосом говорит мне в рубашку:

– Она изменяла.

– Что?

– Она изменяла. Моему папе. Она прилетела на три дня раньше, чем мы ее ждали.

Ни фига себе!

– И на ее фотографиях…

– Я не знала, что найду, понимаешь? Думала, может, она делала снимки по работе или фотографировала чем-то заинтересовавших ее людей. Она поступала так иногда. Не для публикации снимков этих людей в «Нью-Йорк таймс». Просто мама считала, что они этого заслуживают.

– Но нашла ты совсем другое?

– Угу, – полуфыркает-полувсхлипывает она. – На фотографиях она в постели со своим редактором.

– В постели? – Мои брови взлетают чуть не до кромки волос. – Как…

– В постели. Обнаженные. Так что тут все ясно.

– Обнаженные?

– Обнаженные.

– Вау.

– Ненавижу ее.

Слова острыми кинжалами срываются с ее губ. Ее тело напрягается. Тоску и боль сменяет все возрастающая ярость.

– Ты проявила фотографии в школе?

Джульетта натянуто кивает.

– Рядом с учителем?

– Нет. Он пошел выпить кофе, чтобы я могла сделать это сама.

– Вот бы он перетрусил, увидев такое.

Она удивленно смеется. Приятный звук. Я на что угодно готов, лишь бы рассмешить ее снова. Особенно сейчас.

– Да уж, – соглашается Джульетта.

Она выпрямляется и серьезно смотрит мне в глаза. Мы сидим, окутанные туманом, вдыхая запахи дождя и скошенной травы. Мне хочется опять притянуть ее к себе. Но нельзя. Я не знаю, догадывается ли она о том, что я – Мрак, и сомнения убивают меня.

Скажи ей. Скажи ей. Скажи.

Прежде чем я успеваю это сделать, Джульетта отстраняется и прислоняется спиной к надгробному камню. Нас разделяют сантиметры, но они кажутся мне километром.

– Боже! Не знаю, что скажу папе.

– А тебе обязательно ему все рассказывать?

– Не знаю. – Она поворачивается ко мне. Ее губы всего в нескольких дюймах от меня. – С одной стороны, несправедливо обрушивать на него такое, а с другой… несправедливо позволять ему горевать по женщине, которая этого не заслуживает.

– Жизнь вообще несправедлива, Джульетта, – качаю я головой, думая об Алане. – Несправедлива.

– Знаю, – тихо отзывается она. В ее глазах печальное смирение.

– Я знаю, что ты это знаешь.

– Будь ты на моем месте, рассказал бы об этом отцу?

Она так близко сидит и так открыта со мной – наше общение похоже на переписку между Девушкой с кладбища и Мраком. Закрыть бы глаза, забыть о реальной жизни и говорить с ней вечно.

– Да, – отвечаю я.

Фыркнув, Джульетта отводит взгляд.

– Конечно бы рассказал. Ты никому ничего не боишься рассказывать.

Я застываю, не понимая, оскорбление это или комплимент, действительно ли она так считает или поддела меня.

Рэв обозвал меня мучеником из-за того, что я не позвонил его семье, когда сидел в прошлом мае в полицейском участке. Я был тогда в ужасе – полицейские сказали, что до следующего дня меня никто не заберет. Но когда тебя долгое время игнорируют и отвергают, ты в конце концов сдаешься и бросаешь попытки привлечь к себе внимание.

Хотя… может, именно такие мысли делают из меня мученика?

Джульетта, глядя на меня, вытирает щеки.

– Прости за мой нервный срыв.

Она с ума сошла?

– Не нужно извиняться за такое.

– Я знаю… – она умолкает, затем находит в себе смелость продолжить: – Знаю, ты не хочешь больше со мной общаться.

Я смотрю ей в глаза. Она говорит со мной или с Мраком? Я все так запутал, что теперь ни черта не могу понять.

Скажи ей.

– Ох, Джульетта, – шепчу я, зарываясь пальцами в свои волосы. – Все совсем не так.

Она поворачивается ко мне:

– Тогда как?

– Мы идем разными путями, – говорю я. – И твой выведет тебя из этого хаоса. А мой явно приведет меня за решетку.

Джульетта замирает. Между нами пробегает дующий на кладбище холодный ветер.

– Как ты узнал, что я здесь? – спрашивает Джульетта, прищурившись и внимательно глядя на меня.

– Я и не знал. Я тебя увидел. – Щеки заливает жар, и я указываю на газонокосилку. – Я здесь работаю. В каком-то роде.

– Обязательные работы. – В ее голосе нет осуждения.

– Да. – Я ловлю ее взгляд. Мне хочется, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось.

– Джульетта! – по кладбищу, оскальзываясь на влажной траве, бежит мужчина. – Джульетта!

– Папа! – вскакивает она на ноги.

Мужчина еще далеко, но даже отсюда видно облегчение на его лице.

– Слава богу! – кричит он. – Слава богу!

– Что случилось? – спрашивает его Джульетта. Она снова готова заплакать.

Добравшись до нас, он стискивает ее в объятиях.

– Твой учитель сказал, что ты убежала, оставив в классе беспорядок. Мы так волновались! Я собирался звонить в полицию.

Он крепко сжимает плачущую Джульетту.

– Прости, пап. Прости.

– Все хорошо, – отвечает он. – Все хорошо. Я тебя нашел. Мы можем возвращаться домой.

Я поднимаюсь и отхожу. Не хочу подглядывать за ними. Передо мной самая настоящая семья. Отец Джульетты, приведя ее домой, не наляжет на пиво… и не станет говорить ей, что считает минуты до того дня, когда она окажется за решеткой.

Я наклоняюсь за упавшими на землю перчатками. В любую минуту объявится Болвандес и начнет орать, что скоро стемнеет.

– Подожди! – Джульетта высвобождается из объятий отца и смотрит на меня. – Деклан.

Я держусь отстраненно. Волшебство прошло.

– Джульетта.

Она сама сокращает разделяющее нас расстояние. Хватает меня за рубашку и дергает к себе. На секунду мой мозг взрывается. Сейчас она поцелует меня, прямо как в каком-то кино. И это произойдет при ее отце. Но нет, она лишь притягивает меня к себе, чтобы что-то сказать. Ее дыхание – теплое, приятное, нежное – касается моей щеки.

– Мы ошибались, – шепчет она. – Ты сам выбираешь свой путь.

Затем она отворачивается, берет за руку отца и уходит.

* * *

Улицы окутаны сумерками, когда я еду с кладбища к Рэву. Дороги пусты из-за непрекращающейся мороси. Сердце никак не может найти ровный ритм и то сладко трепещет в груди, то пьяно спотыкается. Бешеные волны адреналина хлестнули по венам. Я в полном эмоциональном раздрызге – пытаюсь разобраться в обуревающих меня чувствах, но лишь сильнее запутываюсь в них.

«Ты сам выбираешь свой путь», – сказала она.

Я размышляю над словами Джульетты с той минуты, как она ушла. Бесконечно прокручиваю их в голове вместе с фразой Рэва о том, что корчу из себя мученика. «Мы ошибались».

Впереди на обочине стоит машина, в тумане светят горящие фары. Меня пронзает дежавю: на этом самом месте я помог Джульетте.

И тут я узнаю машину. Это претендующий на оригинальность серебристый седан, владелец которого хотел купить BMW, но осилил только «бьюик».

Я знаю это, потому что это машина Алана. Он стоит возле нее с мобильным в руке, глядя на капот. На долю секунды у меня возникает желание его переехать. Ну ладно, может, и на целую секунду. По правде говоря, мне приходится приложить усилия, чтобы удержать машину между двух полос. Из-под капота седана идет пар.

При моем приближении Алан поднимает взгляд. Должно быть, он ждет эвакуатор. Вижу, что он узнал мою машину и хочет посмотреть, остановлюсь ли я. У меня же перед глазами маячит большая мишень в штанах цвета хаки и застегнутой на все пуговицы рубашке. Его утренние слова всплывают в памяти, оставляя на душе синяки, как пули из пневматики – на коже.

Мне вспоминается, как я извинялся, а они ничего не ответили. Ничего не сделали. Стиснув задрожавшими пальцами руль, я проезжаю мимо.

И вдруг, ни с того ни с сего, в голову приходит строка из дурацкого стихотворения: «Благодарю я всех богов за мой непокоренный дух».

Резко затормозив, я разворачиваюсь на следующем же повороте. Сердце в груди делает сальто. Я не уверен, хочу ли помочь Алану или свалить его ударом и добить ногами.

Подъезжаю и останавливаюсь позади седана. В глазах Алана мелькает удивление. Он прижимает к уху мобильный и, когда я выхожу из машины, машет мне рукой.

– Я в порядке, – говорит он. – Уезжай.

Вот придурок. Все равно иду к нему. Из-под капота продолжает клубиться пар. Этот идиот даже мотор не вырубил.

– Давай я посмотрю, что там.

– Я сейчас разговариваю с автомастерской.

– И что? Будешь торчать под дождем два часа? Открой капот, Алан.

Отчим закрывает ладонью динамик в мобильном.

– Езжай домой, Деклан. Ты мне не нужен.

– Поверь, я давно это понял.

Я распахиваю дверцу его автомобиля и дергаю рычаг, открывающий капот. Затем поворачиваю ключ в замке зажигания, выключая мотор.

Выпрямившись, вижу перед собой Алана. Мобильный он убрал.

– Что ты делаешь? – требовательно спрашивает он.

– Угоняю у тебя машину. Вызывай полицейских.

Он прожигает меня взглядом, играя желваками, но я обхожу его и поднимаю капот. Оттуда валит пар, и мы оба, отступив, разгоняем его руками. Пару минут стоим, уставившись на двигатель.

Когда-то я так же стоял с отцом. Он задавал мне вопросы по автомеханике и хлопал по плечу, если мои ответы были верны. Потом звал своих дружков из мастерской послушать «пацана», как нужно перебирать двигатель «форда-тандерберда» 1964 года. До сих пор помню, каково это – быть частью команды и знать, что тебя будут слушать.

Но не помню, когда в последний раз ощущал подобное.

Алан прочищает горло.

– Видишь что-нибудь?

– Да. Лопнул верхний патрубок радиатора. – Я показываю на треснувшую черную резину.

– Значит, мне по-любому нужен эвакуатор, – самодовольно замечает он.

– Конечно, – фыркаю я. – Если хочешь отвалить механику три сотни баксов. Что тебе реально нужно, так это двадцать баксов и открытый автомагазин. Я могу разобраться с этим за десять минут.

Алан разглядывает меня, стиснув челюсти. Меня это убивает. Хотел бы сказать, что мне нравится, как он тянет кота за хвост, но это не так. Я ужасно устал.

– Решай уже, Алан. Я три часа вкалывал на кладбище. Тебе помочь или нет?

Он не сразу отвечает, но слегка расслабляется, хоть и пялится на меня оценивающе. Подозревает, что я хочу ему как-то насолить? Заколебало это недоверие. Я отворачиваюсь и направляюсь к своей машине.

– Ладно. Похрен. Жди эвакуатор.

Я сажусь за руль своего «чарджера» и включаю мотор.

– Подожди!

Алан бежит ко мне в свете фар и останавливается у пассажирской двери. Дергает ручку, но дверца заблокирована.

Тяжело вздохнув, я наклоняюсь снять блок. Секундой спустя Алан уже сидит рядом со мной, и нам обоим до того неловко, что удивительно, как у меня получается выехать на дорогу и спокойно рулить. Странно, но происходящее напоминает мне тот вечер с Джульеттой, когда она грелась в моей машине. Алан старается держаться так далеко от меня, что, если я резко крутану руль, отчим просто вывалится наружу.

– Боишься, прирежу тебя?

– Издеваешься надо мной? – щурится он.

– А то!

Он чертыхается себе под нос и ерзает на сиденье. придвигаясь ко мне на пару миллиметров.

Некоторое время мы едем в полном молчании.

– Ты правда с легкостью разберешься с этой проблемой? – спрашивает Алан.

– Да.

Снова повисает молчание.

Потом раздается покашливание. Неловкое ерзанье на сиденье.

– Ты знаешь, где поблизости еще открыт автомагазин?

– Нет, я ищу обрыв покруче. Пристегнись.

В его глазах вспыхивает злость.

– Следи за своим языком.

– Спасибо, Деклан, – говорю я себе под нос. – Я благодарен, что ты не пожалел своего времени…

– Хочешь сказать мне что-то, парень? Говори.

– Лады.

Я дергаю руль вправо и резко останавливаюсь на обочине. Под рукой вибрирует рычаг экстренного тормоза. Я отстегиваю свой ремень безопасности.

Алан не двигается, но я чувствую его страх: может, я завез его сюда, так как хочу убить и сразу избавиться от тела? Я не заслуживаю подобного, и вчерашний Деклан, возможно, выскочил бы из машины и пошел домой пешком.

«Ты сам выбираешь свой путь».

Для нового пути мне, по ходу, потребуется бульдозер. Не знаю, какие слова сейчас вырвутся у меня, но вздыхаю, чтобы заговорить.

– Подожди, – приглушенно просит Алан.

Он поднимает между нами руку, но смотрит в лобовое стекло.

– Подожди.

Слово брошено точно вызов. Я жду.

– Ты прав, – говорит Алан. – Спасибо.

У меня даже сердце на секунду замирает. Мне не послышалось?

Алан на этом не останавливается.

– И я должен извиниться за сказанное тебе утром, – говорит он. – Я перешел все дозволенные границы.

Хорошо, что я остановил машину на обочине – если бы мы сейчас ехали, то точно бы улетели в кювет. Я не отвожу взгляда от руля. Не знаю, нужны ли мне извинения Алана… но они цепляют меня за живое.

– Я не мой отец, – наконец говорю, поднимая взгляд. – И я хочу, чтобы ты перестал вести себя со мной так, будто я – это он.

– Я знаю, – медленно кивает он. – Знаю, что ты не он.

Алан умолкает, погрузившись в раздумья.

– Но… ты тоже не упускаешь случая напомнить мне, что я не он.

Я цепенею.

– О чем ты?

Он смотрит на меня:

– Может, я и не разбираюсь в мощных машинах, не владею автомастерской, не пью крепких напитков, не курю и не делаю всех тех гипермужественных вещей, которые делал твой отец, но я неплохой человек, Деклан. И то, что я больше понимаю в страховках, чем в карбюраторах, не означает, что я жалкий неудачник. Я люблю твою маму и забочусь о ней. Я неплохо зарабатываю и изо всех сил стараюсь должным образом обеспечить вас обоих. Но ты никогда – ни разу – не проявил ко мне уважения.

Я думаю о своих сбережениях, иссякших после оплаты юридической защиты. Думаю о ночи после их свадьбы, когда он оставил меня за решеткой. Сцепив зубы, я злобно смотрю в окно.

– Как и ты – ко мне.

– Знаю.

Мы оба молчим. Тишину заполняет умеренный стук дождя по крыше. Уже поздно и нужно ехать, но мы с Аланом впервые по-настоящему разговариваем друг с другом. Общение с ним и бесит, и затягивает. Я не хочу прекращать разговор. Хочу посмотреть, куда он нас заведет.

Точнее, куда я могу завести нас с его помощью.

– Почему? – искоса гляжу я на Алана.

– Хочешь честный ответ?

Не знаю.

– Да.

Он почесывает подбородок.

– Я люблю твою маму, но она в некотором роде очень инертна. Она добродушна, но слишком уступчива. От нее с легкостью можно добиться чего хочешь. Когда мы только начали с ней встречаться и я узнал о твоем отце, а потом увидел, какую свободу она тебе дала, да еще с твоим-то поведением… у меня сложился определенный твой образ. Я решил, что все о тебе понял и тебе нужен тот, кто несколько ограничит твою свободу. – Алан медлит, а когда продолжает, его голос звучит печально: – Я не осознавал, что родители вынудили тебя самого искать границы этой свободы задолго до моего появления в вашем доме.

Алан говорит это спокойно и рассудительно. Я боюсь доверять ему, но чувствую: он говорит что думает.

– Не понимаю, о чем ты.

– О твоем отказе сесть тогда за руль, – тихо объясняет он.

У меня перехватывает дыхание, но я ни за что не заплачу перед ним. Пересиливая разрастающееся в груди тепло, выдыхаю:

– Это все эгоизм.

– Не эгоизм, а чувство самосохранения. – Алан отводит взгляд. – До сегодняшнего утра я и понятия не имел, что ты был во все это втянут.

Я прокашливаюсь:

– Ты знал о Керри.

– Я знал, что твоя сестра умерла и в этом виноват твой отец. Но и подумать не мог, что они вынуждали тебя его покрывать. Да еще таким образом! – В голосе Алана прорывается резкость. – Я был так зол, когда она сегодня утром все мне рассказала!

Я разглядываю его. Лучше бы он лгал. Каждый вздох раздирает горло.

Алан качает головой. У него такой вид, будто жизнь не раз приложила его о стену. Почему я замечаю это только сейчас?

– Но я не могу долго злиться на нее. Эбби так переживала из-за тебя и нашего ребенка. – У него сбивается дыхание. – Так переживала. Думаю, потому она и попала в больницу. От любой еды и стресса ее постоянно тошнит.

От злости и стыда хочется провалиться сквозь землю. Я снова чувствую себя чудовищем.

– Я бы никогда не навредил ей, – подрагивающим голосом говорю я. – Никогда бы не навредил ребенку.

– Навредил маме? – Алан потрясен. – Мы не боялись, что ты навредишь ей. Или ребенку.

– Но ты сказал…

– Мы беспокоились о тебе, Деклан. – Он разворачивается лицом ко мне. – Мы боялись, что ты навредишь себе.

Я прижимаю руки к животу и крепко зажмуриваюсь.

– Ты об этом не подумал? Каждый раз, когда ты выходишь из дома, она переживает, как бы ты что-нибудь с собой не сделал.

Нет. У меня и в мыслях такого не было. Мне вспоминается лицо мамы в тот день, когда я вернулся с танцев; то, как она вглядывалась в мои глаза; нежность ее пальцев, убирающих волосы с моего лица.

– Она не разговаривает со мной. – Голос срывается. – Она ничего не сказала даже сегодняшним утром.

– Эбби чувствует себя виноватой, – тихо отвечает Алан. – Боится сказать не то и тем самым еще сильнее тебя отдалить. Она безумно страшится тебя потерять.

– Ты не можешь знать этого наверняка. – Я шмыгаю носом и вытираю глаза рукавом.

– Эх, парень. Да она только об этом и говорит. – Он кладет ладонь на мое плечо.

Я напрягаюсь и утыкаюсь взглядом в руль, но Алан не убирает руки.

– Тогда почему она не говорит со мной?

Алан медлит с ответом.

– Не знаю. Она не идеальна. Как и все мы. Мне кажется, она не знает, как это все исправить. Я уж точно не знаю, как это сделать. Но еще пятнадцать минут назад мне бы и в голову не пришло, что мы с тобой будем вести нормальный разговор. Поэтому, может быть, все наладится.

Может быть.

– Если я задам тебе один вопрос, – тихо спрашивает он, – дашь мне на него честный ответ?

Я киваю. В ушах еще звучат его слова: «Мы беспокоились о тебе, Деклан». Они заполняют каждый уголок моего сознания.

– Тебе приходит в голову мысль повторить то, что ты сделал?

Как же хорошо, что на улице темно! Я не могу заставить себя посмотреть Алану в глаза. Зря пообещал ему честный ответ.

– Иногда. Не так, как… в ту ночь. Но… иногда.

Он кивает.

– Ты никогда не хотел об этом с кем-нибудь поговорить?

– С психотерапевтом?

– Да. Я предложил Эбби сходить на сеанс всем вместе. Или к психотерапевту может сходить она одна, или вы вдвоем, или только ты, или…

– Хорошо.

Согласие дается мне легко. Я чувствую себя измотанным. Опустошенным. Я не настолько оптимистичен, чтобы думать, будто наш разговор – начало чудеснейших отношений с Аланом, но достаточно безумен, чтобы в моем сердце вспыхнула искра надежды. Я тоскую по маме. Хочу снова чувствовать, что являюсь частью чего-то большего.

– Я пойду.

– Я рад. – Алан сжимает мое плечо и убирает руку. – Твоя мама будет счастлива.

– Я готов на все, чтобы сделать ее счастливой.

– Знаю, – отвечает он. – Я тоже.

Глава 41

От: Деклан Мерфи

Кому: Джульетта Янг

Дата: среда, 9 октября, 22:21:07

Тема: Прокладывая новые пути


Думал, проведу эту ночь у Рэва. Утром я поскандалил с Аланом и мамой и решил, что это конец. Сказанного нами не вернуть. О новом пути можно и думать забыть. Утренний разговор был как взрыв ядерной бомбы: последствия неизбежны.

Но вечером у Алана сломалась машина. Я помог ему ее починить. Мы поговорили. Впервые за все время нашего знакомства. Он предложил нам сходить на сеанс семейной терапии. Я согласился.

Ты не представляешь, как трудно писать тебе под своим настоящим именем. Я восстановил аккаунт Мрака, но желания пользоваться им больше нет. Я будто прятался за этим ником.

Да так оно, собственно, и было. Поэтому вот он я перед тобой, настоящий. Я должен был признаться тебе в этом еще тем вечером, на главной дороге. Я должен был признаться тебе в этом уже сотню раз. Надеюсь, ты не думаешь, что я пытался тебя обмануть. На самом деле все наоборот. Я пытался обмануть себя. Я был не готов лишиться нашего откровенного общения.

Папа задремал на диване под какой-то документальный фильм. Он вздрагивает, когда я вхожу в гостиную, нашаривает пульт и выключает телевизор.

– Я думал, ты уже легла спать.

– Еще нет.

Я действительно уже лежала в постели, но не спала, а читала письмо на мобильном, поглаживая пальцем имя Деклана.

Он прав. Мы прятались.

Папа, зевнув, трет глаза, затем внимательно смотрит на меня.

– Ты в порядке? Подогреть тебе молока, чтобы заснулось хорошо?

Я улыбаюсь, но уголки губ подрагивают.

– Пап, мне не шесть лет.

Он отвечает мне улыбкой, но под глазами у него залегли тени, а во взгляде читается беспокойство. Он переживает за меня.

Мистер Жерарди не рассказал ему о фотографиях. Позвонив папе, он объяснил, что я проявляла мамину пленку, расстроилась из-за увиденного и уничтожила ее.

Он из трусости смолчал? А я? Тоже трушу?

– Посидишь со мной? – спрашивает папа.

Я собираюсь отказаться, так как мы уже давным-давно не проводим время вместе, но он протягивает руку и похлопывает по подушке рядом с собой.

– Иди ко мне, – зовет он, мягко поддразнивая меня. – Посиди со своим стариком, чтобы потом рассказать детишкам, как я тебе надоедал.

Я плюхаюсь рядом с ним. Он обнимает меня рукой за плечи и прижимает к себе. Тепло его тела окутывает меня, и я чувствую себя любимой и защищенной.

Я столько лет идеализировала маму и яркость ее натуры, сравнивая папу со скучнейшими оттенками серого и не замечая, что он все это время был прямо здесь, рядом со мной.

А она была с кем-то другим.

– Тсс, – успокаивающе шепчет папа.

Поняв, что плачу, я прижимаю пальцы к глазам. Папа еще крепче обнимает меня, поглаживая мою руку.

– Может, поговорим? – спрашивает он.

– Я не… – Голос срывается, и приходится начать заново: – Не хочу причинить тебе боль.

– Причинить боль мне? – Папа целует меня в лоб. – Этого не случится. Скажи, что причиняет боль тебе.

Я смотрю в его полные сострадания глаза, и на мои собственные опять наворачиваются слезы.

– Мама вернулась раньше. – Слезы соскальзывают с ресниц – горячие и тяжелые, дыхание прерывается.

Папа каменеет.

– Что? Откуда ты знаешь?

– В ее сумке лежал посадочный талон. – Не могу посмотреть на отца. Я еле дышу сквозь душащие меня слезы. Мои слова подкосят его, но я не в силах нести эту тяжесть на своих плечах. – Она вернулась раньше, чтобы провести время с Иэном.

– Джульетта… откуда…

– Я видела их, – рвутся из меня слова. – Видела. На маминых фотографиях. В постели. Прости, пап. Прости. Пожалуйста, не ненавидь меня.

– Джульетта… ох, милая моя! – Тяжело вздохнув, он снова притягивает меня к себе. И снова успокаивающе поглаживает меня по волосам. – Я никогда не смогу возненавидеть тебя, Джульетта.

– Я так зла на нее, – признаюсь я. – Как она могла? Как она могла так с тобой поступить?

– Тсс, все хорошо.

– Неправда! – Я отстраняюсь и смотрю на него. – Ненавижу ее! Я так ждала ее! Так хотела, чтобы она поскорее вернулась!

Папа болезненно кривится, и его глаза наполняются слезами.

– Не надо ненавидеть ее, Джульетта. Не надо.

– Она вообще нас любила?

– Тебя? – надтреснуто спрашивает он. – О да. Она любила тебя больше всего на свете.

Я фыркаю.

– Не больше трех дней с Иэном.

Папа смеется, но его смех печален.

– Даже больше этого. Она любила тебя так сильно, что осталась со мной.

– Что?

Он качает головой.

– Твоя мама была женщиной… свободного духа.

– Ты знал, – ошеломленно шепчу я.

– Не все. Подробности мне были ни к чему. – Он раздраженно хмыкает, впервые выказывая недовольство. – Теперь понятно, почему он так жаждал заполучить эту чертову камеру. Если меня что и злит, так это то, каким образом ты обо всем узнала.

– Но… но… – Я сглатываю. Голова идет кругом. – Но ты так грустил.

Выражение его лица меняется.

– Я грустил. И грущу. Как бы она себя ни вела, она была моей женой. Твоей матерью. Я привык к ее долгим отлучкам, но мне тяжело принять то, что она больше никогда не вернется. Если ты меня понимаешь.

Понимаю.

– Как давно это продолжалось?

Папа пожимает плечами, и в этом его движении столько покорности.

– Не знаю. Возможно, всегда. Но я узнал об этом только несколько лет назад.

Мой разум не в состоянии этого постичь.

– Но… почему ты не ушел от нее?

Он нежно берет меня пальцами за подбородок и грустно улыбается.

– Потому что я любил тебя, а ты любила ее. Я не мог лишить тебя матери.

Я начинаю переосмысливать происходящее в нашей семье в последние годы. Мои воспоминания полны проведенными мною с мамой незабываемыми мгновениями, но я не помню, чтобы родители посвящали время друг другу. Теперь понятно почему. В их отчужденности я всегда винила папу и считала его неспособным соответствовать яркой натуре мамы. Я не осознавала, что виновата она.

– Жаль, я этого не знала, – отвечаю, проведя ладонями по лицу.

– Почему? – Папа склоняет голову набок.

– Я считала ее безупречной. Считала ее самой храброй женщиной на свете.

– И правильно считала. Твоя мама и была очень храброй. Ее работа стоит восхищения.

– Она была эгоистичной, – резко отвечаю я. – Приезжала домой поиграться в семью, когда ей того хотелось, а все остальное свалила на тебя.

Папа морщится.

– Ну, ты в чем-то права. Но мы все небезупречны. Мамины недостатки ничуть не умаляют ее рабочих заслуг. И ничуть не умаляют ее любви к тебе.

– Она вернулась на три дня раньше, чтобы побыть с кем-то другим. – Шмыгнув носом, я вытираю заструившиеся по щекам слезы. Мама не заслуживает больше ни единой слезинки. По крайней мере сейчас. – Нелегко мне будет это пережить.

– Знаю, – мягко отзывается папа. – Знаю. – Он ненадолго умолкает. – Но эти три дня с тобой был я. И буду с тобой все оставшиеся дни, столько, сколько буду нужен тебе.

Я бросаюсь в его объятия. Он обнимает меня, и это самое прекрасное чувство на свете.

Глава 42

От: Джульетта Янг

Кому: Деклан Мерфи

Дата: четверг, 10 октября, 5:51:47

Тема: Что теперь?


Я рада, что ты не признался мне в этом раньше. Я тоже не хотела лишаться нашего с тобой общения. По правде говоря, мне грустновато оттого, что все закончилось. Зная ту сторону тебя, которой ты делился со мною в письмах, я теперь смотрю на наши с тобой разговоры в реальной жизни совершенно по-другому. Крохотная частичка меня все еще не может поверить в то, что это действительно ты.

Знаешь, ты много чего скрываешь от мира. Мне кажется, пора заменить твой пресловутый один-единственный снимок другим. Новым. Показать людям, кем ты являешься на самом деле.

И на этой ноте… что теперь?


Проснувшись, я нахожу на прикроватной тумбочке конверт. На нем почерком Алана написано мое имя. Внутри лежат триста долларов.

У меня чуть глаза из орбит не вываливаются. Не знаю, что и думать.

Я натягиваю футболку, хватаю конверт и спускаюсь в кухню. Мама с Аланом за столом пьют кофе и тихо переговариваются. Мнусь на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Деклан, – замечает меня мама.

– Привет.

Я тереблю конверт с деньгами. Мне не по себе. Возникло неприятное ощущение, будто мама с Аланом пытаются как-то от меня откупиться. Из-за этого вчерашний разговор с отчимом утрачивает свое значение.

Я подхожу к столу и бросаю на него конверт.

– Я не могу их взять.

– Мы хотим, чтобы ты их взял, – говорит мама.

– Мне не нужны ваши деньги, – хмурюсь я.

– Это твои деньги, – возражает Алан. – Ты их заработал.

– Я ничего не сделал.

– Ты починил мою машину. Разве не ты сказал, что мне это обойдется в триста долларов?

– Я ведь согласился пойти к психотерапевту или куда там вам надо. – Отступаю, сжав челюсти. – Меня не нужно подкупать.

– Тебя никто и не подкупает. – В голосе Алана тоже появилась напряженность. – Ты сказал, сколько запросит автомеханик, и я решил тебе заплатить. – Он несколько секунд колеблется, прежде чем произнести: – И мы, наверное, переборщили с наказанием, забрав все твои сбережения для оплаты юриста. Ты их годы копил.

Так и было. Я часто подрабатывал автомехаником и скопил три тысячи долларов. Три сотни – лишь малая часть этой суммы.

Но мне кажется, это даже лучше.

– К тому же, – продолжает Алан, – звонил какой-то Джон Кинг. Его друзья просят тебя взглянуть на их машины. Вот я и подумал: нужно воспользоваться твоими услугами, пока они не подорожали.

– Звонил Джон Кинг? – ошарашенно переспрашиваю я. Это же сосед Болвандеса.

– Я записал номер его телефона. Он сказал, его друзья заплатят тебе за консультацию.

Как будто я доктор. Я сглатываю.

– Хорошо.

Мама встает из-за стола, подходит ко мне и берет мое лицо в свои ладони. Это столь неожиданно, что я столбенею.

– Прости меня, – тихо извиняется она. – Прости, что не была все это время с тобой. Я постараюсь стать лучше.

– Тебе не нужно становиться лучше, – так же тихо отвечаю я.

– Нужно. – Она морщится, на глазах появляются слезы, но у нее хватает сил сделать глубокий вдох и взять себя в руки. – Ох уж этот гормональный всплеск! – Она вытирает слезу. – У меня появилась возможность все исправить. Я постараюсь все сделать правильно.

В голове эхом отдаются брошенные мною слова: «Решила заменить Керри?» Сердце сжимается. Мне так стыдно, что язык во рту еле ворочается.

– Прости за то, что я тебе сказал, – прошу я. – Пожалуйста, прости.

– Не извиняйся, – останавливает меня мама. – Все хорошо. У нас у всех появилась возможность все исправить.

Она обхватывает меня руками за шею и крепко сжимает. Я обнимаю ее в ответ. Не помню, когда в последний раз мама обнимала меня, поэтому долго-долго не выпускаю ее из рук. Потом она вдруг отпрыгивает.

– Ты это почувствовал?

– Что?

– Он толкнулся! В первый раз!

Я улыбаюсь, вспомнив о женщине из больницы:

– У меня недавно тоже была такая реакция. – Затем до меня доходят ее слова. – Он?

– Да. Мальчик.

– Брат, – замечает Алан.

Брат. Я так долго изводил себя мыслями, что они хотят воссоздать нашу семью в былом ее виде, и даже не подумал о брате. Мозг заклинивает. Я делаю шаг назад.

– Мне нужно собраться в школу.

– Хорошо, – кивает мама.

Я останавливаюсь в дверях, достаю из конверта двадцатидолларовую купюру, возвращаюсь и кладу ее на стол перед Аланом.

– Что это? – спрашивает он.

– Вычитаю купленное за твой счет.

* * *

– Чего это мы так рано в школу притащились? – интересуется Рэв.

Мы сидим в темноте на школьных ступенях, ожидая, когда охранник откроет парадный вход. На улице такая холодрыга, что я готов подраться с Рэвом за его толстовку. Он даже ладони спрятал в рукавах. Парковка вся в тумане.

– Мне нужно встретиться с учительницей по литературе. – Я искоса бросаю на него взгляд. – Тебе не обязательно было ехать со мной.

– Ты мой водитель.

– Тогда заткнись.

Слышны чьи-то шаги. Из тумана выходит миссис Хиллард.

– Ты так рано! – удивляется она.

– Вот радость-то для меня, – бубнит Рэв.

Я ударяю его по плечу и поднимаюсь на ноги.

– Вы написали, что хотите поговорить. Я подумал, это может быть важно.

Миссис Хиллард перевешивает сумку на другое плечо.

– Готов пойти со мной?

– Конечно.

Рэв отходит в сторону, и на лице учительницы мелькает страх. В темноте в своем капюшоне он смахивает на уголовника.

– Помочь с сумками? – говорит он своим обезоруживающим тоном.

Улыбнувшись, она протягивает ему сумку.

– Не откажусь от такого предложения.

В этот час в школе практически никого нет и коридоры освещаются лишь мигающими лампами. Класс миссис Хиллард, пока она не включает свет, напоминает черную дыру.

Мы с Рэвом садимся за первые парты.

Учительница переводит взгляд с Рэва на меня.

– Ты не против присутствия друга?

Рэв с улыбкой откидывается на спинку стула:

– «У кого друзей много, тому несдобровать, но любовь иного друга – крепче братской»[14].

Многие смотрят на Рэва так, будто не могут его понять и не уверены в том, стоит ли он того, чтобы его понимать. Миссис Хиллард лишь приподнимает брови.

– Вряд ли я обойдусь чашечкой кофе, если мы начнем цитировать библейские притчи.

Я пинаю стул Рэва.

– Не обращайте на него внимания. Да, он может остаться.

Миссис Хиллард открывает сумку и достает из нее листок. Я узнаю на нем свой почерк. Все поля усыпаны ее комментариями, написанными красной ручкой. Она кладет листок передо мной.

– Откуда это все?

– Я писал это у вас под носом, – тут же ощетиниваюсь я. – И не списывал.

– Тебя в этом никто и не обвиняет. Я спрашиваю: как ты умудрился написать несколько сотен слов, когда на уроках приходится с таким трудом выуживать из тебя пару-тройку?

Вспыхнув, я опускаю глаза.

– Стихотворение заставило меня поразмыслить.

– Ты замечательно пишешь. Прекрасно изъясняешься и приводишь веские доводы.

Я уже забыл, когда меня в последний раз хвалили учителя. Да кого я обманываю? Я забыл, когда учителя в последний раз смотрели мне в глаза. Мне становится невероятно тепло от ее слов. Я нервно кручу ручку.

– Спасибо.

– Я могу ожидать от тебя таких письменных работ и в дальнейшем?

Чую какую-то ловушку.

– Возможно.

– Дело в том, что я хотела предложить тебе перевестись на AP-курс по литературе.

Рэв вздергивает голову. Я давлюсь застрявшим в горле воздухом.

– AP-курс? – повторяю я, обретя наконец способность говорить. – У меня в программе нет ни одного университетского курса.

– Ты собираешься поступать в университет? AP-курсы дадут дополнительные баллы и будут хорошо смотреться в твоем аттестате.

Я гляжу в сторону. Большинство учителей ожидает, что я продолжу свое образование в государственном исправительном учреждении Мэриленда. Мне и в голову не приходило взять себе университетский курс, и уж тем более переводиться на него, когда учебный год начался месяц назад.

– Не знаю, смогу ли догнать всех, – признаюсь я.

– Хочешь попробовать?

«Ты сам выбираешь свой путь».

Да, но это путь в гору. С тележкой, полной кирпичей.

– Не знаю.

– Считаешь себя недостаточно способным? Поверь мне, ты очень способный.

– Нет… – отвожу взгляд. – На этом курсе учатся умные ребята. Они посчитают меня тупым.

– Докажи им, что это не так.

Я колеблюсь.

– Тебя пугает объем работы? – спрашивает миссис Хиллард.

– Нет.

Она отворачивается, достает с полки книгу и протягивает мне.

– Уверен?

Бросаю взгляд на название: «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя.

– Ты читал это произведение? Мы сейчас его проходим.

Слыхом не слыхал ни о Хемингуэе, ни о его книгах.

– Нет.

– Попробуешь почитать?

– Я подумаю.

К моему удивлению, на ее лице нет разочарования. Она просто кивает.

– Возьми почитай. Дай знать свое решение к концу этой недели, хорошо?

– Конечно. – Я слегка задыхаюсь.

Мы с Рэвом идем к нашим шкафчикам. Наверное, начали прибывать первые школьные автобусы, так как коридоры медленно заполняются учениками.

– Ты пойдешь на этот курс? – спрашивает Рэв.

– Не знаю. Что ты мне посоветуешь?

– Я думаю, тебе стоит это сделать. – Он умолкает. – Ты правда боишься, что ребята тебя не примут?

Обычно я отрицаю подобное, но это же Рэв, а ему я говорю все как на духу.

– Да. А ты бы этого не боялся?

– Возможно, – слабо пожимает он плечами.

– Возможно? – Я мягко тяну рукав его толстовки.

Он встает как вкопанный посреди коридора.

У меня мелькает мысль, что я перегнул палку, особенно учитывая то, каким был наш последний разговор. Но Рэв вдруг скидывает капюшон. Расстегивает молнию на толстовке. И застывает.

– Боже, Рэв, – выгибаю я бровь, – подождал бы, пока мы не уединимся.

Друг ударяет меня по руке и возобновляет путь. Он все еще в толстовке, но капюшон снял. И молнию оставил расстегнутой.

– У меня под ней рубашка с короткими рукавами, – через какое-то время говорит он.

– Понял. – Я бросаю на него взгляд. – Тебе не нужно никому и ничего доказывать, Рэв.

– Я не готов, – отвечает он. – Пока еще.

Я пожимаю плечами: мол, не к спеху!

– Всегда есть завтрашний день.

– Да, – соглашается друг. – Всегда есть завтрашний день.

Глава 43

ШКОЛЬНЫЙ ПОЧТОВЫЙ СЕРВЕР округа Анн-Арандел


Входящие: Джульетта Янг


Новых сообщений нет.


К обеду он все еще не написал мне ответ.

Не знаю, что и думать.

В столовой я стою целую вечность в длинной очереди, затем направляюсь к столу, за котором они с Рэвом обычно сидят. Их нет. Неспроста все это. Неприятное ощущение.

Роуэн с Брэндоном приглашают меня присесть к ним, но их отношения перешли в стадию ухаживаний, когда общение строится на одних только поддразнивающих заигрываниях и двусмысленностях. В настоящий момент Роуэн скармливает Брэндону виноградинки, закидывая их ему в рот, и заливается смехом, когда у него не получается их поймать.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не издать тяжкий вздох. Кто-то перекидывает через скамейку ногу в джинсе и опускается рядом. Я удивлена, но не сильно, когда, повернув голову, вижу оседлавшего скамейку Деклана.

У меня захватывает дух. Он, как всегда, выглядит сногсшибательным и опасным, но теперь я смотрю на него, зная его секреты. Зная, сколько всего он скрывает за маской враждебности.

– Не хочешь пройтись? – спрашивает он.

– Ммм… хочу.

Деклан поражает меня тем, что берет за руку.

Мы в школе и мало куда можем пойти, но, попав под его чары, я готова идти за ним хоть в огонь. Он об этом не просит. И выводит меня через задние двери столовой во двор.

Ярко светящее полуденное солнце прогоняет с улицы даже видимость холода. Повсюду школьники, но на открытом воздухе ощущается большее уединение, чем в помещении.

– Я все утро хотел с тобой поговорить, – наконец признается Деклан.

– Ты не ответил на мое письмо.

Он качает головой.

– Я хотел с тобой поговорить. – Он выглядит огорченным. – А теперь, рядом с тобой, жалею, что не написал от имени Мрака.

Прекрасно понимаю, о чем он. Сердце трепещет.

– Мне достать мобильный?

Деклан улыбается.

– Оставим это на крайний случай.

Мой собственный язык завязывается узлом, поэтому я улыбаюсь. Мы продолжаем идти, придавленые тяжестью молчания. Деклан делает вдох. Хочет что-то сказать… но медлит.

– Все хорошо, – выдыхаю я. – Не обязательно говорить.

Он тихо смеется.

– Не понимаю, чего это я. Ты все обо мне знаешь.

– Как и ты обо мне.

Деклан скребет щеку – он снова не побрился – и проводит рукой по волосам.

– Стой, – останавливает он меня. – У меня идея.

Он поворачивается ко мне лицом и, прежде чем я успеваю к этому внутренне подготовиться, придвигается. Очень близко. Так близко, что его щека касается моей, а ладонь обнимает мою шею сзади. Если я глубоко вздохну, то прижмусь к нему грудью. Его дыхание щекочет мое ухо, щетина касается кожи.

– Ты не против? – тихо спрашивает он.

– Против? Да это в тысячу раз круче моей идеи с мобильным.

Деклан смеется, и наши тела соприкасаются. Второй рукой он обхватывает меня за талию. Мы словно танцуем, а не делимся друг с другом секретами. Меня охватывает острое желание его обнять.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – признается он.

Я облизываю пересохшие губы.

– Ты можешь сказать мне что угодно.

– Прости за то, что плохо обращался с тобой. Я попытаюсь исправиться.

У меня кружится голова. Его близость пьянит.

Он успокаивающе поглаживает мою шею большим пальцем.

– Ты мне нравишься.

– Ты мне тоже.

– Ты нравишься мне с той самой минуты, как врезалась в меня в коридоре.

Засмеявшись, я пытаюсь мягко его оттолкнуть, но он лишь притягивает меня еще ближе к себе.

– Неправда, – говорю я.

– Правда, – шепчет он, и его губы касаются моей щеки. – Помню, как подумал: «Ну и кретин же ты! Теперь еще одна девушка тебя возненавидит».

– Я тебя не ненавижу. И никогда не ненавидела.

– Это обнадеживает. – В его голосе слышится улыбка.

Деклан протяжно вздыхает рядом с моей щекой, и я чувствую мурашки по телу.

– С такими репликами нам стоит писать сценарии в Hallmark[15].

– Тогда все будущие любовные письма к тебе придется начинать словами «Всем, кого это касается»[16].

– Ты будешь писать мне любовные письма?

Я вспыхиваю. Уверена, он это видит. Чувствует.

– Ты первая, кто увидел меня таким, какой я есть, Джульетта. – В его голосе уже нет улыбки. – Первая, благодаря кому я почувствовал, что способен на нечто большее, чем на плохую репутацию и судимость. Потому мне так невыносимо терять Девушку с кладбища. Не знаю, увидит ли меня еще кто-нибудь таким, каким видела меня она.

Я отстраняюсь, прикладываю обе ладони к его груди и скольжу ими вверх, пока не касаюсь лица.

Деклан отводит взгляд.

– Я вижу тебя таким, какой ты есть. Таким, каким видела тебя она.

Он берет мою ладонь и прижимает к своей груди в том месте, где бьется сердце. Его глаза закрыты.

– Ты убиваешь меня, Джульетта.

– Посмотри на меня, – прошу я.

Он распахивает глаза.

– Ты не сможешь прокладывать новый путь с закрытыми глазами, – поддразниваю его я.

– Еще как смогу.

Он наклоняется ко мне и ловит мои губы своими.

Благодарности

Буду откровенна: я пишу этот раздел приболевшая, перед глазами все слегка расплывается, и мое эмоциональное состояние таково, что стоит подумать о людях и их доброте, как начинают течь слезы. Поэтому если у меня вместо благодарностей выйдет невнятный слезливый лепет, то давайте, пожалуйста, спишем это на грипп.

Прежде всего я хочу поблагодарить своего мужа. Моего лучшего друга, наперсника и человека, за которым я как за каменной стеной. (Ну вот, уже плачу. А ведь это всего лишь второй абзац. Ату меня!) Он неизменно поддерживал меня в моей писательской карьере, с самого первого дня, и без него у меня бы ничего не вышло.

Выражаю огромную благодарность моему литературному агенту Мэнди Хаббард, под именем которой, как я подозреваю, скрывается Чудо-Женщина. (Я знаю, что у тебя есть золотые браслеты, Мэнди. Признайся уже!) Однажды мы встретимся вживую, и я затискаю ее в объятиях. Воображаю, что это произойдет на поле из маргариток, хотя знать не знаю, где такое поле найти. Спасибо тебе, Мэнди, за все!

Неменьшую благодарность выражаю своему редактору Мэри Кейт Кастеллани, чье видение текста и наставления были поистине бесценны. Ты присоединишься к нашим с Мэнди обнимашкам на маргаритковом поле. Если же обнимашки – не твое, то мы просто пожмем друг другу руки. Ну а если серьезно, то мне выпало невероятное везение поработать с тобой. Спасибо тебе за все!

Благодарю всех сотрудников издательства Bloomsbury, трудившихся над моим романом. К сожалению, я не знаю всех вас поименно, поэтому не могу поблагодарить каждого отдельно, но, пожалуйста, знайте: я прекрасно понимаю, что для издания книги требуется усилия «всей деревни», и вы все приняли в этом участие. Я искренне вам признательна. Надеюсь однажды встретиться с вами.

Благодарю и посылаю свою любовь близким друзьям и партнерам-критикам Бобби Геттлеру, Элисон Кемпер и Саре Файн. Вы так много для меня значите! Мне очень повезло иметь вас в своем кругу.

Для этой книги мне потребовалось собрать тонну информации о фотографии, автомеханике и праве. Чарльз «Чак» Аллен – за мной обед (или ужин, или собственный ресторанчик) за все твои электронные письма с разъяснениями, касающимися фотографии и фотожурналистики. Офицер Джеймс Калиноски из полицейского департамента Балтимора всегда консультирует меня по вопросам, связанным с правоохранной деятельностью, и этот раз не был исключением. Большую часть информации по автомеханике мне предоставили Джо Клипстон, Райан Альберс, Стефани Мартин и Скотт Прусик. Все эти люди оказали мне неоценимую помощь. Любые ляпы на бумаге полностью на моей совести.

Множество людей прочитали черновики этой рукописи. Их отклик помог мне улучшить конечный вариант текста. Премного благодарю Джима Хильдебрандта, Николь Чоинире-Крекер, Трейси Хофтон, Джоя Хенсли Джорджа, Шану Бенедикт, Николь Муни, Эми Клипстон и Мишель МакВиртер.

От всей души благодарю всех своих читателей, впервые ли вы познакомились с моим творчеством или следите за ним с тех самых пор, как встретились в «Буре» с Беккой и Крисом. Без вас я не смогла бы делать того, что так сильно люблю. Спасибо!

Я, как всегда, благодарю свою маму – за ее бесконечную мудрость, наставления и поддержку, которую она оказывала мне с тех самых пор, как во втором классе я написала книгу о собаке. (Которую она по-прежнему всем показывает, представляете? Я не шучу!)

И, как всегда, я безмерно благодарна четырем мальчишкам Кеммерер: Джонатону, Нику, Сэму и Малышу Заку. Спасибо, что позволяете мамочке воплощать ее мечты. Я каждый день благодарю свою счастливую звезду за всех вас.

Сноски

1

Аннаполис – город в США, столица штата Мэриленд (штат на востоке США, один из так называемых реднеатлантических штатов) и округа Анн-Арандел.

2

Школьное образование США состоит из 12 классов.

3

Чарли Браун – один из главных персонажей серии комиксов Peanuts. Милый неудачник, который постоянно страдает от своего невезения.

4

ММА (англ. Mixed Martial Arts) – смешанные боевые искусства.

5

В американских школах чаще всего пишут простыми карандашами.

6

AP-курс (англ. Advanced Placement) – программа, предназначенная для обучения учащихся старших классов на уровне университетов. Она подготавливает выпускников к поступлению в вуз. Оценки, полученные в результате программы, могут быть использованы для получения бонусов при поступлении в университет.

7

Папи (исп. papi) – папочка.

8

Которра (исп. cotorra) – трещотка, болтушка.

9

devushka-s-kladbishcha@freemail.com

10

mrak@freemail.com

11

«Вашингтон пост» (англ. The Washington Post) – американская ежедневная газета.

12

Унабомбер – Теодор Джон Качинский (род. 1942). Американский математик, социальный критик, террорист, анархист. Известен тем, что рассылал по почте бомбы.

13

Стихотворение Джорджа Гордона Байрона (пер. Вячеслава Иванова).

14

Книга притчей Соломоновых, глава 18, стих 24.

15

Hallmark – кинокомпания и телевизионный канал в США. Специализируется на производстве и трансляции классических сериалов и фильмов, ориентированных на семейный просмотр.

16

Отсылка к сериалу Hallmark «Пропавшие письма».


home | Тебе, с любовью… | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу