Book: Если женщина хочет…



Если женщина хочет…

Юлия Павлова

Если женщина хочет…

Людмила Михайловна. Городок

Вставать в шесть часов утра, если тебе на работу к двенадцати, — себя не любить. Но именно из-за любви к себе Людмила ежеутренне надевала на ноги кроссовки и бежала по краю городского парка на бульвар Станкостроителей, к не работающему лет тридцать фонтану.

Около него она делала три прихлопа — два притопа, наклонялась в стороны и дышала свежим воздухом. На все про все уходил час, а в семь Людмила забиралась в ванну.

Сегодня она добавила в воду мандариновых корок, намазалась до пояса новой маской и залезла в теплую воду. Утром в ванную Людмила Михайловна всегда брала какое-нибудь легкое чтиво: триллер или мистический ужастик. Волнительное — местные газеты или любовные романы — она читала только на работе.

С девяти часов начал названивать телефон. Искусственный голос определителя старательно выговаривал цифры номера звонящего. Людмила выругалась, пытаясь не морщиться в стягивающей маске.

Звонки повторялись каждые полчаса. На третьем, особенно длинном призыве, посвежевшая после процедур, с тюрбаном из полотенца на голове, Людмила подошла к телефону.

— Алло!

— Людмила Михайловна!

— Илья, я просила тебя…

— Мне очень нужны деньги…

— Илья, ты не понимаешь, куда влез, мне страшно за тебя…

Пришлось отставить трубку подальше от уха — Илья орал, разъясняя, куда Людмиле Михайловне следует засунуть свои советы и насколько он, мягко говоря, равнодушен к ее беспокойству о его судьбе.

Людмила даже не стала класть трубку, переждала, пока Илья выдохнется.

— Все сказал? Тогда имей терпение послушать меня тридцать секунд. Ты сам виноват, что вляпался. Ты занялся тем, на что не имел морального права. Это не богоугодное дело, и я не собираюсь тебе помогать, хватит! Чем дальше, тем хуже. Советую тебе поговорить с матерью и честно все рассказать…

Илья сам бросил трубку. Людмила Михайловна сняла полотенце с головы, распушила влажные волосы и пошла готовить завтрак. Вегетарианский, естественно. Илью было жаль, но помочь она ему не могла при всем желании. Парень поставил деньги выше всех ценностей, а это чревато.

Ольга. Петербург

С вечера было ясно, что не рассосется и не исчезнет, но все равно легла и понадеялась — авось пройдет.

В три часа ночи проснулась, села в кровати с вытаращенными глазами и долго не могла сосредоточиться ни на чем, кроме боли в правой половине лица, перетекающей в голову и в затылок, расходящейся зелеными кругами по темноте ночной комнаты.

Болел зуб. Теперь, правда, казалось, что болят все верхние зубы. Болевое эхо отдавало в глаз, в нос и горло. Было невозможно глотать, как в детстве при ангине, до того как удалили распухшие гланды.

Просидев какое-то время в кровати и покачавшись из стороны в сторону в такт почти неслышному тиканью часов, Ольга зажгла торшер у изголовья. Яркий свет болью отдался в зубе. Три часа семнадцать минут.

Муж два дня умолял дойти до кабинета, принять меры. Но она так и не смогла побороть страх перед стоматологическим креслом. Лечиться не пошла, муж обиделся. Кстати, а где муж?

Оля, сощурив глаза от давящей на мозг боли, минуты две смотрела на пустующее законное мужнино место, вспоминая, куда он вчера отпрашивался. Никуда.

Она прислушалась — в квартире тишина. Осторожно, чтобы не потревожить резким движением ноги, руки или поворотом головы ноющий зуб, Оля встала и вышла в коридор. Мужниных теплых ботинок не наблюдалось. Вчерашний след от стаявшего снега присутствовал, а ботинок не было.

Кухня тоже стояла пустая, с немытой посудой в раковине. Естественно, ей вчера было не до посуды, как и сегодня.

Вспомнив очень важное, Оля, как могла быстро, придерживая правую щеку, прошла в маленькую комнату, включила слабый свет. Дочь спала в своей кровати, положив пухлую ручку поверх одеяла и откинув голову в кудряшках на подушку. Уже хорошо.

Оля вернулась на кухню. На столе лежали пупырчатые вскрытые упаковки таблеток. Болеутоляющее, снотворное. Судя по количеству пустых ячеек, Ольга должна была спать без задних ног, так что из дома можно было не только увести мужа, но и вынести всю мебель вместе с ребенком.

Боль становилась нестерпимой.

Совершенно машинально Оля набрала рабочий номер мужа. Телефон задумчиво погудел длинными гудками, а потом сбился на короткие гудки «занято».

Между прочим, четвертый час утра. Костик не может быть на работе, вернее, не должен. А кто же в его кабинете? Оля набрала номер еще раз — занято.

Стало очень обидно. Костик два дня упрашивал ее сесть в стоматологическое кресло — не к чужому дяде, к себе. Ольга тоже, между прочим, знала теоретическую и практическую разницу между пульпитом и санацией, шесть лет вместе с Костей отпахала в мединституте и на практике по питерским районным поликлиникам. Он уговаривал не тянуть, но она все надеялась, что острая боль спадет и она сможет спокойно дойти до кабинета, которого не переносила даже на запах.

И вот теперь, когда стало совсем худо, когда от боли хочется выть, биться головой о стену, зарыть себя в теплую землю и не просыпаться, когда она готова на все… мужа нет.

Та-ак. И что же любимый Константин Иванович делает в это стремное время у себя на работе?

Оля нажала на кнопку повтора. Фига, занято, и все.

Зуб добивал бедную голову пульсирующей болью, и где-то в дальнем отсеке уставшего мозга промелькнула мысль высунуться из окна и упасть ослабевшей головой в сугроб… Заманчиво, но, между прочим, седьмой этаж…

Упаковки таблеток поблескивали серебристыми клочками фольги. Была еще нетронутая часть, но уж кому-кому, а Ольге было ясно, что после вечерней дозы сейчас любой медикамент будет действовать в два раза слабее.

Нужно выбирать: ехать к мужу на работу, заставить его отвлечься от своих ночных дел и заняться ее зубной болячкой — или рвануть в ночную стоматологическую «неотложку» и там отдать себя на растерзание невыспавшимся дежурным зубодерам.

Ольга больше себя не обманывала. Боль нарастала, и ей казалось, будто она на экране монитора видит, как распространяется воспаление.

Через три минуты она стояла в прихожей одетая. Через пять минут, поймав машину, объясняла водителю-полуночнику адрес. Через полчаса она вошла в стеклянные двери ночной стоматологии. Еще через десять минут села в кресло… Спустя час легла в собственную кровать. Болело несравненно меньше, душу грело чувство исполненного долга.

Утром, часов в девять, в супружескую постель улегся Константин. Ольга проснулась от привычного движения и плотнее надвинула на лицо одеяло — мешал солнечный свет.

— Я отвел ребенка в детский сад.

Голос мужа звучал скорбно.

— Молодец, — пробормотала она в подушку.

— Кушать нечего, — не меняя тона, продолжил муж.

— У меня зуб болит.

— Это я уже слышал. Тебе надо вылечить зуб и зажить нормальной жизнью.

— А я уже вылечила.

Муж переваривал сообщение долго. Так долго, что Ольга успела задремать и даже увидеть во сне какую-то птичку на ветке…

— Не понял!

Костя надавил на плечо жены, заставив ее повернуться.

— В «неотложку» я съездила, в районную.

Ольга отвечала, на секунду приоткрыв глаза. Красавец Костик был небритым и усталым. Во рту ей что-то мешало. Она подумала, что забыла выплюнуть тампон.

— Оля… Оля, у каких костоломов ты была?

В голосе Кости слышался неподдельный ужас.

Ольга села на кровати, потрогала щеку. Правая щека жила самостоятельной жизнью, сантиметра на три отставая от родного лица. Значит, это не тампон мешался. Значит, начался абсцесс.

— Кстати, а где ты был ночью?

— На работе, Оля. Я же тебе говорил.

— Когда?

— В два часа. Ты, правда, делала вид, будто спишь. Позвонил Юрашев, у него флюс, во всю десну разнесло. Тоже, как и некоторые идиотки, ждал до последнего. Полтора часа я на него убил. Двести баксов содрал, зато он теперь как огурчик. Ну-ка, покажи…

Ольга легла обратно в кровать.

— Покажи.

— Нет.

— Почему?

— Стесняюсь.

— Меня? — Костя часто заморгал, не понимая сути дела. — Ты забыла? Я у тебя вместе со «Скорой» роды принимал…

Ольге не хотелось отвечать, ей хотелось спать.

— Оля… Ты удалила зуб?

Ольга накрылась одеялом с головой. Объясняться не хотелось. Через минуту Костя содрал с нее одеяло.

— Ты… дура… открой рот.

— Кость, не надо. Мне больно… удалила. Разозлилась на тебя, думала, ты загулял…

— Нет, ну… слов не хватает. Идиотка!

— Перестань кричать.

Но Костя не перестал. Он полчаса бубнил про этику семейную и врачебную, обзывал Ольгу разными словами, намекая на ее неполноценность вообще и как жены, в частности.

Когда жена встала и побрела в ванную, он еще не понял, что она хочет сделать. Ольга оделась, побросала в спортивную сумку нижнее белье и несколько теплых вещей. Костя к этому времени уже подустал от собственных нотаций и начал догадываться, что, может быть, переборщил. Увидев, что бледная Ольга с перекошенной щекой натягивает в прихожей сапоги, он вышел за ней — надо было что-то сказать, задержать…

Но Ольга уже стояла в дверях.

— Сил моих больше нет жить с тобой, занудой.

— И куда же ты?

— К маме.

— А… — Костя тупо смотрел, как Ольга запихивает в сумку пару выходных туфель. — А Катенька?

— Без меня. Ты самый душевный и правильный, вот и занимайся ребенком. Понадоблюсь — заедешь в Городок.

Входная дверь хлопнула. Костя подумал, что с абсцессом на десне, не дай бог, затронувшим лицевые мышцы, на холод выходить бы не стоило. Он неохотно сменил тапочки на ботинки, вышел из квартиры и вызвал лифт.

На улице было градусов пять мороза, в домашнем халате не жарко. Ольга, как ожидал Костя, не сидела у подъезда. Он только успел увидеть, как она садится в пойманную машину, прикрывая щеку шарфом. Костя хотел окликнуть ее, извиниться, но машина отъехала…

Людмила Михайловна

Людмила Михайловна сегодня была на гардеробе — пожалела Танечку, та рвалась общаться с читателями на абонементе.

С утра народу мало: пенсионеры приходят бесплатно газеты почитать да студенты вспоминают о сессии и судорожно списывают со всех книг рефераты. Вот ближе к вечеру читатели повалят дружной толпой. Разнокалиберные школьники, начитанные домохозяйки и другой, иногда случайный люд.

На улице конец марта, слякоть, солнце бьет в высокие окна библиотеки, и на широких листьях стоящих у входа пальм виден слой пыли.

Людмила Михайловна будто бы глядела в пол, а на самом деле следила за входящими в оба. При входе она расстелила две тряпки и с вниманием кошки у хозяйского клубка отслеживала, все ли читатели вытирают ноги.

Две тряпки положены были специально: если о первую человек не догадывался вытереть ноги, то обязательно спотыкался на второй, едва не падая. Номер с тряпками был выработан Людмилой лет пять назад, рассчитала она расстояние «ловушки» эмпирическим путем — то был плод долгих наблюдений.

Она была твердо убеждена, что этим приносит пользу не только полам библиотеки, но и воспитанию подрастающего поколения: больше толку, чем от вывешенных в общественных местах призывов «уважать труд уборщицы». Воспитательный момент был, на ее взгляд, необходим и выросшим деткам, особенно мужчинам — нехозяйственные они, так и норовят проскочить тряпку. Большинство женщин аккуратно вытирали ноги, иногда даже не замечая этого инстинктивного движения.

Людмила Михайловна увидела ноги в ботинках милицейского образца. Подняла глаза чуть выше — и над ботинками оказались вполне цивильные джинсы. Ботинки шваркнули пару раз по тряпке и шагнули вперед.

— Здравствуйте.

Людмила Михайловна подняла голову. Перед ней стоял мужчина в возрасте, симпатичный. Очень знакомое усталое лицо. Где они встречались и как его звать, Людмила напрочь забыла.

Мужчина переложил портфель из правой руки в левую, протянул ладонь для рукопожатия.

— Олег Данилович.

Конечно же. Олег. Людмила едва коснулась его руки. Представиться как-то забыла, смотрела вопросительно.

— Мне нужно поговорить с Эсфирью Иосифовной.

— А-а… Сейчас.

Людмила нажала на кнопки телефона.

— Эся, к тебе следователь… Вы по какому делу?

Мужчина разглядывал Людмилу, отозвался не сразу:

— Я? По поводу Ильи Валентиновича, вашего сотрудника.

— Эся, по Илюшкину душу пришли, сейчас я следователю покажу, как пройти.

Положив трубку на место, Людмила Михайловна посмотрела на остатки маникюра на своих пальцах и спрятала руки в карманы пиджака.

— Что наш герой Илья натворил? Опять драка с членовредительством?

— Нет. Его убили. Ночью. Сегодня утром нашли.

Олег вспомнил эту женщину. Воспоминание не самое приятное, но следователи собеседников не выбирают. Ну вот, новость он выложил, сейчас Людмила побледнеет, схватится за сердце, заплачет, а он в очередной раз посетует на свою неблагодарную работу… Но гардеробщица прошипела что-то совсем не из лексикона библиотеки:

— Допрыгался.

Олег постоял, ожидая продолжения, но Людмила молча вышла из-за гардеробной стойки, взяла его под локоток и провела в просторный холл.

— Сейчас прямо, за столом абонемента, где девушка сидит, налево, первая же дверь в том коридоре — заведующей.

Олег Данилович решился сказать «спасибо» как можно душевнее, но женщины рядом уже не было — она ловила споткнувшегося старичка.

— Через день, Иван Степанович, ходите в библиотеку, два раза падали. Кадку с чайной розой нам своим лбом расколошматили, а все никак не запомните, что ноги надо при входе вытирать, — выговаривала Людмила.

— Эти ваши тряпки-ловушки — злостное хулиганство. Я буду жаловаться, — возмущался старичок.

— Жалуйтесь. А мы не будем вас обслуживать, и бесплатные газеты, равно как и дармовые детективы, для вас закончатся. Дешевле грязь за собой в помещение не таскать. Я же там и объявление повесила: «Вытирайте ноги». Куда вы смотрите?

— В коммунизм.

— О, это слишком далеко. — Людмила Михайловна взяла у старичка пальто. — При таком горизонте не только тряпку — человека запросто можно не заметить.



Олег Данилович

Олег Данилович прошел в абонементный зал, миновал стол, за которым скучала девушка со странным лицом, свернул налево и увидел открытую дверь. В кабинете за директорским столом сидела женщина необычайной красоты.

— Здравствуйте, Эсфирь Иосифовна. Следователь по особо важным делам Олег Данилович Борченко.

— Здравствуйте.

Женщина приподнялась, подала руку.

— Что с Ильей? Поругался с кем-нибудь, подрался?

Олег Данилович оглядел кабинет. Хорошо обставлен.

— Илью Валентиновича Сольдштейна нашли сегодня рано утром. Убит выстрелом в затылок.

Эсфирь Иосифовна, поправив тонкими холеными пальчиками челку, замерла на секунду, встала. Подошла к двери, собралась ее закрыть, но внезапно тяжело навалилась на ручку и упала на пороге. Олег Данилович растерянно смотрел на заведующую. Так же растерянно смотрела на нее девушка за столом абонемента. Олег Данилович понял, почему у нее такое странное лицо. На нем не совсем четко, но все же читался диагноз — «даун».

Заведующую подняла подошедшая Людмила Михайловна.

— Черт! Помогите же! Не надо ее на стул, просто к стенке прислоним. Вы, Олег Данилович, нарочно без подготовки выкладываете, чтобы реакцию наблюдать? Это обязательно?

Олег подтащил Эсфирь Иосифовну к стенке. Юбка ее немного задралась, стали видны колготки с имитацией ажурной резинки чулок. Людмила резким движением одернула юбку начальницы.

— Олег Данилович, я вопрос задала.

— Слышал. Нет, не обязательно.

— А то у нас еще сотрудницы есть. Вот Танечка, например.

Дауновская Танечка стояла в дверях, сцепив пухлые ладошки. По коридору застучали каблуки, и в кабинет, небрежно отодвинув Танечку, вошла молодая женщина.

— Господи, что это с Эсей?

Людмила Михайловна уставилась в пол, стараясь не встречаться взглядом с вошедшей. Олег Данилович распрямился, слегка поклонился, представляясь:

— Следователь Борченко.

Взгляд женщины так и буравил.

— Ну? — выдохнула она.

— Ваш сотрудник, Илья Сольдштейн, убит. Его тело на рассвете обнаружили…

В проеме двери тонко заголосила Танечка. Молодая женщина повернулась к ней, резко ударила ее по лицу и выскочила из кабинета.

Олег Данилович растерялся. С бабами невозможно работать. Известие о смерти — это, конечно, не объявление о премии. Но ведь убитый им не родственник…

Он повернулся к Людмиле — самой спокойной из женщин.

— Куда это она?

— Не знаю. Предупреждала же… Лена беременна, ее подготовить надо было.

— От погибшего?

Людмила Михайловна вздохнула и щелкнула пальцами.

— Да откуда ж я знаю, от кого она беременна. Четвертый месяц молчит. Но скандал у них с Ильей по этому поводу был. Сама слышала.

Танечка села на пол в дверях и тоненько всхлипывала. Эсфирь Иосифовна открыла глаза. Следователь ее не заинтересовал, она смотрела на Людмилу Михайловну.

— Какой скандал? Почему ты мне не сказала?

Олегу ситуация нравилась все меньше.

— Женщины, может, вы потом личные проблемы обсудите? Я пришел со всеми вами вместе поговорить, чтобы потом по одной не вызывать.

Эсфирь Иосифовна протянула вверх руку. Олег автоматически нагнулся к ней, помог встать. Заведующая поправила костюм, похлопала себя по щекам.

— Люда, сделай, пожалуйста, чаю всем. Покрепче. Танечка, перестань голосить, иди умойся холодной водой. Где Елена? Надо посмотреть. В ее положении…

Тут в кабинет вошла Елена. Лицо заплаканное, но спокойное.

— Я из читального зала всех попросила уйти. С абонемента читателя отпустила. Библиотеку закрыла и никак не могу найти объявление. Людмила Михайловна, где оно, «по техническим причинам»?

— А, сейчас. Ты, Лен, пока самовар поставь. Чайника может не хватить.

Олег Данилович смотрел на засуетившихся женщин. Эсфирь Иосифовна показала ему острым пальчиком на кресло в углу, и он послушно сел. Медлительная толстуха Танечка внесла в кабинет чашки. Заведующая вышла, и на минуту они остались вдвоем.

— Танечка, а вы хорошо Илью знали? — спросил Олег.

— Я-то? — три раза моргнув мокрыми телячьими глазами, ответила она. — Хорошо. Я любила его очень, хотя он и гад.

В голове у девушки, отражаясь на лице, шел трудный мыслительный процесс. Олег боялся перебить такое важное событие, сидел молча. Танечка, поморгав еще с десяток раз, переставила на столе чашки в кружок. Олег пригляделся к ее одежде. Интересно, кто ее родители? Костюм и сапоги на девушке «зашкаливали» за полугодовую зарплату среднего библиотекаря.

— Я его любила и Эсфирь Иосифовна. А Ленка и Людмила — нет. Они…

В кабинет вошла заведующая, села на свое место. Причесанная, надушенная, помада стала ярче. Одета она тоже была очень дорого, одни колготки, мелькнувшие пятнадцать минут назад, стоили двадцать долларов — для наших женщин в провинциальных городах почти непозволительная трата. Тем более для работающих в бюджетных организациях.

— Насколько я понимаю, Олег Данилович, вы хотите со всеми нами поговорить одновременно?

— Если коллектив большой, то по существующей практике сначала разговаривают с начальством, а у вас…

— У нас коллектив маленький. И очень дружный.

«Очень дружный» прозвучало громко и не для следователя. Женщины согласно покивали.

Эсфирь Иосифовна поправила упавшую на глаза челку и сделала приглашающий жест.

— Садитесь. У нас, товарищ следователь… или господин?.. У нас кухня есть, но мало ли, может, документ какой-нибудь понадобится. Так что лучше здесь. Людмила, подай, пожалуйста, следователю бокал, ему чашки мало будет.

Накрытый для чаепития стол тоже удивил. Никакой домашней выпечки и нарезанных утром наспех бутербродов. Расфасованный порционный салат из ранних овощей, яйца в майонезе с зеленым луком, нарезка ветчины и карбоната. Гогеновским натюрмортом фрукты четырех названий на большом блюде, конфеты типа трюфелей в хрустальной ладье. Можно подумать, что это завтрак в дирекции «Инкомбанка», а не в районной библиотеке с неукомплектованным штатом.

Олег Данилович польстил себе догадкой, что женщины ради него так расстарались, но Танечка, сломав пластмассовую вилку, посмотрела на Людмилу Михайловну обиженно:

— Я не могу… ими… Неудобно.

— Действительно, Людмила. — Эсфирь Иосифовна рассматривала свою вилку, которую тоже сломала, не рассчитав нажим. — Не бери ты эту дешевку.

— Рука не поднимается официантам оставить, а договориться вычесть стоимость вилок из завтрака все забываю. Олег Данилович, вы ж мужчина, на белковую пищу налегайте.

Людмила подвинула ближе к следователю яйцо под майонезом. Танечка усердно хрумкала овощами, Лена, перед тем как съесть, внимательно осматривала каждую редиску, каждый огурец.

— Спасибо. Я, собственно, вот о чем хотел спросить… В отделении мы удивились, что такой здоровый парень работал библиотекарем. Мне казалось, что для мужчины это довольно… специфично.

Заведующая отложила сломанную вилку — есть она явно не могла.

— Илья работает у нас пять лет. Вернее, числится. Пришел за полгода до армии, когда отслужил, вернулся сюда же. Стаж у него не прерывался. В Институт культуры на заочный в прошлом году поступил. У нас почти все его заканчивают. Вот Леночка там учится, правда, на библиотечном, а Илья был на режиссуре, но не в этом суть… Илья приходил на работу по пятницам или по понедельникам. Что ему здесь каждый день делать? А вот когда книги из коллектора присылают или должникам пора напомнить о сдаче книг, тогда мы Илью привлекали. Илюша очень отзывчивый… был.

Эсфирь смотрела в стену напротив, боялась, что если моргнет или опустит глаза, то слезы потекут безостановочно.

За час чаепития Олег Данилович узнал, что додумалась устроить здоровенного парня на работу в библиотеку его мама. Она — большой человек. Раньше заведовала отделом культуры в исполкоме на советской основе, теперь там же руководит тем же, но под вывеской демократической России. Своему мальчику она прочила карьеру «функционера от культуры», и Илья с ней полностью соглашался. Он, как бывает в большинстве еврейских семей, никогда не перечил маме. Особенно до армии. После армии Илюша стал сильнее физически, огрубел, больше пил и чаще хамил, но маму все равно слушался беспрекословно.

Эсфирь Иосифовна поведала, что Илья в библиотеке денег не получал, только расписывался в ведомости, а подрабатывал в другом месте. Коллектив его зарплату делил, поскольку работу-то за него делали женщины.

— Так вы же говорили, он грузил и с должниками общался?

— А мы ему за это контрольные институтские писали.

Илья, как оказалось, четкого расписания посещения библиотеки не придерживался. Считалось, что он должен появляться в пятницу, но он заходил, когда было время, благо работал недалеко, а если надо, его вызванивали из дома. Основным местом работы Ильи Сольдштейна был сельскохозяйственный рынок, расположенный в двух кварталах от библиотеки. Числился он там охранником. Чем занимался на самом деле, женщины не знали, но фрукты и овощи приносил регулярно и денег за них не брал. Дружил со всеми, кроме Людмилы, но с нею просто не общался.

Олег Данилович слушал библиотекарш внимательно. Они говорили с чувством, хорошо поставленными голосами, правильно, как на собрании. Танечка тоже пыталась вставить слово, но ее редкие попытки пресекали, и она замолкала.

По поводу врагов, недоброжелателей и дел, связанных с деньгами или криминалом, женщины ничего сказать не могли. Не знали.

Олег Данилович, выпив два полулитровых бокала чая, наевшись бутербродов и фруктов, отправился в отделение. Сев в кабинете Петра, на удивленные расспросы отвечал, что ни в коем случае не работает, а просто сидит, племянника ждет, тот обещал заехать. Сидел за пустым столом, глядел в окно.

Через полчаса в кабинет заглянула вызванная свидетельница — не по Илье, совсем по другому убийству. Два дня назад зарезали в собственной квартире шестидесятилетнего алкоголика. Его друзья-собутыльники не помнили, кто и когда это сделал. Они утром очень удивились, что Семеныч не протянул руку к опохмельному стакану, и, приглядевшись, заметили, что у хозяина в горле торчит «роза» разбитой бутылки. Рана эта страшная, правда, не всегда смертельная, но Семенычу хватило. При его субтильном телосложении и двадцатилетнем запойном стаже ему хватило бы и удара кулаком в горло или печень. Патологоанатом удивлялся, как он вообще жил с такими внутренностями последние месяцы, — по состоянию здоровья он давно уже был труп. Печень в дырах, кровь с сивухой, почки практически не функционировали.

Олег слушал показания соседки зарезанного алкоголика и сравнивал ее со своими давешними собеседницами. Сидящая перед ним «дама», по документам сорока лет, выглядела заезженной виниловой пластинкой рядом с лазерным диском — Эсфирью Иосифовной. Другие женщины в ее библиотеке были не так эффектны, но на удивление ухожены и прикинуты.

«Дама» рассказывала, как три раза подряд в прошлом месяце вызывала к соседу милицию, прося угомонить «оборзевших алкашей», милиция делала внушение, грозила забрать соседа, но так и уезжала, даже не выкинув собутыльников из квартиры. Женщина говорила устало, теребила в руках зонтик.

Олег Данилович от напряжения последних дней задремал на секунду, прикрыл глаза… Сегодняшний обед в библиотеке. Спокойная, «в себе» Елена, неизвестно от кого беременная. Фотомодельная, расстроенная больше, чем ей хотелось показать, Эсфирь. Танечка, так любившая Илью, но переставшая плакать на десятой минуте. Уверенная, не растерявшаяся в ситуации Людмила… Они все врали ему. Причем очень слаженно.

А женщина все говорила, выливая на следователя то, что она обдумывала, сидя перед телевизором, обсуждала со сверстницами в очередях за дешевым молоком.

После нее Олега Дмитриевича грузил «кореш» зарезанного алкоголика. Он обвинял во всем «синюху» Гальку. Она-де «брала на грудь» больше положенного, а при выяснении, кто сколько выпил, валила все на остальных и норовила затеять драку. При драке постоянно рвала на себе футболку или халат, непотребно заголяясь и выставляя напоказ худющие ноги в узловатых венах. В ответ на упреки в плоскогрудости и тонконогости обзывала всех деревней, доказывая, что ее размер сейчас самый модный, и метила заехать обидчикам в глаз.

Кореш хотя бы политику не трогал. Когда он пошел по второму кругу обсуждения «блядского и шлюхского» поведения Гальки, позвонил Петр и сиплым, то и дело пропадающим голосом доложил, что на рынке Илюха, то есть Илья Сольдштейн, отслеживал «травку», был не «шестеркой», а звеньевым.

Олег хотел попросить племянника сходить в морг, но неудобно было гнать парня в «скорбный покой» в состоянии, близком к «скорбному». Петр на работу ходил с ангиной до последнего и вчера свалился в обморок прямо за столом, доведя себя до температуры под сорок. Олег был как раз рядом, вызвал «Скорую» и завернул вызванных свидетелей «до завтра».

Петр, осторожно, стараясь не потревожить даже воздухом воспаленно больные гланды, прокашлялся и тихо-тихо сообщил, что сегодня добрел до морга, благо недалеко от дома, и «глянул на клиента».

Как и говорилось в материалах предварительного следствия, на теле были видны следы побоев и пыток. Что такого мог скрывать Илюха от своих собратьев-бандитов, непонятно. Человек он был себе на уме, не столько пил, сколько «забивал косяк», дымил большей частью в своей квартире, наблюдая за жизнью рыбок в огромном, баснословно дорогом аквариуме.

Олег выслушал, намотал на ус, затем поинтересовался, когда Петр собирается на работу и снимет с него свое дело. Петр долго хрипел, откашливался и пообещал выползти денька через три. Олег поверил, и настроение улучшилось. Он по-быстрому выпроводил алкаша, пообещав, что с Галькой обязательно проведут беседу на тему «нельзя» и «нельзя ни в коем случае». Алкаш умолял следователя не поддаваться на Галькины авансы.

— У ей передок слабый, начальник, всему свету дает.

Олег уверил мужчину, что постарается перед «синюхой» Галькой устоять.

В кабинет заглянул приятель Петра, Сашка Фомин. Последняя фраза свидетеля привела его в искренний восторг. Олег Данилович не сомневался, что теперь у него не меньше месяца будут интересоваться здоровьичком «передковой» «синюхи» Гальки.

Ольга. Поездка

На Московском вокзале, как всегда, носились туда-сюда пассажиры. Может, они и не так быстро передвигались, может, и голос, объявляющий о прибытии и отбытии поездов, был не таким уж противным, но Ольгу, стоящую в небольшой очереди в кассу, раздражало все. Пульсирующая боль в щеке отдавала уже не только в голову, Но даже в руку, через три слоя теплого шарфа.

Говорить сил не было. Ольга протянула кассирше бумажку с названием Городка и деньги. Кассирша сочувственно сморщилась. Ольга с ненавистью посмотрела на старый скрипучий принтер, печатающий ей билет.

Купейный вагон пассажирского поезда продувался от плохо пригнанных окон. Пассажиров было мало. Серый налет на светлом пластике подсказывал, что это вам не «Красная стрела». Ольга села в свое купе, поудобнее устроилась локтями на столике, поплотнее прижалась вспухшей щекой к жаркому шарфу. Поезд дернулся, и за окном поплыли сначала десятки рельсов, затем вокзальные постройки, а вскоре и пригород с состаявшими, но чистыми сугробами и торчащими в прогалинах мокрыми деревьями.

Ольге хотелось поскорее попасть в пустую квартиру, спокойно попить антибиотиков и поваляться перед телевизором, не дергаясь по хозяйству. Мама разрешит ей понежиться несколько дней, она звонила позавчера, приглашала в гости с внучкой. Отчим уехал в горы кататься на лыжах, слава богу, не будет давить на психику своим тяжелым взглядом взрослого ослика Иа.

Ольга подумала, что очень любит дочь и к мужу хорошо относится, но сейчас надо о себе подумать. Необходимо вылечиться и не стать при этом истеричкой.

Десна и щека болели все сильнее. По-хорошему, надо было остаться в Петербурге и идти к хирургу, но Ольга знала свой организм: как бы удачно ни вскрыл врач проклятый абсцесс, пока ее болячка не придет к своему логическому завершению и не образуется гнойник, десна и щека будут выдавать одно обострение за другим.

Единственный выход — просто ждать. Болеутоляющие пока действовали, боль была терпимой, и она все тверже убеждалась, что лучше всего будет отсидеться в спокойной обстановке.

Поезд, останавливающийся у каждого столба, полз со скоростью асфальтоукладчика. За окнами периферийной железной дороги мелькали черные избы, особняки в черте городков, квадраты дачных участков.

К Ольге в купе так никого и не подсадили. Решив, что пугать некого, а удобство при болезни — прежде всего, она повязала двухметровый шарф на голову. Кисти его кокосовыми листьями торчали на макушке. Ольга смотрела в окно, в руках вертела связку ключей. Тяжелая связка, на ней звенели ключи и от маминой, и от папиной квартир.



В Городке Ольга рассчитывала оказаться во второй половине дня.

Олег Данилович

Домой, в пустую квартиру, не тянуло. Нужно было написать длинный отчет по текущим делам, но Олег решил, что Петр и сам прекрасно его напишет — что ему еще делать, пока дома сидит? Пусть строчит — и по предыдущему ограблению коммерческого магазина, и сочинение на тему «Профилактика бытовых преступлений» со среднепотолочными цифрами проведенных бесед с нарушителями и заседаний в РЭУ.

Племянник не особо любил «ходить в поле». У него обход квартир и общение со свидетелями вне кабинета назывались «ходить в народ» или «по рукам». Зато отчеты его, отпечатанные на машинке, занимали не меньше пяти страниц и содержали по двадцать пунктов с подпунктами. Не сказать, что Петька отъявленный карьерист, просто его методом был анализ собранных фактов, обобщение и выводы. И если фактов оказывалось достаточно, ему часто удавалось закруглить дело с отличным или удобоваримым результатом. Вполне могло статься, что через десяток лет племянник либо перейдет с повышением в Москву, либо станет местным начальником.

Альтернативой писательско-отчетному труду представлялся вечер по-холостяцки в обществе бутылки водки, запеченной свинины и телевизора. Запирая старый сейф с делами, проверяя, не забыл ли он чего в кабинете Петра, Олег Данилович подумал, что приготовить мясо, кроме него, некому, но он знал, в каком магазине взять незамороженный кусок.

Войдя в квартиру, надо будет сразу включить плиту, затем помыть руки и кинуть свинину (все полтора килограмма) в сковородку. Посолить, поперчить и поставить в духовку. После этого можно разуваться, раздеваться и сервировать стол перед телевизором. А уж свинина, засунутая в духовку на максимальную температуру, скоро, минут через двадцать, обрадует сочным мясом. Тут главное — знать меру. Отрезал себе верхний слой, убавил накал и сиди, жуй прожаренное мясо, не жадничай до сырого, через полчаса будет готова следующая порция.

В животе у Олега весело заурчало от голода. Он шел по отремонтированному коридору следственного отдела, буквально ощущая аромат свежеподжаренного мяса. Хорошо бы не забыть чеснок и свежий помидор.

Олег Данилович вырулил в город и поехал домой. Хотя, несмотря на разыгравшийся аппетит, туда все равно не хотелось. Может, в кино сходить? Но сейчас в кинотеатрах шла такая боестрелятельная бредятина, что с души воротило через десять минут. Ходили на подобные фильмы подростки, плевались семечками на пол и пили пиво, громко отрыгивая.

В городском парке сидели пенсионеры парами или с собачками. В ресторане при должности следователя небольшого городка сидеть просто так не полагалось, даже если ты на пенсии… Значит, все-таки домой, свинину жарить.

Олег Данилович решил сегодня добираться до дома новым маршрутом. На старом при каждом светофоре и яме в асфальте дороги хотелось выть от скуки. Как-то почти незаметно, будто помимо своей воли, Олег все больше съезжал в сторону набережной и вскоре проехал мимо библиотеки… Затормозил.

В «храме культуры» вовсю горел свет, только высокие окна были скромно прикрыты занавесками «маркиза», которые по сегодняшней стоимости могли себе позволить далеко не все коммерческие фирмы.

На стоянке перед библиотекой теснилось несколько машин. Олег удивился, когда к одной из них, черной «восьмерке», подошла Елена из библиотеки. Автомобиль приветливо ей «мякнул», мигнув фарами, она открыла дверцу и села за руль.

Ничего себе девушка. Ходит в шмотках из лучших бутиков, ездит на автомобиле российского среднего класса да еще спокойно беременеет, от кого ей вздумалось, явно не нервничая по поводу материального обеспечения будущего чада.

Прогрев машину, Елена привычно съехала на дорогу и, мигнув поворотниками, умчалась не то домой, не то в светлое будущее. Олег Данилович достал третью за сегодня сигарету. Врач после инфаркта разрешил выкуривать в день не больше пяти. Из библиотеки вышла Эсфирь Иосифовна и подошла к темно-синему «Опелю» последней модели. Примерно такой хотел купить заместитель директора городского камвольного комбината. Двух тысяч не хватило на новую. А Эсфирь запросто прикупила себе «нулевую», да еще и сигнализация крутая. Чем они в этой библиотеке занимаются?

В Городке, стоявшем на перепутье торговых дорог, как железнодорожных, так и автомобильных, машин первого класса хватало, иномарки встречались чаще отечественных, но чтобы у сотрудников библиотеки…

К «Опелю» заведующей подбежала Танечка, тяжело плюхнулась на заднее сиденье. Ну, хорошо хоть эта не на «Мерседесе», хотя здесь, наверное, дело только в том, что ей права не дали. С таким диагнозом на лице ни за какие взятки психдиспансер не подмажешь.

Темно-синий красавец стремительно унесся к центру города. На стоянке осталась только одна машина — «БМВ», женский вариант, трехдверный. Олег Данилович с тоской подумал, что это средство передвижения запросто может принадлежать Людмиле Михайловне… Не хотелось бы. Не потому, что машина плохая, а потому, что слишком явно выставляется достаток напоказ. Подозрительно и опасно.

Ехать домой или попробовать заглянуть, что там делается, за шелковыми «маркизами»? Олег Данилович кинул окурок в расползшийся днем от теплого солнца сугроб и вышел из машины. К вечеру немного подморозило. Олег перешел к библиотеке, хрустя ледком на мелких замерзших лужицах, и постучал в дверь. Ответа не последовало. Всмотревшись, Олег заметил стрелку, указывающую на кнопку звонка, а заодно разглядел за большими стеклами, за шелковыми шторами надежную решетку, которая повторяла изящные изгибы «маркизы» и при поверхностном осмотре была почти незаметна.

Надавив на кнопку звонка, Олег прислушался. Легко простучали каблуки, отдернулась занавеска, и на следователя приветливо посмотрела Людмила Михайловна. Выражение ее лица почти не изменилось при виде Олега. Дверь гостеприимно распахнулась.

— Добрый вечер, проходите.

Олег Данилович вошел в библиотеку. Впечатление было по сравнению с утренним совсем иным. Занавешенные окна создавали уют. Людмила, и так всегда выглядевшая моложе своих лет, в вечернем свете смотрелась диктором информационных программ областного телевидения.

— Людмила, я тут проезжал…

— Мимо.

— Да. И решил спросить…

— Об Илье.

Людмила смотрела на Олега, сияя вечерней улыбкой. Это было приятно.

— Чай будешь?

Олег задумался, хочет он чаю или не хочет, но Людмилы рядом уже не было. Она выглянула из зала абонемента.

— Иди сюда, посидим на кухне. Знаешь, я тебя сегодня сразу узнала, но повод для возобновления знакомства, согласись, не самый приятный, да и прошлые воспоминания тоже… не сладкие.

Он шел на ее голос. За директорским кабинетом коридор закончился метра через два, но в стене оказалась еще одна дверь и сразу за ней длинный коридор вправо.

— У нас здесь остатки фондового отдела, списанные и двойные экземпляры держим. Две комнаты мы сдаем в аренду ребятам с рынка, они там цветы хранят. А вот кухня.

Пройдя между облезлых от времени стен, Олег вошел в библиотечную кухню. Два года назад о такой мечтали все «новые русские». Итальянское дерево, латунные обводки по периметру, подсветка и красивая посуда. В следственном отделе районного отделения милиции кухня занимала четыре квадратных метра: посеревший дешевый стол, три стула, а на ободранной стене — полка с банками сахара и чая. Грязный электрический чайник иногда мыли — на 8 Марта и День милиции. А в этой кухне все блистало чистотой.

— Тебе чаю или кофе?

— Водки.

Олег сказал это по наитию. Появилось желание внести диссонанс в идеальный женский мирок.

Людмила Михайловна

Она слегка улыбнулась. В освещенном нутре холодильника много чего стояло, в том числе и литровая бутылка водки. Людмила достала ее, прихватила ветчину. Ногти сверкали новым розовым маникюром.

Выставив на стол еще несколько закусок, Людмила села за длинный стол.

— Садись, Олег. Ты хотел поговорить.

Ей было странно видеть его растерянным. Он всегда был настолько в себе уверен…

Семь лет назад он пришел в их семью, ее и Бори, единственного сына. Он тогда прошел в большую комнату и встал посередине. Произнеся длинный монолог о том, как безнравственно поступил Борис с его дочерью Олечкой, пригрозил большими неприятностями. Людмила оцепенела. Страх перед следователем из милиции у нее, служащей заштатной библиотеки с нищенской зарплатой, вызвал спазм в груди.

Борис, наоборот, по ходу обвинительной речи расслабился и даже заулыбался. Выслушав Олега Даниловича, он задал ему два или три вопроса, Людмила потом не смогла их вспомнить, а Борис отказывался повторить. Но это касалось Ольги, ее отношения к жизни, что-то из области идеального мужа и семьи.

Олег начал кричать, покраснел, тогда Борис встал и попросил перестать пугать маму. Олег Данилович вспомнил о существовании Людмилы и взглянул на нее с брезгливостью. Людмила заплакала. Борис вскочил и сказал Олегу Даниловичу, что тот после развода с женой мало занимался дочерью, был вечно занят, а теперь изображает из себя любящего отца, толком не разобравшись, что, собственно, нужно Ольге. Он думает так реабилитироваться? А вот Борис считает, что Ольге он совсем не нужен, и если сейчас волевым путем объединить их судьбы, то сначала будет не очень счастливым только он, а попозже несчастными будут все.

Людмила пыталась выяснить, не беременна ли неведомая ей Оля. Оба мужчины зашипели на нее и попросили не вмешиваться. Людмила махнула рукой и ушла на кухню пить чай. Она включила погромче черно-белый телевизор и собралась посмотреть начавшийся фильм, но через десять минут на кухню пришел Борис и объявил, что гроза миновала. Следователь выдохся и отбыл выяснять дополнительные данные по делу своей запутавшейся в показаниях дочери.

Года через полтора-два после этого скандала Людмила проходила свидетельницей по делу об ограблении квартиры ее приятельницы, тоже библиотекаря. В квартире брать было практически нечего, поэтому грабители в сердцах разбили стекла в мебели и нагадили на кухне, оставив записку: «Живете в нищете, а теперь будете еще и в дерьме». Видимо, очень обиделись из-за маленького навара.

Людмила тогда не смогла сказать ничего толкового, как и все остальные свидетели. Ее сын, студент четвертого курса МГУ, в родном городишке появлялся редко. Да и дочка Олега Даниловича уже училась в Петербурге на стоматолога. Конфликт решился сам собой и без жертв с обеих сторон.

Следователь проявил демократизм и напоил в своем кабинете расстроенную свидетельницу чаем. Именно тогда Олег Данилович узнал, сколько Людмиле лет — а она была его ровесница, — и поразился, как молодо может выглядеть женщина.

Он слышал, что архивариусы, смотрители музеев и научные сотрудники — в общем, люди, живущие в неспешной, запыленной временем атмосфере, сохраняются лучше других. Но, насколько он помнил, внешне это проявлялось после пятидесяти. А перед ним тогда сидела сорокалетняя женщина, выглядевшая на тридцать пять, не больше. Сейчас Людмила Михайловна выглядела так же, совершенно не изменилась.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо. Мне ежедневно приходится убирать половину библиотеки, а это немало, считайте, бесплатная физкультура плюс качественная еда с живыми витаминами.

Электрический чайник, закипев, щелкнул и отключился.

— Кофе, чай? — повторила Людмила.

Голос ее стал более официальным, и Олег перестроился на деловую волну.

— Людмила, я заехал… наверное, извиниться за прошлое. Извини?

Людмила согласно кивнула, Олег улыбнулся в ответ и совершенно машинально спросил:

— Это твой «БМВ» на стоянке?

— Мой. Вызывающая машина, но ничего не смогла с собой поделать, легла на душу…

Людмила налила две рюмки, выложила из упаковки в блюдце ветчину и быстро порезала хлеб.

— Давай, Олег, за новое знакомство и за то, чтобы не замерзнуть.

Олег не смог отказаться от «согревающего», с удовольствием выпил рюмку, потом сразу вторую и, закусив ветчиной, попытался прочитать лекцию о вреде принятия спиртного за рулем. Вот он, например, живет недалеко от библиотеки и может дойти до дома пешком, а Людмила, если не переехала, обитает за рекой, и пилить ей на машине не меньше получаса. А полчаса выпившей женщине за рулем быстрой машины — смертельный номер.

Людмиле Олег нравился. Хороший мужчина, сразу видно. Еще семь лет назад было видно, но не случилось…

— Я сегодня домой не еду, здесь ночую, вместо сторожа.

— Так вы и его ставку делите?

— Нет, это бесплатно. Скоро придет человек, арендующий у нас помещение, надо о делах переговорить. Олег, а как Илью убили?

Олег Данилович со вздохом отложил на тарелку только что подцепленный кусок ветчины.

— Страшно все это, Людмила. Нашли его сегодня утром недалеко от московской трассы, в двадцати семи километрах от города. Убит выстрелом в затылок, там же, в лесополосе. Его до этого били… и пытали. Прижигали горящими головешками. Никак не могу понять, чего от него хотели? Знаю, что он торговал «травой» оптом, знаю, что контролировал рынок в этом направлении. Но за это не убивают или уж начинают с головы и только потом сходят до бригадиров и звеньевых. Ничего себе у них терминология, социалистическая… Тем более пытать не имело смысла. Все и так знают, кто за что отвечает и кому сдает деньги.

Людмила Михайловна нервно передернулась.

— Не дай бог, мой Борис в такое ввяжется. Но вроде бы с головой парень, не должен. А кто нашел Илью?

— На рассвете первый же водитель увидел с дороги лежащего в перелеске человека, близко подходить не стал, метров за пять было видно, что он скорее всего не живой: куртка задрана, на теле кровь, голова в кровавом месиве… В общем, водитель сообщил на пост ГИБДД. Вслед за этим другой парень к посту подъехал, он недалеко по малой нужде пристроился и с испугу чуть штаны не потерял, забыл застегнуться. Бригада туда быстро приехала, оцепили место. Документов при парне никаких, карманы пустые, даже билета на автобус или чека завалявшегося не было… Мне кажется, те, кто его убил, думали, он подольше полежит, но не рассчитали. Ночью по-другому расстояния выглядят, да и лес еще редкий, без листвы. Ребята там же, на месте, получили сводку по городу, а от матери о его пропаже заявление с вечера в разработку пошло. Через полчаса после обнаружения стало ясно, что это Илья.

Людмила представила себе и лесополосу, и Илью, лежащего лицом вниз на мерзлой земле в грязном от крови снегу. Комок встал в горле. Илья вчера ей звонил. Она не помогла. Она и не могла помочь, но все же…

— А что мать его говорит?

— Ничего. Ее утром на опознание в морг пригласили. Простыню с лица откинули. Лицо у него еще ничего, узнаваемое, у него шеи нету, но перед опознанием патологоанатом полотенце вокруг подоткнул… Мать побледнела и скинула простыню на пол. Медэксперт говорит, она даже в лице не изменилась, очень внимательно пятна на теле разглядывала. Медэксперт думал, что обойдется, а она вдруг упала. Сильно головой ударилась о кафель пола и прозекторский стол. Они там из железа…

— Я знаю. И что с ней?

— Через два часа пришла в сознание. Травма не смертельная, но серьезная. К ней пока не пускают. Да и что она может сказать?..

— Эта женщина рассказать может многое. Приходилось общаться… Валентина Геннадьевна прекрасно знала, чем сын занимается… Помянем, что ли, беднягу?

Молча выпили.

— Как твоя дочка, закончила институт? — спросила Людмила после паузы.

— Бросила. На последнем курсе замуж вышла, муж — добытчик, пробил помещение под частный стоматологический кабинет.

— Молодец. А мой все наукой занимается. Формулы, расчеты, темы какие-то разрабатывает.

Олег Данилович вспомнил Бориса. Стройного, невысокого, со светлыми удивляющимися глазами.

— Ученые-то нынче бедствуют…

Людмила на секунду замерла и расхохоталась.

— Нет, Олег, он не бедствует. Он уже получил несколько международных премий за свои работы и еще какой-то грант на разработку следующей темы. Денег мамочке подкидывает.

— И до сих пор в России?

— Он, как ты знаешь, в Москве. А это не совсем Россия. Москва сейчас ближе к Европе, чем Белград или Вильнюс. Не наливай мне больше!

Рука Олега дрогнула, водка пролилась на стол и кривым ручейком потекла на юбку Людмилы. Олег наклонился к ней через стол и слишком активно потянулся спасать юбку. Людмила шутя оттолкнула его, вздохнула так, что всколыхнулась в вырезе блузки грудь в ажурном бюстгальтере, волнующий запах духов обдал Олега, перебив на секунду дыхание. У него закружилась голова и похолодели пальцы.

— Людмил, а у тебя версия своя есть?

— Нет. У нас в библиотеке никаких ЧП до сих пор не было, потому что нет разногласий в коллективе. Каждый занимается своим делом, никто никому не мешает. Работаем вчетвером за семерых, живем в свое удовольствие. Илья был сбоку припека…

— Ну?..

— Ну и нечего рассказывать. Илья человек приходящий, а у нас ежедневные трудовые будни. Всем деньги нужны…

Людмила для убедительности размахивала рукой, в которой посверкивал маленький кухонный нож. Олег перехватил нож, положил на стол.

— Аккуратней… И не перестарайся в объяснениях… Даже если месячный фонд зарплаты всей вашей библиотеки выплачивать одному человеку, то на такой автомобиль, как у тебя или у Эсфири Иосифовны, пришлось бы копить лет десять, экономя, не завтракая карбонатом и не нося колготки по двадцать долларов за пару.

— Разглядел.

— Трудно было не заметить. Людмила, на вопросы все равно придется отвечать!

— У нас ничего, абсолютно ничего криминального никогда не происходило! У Эси знаешь кто муж?

Телефонный звонок не дал ей договорить, а ему всерьез разозлиться. Людмила подняла трубку, послушала и аккуратно положила на место. Лицо ее изменилось.

— Вот… мужской голос… Сказал, что если я не отдам порошок, то буду следующей валяться у дороги.

— Какой порошок?

Людмила сникла. Плечи опустились, руки отяжелели. Ей захотелось лечь в темной комнате, накрыться одеялом и обо всем забыть.

— Понятия не имею.

И тут раздался еще один звонок, от которого Людмила вздрогнула, а Олег подскочил на месте, — долгий, пронзительный звонок в дверь.

— Я открою, — решительно сказал Олег.

Людмила пошла следом, но встала сбоку от двери, чтобы ее не было видно звонившему.

За дверью стояла разъяренная Елена.

Елена

— Добрый вечер, Олег Данилович. Замечательно, что вы здесь. — Она вошла в холл и заперла за собой дверь. — Представляете… Привет, Людмил… Представляете, приезжаю домой, козел отчим опять заводит длинную песню о моем аморальном поведении, мать делает вид, что ничего не слышит, у меня сразу тошнота, а тут еще звонит телефон. Какой-то гад обещает мне весеннюю лесополосу у дороги с пулей в затылке, если я не отдам порошок. Причем я понятия не имею, что за порошок. У меня дома только стиральный. Илья опять воду замутил и смылся… прости меня господи! Чего вы так на меня смотрите?

Людмила нервно провела пальцами по лбу, как бы растирая продольные морщины, которых еще не было.

— Мне тоже позвонили. И тоже потребовали отдать порошок.

Взгляд Елены изменился. Они с Людмилой почти одновременно сказали: «Эсфирь?» Людмила подошла к телефону, набрала номер.

— Алло! Эся, ты? Тебе только что не звонил противный мужской голос?.. Ах, ты в шоке… Не плачь, ты не одинока, про нас с Леной тоже не забыли… Не знаю… В библиотеке… Олег с нами… Нет, еще не приходил… Хорошо.

Лицо Елены пошло красными пятнами, она расстегнула показавшуюся вдруг тяжелой шубу.

Положив трубку, Людмила в задумчивости пошла привычным маршрутом, Олег и Елена поплелись за ней. На кухне Людмила села на прежнее место.

— Ей тоже угрожали. Текст такой же, как у меня. А тебе, Лен, точно про пулю в затылке сказали или ты додумала?

— Точно. Лесополоса у дороги. Весенняя прогулка.

— Он еще и юморит, гад. — Людмила дотянулась до чайника, нажала на кнопку включения. — Олег, что же делать?

— Отдать порошок.

— Какой?

— Любой. И сделать это под чутким руководством милиции.

— Нет! — Елена отрицательно покачала головой и даже рукой повела. — Никакой милиции. В этих играх слишком часто в выигрыше остаются бандиты, а простые граждане подлечиваются в больнице, если выживут. Мне в моем положении это ни к чему. Давайте думать в другую сторону. Если вам, конечно, не трудно, Олег Данилович.

— Не трудно. Но милицию как подстраховочный вариант надо иметь в виду.

— Иметь в виду ее надо. — Елена сделала неприличный жест. — Людмил, Усман приходил?

— Нет еще, жду. А мы Танечке не позвонили.

— Да кому она нужна, корова дебелая?

— Не скажи.

Пока Людмила звонила, Елена приготовила три чашки чая. Людмила молча слушала телефонную трубку, выражение ее лица стало совсем нерадостным.

— Короче, на автоответчике наша цицеронша попросила дурака мужчину не пугать ее глупыми звонками, а для нормальных людей оставила информацию, что уехала в библиотеку.

— Значит, сейчас сюда заявится. Она третья в списке людей, на которых у меня начинается токсикоз. После отчима и Валентины Геннадьевны, мамочки Ильи.

Звонок в дверь раздался сразу после слов Елены. Олег и Людмила ушли открывать дверь. Елена быстро подошла к портфелю следователя, щелкнула замком и залезла внутрь почти с головой. Ничего особенного она в портфеле не нашла, недовольно хмыкнула и поставила его на место. Ни папок с бумагами, ни пистолета, ни электрошока. Скукота, с таким мужчиной не почувствуешь себя в безопасности. Хотя пистолет у него может быть в кобуре под мышкой, а он сидел на кухне в куртке…

Голоса приближались к кухне, доминировал Танечкин, ноющий, нудный. Елена сморщилась и даже поднесла руку к горлу, сдерживая противный спазм. Но при виде вошедших улыбнулась как можно дружелюбнее.

Следом за Татьяной в кухню вошел мужчина, на которого она могла смотреть с удовольствием круглосуточно. Высокий мощный чеченец Усман внес четыре букета бордовых роз. Один с небрежной улыбкой отдал Татьяне, второй, поцеловав руку, вручил Людмиле, третий положил на стол, а четвертый преподнес Елене, опустившись на колени перед ее стулом и поцеловав ей ногу через юбку.

Больше всего эта сцена понравилась Елене. Ничего не скажешь, красиво. Она приняла букет и покосилась на свой живот. Если б не он, могла бы сейчас провести вечер в ресторане, напиться до полубессознательного состояния и вести себя самым безобразным образом. Усман бы простил, он ее любит такую. Вот ведь какая несуразица получилась. Усман женат, Илья убит. Одна она теперь, с ребенком, никому не нужная.

Елена оглянулась на звон бокалов. Людмила разливала кофе… А может, все обойдется? Может, все-таки рассказать про порошок?

Олег Данилович

Он вспомнил Усмана. Тот проходил за последние два года свидетелем по трем делам. В отдел всегда приходил точно в указанное в повестке время, очень хорошо одетый, самоуверенный донельзя, на фоне замотанных следователей смотрелся этаким мушкетером.

Шорох оберточной бумаги и шум наливаемой в вазы и банки воды не смогли заглушить нудный голос разговорившейся Танечки:

— …Мне страшно. Усман, ты должен нас защитить. Ты мужчина, ты обязан. А я тебе за это опять приятное сделаю и даже денег не возьму. Илюхи теперь нет, отдавать их некому.

После такого заявления все посмотрели почему-то на Олега Даниловича. Следователь улыбался обезоруживающе, всем своим видом показывая, что ничего не понял в лепете неполноценной толстушки. Но пауза затянулась. Красавец Усман пригляделся к Олегу Даниловичу внимательнее. Следователь решил не пускать создавшуюся ситуацию на самотек.

— Предлагаю вам, девушки, объединить усилия. Сядем, составим список общих знакомых. Человек, который звонил, знает ваши домашние телефоны. Наверняка он причастен к смерти Ильи, и, если идет на откровенный шантаж всех троих одновременно, стало быть, время его поджимает. Надо продумать такую линию дальнейшего поведения, чтобы спровоцировать его на необдуманные действия, и тогда можно арестовывать.

При последнем слове задумавшийся Усман улыбнулся:

— Вспомнил. Ты следак.

— Хорошо, что вспомнил. А что вы делаете в библиотеке?

— Помещение арендую. У меня товар нежный, морозов не выносит. Цветы, сорок наименований.

— Хотелось бы посмотреть.

— Пойдем. Елена, сделай покушать на стол, только убери свинину, не порти мне аппетит. Вон пакет в углу стоит, там бастурма, зелень, курица копченый, сделай красиво.

Усман открыл дверь и пропустил следователя вперед. Они прошли по темному коридору. Чеченец загремел ключами перед дверью, из-под которой пробивался свет. За дверью в вазах, вазонах, пластиковых горшках и длинных коробках лежали и стояли цветы. В букеты они пока не были собраны и без мишуры упаковки в таком изобилии производили впечатление сада, внезапно выросшего среди бетонных стен. Усман махнул рукой в сторону двух стульев.

— Присаживайтесь, Олег Данилович. Мне товар проверить надо.

Усман наклонялся к коробкам, рассматривал розы и хризантемы, поворачивал охапки гвоздик.

— Я только одного не понял, господин следователь. Вас же в прошлом году уволили. На пенсию отправили.

— Отправили. Один джигит вроде тебя подкинул начальству немного денег и очень попросил позаботиться о моем здоровье, чтобы я меньше на работе напрягался. Начальство его просьбу удовлетворило, и меня с почетом выперли на заслуженный отдых.

Олег посмотрел на свою руку: вспомнил, как полковник Снежников, тот самый, который подписал приказ после уговоров джигита, не поморщившись, долго тряс ему кисть и даже говорил что-то прочувствованное. Потрясающая выдержка у полковника: за неделю до этого он у себя в кабинете грозился отыметь Олега самолично за все его «художества».

Усман усмехнулся Олегу в лицо:

— Часы, наверное, подарили?

— Нет, обошлись хрустальной вазой с серпом и молотом. Где они эту хренотень откопали, не представляю. А сегодня я вместо Пети, племянника своего, бегаю. У него температура под сорок, а дела передавать некому, все загружены под завязку. Ты Илью знал?

— Его весь рынок знает… Раз ты не при исполнении, я с тобой как с человеком говорить буду. Странно это. Илюха не «шестерка», он звеньевой. Зачем его пытали — непонятно. Порошок он не продавал, для этого другие люди есть, сам знаешь, только «траву». Не порядок, начальник, это не по понятиям. Можно было базар перетереть, а они убили. Теперь женщин пугают. Нельзя с женщиной воевать, перестаешь быть мужчиной. Купи женщину, уговори, пусть сама захочет для тебя все сделать. Пугать нельзя. Я сегодня с хорошими людьми встречаюсь ночью, думать будем. А ты посиди пока с женщинами, они хорошие, хоть и глупые.

— Посижу. У самого совесть есть. Вы в библиотеке «траву» хранили?

— Слушай, зачем об этом говоришь? Видишь, цветы, а другой травы здесь нет.

— Ладно, считай, что я поверил. Если сейчас где-нибудь запрятана, вывози. Не сегодня, так завтра обыск будет обязательно.

— Не один ты такой умный. Иди, пожалуйста, к женщинам, я тут прыскать водой буду, поливать.

— Понял.

Олег Данилович вышел из комнаты. Голова чуть кружилась от одуряющего запаха цветов. Направляясь на кухню, он вспомнил, что не причесывался сегодня. Нашел в пиджаке расческу и задержался перед приоткрытой дверью.

И услышал, как на кухне Елена спокойно и размеренно выговаривала сморщившейся от неприятного разговора Танечке:

— …Блядь подзаборная! Тебя, как Шарика, от очисток очистили и от грязи отмыли, дали возможность чувствовать себя полноценным человеком, а ты опять в дерьмо лезешь? Ты можешь головой думать, а не… Ты зачем под Усмана легла? Тебе сколько раз говорили: «Женись поближе, е…сь подальше». Если не угомонишь свое либидо, окажешься в массажном салоне при городской бане, где тебя будут всякие скоты пользовать, как резиновую безмозглую куклу, а бедные твои родители опять захотят умереть от стыда за такую дочь.

Танечка не выдержала и заплакала. Полные губы тряслись, слезы стекали на картофелинку носа и капали с него на кофточку, обтягивающую грудь пятого размера.

— А у меня голова от Усмана кружится. Он мне подарки дарит.

— Он всем дарит, а голова у тебя от любого членоносца съезжает. Тебе Илюха разрешал с Усманом спать?

— Разрешал. Он с него за это колеса на свою машину потребовал. А ты сама проститутка. Если ты не знаешь, от кого у тебя ребенок, значит, ты проститутка. Мне мама сказала, что ты проститутка…

— Слово понравилось? Я-то знаю, от кого беременна, а ты свой рот вонючий закрой. И открывать здесь его будешь только во время обеда и чтобы сказать читателям спасибо. Людмила, ты знаешь, что эта тварюга чуть вчера одному студенту минет между стеллажей не сделала? Я за Аристотелем зашла, у меня в читальном только один экземпляр и тот на руках. Смотрю, а она бедного студента к стеллажу бюстом прижала, в штанах у него шарит, и глаза абсолютно мутные. Студент малость испуганный, но свое дело туго знает, ее голову к ширинке тянет. И эта каша-размазня уже и рот открыла. Как студента звали, дура ты наша дипломированная?

— Не знаю. Забыла. Надо по формуляру посмотреть. А тебя Илюха тоже Усману продавал, я знаю. А с того татарина, с которым ты осенью в круиз ездила, он целую пачку долларов взял.

Людмила, с трудом резавшая бастурму, подняла голову. Елена говорила все с той же интонацией, даже не мигнула удивленно:

— Я спала, сплю и буду спать с теми мужчинами, которых выбираю сама и которым очень нравлюсь. Если они при этом еще и платят кому-то, это их проблемы. А ты, подстилка многопользованная, на рынок спокойно сходить не можешь, все время между продавцов улечься норовишь.

Людмила оставила блюдо с мясом и принялась разделывать копченую курицу.

— Да, Танечка, ты увлекаешься слишком. А Елена человек свободный. И хватит ругаться, еще надо буханку хлеба подрезать и салат настругать.

Елена села свободнее и придвинула к себе разделочную доску.

— Людмил, а следователь с нами будет ужинать?

— С нами, Леночка, с нами. У каждого свои тараканы, считай, что пришла моя очередь дать слабину.

Олег решил, что теперь можно зайти, и появился на кухне с самой дружественной улыбкой.

— Девочки, у меня есть предложение. Чтобы вы были в безопасности, можно поехать ко мне домой, у меня двухкомнатная, все сможем поместиться.

Татьяна задумалась, по-новому взглянув на Олега Даниловича, Елена безразлично пожала плечами, а Людмила чуть не обрезалась острым ножом.

— Предлагаю ответный вариант: мы все остаемся в библиотеке. Здесь есть раскладушки и белье.

— А есть здесь второй выход?

— Конечно. — Людмила вытерла руки и посмотрела на ногти. — С обратной стороны дома.

— Тогда я предлагаю забрать все с собой и сматываться немедленно. Предчувствие…

Елена напряглась, посмотрела Олегу в глаза.

— Вы знаете, мне тоже не по себе. Тревожно как-то. Усман! Хорошо, что ты пришел. Давай уедем отсюда, сейчас же. Поверь, беременные женщины чувствуют беду. Надо отсюда сваливать.

Усман, поставивший в самом дальнем углу кухни пакет, набитый непонятно чем, вздохнул и опять взял свою ношу.

— Курицу жалко. Ладно, поехали, в ресторане поужинаю.

Людмила начала складывать нарезанную закуску обратно в пакет, ей помогал Олег. Сидеть, ничего не делая, как Татьяна, он не мог. В кухне нарастало напряжение. Елена достала из сумки сигарету, прикурила и тут же загасила.

— Что со мной? Прямо плакать хочется… Мы через какой выход выбираться отсюда будем?

Людмила поставила в третий пакет початую бутылку водки и вытащила из холодильника всю еду. Олег смотрел на эти манипуляции с удовлетворением: насколько он помнил, у него в холодильнике была только горчица и банка зеленого горошка. Остался сыр, но он слишком старый, а старость хороша только для вин, не ставших уксусом, и преступников, у которых срок сгорает «за давностью лет».

— Самым разумным вариантом будет, если Усман выйдет через главный вход, а мы потихоньку с другой стороны пройдем на соседнюю улицу, там разделимся на две пары. Я и Людмила ловим такси, а Таню и Елену сажаем в машину.

Таня наклонила голову и промычала:

— Я хочу с Усманом.

— Опять началось. — Лена взяла из пепельницы «бычок», понюхала наполовину выкуренную сигарету. — Тебе, идиотке, только что намекали: думай головой. Иди вперед, шизуха.

— Не пойду. Сяду здесь и буду сидеть. Назло.

Елена замахнулась для пощечины, но Танечка резво отскочила и встала в каратистскую боевую стойку. Вряд ли она смогла бы сделать хоть один взмах ногой, но Елена, взвесив разные весовые категории и степень риска для беременного живота, решила, от греха подальше, дуру Таньку не трогать.

Усман похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. Обручальное кольцо блеснуло бликами люминесцентных ламп, а перстень с черным квадратным камнем отразил картинку кухни. Разные женщины, разные мужчины, темный флер опасности.

— Девочки, не ссоримся. Таня, пойдем, будешь моим прикрытием.

До абонементного зала шли все вместе. Налево, в сторону черного хода, повернула большая часть компании. Людмила попросила немного задержаться, чтобы включить сигнализацию — для этого, закрыв дверь, надо было дозвониться на пульт милиции и предупредить о включении контрольной лампы.

Усман с Таней прошли по освещенному холлу. У дверей Таня всплеснула пухлыми руками и, застегивая дубленку, начала плаксиво жаловаться, что забыла на кухне букет роз. Она рвалась вернуться за ним, и Усману пришлось пообещать ей два таких же, только чтобы она шла вперед и желательно молча.

Елена, Людмила и Олег смотрели на них из темного зала. Татьяна выключила свет и в абсолютной темноте загремела ключами от входной двери. Усман забрал у нее тяжелую связку, приноровившись к свету фонаря перед входом, отпер дверь.

Дождавшись, когда дверь закроется и дважды повернется ключ, Людмила, Елена и Олег побрели, задевая в темноте за столы коленками и пакетами с едой, ко второму выходу. Гул со стороны дороги сначала их не насторожил. Компания завернула за угол коридора перед дальней дверью. В окно были видны черные ветки кустов, качающиеся от ветра, дальний фонарь освещал детскую площадку перед домом… И вдруг раздался грохот. Было такое впечатление, что обвалился дом.

Елена от страха села на корточки у стены, Людмила замерла с ключом в руках, Олег в два прыжка вернулся обратно в темный зал. Дальше идти не имело смысла. Даже отсюда было видно, что через витрины-окна, снеся без усилия решетку, в библиотеку въехал трактор. А может, это был комбайн — в темноте не разглядеть. На гусеничном чудище висели погнутые решетки, оборванные шторы и длинные листья погубленных пальм. Стекла еще осыпались, с грохотом и звоном выпадая из привычных рам.

В библиотеку осторожно вошли двое невысоких молодых мужчин. Они ступали почти бесшумно, только стекло изредка хрустело под рифлеными подошвами кроссовок.

Олег вернулся к женщинам, сделал знак, призывая их к молчанию, и подтолкнул к двери Людмилу. Елена пришла в себя сразу, первая выскочила на улицу. И тут же затаилась, присев в самом темном месте у густого кустарника. Людмила, пригнувшись, перебежала к ней.

Поворачивая ключ в двери, наскоро обшитой жестью, Олег прислушивался к тому, что происходит внутри. Если осторожные шаги дойдут до черного хода, то можно ожидать удара ногой в дверь, а то и выстрела. Да что там, ночные гости в средствах не стесняются и не избегают шумовых эффектов — вполне может прозвучать автоматная очередь.

Олег отошел от запертой двери шагов на десять и огляделся, изо всех сил стараясь держаться так, будто просто вышел прогуляться перед сном.

Во внутреннем дворе двенадцатиэтажки было немноголюдно. Компания подростков, громко переговариваясь исключительно матерными словами, быстро прошла за угол, посмотреть, что же такое грохнуло на весь квартал. Припозднившаяся женщина тащила к подъезду упиравшегося внука — ей было очень интересно, но еще больше страшно за мальчика.

Телефонная будка на углу дома выглядела вполне целой, и Олег, услышав гудки в таксофоне, накинул на трубку носовой платок. Набрав «02», он быстро и картаво рассказал, что случайно увидел, как сейчас в библиотеку на улице 8 Марта вперся трактор, а затем в пролом вошли молодые люди подозрительной наружности. Он, как законопослушный гражданин, решил просигнализировать. Диспетчер попросила назвать себя, но Олег буркнул «спасибо» и повесил трубку.

Гражданский долг свой он выполнил, а свидетелем быть слишком хлопотно. Хлопотно всем, а уж тем более ему, майору в отставке, насчет которого в прошлом году в родном отделе решали, навязать ли ему какой-нибудь криминал для острастки, просто выгнать или без суеты спровадить на пенсию, взяв обещание ни в какие расследования не лезть до конца жизни. В прошлом году он пообещал… Он тогда искренне верил, что близко не подойдет ни к какому подозрительному человеку даже попросить закурить и уж тем более не влезет в серьезное расследование с «мокрухой».

Женщины дружно прикидывались большими грибами под кустиком. Олег махнул рукой, и обе быстро перебежали к нему, послушно глядя в глаза.

— Идем размеренным шагом ровно в противоположную сторону отсюда. Без суеты, но быстро.

Елена молча отдала Олегу пакет с едой и взяла его под руку. Людмила оглянулась на темные окна библиотеки.

— А как же Усман и Танечка?

— Сейчас мы этого выяснить не можем и помочь им — тоже. Появиться вам, да и мне сейчас там — сделать большой подарок этим ребятам. Уносим ноги.

Елена вслед за Олегом зашагала подальше от дома, но Людмила так и стояла, глядя через кусты в посветлевшие от зажигаемого внутри света окна.

— А как же наши машины?

— Не знаю. Но готовься к худшему.

— А я свою за квартал от библиотеки оставила, на всякий случай. После звонка как-то страшно стало, — сказала Елена.

— Молодец. Но о ней, так же как и моей, мы на сегодня забудем. Пошли, нам лучше на проспект Державина выйти. И все! Гребем лаптями как можно быстрее.

До проспекта дошли минут за семь, хотя всегда на этот путь у Людмилы и Елены уходило не меньше получаса. Олег вышел на дорогу, поднял руку, и первая же машина встала перед ним «как лист перед травою». Подавляющее большинство частников в Городке считало непростительным не заработать «на бензин».

Ольга

Мама была дома, на дочь взглянула с ужасом и сразу заплакала. Ольга испугалась и тоже собралась зареветь, но сначала надо было выяснить, что же случилось. Ответить на этот вопрос мама не смогла, растерялась.

— Я думала, у тебя что-то стряслось. Ты вся перекошена, бледная, глаза больные.

— А-а, нет, мама, дома все в порядке. Зуб вот неудачно удалила, решила у тебя пересидеть, пока болею. Примешь?

— Конечно. Только я ремонт затеяла. С Катенькой все нормально?

— И с ней все хорошо.

Ольга вошла в квартиру. Обои в коридоре и в комнатах отсутствовали, двери были сняты. В коридоре громоздились узлы, коробки с керамической плиткой. Вид, короче говоря, ремонтный, ободранный. Мама расхаживала в старом халате, но с пояском, подчеркивающим талию, и с подкрашенными губами.

Ольга скинула полусапожки. Тапочки пришлось надеть старые мамины, на три размера больше. В ее комнате — в ее бывшей комнате — в дверном проеме суетились двое мужчин. Ольга прошлепала мимо них, села на диван, включила телевизор. Мужчины не обращали на нее внимания и через минуту сняли дверь.

Сидеть в комнате без двери — ощущение не самое приятное. Рабочие принесли откуда-то другую дверь, дорогую и красивую, прислонили ее к косяку. Грохот от переносимых с места на место деревяшек заставил Ольгу поморщиться и поплотнее прижать шарф к щеке.

Рабочие, не обращая на нее внимания, как если бы она была предметом мебели, деловито достали инструменты, примерились, и мужчина помоложе врубился дрелью в бетонную стену. Дрель взревела, дорогая дрель, мощная, с дополнительной пневматикой. Через полминуты рабочему показалось, что звук у дрели не совсем обычный. Он остановился, прислушался.

Напротив дверного проема, на диване, сидела девушка с открытым ртом и пронзительно визжала. С кухни прибежала мама, несколько секунд смотрела на дочь.

— Оля! Перестань!

Ольга закрыла рот. На глазах у нее были слезы.

— Мама, я не могу этого слышать. Очень больно.

Мама оценила обстановку моментально.

— Жалко. Ребята, придется нам расстаться на несколько дней. Ремонт, конечно, штука хорошая, но дочь важнее. Видите, флюс у нее.

При слове «флюс» оба рабочих синхронно сморщились. Упаковывая инструменты, оба все пытались посоветовать Ольге свой «фирменный» рецепт снятия флюса, в основном нажимали на полоскание рта содой и принятие водки внутрь. Ольга даже не делала вид, что слушает их. Сидела в той же позе на диване с широко открытыми глазами и ждала, когда же они наконец уйдут.

Получив от хозяйки «отступные», рабочие распрощались и тут же исчезли.

Ольга прикрыла глаза, устроилась удобнее, включила телевизор с минимальным звуком и задремала.

Людмила

Дома у Олега женщины нашли пустой холодильник, замоченное белье в ванной и неубранную постель в спальне. У него была двухкомнатная квартира со смежными комнатами. Планировка хорошая, но оставалось впечатление временности — наверное, не хватало ненужных красивых безделушек. В стенке было пустовато: всего лишь десяток одинаковых бокалов, два десятка книг и три пепельницы.

Елена сняла сапоги и села в гостиной перед телевизором. Людмила поняла, что она сегодня дежурная по кухне, и понесла туда пакеты.

— Надо Эсфири позвонить и Таньке, — бросила она на ходу Елене.

Та потянулась было к телефону, но Олег запротестовал:

— Не надо. Все, что могло произойти, уже произошло. Сделать мы ничего не сможем. Пусть все подергаются. Эсфирь ваша в первую очередь, авось милиция быстрее зашевелится. Утром все устаканится, тогда будет видно, что делать.

— А если Таню взяли в заложницы?

— Значит, взяли. Я думаю, у следователей хватит ума поверить Эсфири, когда она расскажет о звонках с угрозами, и прослушать автоответчик Татьяны. Расслабьтесь пока, отдыхайте, все еще впереди.

Елена хмыкнула пару раз, но возражать не стала и телефон отставила. Людмила слушала «успокоительную» речь в дверях, с пакетами в руках. С Олегом она согласилась целиком и полностью и начала готовить ужин.

Давно она не была в квартире одинокого мужчины. Слишком давно. Новая ситуация волновала. Олег красив, интересен… Людмила вспомнила об Илье и вздохнула. Надо не забыть позвонить Валентине Геннадьевне. Сын у нее был единственный и любимый.

Олег Данилович

Олег тоже сел в гостиной на удобный диван, прикрыл глаза. Женский голос бубнил по телевизору о том, как милиционеры сегодня арестовали на рынке торгующих носками женщин.

Женщины подали в суд на государство, разваленная система которого, с одной стороны, не может выплатить зарплату деньгами и выдает ее производимым товаром, а с другой стороны, не разрешает продать полученные носки. Мол, надо взять лицензию на торговлю или платить посредникам — то есть свои кровно заработанные денежки чужому дяде или тому же государству по второму разу отдай. Олег в полудреме привычно вздохнул, понимая обиженных женщин и милиционеров, действующих по инструкции.

Он даже попытался объяснить мелькнувшей во сне Фемиде с завязанными глазами и старинными весами в руке, как невероятно трудно работать сейчас вообще и при этом честно, в частности. Фемида слушала с каменным лицом. Олег топтался перед древнегреческой богиней на тротуаре Петровской улицы. Глянув на ее плетеные сандалии в раскисшем снегу и льняное платьишко, подпоясанное под грудью, он участливо поинтересовался, не холодно ли многоуважаемой Справедливости в конце марта месяца в их северных широтах. Рука Фемиды дрогнула, весы звякнули.

— Мне не холодно. Мне непонятно, что я вообще здесь делаю. Никому не нужна, никем не замечаема.

Богиня повернулась в сторону дороги и пошла наперерез машинам. Что ей понадобилось на другой стороне улицы? Может, туда суд перенесли или прокуратуру? Олег пригляделся. Здание, к которому пробиралась, шлепая по мартовской слякоти, Фемида, оказалось элитной мужской баней.

Автомобили, брызгавшие грязью на нарушительницу правил дорожного движения, проезжали впритык к ее вечному телу, но не задевали. Фемида перешла дорогу, заляпанная весенней грязью с пяток до головы. Видеть она ничего не видела, с повязкой-то на глазах, но на звуки музыки приблизилась к подъезду бани, и охранник приветливо открыл ей дверь.

«Дожили», — подумал Олег…

Проснулся он от прикосновения Людмилы. Она сидела рядом, у дивана, на придвинутом столике был сервирован ужин — жареная картошка и закуски, не востребованные в библиотеке. Елены в кресле не было, телевизор выключен.

— Я Лену на твою кровать спать отправила, она с виду герой, а на самом деле испугалась очень, боюсь, скоро мы увидим истерику. Олег, мы не договорили…

— Ну наконец-то!

Олег Данилович взял тарелку с картошкой, навалил рядом с ней весь ассортимент закусок, полил сверху кетчупом, сбоку капнул горчицы, опрокинул в себя заранее налитую стопку водки и сделал отмашку рукой.

— Начинай, Людмила, рассказывай.

Людмила отпила глоток водки, с удовольствием понаблюдала, как красивый мужчина с аппетитом поглощает приготовленную ею еду.

— Олег, я же хотела сначала тебя послушать. Ты как-то странно следствие ведешь. Появляешься в библиотеке без звонка, протокол не составляешь. Вечером сам вызвал милицию, но с места происшествия смылся и свидетелей, нас с Еленой, прихватил. Непонятно.

Олег налил себе вторую стопку, пригубил, закусил свежим помидором.

— Да на пенсии я, восемь месяцев уже. Из-за племянника в это дело влез, из-за Петьки. Мы в выходные ко мне на дачу поехали, крышу рубероидом перекрыть. Петька весь день на ветру был, а я так по хозяйству замотался, что не обратил внимания. Он в нашей семье самый болявый, сестра с ним маленьким намучилась, столько в больницах просидела да по врачам, страшно вспомнить… И водки, главное, я ему не предложил, а то, может, и полегче простуда была бы. Ангина. Уже в который раз. А в семнадцать лет эта самая ангина ему осложнение на сердце дала… Мне перед сестрой, да и перед ним неудобно, думаю, помочь надо… А ты что молчишь, Людмила, ты почему ничего не рассказываешь? Обычно, когда убивают сотрудника, его соратники по работе рассказывают все, что надо и не надо. Сколько получал, с кем спал, кому должен или кто ему обязан… А у вас не библиотека, а клуб молчаливых сочувствующих.

— Я, Олег, тоже из-за племянника. Илья мне двоюродным племянником был, но… неофициально.

— Не понял…

Людмила отпила еще водки, села поближе к Олегу, приобняла и на мужской ладони пальчиком начала повторять линии судьбы, сердца и ума. От ласковой щекотки вверх по руке, к плечам, и дальше, к сердцу, побежали мурашки сладкого желания.

— Долгая история… Я, Олежек, в Заозерье родилась. Сейчас до него от города за час на машине ездят, а мы, когда в город переезжали, так два дня по бездорожью маялись. Шестидесятые годы, асфальт только в городе и был, да и то на центральных улицах. А бабушка моя, мамина мама, еще дальше, за Уралом жила, в Хронове. На лето меня родители к ней отправляли, устраивали мне и себе каникулы. У бабушки было много детей, человек семь, кажется. Пятерых старших в войну убило, остались две девочки — моя мама и ее сестра Дарья.

В детстве девочки намаялись с большой семьей, и обе решили иметь как можно меньше детей. Моя мама после первых родов, после меня, второй раз быстро забеременела, сделала нелегальный неудачный аборт, и больше детей у нее не было. А Дарья — она младше мамы на два года — осталась жить в деревне с бабушкой, предохраняться не умела и родила пятерых.

Старший и самый непутевый — Егор, придя из армии, решил, что надоело ему в деревне, масштаб там не тот, и приехал к нам в город, погостить. Гостил год. Хам оказался тот еще, ел за двоих, а спасибо сказать забывал. Через год отец, уж на что выдержанный был человек, попросил его поискать себе работу и общежитие. Егор обиделся, как будто наша семья обязана была его содержать до смерти.

Папа мой был рядовым инженером, мама библиотекарем, денег особо много не водилось. Я в мамины отношения с Егором не лезла, училась в то время на вечернем в педагогическом техникуме. Сама себя не содержала, поэтому не совсем понимала, как родителям тяжело, но Егора не уважала и за нахлебничество, и… не знаю. Не любила — и все, гниловатость в нем какая-то была. Да и сейчас хватает…

Егор ушел работать на станкостроительный завод. Вроде за ум взялся, помирился с моими родителями и даже решил поступить в институт на заочное отделение. Иногда забредал к маме в читальный зал, контрольные списывал. И вот однажды попался на глаза приехавшей с инспекцией Валентине Геннадьевне, она тогда уже в силу входила. Начальница сразу заметила двухметрового огромного парня с простым лицом за учебником физики.

Валентина из тех евреек, которые с возрастом не полнеют, расширяясь в заднице и в животе, а, наоборот, усыхают, и пальцы их становятся похожими на смуглые лапки птиц. Нашей начальнице тогда было немного за тридцать, а Егору двадцать три. Работал он старшим помощником младшего слесаря или вроде того, но собирался сделать приличную карьеру. Во всяком случае, на время сессии выходил из запоев и вечерами сидел за книгами.

Второй раз Валентина появилась в нашей библиотеке через два дня. Я тогда на абонементе подрабатывала, думала, временно устроилась, а оказалось, на всю жизнь… Ну вот, она как бы случайно заскочила, спросить у мамы журнал по вязанию. Егор уже не сидел, уткнувшись в учебник физики, а нагло смотрел на молодую начальницу… Ты чего это, Олежек, не ешь?

— Давай выпьем. И перестань щекотать мою ладонь, иначе я достану простыни и рассказывать о родственниках ты будешь часа через два.

— Правда?

Людмила так искренне обрадовалась, что Олег начал мучительно вспоминать, есть ли у него чистая и глаженая простыня. Он неделю не мог собраться взять из прачечной белье, но в шкафу должен быть старый комплект постельного белья. Кажется, не рваный…

— Олег, подожди, не отвлекайся. Мы сидим на диване, и он от нас никуда не ускачет. Ты слушай, что дальше было.

— Слушаю. Но пристального внимания не гарантирую.

Олег переключился с белья на проблему засунутых черт знает куда презервативов, попутно вспомнил, что и мыло в ванной скорее устроит непритязательного военного, а не ухоженную Людмилу.

А Людмила, не задумываясь о столь бренном, продолжала рассказывать:

— Валентина взяла у мамы журнал и уронила его у стола Егора. Тот намеренно медленно поднялся из-за стола и подал ей журнал. Что делать дальше, ей было невдомек, она своему мужу практически не изменяла, и тогда наш сердцеед Егорушка внаглую ее спросил: «У тебя телефон есть?» Валентина посмотрела на маму, сидящую за столом, а Егор, не смущаясь, говорит: «Ты не бойся, это моя тетя. Она нас не выдаст. Правда, Галина?» И моя мама согласно кивнула головой.

Ей до того было интересно, что она тогда ничего не рассказала даже моему отцу. Да и не до этого вообще-то было. Я разводилась с мужем, за которого выходила по великой и неземной любви всего четыре года назад. Сыну было три годика, родители переживали…

Егор и Валентина встречались полгода. Мама у них была за почтовый ящик. Телевизор в то время работал не то четыре, не то шесть часов в день. Развлечений никаких, и для мамы перипетии любовной интриги начальницы были все равно что для нынешних женщин «Санта-Барбара».

Валентина забеременела, муж ни секунды не сомневался, что от него. Илья очень похож на мать, так что здесь никаких проблем не возникло, Но после родов Валентина решила послать Егора подальше. Во-первых, тратилась она на него много, а это ее скаредной душе трудно было перенести, во-вторых, все сильнее боялась разоблачения и, не дай бог, развода. Она-то свое место через мужа, главного бухгалтера исполкома, получила.

Он не очень переживал по этому поводу, он к этому времени закрутил роман с начальницей отдела кадров своего завода, а затем с дочкой заместителя директора. На ней он на время остановился. Притормозил с любовницами на период женитьбы и медового месяца.

Институт он с грехом пополам закончил. Мама при поддержке Валентины стала заведующей библиотекой. У Егора родились две девчонки, потом он развелся, вторую жену из торговой среды взял уже с детьми и поэтому с продолжением рода решил завязать. Но к сыну постоянно приглядывался. Город-то маленький, все на виду.

Илье было тринадцать, когда умер муж Валентины. И тут Егор надумал объявить сыну, кто его настоящий отец. Валентина, естественно, взвилась и послала Егора к черту.

Он пил с расстройства два дня, а на третий похмелился, подстерег Илью у школы и увез в родную деревню, в Хроново, показывать родственникам. Хорошо, по дороге позвонил мне, похвалился: мол, с сыном домой едет. Мне в голову не пришло, что этот оболтус не предупредил Валентину, да и закрутилась я: Борис тогда школу заканчивал.

Валентина объявила розыск. А она к тому времени не только власть, но и деньги имела. В двух детских библиотеках на нее работали два подпольных пошивочных цеха, в городском бассейне она, договорившись со спортивным отделом исполкома, выстроила две незарегистрированные сауны. Все для наследника старалась, обеспечивая ему светлое будущее, а он, послушный мальчик, вдруг пропал… За ночь она поседела.

Маме моей позвонила вечером, а та ничего не знала. Утром мама сообщила мне, я поехала к Валентине… Если бы не я, она бы тогда умом тронулась.

Вернулись Илья и Егор через три дня. Егор в дымину пьяный, Илья тоже с великого бодуна: в наших деревнях, как ты знаешь, пьют с тринадцати лет, споить городского мальчишку — особое удовольствие. Валентина пообещала, что убьет Егора. Илья неделю сидел у постели матери. Она каждый день, и до того, и после, внушала сыну, что никто никогда не будет его любить так, как она. Никто и никогда.

Она совершенно права, материнская любовь самая верная, но она забыла ему объяснить, что на этом жизнь не заканчивается, есть еще любовь к Богу, мирская, грешная, платоническая, к родине, в конце концов. Илья решил, что ему хватит материнской любви и его собственной — к деньгам и власти. Видимо, его очень впечатлила история взаимоотношений матери и Егора. Через пять лет он так же наведался в библиотеку и положил глаз на Эсфирь. Любовником ее он стал уже после армии… но это отдельная история.

Когда речь зашла наконец о заведующей, Олег оживился:

— То-то, я смотрю, она мной ни грамма не заинтересовалась. Помнишь, в фильме «Москва слезам не верит» Гоша говорит героине, что пусть у нее на пальце три обручальных кольца будет, а взгляд у нее все равно незамужней женщины — оценивающий. У наших современных женщин, у девяноста процентов, вне зависимости от семейного положения, такой же взгляд. Я привык к вниманию.

— Понятно. Значит, я на тебя так утром смотрела?

— Так. Ну, а Танечка про что сегодня проговорилась?

— А! — Людмила махнула рукой. — Илюха совсем женщин за людей не считал. Уж если мамочка, кумир и совершенство, сумела при живом муже родить от любовника, значит, остальные еще хуже. А Танечку нашу попросили пристроить в библиотеку родители — очень состоятельные люди. Она от малого ума из дома сбегала, ее сверстники по подвалам таскали, как кошелек с деньгами. К тому же она безотказная в женском деле. Ее несколько раз насиловали. Другая бы в больницу попала, а этой как с гуся вода. Илюха вычислил ее слабость за пятнадцать секунд и нужным людям с рынка подкладывал. В той подсобке, где сейчас цветы, ставил раскладушку и брал с мужиков почасовую оплату.

Я, когда узнала, думала, кастрирую племянничка… А Илюша мне объяснил, что он для Таньки — благодетель, она же все равно будет трахаться со всеми без разбора, а тут хоть не заразится и не искалечат ее по пьянке. Он прав — она неизлечима. А мужикам, когда подопьют, без разницы, на кого залезать, была бы фигура…

— И Елена тоже?..

— Нет. Ленка умная. Она сама себе мужиков выбирала, а Илья с них за знакомство деньги брал.

— А беременна от кого?

— Я думаю, от Ильи, только замуж за него она не хотела. Они в параллельных классах учились, Илья еще в школе ее обхаживал, но без толку, а три года назад, после армии, в своей библиотеке встретил. Видимо, решил взять реванш. Неделю назад я видела на рынке, как Валентина Геннадьевна орала на Елену. Я в машине сидела, плохо было слышно, но Елена еще тот подарок. Она кричать не стала, она Валентине очень внятно сказала, что хрен когда та внука увидит. И плюнула ей под ноги.

— Значит, Илья бордель на рабочем месте устроил?

— Можно сказать и так. Хотя, по моим многолетним наблюдениям, в любом разнополом коллективе такие дела творятся, что по сравнению с ними выходки Ильи — детские шалости. А что у него с «травой» было, не знаю. Сам он ничего такого сюда не приносил. Может быть, те, кому он помещение сдавал?..

— А можно разве сдавать?

— Нет. Но Эсфирь ему все разрешала, лишь бы почаще видеть. И заметь, чем он к ней хуже, тем она к нему лучше… Что-то я засыпать начала. Ты, Олег, постели пока, а я в ванную минут на двадцать нырну.

Олег вскочил с дивана, журнальный стол от его резкого движения отъехал к телевизору и замер, нервно подрагивая. В такт ему закачалась бутылка с водкой, но устояла. Людмила, не размениваясь на обещающие поцелуи, уплыла в ванную.

Олег разобрал диван. Причем он настолько нервничал, что сразу нашлось и белье, и третья подушка. Он включил настольную лампу и лежал, глядя в потолок. Ровный шум воды в ванной усмирял его нетерпение.

Людмила. Ночь

Людмила решила оставить стирку на завтра и переложила замоченные вещи в раковину. Она задремала в теплой воде и проснулась, когда стенка ванной под спиной и шеей стала прохладной. Вода совсем остыла и холодила тело. Включив на полную мощь горячую струю, Людмила размешала воду в ванной. Черт возьми, как неудачно она заснула! Вот ведь, встретила впервые за много лет стоящего мужчину, надо пользоваться моментом и ловить от него кайф, а она в ванной прохлаждается.

Часы в полутемной комнате двигали стрелки к трем часам ночи. Олег мирно спал. Людмила решила не будить его, осторожно прилегла рядом. Одеяло, хотя и двуспальное, было одно, и ей пришлось передвинуть его в свою сторону. Открылись плечи Олега, сильные руки. Людмила приподняла одеяло. Живот Олега был еще плоский, кожа ровная и смуглая.

Олег почувствовал холод, приоткрыл глаза и увидел рассматривающую его Людмилу. На ней ничего не было, только полотенце на бедрах. Притянув женщину к себе, Олег спросил:

— Визуальная экскурсия по моему телу закончилась?

— Да.

— Тогда переходим к следующей части оздоровительной программы.

Одним пальцем он сдернул с нее полотенце и сильно провел руками от подмышек до бедер. Задержавшись на талии, привлек к себе.


Утром Елена стояла над диваном, изучая композицию из двух заснувших голых тел. Ничего получилась скульптурная группа, рельефная. И очень убедительная.

— Эй, Олег Данилович! — позвала она.

— Н-да, Лена, я тебя внимательно слушаю. — Олег поправил одеяло, закрыв Людмилу, устроившуюся у него под мышкой. — Ты куда собралась?

— Я хотела спросить, можно мне домой ехать?

— Ни в коем случае. До моего разрешения, особенно когда меня нет дома, не то что выходить из квартиры, вы даже свет в туалете включать не должны.

Не говоря уже о телевизоре и люстре в комнатах. Иди готовь завтрак, мне через двадцать минут на работу.

Олег. Расследование

Сначала Олег подъехал к библиотеке, посмотреть издалека на результаты вчерашнего разгрома и забрать машину, без которой чувствовал себя не просто «безлошадным», а даже беспомощным. Потом заехал в следственный отдел «потусоваться».

Полковника Снежникова, бывшего его начальника, перевели в областной город бороться с преступностью на новом витке и с новыми силами, а его заместителя благоразумно спровадили на пенсию, выделив в качестве ценного подарка автомобиль «Фольксваген». Конечно, заместителю нечего было делать в области, взятки в Городке полковник получал именно через него. Мало ли кто что вспомнит? А Снежников на новом месте должен выглядеть безупречным и героическим.

В родном отделе теперь командовал бывший приятель Олега, Миша, то есть подполковник Михаил Борисович. На посещение Олегом бывшей работы он смотрел положительно. Тем более что его всегда можно было попросить помочь и совсем не обязательно за это платить.

Олег побродил по коридорам, заглядывая в отделы. Спросить напрямик о случившемся вчера в библиотеке он опасался, а разговор «нечаянно и сам собой» пока ни с кем на эту тему не складывался.

От скуки он пошел пить чай в дежурную часть и там-то услышал историю о том, как пьяный тракторист из ближнего села, поспорив с незнакомым мужиком на полтысячи, заехал в библиотеку попросить книжку на выходные. Вылезать из трактора ему было лень, да и новый знакомый подзуживал, так на тракторе и въехал. Знакомый, правда, куда-то делся, а сам тракторист «отдыхал» теперь в КПЗ и «заради бога» просил дать похмелиться всех, кто к нему заглядывал.

Проходящие мимо библиотеки граждане не смогли пропустить шанс свободного входа и хотели было принять активное участие в спасении книг от мороза и вандалов, то есть аккуратно разнести лучшие книги по домам. Но внутри библиотеки оказались двое вооруженных молодых людей в масках, занимающихся своеобразной работой: они вскрывали все подряд столы, вытаскивали ящики, разбивали цветочные горшки, поднимали подоконники.

В момент приезда милиции, отреагировавшей на странный телефонный звонок неизвестного патриота и сработавшую сигнализацию, молодые люди обыск свернули и вышли из библиотеки примерно тем же способом, как и вошли: высадили решетку в окне около черного хода, шагнули во двор и испарились.

Милиционеры не сразу кинулись на звон стекла, они сначала схватили уснувшего за рулем тракториста и двух старушек, прижимавших к груди весомые пачки женских романов.

Вызванная из дома Эсфирь Иосифовна сначала ехать отказывалась, не веря милицейским голосам. Пришлось присылать за ней машину. В библиотеке она обнаружила полный разгром, развороченные письменные столы и отсутствие сейфа. Открыть сейф было довольно сложно, и парни просто прихватили его с собой. Типа той моли из анекдота, когда мужчина выходит из шкафа в спальне, а муж его спрашивает: «Ты кто?» Тот говорит: «Ты что, ебтеть, моли не видал?» — «А шубу куда понес?» — «Дома доем».

Эсфирь Иосифовна запричитала, что ей угрожали по телефону, равно как и всем остальным сотрудникам. Где в данный момент находились сотрудники, она ответить затруднялась, поскольку полчаса назад они все звонили ей из библиотеки.

Милиционеры долго думали, какому мужику Танечка на автоответчике рекомендовала ее не пугать, пока заведующая не сообщила диагноз сотрудницы. На вопрос, что делает такое количество цветов в библиотеке, тем более что никакого договора на аренду или субаренду помещения в бумагах наверняка следственные органы не обнаружат, Эсфирь Иосифовна, залившись слезами, сказала, что все цветы — тысяча с лишним — пойдут на могилку убитого сутки назад Илюши Сольдштейна.

Сразу стало ясно, что никаких чужих, отпечатков пальцев и иных частей тела в библиотеке нет, а при составлении фотороботов молодых людей, вышедших через окно, пенсионеры-очевидцы выдали такой разнобой, что об идентификации преступного элемента не могло быть и речи.

Разбуженный тракторист долго не мог поверить, что находится в библиотеке. Он и в родной сельской сроду не был и уж тем более не собирался переться ради посещения храма культуры в город. Но потом вспомнил про спор и даже достал из кармана фиолетовую купюру самого крупного на сегодняшний день рублевого достоинства. Милиционеры посоветовали трактористу умножить эту «пятихатку» на двести — мол, тогда получится сумма нанесенного им ущерба. Тракторист пьяный-то пьяный, а сообразил, кто есть кто, кинулся в ноги Эсфири Иосифовне и целовал ее сапоги, умоляя «не губить» и «не сажать».

Заведующая быстро взяла себя в руки, успокоила селянина: она-де понимает, что его вина только в дурости, и материальный ущерб взыскивать не будет. Тракторист обрадовался, но милиция предъявила обвинение в пособничестве преступному элементу и пообещала два года как минимум. Тракторист лихо махнул головой, соглашаясь: лучше два года отсидеть, чем всю жизнь выплачивать из своего кармана. Засим бодро полез в милицейский «уазик» и только утром начал страдать от чувства вины и еще больше от похмелья.

На площадке перед библиотекой милиция с некоторым недоумением обнаружила два автомобиля: Людмилы Михайловны и «друга коллектива» Усмана. Машину Елены нашли в соседнем переулке. Рядом с машиной Усмана валялись пакет с нарезанной закуской и шарф Татьяны.

Никого из вышеперечисленных дома не было и на настоящий момент не обнаружено. Эсфирь Иосифовна, боясь воровства, осталась в библиотеке дожидаться ремонтников. Каждый из приехавших милиционеров был одарен огромным букетом цветов.

Многие поначалу от цветов отказывались, боялись, что не привыкшие к подобным роскошествам жены подумают о любовницах, к которым мужья сегодня по разным причинам не попали. Но при полном коллективном оцветочивании решено было держаться одной версии, и букеты по домам милиционеры все-таки разнесли. Михаилу Борисовичу жена даже разрешила в этот вечер курить в комнате — настолько растерялась от великолепия букета.

Олег Данилович слушал библиотечную сагу уже по третьему разу. Рассказы разнились в мелочах, но в целом о происшествии говорили весело, недоумевая, «на кой хрен сдалась браткам эта макулатура».

Олега больше интересовал вопрос, почему Эсфирь не сказала о его визите в библиотеку. Забыть она не могла, значит, причина в другом.

Он уже хотел ехать дальше по делам, но товарищи попросили помочь «отлакировать» новые кадры. Отказывать было неудобно, тем более что родной отдел в случае чего всегда мог прикрыть задницу при нападках как вышестоящих инстанций, так и нижележащих криминальных структур. Хотя в последнее время Олег начал понимать основы теории относительности Эйнштейна. В следственной практике без этого понимания трудно выжить и сохранить здравый смысл.

Сегодня Олег Данилович слушал допрос двух грабителей квартир. Их допрашивали одновременно в разных кабинетах. Олег сравнивал форму ведения допроса. Один старлей «работал» под душевного собеседника, другой устало матерился и пугал камерой с беспредельщиками. Через полчаса Олег поменял следователей, и те попросили подследственных повторить показания. Такие «рокировки» были произведены четыре раза, после чего первый грабитель «пошел в сознанку», выдав наводчика.

Грабители действовали на территории города три месяца, на их счету было шесть квартир. Систему выбора «объекта» вычислить не удавалось. Взяли воров случайно. Официант пришел с работы в шесть часов утра, перед сном необходимо было выгулять собаку. Пробежавшись вокруг дома по приморозившемуся снегу, он поглядывал на окна своей теплой квартиры, мечтая о завтраке, который готовила на кухне сонная пухлая жена. Тремя этажами ниже, в такой же квартире, как у него, в окнах мелькал странный свет.

Насмотревшись криминальных боевиков, официант правильно решил, что это скорее всего фонарики шарят по пустой квартире. Парень позвонил из дома и вызвал милицию. Если бы грабители просто включили свет, то, вероятно, на них никто не обратил бы внимания. На дело грабители шли всегда в седьмом часу утра, когда сон у нетрудящихся особенно крепок, а трудящиеся, злые от недосыпа, автоматически собираются на работу, задремывая на ходу.

Так вот, наводчиком слаженной двойки была очень общительная девушка шестнадцати лет. Она знакомилась с парнями «в нормальном прикиде», побывав у них дома, по-быстрому залезала в кровать и дальше, ничего не прося, встречалась с очередным парнем — разумеется, всех вполне устраивала безотказная девушка. Рано или поздно милая школьница узнавала о родственниках или обеспеченных знакомых семьи и аккуратно записывала подслушанный адрес — это если ей парень нравился, а если он ей «на душу не ложился», следующей квартирой в списке была его.

Грабители старались застать квартиру пустой, но если там оказывался кто-то, никогда обратно не поворачивали, били жильцов по голове тяжелым предметом и планомерно искали деньги и драгоценности, разрывая при этом шубы и тюкая специальным молотком по стеклянным или хрустальным предметам. Очень они не любили людей с достатком выше среднего, считали справедливым уравнять всех в нищей жизни.

Олег Данилович увлекся сопоставлением показаний и только после обеда вспомнил, что у него дома гостят две женщины. Женщины, как заверила Людмила по телефону, пока в голодном обмороке не валялись, постирали, сварили борщ и ждут его к ужину. Олег, прикрывая трубку рукой, шепотом поведал, как он соскучился, и обещал быть в семь.

По намеченной программе он должен был еще днем заехать на рынок, посмотреть на основное место работы Ильи.

Выскочив из здания, он быстро развернул машину и газанул с места. Уже лет пять Олег так не спешил доделать дела и вернуться домой, как и обещал, к семи часам.

Ольга

Рабочих, рвущихся повесить снятые в квартире двери на место, мама в этот день тоже завернула. Мужики бубнили о срочности, о сбитом рабочем настроении. Их голоса били Ольге в голову, и она, шумно вздохнув, заворочалась в кровати. Мама пошелестела купюрами в бумажнике, после чего тон разговора изменился, и через минуту рабочие осторожно прикрыли за собой входную дверь.

Градусник показывал тридцать восемь и четыре, мама закатывала глаза, умоляя вызвать врача, Ольга стойко мычала в ответ «нет» и пила антибиотики.

О еде она даже думать не могла, хотелось только чая с лимоном, причем не горячего — температура его должна была быть примерно тридцать шесть градусов. На другую температуру десна и щека взвывали болью, напоминая о необходимости нежного с ними обращения.

В холодильнике Ольга нашла пузатый пузырек с мазью Вишневского, набрала в аптечке марли и ваты. Мама, зная о ее пристрастии к варварским методам лечения, хотела было показать характер и все-таки вызвать врача, но Ольга поморгала, нагоняя слезу на глаза, и мама сдалась.

Валерий, мамин муж, должен был приехать с высокогорного курорта через пару дней, мама обещала к этому времени закончить ремонт. Ольга с отчимом друг друга терпеть не могли. Представляя, какой нудный и бесконечный выговор ожидает маму за растянутый по вине «балованной дочки» ремонт, Ольга даже попыталась извиниться, но мама только махнула рукой.

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Я с Валерой справлюсь, не впервой. А ты лежи, выздоравливай, хотя зря отказываешься от медицинской помощи.

До вечера Ольга читала, поглядывая на пузырек. Пока класть мазь было рано, щеку раздуло сильно, боль начала угасать. Это всегда так: пока ткани ноют от прибывающих лейкоцитов и других защитных компонентов, больной воет от боли, а окружающие не понимают, с чего это он на стенку лезет. А когда щеку раздует до неприличного состояния, ткани расширятся, переболеют и успокоятся, тогда окружающие, с ужасом глядя на перекошенное лицо, начинают усиленно сочувствовать. А больному легче, ему теперь остается потерпеть, когда вся гадость локализуется, выдвинет в авангард сформировавшийся гнойник с омерзительной желтой головкой. А там уже недолго ждать: отмершие ткани прорвутся, выплеснут гнойную жижу, и лицо вновь обретет нормальный человеческий вид.

Именно в последней стадии формирования гнойника Ольга решила прикладывать мазь Вишневского. До этого — рано, после этого — поздно.

В запасе у Ольги было еще несколько часов. Как же все-таки хорошо у мамы! И чай в постель, и тишина, и никто не дергает с вопросами «Что я буду кушать?» или «Где мои носки?».

Вечером Ольга впервые за трое суток смогла обойтись без болеутоляющего. Щека, конечно, ныла и дергалась в такт пульсу, но вполне терпимо, бегать по потолку и стенам уже не тянуло.

Олег. Городской рынок

Доехал Олег за пятнадцать минут. По масштабам любого уездного города рынок был огромен, но их Городок стоял на стыке Казанского направления железной дороги и трассы на юг, поэтому товар, по уважительным причинам не могущий безнаказанно продаться Москве или проехать без пошлины еще двести километров в сторону юга, сбывался здесь. Торговали вагонами, фурами, тоннами, ведрами, килограммами, пучками, граммами — как повезет.

Сейчас асфальтовый квадрат полтора на полтора километра был примерно наполовину заставлен рядами машин и полосатыми яркими палатками. Между ними валялись пустые коробки, ветер гонял цветные обертки и мятые газеты.

Олег заехал на территорию рынка, огляделся. На продуваемом пространстве женщины, по большей части с Украины или Молдавии, с громкими голосами и покрасневшими руками, складывали палатки, переговариваясь с охранниками легким матерком.

Коренастые темнолицые мужички в неизменных норковых шапках на сальных волосах прохаживались, держа руки в карманах, и делали вид, что разговоры женщин их не касаются. Но если подъезжала машина с товаром или охранники задавали вопросы по торговле, они подскакивали со всех сторон, убеждали гортанными голосами, размахивали руками, а после опускали их в карманы и опять расходились с нарочито равнодушными лицами.

У машин в дальнем ряду стоял канареечный «газик», и Олег подъехал туда. Наряд милиции деловито перетаскивал в автомобиль пакет, набитый батонами остро пахнущей чесночной колбасы, и два ящика водки. Ни того, ни другого Олег «в упор не увидел».

— Ребят, кто с Петькой из убойного отдела вчера разговаривал? Мне по поводу Илюхи поспрашивать надо.

Милиционер повыше, тяжело охнув, поставил на заднее сиденье ящик, снял перчатки, протянул руку.

— Здравствуйте, Олег Данилович, меня Аркадием зовут. Помните?

— Помню. На дне рождения вы с племяшом канкан на столе танцевали.

Милиционер крякнул, оглянувшись на водителя, занятого расфасовкой по пластиковым пакетам изъятой «пошлины».

— Ну, в общем, да. Но я-то имел в виду дело Муредяна, меня тогда в ваш отдел на усиление посылали.

— А-а. Хорошее было дело. Так я насчет Илюхи. Кем он тут числился?

— Никем. Олег Данилович, что на ветру стоять, может, в машину сядем? У нас и закуска есть.

— Давай сядем. Только в мою.

Аркадий понятливо кивнул, быстро набрал ассортимент закусок из пакетов и прихватил под мышку бутылку.

— Подожди, старлей, я за рулем, ты мне лучше пайком, с собой.

— А мы не будем пить, мы только пробу снимем. Нам же головой за этот товар отвечать. Бутылка на троих — не доза. У нас же, Олег Данилович, еще водитель, замерз совсем. Это вам сейчас домой, а нам до одиннадцати накладные проверять, сегодня на рынке завоз, пятница.

Аркадий, открыв дверцу «девятки», деловито перекладывал на расстеленный пакет стаканы, кусок вареной свежайшей колбасы, полосатую бело-розовую грудинку, зелень и теплый хлеб.

— Садитесь, Олег Данилович, водила мой, младший, только тяпнет — и на пост. Видите, еще две машины заворачивают? Если документы не в порядке, меня хоть озолоти, не пропущу к торговле, а если полный ажур, то как без пробы? Все через себя, все через себя. Ежедневно, можно сказать, здоровьем рискуем.

Младший лейтенант привычно протянул руку в окно машины, и ему в варежку поставили стакан. Он «махнул не глядя» — глаза его были прикованы к заехавшим грузовикам, — протянул руку обратно, и Аркадий заменил в варежке пустой стакан на кусок хлеба с салом и веткой укропчика сверху. Олег Данилович подумал, что прослезиться можно от такой заботливости о младшем офицерском составе… Или дать «строгача». Аркадий закрыл окно и, кромсая хлеб и колбасу, приступил к докладу:

— Илюха здесь официально не числился. Так, знаете, у машины азиатов постоит, разгрузку проконтролирует. А то при нашем рейде в костре «солома» оказывается, а недалеко Илюха зевает, на солнце любуется. Один раз, в прошлом году еще, двух курьеров с коноплей взяли, они назвали Илюху как покупателя, а на следующий день один из них в камере на пол с нар упал, сильно расшибся и тут же вспомнил, что перепутал все. Мол, совсем не Илюха покупатель был, а мужчина средних лет, «кавказской национальности», звать Варгиз. Второй курьер — тот с самого начала много не говорил, только со своим напарником во всем соглашался… Ну что, за весну?

Выпили за весну. Расторопный Аркадий протянул Олегу Даниловичу полукилограммовый кусок колбасы — первому, как старшему по званию.

— Тогда дело, естественно, замяли. Долго искали Варгиза, не нашли. Да и мамаша у Илюхи — тайфун. Могли все без очередных звезд остаться.

— Я чего не понял… — Олег закинул в рот укроп. — Почему его мамаша от армии не откосила?

— Так у него уже в десятом классе три привода было. Потом с папиросами «заряженными» ребят поймали. Короче, его мама проконсультировалась, и ей объяснили, что безопаснее, да и менее хлопотно пристроить «мальчика» на пару лет в армию, чем пять лет тащить его в институте, все время под угрозой отчисления. Но я вам скажу, Олег Данилович, он не только «траву» контролировал, он здесь такой порошок сбывал, что к нему аж из Москвы и Америки приезжали.

У Олега внутри тоскливо екнуло. Начинался разговор «в масть».

— Крэк?

— Не наркотики. Наркоты в Москве своей завались. Из Китая порошочек, из Тибета. Потенцию повышает сразу и в несколько раз. Большой спрос был. Теперь Илюху грохнули, надо смотреть, кто с этим товаром на рынок выйдет. Там и искать…

Олег весь обратился в слух. Лицо у Аркадия, и так не аристократически бледное, совсем забордовело. Глаза затуманились, речь стала медленнее.

— Я сегодня к Петьке вашему заеду проведать. Передать что?

Олег Данилович кивнул на пакет между ним и Аркадием.

— Вот это самое и передай, ему не повредит, простуженному.

— Само собой… А порошок я сам однажды пробовал. Замечательная штука. Если шпанская мушка заставляет тебя скакать два часа конем с яйцами, то этот порошочек действует не так зверски, но дня три заеб… удивительная стабильность… Кто же его теперь продавать будет?

Со стороны дальнего леса медленно наступали сумерки, в салоне машины стало темнее. Аркадий озабоченно тряс бутылку, пытаясь накапать хотя бы граммов пятьдесят. Водитель из «уазика» посматривал в их сторону все более нетерпеливо. Олега Даниловича он не знал и удивлялся радушию напарника. Олег щипнул грудинки, сделал незаинтересованное лицо.

— И дорого Илья за порошок брал?

— Немало. Он ввел самую твердую валюту. Продавал на вес золота.

— А ты?..

— Я его при передаче пакетика покупателю застукал. Долго не мог понять, что это такое. Хотел на экспертизу отправить, но Илюха предложил самому попробовать, клялся, что не наркотик, хвалился поставщиками из Китая и очень благоприятным действием порошка на организм. Я Илюху в «обезьяннике» оставил, сам домой. На своей проверил. Утром библиотекаря нашего отпустил, а сам к Катьке, знакомой своей тутошней, закреплять успех побежал. Еще бы взял, да у кого теперь?.. — со вздохом заключил Аркадий и печально поглядел на темнеющий рынок.

Олег понимал его: такой плацдарм для нормальной жизни, а порошка теперь не будет… Он вспомнил сегодняшнюю ночь. Ему самому, слава богу, пока можно обходиться и без стимулирующих средств… Кожа у Людмилы не идеальна, зато молодая. Он так боялся разочарования, когда рассматривал ее, спящую, с утра. Разочарования не было…

— Ладно, Аркаша, спасибо тебе большое. И за обед, и за сведения. Сочтемся в будущем. Бывай.

— Бывайте, Олег Данилович.

Аркадий растопыренным жуком вылез из «девятки» и с усилием забрался во «внедорожник».

Олег развернулся на месте. Ему хотелось домой, к Людмиле.

Маршрут в центр он выбрал специально такой, чтобы не проезжать мимо библиотеки. Надо обязательно сегодня переговорить с Петькой и заставить родителей Татьяны написать заявление на розыск дочери. И позвонить им надо сейчас, из телефона-автомата…

«Травка», порошок, мелкий рэкет, библиотекарь. Чем еще занимался покойный Илюха? Двадцать четыре года, средний рост, средняя комплекция, среднее образование, средняя внешность. С такими данными хорошо в разведке работать или слежкой за преступным элементом заниматься.

А-а, вот и телефон. Олег достал из кармана бумажку со списком телефонов сотрудников библиотеки, набрал номер.

— Алло, я по поводу Татьяны. Вы что-нибудь узнали о ней?

Голос в трубке, скорбно сказавший приветственное «здрасьте», после быстрой тирады Олега помолчал несколько секунд.

— А чего про нее нового можно узнать? Приехала сегодня утром, наврала, что ее похитили. Родители и слушать не стали, попросили принять ванну и уйти в свою комнату, не мешать им глупыми россказнями фильм смотреть.

— А вы кто?

— Домработница, Света. А вы?

Олег сказал «до свидания» и повесил трубку. К Татьяне надо было ехать немедленно, хотя и к Людмиле, и к Елене у него тоже возникли вопросы.

Олег и Татьяна

В подъезд, где проживала Татьяна, просто так войти было трудно. Ядреный автоматчик вместо старушки-консьержки смотрел сурово и на улыбку не ответил.

— Туркина? Таня? Сейчас позвоню, проверю… Але, Светка? Это охранник снизу. Тут к вам в гости мужчина рвется… Внешность солидная… Голос нормальный…

— Скажите, что Олег Данилович хочет с Таней о вчерашнем поговорить.

Охранник слово в слово повторил, и входная дверь перед Олегом открылась.

На лестничной площадке его уже ждала домработница. То есть поджидающая женщина могла быть и мамой Тани, и английской королевой, но скорее всего данная особь женского полу, в байковом халате с бордовыми цветами по оранжевому полю, с общипанными косицами, закрученными в баранки над ушами, в разношенных мужских клетчатых тапках, называлась Светой. Будь она индюшкой, заняла бы на Дне благодарения первое место по объему, весу, сальности и дебелости. Мечта поэта, если поэт повар.

— Хозяева велели глянуть на вас, прежде чем в квартиру заводить. Ничего, можно пускать.

Домработница подошла к двери, выдала четыре звонка в ритме начала «Героической» Бетховена. Олег понадеялся, что ему показалось…

Квартира поражала роскошью прямо с коридора. Напротив витражных дверей стояли супруги Туркины, смотрели на Олега выжидательно. Справа, видимо из кухни, выплыла Татьяна с бубликом в руках. Ненакрашенная, в желтом спортивном костюме, она смотрелась переростком-восьмиклассницей.

— Здрасьте, Олег Данилович. Они мне не верят. Думают, опять вру.

Родители так и стояли истуканами. Олег вытер ноги и пошел к ним, протягивая для приветствия руку. Старший Туркин вяло приподнял локоть, и этот жест был единственным «живым». На лице супруги не дрогнули нарисованные дугой брови и не сместились ни на миллиметр глаза. Никаких эмоций — ни положительных, ни отрицательных. Да уж, с такими родителями странно, что у Татьяны только «даунство», могло быть что-нибудь и похуже.

Олег тряханул руку папаши, желая его разбудить. Истукан неожиданно запищал фальцетом:

— Прекратите ваши ментовские штучки, больно. Танька, проводи Олега Даниловича в гостиную, нам всем надо поговорить.

Невозмутимая супруга повернула голову на визг мужа, посмотрела пустыми глазами. Затем, повернув роскошный корпус вправо, медленно пошла вслед за дочерью. «Справа» оказалась не кухня, а поворот к следующей серии комнат. Татьяна небрежно пнула створки высоких дверей, вплыла в гостиную и села в одно из гигантских кресел, кроша бубликом на необъемную грудь. Она ждала, что будет дальше. Бублик у нее во рту исчез через четыре секунды. Олег наблюдал за исчезновением выпечки с интересом — все-таки это было действие. Оба родителя, сев в кожаные кресла, замерли сфинксами российской селекции.

— Тань, может, пойдем к тебе в комнату, мне надо пяток вопросов задать…

— Пойдем.

— Не пойдем.

Жена опять «никак» посмотрела на заговорившего мужа.

— Хорошо. — Олег расстегнул куртку и сел в свободное кресло. — Таня, что было вчера после того, как трактор въехал в библиотеку?

Супруги смотрели Олегу в лицо, выискивая в нем диагноз дочери. Татьяна стряхнула крошки от бублика на колени и ковер.

— Усман бросил меня на асфальт. Сказал: «Лежи и не рыпайся». На нас чуть машина не наехала. Двое мужчин велели нам сесть в машину. Я хотела сказать Усману, что не надо их бояться, у них даже пистолетов в руках не было. Но Усман испугался и сел в машину. А чего я одна буду на улице лежать? Я тоже села. Нас на дачу привезли. Один такой… пальто темно-синее, а волосы белые, как у детей Запашного, это циркач такой, у него два сына. Оба очень фигуристые и красивые. Я два раза их по телевизору видела. Фигуры у них обалденные. Они жонглируют и обезьян тренируют. В воскресенье передачу смотрела, талия у младшего потоньше будет, чем…

— Таня, что спросил человек в синем пальто?

— В пальто? А-а! Он спросил, где Илья брал порошок.

— И… что ты ответила?

Танечка поморгала коровьими глазами, посмотрела на родителей, на застывшую в дверях Свету с раскрытым от любопытства и нетерпения ртом.

— Я правду сказала. Я видела… тот порошок, что мне Илюха давал, он брал у Усмана. А Усман заорал, что я дура, что про другой порошок надо рассказать. Тот, что он давал, — белый, а нужно рассказать про черный.

— Черный?

— Ну. Прикинь. Я такой никогда не видела. Усман на меня орал, тогда я тоже на него орать стала. Нашел дурочку с переулочка. Что же я, не знаю, что порошки черные не бывают, это же не порох тебе. Про Илюху покричали, про Ленку и Эсфирь. Ленка-то неизвестно от кого беременна, но Илья прямо не отходил от нее последние полгода, с другими ей встречаться не разрешал.

— А потом?

— Потом? — Танечка покосилась на родителей, но ответила: — Потом мы с Усманом спать пошли, поздно уже было. А утром меня какой-то небритый, с усами домой отвез. И весь вечер вчера эти мужики с бешеными глазами, которые нас привезли, по телефону звонили. Я на их языке не понимаю, но цифры-то видно. Людмиле звонили и Ленке. Я сказала им, чтобы не надрывались, сказала, что вы их с собой забрали. Усман ругался — ругался с мужчинами. Такие они злые… противно. Спросили, где вы живете. Но я же не знаю…

Олег вскочил, набрал номер телефона своей квартиры. Номер не отвечал. Черт! Черт! Блин, идиот! Утром их надо было увозить!

Быстро набрав домашний номер Людмилы, послушал длинные гудки. Никто не подходил. Олег неопределенно кивнул хозяевам и в три прыжка оказался в прихожей… Только надев ботинки, вспомнил, что сам, когда звонил днем, запретил женщинам подходить к телефону.

Он вышел из квартиры, забыв толком попрощаться с двумя живыми оплывшими статуями в креслах. В дверях услышал, как женщина, не повышая голоса, сказала мужчине: «Усмана надо арестовать». Мужчина ответил: «Угу» — и послушно набрал номер телефона.

Людмила. День

Людмила положила трубку телефона.

— Олег звонил, обещал быть к семи.

Она подошла к окну, отодвинула тюль, прислонилась лбом к холодной стене и смотрела на улицу с таким ожиданием и светлой грустью, что Елене стало неудобно, но она все-таки кашлянула, похлопав себя по груди пальцами.

— Люд, Люда-а, может, я схожу за солеными огурчиками?

Людмила вздохнула и повернулась к ней.

— Тебе ж сказали — нельзя. Там в холодильнике майонез есть испортившийся, ты его на хлеб намажь. Мне помогало.

— Люда, ты мне что, враг? Ты же тридцать лет назад рожала. Тогда майонез был другой. А меня тошнит. Особенно от тухлого майонеза.

Людмила перевела взгляд из пространства воспоминаний на Елену, сидящую боком на стуле и сложившую руки на уже заметном животе.

— У тебя какой срок-то? Четыре?

— Шестой. А лучше яблочек моченых. Всегда к ним была равнодушна, а сейчас второй месяц по килограмму в неделю съедаю.

— Нет-нет, потерпи. Олег приедет, купит.

Людмила ушла на кухню, а Елена подошла к окну. Капель беззвучно проносилась сверху, минуя их этаж, и звонко падала в ноздреватый снег. С высоты второго этажа и при небольшой близорукости пейзаж за окном был радостным и чистым… Но хотелось не то соленого, не то кислого.

— Люда-а!

Елена тяжело протопала в тапочках сорокового размера на кухню.

— Мне душно. Мне нужно гулять.

— Окно открой.

Елена тяжело села на квадрат белой табуретки с острыми углами и опять вздохнула.

— Ну чего тут ходить, магазин под окнами. Не хочешь выпускать меня, иди сама. Только рыбу не покупай, особенно кильки… Не могу, душа не на месте, не то тошнит, не то случится что-то.

Людмила, только что вспоминавшая прошлую ночь, опять посмотрела на живот Елены.

— Ладно, схожу сама. И быстрее будет, да и мяса надо прикупить. Ты, Лен, борщику поешь, что ли, а то и не завтракала, и не обедала.

Лена всхлипнула и покачала головой:

— Людмила, да ты меня не слушала совсем. Я же тебе говорю — тошнит. Илюху жалко… Кусок в горло не лезет. Томатного сока посмотри, а?

Елена тихо плакала, сидя на табуретке и прижимая ладони к животу. Людмила поцеловала ее в голову и пошла одеваться.


Людмила сбежала по лестнице вниз и, перейдя дорогу, вошла в ближайший магазин. Вспоминая, чего нет самого нужного из продуктов у Олега, она показывала рукой молоденькой продавщице выбранный товар не поштучно, а отрезками на полках.

— Значит, с красненькой пачки чая до полосатого рулета все подряд. И в молочном отделе всю полочку с йогуртами, маслом и так далее. Еще банку соленых огурцов и томатный сок.

Укладывать все купленное пришлось на отдельном столе, стоявшем у высокого окна. Вышедшая из-за прилавка продавщица стала помогать Людмиле.

— Заходите к нам почаще, а то у нас не район, а дом престарелых. Ни поговорить не с кем, ни выручки никакой.

Людмила улыбнулась в ответ, подхватила тяжелые пакеты и пошла поступью русской женщины на сенокосе к дому Олега.

Елена все еще хлюпала носом, не стараясь выглядеть уверенной и красивой.

— Как же я, Людмил? Илюху убили, маме я не нужна, с Валентиной Геннадьевной разругалась вдрызг…

— Не бойсь, прорвемся. Пей свой сок и давай хоть салат какой настругаем.

Олег Данилович

Паркуя машину, Олег уже почти не волновался. В зашторенных окнах тепло горел свет, вкусно пахло с первого этажа. Инициативу Людмилы Олег не одобрил, но результат похода в магазин оценил.

Он рассказал, как прошел день, но слушала его только Людмила. Елена, замкнувшаяся в себе, сидела молча перед телевизором и печально хрумкала пятым за вечер соленым огурцом.

Вместе с Людмилой Олег выработал тактику на завтра: разыскать Усмана, расспросить его подробнее о людях, попросивших его и Татьяну подняться с асфальта и заехать к ним в гости. Елену решено было оставить в квартире. Настроение у нее плаксивое, беременность тоже на нервишки тяжким грузом ложится, пусть сидит дома, пьет томатный сок, все равно ей деваться некуда, а здесь хотя бы бронированная дверь и замки надежные. Хотя, с другой стороны, лучше ее из города совсем вывезти, на всякий случай.

До Эсфири Людмила дозвонилась с третьего раза.

— Эся? Это я!

— Ну слава тебе господи, объявилась! Я уже голову сломала, куда вы могли подеваться. А тут еще в библиотеке разгром… Представляешь, мне с нашей ТЭЦ звонят и намекают, чтобы я вперед за отопление проплатила. Они все бюджетные организации об этом просят, зарплату им, видите ли, не перечислили. Меня даже смех разобрал. Мне, говорю, в ближайшую неделю можете совсем батареи отключить, все равно они сейчас вместо читателей улицу греют. Так где ты пропадаешь-то? Таня недавно звонила, что-то невразумительное несла.

— Мы с Леной у Олега Даниловича, у следователя, отсиживаемся.

— Та-ак, значит, на работу вас завтра не ждать?

— Наверное, не жди.

Слышно было, что Эсфирь собралась высказать что-то резкое, но передумала.

— Да, конечно. Завтра же похороны Илюши. Боюсь, после них я тоже ни на что не буду годна. Знаешь, он в последний раз мне такие ласковые слова говорил…

Людмила испугалась, представив, как сейчас на нее выльется поток эмоций.

— Эся, подожди, тебе с угрозами после вчерашнего звонили?

— Нет. А может, и звонили, меня же на месте не бывает, а если звонки идут, то в библиотеке охранники трубку снимают, а дома муж.

— Эся, ты запиши телефон, в случае чего звони сюда.

Эсфирь Иосифовна, уже всхлипывая, записала номер телефона Олега и опять попыталась рассказать о своих чувствах к Илье, но Людмила была не расположена слушать откровения заведующей и поспешно распрощалась.

Олег слушал разговор внимательно, хотя ужину тоже должное отдал.

— Ну, давай обмозгуем, что же за картина у нас вырисовывается после убийства Ильи, — сказал он, налив себе кофе. — Садись поближе, бери ручку, бумагу, будешь рисовать кружочки. А вопросы я уже написал.

Людмила достала из портфеля ручку, школьную тетрадку и села напротив Олега.

— И, знаешь, позови Елену, у меня к ней тоже вопросы имеются…

Елена осторожно села на жесткую табуретку. Людмила шинковала капусту, Олег просматривал написанное. Людмиле не понравилась бледность Елены.

— Лен, — она кивнула на ее живот, — ты как?

— Чего-то тянет. Хотите, анекдот расскажу? Черный, но в тему.

— Давай.

— Пьяная компания на берегу озера отдыхает. Одному приспичило на водных лыжах покататься. Нанял катер, два раза мимо компании своей проехался и потонул. А эти, на берегу, пьяные-то пьяные, но товарища выручать надо. Кинулись в озеро, выловили. Суетятся, откачивают, искусственное дыхание по очереди делают. А вокруг них ходит тоже пьяная в лом Машка и ворчит: «Ой, не нравится мне он, ой, не нравится». Ее, соответственно, посылают подальше, чтобы не мешала, а она опять: «Не нравится мне он, ребята, не пойму почему». Ее опять посылают по известному адресу, и тут она хлопает себя по лбу и радостно орет: «Ну точно, мужики! Наш же на лыжах был, а этот на коньках!..» Вот мне тоже не нравится ситуация. У кого-то хватило людей и денег, чтобы убить Илью, разгромить библиотеку, напугать нас и не оставить следов…

— Следы всегда остаются, надо только знать, где искать.

Елена от слов Олега скуксилась и потеряла интерес к разговору. Людмиле тоже от анекдота стало совсем невесело.

После этого разговор напоминал общение трех скрытных шизофреников: каждый говорил о своем, будто не слыша других.

Олег Данилович по предварительно написанным пунктам задавал вопросы. Елена смотрела то в стену, то в потолок, только не на собеседников и строила из себя ничего не помнящую идиотку. Людмила рассуждала на темы нравственности и греха смертоубийства. Олег опять задавал вопросы. Шестнадцать пунктов на тему «что видели, что слышали, кто кому что-нибудь передавал при вас или через вас» женщины выдержали стойко и гнули выбранную линию. Только когда опросник дошел до личности Усмана, Елена потупила глаза и быстро взглянула на Людмилу.

Людмила, в свою очередь, посмотрела на Олега, переставила на кухонном столе заварочный чайник подальше от края.

— Обаятельный мужчина, ничего не скажешь. Мне только не нравится, что восточные мужчины перед русскими женщинами павлинами ходят, а своих в ежовых рукавицах держат. Зато как до серьезного дела доходит, так своих, какая бы каракатица и дура жена ни была, поддерживают, а русских или там любых чужих продают и предают не моргнув глазом, как будто они не люди.

Елена поправила складку на юбке, тихо добавила:

— Да они вообще никаких женщин за людей не считают. Илюха, уж какой подарок по жизни был, так хоть заботился обо мне, а Усман… Использовал всех по полной и выбрасывал, как ненужный хлам.

Людмила, боясь спугнуть внезапную искренность Елены, ровным голосом спросила:

— Ты ревнуешь его к Татьяне?

— К Татьяне? — Елена впервые за вечер посмотрела Людмиле в лицо. — Даже в мыслях не было. Я его не ревную, я по нему скучаю. Год назад, ровно год назад, у нас был роман. Целый месяц. Это Усман мне машину подарил. Прощальный, так сказать, подарок. Я в истерике два дня валялась, вам тогда сказала, что заболела, даже справку у врача взяла, успокоительное выписала… А в первый же день, как вышла, Усман в библиотеку пожаловал с новой партией цветов и с новой девушкой. С ним какой-то пузатый дядька, лет на двадцать меня старше. Ты, Людмила, Усмана с его очередной… и этого мужчину чаем на кухне поила, я делала вид, что очень в читальном зале занята. Дядька вокруг меня все крутился, облизывался, как кот на сметанку. Османом звали. Обхохочешься, я его потом в постели Усманом звала, а он и не замечал.

Людмила вся обратилась в слух, Олег Данилович сосредоточенно чертил в тетради геометрические фигуры. Исповедей он наслушался за свою работу много. Но у себя дома да еще от беременной женщины — впервые.

Елена, неприкаянная душа, измаявшаяся от несправедливостей жизни, а скорее от непонимания своего места в этой самой жизни, говорила вроде бы без надрыва, даже улыбаясь:

— Я назло Усману, от тоски, в этот же вечер переспала с Османом. Прямо на раскладушке в библиотеке. По графику в ту ночь было мое дежурство. Часов в одиннадцать приехал Илья, все понял. Отвел Усмана в его «оранжерею» — цветы тогда одну комнату занимали. Не знаю, о чем говорили, сколько. Мне все равно было, я так напилась… страшно вспомнить. Только через месяц мне стало понятно, что Усман все нарочно подстроил. Вспомнила я этого Османа. В машине он сидел, точки свои контролировал, когда я на рынке отоваривалась. Даже вышел на несколько минут, сзади меня в мясном ряду стоял, смотрел, какое мясо выбираю. А я с Усманом третью неделю жила, знала, что на свинину даже смотреть грех. К говядине мусульмане равнодушны, я курицу покупала и баранину. Осман этот потел и в затылок мне дышал, он ниже меня сантиметров на десять. Я тогда, помню, обернулась, отодвинула его в сторону и пошла к машине Усмана…

Елена поискала что-то на столе, сцепила пальцы.

— Людочка, достань мне, пожалуйста, сигареты из сумки. Я не буду курить! Я их разомну и понюхаю табак.

Людмила принесла сумку Елены. Та, достав сигарету, разорвала ее и высыпала в чистую хрустальную пепельницу светло-коричневый табак. На столе лежал коробок спичек. Елена сложила вместе две, подожгла и бросила на горку табака. Спички прогорели быстро, Елена нагнулась и жадно вдохнула сизый дым. Было видно, насколько ей стало легче: руки спокойно устроились на коленях, на лице появилось умиротворенное выражение.

— Осман купил нам путевку по Средиземноморью, — продолжала она. — Две недели. На хрен мне нужна была та Италия или Греция, если на спутника невозможно без легкого омерзения смотреть. Но я выдержала, да и Осман был очень ласковый. Мужчины ведь чувствуют, как к ним относятся. Если чуть слабину дашь — они на шею сядут и ножки свесят, а если равнодушна — они готовы последнее с себя снять за малость внимания… Я этого Усману никогда не прощу…

После круиза мне стало совсем плохо — слишком много пила. Мою пол дома — мы с мамой это руками делаем, и чище, и разминка, — а справа в боку тяжелый ком мешает, печень о себе напоминает. В библиотеке на читателей смотреть не могу, вечером между томами БСЭ плоскую бутылку «Истока» ставлю. Дошла, что называется, до точки. И тут Илья дождался своего часа, он ведь со школы за мной хвостом ходил. Принес он тот самый черный порошок…

Людмила при этих словах нервно вздохнула, Олег перестал штриховать очередной многоугольник и отложил ручку.

— Да, порошок действительно многого стоит. Уже на следующий день к алкоголю меньше тянуло. Илья неделю в библиотеку каждый вечер наведывался, меня контролировал.

— А как он его… применял? — спросила Людмила осторожно и почему-то пошевелила пальцами правой руки, показывая, как насыпают соль.

— Вот так и применял. Смешал с солью, один к двум, соли чуть поменьше, и сказал, что надо эту смесь во все добавлять. На хлеб сыпать и с чаем есть, на картошку отварную. Не кипятить только. Мяса стараться не есть. Я так и делала, баночку с серой солью с собой носила. Эсфирь однажды увидела, разозлилась. Мне кажется, она знала, что это такое. Ее тоже Илья порошком подкармливал. Точно-точно, только она его покупала.

— И сколько он стоит? — Олег смотрел на Елену не отрываясь.

— Половину стоимости золота. Эсфирь потом перепродавала в два раза дороже — я разговор слышала — подругам своим. Илья носил с собой аптекарские весы, маленькие такие, клал на одну чашечку колечки, сережки, лом золотой, а на другую порошок сыпал. Эсфирь в этот же день большую часть порошка развешивала на три части, носила кому-то… Порошок мощный, алкогольную тягу снимает, улучшает обмен веществ. Эсфирь его как омолаживающее средство продавала, вполне может быть и так. А еще он потенцию повышает. Я и так на это дело никогда не жаловалась, а дня через три меня даже к Илье стало тянуть… И потом я же в девятнадцать лет аборт сделала, больше не беременела, врачи сказали, надо курс лечения пройти. Вот и прошла вместе с Илюхой, в читальном зале да у него дома. Мамаша его как-то приехала с дачи не в воскресенье, а в субботу, а мы спим себе рядышком. Ну, она разошлась… Заведующей отделом культуры исполкома нашего города была, сейчас депутат, между прочим… А выражается так, что уши вянут, рыночные девочки, отгоняющие чернож… лиц кавказской национальности, отдыхают рядом с ней…

Олег постучал ручкой по столу, и Елена как бы вынырнула из воспоминаний.

— Усман знал про порошок?

— Да. Но Илья его за нос водил, говорил, что сам перекупает. Один раз Усман у Эсфири купил на вес золота, но всего один раз… Устала я, Людмила. А где Илья брал порошок — честное слово, не знаю. У меня еще немного осталось, дома. Я решила после родов использовать. Рожать все равно надо, раз так судьба распорядилась, тем более он здоровым должен получиться, я же и курить полгода назад бросила. Почти. Я спать пойду, ладно?

Елена, не дожидаясь реакции на свои слова, встала и пошла в спальню. Людмила с Олегом смотрели ей вслед.

— Дела-а.

— Дела. А ты что ожидала? У вас не библиотека, а коллекция уникальных женщин. Значит, Елена знала, Эсфирь тоже, Татьяна пока придуривается, что нет. А ты? Людмила, ты выглядишь на пятнадцать лет моложе своего возраста, Илья тебе племянник… Вполне может быть.

— Нет. Нет. — Людмила замотала головой с интенсивностью пропеллера. — Нет. Я ни при чем.

— Осторожнее, голова отвалится. Будем Эсфири звонить?

— А тебе очень хочется, да? — Глаза Людмилы сузились. — На нее все западают, как только познакомятся, а она у нас Снежная королева. У нее муж держит акции полгорода, любовник на двадцать лет моложе. Что еще надо было? Илья как ни погуливал, а все равно к ней возвращался. Ленка девушка симпатичная, но до Эсфири ей далеко.

— Ты ревнуешь, Людмила! — Олег улыбнулся. — Я хотел построже насчет порошка спросить.

— Завтра. Сейчас уже половина одиннадцатого…

— Хорошо, пойдем спать.

Людмила делала вид, что очень сердится. Олег подыгрывал ей. Пока он раскладывал диван, стелил постель, она усиленно смотрела телевизор. Он подошел сзади и поцеловал в шею. Людмила тут же размякла и увлекла за собой Олега на застланный диван. Олег не сопротивлялся: интересно ведь, что может сделать с тобой женщина, когда она сильно хочет тебя и не стесняется это показать.

Ольга. Утро

Зубодробительный звук пневматической дрели вгрызся прямо в голову. Ольга не меньше десяти секунд уговаривала себя, что это ей снится ужастик, но дрель не замолкала. Она открыла глаза: в пустом проеме двери торчали двое знакомых работяг. Они силились отколоть от бетонной стены как можно больший кусок, а если повезет, то и обрушить весь дом. Ольга смотрела на взмокшее и покрасневшее от натуги лицо похмельного мужика: вне всякого сомнения, именно такая мечта была у него сегодня с утра.

Протиснувшись между рабочих, в комнату вошла мама, села на край кровати.

— Извини, Оль, Валера ночью приехал. До утра я его сдерживала, хотя он рвался класть плитку в ванной, но рабочих отвоевать не удалось. Как твой нарыв?

— Очень хорошо себя чувствует. Зреет.

Мама попыталась продолжить извинения, но дрель после полминутной передышки опять взревела и начала крушить стену. Ольга закрыла уши руками. Минут через пять звуковой пытки дрель опять ненадолго смолкла, и мама нагнулась поближе к Ольге.

— Они недолго, полчасика еще. Может, ты пока в сквере перед домом посидишь? Сегодня обещали плюс семь и солнце. Я тебе кофе приготовила.

Ольга не медлила больше ни секунды, вскочила, не стесняясь прозрачной ночной рубашки, и убежала в ванную одеваться.

Валерий, раскорячившийся на сыром цементном полу, долго не хотел вытаскивать в коридор свой толстый зад. Только когда Ольга задрала ночнушку, спустила трусики и уселась на унитаз, он все-таки соизволил покинуть ванную.

Ольга много читала в литературе, как пристают отчимы к падчерицам, особенно ее впечатлила «Лолита», но с Валерой ничего подобного нельзя было себе представить. Отчим воспринимал Ольгу как домашнее животное: хочет — погладит, хочет — тапкой шлепнет. Зоофилией Валера не страдал и от домогательств Ольга была избавлена, зато с тех пор, как он уговорил маму выйти за него замуж официально — Ольге было тогда тринадцать, — он учил падчерицу жить.

Учил без устали, с утра до вечера, приводя примеры из классики и личного житейского опыта. Каждый проступок Ольги рассматривался вечером под домашним микроскопом, и выводы делались неутешительные. Через полгода совместной жизни Ольгу при виде отчима начинало трясти. Мама объясняла Ольге, что Валера желает ей добра, но дочь молча собрала вещи и уехала на трамвае к отцу. Олегу Даниловичу было все равно, он только боялся, что девочка останется без нормального питания и присмотра.

Валера, видя, как переживает любимая жена, решил вернуть непослушную домашнюю обузу обратно, приехал вместе с мамой и клятвенно обещал нотаций не читать, а также по субботам выдавать карманные деньги. Ольга, просидевшая неделю на отцовских полуказарменных харчах и видевшая его за это время всего два раза, вернулась к маме.

Валерий обещание почти сдержал. Он не донимал Ольгу ежедневно, зато отводил душу по субботам перед выдачей денег, и Ольга вынуждена была терпеть, поскольку и на дискотеку хотелось, и на самые модные сапожки скопить.

После замужества падчерицы Валерий посчитал, что его воспитательная миссия закончилась, и на Ольгу больше вообще не обращал внимания. Ольга услышала из ванной, как мама на кухне попросила Валеру быть аккуратнее с дочерью, а он ей ответил, что надо или к врачу идти, или с ремонтом помогать людям, вырастившим ее на своем горбу.

Лень было выходить, а то Ольга бы напомнила Валере, что зарплата у него раньше была немногим больше отцовских алиментов. Но она по опыту знала, что вступать в пререкания с Валерой — дело неблагодарное и безнадежное. Не меньше полутора часов общих фраз, апелляций к совести, перечислений своих заслуг и ошибок собеседника за последние десять лет…

Ольга решила: себе дороже, уж лучше посидеть в скверике.

Олег. Людмила. Рынок

На сегодня Олег запланировал посетить Эсфирь Иосифовну, Усмана, следственный отдел и племянника Петю. Женщинам он наказал оставаться дома.

Елена не возражала, а Людмила сразу воспротивилась. Олег нудным голосом пытался ее вразумить, она даже согласно кивала в ответ, но в одном была непреклонна: к Усману они поедут вдвоем. Тут же выяснилось, что никто не знает, где он в данный момент проживает.

Елена, позевывая, припомнила несколько квартир, гостиничный номер и даже деревенский дом, но точно сказать, кто конкретно жил на данных жилплощадях из чеченской диаспоры, ни она, ни сами чеченцы не смогли бы. Для чистоты эксперимента решено было проехать на рынок и там узнать адрес Усмана. Ведь связывается как-то с ним руководство рынка, когда возникают неприятности или срочно требуется срубить взятку.

Елена сонно проводила «следаков», пожелала им успехов в охоте.

На рынке гомонили сотни продавцов и тысячи покупателей. «Дурдом на выезде» — обозвала происходящее Людмила и, поймав крутящегося перед ней молодого продавца, рекламирующего «маечку с ажурной вставочкой», строго спросила, где тут дирекция. Продавец на вопрос не ответил, но почему-то сбавил цену на полтинник.

Олег, понимая, насколько авторитетно и чиновно выглядит Людмила, и боясь сердечного приступа у кого-либо из продавцов, потянул свою спутницу за локоть в сторону одноэтажного строения, смутно напоминавшего то, что в советские времена обозначалось буквами «М» и «Ж» на местных картах. Здание выглядело обломком ушедшей эпохи — такого уже лет двадцать не строили даже в провинции.

Дирекция располагалась сразу за комнатами отдыха охранников (они же «побиралы» аренды). На месте секретарши сидела дебелая тетка лет сорока и лениво переругивалась с плохо одетым пареньком за соседним столом. При ближайшем рассмотрении «тетке» оказалось всего тридцать, зато парнишка с зализанными на прямой пробор волосами с проседью тянул на сороковник. Людмилу поразили его ботинки. Ей казалось, что это пыточное средство фабрики «Скороход» перестали выпускать лет тридцать назад. «Парнишка» поджал ноги подальше под стул, на вошедших посмотрел недружелюбно.

Секретарша зато улыбалась во все оставшиеся зубы.

— Вы насчет мест? Так лучше сразу к охранникам. Они и поставят, и правила объяснят.

Олег Данилович, к удивлению Людмилы, приосанился, подтянулся, заиграл глазами и даже сделал какое-то легкое приветственное движение рукой в сторону пышнотелой девушки.

— Работать под вашим руководством было бы праздником! Но мы по делу. Знакомца нашего ищем, Усмана. Второй день ко мне носа не кажет, а у меня дело к нему срочное.

Улыбка у девушки сузилась в два раза, но весеннее настроение не изменилось.

— Дак откуда ж я знаю, где он? Усман заезжает не каждый день, да и то на полчасика, от силы на час.

— А адреса его здешнего у вас нету?

Секретарша даже засмеялась.

— Да вы что, мужчина! Если мне какой из этих джигитов адрес свой продиктует, считай, славу я на весь рынок заработала.

Людмила скромно стояла в сторонке, у вешалки с единственной курткой детского размера, но взрослой заношенности. Сорокалетний «паренек» слушал разговор, не поднимая головы от бумаг. При имени «Усман» его тонкая шея в угрях дернулась, но лица он не поднял.

Олег Данилович и дальше продолжал шутить с перекрашенной, трясущейся от смеха, как белесое желе, секретаршей. Она посоветовала обратиться в ряды цветочников или оптовых продавцов шуб за справкой. Олег чуть ли не поклон ей отвесил в тесной секретарской и ручку чмокнул. Людмила выдержала и это.

На улице она тормознула разбежавшегося Олега:

— Подожди. Там ханурик напротив твоей дамы сердца сидел. Он знает, где Усман живет.

— С чего ты взяла?

— Вот посмотришь. Иди спроси у него зажигалку или еще что-нибудь мужское и приведи сюда.

— Презерватив, что ли, у него одолжить?

— Да, Олежек, общение с рыночными девушками очень влияет на твои умственные…

— Я понял. Иду.

Через минуту ханурик курил Олеговы сигареты на крыльце дирекции, изо всех сил строя из себя важную птицу.

— Знаю, где Усман проживает, так ведь, Олег Данилович, за так и прыщ не вскочит.

Олег не помнил, чтобы он представлялся в секретарской по имени и отчеству, взглянул на собеседника внимательнее и вспомнил:

— Женька. Трипанов. Не узнал тебя. Какими судьбами ты здесь себе работу нашел? Теплое местечко, да еще напротив такой королевы.

— Эта королева сидит за своим столом совсем для других целей: обслуживает директора и его двух замов, а всю секретарскую работу веду я.

Людмиле стало тоскливо. Не нравился ей этот недомерок, от него шла волна зависти и злобы. Но на Людмилу и Олега Даниловича Женя смотрел вполне благожелательно. Как же, к нему с просьбой обращаются, зависят от него. Приятно…

— В начале этого года, Олег Данилович, я мамке в кафе вон в том, — Женя махнул за ряды полосатых торговых палаток, — помогал полы мыть. Рынок день рождения директора справлял. Перепили, естественно. Начали столы крушить, на меня один уронили да еще наступили сверху.

Олег слушал с серьезным и сочувствующим видом. Людмила еле сдерживала смех.

— Я утром по мамкиному совету в травмопункт пошел, справку о нанесении мне телесных повреждений взял. И в милицию. Вызов ночью на разгром кафе в местном отделении был, мое заявление тоже к делу пришпилили. Утром я заявление подал, а вечером ко мне сам Степан Владимирович приехал, директор. Посоветовал заявление забрать и к нему в понедельник для разговора о работе подойти. Я подошел. Мамке за идею в прошлом месяце разрешил кошку завести.

Людмила не выдержала, плечи ее затряслись от смеха. Она отвернулась и стала сбивать капающие сосульки на деревянных перилах крыльца.

У Олега Даниловича выдержки оказалось побольше. Он пожал Жене руку.

— Молодец. Не растерялся. А сколько ты хочешь за адрес Усмана?

— Вы к нему как милиционер или как покупатель пойдете?

— По службе. Есть пара неприятных вопросов.

При слове «неприятных» лицо Жени пошло мелкими морщинами радости.

— Тогда я вам бесплатно скажу.

Он достал из кармана засаленной болоньевой курточки новый блокнот с яркой ручкой, подробно и очень толково нарисовал план пригорода, крестиком отметил частный дом, который снимал Усман. Олег еще раз с благодарностью потряс Жене руку. Тот охотно ответил на рукопожатие и скромно добавил:

— У меня и компрометирующий матерьялец на него есть…

— Пока не надо. — Олег убрал руку.

— Знаешь, почему он Усмана сдать хочет? — спросил Олег Людмилу, останавливаясь за чертой рынка.

— Из зависти.

— Из ненависти, Люда, из ненависти. Женечка этот в свое время папашку родного отравил. Хотели ему дать по максимуму, но мама его, женщина нищая, но въедливая и ядовитая, его на обследование в психушку положила. Женечка там целый месяц рассказывал, как он отца и всех ненавидит. Пять лет его там выдержали. Вернулся и почти десять лет не мог на нормальную работу устроиться. Его из жалости возьмут, а он через месяц такие сплетни пускает… Вот и выгоняют отовсюду.

Я помню его показания по делу. Отец у него был виноват в том, что он маленького роста, мамка в том, что он некрасивый, долг школы был сделать его отличником, а она не сделала… И, конечно же, главный виновник — государство: обязано было дать ему хорошую должность и много денег, но «прокинуло» в лучших его традициях. Короче, все виноваты, все обязаны, только не он сам. Депрессивный синдром, шизофрения.

— А ты этому говну руку жал!

— Противоядие вырабатываю.

У машины Олег замялся, придумывая, как бы потактичнее отговорить Людмилу ехать с ним на опасную встречу с Усманом. А Людмила вдруг сама пришла ему на помощь:

— Знаешь, Олег, ты не обижайся, но я с тобой к Усману не поеду. Он человек резкий, друзья его еще хуже, опасно. Я сейчас машину от библиотеки заберу и к тебе домой поеду, за Ленкой пригляжу, ужин сготовлю.

— Правильно, милая, езжай. Только по пути никуда не сворачивай. К Эсфири без меня не езди, мне ее реакцию на первые вопросы посмотреть важно.

Людмила подставила щеку для поцелуя и побежала к автобусной остановке. Олег достал из кармана начерченный Женей план, еще раз внимательно вгляделся.

Людмила Михайловна

«Бээмвушка» сиротливо стояла на прежнем месте, напротив библиотеки. Пролом в стене здания был затянут строительной сеткой и толстым полиэтиленом. Вид Людмиле не понравился. Она не стала заходить на работу — успеется еще.

Темно-зеленая машина ласково мяукнула Людмиле сигнализацией.

— Девочка моя, соскучилась здесь без меня, замерзла…

Включив зажигание, Людмила быстро осмотрела машину изнутри. Вроде бы ничего не пропало. Стрела обогрева подошла к норме, и мотор плавно завелся.

Ехать сейчас, в десять утра обратно на квартиру Олега? Это значит потерять несколько часов, которые могут решить чью-то судьбу. Людмила чувствовала, что именно теперь, а не сразу после гибели Ильи, начинают разворачиваться события. Непонятно, из-за чего произошла отсрочка, но Таню и Эсфирь пока серьезно не трясли.

«БМВ» въехала в центральную, старую часть города, свернула к высотному «цэковскому» дому. Эта башня, сама по себе неплохая, среди двухэтажных купеческих особняков смотрелась бетонной сваей на ромашковом поле. Зато с парковкой для автомобилей проблем не было, и подъезжать было удобно.

Людмила достала из сумки черный платок вологодских кружев, повязала на голову и вошла в дом. У нужной квартиры остановилась, оглянулась. Дверь стояла раскрытая настежь, на полу лестничной клетки валялись две сломанные гвоздики и мелкие ветки елок. Старушка в черном платке спустилась с верхнего этажа, прошла мимо Людмилы, оглянулась.

— Здравствуйте, вы к Валентине? Она на кладбище, Илюшу хоронит.

Людмила невнятно забормотала «да-да» и прошла вслед за старухой в квартиру. Охранник в камуфляжной форме на табуретке в прихожей оторвался от газеты, но на вошедших посмотрел без интереса.

Людмила была здесь только один раз — несколько лет назад, когда Егор увез Илью в деревню. В квартире мало что изменилось. Все та же роскошь, штучная мебель, заказной хрусталь светальников, диваны и кресла с гобеленами ручной работы. Картин только стало больше.

Людмила покосилась на накрытый для поминок стол в гостиной, на женщин в черном, тихо попивающих водку. В комнате Ильи никого не было. Сев с ногами на диван, Людмила накрылась пледом и загляделась на медленное колыхание разноцветных рыб в огромном аквариуме. Илья уже в земле лежит, а они плавают…

Что же такое творится вокруг? С чем связался племянник?.. И если Людмила правильно догадывается, тогда опасность угрожает буквально всем, и ей в том числе.

Вскоре послышались негромкий гул голосов, шарканье многих ног. Кто-то заглянул в комнату. Пора было выбираться в общую массу скорбящих.

Людмила вошла в гостиную. Гости рассаживались за столом. Среди приехавших было много людей, чьи лица часто мелькали на местном телевидении и в прессе.

Валентина Геннадьевна сидела во главе стола, спиной к окну. Лица на ней не было — белый обрюзгший овал, две точки глаз и бледная полоска сжатого рта.

Среди множества незнакомых лиц Людмила увидела растолстевшего Егора и несколько человек из центральной библиотеки.

Белой красивой куклой сидела за столом Эсфирь. Она, как и Валентина, никого вокруг себя не видела. Людмила слышала, как шушукались женщины о происшествии на кладбище: Эсфирь упала у гроба в обморок и после этого не сказала ни слова и ходит как автомат. Муж ее, кабанистого вида деляга, прикидывался, будто не понимает, почему его жена в ступоре. Он поставил перед ней стакан водки, и она каждые пять минут отпивала по глотку, полностью уйдя в себя. Людмила подошла к заведующей, поздоровалась с Геннадием. Тот спросил, где она и Елена пропадают. Людмила доложилась, что сейчас они живут у знакомого следователя, а у Елены тоже нервный срыв. Помолчав, добавила:

— Она призналась, от кого беременна.

Геннадий, больше занятый женой, чем проблемами ее сотрудниц, автоматически спросил:

— И от кого же?

— От Ильи. Он ее долго обхаживал, даже свой драгоценный порошок тратил — от алкоголя отучал.

Людмила говорила это для Эсфири, но та не отреагировала, так и сидела бледным истуканом. Зато заметно вздрогнул Геннадий.

— Какой порошок?

Людмила перевела взгляд с заведующей на ее мужа.

— Лечебный. Не обращайте внимания, это я заговорилась.

Эсфирь отпила водки, посмотрела на Людмилу и прошелестела:

— Мне плохо. Мне без него плохо.

Геннадий приобнял жену, что-то проговорил на ухо, и они встали из-за стола как раз в тот момент, когда все расселись. Через пять минут Геннадий увез жену. Эсфирь, уже одетая, заглянула в комнату, нашла взглядом Людмилу и показала знаком: позвони. Людмила согласно кивнула головой.

Гости наполняли рюмки, тарелки, разговоры стихли. На столе стояла поминальная еда, годная и для христиан, и для иудеев. Две женщины-распорядительницы деловито пересчитывали приборы и бокалы. Егор раз в пять минут опрокидывал в себя рюмку водки, не дожидаясь других. Валентина Геннадьевна сидела безмолвным памятником, не шевелясь.

Первым встал пожилой мужчина в сером костюме, произнес приличествующую случаю речь. Людмила, хоть и за рулем, от поминальной рюмки отказаться не могла.

Тосты следовали один за другим. Как всегда, говорили, что смерть забирает первыми самых лучших, кто-то вспоминал об ушедших родственниках и знакомых. Одноклассники Ильи клялись найти убийцу. В общем, обычные разговоры при необычной, болезненной ситуации.

Через час гости расположились более вольно, образовав «группы по интересам». Людмила постепенно передвигалась ближе к Валентине Геннадьевне. Егор поглядывал на родственницу, она опускала глаза, выражая сочувствие и неприязнь к нему одновременно, но на контакт не шла. Ей нужна была Валентина.

Убитая горем мать на общие разговоры реагировала слабо. Иногда она поднимала глаза, оглядывая собравшихся, и Людмиле становилось страшно от этого взгляда. Тяжелая ненависть, смертельная. Это не мелкий завистник Женечка с дрожащим от беспомощной ненависти голосом, это сильная женщина, у которой осталась одна в жизни цель — месть.

Людмила села рядом с Валентиной, налила две рюмки, одну протянула ей. На старой руке блеснуло единственное бриллиантовое кольцо. Общий вес пятнадцати камней составлял шесть каратов. Кольцо на фоне черной одежды сверкало луной в ночной луже.

— Тому, кто найдет убийцу, отдам, — обронила Валентина, перехватив взгляд Людмилы.

Людмила намеренно пропустила мимо ушей эти слова, сказанные тихо и без вызова.

— Валентина Геннадьевна, я с вами насчет Елены хотела поговорить.

На застывшем лице мелькнуло какое-то подобие жизни.

— Где она?

— Вы знаете, что всем работающим в библиотеке угрожали? — вопросом на вопрос ответила Людмила.

— Знаю. Но это несерьезно. Было бы серьезно, из вас уже все сведения выбили бы.

— Может быть. А может, у тех, кто ищет порошок, другая версия появилась и они только на время от нас отстали… Ленку жалко, она же на шестом месяце. Летом уже с внуком вас, Валентина Геннадьевна, поздравить можно будет.

Валентина прикрыла глаза.

— Что ей нужно?

— Ей? Здоровья. Она хочет вовремя родить нормального ребенка. Конечно, если что случится, для нее это будет огромная трагедия. Но ведь молодость… она быстро придет в себя. Пройдет пара лет, Елена оклемается, найдет другого мужчину, родит себе другого ребенка. А вот вы останетесь без внука. У вас второй возможности нет и никогда не будет.

Людмила наблюдала за Валентиной. Эта женщина ее всегда пугала.

— Не будет… Сына уже нет.

Валентина Геннадьевна встала, взяла за горлышко нераспечатанную бутылку водки, взвесила ее, как гранату перед броском, и с размаху ударила по тарелке перед собой.

На звон разбившейся с грохотом посуды оглянулись все за столом, вернулись курящие из коридора, вбежал охранник.

Валентина продолжала колотить по тарелкам и салатницам горлышком разбитой бутылки. С руки потекла кровь, разбрызгиваясь вместе с разлетавшейся с блюд едой. Никто не осмелился подойти и успокоить пожилую женщину — ее крутой нрав был всем известен. Через минуту она выронила осколки, села, схватилась за пораненную руку и заплакала, молча сглатывая слезы. Людмила обняла Валентину, и та, уткнувшись ей в грудь, затихла.

Истерика продолжалась минут пять; гости сидели молча, оцепенев. Как только Валентина замолкла, за столом оживились, заговорили. Вспоминали наперебой, женщины причитали: мол, поплакала, теперь легче будет, с кухни принесли стакан с валокордином, Егор достал из кармана пиджака упаковку тазепама.

Руку быстро и умело перевязал охранник. Валентина извинилась перед гостями, и поминки пошли своим чередом. Через двадцать минут она наклонилась к Людмиле:

— Не могу больше. Пойдем, позвоним Елене, ей тоже надо было на поминках быть.

— Не получится. Олег… ну, следователь… запретил нам к телефону подходить. Если хочешь, мы можем подъехать туда.

— Поехали. Я Елену на даче поселю и охранника дам. Илья говорил, у нее в семье напряги?

— Да. С отчимом и матерью конфликт.

— Ну поехали, чего тут сидеть. Илью уже не вернешь, надо наследника спасать.

Валентина Геннадьевна и Людмила ушли с поминок не прощаясь. Егор попытался с ними заговорить, но Людмила оттолкнула его, бросив на ходу:

— Помог сыну погибнуть, сволочь. Говорила тебе, не лезь туда, где ничего не понимаешь.

Валентина ее слов не услышала, а Егор сел обратно на свое место и заплакал, уткнувшись лицом в ладони.


До дома Олега доехали за пять минут. Охранник вел машину быстро, сноровисто, не нарушив ни одного правила движения.

Елена смотрела телевизор со стаканом томатного сока в руках. Повернувшись на скрип открываемой двери, она замерла, потом вгляделась в лицо Валентины, встала, подошла ближе, и женщины обнялись. Елена тонко заголосила:

— Как же я теперь, я совсем одинокая стала!

Вслед ей заплакала Валентина Геннадьевна, за ними заревела и Людмила.

Охранник потоптался в дверях и тихо ушел на кухню.

Валентина Геннадьевна долго рассиживаться не стала, велела Елене собраться и попросила Людмилу проводить их до загородного дома.

Ольга. День

Сидеть в скверике на свежем воздухе в середине марта месяца, конечно, полезно, но холодно. Ветерок Ольга чувствовала щекой. Через час стало скучно смотреть на собачников и пенсионеров. От гомона детишек, ковыряющих лопатками раскисший снег, заныла голова, а ревнивые взгляды мамаш, следящих, не обидел ли кто их чад, раздражали.

Еще час ушел на медленный проход вокруг дома по знакомым улицам, но настроение не улучшилось. Идти, прикрывая безобразно перекошенное флюсом лицо, и бояться встретить школьных знакомых — удовольствие ниже среднего.

Если рабочие так же активно работают, как с утра, то за это время они должны были навесить двери не только в двух комнатах, но и в ванной, да еще и у соседей по лестничной клетке.

Ольга остановилась перед своим подъездом, задрала голову. Отвратительного звука дрели слышно не было. Надо идти.

В квартире царила семейная идиллия. Мама потчевала отчима украинским борщом насыщенного свекольного цвета и жареной курочкой. На вошедшую Ольгу оба посмотрели с недоумением — видимо, успели забыть, что она приехала. Мама, правда, тут же заулыбалась и приглашающе замахала красивой рукой.

— Мой быстрее руки, все остынет.

Ольга сморщилась, представив горячий борщ во рту. Вид чавкающего отчима в домашней растянутой майке тоже аппетита не вызывал. За три года он прибавил килограммов пятнадцать.

— А рабочие ушли?

— С чего бы это? — Валерий придвинул к себе тарелку с половиной курицы. — Обедать они пошли. Сейчас вдарят по двести грамм, пельменями закусят и придут скрытую проводку делать.

Отчим толстыми пальцами разрывал тельце жареной птицы, засовывал в рот белое мясо.

— Скрытая проводка — это когда в стене выдалбливают желобки и туда вкладывают провода? — уточнила Ольга.

— Именно. Мама у тебя в Питере, между прочим, углядела.

— Значит, опять дрель…

— А что делать? — Отчим повернулся к Ольге. — Ты извини, но что же нам в разгромленной квартире жить только потому, что ты к врачу идти боишься?

Мама поморщилась, с укоризной посмотрела на мужа, но ничего не сказала. А дверь в комнату Ольги так и стояла около обгрызанного буквой «Г» косяка. Выбирать не приходилось.

Ольга не спеша собралась, позвонила несколько раз отцу, но там никто не брал трубку. Мама погладила взрослую дочь по голове, попросила не уходить, но Ольга обещала зайти, когда со здоровьем станет получше. Отчим извинился за резкость и пожал на прощание Ольге руку.

Олег. Усман

Олег еще раз сверился с планом, сориентировался то водонапорной башне и, отсчитав от нее четыре дома, встал напротив двухэтажного особнячка. Эту северную окраину изначально занимали горожане со средним достатком, не пожелавшие расстаться с собственными домами даже в период всеобщей «хрущебации». Многим удалось обойти или подмазать власти и получить вдобавок к дому квадратные метры в пятиэтажках, прописав в редких в городишке коммуналках дышащих на ладан родственников.

Теперь дома на окраине стали для многих семей кормильцами. Их сдавали внаем, причем с большой прибылью.

Олег оценил усадебку сначала из окна машины, затем вышел, побил для видимости старым ботинком еще более старое колесо машины и прикинул, где может находиться сейчас Усман. Дом выглядел пустым.

Ждать не хотелось, да и времени не было. Олег как бы от тепла распахнул ненароком куртку, поправил кобуру под мышкой, расстегнул кнопку фиксатора и, подойдя к калитке, открыл ее хлипкий затвор.

На крыльцо сразу не поднялся, по привычке сперва обошел дом со всех сторон. Задержался около мусорной кучи, хмыкнул, увидев, что выбросили на помойку.

У входа на застекленную веранду белел электрический звонок. Олег нажал на кнопку, хулигански воспроизведя азбукой Морзе неприличное слово. Дверь открывать никто не спешил, внутри даже стало еще тише. Наверное, мыши и кошки решили подождать дальнейших действий гостя.

Олег вслушался в тишину… На втором этаже скрипнула дверь, крякнула половица под ногой.

Отойдя на десяток метров к калитке, Олег задрал голову.

— Усман, слышь! Разговор есть!

Занавеска на втором этаже потемнела силуэтом человека у окна.

— Усман, ты чего там, чужую жену, что ли, трахаешь и от мужа прячешься?

Занавеска подскочила вверх, и в окне, прилипнув к стеклу, обрисовался весь Усман, по пояс раздетый. Он показывал пальцем попеременно то вниз, то на свой рот, прося Олега не орать на всю улицу.

Олег вернулся к двери, и она тут же распахнулась. Усман в одних тренировочных штанах на порог не вышел, а втянул Олега внутрь.

— Заходи и перестань кричать. Не улица здесь, а филиал вашего центрального телевидения. Все знают, кто, где, с кем, и еще выводы вместо тебя сделают. Ужас, зашла знакомая на минутку, а ты кричишь. Мало ли что подумают.

— Так ты, дорогой, ее в спальню зачем повел? Чай пить?

— Почему в спальню?

— Потому что дом типовой. На втором этаже у всех спальни. А у тебя там что? Кабинет?

— Нет… Тоже спальня. А ты зачем приехал? Случилось что?

— Надо же! — Олег развел руками. — Илью убили, библиотеку, где у тебя, между прочим, тысяча с лишним цветов пропала, разгромили, женщинам, которых ты знаешь, угрожают, а ты интересуешься, не случилось ли что. Кончай валенком прикидываться, поговорить надо.

— Надо. Только подожди немного, я девушку провожу.

— Проводи. Но, Усман, времени у меня в обрез, долгими проводами не увлекайся.

— Я, когда нервничаю, Олег Данилович, очень трахаться хочу. Но на сегодня все — ты мне кайф перебил часа на три точно. Я быстро провожу, здесь слышимость слишком хорошая.

— Лады. А я пока чайник поставлю, проголодался.

Через пятнадцать минут мужчины сидели за столом, покрытым клетчатой клеенкой. Девушка, видно, была вышколенная, тихонько ушла домой, даже не полюбопытствовала, что же это за гость такой пожаловал, что ее так быстро спровадили.

Олег пил чай, Усман вроде бы тоже, но разбавлял его на две трети коньяком.

— Не хочу я светиться сейчас в Городке. Была бы возможность, домой бы уехал, но присматривать за бизнесом надо. Гнилое дело получилось.

— Ты, Усман, не пугай, ты объясни, каким боком ты в нем завязан?

— Да никаким. Случайно. Илья осенью еще разрешил посидеть мне с другом ночью в библиотеке. Танечку он нам дал, а вторую мы профессионалку взяли. Я хотел и третью прихватить, но друг, очень уважаемый человек, сказал «не надо». Илья услышал, пошептался с ним. Друг повеселел. Пока мы ели-пили, друг совсем себя хорошо почувствовал, девушек щипать начал. На другой день после работы опять в библиотеку попросился. Илья разрешил. Они опять пошептались, и я видел, что Илья другу пакетик дал. Я обиделся, думал, героин-шмараин, трава какая-нибудь. Но Илья объяснил, что это народное китайское средство. Они, китайцы, маленькие, но очень злоебучие. Вот из-за этого самого порошка. Ну, мне такого не надо, наоборот, не знаю, как до вечера дорабатываю, мучаюсь очень. А друг обрадовался, понравилось. У него на шее цепь была ну… — Усман посмотрел на руки Олега, потом на свои, — с твои два пальца толщиной. Первые две порции он за деньги брал, а за следующие Илья попросил золото. Друг взял. Двести граммов. Цепь на двести потянула.

— А ты?

— Я во второй вечер подождал, пока друг расслабится, и по-хорошему попросил объяснить, в чем дело. Оказалось, порошок потенцию повышает и при этом здоровью не вредит, а, наоборот, давление там всякое выравнивает, кислотно-щелочной опять же баланс. Илья убеждал, что волосы на лысине через год применения начинают расти.

— И член увеличивается?

— Нет. Но стоит. Действовать не сразу начинает, часа через три, и не меньше чем на сутки. А если неделю порошок попить, то самочувствие целый месяц отличное.

— А потом?

— Потом становится как обычно.

— Без осложнений?

— Вот именно. Понимаешь, сколько может такой порошок стоить? Илья продешевил… Я с ним поговорил серьезно, предложил свои услуги. Говорю, пятьдесят килограммов у тебя на вес золота возьму, а он смеется: у меня, говорит, всего десять. Чего смеялся? Плакать было надо. Всего десять, а он его дешевле наркотиков продает. Идиот. Был. И я тебе, Олег Данилович, скажу: не знаю я, где он его брал, знаю только, кому продавал. А месяц назад Илья сказал, что порошка больше нет. Его уламывали за любые деньги, а он — нет, и все тут. Я его предупреждал: уезжай, беги отсюда, пока новую партию не получишь, а Илья все надеялся раздобыть хотя бы килограмм.

Олег наблюдал за пьянеющим Усманом. Движения его стали вялыми, взгляд не мог задержаться надолго на одном месте, глаза прикрылись опухшими веками.

— Мне, Олег Данилович, не надо было лезть с самого начала. Мне и «травы» своей хватает — я не цветы имею в виду.

— Понял. Ты его прямо здесь фасуешь, как я понял. Не боишься?

— Откуда ты знаешь, что здесь?

— Мусор сжигать надо. У тебя на заднем дворе гора выкинутых спичек, а сейчас каждый школьник знает, что марихуану, за которую тебя все никак не посадят, продают в спичечных коробках и влезает в каждый четыре грамма сухой «травы».

— Да, надо сегодня же сжечь. Зря я с Ильей связался… Жадность. Жадность мне спать не давала. Дело новое, никто пока его под себя не подмял, заработать можно — ого-го! Я и влез. Когда меня с Танькой к «друзьям» привезли, я думал, и ее, и меня там же оставят — и концы в воду. Но отпустили…

— А что за «друзья»?

— Я плохо их знаю. На рынке видел. Они серьезными делами занимаются. Крупные поставки запчастей, автомобили, сырье… Я по сравнению с ними мелкая сошка. Шефа этих ребят никто не видел. Знаю только, что кличка у него Телец.

— Подожди. Телец… Два года назад латунные чурки, два вагона, в Прибалтику продали как металлическую стружку…

— Вот-вот. Двоих посадили, но денег и организатора дела не нашли. Серьезные люди… Не лезь ты тоже туда, Олег Данилович. Пускай они свои бешеные бабки зашибают, зато нам спокойнее и мы живые.

— Это ты про себя говоришь? Ты? По моим сведениям, через твои цветочные точки до десяти килограммов в месяц «травы» уходит.

— Олег, «трава» — она как алкоголь. Ее тысячи лет курили, курят и будут курить. Если я перестану ее продавать, будет продавать другой. Но качество может стать хуже, цена снизится или подскочит. А сейчас рынок стабильный. И потом я же не героин продаю, не экстази, от которого у мальчиков крыша едет. Давай выпьем.

— Давай… Усман, а скажи, почему ты здесь сидишь, в Городке?

— А где? В Москве и Питере все занято, в вашем Городке я летное училище закончил, знаю всех…

— Нет, я имею в виду родной дом. У тебя же там семья, насколько я помню по прежним сведениям? Двое детей.

— А-а. Там нет работы.

— Здесь тоже нет. Сотни людей без работы. Ну а почему семью сюда не выпишешь?

— Жену, что ли?

— Жену.

— Не-ет. У нас так не делают.

— Почему?

Усман задумался.

— Руки должны быть свободными… А главное — пока я далеко, я для нее бог, а когда рядом, она пилить начинает: мол, почему дома не бываешь?

— А ты будь.

— Не-ет. Не могу. Скучно очень. Слушай, чего ты так сидишь, еще выпей. И хватит о женщинах, чего о них говорить.

— Не скажи. Бог сделал мужчину и женщину, значит…

— Все, Олег Данилович, я устал об этом думать. Ты лучше скажи, как расследование идет.

— Никак. Друзей Ильи опрашивают, заведующую, скоро за Елену с Людмилой возьмутся. Я их пока у себя поселил, пускай от неприятностей отдохнут.

— Хороший ты мужик, Олег Данилович, я тебе как на духу говорю: не нужно этим заниматься, брось. Такие люди порошком заинтересовались… страшно сказать. Экспертизу уже сделали. Мне один знакомый сказал, покупатель, что в порошке молекулы не так, как обычно, сцеплены, поэтому эффект лечебный очень сильный.

— Н-да… — Олег понюхал бутылку с коньяком. — Хороший.

— Конечно, хороший. Себе брал.

Олег немного налил в свою чашку, выпил в три глотка.

— Очень хороший. А я думал, ты в этом деле завяз, помочь хотел и спросить тоже хотел…

— Что знал, я уже сказал.

— Верю. Ладно, поехал я, дома уже волнуются. А ты мой телефон запиши, мало ли… Не дай бог, конечно, но вдруг пригожусь.

— Может быть. А знаешь, кто в библиотеке самый хитрый?

— Эсфирь?

— Эська тоже. Но Людмила просто дьявол. А с Эськой я бы покуролесил…

Олег понял, что пора уходить. Усман поставил на стол вторую бутылку и уже не очень четко выговаривал слова. Такого «джигита» всегда больше всего интересуют две женщины — та, которая сейчас будет с ним спать, и та, которая «не дала». Промежуточные варианты на втором плане. Эсфирь с Усманом не спала ни разу, хотя, по словам Людмилы, он ей даже деньги большие предлагал. Ясно, что она стала у Усмана «пунктиком».

Олег налил еще, задумался, глядя в чашку с переливающимся золотистыми бликами коньяком. Выяснить особо ничего не удалось, но и отрицательный результат — тоже пища для размышлений. Значит, люди, которые ищут выход на порошок, сами найдут женщин. Подождут, пока все успокоится, и прищучат в нужном месте.

Очень хотелось есть. Сумерки за окном почернели, был уже вечер.

Сидеть рядом с пьяным Усманом больше не имело смысла. Олег, представив приготовленный Людмилой ужин, распрощался и быстро вышел из прокуренного дома к машине.

До дома он доехал за двадцать минут, решив не задерживаться для покупки цветов или торта: лучше завтра просто дать Людмиле деньги на хозяйство, и пусть она их тратит на свое усмотрение.

Когда он подъехал к дому, в сердце кольнуло ледяной сосулькой. В окнах квартиры света не было. Ясно, что женщин нет. Домой уехали?.. Может, записку оставили?.. Но скорее всего их нашли. Черт! Черт! Идиот, сам же всем рассказал!

На лестничной площадке следов борьбы не наблюдалось, признаков взлома на первый взгляд тоже. Квартира была пуста.

Олег включил свет в прихожей, прошелся по комнатам, заглянул на кухню, где пахло горячей едой, и в ванную. Никого. Он вернулся в прихожую. Над тумбочкой для обуви, на зеркале в нижнем углу краснел размазанный кровавый след.

Людмила. Дача Валентины Геннадьевны

Дачный поселок отличался от пригорода тем, что находился подальше от города, за речкой, и был лет на пятьдесят моложе. Дома здесь были самые разные: от «курятников», или «скворечников», до «дворцов в миниатюре».

На участках, даже возле «избушек на ножках», стояли преимущественно иномарки. В Городке можно было ездить на нерастаможенных машинах, все этим и пользовались. Покатаются полгода и продают. Поэтому «Мерседес» Валентины Геннадьевны в дачном кооперативе провинциального городишки никого в шок не ввел.

Дом Валентины на замок не тянул, но два этажа добротной кладки вызывали если не зависть, то уважение.

Елена с удовольствием огляделась по сторонам. Выйдя из машины, с радостью осмотрела участок и всплеснула руками при виде дачи:

— Господи, красота какая!

Людмила увидела, что Валентине приятна похвала. Еще бы, столько сил на дом убить, а никому он не нужен. Людмила подумала, что Елена еще отыграется на Валентине за все полгода, что та ее шлюхой звала. Теперь эта шлюха и ее ребенок — свет в окошке для одной из самых влиятельных и богатых женщин Городка.

Снега на участке почти не осталось — дом стоял на пригорке. Тропинки были вычищены. На шум подъехавшей машины из дома выкатилась пухлая старушка в платке, темной длинной юбке и жилетке из ватника. Валентина расцеловалась с ней.

— Познакомьтесь, тетя моя, Надежда. От детей сбежала, здесь ей больше нравится, да и мне спокойней. Вот, Надя, невестка моя, с наследством Илюшиным. Присмотрись.

— Да вижу. Слава те, Господи, сподобил Господь, не оставил без наследника. Че у тебя с рукой, Валя?

Валентина Геннадьевна посмотрела на пропитавшийся кровью бинт.

— Ничего особенного, понервничала и порезалась.

Елена и Валентина, как проснувшись после трехдневного мутного сна, еще шатающиеся от несчастья, но уже улыбающиеся, вошли в дом. Елена ахала, дотрагиваясь до красивой мебели.

Охранник достал из багажника пакеты с купленной по дороге едой, понес на кухню. Людмила обратила внимание на веревки с развешенным бельем во дворе. Между простынями, наволочками и старушечьими панталонами на прищепках болтались два памперса.

Весенний воздух, свежесть таявшего снега и печного дыма. Далекий лай собак, сумерки. Людмиле было хорошо, но не хватало чего-то… Олега. Надо ехать к нему, надо обязательно рассказать, что вокруг весна и что им надо быть вместе…

В доме суетились на кухне, готовились ужинать. Елена слушала рассказ Валентины о похоронах: новоиспеченная свекровь подробно перечисляла, кто был на поминках, кто что говорил и кто как выглядел. Надо же, а Людмиле казалось, что она ничего не замечала. Илью Валентина не упомянула ни разу, Елена тоже.

Охранник сосредоточенно жевал котлету, посматривал на часы. Людмила решила, что и ей уже пора.

— Валя, мне ехать надо. Я думаю, охранник тебе сегодня без надобности?

— Езжай. Я на всякий случай Ленку к соседке на ночь устрою.

— Валентина, я хотела спросить. Чего это у вас во дворе памперсы на веревке делают?

— А-а. Это Надежда экономит. Они с подружкой у соседского ребенка писанных памперсов набрали, постирали и высушить решили.

— Ну и как?

Старая тетка отвернулась, зачем-то протерла блестящий самовар.

— Как… Второй месяц сушат. Подружке уже надоело, а эта днем их на солнце вывешивает, а вечером на печку кладет.

— Там же гель.

— Да я уже объясняла. А она все свои эксперименты химические ставит. Надя, высохли памперсы-то?

— Не очень…

Охранник встал из-за стола.

— Я поехал?

— Езжай, Сережа. Людмилу обязательно до дома довези.

— Я к Олегу поеду.

— Сережа, довезешь, куда скажет. Я тебе, Людмил, завидую. Всю жизнь не понимала, а теперь завидую.

— Ладно, мне пора.

Людмила расцеловалась на прощание с Еленой, с Валентиной и даже с Надеждой.


До дома Олега Сергей довез ее за полчаса.

Людмила ехала с приоткрытым окном. Весенний воздух волновал иллюзией новой жизни. С замиранием в животе Людмила представляла, как сейчас приготовит ужин, а потом приедет Олег, и она, накормив его, ночью будет спать рядом с ним. С ума сойти! А она уже и не надеялась на такое счастье — влюбиться. В библиотеке многие за ней ухаживали, в прошлом году вдовый профессор из местного станкостроительного института даже предложение ей сделал, но Людмила представила, как будет жить с ним бок о бок, видеть каждый день его обрюзгшее немолодое лицо с посиневшей нижней губой, волосатый живот, нависающий над тренировочными штанами… Нет. Покутить в кафе раз в месяц и после этого переспать — можно, но не более того. Сейчас же Людмила от одной только мысли об Олеге чувствовала, как твердеют соски, и в груди становилось тревожно от предстоящего наслаждения.

Надо что-нибудь повкуснее прикупить. В знакомом магазине напротив подъезда Олега продавщица радостно улыбнулась — вспомнила вчерашнюю выручку. Людмила и сегодня не особенно стеснялась в выборе, взяла даже фруктовый торт за бешеную цену. Калорий в нем не так уж много, можно себе позволить. Хотя она уже второй день не бегает по утрам, и вскоре это может отразиться на фигуре…

Выбирая сок для ужина, Людмила краем глаза увидела яркое пятно на освещенной улице. В тот самый подъезд, куда сейчас пойдет и она, вошла девушка в яркой оранжевой дубленке. Одной рукой девушка прикрывала лицо, во второй несла тяжелую сумку. Людмила тут же забыла о прошедшей девушке, но, доставая деньги из портмоне, почему-то обернулась еще раз к подъезду… Окна квартиры Олега зажглись домашним светом… Странно, она не видела, как он пришел, да и машина его не подъезжала… Ну не девушка же в самом деле…

Продавщица, желая помочь ценной покупательнице, вышла из-за прилавка и помогла Людмиле сложить покупки в пакеты. Упаковывая третий пакет, она вдруг замерла, уставилась в окно, и Людмила повернулась по направлению ее взгляда. У подъезда Олега, впритык к ступенькам, стоял серебристый «БМВ». У задней дверцы скучал высокий молодой человек, делая вид, что он здесь абсолютно случайно, покурить заехал.

Открылась входная дверь, и к машине спустились еще два молодых человека, прихватившие с двух сторон растерянную девушку в оранжевой дубленке. Окна Олега на втором этаже опять были темными… Хлопнула дверь подъезда, тут же защелкнулись дверцы машины, и она отъехала… Хлопнула входная дверь магазина, и от этого завершающего звука Людмила очнулась. Продавщица продолжала складывать продукты в пакеты. Людмила подумала, что надобность во фруктовом торте пока отпадает.

— Девушка, у меня изменились планы. Я хочу оставить пакеты с покупками здесь, зайду попозже. Можно?

— Можно, затаскивайте за прилавок. До двенадцати вернетесь?

— Надеюсь.

Людмила быстро вышла из магазина, перебежала дорогу по диагонали в сторону отъехавшей машины, открыла свою «бээмвушку» и завела мотор. Что же это за молодую женщину вывели из квартиры Олега? Может, у него была любовница, которая именно сегодня захотела вернуться? Это их дела, но женщину вывели насильно, лицо у нее было перекошено не то от ужаса, не то от удара, значит, девушку в любом случае надо спасать. Или хотя бы проследить, куда ее отвезли.

Серебристый «БМВ» мелькал впереди, шел ровно, без рывков и нарушений правил. Машина направлялась к центру Городка. Свернув к заводу, построенному сто с лишним лет назад, «БМВ» подкатил к автоматическим воротам, въехал на территорию архитектурного памятника и исчез в здании, видимо, втиснувшись во встроенный гараж. Ворота закрылись.

Брать завод приступом, вызывать милицию или поднимать войска Людмила не стала. Она развернулась и поехала обратно. Увезенная женщина ей незнакома, пусть о ней расскажет Олег, а дальше будет видно, что делать.

Олег

Не снимая ботинок, Олег прошел на кухню, сел за белый стол. Непонятно. Что же здесь произошло? А главное — что теперь делать? Заявлять в милицию? Звонить домой Елене, Людмиле?

Олег прошел в коридор, нашел в портфеле записную книжку. Снял трубку телефона и начал набирать номер Людмилы. Входную дверь кто-то потрогал, затем в замке загремели ключи. Олег замер. Посмотреть в глазок он уже не успеет…

Дверь открылась, и появилась… Людмила.

— Привет. Слушай, Олег, я ничего не понимаю…

— Я тоже.

— У тебя из дома сейчас вывели какую-то девушку с кособоким лицом.

— Не понял. А где Елена?

— Елена в надежном месте, под присмотром матери Ильи. А что это за молодая женщина к тебе сегодня приходила? У тебя до меня любовница была?

— У меня много чего до тебя было, но любовница сегодня?.. Вряд ли. А сколько ей лет?

— Не разобралась. Лицо перекошено, не поймешь… Лет тридцать, наверное, может, поменьше.

Олег пожал плечами и опять посмотрел на зеркало.

— Я испугался очень. Видишь кровь?

— Вот скоты… Значит, она сопротивлялась… Ее двое парней вывели под руки, усадили в машину — серебристую «БМВ» и увезли на Типографскую, на завод. Дубленка у девушки была яркая, розово-оранжевая. Не вспоминаешь?

— Нет. Откуда у меня может быть знакомая в дубленке такого цвета?

— Подожди. Она в подъезд с сумкой заходила, а вывели ее с пустыми руками.

Олег огляделся, зашел во вторую комнату, открыл шкаф. Внизу, под курткой и плащом стояла спортивная сумка дочери.

— Оля… — Голос Олега сел, и ему пришлось сипло откашляться. — Оля приехала.

Людмила ахнула, прикрыла рот рукой и села на старый стул в коридоре.

— А зачем же они ее?..

— Перепутали.

Олег закрыл шкаф, вышел в коридор, сел напротив Людмилы на корточки, взял ее за руки.

— Людмила, что мне делать?

— Не знаю. Давай милицию вызовем. Я видела, как машина въехала на территорию типографского завода.

— …Я не хочу милицию. Олю могут подстрелить. Случайно или нарочно.

— Тогда давай поедем туда сами, выясним хотя бы, чего от нас хотят.

— Поедем… Подожди. — Олег встал и набрал телефонный номер. — Привет. Как дела?.. У меня тоже нормально… Да, доехала. Температуру? Зачем? А, да… Просто так позвонил… Пока.

Положив трубку, Олег провел рукой по кровавому следу на зеркале.

— Точно, это была Оля. У нее флюс. Оказывается, она в Городок лечиться в тишине приехала… Температура у нее высокая, щека сильно раздута, моя бывшая сейчас удивилась, что я не заметил…

— Олег, ты таким голосом говоришь, как будто произошло самое страшное. Давай соберись, и поехали. У тебя, судя по тренированному телу, хорошая физическая подготовка, у меня тоже со спортивной формой все нормально, каждый день по два километра бегаю да еще уборка в библиотеке. Узнаем, что от нее хотят, тогда и расстраиваться будем. А может, это недоразумение и ее отпустят.

— Поехали.

Олег и Людмила решительно вышли из подъезда. Олег по привычке повернул к своей машине, но Людмила позвенела ключами в руке.

— Олег, на твоей развалюхе только пожертвования в пользу пенсионеров МВД собирать. Сегодня нам нужно полноценное средство передвижения.

До завода, собирающего типографские станки доисторических моделей, они доехали за двадцать минут. Строение красного кирпича с белыми наличниками и псевдоколонками по фасаду весело смотрело на старую площадь. Людмила нервно постукивала пальцами по рулю в кожаном чехле.

— Ну и как мы туда забираться будем?

— Как и все нормальные воры. Через окно.

— Может быть, может быть… Одежек, а ведь у Гены, Эсфириного мужа, есть акции этого завода, очень много. Я видела у нее в столе список предприятий, куда он деньги вкладывал, типографский завод там тоже фигурирует. Давай позвоним, спросим, как туда лучше зайти.

— А если он с ними заодно?

— Ой, Гена — и в криминале? Не смеши. Ему просто лень будет. К тому же не с его деньгами такими мелочами заниматься. Ты в обозримом пространстве телефонную будку видишь?

— Вижу, как раз у входа на завод.

— А, ну и отличненько. Как я выгляжу? Смогу произвести благоприятное впечатление в случае чего?

— Сможешь. Я вообще удивляюсь, насколько ты молода.

— Все достигается упражнениями и делается во имя святой цели — жить вечно и счастливо. Хорошо сказала, самой понравилось.

Людмила легкой походкой подошла к телефону-автомату. Прохожих на улице было мало, но один мужчина все-таки проводил жадным взглядом дамочку. И уже было ринулся спросить, который сейчас час, и даже поправил рукав, чтобы прикрыть часы, но Олег нажал на кнопку, тонированное стекло машины ушло вниз, прохожий взглянул на Олега… и знакомиться с дамочкой передумал.

— Алло! Гена? Это Людмила, мы виделись сегодня на похоронах.

— Людмила, а нет ли около вас Эсфири?

Голос у Геннадия был надтреснутый, усталый, почти больной.

— Нет. А почему она…

— Она после похорон приехала домой, сказала, что ненавидит меня, и ушла. Перед этим звонила, я проверил последний телефон — это был ваш.

— Но я не дома, Гена, я живу сейчас у своего приятеля.

— А ключи от вашей квартиры вы Эсфири давали?

— Нет, не давала.

Людмила говорила твердо, она практически и не врала. Ключи она давала только Илье, а уж кому он их отдал после свидания с Эсфирью на ее квартире, догадаться было несложно.

— Гена, я звоню совершенно по другому поводу. Нам нужна ваша помощь. Вы знаете, что всем нам, сотрудникам библиотеки, угрожали?

— Да, конечно, я слышал.

— Так вот. Из квартиры Олега — это следователь, он ведет дело об убийстве Ильи — так вот, из его квартиры похитили девушку. Наверное, перепутали, подумали, что это Елена, а дома была Ольга, дочь Олега. Она ничего не знает, только вчера из Петербурга приехала, зуб лечить.

— Минутку, Людмила! Какой зуб? Какой Олег? И почему моя помощь, я же не стоматолог…

— Геннадий! Похитили девушку. По ошибке. Дочь следователя. А отвезли ее на завод, на типографский. Мы не знаем, как попасть внутрь, а вы же все-таки совладелец, если я ничего не путаю.

— Совладелец. Но я там был от силы три раза и то год назад.

— Да? Ну тогда извините…

— Подождите, Людмила. Я сейчас подъеду, на месте разберемся. Все равно дома оставаться не могу. Дети к бабушке вчера уехали, а я тут с ума схожу — куда Эсфирь в таком состоянии подалась? Вы точно не знаете, где она?

— Точно не знаю.

— Ладно, я через двадцать минут буду, не начинайте заварушку без меня.

Людмила вернулась в машину, весело посмотрела на Олега.

— Сейчас приедет. Должен помочь. Эсфирь от него сбежала.

— Как сбежала?

— Элементарно. Развернулась и ушла в чем есть. Столько лет он об нее ноги вытирал, а теперь она фыркнула и сбежала. Гена, судя по голосу, в шоке.

— Чего ты радуешься?

— А чего мне плакать? Дочь твою мы сейчас вызволим. Елену я пристроила в надежные руки, со мной рядом сидит мужчина, который мне нравится, а впереди нас ждут приключения.

— Да уж, перспектива у нас — зашибись. Людмил, а где ты деньги берешь на такую одежду, на машину?

— Ой, Олежек, дались тебе эти деньги! Я всю жизнь работаю. Раньше на сына почти все уходило, а теперь я одна, да и получаю две с половиной ставки. А машину мне сын купил. Летом приехал погостить, мы на рынок за картошкой пошли. Картошку купили, я стою, к моркови приценяюсь, а Борис в сторону отошел. Я морковку купила, зелень для салата набираю, а Боря такой веселый, подходит и на ухо спрашивает: «Мам, ты паспорт с собой случайно не взяла?» Ну конечно, говорю, как же я на рынок без паспорта? Ты бы еще про комсомольский билет спросил. А Борька смеется: я, говорит, тебе машину только что купил, все равно теперь за паспортом придется ехать.

Подвел меня к автомобильному ряду, там штук двадцать на продажу стояло. От «копейки» до «мерса» выбор. Какая, говорит, мам, тебе из этих машин больше всего нравится? Только честно? Я честно на эту вот показала, думаю, если уж шутить, то шутить до конца. А Боря вместе с продавцом — тот его одноклассником оказался — прямо от хохота согнулись. Я, говорит, именно эту и купил тебе.

Ты знаешь, Олежек, я два дня от радости плакала. Не потому, что сын таких денег не пожалел, отвалил за машину по полной, а потому, что обо мне позаботился, да еще точно знал, какая мне на душу ляжет. Я ему потом, конечно, немного денег вернула.

— Н-да, хорошо, когда родственники обеспечены. Я вот думаю, что этот Гена сделать сможет?

— О, Гена — личность легендарная. Я удивляюсь, почему он до сих пор не мэр Городка или президент чего-нибудь покрупнее. Характер у него железобетонный, а терпения и выдержки хватит на отряд миссионеров, которых попросили в Африке кормить с ложки все обезвоженное за двухгодичную засуху племя. Серьезно, не улыбайся.

— Людмил, ты такая взбудораженная. Может, ты за руль не совсем в приличном виде села?

— Если ты насчет выпивки, то я сегодня пила очень мало и давно, а если насчет того, что я нервничаю и очень тебя хочу, то, может быть, кому-то это покажется неприличным, а мне в самый раз…

Олег улыбнулся и даже потянулся было обнять женщину, но она сделала лицо старой девы, преподающей в школе математику, и продолжала рассказывать:

— Гена два года назад попал под проценты. Начался сумасшедший прессинг. Эсфирь и дети жили в библиотеке с выписанными для охраны двумя милиционерами, соратник по бизнесу сначала психовал, потом порезал себе вены, правда, спасли. А Гена каждый день ходил на работу, сидел с девяти до шести, после шести ездил к поставщикам, поил их до полусмерти. Утром опять без опоздания приходил на работу. При этом с ним постоянно находился какой-нибудь урод-надсмотрщик, который ел и пил за его счет, смотрел, чтобы он не сбежал, и постоянно капал на мозги по поводу долга.

Гена пробил несколько выгодных контрактов, отдал долги, заключил с крышей новое соглашение и стал в два раза богаче. При этом он ни разу даже голоса на подчиненных не повысил и никуда не опоздал…

Олег про Геннадия не знал, но был наслышан. Город небольшой, о ярких, необычных и уж тем более богатых людях знают все. Что-то он еще слышал насчет мужа Эсфири… только забыл.

Напротив ворот завода остановился автомобиль, идентифицировать который Олег затруднился бы. Для джипа машина была слишком большой, для микроавтобуса маловата и постав высоковат.

— Может, это вертолет в футляре? Людмила тоже не отрываясь смотрела на чудо техники.

— Ни фига себе! Точно, Эсфирь два месяца назад жаловалась, что Гена себе машину купил по стоимости равную четверти бюджета Городка. Теперь верю.

Дверца у джипа-переростка со стороны водителя открылась, и на асфальт выпрыгнул парень спортивного вида. За ним спокойно вышел мужчина комплекции «квадрат». Он разговаривал по телефону и направлялся к «БМВ» Людмилы. Сидеть стало неудобно, и Олег с Людмилой вышли из машины навстречу Геннадию.

— Люда, вы не перепутали? Я дозвонился до местной охраны, они утверждают, что никто не заезжал.

— Геннадий, я своими глазами видела… Голова у меня пока в порядке, зрение тоже…

— Все, не кипятимся, пошли.

Тут же ворота поехали вправо, броневик Геннадия въехал на территорию завода, остальные вошли пешком, причем Геннадий продолжал с кем-то тихо разговаривать. По произносимому тексту было понятно, что он ругается и увольняет сразу человек пять.

Людмила встала на то место, с которого час назад видела въезжающую серебристую машину. Она даже присела, чтобы не ошибиться в поисках. Зайдя на территорию завода, которая изнутри оказалась гораздо больше, чем снаружи, она уверенно показала на гофрированную подъемную стенку гаража. Из здания вышли два здоровенных мужика в камуфляжной форме, встали перед Геннадием навытяжку. Олег подумал, что Геннадий здесь бывает чаще, чем сказал Людмиле.

Стенку подняли — гараж стоял пустой.

— Поднимите все стенки, сообщите, что внутри завода.

Геннадий наконец-то убрал телефон в пиджак. Из джипа выскочили трое парней, неспешно разошлись по территории.

Олег зажег фонарь и посветил внутри темного гаража. У дальней стены, между ящиков, на асфальтовом полу сидел молодой мужчина. Глаза его неотрывно смотрели на вошедших, посверкивая отраженным светом. Олег подумал, что поза у него слишком расслаблена, накурился, наверное. Но, подойдя ближе, понял: парень мертв.

Один из охранников, еще не смекнув, в чем дело, тоже подошел и тронул сидящего парня за плечо. Тот медленно завалился вперед и влево.

— Значит, никто не входил и не въезжал? — спокойно поинтересовался Геннадий.

У верзилы-охранника перехватило дыхание.

— Это… А может… он долго… сидит тут?

— Н-да, кадры профессиональные, блин. Ты глаза открой, он еще теплый. Что у него там, не видно. Разрешите?

Геннадий взял у Олега фонарь и подошел ближе к мертвому парню. Носком ботинка привел его в прежнее положение. Из груди парня торчал нож, самодельный с наборной пластмассовой ручкой. Зоновская работа.

На щелчок пальцев Геннадия все три разошедшихся по заводу парня материализовались у него за спиной.

— Разоружите.

Двое замерших здоровяков не пикнули, даже не шевельнулись, пока с них снимали кобуры с пистолетами, доставали ножи.

— Ну а теперь надо все-таки вспомнить, кто сюда заезжал час назад. По словам вот этой красивой дамы, автомобиль был марки «БМВ», классической конфигурации, цвет — серебристый.

Охранники не заставили просить себя дважды, заговорили оба одновременно.

Геннадию пришлось еще раз щелкнуть пальцами. Из пламенных речей вспотевших от страха охранников стало ясно, что на завод приезжал заместитель директора, Андрей Владимирович. Сколько человек было в машине, охранники не видели. В гараж их не приглашали, уехала машина пятнадцать минут назад через запасный выезд, замаскированный под железные щиты на кирпичной стене. На самом деле щиты убирались за минуту. Шума, громких разговоров и тем более звуков драки охранники не слышали. Ни о какой девушке они понятия не имеют. А заместитель иногда приезжает сюда разобраться с поставщиками или, наоборот, покупателями, а также весело провести время.

Олег, глядя на мертвого парня, чесал в затылке. Правильно говорил Усман, не надо было лезть в это дело. Новый труп в наличии. А Ольга пропала…

Геннадий достал из кармана пачку дорогих сигарет, закурил, обернулся к своему водителю:

— Это чей парень, не знаешь?

— Это Андрея Владимировича помощник, референт. Он у него чистильщиком работал, говно, а не мужик был. И заметьте, Геннадий Александрович, это я еще ничего плохого про покойника не сказал.

— Понятно. Нас здесь не было. — Геннадий с вежливой гадливостью обратился к заводским здоровякам: — Вызывайте милицию… А вы, Людмила, вместе с…

— Олег Данилович.

— Очень приятно. Геннадий Александрович… Вы будете моими гостями, если не возражаете, конечно. Раз уж так случилось, что я стал очевидцем, значит, надо разобраться до конца, может быть, даже вмешаться. А то обязательно какие-нибудь доброхоты захотят повесить на меня часть вины. Вы едете со мной?

Людмила развела руками: куда деваться? Олег, всматриваясь в убитого мужчину, отмахнулся.

— Да, я еду. Но… я его раньше видел. Андрей Владимирович — он же заместитель директора?

Охранник, только что растолковывавший ситуацию Геннадию Александровичу, не стал повторяться и буркнул:

— Ну?

— Так у меня дачи с ним рядом. От станции первая по улице его, затем подполковника Ярина из налоговой, а потом моя…

Геннадий смотрел на Олега с сочувствием.

— Поехали все-таки ко мне домой, быстрее результата дождемся…

Вроде бы обе стороны пришли к согласию добровольно, но в машину Людмилы уселся один из ребят Геннадия — якобы показать дорогу.

Заводские охранники смотрели вслед отъехавшим машинам с тоской. Сейчас на их тихий заводик приедут нервные усталые менты и спокойная жизнь закончится. А начальство даже не шелохнется прикрыть их.

Ольга. Вечер

На квартире отца Ольга не была, дай бог памяти, лет пять. Точно, через год после свадьбы, уже беременная, заехала летом погостить и прожила у отца три дня, сбежав не столько к нему, сколько от отчима.

Подъезд был на редкость чистым, в нем даже не слишком воняло, хлорка перебивала остальные запахи. На звонок никто не отвечал, замки в двери вроде были прежние, и Ольга решила, что вполне имеет моральное и родственное право завалиться к отцу без приглашения. Мелькнула, правда, на секунду мысль, что отец мог и переехать, но думать с температурой и раздутой от флюса щекой вообще-то дело неблагодарное.

Повозившись с замком не больше минуты, Ольга оказалась в знакомой прихожей с родной мебелью. Но в квартире изменился запах. Вместо холостяцко-спортивного сквозняка повеяло теплом и слабым, но стойким ароматом приготовленной еды с кухни.

Ольга, не снимая сапог, прошла в кухню. В большой кастрюле стоял борщ, на сковородке под стеклянной крышкой очень аппетитно смотрелось мясо, запеченное в майонезе. Что-то она не помнила за отцом таких кулинарных изысков… Наверное, завел себе женщину, да еще и с руками.

На кухне было непривычно чисто. Интересно, совсем она к нему переехала или так, приходящая? Проверить это было несложно. Ольга прошла в спальню, открыла шкаф. Все ясно — приходящая. В шкафу не наблюдалось ни одной женской вещи. Ольга привычно впихнула вниз спортивную сумку.

В прихожей она села на стул, настраиваясь на подвиг — ей предстояло нагнуться для расстегивания сапог. Наклон головы сопровождался пульсирующей болью в щеке, в голове, в шее, а затем испуганно трепетало сердце. Напротив стула на стене прихожей висело зеркало. Лет двадцать уже висело. Ольга посмотрела на свое отражение. Без слез не взглянешь…

Она расстегнула правый сапог, потянулась к левому, но тут позвонили в дверь. Оля, не спрашивая, открыла. На лестничной клетке стояли два молодых человека. Ничем не примечательные. Среднего роста, стандартной внешности, стандартно одетые. Взгляд их, правда, Оле не понравился сразу. Смотрели на нее оба парня с претензией и неодобрительно. Они тихо закрыли за собой дверь, встали по обе стороны коридора.

— Куда это вы, девушка, собрались?

Говорить было трудно третьи сутки. Ольга хотела все-таки напрячься и произнести длинную фразу: «Какое ваше собачье дело?» — но не успела. Молодые люди, оказывается, и не ожидали ответа, они разговаривали между собой, при этом неспешно перемещаясь по квартире, чем очень нервировали Ольгу, которой повороты головы тоже давались с трудом.

— А она, видать, ноги собралась делать.

— Безобразие, никакой ответственности! В ее положении прятаться на квартире малознакомого мужчины. Мать и отчим с ног сбились, разыскивая непутевую дочку по городу, а она даже телефонный номер не может набрать. Пустая квартирка, Макс.

— Вижу. Ну и хорошо, проблем меньше. Ну чего, мадам? Поехали.

Ольга все так же сидела на стуле, размышляла над нелогичностью поведения матери и отчима. Сами практически выставили ее из дома, а теперь обратно, что ли, приглашают таким идиотским способом? Надо было это выяснить. Ольга встала, сделала шаг к тумбочке под зеркалом, подняла телефонную трубку.

— Э-э, нет. Звонки на сегодня отменяются.

Парень в синем шарфе почти нежно отобрал у Ольги трубку и положил на место.

— Глянь, Макс, как ее перекосило. А нам вроде бы говорили, что она беременна, может, они живот с щекой перепутали? — осклабился он.

Макс, отличавшийся от напарника покроем длинного пальто и шарфом в полоску, сочувственно посмотрел на девушку.

— В прошлом году у меня такое же было. Ну, конечно, разнесло не так, но тоже намаялся… Сань, она, между прочим, одета совсем, давай выводи.

Ольга решила вмешаться в ход событий с уточнением:

— А… маме… позвонить.

— Поздно, милая, о родственниках раньше надо было думать. Пойдем, машина внизу ждет. Не бойся, это почти не больно.

И оба парня противно усмехнулись.

Ольга слышала о разных вариантах оказания медицинской помощи, но чтобы вот так, приехали домой по заказу, взяли под белы руки и — в стоматологию?.. Хотя, может быть, именно так и надо, процентов на пятьдесят тогда было бы меньше испорченных зубов.

Инстинктивно Ольга потрогала языком ранку от выдернутого зуба. На месте распухшего кратера чувствовались образующиеся гнойники. Противно, конечно, но организм борется с инфекцией как может.

Парень в полосатом шарфе решил, что девушка слишком задержалась около зеркала.

— Слышь, Лен, ты не стой, поехали. Поговорим и разойдемся.

— Оля.

Парню в синем шарфе показалось, что она сказала «больно».

— Да не больно, тебе говорят. Ты нас не бойся, скажешь все как есть, покажешь и будешь свободна.

Он подошел ближе, потянул девушку за рукав. Ольга в этот момент прижала руку к щеке, неосторожный жест парня толкнул ее ладонь, и она слишком сильно нажала на больную щеку. Внутри десны что-то слабо щелкнуло, и Ольга почувствовала во рту соленый привкус крови. Показывая на лицо, она пыталась объяснить, что случилось.

Парень, отзывавшийся на имя Макс, брезгливо отвернулся.

— Саня, давай ее транспортировать быстрее. Не нравится мне, как она себя ведет.

Саня сильнее надавил на локоть Ольги. Ока взвыла, оттолкнула парня, полезла в карман дубленки за носовым платком. Это движение парням совсем не понравилось, они схватили ее за руки с обеих сторон, Макс залез в карман и с удивлением вытащил несвежий носовой платок с ажурной каемочкой.

Ольга почти плакала, делала глотательные движения, мычала и шипела: «садисты», «костоломы», «медики хреновы».

— Я сама пойду, — наконец-то четко смогла сказать она.

Оттолкнув Саню, державшего ее справа, она вырвала у Макса платок и приложила ко рту. Платок окрасился кровью, парни этого не заметили. Застегивая сапог, Оля оперлась о тумбочку, измазав при этом нижний угол зеркала кровавым платком.

Во рту от вылившейся порченой, застоявшейся крови стало просторнее, Ольга вполне четко потребовала: «Свет везде выключите» — и пошла к дверям.

Макс очень быстро прошелся по квартире, щелкая выключателями. Ольга хотела спуститься к машине самостоятельно, но два непонятных парня все-таки поддерживали ее под руки.

Эсфирь

Эсфирь приехала после поминок домой. Ненавистный Геннадий все время был рядом, то слева, то справа, но впритык к ней. Он дотрагивался до ее плеч, утешая, он придерживал ее за талию, сажая за стол или пропуская вперед себя в дверь. Он даже прикуривал ее сигарету на кухне, хотя видеть не мог ее с сигаретой в руках.

В квартире Ильи Эсфирь только на одну минуту зашла в его комнату. Привычно зашторила окна, включила подсветку аквариума и прилегла на диван, не отрывая взгляда от фантастической красоты подводного мира. Она чувствовала, что еще несколько минут, несколько мгновений воспоминаний — и она сможет разрыдаться. Ком в ее душе, разрывающий грудную клетку изнутри, — этот ком сможет стать меньше, проеденный солью ее слез.

Но слез не было. Не получалось.

Увидев Илью там, на кладбище, она не могла поверить, что взрослого мальчика, мучившего ее столько времени, от которого она так хотела избавиться, из-за которого не спала ночами, ревнуя и желая, больше нет на этой земле. Его убили, а перед этим тыкали горящими головешками в живое тело, и оно содрогалось от боли и унижения.

Он не был ангелом, нет, он был подонком, неблагодарным, жадным до денег, до удовольствий… но любовь… страсть… Ее любовь к нему, ее страсть… куда она теперь с этим денется? Куда ей выплеснуть чувства? Раньше она могла наорать, ударить Илью, послать его к черту или при редких примирениях заниматься с ним любовью три часа подряд. А теперь? Его нет, и ей останется только тоска? Тоска по нему и по ушедшей молодости?

Там, у большого аквариума, ей могло стать легче. Но вошел Геннадий, приобнял, заглушая воспоминания сильным запахом своей французской туалетной воды, — и все… Ком в груди оброс еще одной коркой.

По российской традиции, Эсфирь решила «упиться вусмерть», но не получилось, Геннадий выделил ей только один стакан водки, а после истерики Валентины Геннадьевны увез домой. Эсфирь позавидовала разрезанной руке Валентины, ей тоже хотелось порезать себя и все вокруг. Дома она прошла к холодильнику, вскрыла новую бутылку водки и отпивала по глотку, пока бутылку не отнял Гена и не попросил прекратить цирк.

Цирк! У нее жизнь рухнула, а он про цирк. Она сначала не кричала на мужа, она молча его слушала и даже пыталась вникнуть в смысл слов, которые он произносил. Когда же до нее дошло, что Геннадий рассуждает о долге перед семьей, о детях и чувстве собственного достоинства, — вот тогда она взорвалась.

Она проорала ему в лицо все, что думала о нем в последние годы. Объяснила популярно, какая на самом деле у них семья. И ушла из дома в чем была, не захватив ни денег, ни даже самых необходимых вещей.

Детей накануне забрала свекровь. Эсфирь очень их любила, но мальчику было уже тринадцать лет, девочке пятнадцать, и от родителей они требовали не внимания, а денег. Разговаривать с детьми стало трудно. Период, когда телевизор и компания — большие авторитеты, чем родители, надо просто пережить. Эсфирь это понимала, набиралась материнского терпения, ждала.

Но она была еще и женщиной, причем женщиной красивой, и не просто красивой, а с довольно экзотической внешностью. Свекровь всю жизнь называла ее «жидовкой», хотя еврейской крови в ней только половина, мать ее была ассирийкой. Нация с христианской верой, не имеющая своего государства, исчезающая, растворяющаяся во всеобщем смешении народов.

После школы Эсфирь поступила в Институт культуры, отучилась свои пять лет, вернулась в Городок и пошла работать по распределению в библиотеку станкостроительного завода. На нем тогда работала половина города, было и свое конструкторское бюро. Библиотека делала для бюро подборки по заданным темам. Геннадия Эсфирь увидела через месяц — он вернулся из двухгодичной командировки в Эфиопию.

Эсфирь и тогда была красавицей, но с родственниками ей не очень повезло. Мать, женщина недалекая, работала медсестрой в детском саду. Отец вопреки расхожему мнению, что все евреи — либо музыканты, либо торговые работники, вкалывал фрезеровщиком на том же самом заводе. Среднее образование он, конечно, получил и мог бы работать мастером, если бы не запои. Несмотря на свою национальность, пил, как русский работяга, а уж если давали премию, то, случалось, и жену поколачивал, и стекла бил в общественных местах.

Отец Геннадия работал заместителем директора, мать, Евгения Леонидовна, руководила профкомом. Однажды она увидела в заводской столовой, как единственный сын разговаривает с «жидовкой», как у него при этом блестят глаза и рот растягивается в дурацкой улыбке до ушей.

Для нее, жены руководящего работника, подобное безобразие было недопустимым. Она подождала месяц, но добровольные информаторы сообщали, что сын продолжает встречаться с девицей, имеющей провокационное имя Эсфирь. Мало того, разведка доносила о развитии отношений, парочку видели не только в библиотеке или столовой, но и в центральном кинотеатре.

Мама поговорила с Геннадием, объяснила ему, что карьера, на путь которой он уже встал, не любит нетрадиционных религий, внешностей и национальностей. Геннадий согласился с матерью. Эсфирь была слишком яркой. Правда, она к моменту объяснения мамой дальнейших перспектив была немножечко беременна, но Геннадий надеялся утрясти это недоразумение.

Эсфирь делать аборт отказалась. Ей было наплевать на пересуды. Ее и так практически выжили из библиотеки завода, и пришлось перейти в районную. Эсфирь заявила, что любит только Геннадия, выйдет замуж только за него и рожать будет только от него. Маму любимого Геночки она не постеснялась предупредить по телефону, что любую другую женщину рядом с Геной она не потерпит. Убить не убьет, но покалечит. Говорила она при этом устало, без надрыва, и Евгения Леонидовна тогда впервые подумала, что девочка-то серьезно влюблена в ее сына.

Эсфирь вытерпела все сплетни, клевету и «душеспасительные» разговоры врачей и начальства. Ее тогда мучил токсикоз, она была бледна, слаба, в полемику и тем более скандалы не вступала и, может быть, именно этим внешним смирением добилась кардинального поворота общественного мнения в свою пользу. К моменту рождения дочки все были на ее стороне. И в профкоме, и в заводоуправлении, да и в новой библиотеке хватало матерей-одиночек^ разведенных или просто женщин, не любящих начальство.

Мама Геннадия сделала последний решительный шаг — познакомила сына с замечательной девушкой из приличной семьи. Папа — директор совхоза, мама — домашняя хозяйка. Девушка действительно была симпатичной и милой, Гена ей очень понравился, а родителям девушки очень понравились родители Гены. То есть все было прекрасно, кроме одного: у Гены на эту девушку «не стоял». Поговорить, в кафешке посидеть, даже поцеловаться под акацией — это пожалуйста, а как к ночи ближе, так желание общаться пропадало и растворялось без осадка.

Гена не отличался высокоморальным поведением и с удовольствием подтрахивал приехавших из деревень молодых работниц или зрелых, знающих толк «в процессе» продавщиц, но именно с этой девушкой у него… «не получалось». Вернее, не хотелось.

Эсфирь Гена видел довольно часто, она, как вышла из роддома, регулярно прогуливалась у него под окнами с коляской. Мать при этом поначалу уходила или стирать в ванную, или включала один из любимых фильмов.

Отец Геннадия первым подошел к Эсфири, посмотрел на внучку, одобрил. С тех пор стал выносить Эсфири деньги, вроде как алименты, и она не отказывалась. Евгения Леонидовна называла Эсфирь бесстыжей, но отец намекал, что деньги идут на кормление их родной внучки, а насчет бесстыжести — так вообще не о чем говорить, все, между прочим, из одного и того же места младенцами вылезли.

Эсфирь знала, чего хочет — чтобы к ней подошел Гена. На втором месяце ее прогулок под окнами Геннадий, возвращаясь в выходной из магазина, завернул к знакомой коляске. Никакого особого чувства к Эсфири, замотанной в два платка, бесформенной под старой маминой шубой, он не испытывал, но ему было любопытно. Очень любопытно посмотреть, что же такое от него получилось. И с этим он справиться не смог.

Личико в кружевах его озадачило. На Эсфирь девочка не тянула, нос у нее торчал крохотной картошечкой, но очарование в ребенке, несомненно, было.

Эсфирь улыбнулась Геннадию, на вопросы ответила: «Все нормально», — и ушла. Геннадий надеялся, что теперь, когда она добилась своего и он проявил минимальный интерес к ребенку, она перестанет выгуливать девочку за два квартала от своего дома, под их окнами. Но, оказывается, он не так хорошо знал Эсфирь, как она его. Теперь на нее играло то, что раньше было против, — семья.

Отец Геннадия каждую субботу выносил деньги. К коляске стали подходить соседки. Мать Геннадия начала подумывать, что, если девушка не стесняется бегать за парнем, да еще и с его ребенком на руках, может, это и не так плохо. Как всякая мать, она считала, что ее Геночка лучше всех и вполне заслуживает такого внимания.

В день, когда Юлечке исполнилось три месяца, она вышла к Эсфири и пригласила домой. Эсфирь отказалась и, в свою очередь, пригласила Евгению Леонидовну к себе.

Дома у Эсфири Евгения увидела две крохотные комнатки, в одной из которых спал пьяный отец, а в другой, впритык к кровати Эсфири, стояла кроватка Юленьки. Во внучке мать Геннадия увидела то, чего пока не видели другие. Она не пошла в мать красотою, зато поразительно походила на отца. Евгения Леонидовна представила, как такой живой укор будет ходить по Городку год за годом… В конце концов, есть гениальная, народная мудрость — на чужом несчастье счастья не построишь. Мать вернулась домой и посоветовала сыну жениться на Эсфири. А если он этого не хочет, то надо хотя бы перевезти ее сюда, ради Юленьки: у них условия проживания несравненно лучше.

Гена, уставший от всей этой истории, сто раз проклявший день, когда захотел Эсфирь и сумел затащить ее в постель, только махнул рукой. Евгения Леонидовна, женщина далеко не глупая, сама пришла к матери Эсфири, повинилась и предложила Эсфири с малышкой пожить у них месяц «на пробу». Мать согласилась тут же, Эсфирь тоже. Отец попытался заговорить «о чести и достоинстве», но Эсфирь с матерью выделили ему из «НЗ» денег на бутылку, и он побежал хвалиться перед друзьями, как «баба замдиректора, ну та, которая из профкома, сейчас уламывает его дочь переехать к себе».

Эсфирь и Юленьку родители Гены привезли на ведомственной «Волге» и разместили в четвертой комнате, бывшей бабушкиной. Это было в пятницу, а в субботу они вспомнили о непобеленных фруктовых деревьях на участке и с самого утра уехали на дачу.

Геннадий, за полгода привыкший видеть Эсфирь в бесформенной шубе или темном пальтишке, теперь от ее присутствия в квартире терял голову. Располневшая после родов, превратившаяся из подростка в стройную молодую женщину с высокой грудью, теплая, домашняя и в то же время формально ему не принадлежащая, она волновала его теперь куда сильней, чем в пору их знакомства.

До вечера первого дня Гена был подчеркнуто вежлив, до ребенка не дотрагивался и даже не смотрел в его сторону. Эсфирь не обращала на него внимания, варила кашку, гуляла, смотрела телевизор в общей комнате.

Вечером Гена решил снизойти до Эсфири и навестить ее ночью. Он был готов к некоторому моральному и физическому сопротивлению — все-таки они не спали вместе почти год, — но то, что произошло, поразило его гораздо больше, чем возможный отпор.

Эсфирь спала голой. Как только он до нее дотронулся, она изогнулась, обняла его, привлекла к себе, нашептывая пьянящие слова о том, как она скучала и ждала, какой он самый лучший на свете, ласкала его не меньше часа, не допуская завершения с его стороны. Через час, исстонавшись под ним, позволив ему проявить себя таким сексуальным гигантом, что он и сам не ожидал, выжав его до капельки, она спокойно попросила его покинуть «детскую» и через пятнадцать минут заснула. Заснула, не притворяясь, он проверял.

Утром Эсфирь пела на кухне дурацкую детскую песенку, варила кашу и разговаривала с Юленькой в коляске. Геннадий при одном только виде Эсфири почувствовал, как у него побежали мурашки по коже, и он впал в то состояние, которое противоречит гравитации.

Погуляв с ребенком, Эсфирь опять что-то готовила, полоскала, а затем гладила в общей комнате и смотрела телевизор. Ребенок вел себя прилично, не орал, не болел, ел и писал, когда положено. Геннадий попробовал было в «тихий час» подсесть поближе к отдыхавшей в гостиной Эсфири, но та попросила его посидеть около ребенка, пока она сходит в ванную. В ванной она пробыла не меньше часа. Юля в это время проснулась, долго смотрела глупыми красивыми глазами на родного папочку, беззубо улыбнулась и загукала, махая розовыми сжатыми в кулачки руками.

После ванны Эсфирь покормила ребенка, и они с Геной весь вечер осваивали мебель и ковры в квартире в различных сексуальных позах. В воскресенье Гена первый раз в жизни купил упаковку памперсов.

С возвращением родителей Эсфирь сделалась недоступной. Сказала как отрезала: «Постель только через загс». Гена выдержал неделю, после чего достал из коробки с документами паспорт, попросил маму посидеть с дочкой, и они с Эсфирью отправились в загс подавать заявление. Свадьбу играли шумную, отец Эсфири допился до зеленых чертей.

Первые годы жили как все. К этому времени поумирали генеральные секретари, развалился Союз, ввели полусухой закон. Затем умер отец Эсфири, не выдержав очередного запоя. Сразу после рождения второго ребенка, мальчика, умерла мама.

Еще через два года умер отец Геннадия, и это стало рубежом в семейных отношениях. Для Эсфири потеря свекра стала переломом всей жизни. Во-первых, Евгения Леонидовна решила переехать в бывшую квартиру родителей Эсфири, во-вторых, Геннадий, и прежде не отличавшийся ни ангельским характером, ни монашеским поведением, без родителей стал все чаще приходить домой пьяным, а то и вообще не ночевал.

Дети отца не осуждали: он к этому времени очень удачно поучаствовал в приватизации, сделался содиректором тройки фирм, купил первую иномарку и денег приносил домой больше чем достаточно. Дети гордились, что их папа «крутой», а мама красавица. Эсфирь старалась никому не жаловаться на поведение мужа. А Геннадий то пускался в загулы, то заявлялся ночью, вваливался в спальню, молча брал ее силой, а утром нудно выговаривал: мол, сама виновата, женила его на себе. Даже подарки на праздники перестал дарить — разве что букет роз и что-нибудь типа колготок.

Многочисленные скандалы и душеспасительные разговоры у постели уставшего или похмельного Гены помогали только на короткое время. Эсфирь со всех сторон слышала, как широко гуляет ее муж и скольких девок он на сегодняшний день содержит. Вместо очередного скандала она собрала вещи и ушла жить к Евгении Леонидовне, оставив детей мужу. Геннадий ожидал чего-то в этом роде, объясняться к матери не поехал, а нанял кухарку. Тогда обиделись дети и тоже переехали к бабушке.

Геннадию от их переезда стало не по себе. Может быть, это был бы выход — жить отдельно, но Геннадий, как всякий нормальный человек, любил своих детей, хотя общался с ними не часто. Он позвонил матери, и Юленька сообщила, что в этой конуре им четверым очень неудобно, Стас стесняется жить с нею в одной комнате, но домой они не вернутся из солидарности с мамой.

Геннадий почувствовал себя полным дерьмом. Он все-таки приехал к матери поговорить. Дети, увидев отца, бросились ему на шею и побежали собирать вещи для переезда. Мать не стала читать нотаций, но решительно встала на сторону Эсфири. А вот жена опять удивила Геннадия. Проанализировав ситуацию, взвесив свое положение (она тогда только-только стала заведующей библиотекой), представив, как разрыв семьи может сказаться на детях, она поставила Геннадию условие: внешне все останется, как прежде, они будут жить в одной квартире, она останется матерью и хозяйкой, но не женой. Альтернативой Эсфирь предложила развод.

Геннадий этот вариант тоже обдумывал, но он ему не подходил. Ему нравилось, что у него красивый уютный дом, хорошие, отлично воспитанные дети и что его жена умеет принять гостей, что она прекрасная хозяйка и вдобавок красавица. Новые знакомые до сих пор открывали в восхищении рот при виде ее.

Геннадий согласился на новые условия, даже сумма, которую Эсфирь потребовала на хозяйственные расходы, не шокировала его.

Все продолжалось, как прежде, только спал он в кабинете. Правда, в этом плане Эсфири не всегда удавалось выдержать характер, и она сама приходила к нему в кабинет или не выгоняла его из спальни, когда он заходил вечером по какому-нибудь хозяйственному или денежному делу. Геннадий чувствовал, когда она «доходила», и пользовался этим, любил помучить ее пару дней.

А потом в библиотеку вернулся из армии Илья. Эсфирь в первый же день съежилась от его взгляда. На второй день он слишком долго уточнял круг своих обязанностей и напросился на чай в кабинете. На третий день Эсфирь увидела, как он таскает пачки книг из новых поступлений. Илья ходил раздетый до футболки. Футболка на теле смотрелась чисто номинально, называлась борцовкой. Именно тогда Эсфирь осознала, насколько за эти годы располнел и обрюзг Геннадий. А ведь в молодости фигура у него была такая же, и накачанные мышцы, и упругая кожа, только Илья ростом повыше.

Эсфирь уже знала, что хочет этого парня. Вечером у нее был такой вид, какой бывал, когда она хотела Геннадия, но скрывала. Муж понял состояние Эсфири по-своему и пришел ночью в спальню. Эсфирь его не выгнала и была в эту ночь особенно страстной, что Геннадию очень понравилось.

Два года Эсфирь сдерживалась при виде Ильи, хотя он уже в открытую «приглашал в койку», зазывал к себе домой или звонил вечером и предлагал приехать на очередную пустую квартиру. Эсфирь покрывалась гусиной кожей от желания, кусала губы и шла к мужу в кабинет. Геннадий посмеивался над ней, но в постель приходил по первому ее зову.

Опыт измен мужу у Эсфири был небольшой, поменьше, чем у всех ее знакомых, именно поэтому она сначала не поняла, почему так сильно болит у нее живот. Она решила — оттого, что днем она хочет одного мужчину, а ночью спит с другим. Боли становились сильнее, появились выделения, и Эсфирь все-таки пошла к врачу. Врач сцепила стерильные ручки, поджала губы в складку и спросила о половых контактах. Эсфирь ошарашенно поведала, что живет уже несколько лет только с мужем. Врач подобрела, посочувствовала, написала направление в КВЖД, а мужа посоветовала припугнуть уголовной ответственностью за распространение инфекции.

Эсфирь не стала ждать, когда муж придет домой, а приехала к нему в офис. Там она бывала редко. Секретарша у мужа сидела новая, смазливая. Девушка было привстала из-за стола, собираясь остановить незнакомую ей женщину, но Эсфирь посоветовала ей: «Сиди спокойно», влетела в кабинет и попросила какого-то солидного мужчину на минутку выйти.

Геннадий смотрел на жену с недоумением: такие выходки были не в ее стиле. А Эсфирь грохнула кулаком по столу и заявила, что ей надоело быть подстилкой за последним номером у собственного мужа.

— Я только что была у врача. У меня гонорея. Врач сказала, что очередность заражения определяется элементарно, по развитию болезни, это на тот случай, если тебе придет в голову свалить вину на меня, хотя ты знаешь, что я тебе не изменяла. Ты можешь трахать всех, кого хочешь, но грязь в дом приносить ты не имел права. Я подаю на развод.

— Подожди, Эся. Я не знал… Неужели?..

Голос у мужа, как всегда, был спокойный, ровный.

— Пошел ты, Гена, на…

Эсфирь вышла из офиса, хлопнув дверью, и поехала в суд. Вечером Геннадий впервые почувствовал, что это такое, когда тебя не замечают. Не играют, не делают вид, а действительно ты для женщины, к которой привык за пятнадцать лет совместной жизни, — пустое место.

Геннадий решил подождать месяц. За это время они оба вылечились, прошли курс лечения и его новая подружка, и менеджер его предприятия, с которым она тоже встречалась. Геннадий уже соскучился по взрывному темпераменту своей жены, но Эсфирь в кабинет не заходила и не кокетничала.

Геннадий решил выдержать еще месяц. Он стал чаще встречаться со своей приятельницей, ходившей у него в фаворитках второй год… и ему очень скоро стало скучно.

Однажды, когда он не хотел уходить из спальни Эсфири, она отправилась спать в комнату дочери. На следующий день Геннадий, войдя, запер за собой дверь. Эсфирь взяла тяжелый подсвечник и пообещала пробить бывшему мужу голову. После чего напомнила, что через неделю у них суд по бракоразводному процессу.

Геннадий совершенно забыл о ее обещании подать на развод.

— К тому же у меня теперь есть другой мужчина, — добавила она.

Геннадий ошарашенно посмотрел на Эсфирь, сидевшую в кровати с тяжелым канделябром в руках.

— Ты мне много раз говорил, — продолжала она, — что я тебя женила на себе насильно. У нас почти взрослые дети. До того, как они уйдут из дома, осталось немного, ты за это время сможешь найти себе новую жену, которую выберешь сам, которая не будет бегать за тобой, как я, забыв всякий стыд.

— Эся, я в запальчивости говорил, спьяну.

— Спьяну — может быть. В запальчивости ты не бываешь… У меня все умерло к тебе. Вся моя любовь… ушла в песок. Я тогда… ну, когда бегала за тобой, была уверена, что смогу сделать нас счастливыми. Что у нас будут хорошие дети, богатый, красивый дом… Все так и вышло, только самого главного не случилось — ты не полюбил меня. А я живой человек, мне чувства нужны.

— Кто он?

— Не волнуйся, он не твоего круга, сплетен не будет. Никто даже не узнает.

— Кто он?

— Все. Разговор окончен. Иди, иначе я позову детей.

Геннадий ушел и три дня разговаривать с Эсфирью не мог. Ей было все равно. Она упивалась своей любовью, новыми ощущениями. На работе она теперь бывала через день, а через день они ездили с Ильей на его дачу, пили шампанское, не вылезая из постели. Полуглухая тетя Надя поначалу ворчала, но когда Эсфирь громким голосом призналась ей, что впервые изменяет мужу да еще абсолютно счастлива, старушка махнула на любовников рукой и при их наездах сидела у себя в комнате, смотрела телевизор.

Потом отношения стали не такими яркими, встречались Эсфирь с Ильей все реже, раза по два-три в месяц. Был случай, когда она назло ему переспала с заезжим богатым поставщиком. Илья потом долго просил ее не прерывать с поставщиком отношения. Эсфирь избила Илью — рука у нее оказалась тяжелой, — он перетерпел, и они продолжали встречаться.

Геннадий на суд не пошел, объяснил Эсфири, что она занимается глупостями. Никакого развода не будет. Он сможет надавить и на судью, и на кого надо. Если Эсфирь пойдет на принцип, то суд затянется года на три как минимум и все судебные издержки придется платить ей. К тому же детей он постарается оставить себе. Эсфирь решила: пусть все идет как идет. Илья не муж, он только любовник. Геннадий тоже не муж, он кормилец детей. Значит, она будет матерью и любовницей. Было такое в мировой литературе или нет, Эсфирь точно не помнила, но вполне могло быть.

В последние полгода отношения с Ильей испортились окончательно. Случилось то, чего не должно было случиться никогда: Илья влюбился. Влюбился в Елену, не отвечавшую ему взаимностью. Эсфирь все надеялась, что хотя бы забеременела Елена не от него, с ее-то стажем любовных романов.

Как теперь оказалось — от Ильи. Ну и ладно, она бы ему и это простила.


Эсфирь вышла из своей квартиры. Слишком пьяна, за руль ей пока нельзя. Она поймала машину и поехала к дому Людмилы. Было еще светло. Зная характер мужа — если надо, кого угодно из-под земли найдет, — Эсфирь перенесла все необходимое в спальню, в которой почти всегда были зашторены окна, улеглась поудобнее, отпила шампанского, закурила и открыла роман Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». Дойдя до описания рук молодого любовника, она тихо заплакала, вспоминая, как была влюблена в Илью, а до этого в мужа.

Но главное — только сейчас ей стало обидно, что ее никто не любил. Восхищались, набивались в любовники, даже покупали, но не любили.

А говорят, что каждого человека обязательно кто-нибудь любит. Обязательно. Иногда это на всю жизнь, иногда на месяц, но даже самого некрасивого или неумного кто-то любит, или любил, или полюбит… Неужели она пропустила такого человека?

Олег и Людмила

Дома у Геннадия Людмила чувствовала себя привычно, а вот Олег искренне позавидовал оборудованию кабинета хозяина. Помимо добротной и удобной кабинетной мебели, здесь стояли два компьютера, модем, факс, ксерокс и еще пара агрегатов офисного вида, назначения которых Олег пока не знал.

Парни из машины быстро распределились на кухне, переговариваясь, выставляли на стол продукты из холодильника. Людмила решила им не мешать, хватит, она и так два дня кашеварила у Олега, а это для нее подвиг. Готовить она никогда не любила и после отъезда сына в Москву полностью перешла на полуфабрикаты.

Геннадий сел за свой стол, вежливо пригласил гостей сесть напротив.

Людмила всегда замечала, насколько заразительна необычная речь. Помимо самого распространенного явления, когда, разговаривая с иностранцем, собеседник невольно перенимает его акцент, иногда в компании, где все матерятся, у самого интеллигентного человека появляется желание изъясняться ненормативной лексикой… При Геннадии почти все сразу или через короткое время переходили на спокойную, почти литературную речь без эмоциональных всплесков. Или, по крайней мере, пытались.

— В последние полгода до меня доходили слухи о библиотеке, о не совсем благополучной атмосфере… но Эсфирь просила меня не вмешиваться. В принципе, это не мое дело, но вам всем грозит опасность, следовательно, и моей жене, что может отразиться на ее семье, то есть на моих детях тоже. По этой причине я дал некоторые указания своим людям. Заместителя директора завода, Андрея Владимировича, по приказу которого увезли вашу дочь, Олег Данилович, я немного знаю… Не самый приятный человек для общения, должен вам сказать… Н-да. Мне для лучшего понимания ситуации не хватает данных. Хотелось бы узнать…

— О порошке? — уточнила Людмила, оглядывая кабинет. В этой комнате она была впервые.

— Да. И об Илье. Людмила, у меня к вам просьба: не могли бы вы рассказать подробно о случившемся с вами или вокруг вас за последние трое суток?

Людмила кивнула головой.

— Но! — поднял палец Геннадий. — Не делая выводов, не анализируя. Только факты. Вы вот возьмите ручку, отмечайте случаи, про которые рассказываете, если есть соображения, скажете их потом отдельно. Олег Данилович, я думаю, вам тоже будет интересно услышать только факты?

— Очень. Жалко, я с Эсфирью Иосифовной не смог более обстоятельно переговорить.

— Не переживайте, вам бы это и не удалось. Моя жена все эти дни совершенно не в себе. С виду держится нормально, а на самом деле может сорваться в любую минуту. Сегодня вот совсем из дома ушла… Но сейчас не об этом. Мы слушаем вас, Людмила.

— А вы готовы все выслушать, Гена?

— Если вы насчет связи моей жены с Ильей, то я об этом знаю. Вы поподробнее охарактеризуйте каждого сотрудника библиотеки. Кто как отнесся к убийству Ильи, кто знал о порошке.

Людмила попыталась изложить факты. Не комментировать их оказалось делом практически невыполнимым. Геннадий постукивал карандашом по приготовленному блокноту, Олег вздыхал и перебивал ее, и все равно за каждым фактом шел хотя бы краткий, но анализ происшедшего. Людмила ругала себя, понимая, что выглядит полной дурой, но справиться с собой не могла.

Олег слушал ее с вальяжным видом всезнающего профессора, Геннадий курил одну сигарету за другой, делал пометки в своих записях и периодически набирал какой-то телефонный номер. Когда Людмила выдохлась, он повернулся к Олегу:

— Я начал понимать, насколько тяжела работа следователя, как только пришел на руководящую должность. Мне пришлось проштудировать несколько работ по психологии и рекомендаций следственной практики, чтобы добиваться от подчиненных связного изложения фактов — особенно это касалось конфликтных ситуаций. Людмила, хочу заметить, вы неплохо справились с изложением, обычно это бывает более многословно и с более предвзятым мнением. Давайте пройдем на кухню, кофе выпьем. Моей голове тоже нужно время, чтобы переварить информацию… Значит, Эся и порошком приторговывала? Н-да, пора браться за бабенку, совсем от семьи отбилась.

Людмила от комментариев воздержалась — в чужие семейные дела лучше не лезть. Она вспомнила, что вчера приготовила на два дня еды, что у продавщицы в магазине ее пакеты за прилавком; а через три часа закончится рабочий день. Да и кушать очень хотелось.

Ребята на кухне, дожидаясь приказаний Геннадия, времени даром не теряли. На разделочном столе лежали на тряпке два разобранных пистолета, которые при появлении гостей немедленно были перенесены в комнату, а на кухонном столе-стойке красовались на трех блюдах бутерброды с ветчиной, семгой и вареным мясом.

Людмила схватила бутерброд с рыбой. Олег подошел к окну, выглянул на ночную улицу.

— Кусок в горло не лезет, об Ольге думаю.

Геннадий еще раз набрал телефонный номер, услышав ответ, оживился:

— Алло, Дарк?.. Выяснил?.. А он чего?.. А она?.. Очень переживаю… Для меня лично…. Да, отвечаю… Дарк, ты мне ее на дом привези, а его… Понял, значит, к следователю. Даже лучше туда… А с падалью этой вообще не хочу разговаривать… Нет, рано. Берите, а я подумаю пока… Ну не нервничай, я тебе сейчас еще ребят подошлю.

Водитель, разливавший кофе гостям и хозяину, тихо свистнул, и на кухне в ту же секунду образовались оба его товарища с собранными пистолетами в кобурах. Один из парней скромно вытер о кухонное полотенце руку в оружейном масле, второй положил в салфетку четыре бутерброда.

— Куда ехать, Геннадий Александрович?

— Алло, Дарк, объясни обстановку.

Геннадий протянул парню постарше телефон, и оба охранника скрылись в комнате. Третий невозмутимо продолжал разливать кофе. Через минуту старший охранник вошел уже одетый и отдал Геннадию телефон. Еще через секунду хлопнула входная дверь.

Сев за стол напротив Олега, Геннадий пригласил присесть и водителя. Кофе пили молча. Геннадий смотрел перед собой на серый мрамор стола в перламутровых белых прожилках.

— Олег Данилович, насколько я знаю, вы ведете почти частное расследование?

— Да. Пришлось. Племянник заболел, а со мной по старой памяти на работе считаются. Ведь если сразу после преступления не начать следствие, считай, каждый день вы теряете десять процентов фактов. Многое забывается, стираются эмоции, люди договариваются между собой, улики уничтожаются.

— Это понятно. Олег Данилович, вы тоже расскажите, пожалуйста, что знаете.

— Я только дополнить могу. Результаты вскрытия, осмотр места нахождения трупа. Я с Усманом переговорил, с ребятами из нашего убойного отдела…

Олег уложился со своими данными в пять минут. Геннадий слушал очень внимательно, даже отставил чашку с недопитым кофе.

— Людмила…

Людмила вздрогнула, вздрогнула и чашка с кофе в ее руках, выплеснув на стол коричневую кляксу.

— Людмила, нестыковка получается. — Геннадий говорил, не отрывая взгляда от прожилки в мраморе. — Я ведь Валентину Геннадьевну тоже не один год знаю. Приходилось на совещаниях встречаться, на презентациях. Очень колючая, я бы даже сказал, ядовитая женщина. С мертвой хваткой. Странно, что она вас к себе допустила. К Елене с вами поехала… Вы, Людмила, женщина обаятельная, но все равно…

Людмила сначала вроде бы испугалась, стала усиленно рассматривать разлитый кофе, но, по мере того как Геннадий говорил, успокаивалась, под конец даже улыбнулась.

— Гена, вы не знаете, что покойный муж Валентины — не настоящий отец Ильи. Его отец — Егор, здоровый такой мужчина, он на поминках сидел недалеко от вас, рядом с редактором газеты «Вечерний Городок».

— Да, я что-то такое слышал…

— А Егор — мой двоюродный брат. Один у меня в Городке близкий родственник, все остальные в Хронове проживают, это село такое за Уралом, а сын — в Москве. И хотя с Егором мы практически не общаемся, но все-таки…

— Значит, Илья был вашим племянником?

— Да, двоюродным.

— Тогда понятно. Интересно, Эся не взяла с собой ничего… Где же может быть порошок? Хоть посмотреть на него, на зуб попробовать. Людмила, вы его видели?

Людмила окинула взглядом роскошную кухню, мужчин, смачно, но красиво жующих бутерброды.

— Теперь понимаю, что видела, хотя тогда не знала, что это такое. Гена, а вы на кухне что-нибудь готовите? Ну хотя бы яичницу или суп из пакета?

Геннадий посмотрел на Людмилу разочарованно и с сочувствием, как на обделенную разумом.

— Нет, — терпеливо объяснил он, — кухней занимались Эся и помощница по хозяйству. Хотя в прошлом году я, кажется, один раз поджарил себе какую-то котлету. Большую, желтую…

— Не суть, Гена. Значит, удобнее всего ей держать его здесь, на кухне.

Людмила встала, подошла к мойке, повернулась, направилась к разделочному столу, открыла шкаф над ним. Внутри стояли ряды красивых банок с всякой всячиной типа кофе, чая, корицы, кокосовой стружки для выпечки. Она выставила несколько банок на стол, просунула руку внутрь. Ей было неудобно: Эсфирь сантиметров на десять выше, и мебель вешали под ее рост. Нащупав несколько легких коробок, Людмила выставила и их. Вскрыв их одну за другой, в коробке из-под печенья увидела пакетик с чем-то черным. Скорее всего это был не порошок, а мелко помолотые сухие… грибы.

Развязав пакет, она высыпала себе на ладонь щепотку, понюхала.

— Вот. Но это грибы с добавлением… не знаю чего. Ягод, что ли?

— Грибы?.. — Геннадий протянул руку, и Людмила пересыпала в его ладонь сухую смесь. — Хотя может быть. Ведь и шпанских мух сушат и мельчат. Может, эти грибы лечебные?

Олег тоже получил свой грамм драгоценного порошка. Пахло действительно грибами, но на вкус горчило и отдавало кислинкой.

Геннадий не стал пробовать неизвестное вещество, ссыпал обратно и внимательно посмотрел на Людмилу.

— Я еще что-то хотел спросить… Какое-то несоответствие у вас было… Но отвлекся, забыл.

Людмила стояла перед ним, улыбалась изо всех сил и старалась пошире открыть глаза: так у нее вид был наивнее. Геннадий растирал пальцами оставшуюся черную пыльцу…

Раздался телефонный звонок.

Ольга. Поздний вечер

Когда подъехали к типографскому заводу, Ольга, в детстве побывавшая здесь на экскурсии, удивилась: неужели в таком антисанитарном месте разрешили открыть стоматологический кабинет? С другой стороны, самый центр города, удобно…

Машина въехала за ворота и свернула налево. Макс вышел из машины, постучал в гофрированную стенку, из-под которой узкой длинной щелью пробивался свет. От этой яркой полоски в темном дворе полузаброшенного завода Ольге стало тревожно. Свет погас, стенка поползла вверх. Макс вернулся на место, и машина въехала в темный отсек. Саня не сводил глаз с Ольги, и она начала нервничать под его взглядом.

Прогрохотав плохо пригнанным железом, стенка опустилась обратно, и отсек осветился. Ольга увидела в просторном помещении еще одну машину — темно-синюю «Ауди». Около нее стояли и курили двое мужчин.

Саня подтолкнул Ольгу, и она поняла, что надо выходить. От хлопка дверцы, отдавшегося в щеке, невольно поморщилась. Мужчины у соседней машины ошалело вытаращились на Ольгу.

Она обошла машину, приблизилась к мужчине постарше.

— Здраастуйте, Андрей Ладимироич. Вы ижвините за такой вид, болею. А шо ждесь такое? Я думала, меня к жубному траншпортируют.

Андрей Владимирович как-то мелко потряс головой и поманил начальственным пальцем Макса и Саню к себе.

— Не понял… Вы кого привезли? Оля, иди сядь в машину, разговор не для твоих ушей.

Стоящий рядом с Андреем Владимировичем мужчина в кожаных штанах и короткой куртке аж присел от смеха. Он прихлопывал в ладоши и радовался. Лицо его и лысый череп бугрились сальной кожей.

— Идиоты, вот идиоты! Я тебя, Андрей, предупреждал. С чистоплюями каши не сваришь, тем более с недоумками.

Макс, поправив шарф, подошел к нему ближе и без замаха, отработанным движением двинул ему кулаком в солнечное сплетение. Веселый мужчина согнулся, но успел костяшками пальцев заехать Максу под колено. Тот отпрыгнул и с разворота, красивым пируэтом, въехал правой ногой весельчаку по голове. Удар получился неточным, скользящим, мужчина успел быстро присесть.

— Перестаньте махаться! — крикнул Андрей Владимирович. — Оль, подожди, а где Елена?

Ольга собралась было сесть в машину, но остановилась посмотреть драку.

— Какая Елена? — удивленно обернулась она.

— В доме твоего отца должна была быть Елена.

Ольга пожала плечами:

— Не жнаю, о ком вы гоорите. А шо, меня, жначит, к штоматологу не поведут?

— Нет. Сейчас Макс перестанет прыгать около Игоря и отвезет тебя домой.

Веселый мужчина разогнулся, отдышался.

— Е-мое, знакомая твоя, что ли, Андрей?

— Знакомая! Это следователя Борченко дочь, хозяина квартиры. У нас с ним дачи по соседству.

— Здорово они отделали следаковскую дочку, перекосило как ее всю. Но ты, Андрей, обрати внимание: они ее похищать поехали не на «копейке» какой-нибудь бежевого цвета, а на серебристом «БМВ», е-мое. Они бы еще розовый «Ягуар» приспособили!

Ольга заинтересовалась разговором, приложила к больной щеке руку и внимательно слушала. Андрей Владимирович отвернулся к машине, буркнул Игорю:

— Много говоришь.

— А чего? Ты ее что, так и отпустишь? А может, твой Борченко уже нарыл сведений о порошке. Какая разница, у кого спрашивать? Давай ее оставим.

Ольга слушала спокойно, еще не понимая, о чем идет речь. Саня, задержавшийся у машины, потянул ее за рукав, приглашая сесть внутрь. Она на приглашение не реагировала, наблюдая за Андреем Владимировичем и его помощником. Оба ей активно не нравились.

— Слышь, как тебя? Ты пока пойди вон туда и сядь!

Игорь махнул в сторону кирпичной стены, около которой стояли ящики и старый канцелярский стол. Ольга хмыкнула и сделала два шага по направлению к «БМВ». Андрей Владимирович, стоявший до этого в раздумье, протянул руку и остановил ее:

— Знаешь, давай сначала позвоним твоему отцу.

— Зашем?

— Зададим несколько вопросов.

— Гошподи, да што слушилось?

— Все нормально. Только ты не за стол садись, ты в мою машину залезай.

— Не надо! — это Макс крикнул Ольге. — Не садись! Андрей Владимирович, был уговор привезти определенного человека. Мы ошиблись, привезли другого. Договор расторгается, девушку мы доставим домой.

Андрей Владимирович дернулся от этих слов:

— Кого и куда вы будете возить, решаю я. Понятно? Садись-ка ты, Макс, в свою тачку, которую ты засветил, как последний лох, и уезжай из города на недельку.

К Максу подошел Саня, они переглянулись. Макс нарочито спокойным голосом, ритмично размахивая перед собой рукой, произнес довольно длинную речь:

— Вы, Андрей Владимирович, попросили нас привезти некую девушку Елену из определенной квартиры. Для чего вам это надо, мы не спрашивали и не спрашиваем, мы сделали вам одолжение. Теперь вы хотите увезти насильно другую девушку, но это меняет дело, мы знаем, кто она, значит, стали свидетелями. Такого уговора не было, и участвовать в похищении мы не будем… Мы вообще прекращаем с вами работать. Хватило библиотеки, когда вы обещали, что мы спокойно сможем обыскать ее часа за два, а через пятнадцать минут после дурацкого трактора приехала милиция… Оля, садись в машину… И угомоните вашего цербера. С его прошлым ему лучше не в референтах ходить, а в дворниках. Я бы лично ему не доверил даже за кошкой приглядывать — замучить может.

— Коз-зел! Пидор пляжный!..

Из того, что еще орал как с цепи сорвавшийся Игорь, Оля далеко не все поняла, но Макс с Саней бледнели от злости.

Андрей Владимирович кривил губы, стараясь не улыбаться открыто.

— А с чего ты, Макс, решил защищать мою знакомую? Она вполне добровольно сядет в мою машину. Мы с ее отцом много лет знакомы. Оля, иди садись, нам ехать пора.

— Не хошу.

Ольга попыталась открыть дверцу «БМВ», но к ней подскочил Игорь и ударил по руке. Ну не свинство ли? Она подождала секунду, снова потянулась к ручке дверцы и снова получила по руке. Игорю игра нравилась. Оля подумала, оглянулась на Саню и неожиданно для всех и для себя кулаком въехала отвратительному мужику в скулу. Игорь качнулся от боли, но тут же развернулся и ударил Ольгу. Ударил с левой руки, попал в больную щеку, и Ольга как стояла, так и рухнула в обморок. Изо рта ее фонтаном хлынула кровь.

Ольга бледнела на глазах, и Санино лицо тоже начала заливать бледность.

— Ты ее убил, садист!..

— Очухается. С бабами чем хуже, тем лучше.

— Ты больной, тебе место за решеткой, в психушке!

— Кто бы говорил, петух зоновский.

— Я «голубой» по убеждению. Меня, как ты отлично знаешь, никто не опускал, а вот ты в первый же день, как сядешь, получишь в задницу по полной программе. Потому что если человек гнилой, то он гнилой независимо от сексуальной ориентации и национальной принадлежности.

Игорь ухмылялся, в его прищуренных глазах сверкала ненависть.

Андрей Владимирович перепрыгнул через ноги лежащей Ольги и дотронулся до ее шеи.

— Дышит. Ребята, давайте не ссориться, езжайте, оставьте ее нам.

Игорь, щупая скулу, покосился на Макса с Саней и сплюнул им под ноги:

— Валите по компасу, пидарюги.

Макс кротко вздохнул, чуть ли не молитвенно сложил руки и поддал снизу головой под челюсть Игоря. Тот упал на капот серебристого автомобиля, но не отключился, выхватил из кобуры под мышкой пистолет и тут же щелкнул предохранителем.

— Влево десять! — заорал Саня.

Макс наклонился влево, и в Игоря влетел нож. Он воткнулся в тело с надсадным звуком раздираемого мяса и предсмертного выдоха. Игорь успел выстрелить, но пуля ушла в стену, шевельнув волосы Макса стремительным порывом ветра у правого виска.

— Козлы, бля! Замочили Игоря… Куда его теперь?..

Где-то внутри Андрея Владимировича зазвенел телефон. Он достал его из-под пальто.

— Да.

Он держал черную коробочку у уха всего минуту, но за этот короткий отрезок времени лицо его постарело и нервные пятна болезненного бордово-синюшного оттенка выступили на лбу и у крыльев носа. Закрыв телефон, он еще несколько секунд стоял и смотрел себе под ноги.

— Просьбу, ребята, выполните. Отволоките Игоря в угол, а Ольгу занесите в мою машину.

Саня и Макс посмотрели каждый в свою сторону, но взаимопонимание у них было на телепатическом уровне. Подхватив Игоря с двух сторон, они быстренько свалили его к стеночке, придав положение сидящего пьяницы. Саня осторожно стер свои отпечатки с ручки ножа, щелкнул мертвеца по носу. Макс плюнул Игорю между ног.

Ольгу парни быстро подняли и засунули на заднее сиденье своего «БМВ», Андрея Владимировича, наблюдающего за их действиями с тошнотной печалью, они как бы не замечали.

— Пожалеете еще. И не раз.

— Идите вы, Андрей Владимирович, на…

Макс сел за руль, Саня устроился рядом с Ольгой, вытирая кровь с ее лица своим шарфом.

— Эй, недоумки, за мной езжайте, не через официальные ворота. Здесь минут через десять Телец с ребятами будет. Они люди строгие, могут круто наказать.

— За что?

— Найдут за что. А если передумаете, звоните, я приму Ольгу.

Ольга к этому времени пришла в себя, но сил не было не то что на возмущение — элементарный звук издать не представлялось возможным. Больше всего хотелось домой, в родную спальню, к мужу под теплый бок.

Две машины, переваливаясь на рытвинах «фронтовой» дороги, выехали на пустырь строительной площадки за типографским заводом. Площадка существовала уже лет пять, но, что на ней строилось, горожане за эти годы так и не узнали.

Андрей Владимирович уехал в неизвестном направлении, а Макс с Саней остановили машину и вышли покурить.

Ольга смотрела на них через окно мутными от боли глазами. Два парня курили, поглядывали на нее, на близкие высотные дома с квадратиками желтых окон, на строительные бытовки.

Ольге было все равно, что они решат. Слезы катились сами собой, самочувствие было как у человека, недожеванного крокодилом.

Макс с Саней сели в машину, и она, выехав на нормальную дорогу, зашуршала по асфальту. Прикрыв глаза, Ольга задремала на несколько минут. Проснулась оттого, что машина стояла. Перед глазами был подъезд отцовского дома.

— Она сама не дойдет.

— В любом случае объясняться придется, так что пошли.

Саня перегнулся через Ольгу, открыл с ее стороны дверь, снаружи Ольгу тут же подхватил Макс. Ночной воздух с морозцем разбудил ее окончательно, она выставила ногу на асфальт… и села обратно.

— Мы его убили.

— Не переживай. — Саня оглядывал ее лицо и оттирал послюнявленным кончиком шарфа пятна крови. — Такое дерьмо убрать — премия полагается.

Макс подал Ольге руку.

— Пойдем, тебе сейчас болеутоляющее нужно.

Ольга с трудом вылезла из машины.

В квартире ее сразу отвели в спальню, раздели, заставили выпить штук пять таблеток. Ожидая, когда лекарства начнут действовать, Ольга смотрела в потолок. Она слышала, как Макс и Саня по очереди кому-то названивали, прося соединить их с людьми Тельца. Звонков через пять более нервный Макс громко заговорил с каким-то Дарком. Ольга вспомнила, что по-английски это значит «темнота». Голоса на кухне стали спокойнее и тише. Зашкворчало мясо на сковородке, захлопала дверца холодильника. Ребята сели ужинать.

«Где же папа?» — устало подумала Оля и тут же плавно влетела в лечебный сон без сновидений.

Суетливый вечер

Звонок телефона всех словно разбудил.

— Олег Данилович, — сообщил Геннадий, — по моим сведениям, ваша дочь уже дома. Спит.

Олег высыпал в кофейное блюдце черный порошок, отряхнул руки, встал.

— Я поехал.

Людмила тоже вскочила:

— Я тебя довезу.

Она оглянулась на дробный тихий стук. Геннадий барабанил пальцами по столу.

— Людмила, поговорить надо. Пять минут. Олег Данилович пока мотор прогреет.

Людмила достала из кармана полушубка ключи от машины, передала Олегу. Тот за минуту оделся, перехватил на лету ключи и сбежал вниз, на улицу.

Пока Людмила надевала сапоги, Геннадий, стоя у нее за спиной, мямлил, подыскивая слова:

— Если Эся дозвонится до вас или приедет… вы… скажите, что я жду ее… Скучаю. Обязательно позвоните мне. Эся сейчас не в себе, наделает глупостей… Позвоните, пожалуйста.

Людмила чуть не села на пол. И тон Геннадия, и сами слова!.. За десять лет знакомства ничего подобного она от него не слышала и не ожидала услышать.

— Конечно, Гена. — Людмила застегнула «молнию» на сапогах и выпрямилась. — Но не уверена, что в ближайшие три дня…

— А у вас в спальне всегда шторы плотно занавешены?

— Всегда.

Стало ясно, что момент слабости миновал. Геннадий опять смотрел уверенно и спокойно.

Когда Людмила вышла из квартиры, телефон снова запиликал в его руке.

— Алло… Еду.

Людмила довезла Олега до его дома. Олег торопливо поцеловал ее в висок, вышел, тут же вернулся.

— Может, ты со мной?

— Мне срочно надо домой.

— А, ну тогда до встречи.

— Позвони мне попозже, Олежек.

— Обязательно.

«Обязательно» прозвучало уже от подъезда. В окнах квартиры Олега горел свет, в магазине напротив тоже. Людмила выскочила из машины, вошла в магазин.

— Сколько времени?

— Половина двенадцатого. — Продавщица улыбнулась, посмотрев на часы. — Так время тянется. Продукты ваши я в холодильник поставила.

— Спасибо.

Людмила взяла пакеты, вышла на улицу и постояла, вглядываясь в окна квартиры на втором этаже. Пакеты оттягивали руки. Она поставила их на заднее сиденье, села за руль и, развернувшись на месте «полицейским» разворотом, газанула в сторону дома.


Андрей Владимирович отъехал от завода на три квартала и просидел в машине, смоля одну сигарету за другой, не меньше получаса. Периодически звонил телефон. После третьего звонка он его отключил.

Сигареты кончились, Андрей поелозил пальцем внутри пустой пачки, смял ее и выкинул в окно. Напротив, у обочины дороги, сиротливо стоял коммерческий ларек. Андрей достал портмоне — деньги пока были.

Сквозь решетку, защищающую витрину, на Андрея смотрело белокурое создание лет двадцати. Подкрашенные голубыми тенями глаза, губы в розовой помаде, кофточка из салатового пушистого мохера… Мечта джигита.

— Пачку «Мальборо»… и бутылку джина. Хочешь шоколадку?

Продавщица, сморщив лобик, нажимала на цифры калькулятора тонким пальчиком с зеленым маникюром. Расслышав вопрос, подняла голову.

— Не-а.

— А чего ты хочешь?

Девушка задумалась. Она была трогательно серьезна, насколько вообще возможно быть серьезным в одиннадцать часов вечера в марте месяце, сидя в задрипанной палатке провинциального городишки.

— Хочу, чтобы было лето. И море.

Андрей Владимирович несколько опешил. Девчушка выставила на прилавок сигареты, бутылку «Бифитера», шоколадку и чек.

— Сначала надо брать деньги, а потом отдавать товар.

— Ой, точно! Опять забыла.

— Значит, еще не прокидывали. Давно работаешь?

— Давно. Второй месяц.

— Знаешь, закрывай свою палатку, поехали со мной.

— К морю?

Андрей чуть не сел в подтаявший сугроб с желтыми прожилками от собачьей мочи.

— Пока на квартиру. А завтра, может быть, и к морю.

Продавщица задумчиво почесала зеленым ногтем в белокурых волосах, вышла из палатки, оглядела Андрея Владимировича.

— Ну-ка, повернись.

Андрей медленно повернулся, посматривая на худую девчонку.

— Ладно, поехали. Только я записку с номером твоей машины оставлю. На всякий случай.

Андрей подождал девушку минуты три, не больше. Она выскочила из палатки, загремела ключами.

— Свет выключи.

— Не-а. Пусть думают, что пописать отошла.

Через двадцать минут Андрей в прихожей своей квартиры помог девушке снять дешевенькую куртку. Гостья сразу же пошла на кухню и с головой нырнула в холодильник.

— Классно у тебя. Я так есть хочу.

«Какого хрена я ее привез? Я боюсь. Надо сматываться отсюда», — стучало в голове у Андрея.

Но девушка уже намазала себе и ему по бутерброду с красной икрой, поставила чайник, разлила по стопкам джин и нарезала лимон.

— Тебя как зовут? Меня Аней.

— Андрей… Владимирович. Будем знакомы, Аня.

Девушка была совсем молоденькая, похожая на подростка. Она быстро захмелела, рассказывала что-то, смеялась. Андрей посадил ее на колени, пощупал. Не захотелось. К середине литровой бутылки он решился…

— Слушай, Аня, я отъеду ненадолго, если кто позвонит или придет, скажешь, что я за продуктами спустился.

— Так есть же все. И, Андрюша Владимирович, мне к восьми на работу, смену сдавать.

— Я успею.

Андрей пересадил девушку со своих колен на соседний стул. Встал и быстро оделся.

Спустившись к машине, он посмотрел на свои окна. Когда он сюда вернется? Может быть, никогда, с Тельцом не шутят… Но сейчас лучше подумать, куда ехать. Дача не подходит, ни своя, ни тестя. Надо рвать когти до самой Москвы. И лучше на поезде.

Андрей прогрел машину и не спеша поехал к вокзалу. На разворотном кругу перед зданием прошлого века его остановил пост ГИБДД. Проверив документы, гаишник улыбнулся и подозвал напарника. Тот встал у окна тоже с улыбкой, но с автоматом на изготовку.

— Андрей Владимирович, вы, пожалуйста, никуда больше не езжайте, постойте тут, сейчас к вам подъедут.

Гаишник отдал честь и махнул полосатой палкой решившему «на дурачка» проскочить светофор пареньку в «Тойоте». Напарник с автоматом на изготовку остался стоять у передней дверцы автомобиля Андрея Владимировича.


Геннадий сидел рядом с водителем, разговаривал по телефону.

— Где он?

— На привокзальной площади. Ждет.

Бронированное чудо техники Геннадия нависло над «Ауди» Андрея Владимировича. Сердце у него упало. Дверца со стороны водителя открылась, парень свесился, жестом показал, чтобы Андрей опустил стекло.

— Слышь! Зайдите в машину!

В джипе можно было сидеть восьми человекам или жить одному. Геннадий курил, выбирая в баре коньяк. Андрей сел напротив, старался дышать в себя.

— Пьяный за рулем. Если знаешь за собой такой грех, или продай машину, или найми водителя.

Андрей Владимирович молчал.

— Что, обломались с самостоятельной деятельностью?.. А знаете почему? В любом деле надо быть профессионалом. В любом. А пока не стал — учись. А вы думали на художественной самодеятельности проскочить.

Геннадий говорил снисходительно, собеседник был ему неинтересен.

— Я, Андрей Владимирович, не люблю крайних мер, к тому же вы еще с отцом моим знакомы были… Вы мне расскажете, как это у вас двое знакомых убитыми оказались, а я постараюсь вам помочь не умереть… Так что там с Ильей случилось? Что не поделили?

Андрей Владимирович подумал, что девчонка в его квартире не сможет закрыть за собой дверь и квартиру разворуют… А какая теперь разница? Счастье будет, если он родную дверь вообще увидит.

— Может, мы отъедем куда-нибудь, Геннадий Александрович?

— Зачем? Мы сейчас на перепутье. От того, насколько честно и подробно вы сейчас мне расскажете обо всем случившемся, скажем, за последнюю неделю, будет зависеть ваш дальнейший маршрут. Коньяку хотите?

— Лучше джин.

Андрей наблюдал, как Геннадий выбрал бутылку, с треском свернулась крышка, в бокал вылилась крутящаяся струя джина, запахло можжевельником… «Может, в последний раз это вижу…» — подумалось ему.

— Мне позвонил знакомый из Москвы месяц назад, — облизнув сухие губы, начал он, — сказал, что в нашем городе появилось лекарство. Панацея. Я не поверил сначала. Поспрашивал своих, на рынок съездил. Дня через три на работу позвонил Илья, спросил, не передумал ли я покупать черный порошок и знаю ли цену. Знакомый из Москвы говорил о полуторной цене золота, я сказал об этом Илье, он рассмеялся. Обещал продать в цену золота. Вечером он заехал на завод, привез порошок. В Москву надо было отправить грамм сто для анализа. Партию, привезенную раньше, отдавать на исследование отказались, съели — и все.

Андрей Владимирович сначала отпил глоток джина, потом залпом опрокинул в себя ароматную жидкость крепостью в сорок семь градусов. Геннадий курил, смотрел в окно на суетящихся у вокзала людей.

— Порошок грибами пахнет?

Андрей, засмотревшийся в толстое дно бокала с пузырьками в стекле, сначала не понял.

— Грибами?

— Ну да. Вы его пробовали?

— Пробовал, в сухом виде. Кисловатый… может, и грибами отдает…

— Сколько вы тогда купили?

— Двести грамм. Сто отослал, сто съел в два дня. Порошок надо добавлять в еду, стараться при этом не есть мяса. Помогло. В конце недели жена от меня прятаться начала. У нее анекдот про Новый год в последние годы любимым стал, вот она и не выдержала нагрузки.

— Какой анекдот? — Геннадий сделал очередной глоток коньяка, аромат поднялся по гортани, обдал небо и слизистую носа.

— Пожилую женщину спрашивают, что она больше любит: трахаться или Новый год встречать. Она говорит: «Новый год, конечно. Больше красивой мишуры, да и чаще бывает». Отправил я в Москву порошок на следующий день. Через две недели знакомый позвонил и передал просьбу выяснить, откуда берется порошок. Если это Китай, то пусть расскажут всю цепочку поставок. Но если Россия, а по результатам исследования это вполне допускалось, то срочно надо узнать место производства.

— Это был официальный заказ или частный?

— Частный, конечно. Государство никакой панацеей не заинтересуешь… Но используются лаборатории сами понимаете какой организации. За источник лекарства мне сначала предложили десять тысяч. Я стал искать Илью. Опять на рынок поехал, походил — нету этого еврея. Я ж не знаю на рынке никого, встретил одноклассника, поговорили. На следующий день Илья опять позвонил. Я ему честно сказал про интерес из Москвы, честно пять штук предложил. Илья даже разговаривать не стал, повесил трубку. А знакомый уже полтинник предлагает. Наверное, ему с самого начала такую сумму выделили, а он зажал.

— Как зовут знакомого?

— Неважно. Полковник. Короче, приезжает этот полковник через неделю сюда, наводит справки. Находит через сутки Илью и разговаривает с ним по-хорошему. Илья посылает его на фиг, не понимает, с кем имеет дело. Полковник задерживается еще на пару дней, поднимает цену до ста штук. Илья молчит. Испугался. Полковник тогда со мной потолковал. Говорит, Илью убрать надо, а премия за сведения тебе пойдет. А у меня человек есть… был. Он по выколачиванию информации профессионал. Я ему десятку обещал. Игорь с Ильей встретился. Илья все это время нам втюхивал, что поставщик пропал неизвестно куда, из Средней Азии будто бы человечек. Я думал, он не врет, слишком спокойно себя вел. Но Игорь, выбивала, о котором я говорил, решил проверить на всякий случай. Вывезли мы Илью в лесополосу. Я в машине сидел, музыку слушал. Игорь сам с ним разговаривал. Я не выдержал, когда паленым мясом запахло. Подошел, а Игорь Илью уже всего обжарил.

Евреи — народ упорный. Если сразу не раскололись, значит, все — можешь отдыхать, ничего не скажут. Илья орал: мол, мы не только ничего не узнаем, но и мало проживем, он своих поднимет и нам устроят «субботник в банный день». А чего ловить-то было? Уперся как баран. Мне кажется, у него крыша от боли съехала. Я ему прямо сказал, что если он молчать будет, то мы за родственников примемся, но Илья только засмеялся. Ни один человек, говорит, не знает, где я порошок брал. И не узнает…

Геннадий отставил коньяк подальше. На собеседника не смотрел. В окно джипа осторожно постучал охранник, но Геннадий отмахнулся, и охранник ушел греться в машину Андрея Владимировича.

— Ну и кто его застрелил?

— Игорь, конечно. Я его для этого и держу… держал. Я почему с вами информацией не поделился? Не хотел впутывать. Органы все-таки. Зачем вам лишняя головная боль?

Геннадий повернулся к Андрею Владимировичу, криво улыбаясь, посмотрел ему в лицо с искренним недоумением.

— Так вы со мной не посоветовались, не желая мне неприятностей? Та-ак. Завод на ладан дышит, мой, между прочим, завод. Вы и директор клялись на собрании пайщиков за полгода исправить положение, но почти ничего не изменилось. И теперь вы решили силы на восстановление завода не тратить, а подработать в индивидуальном, так сказать, порядке.

— Я часть денег в завод хотел инвестировать…

— Врать не надо, пожалуйста. Неубедительно получается.

Геннадий Александрович достал телефон, нажал на одну кнопку, и через десять секунд в машину влез охранник.

— Проверь на предмет оружия, транспортируй в строящийся гараж. На Зеленой Горке. Решать с ним будем завтра.

Андрей Владимирович почувствовал, как взмокли ладони и по спине, в ложбине позвоночника, потек холодный пот страха. Он торопливо заговорил:

— А сегодня мои ребята перепутали и вместо Елены, подружки Ильи, взяли дочку Олега Даниловича, следователя. Ребята с Игорем очень друг друга не любили лет десять уже, вот в драке один из них Игоря и замочил. Ножик бросил…

— А как же вы, Андрей Владимирович, собирались с девушкой разговаривать? Насколько я знаю, она уже на приличном сроке беременности?

— Сто тысяч… к тому же она далеко не ангел, и, по нашим сведениям, Илья ей бесплатно порошок скармливал. Ребенка здорового выращивал. Может, она знает…

— Вряд ли. А вы, значит, только за вероятность знания могли ее и младенца убить?

Геннадий посмотрел на невозмутимого охранника.

— Чего ждешь? Убери его отсюда, быстро.

Охранник молча кивнул, коротким ударом по шее привел Андрея Владимировича в состояние ступора и молниеносным движением сковал правую руку и левую ногу наручниками.

— Его кормить?

— Нет. Ничего не надо делать. Я Валентине Геннадьевне на 8 Марта подарка не преподнес — повода не было. Теперь есть. А она, между прочим, в комиссию муниципалитета по нежилому фонду входит. Ладно, вытаскивай это… дерьмо из моей машины. И стакан его выбрось по дороге, он теперь заражен, не отмоешь.

Геннадий Александрович без эмоций смотрел, как согнувшийся в три погибели человек перебирается из одной машины в другую. Это был эстрадный номер. Охранник и не думал ему помогать; первым делом, выйдя из машины, он шарахнул об асфальт бокал богемского стекла.

Куда теперь ехать, Геннадий не сомневался ни секунды. Опустив бронированное стекло между салоном и водителем, он нажал переговорную кнопку и назвал адрес Людмилы.

Людмила

Людмила вошла в свою квартиру осторожно. Прислушалась. Поставив пакеты с продуктами у входной двери, прошла в спальню, включила свет. Эсфирь спала одетая на покрывале неразобранной кровати. На полу валялась пустая бутылка из-под шампанского. Людмила вспомнила, сколько водки Эсфирь выглушила на поминках, и ей стало жалко голову заведующей, когда та проснется.

Вернувшись в прихожую, Людмила разделась, перенесла на кухню продукты. В холодильнике стояла початая бутылка шампанского. Людмила улыбнулась. Вот свинья Эська, початую допивать не стала, открыла новую.

Налив себе полбокала, Людмила открыла коробку с фруктовым тортом. Какое наслаждение! После стольких передряг и нервотрепки посидеть на собственной кухне с тортом и газированным вином. Просто буржуйский рай.

В коридоре что-то шлепнулось, зашуршали обои, сквозь матовое стекло кухонной двери стал виден шатающийся силуэт. Дверь задрожала, не желая открываться. Она и не могла открыться, она обычно отъезжала в сторону, но желающий войти об этом забыл. Людмила привстала, отодвинула дверь. Эсфирь смотрела на подругу больными глазами.

— Люда, я сегодня умру.

— Хочешь шампанского?

— А пива нет?

— Умирающие похмельное средство не выбирают.

— Ладно, давай шампанское.

Экзотическая красавица Эся, обычно нечто среднее между Софи Лорен и пантерой, смотрелась сейчас вокзальной «синюхой». Тушь размазалась темными полукружиями под глазами, помада растерлась вокруг бледных губ, волосы ждали воронью семейку. На точеных пальцах ободранный лак особенно «свежо» смотрелся в сочетании с обломанными ногтями. Перегарный дух тоже аристократичности заведующей не добавлял.

Эсфирь сосредоточила взгляд на кухонном столе, протянула руку и одним махом выпила шампанское из Людмилиного стакана.

— Это мое!

Но было поздно. Эсфирь поставила на стол пустой бокал.

— Не будь эгоисткой. Люда, как жить?

— Похмелись, выспись и возвращайся домой.

— Ни-за-что!

— Он велел передать, что скучает без тебя.

— Перестань, он даже слова такого не знает. Что это такое красивое?

— Торт. Фруктовый. Низкокалорийный.

— Замечательно. Я у тебя поживу немного, Люд?

— Живи. Но Гена действительно сказал «скучаю».

— А я тоскую. По Илье.

— Не надо о нем.

— Не надо так не надо. Мучил он меня в последнее время, буквально ноги вытирал… А где Елена?

— У Валентины Геннадьевны.

— А, единение семейства. Полгода молчала, от кого ребенок, а теперь к богатой свекрови под бок… Думаешь, она не врет?

— Не врет. Эся, это не мое дело, но с Геной тебе надо хотя бы поговорить. Он переживает, и с порошком нелады… Два часа назад еще одного человека убили.

— Знакомого?

— Нет. Говорят, шушера был, а не мужик. Но все равно опасно…

— Гребаный порошок… Где теперь его брать? Я за последний год помолодела на пять лет. Люд, а честно скажи, тебе Илья по-родственному подкидывал его? Ты же выглядишь, как после трех подтяжек в самой дорогой клинике.

— Илья мне подкидывал только неприятности.

Эсфирь взяла бокал и подошла к мойке налить холодной воды. Пустив из крана сильную струю, она заинтересовалась зеркальцем в сувенирном наборе открывалок, висевшем на стене. Взглянула в него, медленно повернулась.

— Люд, это что? Я?

— Нет. Корона Российской империи, блин. Хотелось тебе пострадать? Пострадала. Получай результат.

— Пойду умоюсь.

— Воду сначала выключи.

Людмиле пришлось встать, чтобы налить себе шампанского. Открывая холодильник, она привычно выглянула в окно. Во двор въезжала черная бронированная машина.

— Эся, могу дать совет. Хочешь, чтобы муж оставил тебя в покое?

— Хочу.

— Тогда не умывайся. Гена минуты через три поднимется, а мы посмотрим на результат.

Эся, пьяно шарахнувшись о косяк кухонной двери, втиснулась в ванную. Судя по шорохам и сильному шуму воды, под душ она залезла прямо в одежде. Людмила постучала ей в дверь.

— Платье — черт с ним, но колготки-то сними, дура пьяная.

Из ванной донеслось что-то насчет советов от не меньших дур и тирада родного матерка. Звонок входной двери заливисто обрадовал прибытием гостей.

— Привет еще раз, Людмил.

— Привет. Проходи. Фруктовый торт будешь?

— Все буду. Где Эся?

— В ванной. Только не пугайся. Она в таком состоянии… Даже похмельем не назовешь, лучше по-латыни — абстиненция.

— Догадываюсь. Поливает меня грязью?

— А как же. Холодный, не любит, не ценит.

— Это хорошо. Если б не ругала — значит, переболела, успокоилась, а стало быть, равнодушна… Долго она там полоскаться будет?

— Я бы в ее состоянии мужчине не стала показываться совсем. Ген, может, водителя с охранником пригласить? Пусть тоже чайку попьют.

— Перебьются. У каждого своя работа. Садись, я тебе расскажу, кто, как и за что убил Илью.

Людмила изменилась в лице и опечалилась. За пять минут, не вдаваясь в страшные подробности, Геннадий рассказал Людмиле о ночи убийства и о полковнике из Москвы.

— Ты завтра поедешь к Валентине Геннадьевне?

— Да, обязательно.

— Вот. Передай ей.

Геннадий выложил на кухонный стол два ключа.

— Один от гаража, знаешь, на Зеленой Горке строится, подземный, многоэтажный.

— Слышала.

— Семнадцатый отсек. А второй ключ от наручников Андрея Владимировича. Будем считать это подарком. И еще… Людмила, со следователем я переговорю, с Эсей и Валентиной Геннадьевной тоже… Больше о порошке ни слова. Его не было. Надеюсь, через год все забудут и об убийстве, и о средстве от импотенции. Мне не хочется шума, мне он противопоказан. А представляешь, если опять всплывет черный порошок? Это милиция и федералы. Не успеем оглянуться, Городок возьмут под особый контроль.

— А как же полковник из Москвы?

— Мы его вычислим. Телефон и адрес есть. Я думаю, что с ним завтра утром или в крайнем случае днем произойдет несчастный случай.

— Очень хотелось бы. Хорошо, что произойдет это в Москве, а не у нас.

Из ванной, закутавшись в банный халат, вышла посвежевшая Эсфирь. Молча села за стол, отщипнула ложкой кусок торта. Геннадий тоже. Повисла тишина, и Людмиле стало некомфортно. Зазвенел телефон — слава богу, появилась возможность красиво уйти с кухни. Уже из коридора Людмила услышала приглушенный голос Геннадия:

— Эся, хватит дурить, поехали домой.

— Не хочу тебя видеть.

— Тебе просто стыдно передо мной. Я тебя прощаю, я извиняюсь за свои ошибки. Я не могу без тебя жить. Мне без тебя плохо.

Людмила подняла трубку.

— Алло.

— Это Олег. Не поздно?

— В самый раз. Как дочь?

— Нормально, только чувствует себя неважно… Ребята, которые ее привезли, очень хотят поговорить с Тельцом. Это, случаем, не Геннадий?

— Скорее всего. У меня много новостей… Надо встретиться.

— Надо. Если ты не очень устала, приезжай сейчас.

— Нет, лучше утром. Я тебя целую.

— Я тебя тоже.

Людмила вернулась на кухню. Эся плакала, Геннадий гладил ее руку.

— Геннадий, ребята, которые перепутали Ольгу с Еленой, очень хотят с вами поговорить.

Эсфирь вскинула голову:

— Опять уйдешь?

— Нет, не бойся. Все завтра. Людмила, вы человек разумный, поговорите с ними сами, а мы, пожалуй, поедем.

— Как хотите, можете остаться.

— Нет, нам надо домой.

— Людмил, халат я забираю, платье нечаянно намочила.

— Бери. Эся, а что с нашей библиотекой?

— Пока ничего. Фонды расформировывают.

— Значит, это надолго.

Геннадий, не слушая женщин, встал, затушил сигареты, принес из коридора сапоги, сам надел их на ноги Эсфири.

Уже у входной двери Эся обняла Людмилу и шепнула ей на ухо:

— Я, кажется, его прощу.


Заснула Людмила часа в два, «уговорив» почти весь торт и остатки шампанского. До этого она не меньше часа разговаривала по телефону с Валентиной. Та хотела мчаться на Зеленую Горку немедленно, но Людмила сумела ее убедить, что месть — это блюдо, которое едят холодным, и скорбящая мать совладала с желанием собственноручно, не торопясь, отпилить голову убийце сына, обуздала свой крутой нрав, согласившись потерпеть до завтра.

Утром, собрав сумку со сменным бельем, взяв мед и прополис, Людмила позвонила Олегу и предупредила, что выезжает.

Кто-то долго разглядывал ее в глазок, наконец дверь открыл молодой парень. Людмила отдала ему тяжелую сумку и сообщила, что если они боятся Андрея Владимировича, то зря: он сидит в надежном месте и ожидает встречи со справедливостью. Парень отреагировал на слова Людмилы спокойно:

— Нет, мы ждем, когда позвонят от Тельца.

— А-а. Считайте, что дождались. Слушать будете меня… Кстати, ребята, не вы, случаем, в нашей библиотеке погром устроили?

Парень — это был Макс — опустил глаза, покаянно вздохнул:

— Мы.

— Сейф где?

— В гараже. А там ничего особенного и не было. Нас просили порошок черный найти, а там два десятка колец да список книг. А на кой ляд нам те кольца? Сами не носим, баб, которым дарить, сами понимаете, у нас нет, а продавать — мелочиться не хочется.

— Дело не в сейфе. Дело в том, что колечки принадлежат жене Тельца.

Макс крякнул, приложив руку к животу.

— Так мы все вернем. Хоть сейчас. Мы и отступные заплатить можем.

— Не суетитесь. Есть дело, после него, считайте, ваши ошибки спишутся.

Все мужчины ночевали в гостиной, на толстом ковре. Спальня была отдана Ольге. Людмила заглянула к ней, подошла поближе к кровати. Ольга открыла глаза.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Оля. Как самочувствие?

— Плохо. Болит.

Ольга с трудом встала и подошла к трельяжу. Опухоль на правой щеке наполовину спала, зато появилось дополнительное «украшение» — синяк в пол-лица, начинающийся под глазом и переползающий со скулы на шею. Глянув на свое отражение, Ольга закатила глаза и застонала:

— Надо было к мужу в кресло садиться!

— В какое кресло? — не поняла Людмила.

— О, господи, он стоматолог у меня, хотел полечить, я отказалась. Зато теперь месяц можно любоваться… А вы за это время нисколько не изменились, Людмила Михайловна.

— Не могу о тебе сказать того же, но, надеюсь, все обойдется. Я мумиё привезла и траву сушеную, полезную. Сейчас сделаю отвар, сразу литр, ты пей по сто грамм каждый час. Опухоль спадет, синяк будет рассасываться в два раза быстрее обычного.

— Неужели? — Ольга села на кровать. — Неужели такое возможно?

— Возможно. Но ни мяса, ни колбасы, ни рыбы не ешь. Лучше вообще ничего сегодня не ешь.

— А я и не могу.

Людмила прошла на кухню, начала колдовать над лечебным отваром. Сзади ее нежно обнял Олег. От него пахло утренней ванной, с влажных волос падали холодные капли. Людмила замерла как стояла, по рукам, по телу пробежали вниз мурашки удовольствия.

— Олег, нам надо сегодня сделать важное дело. Ольга пока полежит одна. Это действительно очень важно.

Олег вслушивался в тревожный голос Людмилы. Как хорошо было увидеть ее в своем доме! Как будто не хватало чего-то необходимого, родного, и теперь, когда Людмила появилась, все встало на свои места.

— Мы сделаем все, что ты считаешь нужным. Но сначала давай позавтракаем. Я сейчас приготовлю исключительный фирменный омлет.

— Придется делать на противне. Бойцы в соседней комнате тоже голодные. Позови их сюда.

Парни вошли на кухню, Людмила повернулась к ним.

— У вас огнестрельное оружие есть?

Максим с Саней переглянулись. Саня вздохнул:

— Есть.

— Вы из него уже кого-нибудь убирали?

— Нет. Ствол чистый.

— Дайте мне…

Саня опять вздохнул, тяжело поднялся, сходил в комнату, вернулся с оружием. Протянул Людмиле сначала пистолет, затем магазин с патронами.

— Умеете?

— Умею. Давайте завтракать, впереди тяжелый день. Я тут вам, ребята, адреса написала. Возьмете в гараже на Зеленой Горке своего бывшего шефа и привезете на дачу, сейчас объясню, куда.

— А нам его отдадут?

— Отдадут. Он поступает в полное распоряжение матери убитого им парня. Физически убивал Игорь, с которым у вас, насколько я знаю, была продолжительная война, но фактический убийца — Андрей Владимирович. Вы ешьте, а мне надо еще отвар процедить и позвонить.

Она выложила на стол ключи, отданные ей Геннадием.

Пока на кухне голодные мужчины кромсали омлет, щедро накладывая себе полные тарелки, Людмила перезвонила Валентине. На ее даче появился новый гость — Егор. Людмила пообещала, что Андрей Владимирович скоро прибудет. Валентина Геннадьевна спокойно ответила: «Жду».


Машина на приличной скорости выехала из Городка, направляясь к мосту, перекинутому через речку, за которым располагался дачный поселок.

— Куда мы едем?

— К Валентине. Как проскочим мост, нагнись, будто тебя здесь нет.

— В чем дело?

— Боюсь, меня на дороге будет ждать брат. Егору необходимо со мной поговорить, а вернее, напугать.

— Не понял…

— Позже объясню. Но надо подготовиться к худшему. Олег, ты мне веришь?

— Верю — в чем?

— Во всем. Что бы я ни сделала сегодня, не вмешивайся. Я действительно тебе позже все объясню, просто не знаю еще, как сложатся обстоятельства…

Подъезжая к редкому пролеску, Людмила сбавила скорость. В лесочке, на обочине, одиноко стоял бежевый «жигуленок». Когда «БМВ» подъехал ближе, дверца «жигуленка» распахнулась, вышел огромный Егор, махнул рукой. Людмила затормозила и сразу же вышла из автомобиля, чтобы Егор не увидел Олега.

— Ты что, решил меня встретить?

— Да. Поговорить надо, а у Валентины дар слышать то, что ей выгодно, из любой точки дома… Может, поедем ко мне домой?

— Не стоит, говори, что хотел…

Егор нервно оглядывался, прислушиваясь к ветру, опасаясь проезжающих машин или проходящих дачников.

— Люда… Ты должна дать мне обещание… больше не ездить туда…

Людмила облокотилась о машину, надела лайковые перчатки. Она надеялась, что в машине при включенном радио и шуме работающей печки их разговора не будет слышно.

— То есть я должна фактически подарить тебе островок?

— В принципе, да.

— Мы имеем на него одинаковые права, Егор. Только я сразу поняла, что никто не должен о нем знать, а ты решил деньги заработать. Помогал бы родным потихоньку, никто бы не догадался. Зачем ты затеял бодягу с продажей порошка? Ты убил сына, ты хоть понимаешь это?

— Ой, перестань! По-умному надо было действовать, а он поторопился, вот и влип.

— Егор! — Людмила отмахнулась от завитков табачного дыма, поднимающегося от дорогой сигареты. — Ты должен понять: тот, кто вздумает заработать на порошке деньги, изначально обречен на неприятности. Рано или поздно заинтересуются, откуда он берется, разберутся, из чего состоит. И все. Спокойная жизнь Хронова закончится, а нас с тобою, как слишком много знающих, уберут в первую очередь.

— Нет. — Егор похлопал себя по карманам, достал сигареты. — Не уберут. Но только один человек должен знать, откуда берется порошок.

Людмила, греясь, засунула руки в карманы. Егор подошел к ней ближе. Ему показалось, что за затемненными окнами «БМВ» мелькнул силуэт человека, но Людмила в этот момент повернулась, открывая незащищенную спину. Егор, делая вид, что достает зажигалку, щелкнул кнопкой выкидного ножа.

Людмила стремительно развернулась. Она надеялась, что не настолько умна, что ошиблась. Все-таки брат, родная кровь. Егор замахнулся, целясь в грудь, и Людмила выстрелила через карман. Нож по касательной прошелся по пальто Людмилы, вспоров тонкий драп, подкладку, жакет. Егор рухнул к ногам сестры. Он был еще жив.

Олег в машине не сразу понял, что происходит, в первую минуту даже отвлекся, прикуривая. Но когда Людмила повернулась, отвлекая внимание Егора от автомобиля, он увидел нож-«бабочку» в руке мужчины, взмах для удара, услышал приглушенный хлопок выстрела и выскочил из машины. Людмила стояла спокойно, разглядывала сучащего ногами Егора. Вытащив руку из кармана, она примерилась и выстрелила еще раз. В голову. Олег остановился. Сняв с себя шарф, Людмила завернула в него пистолет и пошла навстречу Олегу.

— Я тебе все объясню. Не бойся. Так надо было. Поведи, пожалуйста, машину. У меня руки немного дрожат.

Дача

На дачном участке Валентины Геннадьевны сразу за воротами стоял серебристый «БМВ». В доме, на теплой веранде, пили чай, щурясь от весеннего солнца, Макс, Саня, Сергей, тетя Надя и Елена. Идиллическая картинка. С соседнего участка донеслось пение петуха, из самовара на столе пахнуло дымком еловых шишек.

— Всем привет. А где пресловутый заместитель директора развалившегося завода?

— А его Валентина в темной комнате допрашивает.

Ответил Людмиле охранник Сергей, остальные сделали вид, что не понимают, о ком речь. Олег поздоровался со всеми и сел к столу, а Людмила, прижимая свернутый шарф к груди, отправилась искать «камеру пыток». Она нашла ее сразу, услышав нудный мужской голос. Приоткрыв дверь, Людмила вошла и села рядом с Валентиной на старый диван. Мужчина лежал, скрючившись, в углу комнаты на полу.

— …Я пошел в другой ночной бар, на семнадцатом этаже. Там тоже было весело. Тут же подсела проститутка, предложила расслабиться. Мы выпили водки. Наверное, бутылку, а потом девушка дала мне промокашку.

— Зачем? — Валентина сидела безучастной слушательницей, сцепив руки.

— Это ЛСД, наркотик. Им пропитывали промокашку… Потом мы пошли в номер, а утром я увидел, как проститутка выворачивает мои карманы. Брюки лежали в углу, пиджак валялся у входа в ванную. Когда она в брюках ничего не нашла, то принялась за пиджак… У меня голова очень болела, я даже громко говорить не мог. Позвал ее, она не услышала. Тогда я взял пепельницу, тяжелую, хрустальную, и кинул в нее, чтобы внимание на меня обратила…

— Попал?

— Попал. В голову. Она как раз наклонилась к пиджаку.

— Убил?

— Нет, выжила. Голову пробил. Она рядом с дверью стояла, схватилась за волосы, осела, а дверь не заперта была, она и вывалилась в коридор. Уж не знаю, что бы я с ней делал, если бы в номере осталась… А тут она выпала, залила кровью гостиничный палас. Горничная заголосила, за ней дежурная по этажу. Опера через пять минут появились. Я тогда был секретарем комсомольской организации нашего Заводского района. Кандидат в члены партии… Через сутки пришли ко мне другие следователи, из госбезопасности. У них, наверное, план был недовыполнен по вербовке, иначе зачем я им был нужен, мелочь? Полковник тогда был старшим лейтенантом. Но что он далеко пойдет, сразу было ясно — редкая сволочь.

— А что с девушкой потом было?

— Откуда ж я знаю. Бляди — они живучие. А может, и умерла вскоре, для работы она уже не годилась… Я не интересовался. Вы меня сами убьете?

Валентина расцепила пальцы, распрямила спину.

— Хотела я тебя в нужнике утопить. Но подсказали мне другую идею. В тюрьму пойдешь?

Мужчина на полу изогнулся червем, рассматривая женщин.

— Пойду. Но ведь фактически убил не я. Пистолет в гараже, у Игоря из руки выпал, прямая улика.

Валентина Геннадьевна бледно улыбнулась:

— Нет, за другое убийство сядешь. Брата ее, — Валентина кивнула на Людмилу, — сейчас на дороге застрелили. Есть свидетели, что это ты.

— Много свидетелей?

— Пока трое. Но, если надо, будет больше. Пошли?

— Куда?..

— На место преступления.

— Вы чего, бабоньки, с ума сошли? Какое преступление? Не знаю я никакого брата и эту женщину в первый раз вижу.

— И в последний, если не возьмешь на себя убийство. Людмил, а может, его не в нужнике потопить? Все-таки быстрая смерть. Я предлагаю его подрезать в нескольких местах и кинуть на свиноферму, здесь недалеко, хряков на него напустить. За час они его объедят, никакая экспертиза личность не установит, а наручники ребята позже снимут.

— Интересная идея. — Людмила сделала вид, что задумалась. — Кстати, Егора тоже можно туда подкинуть.

— Ну, если три хряка сейчас на ферме, они, конечно, с двумя справятся, но если два, то быстро обожрутся, могут его в живых оставить.

— Тогда в нужник опустим.

— Тоже дело. Сережа!

Валентина позвала охранника негромко, но он возник в комнате через секунду, дожевывая пряник и преданно глядя на хозяйку.

— Заклей ему рот.

Охранник промычал сквозь пряник: «угу», привычно достал из кармана крут скотча, оторвал десять сантиметров и быстро прилепил на рот Андрея Владимировича. Тот завращал глазами и загудел. Валентина и Людмила вслушиваться не стали.

— Иди, Сережа, не порть себе аппетит, допивай чай. Не забудь, Леночке сегодня к врачу.

Сергей ушел, засунув скотч обратно в брюки. Людмила наблюдала, сидя на стуле, Валентина, достав из кармана черного платья тонкий кухонный нож, подошла к лежащему Андрею Владимировичу, нагнулась, примериваясь, куда лучше всадить острие.

— Пахнет-то как от него плохо, — поморщилась она.

— Так говно ведь, а не мужик. Давай ему член отрежем. Крови при этом много выливается и возни меньше.

— Давай, только он зассанный. Помоги.

Людмила нехотя встала со стула, подошла ближе. В мужчине на полу не осталось ничего человеческого. Он дергался, извивался и просил глазами, чтобы сняли скотч со рта.

— Жить хочет.

— Наверное. Ну что, возьмешь на себя убийство?

Андрей Владимирович активно закивал головой.

— Сережа! — Охранник опять появился, не переставая жевать. — Позови кого-нибудь из этих, из сладкой парочки, пусть наручники переставят. Сейчас у него правая рука — левая нога, а нам нужно наоборот.

Охранник опять буркнул: «угу», и уже через пять минут они с Максом защелкнули наручники по-новому. Людмила развернула шарф, взяла пистолет за дуло и дала Андрею Владимировичу. Он схватился за пистолет и начал судорожно нажимать на курок. Пистолет без магазина сухо щелкал, не производя привычного выстрела.

— Дурак.

Людмила забрала у полубезумного Андрея пистолет, аккуратно завернула опять в шарф.

— Теперь все сядем, и я расскажу, как этот гад выследил моего горячо любимого брата, позавидовав ему. Чему, интересно, он мог позавидовать у этого гада?

Людмила вопросительно посмотрела на Валентину. Та свела брови, почесала пальцем левое плечо.

— Понятия не имею. Может, мужскому естеству? В бане увидел и позавидовал. У Егора, насколько я помню, очень здоровый был.

— Да?.. Разве из-за этого можно убить?

Охранник проглотил наконец то, что так долго жевал.

— Можно. У нас во дворе сосед соседа за банку сгущенного молока покалечил. Тот у него с балкона сгущенку спер.

— Идиоты. Хотя, чем дурнее повод, тем быстрее в него поверят. Значит, Андрей Владимирович, вы будете у нас сексуально закомплексованным. Пора милицию вызывать.

Людмила и Валентина позвали Олега Даниловича в отдельную комнату, как могли объяснили ситуацию. Олег отмалчивался, он никак не мог забыть сосредоточенное лицо Людмилы при повторном, контрольном выстреле. Вроде бы объяснения женщин его устроили. Возможно, они и правы: выстрелив в брата, Людмила спасла жизнь всех, в том числе его самого и Ольги. Но пока разрозненные факты в голове в общую картину не выстраивались.

Людмила позвонила Геннадию Александровичу, сообщила обо всем, что произошло. Геннадий с планом Людмилы и Валентины полностью согласился, обещал подстраховать расследование в прокуратуре. Людмила твердым голосом сообщила, что Егор был последним, кто знал, откуда берется порошок. Геннадий еще раз напомнил, насколько для него важно спокойствие в Городке.

Милиционерам, «оперативно» прибывшим часа через два, Людмила, рыдая и растирая слезы по лицу, долго и подробно рассказывала, как ее брат Егор позвонил и сказал, что едет к Валентине Геннадьевне по делам. У Людмилы сердце сжалось от нехорошего предчувствия, к тому же ей тоже надо было сюда, Валентина ей обещала две банки малосольных огурцов. Людмила, недомогавшая последние два дня, попросила своего близкого знакомого, бывшего следователя, майора Борченко, довезти ее на машине. Ее машина быстрее и надежнее, на ней они и отправились сюда.

Въехав в пролесок, они увидели, как дерутся двое мужчин, в одном из которых Людмила узнала своего горячо любимого брата. Тут же раздался выстрел, и Егор упал. Незнакомый мужчина стоял с пистолетом в руках. Олег Данилович выскочил из машины, обезоружил убийцу, который даже не сопротивлялся, и они с Людмилой доставили его к Валентине Геннадьевне. Убийцей оказался Андрей Владимирович, сосед Олега Даниловича по дачному поселку. Он всегда был неуравновешенным, страдал сексуальными комплексами. Вот, посмотрите сами, товарищи милиционеры, какой у него безумный вид.

В таком духе Людмила причитала не меньше часа. Милиционеры отпоили ее валерьянкой и решили оставить безутешную родственницу в покое. Олег Данилович, естественно, не мог бросить свою близкую знакомую одну после такого потрясения и вызвался проводить Людмилу Михайловну домой, правда, не уточнил, что к себе.

Олег терпел до въезда в Городок, но на первой же улице затормозил.

— Ну, теперь ты можешь объяснить весь этот цирк?

— Это не цирк, это возмездие. Пусть посидит за убийство.

— А брат тебе чем помешал?

— Брат? Этот человек — тот самый урод в семье, моральный. Долго объяснять… Поехали в библиотеку.

— Поехали, только к Пете надо заскочить, проверить, как он себя чувствует.

— Нет времени. Считай, мы ему сегодня подарок сделали — нашли убийцу Ильи и убийцу Егора. Пусть дырочки для звезд в погонах крутит.

— Сейчас не крутят, сейчас новые покупают. Людмила, а где ты стрелять научилась?

— А чего тут учиться? Нажимай и отворачивайся от крови. В кино сто раз видела… Поехали в библиотеку. Мне необходимо все тебе объяснить, иначе ты подумаешь, что я монстр, и бросишь меня. А для меня это самое страшное.

Книга

Грохнув на стол тяжелый фолиант и отмахнувшись от пыли, Людмила открыла книгу на заложенной фантиком от «сникерса» странице. Осторожно подула на крупно напечатанный текст.

— Смотри.

Олег нагнулся над книгой. Читать текст с «ятями» и твердыми знаками — дело нелегкое, а тут еще шрифт был старый, красивая, но непонятная славянская вязь.

— Ты, Людмил, переведи. Разбираться самому мне придется не меньше месяца.

— Больше, Олег, больше. Речевые обороты того времени тоже очень и очень своеобразны.

Людмила села за стол, положила руку на книгу и начала по памяти пересказывать легенду, записанную через век после свершившихся событий. Самой книге тоже было без малого сто лет.


В 1809 году Петр Аршинов пошел в тайгу проверять силки и пропал. Деревня, в которой он жил, была староверческая, поэтому обратиться к властям, находившимся за семьдесят верст, никому в голову не пришло. Да к ним никогда и не обращались. Охотники, бывало, пропадали по месяцу-два. Поэтому Петра не сразу хватились, а потом и поздно стало.

Через два с половиной месяца, когда наступили крепкие морозы, Петр вернулся в деревню. Первыми его заметили собаки, подняли привычный лай.

Когда он подошел к своему дому, дворовая собака его узнала, залаяла радостно. Навстречу Петру выскочила жена Ефросинья, вышел и сосед. Долго стояли они перед отощавшим Петром в совершеннейшем ступоре. Под вечер к его двору подтянулась вся деревня. В дом заходить опасались, попросили выйти к народу. Петр вышел на крыльцо, поклонился односельчанам в пояс. Петру Аршинову в то время сравнялось шестьдесят лет. Уходил он в тайгу седым и мощным стариком. Вернулся худым и с потемневшими, возвратившими русый цвет волосами. На вид ему стало не больше сорока.

Жена молилась весь день, на односельчан смотреть боялась. Петр пришел в молельную избу, принес с собою старую рукописную книгу монаха старовера и рассказал, что с ним приключилось.

Заблудившись в лесу, он думал, что пришла пора умирать. Оказался он посреди болота, по всем приметам того, что называлось Гнилым. Об этом болоте знали все, но далеко не все его видели. Основной приметой был мертвый лес и в центре голый островок с черной часовней. Добираясь до острова, Петр почти сутки находился по пояс в темной и холодной торфяной воде и двое суток не ел. Искать обратный путь не имело смысла — в деревне верили в леших, которые, если захотят, ни за что не отпустят человека из леса.

Петр чудом не увяз в трясине и вплавь добрался до островка, связав веревкой вокруг себя сухие лесины. Остров оказался совсем не гнилой, рос на нем кустарник, невысокий, по пояс Петру, да и то верхние ветки засыхали. Была на острове и трава, разнообразная, но тоже невысокая, лебеды и лопуха не было совсем, а вот фиалки, мать-и-мачеха, колокольчики, черника и клюква росли в изобилии. Теперь, в конце осени, мало что радовало глаз, только клюква темными каплями пряталась под листьями.

Почти посередине острова, на самом высоком месте, стояла покосившаяся часовня. Срублена она была из сосны, древесина которой, как известно, со временем чернеет. Часовня покосилась в сторону заката, внутреннего убранства в ней не было почти никакого. А рядом, в сарайчике, на двух чурбаках стоял самодельный гроб, и в нем лежал скелет в истлевшей одежде со сложенными на груди руками.

Первую неделю Петр отлеживался в часовне, болел. Изредка на оставшейся от монаха утвари варил принесенных с собой птиц. А поскольку сил не было, то терпения хватало только вырезать «зеленый яд», чтобы мясо не было горьким, да выдрать самые крупные перья.

Через неделю хвороба ушла. Настал голод.

Петр с детства помнил рассказы односельчан о монахе с Гнилого болота. Говорили, что приходил он то в одну, то в другую из трех окрестных староверческих деревень только зимой, в сильные морозы, когда болотная земля схватывалась до нутра. Сельчане всегда были рады его приходу. Он гостил неделю, затем молча уходил, и наступало потепление. В большую сушь — а это бывало не каждый год — монах тоже появлялся. И после его прихода можно было ожидать спасительного дождя. В дождь монах уходил. Из деревень он брал только котелок и старую одежду. О том, откуда взялся монах и сколько ему лет, спорили на памяти Петра часто. У каждой из трех деревень была своя версия.

Ссыльные деревни появились в этих местах больше ста лет назад, постепенно перероднились и легенды их переплелись, но отношение к монаху было разное, хотя и благожелательное. В одной деревне считали, что он пошел в лес замаливать грехи, в другой — что он святой и вечный человек, а в селе Петра монаха любили как юродивого и почитали за отшельничество. В вопросе возраста все сходились примерно на одной цифре — получалось далеко за сто лет. Когда здесь обосновались первые староверы, младший брат первого церковного старосты то ли убил жену брата, то ли не спас жизнь его ребенку, но факт тот, что после этого он ушел жить в лес. Петр несколько раз видел его в первые десять лет своей жизни, и он совершенно не менялся. Потом монах пропал.

Петр сначала старался обходить останки монаха, но со временем привык и даже разговаривал с покойным. Иногда спорил.

Выбраться в эту осень с острова было невозможно: дождило, и вода стояла высоко. Петр постился, молился Богу и ждал заморозков. Он подлатал старые берестяные туески, набирал в них клюкву и припозднившуюся чернику. Кресало у него было с собой, прибиваемых к берегу сухих стволов и запасов старого торфа хватало, замерзнуть он не мог.

Молитвослов и Евангелие Петр нашел на десятый день. Из любопытства полез на свой страх и риск к восьмигранному куполу наверху часовни и увидел лавку с заколоченным низом. Отодрав грубые доски, нашел две книги. Рукописные, очень тяжелые. В деревню смог принести только одну — Молитвослов. Вторая осталась там.

Питался Петр только грибами, ягодами да изредка залетавшими в силки птицами. Соли на островке не было. Только через месяц, подрезая ножом отросшие волосы, он заметил, как они потемнели. В бороде седины тоже убавилось, но Петр не обращал внимания. Он думал об одном: как бы выбраться домой, к привычному укладу жизни, к жене.

В деревне к нему, помолодевшему, привыкли быстро. Все сочли, что Господь решил продлить его жизнь за праведное поведение.

Но как раз поведение-то его изменилось. Ефросинья на посиделках с подружками жаловалась, что Петр слишком уж полюбил «резвиться» и не пристает с «баловством» разве что в пост.

Петр, воспитанный в строгости, на других женщин не смотрел, но от жены требовал теперь исполнения супружеского долга ежевечерне, когда позволял религиозный устав. Детей ему что с первой, что со второй женой Бог не дал, а у Ефросиньи двое от первого мужа родились, но померли в младенчестве.

Через девять месяцев после выхода мужа из вынужденного затворничества на острове Ефросинья — было ей лет сорок пять — родила девочку. Роды прошли легко, а вот молока не хватало, и женщине помогали всей деревней.

Рожавшая пожилая женщина в те времена была не редкость, но обычно ребенок был по счету десятый или того больше, а чтобы первенец… Девочку Ефросиньи назвали Радой, по аналогии с «нечаянной радостью». Дом и хозяйство у Петра были крепкими, Рада стала любимицей, а через год появилась еще девочка. Община решила, что Бог снял с Петра какой-то грех.

Через пять лет Петр опять пошел на остров. Ефросинья, завертевшаяся с маленькими девочками, спокойно отпустила его «держать пост». Вернулся Петр только через четыре месяца — непромерзшее болото долго не отпускало. Отощал мужик очень сильно, но, оклемавшись, донимал жену с новыми силами.

В семьдесят лет, уже будучи отцом трех девочек, Петр ушел на остров в третий раз. Община попросила принести Евангелие, и он клятвенно заверил, что попытается, хотя монах, с которым он разговаривал теперь и дома, считал, что это преждевременно. Больше Петр в деревню не вернулся.

Ефросинья поднимала девок одна. Когда Раде было семь лет, ее сговорили замуж за сына старосты соседней деревни и помогали семье, пока девочке не исполнилось тринадцать лет, выждав год после появления ежемесячной «кровянки».

Дальше семья жила, как и остальные, одно странно: в те времена, когда из десяти детей в живых оставалось по двое-трое, у Ефросиньи выжили и выросли здоровыми все три дочери, и потомство от них тоже отличалось завидным здоровьем.

Многие искали остров, некоторые рассказывали, что видели его, но добраться не смогли. А легенда о монахе и омолодившемся Петре Аршинове пережила полтора века и вошла в сборники староверов, а оттуда — в народный фольклор.


Олег завороженно смотрел на Людмилу.

— Значит, никакого Китая?

— Место, откуда берется порошок, называется Гнилое болото, и расположено оно в двенадцати километрах от села Хроново. Рада, дочка Петра, была моей прапрабабкой. Я с детства слышала легенду об омолаживающих грибах, бабушка мне даже показывала, в какой стороне Гнилое болото… Лет десять назад пожар в краеведческом музее был, пожарники залили пеной все экспонаты, там и книги были. Книги из музея перевезли в центральную библиотеку, нас на помощь направили. — Людмила погладила кожаную обложку книги. — Очень редкий экземпляр. Я заставила Эсфирь забрать эту книгу в наш фонд.

Здесь много собрано легенд, сказок нашей области, даже есть цифры переписи населения, названия деревень, примерное количество скота, промыслы. Прочитав эту легенду, я на следующий день поехала в Хроново. Неделю искала островок. Каждый день с утра уходила и до вечера… В доме Дарьи жила, матери Егора. Нашла все-таки остров. Теперь каждое лето туда езжу. Часовня до сих пор стоит, гроб с костями — все как было. А в прошлое лето Егор на остров пришел. От матери узнал, что я по неделям в лесу живу, выследил… Надо мне было его сразу там убить. Пожалела…

— Людмила, ты что? Брата из-за корзинки грибов?

Людмила посмотрела на Олега внимательнее.

— Вроде бы ты умный человек, а такое говоришь… Ты понимаешь, что из-за этого Черного острова на Гнилом болоте может быть война? Если кто-нибудь узнает — считай, что Хронова нет. Всех людей как лишних свидетелей уберут. Представляешь, сбывается мечта о долгой жизни, да еще при хорошем здоровье! Ты соображаешь, на что ради этого пойдут богатые и решительные люди? Сколько крови прольют? Могут даже назло другим снести островок с лица земли. Это война, и я не могла этого допустить. Егор набрал мешок грибов, ягод, даже листья с земли собирал и сушил. Истолок все в порошок и отдал Илье на продажу. Валентина не знала. Месяц назад порошок у Ильи кончился, он ко мне начал приставать. А я считаю, что порошок продавать нельзя. Я его знакомым дарю, если заболеет кто, говорю, что грибной соус. Твоя Ольга, кстати, сейчас его дома пьет… Олег, я не знаю, что было бы дальше с Ильей и Егором. Думаю, что ничего хорошего. А Илья герой. Он своим молчанием спас Елену, своего будущего ребенка, меня, Егора, мать… Он не сразу понял, какой муравейник разворошил. Но парень был умный, представил, что будет, если рассказать об островке…

Олег расстегнул куртку. Отопления в библиотеке, конечно, не включали, но на улице сегодня было плюс шесть. Он подумал о дочери. Он ведь видел, какую бадью лечебного настоя сделала ей Людмила… На три золотых кольца.

Людмила встала, сунула книгу под мышку.

— Пойдем домой.

— А книга?

— Мы ее спишем. Пусть считают, что украли. Скоро лето, ягоды пойдут, грибы. Поедем с тобой на Черный остров. Поедем?

— Поедем, Людмила… но я начинаю тебя бояться.

— Пока не стоит. Вот если я соберусь продавать порошок… тогда пора.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


home | Если женщина хочет… | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу