Book: Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы



Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы

Яцек Комуда

Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы

Copyright © by Jacek Komuda.

© Сергей Легеза, перевод, 2019

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Имя зверя

История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы

Коль после нас еще вам, братья, жить,

Не следует сердца ожесточать:

К тому, кто может жалость проявить,

Верней снисходит Божья благодать.

Нас вздернули, висим мы – шесть иль пять.

Плоть, о которой мы пеклись годами,

Гниет, и скоро станем мы костями,

Что в прах рассыплются у ваших ног.

Чужой беды не развести руками,

Молитесь, чтоб грехи простил нам Бог.[1]

Франсуа Вийон. Баллада повешенных

Дьявол в камне

Милосердие и виселица

В подвале парижского Шатле было темно и влажно. В воздухе висел запах пота, кожи и горелой плоти. В печи пылал огонь, на углях раскалялись палаческие клещи, щипцы и прутья. Красный отблеск дрожал на стенах, выхватывал из тьмы стул ведьмы, дыбы, покрытые каплями воска и рыжими пятнами крови. Отражался от лица, венчающего статую «нюрнбергской девы», выделяя темные пятна дыр на месте глаз у жуткого бронзового саркофага. Под потолком сквозняк покачивал цепи страппадо.

– Маргарита Гарнье, – голос Робера де Тюйера, заместителя прево, звучал глухо, – верно ли, что ты жестоким способом, с помощью дьявола и колдовства убила купца Анри Вермили, жака Эдуара де Ними, священника Жюстена Боссюэ и других добрых парижских граждан?

– Милосердия, господин…

Маргарита лежала на палаческом столе. Свет факела ложился на ее худое тело, выгнутое дугой, на ее небольшую, напряженную грудь и кустик волос там, где сходились ноги.

– Это не я! Это не я, благородный господин… Не…

– Тяни! – обронил Робер де Тюйер мастеру Петру Крутивороту, который с раззявленным ртом таращился на допрашиваемую. С его нижней губы свисали нити слюны. Палач кивнул помощнику. Защелкали шестерни, когда они вдвоем нажали на рукоять. Веревки растянули Маргариту на столе, прижимая ее тело к острым ежам под спиной. Деревянные иглы окрасились кровью. Маргарита завыла.

Де Тюйер кивнул Петру Крутивороту. Палачи замерли.

– Маргарита Гарнье, признаешься ли ты в убийствах, совершенных в Париже начиная с кануна дня святого Иоанна прошлого года и до Зеленых Святок?

– Не-е-ет! Это не я-а-а! Не я! – крикнула девушка. – Помогите… Пощады…

– Писарь, пишите. Не признает вину, несмотря на использование стола.

Перо заскрипело по бумаге.

– Мастер Петр, время для испытания водой.

Темные глаза Маргариты расширились, когда Петр Крутиворот подошел к ней с ржавой лейкой. Помощник приволок ведро с водой, а палач приложил инструмент ко рту жертвы. Это сломало обвиняемую. Маргарита дернула головой, а когда Петр ухватил ее за подбородок, прошептала:

– Признаюсь… во всем… Во всем. Слышите-е-е-е-е!

– Писарь, пишите. Обвиняемая признает вину!

Перо заскрипело в книге…

– Маловато она выдержала, куманек, – прошептал Крутиворот одному из прислужников. – Говорил же, как дойдем до испытания водой – запоет соловьем.

– Маргарита Гарнье, признаешься ли ты, что с помощью колдовства и дьявольской отравы устроила смерть семи парижских мещан, шлюхи и нищего? – спросил низкий, толстый человек в испятнанной куртке.

– Признаюсь…

– Продала ли ты душу дьяволу, чтобы тот помог тебе приносить больше страданий твоим жертвам? Призывала ли ты черта, чтобы подписать с ним договор?

– Признаюсь…

– Общалась ли ты с дьяволом и злоумышляла ли с ним погибель богобоязненных христиан? Подписала ли ты договор с дьяволом своей месячной кровью?

Петр Крутиворот взглянул на вопрошающего. Сплел руки и сжал кулаки, словно хватал черта за глотку. Заместитель префекта знал этот жест – именно таким образом парижский палач душил ведьм, которые перед сожжением отрекались от дьявола.

– У меня больше нет к тебе вопросов, – остановил Тюйер вопрошания чиновника. – Палач, ослабь веревку.

Петр Крутиворот поднял стопоры, медленно ослабляя веревки, – в противном случае боль возвращаемых на место суставов оказалась бы страшнее, чем причиненные ранее мучения. Маргарита заплакала, слезы потекли по ее щекам. Робер де Тюйер сжал кулаки.

– Милосердие приказывает мне предупредить тебя, что после признания тебя ждет только виселица.

Отвернулся и двинулся к двери. Чувствовал на себе взгляд Петра Крутиворота. Он не совсем понимал, отчего палач глядит ему вслед столь внимательно. Подошел к седобородому старику в плаще с капюшоном.

– Мои поздравления, благородный Робер, – сказал седобородый. – Теперь уже не только закон, но и Бог на вашей стороне.

– Не делайте из меня дурака, мастер Гийом.

Они вышли из душной комнаты в коридор. Крысы пискнули, убегая из-под их ног. Де Тюйер вынул из держателя факел и повел старика сквозь мрак тюрьмы.

– Как и вы, я прекрасно знаю, что она невиновна, – сказал заместитель прево.

– Тогда к чему эта трагикомедия?

– Выпустите меня! Выпустите! Я… Нет! Я… Выпустите! – выл узник в камере, мимо которой они шли. Обеими руками он вцепился в решетку, словно хотел выломать ее из стены.

– Эти девять убийств потрясли город. Толпа кипит, нам грозят волнения и самосуды. Дело дошло до короля. Я не мог больше ждать…

– Бросаете Маргариту Гарнье на потеху толпе? А что, если вы ее повесите, а Дьявол с Мобер[2] ударит снова?

Гийом поймал неподвижный, безразличный взгляд двоих детей, сидящих на гнилой соломе в одной из камер. Заместитель прево молчал.

– Если уж его милость прево, отряды ночных и дневных стражников, прокуроров и доносчиков, шлюх, корчмарей и шпиков, оплачиваемых Шатле, не в силах схватить убийцу, то чем поможет вам капеллан из коллегии святого Бенедикта? Я слишком стар, чтобы гоняться за этим… дьяволом по закоулкам, и я лучше промолчу о том, чем бы закончилась для меня вооруженная схватка. У меня стреляет в костях, а первая же девка с Глатиньи[3] опрокинет меня и щелчком по носу.

– Ну-ка, ублюдки! Отойти от решетки! Вон! – драл глотку толстый служка из Шатле, лупя кнутом по рукам, протискивающимся сквозь решетки камер.

Гийом споткнулся о человеческий череп, который с плеском упал в лужу.

– Вся моя надежда – на ваш разум, мастер Гийом, – сказал заместитель префекта.

Они вышли к лестнице и через несколько шагов встали перед низкой окованной дверкой, охраняемой стражей. Робер де Тюйер кивнул слугам. Те отворили дверь.

– Вот и ваш узник, мастер.

Старик заглянул заместителю префекта прямо в глаза.

– Я не обещаю вам чуда. Сделаю лишь то, что в моих силах.

– Да поможет вам Бог!

– Полагаю, Божья помощь вам весьма пригодится, – прошептал Гийом.

Вошел в камеру. В маленьком затхлом помещении, освещенном лампадкой и полосой света, проникающего через зарешеченное окошко, был только один узник. Высокий худощавый мужчина, прикованный к цепям, свисающим со стены, одетый в короткую бургундскую робу и дырявые пулены с задранными носками. Могло ему быть как тридцать, так и двадцать восемь, а то и все сорок лет. На лице виднелись шрамы, на лбу их было даже несколько.

– Вот он, Франсуа Вийон, – спокойно сказал Гийом. – Ублюдок парижской шлюхи, которого тридцать лет назад я нашел брошенным у водопоя Обрёво де Пари, где шлюхи с Глатиньи, Сите, Шапо и Шам-Флори[4] оставляют нежеланных детей. Вот он, Франсуа Вийон, за чье учение я немало заплатил. Который стал бакалавром, а потом и лиценциатом свободных искусств… И обокрал собственную коллегию!

Преступник поклонился настолько, насколько позволяли ему цепи.

– Мастер Гийом, вы меня пристыдили…

– Вот он, Вийон, автор мрачных стишат, – продолжал Гийом, – которого вскоре выведут в поле и повесят между небом и землей. Высоко же ты забрался, как для лиценциата Латинского квартала, и отправишься на самый верх виселицы Монфокон!

– Однако твое присутствие позволяет предположить, что исполнение приговора отложено, а парижские вороны не получат на пир моих останков. Разве не так, мастер?

– Твой последний проступок куда серьезнее, чем когда ты поссорился с клириком Сермуазом и ударил его ножом в горло. Хуже, чем ограбление Наваррского коллежа. Ты превысил меру. После убийства Франсуа Фербура ты, вместо того чтобы ходить по девкам в Сите, сам будешь трахнут деревянной любовницей на Гревской площади.

– Пфе, – фыркнул Франсуа. – Тоже мне новость. Не верю. Поэтов вот так сразу, только ради каприза пары жирных мещан, не вешают.

– Уж тогда ты сплетешь рифмы для воронья, мой виршеплет. Присоединишься к достойной компании – к Коле де Кайё[5], Ренье де Мотини[6], Димашу де Лу и остальной компании Беспутных Ребят! Все уж заждались тебя на виселице Монфокон.

– Разве что, мастер… – Вийон сделал драматическую паузу.

– Я в последний раз вытаскиваю тебя из петли! – рявкнул Гийом. – Я дал тебе свою фамилию не для того, чтобы ты марал ее во Дворе Чудес да по публичным домам, но чтобы ты стал уважаемым жителем этого города.

– Вы говорите одно и то же всякий раз, – парировал Вийон. – Повторяете, словно риторические фигуры. Эх, Катона бы вы этим не обрадовали.

– Молчи, дурак, и слушай. Есть шанс, что парламент заменит тебе веревку на изгнание.

– Что ж, мещане оценили очарование моей болтовни?

– Нет, Франсуа… Добрые граждане этого города поручают тебе определенную… работу.

– А какой будет плата?

– Твоя жизнь.

– И только-то? Ха, если честно, это куда меньше горсти сребреников, которые Шатле платит своим дубоголовым слугам. И что я должен делать?

– Ты должен отыскать Дьявола с Мобер, Франсуа. Должен найти человека, который жестоким образом убил девятерых людей.

– Но ведь это сделала Маргарита Гарнье…

– Гарнье – шлюха, которая по странному стечению обстоятельств дважды оказывалась поблизости от места убийства. Этого хватило, чтобы трибунал послал ее на пытки, а уж там она призналась во всем. Даже в том, с кем трахалась ее мать! Но убийца не она. Заместитель прево хочет швырнуть толпе, чтоб она успокоилась, простую парижскую суку. И тем самым дает тебе время отыскать убийцу.

– А если я откажусь?

– Тогда через несколько дней тебя повесят.

– Вот так выбор. Ха, но лучше такой, чем никакого. А собственно, отчего убийцу зовут Дьяволом с Мобер?

– Таким именем назвал его люд Парижа. Flamboyant! Огненный сатана, у чьих жертв черные от адской сажи лица. Первое тело нашли подле площади Мобер, а потому его так и прозвали: Дьявол с Мобер.

– А кто-нибудь его видел?

– Найдешь как минимум сотню человек, которые его лицезрели. Но их показания противоречивы. Сходятся в одном: ходит он в черном и убивает итальянским стилетом.

– Что известно об обстоятельствах убийств?

– Убил уже девятерых. После каждого убийства находят скрюченное тело. Все трупы имеют след от удара стилетом. Обычно – смертельные раны.

– Заметили еще что-то странное?

– Как я и говорил, у жертв почерневшие лица.

– Означает ли это, что Дьявол с Мобер использовал яд?

– По крайней мере, для инквизиции это доказательство, что в убийствах замешан дьявол.

– Кем были убитые?

– Первый труп нашли в прошлом году, в канун ночи святого Иоанна. Был это нищий по прозвищу Кроше, Вязальщик – его нашли неподалеку от Латинского квартала, подле площади Мобер, там, где покупают хлеб, скрюченного и с почерневшим лицом. Через пару недель – новый труп: на этот раз подле улицы де-ля-Арп. Был это Анри Вермили, богатый ростовщик из Сите. Следующей жертвой стала некая Гудула, старая шлюха, дожидавшаяся пьяниц на Шам-Флори в парафии святого Жермена из Осера. Ну, в ее возрасте уже не соблазнишь жаков на улице Глатиньи и не станешь трахаться под трактиром «Под Толстушкой Марго». Потом, на мартовские иды, погиб каноник Боссюэ, капеллан из церкви в Сан-Мари, искавший утех в Трюандри.

– Нищий, шлюха и каноник. – Вийон глянул в окошко на панораму Парижа. Вдали, над кривыми домами и грязными мазанками, тянулись в небо башни собора. – Славная компания. Убийца умерщвлял их не ради добычи, это уж точно.

– Очередной труп появился вскоре после мартовских ид. Был это Этьен Жаккард, нувориш из квартала Аль. Потом погибли Эдуар де Ними, жак из Наваррского коллежа, и благородный Франсуа де ля Моле, рыцарь. А потом, в самом конце мая, нашли скорченное и почерневшее тело некоего Людовика Гарнье, вора и негодяя, который ночевал под складами в Аль да срезал кошельки, а когда предоставлялся случай, то наверняка и глотки резал. Позже еще погиб Жак Повину, сын купца, ты его знаешь – у него склад вина неподалеку от порта Святого Антония. И это – все. Девять тел. Девять трупов, которые потрясли Париж.

Установилась тишина. Лампадка скворчала. Из-за двери доносились приглушенные крики.

– За работу, Франсуа! – сказал Гийом. – Время бежит.



Мистерия нищих

Ни один богобоязненный и упитанный парижский мещанин не выбрал бы для вечерней прогулки улицу Трюандри в квартале Аль. Тут царила преступность и ее друзья – бедность и голод. Была это улица свободных горожан, воров, нищих и бродяг, не платящих налогов, не зажигающих фонарей перед домом, не отдающих в казну – ни копытного, ни мостового, ни десятин. Смерть любого из здешних негодяев и мерзавцев обычно стоила четыре золотых эскудо. Такой была плата, которую парижский палач брал за повешение вора, бродяги или грабителя.

Проталкиваясь сквозь толпу, Вийон добрался до площади, называемой Двором Чудес, потому что каждый вечер тут случалось столько чудесных исцелений, сколько и в прославленном Сантьяго-де-Компостела, а если даже чуть меньше, чем в Компостела, то уж наверняка побольше, чем в не таком уж далеком Конке, славном своими чудесами и реликвиями святой Фе[7]. Здесь каждый вечер слепцы прозревали, паралитики вставали на ноги, а немые – возвращали речь и слух, у инвалидов отрастали руки и ноги, горбуны распрямляли спины, а потом бросались в танец. Улица Трюандри была бездной нищеты, втиснувшейся меж разрушенными домами, щерящими зубы пинаклей и остатков контрфорсов, таращащих глазницы выбитых окон, с отбитой штукатуркой и сколотыми кирпичами. К руинам этим, словно ласточкины гнезда, лепились хижины и мазанки. На площади горел большой огонь, на котором готовили еду, обсуждая тут же дальнейшие планы, пили, ругались, торговали и мигом проигрывали в карты пузатые кошели; из корчем же то и дело выкатывали новые и новые бочки. Пьяная, потрепанная толпа, разогретая молодым вином и горячей парижской ночью, выла, свистела, напевала непристойные песни и опоясывала костры танцующими хороводами, что то и дело распадались, исчезали среди мусора и битых кирпичей, чтобы через миг сплестись заново.

У огня сидел цвет воровского дела. Были это карманники, взломщики, надувалы, горлорезы. Были шаромыжники, сумоносцы, фальшивые клирики, продавцы индульгенций, торговцы чудотворными мощами. У огня развлекались вагабонды, жаки, калики, побирухи, жонглеры, убийцы, костыльники, шулеры, шельмы, притворяющиеся честными людьми, напивались тут странствующие акробаты, голиарды, беглые монахи, гистрионы, менестрели, музыканты, продавцы крысиной отравы, фальшивые клеймильщики, странствующие проповедники, нищие, ложные слепцы, прокаженные, искусанные бешеными собаками, и хромцы, дальше стояли паралитики, горбуны, больные лихорадкой, притворные эпилептики, одержимцы, отпущенные из тюрем, освобожденные из сарацинской неволи, фальшивые собиратели милостыни, ложные экзорцисты, кающиеся грешники, притворные церковники, странствующие слепцы. Еще развлекались там бегарды (часть из них притворялась обращенными иудеями), симулянты танца святого Вита, хвори святого Антония, больные падучей, притворяющиеся безумцами. А также: изгои, ложные инвалиды, мародеры, грабители, странствующие сказители, сбежавшие слуги, цыгане, лудильщики, францисканцы, нищие с детьми, нищие с собаками, изводители душ из чистилища, изводители душ из ада, странствующие орденские братья и братья, в ордены вписывающие, продавцы поддельных жемчугов и колец, выбивальщики долгов, фальшивые квесторы, зернщики, акробаты и многие, многие другие…

* * *

Главарь парижских шельм и преступников сидел на своем троне из бочки.

– Приветствую вас, честной король Клопин.

– Вийон! Чтоб тебя чума, так это не тебя повесили в прошлую пятницу на Гревской площади?

– Вешали, да я веревку оборвал.

– Ха-ха, ну ты и плут! С чем пришел?

– Ищу Дьявола с Мобер.

– Дьявола… Ха, это не наш, верно, коннетабль Копеноль? Это ведь не твои горлорезы, ангелочки да святоши? Если повстречаешь его, Франсуа, заставь его жрать землю. Этот разбойник слишком уж сильное смятение вызывает в нашем славном городе. И тогда можешь мне ни гроша отступного не платить!

* * *

Чуть дальше присело несколько уличных босяков, глядя на немолодого шельму во францисканской рясе и со старательно выбритой тонзурой…

– Нищенствование – искусство, и только настоящий артист сумеет собрать богатство, смеясь над богобоязненными лошками. Просить нужно с покорностью, никогда не смеяться и не открывать двери силой. А когда пожелаешь изображать больного, достаточно поместить под язык мыло. Когда же просишь милостыню, следует кричать: «Смилуйтесь, христиане, над калекою». А после таких криков нужно начать рассказывать, как дурной воздух вызвал паралич в твоих членах…

– Интересует тебя Дьявол с Мобер, Франсуа? Не стану спрашивать почему. Но видел ли я его? Ха, видел, и видел хорошо. Но уж поверь мне, серый на нем плащ, а не черный. А на лице носит он железную маску…

* * *

Трое татей обдумывали план будущего преступления…

– Говорю вам, у этого засранца Жаки целая бочка эскудо, закопанных в подвале по улице Лазаря. Можно пройти сквозь сад, а потом по лестнице в кладовую…

– Правда, что ли?

– Хлебом и вином клянусь! Чтоб меня висельник вздернул, если брешу! В сад ведет калитка, грязная, как тело матушки Кураж, вот вам крест, братья!

– Слышали ли мы о Дьяволе с Мобер? Да это точно висельник Петр Крутиворот ночами гуляет. Голову на отсечение даю!

* * *

– Лезу я, значится, братья, в церковь в Лонже, в Бретани, – говорил молодой вор трем нищим оборванцам, из которых один изображал слепца, второй – паралитика, а третий – кающегося за убийство брата грешника, – кланяюсь хамам; как месса прошла, показываю тот череп желтый и говорю, что, мол, собираю пожертвования на часовню святого Брендана, но что пожертвования могу принять только от честных женщин, которые никогда не ходили на сторону. Бретонки меня тогда чуть не растоптали, так торопились деньги нести! Сколько, спрашиваешь, за череп святого Брендана я отдал? Три минуты страха на кладбище в Каркассоне.

– Дьявол? Видывал я его! Шел он по улице, высокий, а головой ажно до крыши собора Богоматери доставал. А за ним собаки бежали… Черные собаки, что кровь его жертв лижут…

* * *

– Юдей это, костьми святого Брендана клянусь! Дьявол с Мобер – это юдей, чтоб мне матушкой Кураж не быть! В остроконечном колпаке он был, какие его преосвященство епископ Парижа повелел этим жидам-то носить! Юдей, низкий и толстый. Малой, от горшка полвершка! А толстый, что твой бочонок…

* * *

– На нем крысюки роились, как из переулка Куше он лез, – вор Комбер, и сам напоминавший крысу, сплюнул на мостовую, подчеркивая важность своих слов. – А как меня увидал, превратился в галку и на вершину Лувра улетел.

* * *

– Темный он был, что твой цыган, а глаза у него светились красным. Когда шел, цепями позванивал. Знаю, потому что видел его. А где видел? Да на мосту Богоматери…

* * *

– Думаю, что убийца этот не кто иной, как Ривье. Шельма мне три гульдена должен, а ни одного еще не отдал…

* * *

– Да наверняка мавр. Или бургундец. Только они и используют дьявольские отравы. Слыхал я, что душу из жертв высасывал, а потом паковал ее в мешок, который дьяволу собирался нести. А мешок у него был толстый, как его преподобия епископа пузо!

* * *

– Колетт…

– Вийон?! Ты жив? Жив…

– Еще не пришло мне время станцевать на Гревской площади.

Распутница обняла его за шею, прижалась к нему своим молодым прекрасным телом, которым ежедневно касалась сотни мужчин. Вийон задрожал. Она была красивой и испорченной. Гнила, как весь этот город, барахтающийся в грязи и навозе, погруженный в духоту, тянущуюся от Сены, и в смраде мочи, которой воняло из закоулков и подворотен.

– Сегодня на Сите я повстречала Лорана Леве. Тот снова просил, чтобы ты пришел в его мастерскую и принес все свои стихи.

– Леве? А чего он, черт его подери, хочет? Да пошел он к дьяволу. У тебя есть деньги?

Он почувствовал, как по ее телу пробежала прерывистая дрожь.

– Не бей меня сегодня, – прошептала она. – У меня был богатенький полюбовник… Хватит на многое.

– Пойдем, – решился Вийон.

Они вошли под кривой деревянный навес, свернули в узкую, замусоренную улочку. Вийон прижал девушку к замшелой стене. Сквозь тонкую ткань легкого платья почувствовал ее небольшие круглые груди. Колетт вздохнула, а ее ловкие пальчики пробежали по одежде вора вниз, добравшись до набитого по последней моде гульфика.

– Колетт, – прошептал он ей на ухо. – Я должен узнать, кто такой Дьявол с Мобер…

– Ты ведь едва вышел на волю, Франсуа. – Ее губы были настолько же умелыми, как и руки. – И вместо того, чтобы наслаждаться жизнью… м-м-м… этой ночью… говоришь об убийце. Ах! – Вийон поднял вверх ее уппеланд и раздвинул ноги. Прижал шлюху к стене.

– Он – один. Одинокий убийца, бродящий ночами по парижским улицам…

– Ты с ним справишься. Я тебе помогу. – Колетт прищурилась и закусила верхнюю губу. – Узнаю… Ах… Узнаю все…

Он прижал ее еще сильнее. Крик Колетт понесся вверх, вдоль покрытой лишаем стены, вдоль карнизов, парапетов, пинаклей и контрфорсов. Взлетел над лабиринтом разрушенных усадеб с остроугольными крышами, над узкой, грязной Трюандри. Добрался высоко, аж до большой и красной, словно кровь, луны. К прекрасному чистому небу над мерзким, грязным и вонючим Парижем.

Ars sine scientia nihil est[8]

Владыка пришел к нему. Как и было записано в договоре. И привел ее…

Он подошел ближе, склонился и вонзил в женщину хищный взгляд.

Пурпурные одежды опали, и показалась округлость плеча, стройная шея.

Он удивлялся совершенству пропорций и ждал. Волосы у нее были цвета воронова крыла, гуще египетской тьмы, и совершенное тело. Он долго ждал, пока проявятся линии. Легкие полосы прошли по алебастровой коже. Создали первые диаграммы, круги, треугольники и стрелки направлений. Наконец-то он увидел то, что искал. Пропорции, опирающиеся ad quadratum и ad triangulum[9], а еще другие, более сложные, каких он и не знал до этого времени. Смотрел же очень внимательно, чтобы запомнить все.

В эту ночь она не открыла больше ничего.

Лжепророк

Контора Лорана Леве располагалась на бульваре де Прювель, в двухэтажном доме прямо напротив усадьбы известной семьи Дюше, где за резными воротами прохаживались по двору гордые павлины.

Вийон нашел Леве на втором этаже. Мастер Лоран, наряженный в берет и шерстяной жиппон, был коренастым мужчиной с большим брюхом и красным лицом. Печатник стоял у окна. Смотрел на дождь, что омывал стены грязных домов, на жмущихся под руинами нищих. Вийон многозначительно кашлянул.

– Франсуа! – весело откликнулся печатник. – Где же мы виделись в последний раз? Случаем не на Гревской площади, дорогой?

– На Гревской площади я буду в следующую пятницу, – буркнул Вийон. – Потому что именно тогда меня и повесят. А перед этим выпустят кишки на радость парижской черни.

– Знаешь ли ты, чем я занимаюсь, Вийон?

– Нанимаете дьявола, который переписывает для вас книги. Поэтому за месяц вы делаете сотню копий Святого Писания. А старая ведьма Кураж говорит, что видела, как из вашей трубы вылетал черт.

– Вот уж воистину дураки и шлюхи правят нашим прекрасным городом. Да что там, всей Францией. Всей Европой! Хотя, возможно, я бы сделал исключение для Праги и Кракова. Нет, Франсуа, я не нанимаю дьявола. Я сам составляю и издаю книги, пользуясь чудесным, хм, изобретением Гутенберга и Янсзона[10]. То есть, дорогой мой, печатным станком. А темным попам не по нраву, что я могу распространять Слово Божье без их знаний и пропагандировать его в народе.

– То есть, господин Лоран, ты полагаешь, что шлюхи, простецы и торговки поймут, что там пишется твоими литерками?

– Человек – существо слабое, дорогой, – засопел Леве. – Но не злое. Он просто блудит. А слово может помочь ему найти истинный путь.

– Достаточно показать народу какой-то фокус, и это сразу отвлечет внимание толпы. Ты полагаешь, что печатным словом сделаешь что-то хорошее? Воспользуются им лишь еретики и святотатцы, потому что легко сумеют провозглашать свои ереси!

– Ты даже не представляешь, как ты сильно ошибаешься, – ответил ему Лоран. – Это эпохальное, хм, открытие изменит лицо мира!

– А мне кажется, что это вот, – Вийон указал на книгу, лежавшую на столе, – убьет вон то, – и указал ладонью в сторону окна, за которым над каменными остриями крыш вздымались стройные башни собора. – Твои каляки-маляки уничтожат установленный порядок мира. До этого времени говорило с людьми вот это, – он вновь указал на храм. – Камень и Божия мысль, в нем заключенная. Образ и аллегория вознесения Иисуса Христа. А кто станет говорить через вашу печать? Только лжепророк.

– И что ж в том дурного, если, хм, всякий сумеет провозглашать свои взгляды?

– А я говорю, что станете радоваться своим фолиантам до того лишь момента, когда некто лучший, чем вы, придумает книгу или собор с движущимися фигурами. И этого хватит, чтобы чернь отвернулась от затхлых фолиантов и вернулась к зрелищам… К мистериям и фокусам жонглеров. Потому что толпа желает видеть движущиеся картины. Хотят смотреть на соборы, даже если они не из камня, а из стекла. Вот только я – всего лишь вор и шельма. Но мы отошли от темы. Мне сообщили, что изобретение твое имеет нечто общее и со мной? Предупреждаю, мэтр Лоран, что я, увы, не вижу себя в роли писарчука! Потому что, если надобно мне заработать пару грошей, я скорее предпочту красть, нежели терять зрение в мастерской.

– Я был бы воистину безумен, если бы доверил составление книг такому шельме и вору, как ты. Однако я слыхал, что у тебя есть талант. Божий дар. Потому-то я и хотел бы издать твои произведения. Напечатать на бумаге, чтоб люди могли их прочесть. Чтоб достигли они не только ушей девок в трактирах, но распространились и дальше, быть может, эх, и до самого королевского двора… Но издам я их в формате фолио, а не в октавио[11].

По спине Вийона прошла дрожь.

– Как это? Хочешь издать мои стихи? – спросил он, слегка опешив. – То есть поместить их на бумагу? Зачем? Кто захочет читать мои мрачные рифмы? Ведь я пишу о злодеях и злодействах, о ворах и домушниках. О моих милых друзьях, что погибли на эшафоте. Это ведь не жизни святых и не книги вашего… Гутентага.

– Гутенберга! – Лоран глянул на Вийона так, словно тот совершил святотатство.

Вийон же отозвался строфой из стиха:

Палить нас будет солнце и чернить,

Дожди нас станут сечь и отмывать,

Из глаз вороны сукровицу пить,

И бороды, и брови нам щипать.

Теперь нам ни присесть и ни привстать…

И добавил:

– И чего же ты хочешь от меня?

– «Завещания».

– Не знаю… – начал Вийон. – Ну ладно. Дам тебе мое «Завещание». Дам и «Баллады». Дам и «Свадьбу висельника», которую ты наверняка еще не слышал, поскольку я лишь недавно ее закончил. Но дам не задаром!

– И чего же ты хочешь взамен? Денег? Ведь очевидно, что не честной работы, которую я могу тебе предложить!

– У тебя, мэтр, множество ученых книг. А я хочу доискаться до истины…

– Какой истины, Франсуа?

– Истины о Дьяволе с Мобер.

– Я не имею ничего общего с этим убийцей. Мне известны… только сплетни.

– Ты не знаешь всего, мэтр. У всех жертв были почерневшие лица. Не знаю, отчего так получалось. Если поможешь мне разгадать эту загадку, все, что я ни написал, будет твоим. И не только «Завещание», но и стихи, которые я писывал шлюхам из Сите. А там есть такие святотатства да любовные сцены, что даже дамы зарумянятся, читая их под лавкой во время служб, – поэт подмигнул толстому печатнику и ухмыльнулся заговорщически. – Я хочу только узнать, какой яд вызывает синие пятна на лице мертвеца!

Лоран Леве кивнул Вийону и проводил его в соседнюю комнату. Там стоял большой печатный пресс и ящик с литерами. На столах разбросаны были листы бумаги, дратва для шитья и деревянные обложки будущих книг.

Над кипой манускриптов возвышался человек. Увидав его, Вийон вздрогнул: тот выглядел точь-в-точь как Лоран Леве – такой же упитанный, румяный, одетый в красно-черную уппланду.

– Мой брат Жюстин, а это – Франсуа Вийон, безбожный вор, шельма и поэт.

– Воистину, добрые господа, как повисну в петле, отчитайте за меня молитву-другую.

– И чего же ищет у нас сей мэтр злодейства? – спросил Жюстин.

– Истины о Дьяволе с Мобер. А потому, братец, пойдем-ка в библиотеку.

Жюстин отворил дверку рядом с камином. Узкая запыленная лестница уводила вниз. Мэтр-печатник высек огонь, зажег фонарь. Франсуа шагнул в мрачный проход. Следом шел Жюстин. Во тьме, разгоняемой светом пламени, фигура Леве напоминала гнома, который ведет поэта в царство мертвых. Но Вийон не был уверен, встретит ли он здесь Вергилия.

Они сошли вниз, в подвал. Было здесь тепло и сухо. Весь пол был уставлен длинными полками, гнущимися под тяжестью толстенных манускриптов, свитков и фолиантов.

– Вот сокровищница знаний, дорогой, – пробормотал Лоран. – Печатаем день и ночь. Зимой и летом. А все чтобы, хм…

– …чтобы передать людям знания, в этих книгах содержащиеся, – закончил Жюстин.

– Быть может, именно здесь мы и найдем ответ на твой вопрос, – произнес Лоран.

Вийон подошел к ближайшей полке и извлек несколько томов. Это были прекрасно иллюминированные манускрипты, украшенные флоратурами и бордюрами, а порой и дролери[12]. Тома были расставлены в случайном порядке: рядом с «Романом о Розе» и второй книгой «Поэтики» Аристотеля он нашел Манесский кодекс немецкого извода. Дальше стояли «Троил и Крессида» Джефри Чоссера, а рядом книга, от которой у него аж руки засвербели от воспоминаний: «Ars Gramatica» Элия Доната. Эта книга напоминала ему исключительно о розгах мэтра Гийома, при помощи которых добросовестный ментор вбивал в него некогда правила латинской грамматики. Дальше лежали «De senectute» и «De amicitia»[13] Цицерона, а потом – зачитанный «Диалог о чудесах» Цезария Гейстербахского. А над следующей книгой Вийон замер. Фолиант был произведением Гонория Фиванского, сиречь «Liber Sacratus». Франсуа слышал, что в мире остались только три копии этого труда. Он думал о том, держит ли он в руках одну из них, или мэтр Лоран сделал четвертую копию. Рядом стояли «Несправедливые войны Германского ордена» о. Петра Влодковича из Кракова – трактат, написанный так умело, что Вийону достаточно было прочесть лишь пару строк, чтобы разлюбить тех сукиных сынов из Тевтонского ордена. А потом поэт нашел «Роман о Фовеле», героем которого и был этот самый Фовель, чье имя составляли начальные буквы слов: Flatterie – лесть, Avarice – скупость, Vilenie – грубость, Varieté – непостоянство, Envie – зависть, Lâchete – трусость.[14]



Лабиринт книг поглотил внимание Вийона без остатка. Он удалился от печатников, заглядывая на все более высокие полки. Вдруг замер. Стоял перед простым стенным стеллажом, но воровское чутье сразу подсказало ему, что тут что-то не в порядке. Книжные полки поддались под нажатием его руки. Когда же он навалился на книги плечом, вся конструкция заскрипела и провернулась на петлях. За полкой обнаружился коридорчик, стена и каменная полка.

На гипсовой поверхности лежала книга. Небольшая, невзрачная и оправленная в поистершуюся зеленоватую кожу. Отчего ее заперли здесь? Неужели она так дорого стоит?

Он жадно схватил том. Внутри увидел графики, рисунки сечений, снабженные комментариями. И еще кое-что привлекло внимание вора. К книге прикреплена была короткая цепь. Последнее звено ее – перекушено и разогнуто… Это был знак. Ясный и простой знак воровской гильдии. Наверняка книга когда-то была прикована к столу или стене. А если цепь перекусили, это значило, что том украли…

Тяжелая рука опустилась на плечо поэта. Он обернулся. Позади стояли печатники.

– Твой преступный темперамент… – начал Лоран.

– …всегда приводит к проблемам, – закончил Жюстин и вырвал книгу из рук вора.

Они почти силой выволокли Франсуа из тайника. Лоран передвинул стеллаж, закрывая вход. А Жюстин подвел вора к столику, на котором лежала большая книга, оправленная в телячью кожу. Пергаментные страницы внутри были исписаны странными, изогнутыми линиями арабского письма.

– Это Джабир, сарацин… – начал Жюстин.

– …но прекрасный алхимик, медик, исследователь, мой дорогой, – закончил Лоран.

– Тут описание его опытов, – Жюстин указал на рисунок, на котором был изображен человек, порезанный на части. – Джабир пишет, что если к телу мертвеца приложить горячий металл или даже компресс…

– …то на его коже появляется пятно, – закончил Лоран. – Потому что при жизни тепло, входящее в тело, притягивает кровь.

– А когда кружение ее прекращается, в месте, к которому прикасается нечто горячее, возникает знак, – читал Жюстин, глядя через плечо брата.

– А потому синие и черные лица людей, убитых твоим горлорезом, – сказал Лоран, – это не результат яда, но… воздействие огня или тепла после смерти.

Франсуа скорчился, как жак, впервые пойманный ректором в публичном доме.

– Пятна от жара? Так что, черт его подери, он им наплевал в лицо серой? Вы проверили яды?

– Мы просмотрели безбожный «Пикатрикс» и даже «Смерть души», – проворчал Лоран.

– И ни в одной из этих книг нет и слова об отраве, которая вызывала бы такие последствия, – закончил Жюстин.

– Значит, людей убивает дьявол, – кивнул Вийон. – Ведь зачем человеку прижигать лица умерших?

Он зашипел и скорчился снова. Воск из растопившейся свечи потек по его пальцам. Лоран Леве посмотрел на катящиеся капли, что застывали на каменном полу.

– Это может быть и не огонь, поэт.

– Возможно, это что-то другое, – дополнил Жюстин.

– А теперь давай нам «Завещание», вор! – потребовал Лоран.

Вийон кивнул, сунул руку в сумку и достал потрепанную стопку листов, исписанных наразборчивым почерком, забрызганных винными и восковыми пятнами, покрытых жиром и… один бог знает, чем еще.

– Что вы с этим сделаете?

– Распечатаем пятьдесят экземпляров. Совсем скоро придет конец темноте и упадку, – пробормотал Лоран. – Время человеку стать новым и возродиться, чтобы не правили им шлюхи и зло, но чтобы вела его великая идея, дорогой. А благодаря нам все идеи и мысли будут запечатлены на бумаге. У всякого будет доступ к знанию! Мы разрушим собор тьмы.

– А вам, господин поэт, – добавил Жюстин, – я предсказываю славу – пусть даже и долгие годы спустя.

– А я боюсь, – добавил Франсуа, – что ты таки лжепророк.

Парижская любовь

Валакэ смердел, словно старый козел. Даже хуже! Вонял, как протухшая бочка с гнилой репой, собранной еще при Филиппе Красивом[15]. Колетт отворачивалась, чтобы избежать его поцелуев, широко расставляла ноги, когда он прижимал ее к древнему заплоту и входил сильно, грубо. Но он заплатил за свое наслаждение наперед.

– Видишь, как оно бывает с настоящими мужиками, – выдохнул ей на ухо сквозь испорченные редкие зубы.

Она отвернулась и прижала щеку к заплоту. Ночь была теплой и душной, луна скрывалась за тучами. Колетт сжимала зубы, чтобы не кричать. Взгляд ее пал на противоположную сторону улицы Гонория, на закоулок между двумя домами. Заметила невысокую фигуру в плаще и капюшоне, шедшую медленным, покачивающимся шагом. Незнакомец переступил через канаву и исчез в узкой улочке.

Убийца в черном… Дьявол с Мобер! Одинокий душегуб, бродящий по парижским закоулкам. Погоди-ка… Разве не его искал Вийон?

Валакэ закончил, засопел торжествующе, подтянул рейтузы. Подвязал шнурочками гульфик. А потом дал девушке пощечину. Колетт крикнула.

– Это тебе на память, шлюха, – прошипел он. Отвернулся и направился в кабак. По дороге высморкался в два пальца. Вступил в лужу, в которой плавал мусор, две дохлые крысы и конский навоз.

Колетт прижала к пылающей щеке золотой эскудо. Смотрела туда, где исчез незнакомец.

Огляделась по сторонам: было почти пусто. Из трактира доносился смех. Незнакомый грязный дитенок повторял грустную считалку:

Два с собой несли гроба,

А в них пели черепа

Песенку для Дьявола с Мобер.

Она побежала за одиноким мужчиной. Вошла в переулок между домом и оградой сада. Вступила во что-то липкое и мягкое, выругалась, но пошла дальше, держась за влажные камни.

Впереди слышалось тихое хлюпанье, плеск и шорох. Улочка поворачивала, с обеих сторон – лавки да магазинчики. Колетт протиснулась дальше, вышла из-за поворота и…

Человек, за которым она следила, не был убийцей!

Дьявол с Мобер смотрел на нее, наклонившись над телом мужчины в плаще. Взгляд его был печален и спокоен. Девушка почувствовала, что приговор ей уже вынесен. В этот миг, пожалуй, поняла, что она видела слишком много…

Отступила. Хотела побежать, но столкнулась с чем-то мягким, сопротивляющимся. Успела только вскрикнуть.

Совершенные пропорции

Пурпурные одежды, сверкающие и мягкие, стекли с ее плеч. Женщина стояла в полумраке спиной к нему, так, чтобы он мог видеть все подробности ее совершенного тела. Откинула иссиня-черные волосы со спины, а он в который раз почувствовал прилив похоти. Желал ее. Желал жаждой столь великой, что могло бы показаться, будто он сгорает в ее огне.

Не притронулся к женщине. Не имел достаточно смелости. Не хотел ее запятнать. Была для него прекрасной и недоступной, словно… ангел.

Линии на ее коже медленно потекли, свиваясь и сплетаясь в узоры, от шеи и вниз, по спине, двигаясь к ягодицам. Арки сводов, притворы и колонны раскрывали свою тайну. В сложной системе залов он зрел совершенство пропорций: давление сводов распределялось идеально. Снаружи линия давления свода, линия силы крыши и стены сходились в заранее заданной точке, чтобы за миг пойти равнодействующей от центра дальше и там, в решающий момент, встретить противосилу, которая уравновесила бы все это.

Узоры эти были совершенны, как само небо. Были прекраснее тех секретов, которые выкрали у его братства, чтобы самым никчемным образом отдать в руки профанов.

Этой ночью он больше ничего уже не увидел.

Господин набросил на женщину плащ, и оба они исчезли в зеркале.

Шатле

Вийон не выспался. Вийон был печален. Вийон устал. Вийон знал, что поднялся уже на первую ступеньку, что вела на эшафот, где ждет его мастер Петр Крутиворот и приготовленная виселица.

На сбитых из неструганных досок столах лежали два тела, прикрытые полотном.

– Ты не справился, Франсуа, – сказал Гийом и снял покрывавшие трупы саваны.

Вор взглянул на мертвых и почувствовал себя так, словно его ударили в лоб кузнечным молотом. На грязных досках лежали…

Колетт. Парижская шлюха с Трюандри. Маленькая распутная любовь Франсуа Вийона. Вора и поэта.

Лоран Леве. Уважаемый обыватель города, мэтр-печатник.

Гийом де Вийон кружил вокруг тела печатника.

– Рана нанесена в бок, справа, но в направлении живота. Пробита… Франсуа?

Вийон молчал. Гийом вернулся к осмотру трупа.

– Пробита печень и наверняка поражена утроба. Он должен был умереть быстро. Тело неестественно скорчено…

Подошел к столу с другой стороны и поглядел на голову трупа.

– Лицо, щеки, шея и лоб посиневшие. Неизвестно, от яда или от дьявольского огня.

Перешел к девушке.

– Шлюха. Задушена с большим мастерством, вероятней всего – руками. Шея свернута, на губах кровь. Не страдала.

– Тут кое-что отличается от предыдущих убийств, – сказал Вийон. – У Колетт лицо не посинело. Она не была отравлена – ей свернули шею.

Он подошел к девушке. На спине ее увидел синяки, которые появились у нее той памятной ночью четыре дня назад, когда он побил ее в пьяном угаре. Он легонько прикоснулся к ее лицу, на котором виднелась красная полоса. Провел пальцами до губ и… почувствовал влагу. Капля крови вытекла изо рта распутницы и упала на ладонь вора.

Вийон затрепетал. Отступил от трупа. Вытер руку о кафтан.

– Погибло уже одиннадцать человек, – прошептал он. – Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник, шлю…

Отчего на лице Лорана Леве не отпечатывалась предсмертная гримаса боли? Отчего лежала на нем печать странного воодушевления? Нет, а может, это все же была гримаса боли?

Вийон замер. Ухватился за голову, вытер глаза. Что-то здесь не совпадало. У всех девяти предыдущих жертв были почерневшие лица. И у мэтра Лорана тоже было синее лицо. Однако у Колетт, единственной из всех, лицо осталось нетронутым… Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник, парижская потаскуха.

Дьявол убил двух проституток.

И у второй лицо не почернело.

«Вывод тут простой», – подумал Вийон.

– Дьявол выбирает жертв не случайно, – сказал он. – Мэтр Гийом, он действует по плану. Никогда не убивал он двух людей одинакового сословия. За исключением Колетт…

– И что из этого?

– У Колетт единственной не почернело лицо. Ранее убийца уже лишил жизни некую Гудулу, парижскую потаскуху. С ней он проделал тогда нечто, из-за чего ее лицо стало синим. А с Колетт он этого не делал, потому что ему не нужна была еще одна шлюха!

– Тогда зачем он ее убил?

– Колетт, должно быть, случайно оказалась у него на пути. Может, она была свидетелем убийства печатника? Погибла, увидев убийцу, а может, даже узнав его. Он задушил девку, но это не входило в его планы, а потому он не стал развлекаться с ее лицом.

– Черт побери, да ты прав! – выкрикнул Гийом. – Он отбирает жертв согласно какому-то правилу.

– Если бы я только знал, кто он такой. Рыцарь он или священник, барон или нищий, граф или жак, вор или мошенник?

Двери со стуком отворились. Робер де Тюйер вошел в комнату, толкнув Вийона, когда проходил мимо. Склонился над телами. Тихо выругался.

– Ты нас подвел, вор!

Вийон молчал.

– Никто, абсолютно никто не должен ничего узнать об этом преступлении! Тел не видел никто, кроме нас. Слуги, которые их нашли, будут молчать как могила.

– Знает еще Жюстин Леве, – пробормотал Вийон.

– Будет молчать. Ради… блага инквизиционного расследования. Тела я прикажу сжечь. Нынче мы вешаем шлюху Гарнье, а потому я не хочу беспорядков…

– Об этом все равно узнают. – Гийом скривился. – Через два-три дня весь Париж узнает, что Гарнье невиновна.

– Значит, у нашего дорогого Вийона есть два или три дня на то, чтобы найти убийцу.

– А если я не найду? Что тогда?

– Тогда ты признаешься в двух последних убийствах. Сделаешь это на ложе мэтра Петра Крутиворота. И станешь еще одной Маргаритой Гарнье.

Жюстин

Когда Вийон поднялся на второй этаж печатной мастерской, подавленный Жюстин Леве сидел, подперши голову, над кучей манускриптов, над разбросанными заметками.

– Мэтр Жюстин…

– Вийон… Мой брат…

– Я все знаю. Поэтому и пришел. Были ли у Лорана враги? Были те, кто его ненавидел? Кто хотел бы так жестоко убить его?

Жюстин встал и подвел Вийона к окну. Они выглянули на шумную улицу. Взгляд поэта остановился на островерхих крышах парижских домов. На башнях церквей, на пинаклях, навершиях, напоминавших глаза трупов.

– Мой брат был мечтателем, – сказал он. – Хотел изменить этот паршивый город. Верил, что близится конец эпохи грязи и вони. Что люди очистятся и станут лучше.

– И кто же мог его убить?

– Тот, кто не хочет, чтобы человек освободился от оков тьмы. Тот, кто ненавидит печатное слово, предпочитая, чтобы люди боялись тьмы и были как дети, которых можно убедить в чем угодно. Чтобы они не читали книг и не получали знаний и истин, что в них содержатся. Спрашиваешь, кто его ненавидел? Священники и монахи. Наверняка его преподобие епископ Парижа. Но ни один из них не поднял бы на него руку. Потому что времена, в которые мы живем, уже меняются! Взгляни, взгляни туда! – Жюстин указал на далекое строение, возле которого суетились каменщики.

Вийон напряг зрение. Здание возводилось в странном стиле, которого он ни разу не видывал. Вместо «прусской» стены фасад был украшен сверху листьями аканта, розеттами, венцами и канделябрами.

– Это флорентийский стиль, – пояснил Жюстин. – Тезис, антитезис и синтез римского и греческого искусства. Вот она, квинтэссенция скульптур Донателло, которая приведет к тому, что Париж из города бедности и нищеты превратится в новый Римский форум.

– Я ищу убийцу, а вы… об архитектуре? Чем это поможет?

– Убийца связан с тем, что уходит, господин Вийон. Что-то подсказывает мне, что найдешь ты его в старых церквях полным страха и суеверий. Чувствую, что в нем есть нечто от мира, который уходит…

– Эх, одни слова…

– Приходи, когда узнаешь что-то, – произнес Жюстин. – Я помогу тебе во всем, поэт. Этот разбойник не может убивать людей… И их мечты.

Собор Богоматери

Маргарита Гарнье ехала на раскачивающейся повозке, которую тащили слуги; она была привязана крестом на деревянных козлах, покрыта рваниной, из-под которой выглядывала нагая грудь. Гнилая свекла вдруг ударила ей в лицо, оставив мерзкое вонючее пятно на носу и щеке. Маргарита скорчилась, насколько ей позволяли веревки.

– Ведьма! Шлюха! Убийца! – выла толпа.

– На костер колдунью!

– В адское пламя чертову девку!

– Смерть! В петлю!

Рыдания сотрясли худые плечи невиновной убийцы, когда она смотрела на море голов. Въехали на Банковский мост, ведущий из парижского Сите на правый берег Сены, а толпа, зажатая между рядами домов банкиров да золотых дел мастеров, приветствовала Маргариту воем и свистом. Она смотрела, рыдая, на красные, грязные, неразличимые лица парижской черни. На кривые рты с дырами от испорченных зубов, на губы, что выплевывали в нее богохульства и крики. На тупые морды, глупые лица, красные носы и водянистые глаза. На кулаки, бездумные взгляды, поросшие полипами носы, бородавчатые щеки и плохо заросшие шрамы. Толпа ненавидела. Толпа жаждала ее смерти.

* * *

Вийон стоял перед центральным порталом собора Парижской Богоматери. Он тоже слышал крики и свист толпы, вопли ярости, эхом разносящиеся по узким улочкам Сите. Перед ним, над огромными двустворчатыми дверьми собора, высился портал Страшного суда, а святой Михаил смотрел вниз пустыми каменными глазами. В руке он держал весы с человеческими поступками, грешными и благочестивыми.

Возносился вверх огромный собор Богоматери – мрачный, мощный, устремленный в небеса, нависая над островом на Сене громадьем башен. Словно огромный мост, соединяющий запятнанную грехами землю с далекими и прекрасными небесами. Но небо было не для Вийона. Он направился к дверям. Перед воротами заметил жалкую кучку лохмотьев. На ступенях просил милостыню маленький ребенок. На месте глаз его были два темных пятна.

– Повиснешь в петле, Вийон, – сказало дитя. – Но не сегодня. Еще не сегодня.

Он вошел в собор. Огромный неф был залит светом закатного солнца; лучи его входили сквозь островерхие окна и западный витраж из разноцветных стеклышек. Витраж северный – тот, что изображал Богоматерь, утешительницу страждущих, – был темен, словно покрыт сажей. Неужто даже Мадонна не желает смилостивиться над судьбой Маргариты Гарнье?

«Что зашифровано в этих убийствах? – думал Вийон. – Отчего он убил именно этих людей?»

* * *

Повозка вкатилась на Гревскую площадь. Тут перед ратушей стояла виселица, окруженная отрядом стражи, которая отталкивала алебардами разбушевавшуюся толпу. Какой-то жак метнул в приговоренную дохлой крысой с куском бечевы вокруг шеи.

Палач Петр Крутиворот намылил веревку. Подергал за конопляный шнур, но старая виселица стояла крепко.

Когда он отошел от основания виселицы, на эшафот запрыгнули два карлика. Один вскочил на лесенку, оттолкнулся и повис, хватая за веревку двумя руками. Второй сделал вид, что выбивает лестницу из-под ног. Висящий захрипел. Изобразил предсмертные судороги, размахивая кривыми ножками. Толпа выла и свистела от радости…

– О Боже, нет! – крикнула Маргарита. – Я не хочу! Я невиновна!

Тележка подкатилась к лестнице на эшафот. Палач и двое его помощников схватили Маргариту за руки, а слуга из Шатле развязал ее веревки.

– Иди в ад, сука! – заорала беззубая старуха. – К дьяволу, проклятая девка!

* * *

Каменные короли и пророки безмятежно взирали на Гревскую площадь. Крылатые маскароны, упыри и горгульи вытягивали морды, скалили зубы. Двадцать восемь предков Христа безмолвно следили за казнью Маргариты.

Вийон поднялся на галерею. Он был в центральной точке собора – в галерее королей, точно между тянущимися в небо башнями Богоматери. Перед ним лежал остров Сите, сидящий в Сене глубоко, как перегруженный корабль, ощетинившийся башнями пятнадцати церквей, островерхими крышами часовен и мещанских домов. Напротив виднелся ажурный шпиль Сен-Шапель, возведенный при Людовике Святом на королевской площади, – церкви, которая славилась реликвией Святого Креста и лапой грифона. Дальше, на правом берегу, башни Лувра, а вокруг них – разноцветная мозаика улиц и улочек, закоулков и бульваров. На севере поэту открывались широкие и кряжистые формы церкви Сен-Мартен-де-Шан с толстыми стенами и небольшими окошками, к которой, словно ласточкины гнезда, лепились часовни и часовенки. А на некотором расстоянии от нее – пики шпилей замка Тампль, некогда принадлежавшего тамплиерам. Дальше к западу виднелись величественные башни врат Святого Гонория, дворец Сен-Поль, дворец короля Сицилии, короля Наварры и герцога Бургундии…

Почти у городских стен Вийон увидал две башни огромного собора, похожего на собор Богоматери, того, чье название он несколько мгновений не мог вспомнить. За ним виднелись мельницы, а еще дальше простиралась цветная мозаика полей, огородов и лесов. У самого горизонта – стройные башни аббатства Сен-Жермен-де-Пре, а на севере – стены и шпили церкви и королевского некрополя Сен-Дени. Тут, на высоте, где свистел ветер, Вийон чувствовал себя вольной птицей, ласточкой, ныряющей в небесные бездны.

А внизу, почти у фундамента собора, на Гревской площади, перед ратушей, как раз вешали Маргариту Гарнье.

Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник. И в конце – Колетт. Отчего их убивали в таком порядке? Отчего столь разных людей? Ведь не у каждой жертвы было чем поживиться. И что такого делал преступник с убитыми, что у них чернели лица?

* * *

Маргарита уже не сопротивлялась. Палач поволок ее по лестнице, поставил босые ноги на шестую ступеньку. Невиновная убийца водила взглядом по толпе. Слезы у нее бежали ручьем. Намочили порванную рубаху…

Железная маска таращила на нее пустые отверстия для глаз…

Среди буйствующей толпы стоял печальный бледный мужчина. В руке его была черная железная маска. И смотрел он прямо на Маргариту.

– Это он, – застонала она. – Вон убийца.

Веревка обхватила ее шею и затянулась. Петр Крутиворот проверил петлю.

У мужчины было бледное лицо и холодные, безжалостные глаза. Он улыбался палачу.

* * *

– Где ты, сукин сын?! – завыл Вийон, присев за каменным подоконником. – Где тебя искать? Кто ты? Ну – кто? Нищий? Герцог? Рыцарь? Епископ?

Он остановил взгляд на каменных статуях библейских королей. Кто должен стать следующей жертвой? Он должен это узнать, если хочет сохранить голову на плечах.

Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник… Эти слова что-то ему напоминали. Что-то из собора, из алтаря. Что-то связанное с церковью. Может, оттого он, ведомый безошибочным (воровским?) инстинктом забрался аж сюда, в собор Богоматери? Он шел между статуями, украшающими арки, сидящими на тимпанах. Миновал святых Мартина и Иеронима, пророков, Мадонну в контрапункте, глядящую на свое Дитя. Встал перед очередным сложным барельефом. Поднял глаза. Высоко над его головой Христос восходил на небеса. А люди, малые фигурки ниже, шлюхи, нищие и жаки, фальшивые пророки и рыцари, изображенные в камне, не видели Господа, глядя на свои ежедневные занятия и развлечения.

Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник.

«Кто следующий? – думал Вийон. – Что кому на роду писано – то с тем и будет».

* * *

Петр Крутиворот выбил лестницу из-под Маргариты. Тело опало вниз, петля сжалась на шее. Последний взгляд умирающей поднимался вверх, на резную стену собора Богоматери, до самой галереи королей…

* * *

Невиновная убийца билась в петле. Вийон перевел взгляд на Аллегорию Вознесения. Лженищий молил о милосердии Скупца, жаждавшего овладеть Шлюхой, соблазнявшей Священника, который с презрением глядел на Жака. А Жак смеялся над Рыцарем, указующим на Вора, который как раз вытягивал кошель из кармана Дурака. Дурак таращился на Лжепророка, который писал письмо и не замечал… осужденной по навету Убийцы, взглядом указующей на Разбойника, который, в свою очередь, пытался дотянуться кинжалом до Архитектора. Архитектор был единственным, кто поднимал лицо к идущему в небо Христу и, стоя на коленях, тянул ввысь, к Нему, свою церковь.

Нищий, ростовщик, шлюха, священник, богач, жак, рыцарь, мэтр-печатник!

Его словно молния поразила. Вийон даже испугался, что это Господне откровение. Что теперь он почувствует желание уйти в монастырь и до конца своих дней останется монахом. И что больше не вкусит вина, не отправится по девкам, не займется воровством, не напишет поэм…

Аллегория Вознесения. Вот что было ключом к шифру! Расположение фигур на барельефе соответствовало порядку убийств!

Лженищий! Это был Кроше. Богач – Анри Вермили. Шлюха – старая потаскуха Гудула. Священник – Боссюэ, Дурак – Жакар, теперь это было понятно. Рыцарь – Франсуа де ля Моле, Жак – Эдуар де Ними… А в конце – Лжепророк, мэтр-печатник Лоран Леве. А потом… Невиновная Убийца, то есть Маргарита Гарнье…

Погоди-ка… Обвиненная по навету, она не была убита Дьяволом. Но ведь, отбери он у нее жизнь, она бы не оказалась невиновной жертвой! Но она погибла из-за него, потому что именно ей приписали поступки Дьявола с Мобер. Убийца должен был позволить, чтобы ее покарали несправедливо. Чтобы он мог прийти и сделать нечто ужасное с ее лицом. Нечто, что оставляло на лице черные пятна…

Вийон внимательно взглянул на барельеф. Тот выглядел новее галереи королей. Как видно, установили его тут недавно. Он поискал взглядом знак творца, но инициалы A. D. ничего ему не говорили. Наверняка это просто сокращение от Anno Domini[16].

Вийон обернулся и ухватился за поручень. Глянул вниз. Маргарита была неподвижна. Висела со сломанной шеей, а толпа выла и выкрикивала проклятия.

– Ты, Дьявол, – процедил поэт сквозь зубы. – Похоже, я тебя поймал!

Увенчание фасада

Пурпурные одеяния соскользнули к ее ногам. Она встала перед ним нагая, так что он мог рассмотреть каждую совершенную деталь ее божественного тела.

Потом на коже ее проявились сложные линии и узоры. Массив аркбутанов принимал на себя вес опорных арок, спланированных так, чтобы конструкцию можно было вознести еще на сто пятьдесят, двести, триста футов – и еще, еще выше. Он не мог сейчас рассчитать все точно – не мог даже вообразить. Просто смотрел и поглощал эти планы.

Суккуб улыбнулась. Раскрыла полные красные губы, а потом положила красивую руку ему на плечо.

Он не мог больше сопротивляться. Был не в силах. Прижал губы к ее совершенной груди. Почти не заметил, как они оказались в постели. Боялся, чувствовал, как сердце его стучит в груди. И все улыбался в глубине души, вспоминая поэта, который искал его следы и путь к нему. Все было уже распланировано.

Женщина сильно притянула его к себе, оплела руками и ногами.

В эту ночь он увидел все, что было необходимо для завершения шедевра.

Монфокон

Монфокон, старейшая и прекраснейшая виселица Королевства Франция, стояла неподалеку от городских стен, между предместьями Темпля и Святого Мартина.

Веселое это было место. На вершине большого каменистого холма стояло каменное же возвышение, высотой футов в пятнадцать, шириной в тридцать и примерно в сорок длиной. На вершине его находилась каменная платформа. На ней же высилось шестнадцать столбов из тесаного камня, соединенных балками, с которых свисали веревки и цепи. А в их объятиях колыхались на ветру скелеты и высохшие трупы приговоренных. Когда дул ветер, скелеты впадали в амок, танцевали, сплетались в своих игрищах, звеня и тарахтя. Порой любовный их стук и стоны долетали аж до парижских стен.

Под каменным возвышением находился обширный подвал, подземелье, ведшее не пойми куда и, как подозревали некоторые, соединенное с парижскими катакомбами. В эти подземелья подручные палача всякий день бросали тела мошенников и воров, снятые с парижских виселиц. Свежие трупы смешивались с костьми давнишних казненных и скатывались по ступенькам в мрачную бездну. Сюда же бросили и тело Маргариты Гарнье, а Вийон хотел подкараулить подле него Дьявола.

Испытывая потребность сходить до ветру, поэт отлил на останки повешенного прошлой весной ремесленника. Потом вытер пальцы о короткий плащ и двинулся в сторону затворенной решетки. Некогда это было неприступное препятствие. Однако теперь прутья изъела ржавчина, часть их выломали грабители тел, поэтому Вийон без труда протиснулся сквозь щель и двинулся по лестнице в подземелье, откуда поднимался трупный смрад гнилой плоти и разложения. Поэт прикрыл рот и нос намоченным в уксусе платком, зажег небольшой фонарь и прикрепил его к поясу, чтобы освободить руки. Нащупал на боку рукоять баселарда[17]. На спине коснулся и оголовья чинкуэды[18]. Шутки закончились. Его ведь ждала встреча с убийцей. Он миновал первое тело – вонючий, разодранный труп. Шагая по костям, отбросил ногой череп, тот покатился со стуком вниз.

Худая смерть, изображенная на рельефе одной из колонн, что поддерживала потолок, приглашала его на танец. Другая грозила косой. Скелеты следили за ним каменными глазами. Свивались на рельефах и на полу. Одни разбитые и поломанные, другие – предающиеся любовным утехам.

Поэт прошептал:

Нас вздернули – висим мы, шесть иль пять.

Плоть, о которой мы пеклись годами,

Гниет, и скоро станем мы костями,

Что в прах рассыплются у ваших ног.

Разлагающийся труп разбойника глядел на него черными пятнами глаз. Крысы разбегались при виде света, одна из них застряла во внутренностях мертвеца, пищала испуганно, пытаясь вырваться на свободу. Вийон шел. Словно Данте, проходящий последний круг ада; словно Прометей, несущий огонь. Осматривался, но нигде не мог найти тела Маргариты Гарнье.

А потом случилось нечто, отчего волосы его встали дыбом. Когда он свернул в боковой коридор, заметил тело с петлей, обернутой вокруг головы. Над трупом склонялись две темные формы, слишком большие, чтобы оказаться крысами-переростками. Когда увидели человека с фонарем, бросились в темноту.

Вийон замер. Он неоднократно слышал легенды о том, что подземелья Монфокона обитаемы, но не верил таким россказням. Якобы в этих забытых подземельях гнездились люди, которым не хватило места даже в воровской иерархии Трюандри. Старые нищие, прокаженные, безумцы, проститутки, из тех, что были старше собора Богоматери, чудовища – проклятые плоды дьявола и колдуний да тех содомитов, что уестествляли животных. Когда же он добрался до тела, почувствовал, как холодеет его кровь. Труп был обгрызен. Он увидел следы зубов на гнилом мясе, разбитые ради костного мозга кости, выдранные из тела лучшие куски мяса и жира.

Он пошел дальше, а некий абрис шевельнулся под стеной. Это вовсе не был покойник. Согбенный нищий полз на обрубках рук и ног – наверняка отрубленных палачом. Оборванец, неразборчиво бормоча, бросился на Вийона, но поэт уклонился от удара культей.

Следующее существо было побольше… Собственно, было их двое. Две головы вырастали из одного тела. Вийон никогда не видывал ничего подобного.

– Э-э-э… э-э-э, – забормотал безногий калека, таща за собой труп по полу.

Становилось их все больше. Сидели они под стенами, иной раз переворачивали кости и человеческие черепа. Огромное создание с бесформенной изуродованной головой и шишковатыми наростами на суставах гневно рявкнуло на пришельца. Какой-то нищий вцепился зубами в полу его плаща. Кто-то ухватил за ремень, перекинутый у поэта через грудь.

Вийон молниеносно потянулся к левому боку. Баселард, выхваченный из ножен, свистнул, клинок описал свистящий полукруг и пал на первую из голов.

Поэт повернулся и быстрым движением отрубил руку, уже ухватившуюся за его кошель. Ладонь упала на камни, пальцы разжались и задрожали. Вор раскидал толпу уродов. Рубанул с размаху, распарывая чье-то брюхо. Повалил визжащего лысого уродца, одним быстрым ударом раскроил ему челюсть, перепрыгнул безногое и безрукое тело, что скалило острые окровавленные зубы. А потом прыгнул на лестницу и сбежал на следующий круг ада.

Тут, как ни странно, было светлее. Свет луны проникал в отверстия под сводом, сквозь щели в меловой скале над подземельем. Вийон пошел медленнее. Остановился.

Тело Маргариты Гарнье лежало в просторном куполообразном зале. Возлегало на куче берцовых костей посреди помещения. Поэт узнал умершую по расхристанной рубахе, в которой она и повисла на веревке. Подошел ближе, осторожно притронулся к холодному плечу, с трудом перевернул труп на спину…

Ее лицо было черным!

В полумраке видны были пятна на лице покойницы. Из груди поэта вырвался стон… Убийца успел первым!

Сильные пальцы схватили его за шею сзади. Вийон дернулся, в ноздри его ворвался запах горелой плоти и кожи. Противник, крепкий как дуб, поволок его назад, усилил хватку, намереваясь сломать ему шею. Вийон крикнул, фонарь выпал у него из руки.

«Колетт! – мелькнуло у него в голове. – Колетт… Я тебя люблю».

Нападавший поволок его еще дальше, как видно, удивленный, что жертва до сих пор жива. Поэт только того и ждал: не сопротивлялся, но откинулся всем телом назад, опережая намерения душителя. Оба они полетели в темноту, неизвестный ударился спиной о стену, а когда левая рука Вийона нашла рукоять чинкуэды, он выхватил оружие из ножен и наискось ткнул туда, где – как он полагал – находилось сердце убийцы…

Нападавший взревел от боли, хватка на шее поэта ослабла, и тогда он молниеносно согнулся вперед, кувыркнулся, перекатился через плечо и вскочил на ноги. Ворот его кафтана разошелся, обнажив шею и железный обруч венецианских преступников – верную защиту от шнура гарроты.

Вийон схватил баселард. Из-под стены на него надвигался истекающий кровью гигант в кожаном кубраке и шапочке. Громко дышащий, раненый и разъяренный…

…парижский палач Петр Крутиворот!

У Вийона было такое чувство, словно его поразила молния. Он ожидал встретить тут кого угодно. Даже Робера де Тюйера, заместителя прево Парижа. Даже своего мэтра Гийома… Но не этого рукосуя, ночной кошмар преступников и колдуний, того, кто так умело ломал ведьмам шеи на глазах у толпы…

– Эй, мэтр Петр! Ты сменил профессию?

Отскочил и заслонился баселардом. Петр Крутиворот не спеша поднял с земли длинный палаческий меч, покрытый узорами из колес и виселиц.

– Потанцуем? – ядовито прошипел Вийон. – Спляшем, как женишки конопляной вдовы!

Палач махнул мечом над головой и ударил сильно, по горизонтали.

В сознании Вийона мелькнула картинка, в которой его голова уже слетела с плеч, уже покатилась во мрак комнаты. Он нырнул под клинок. Палаческий меч со свистом рассекал воздух. Разминулся с ним на волос, на три пальца.

Крутиворот ударил снова. На этот раз с замаха сверху. Вийон ушел в последний миг, отскочил в сторону, и тогда палач гневно зарычал и, рванув меч, рубанул наискось снизу вверх. Ударив, сделал пару шагов…

Вийон уклонился от меча. Палаческий инструмент ударил в стену. Палач схватил рукоять двумя руками, чтобы нанести еще один убийственный удар, но клинок не шевельнулся! Застрял в стене на добрых три дюйма.

Сейчас! Вийон рванулся вперед, пытаясь хлестнуть палача по шее. Замахнулся, потом подтянул клинок и вместо того, чтобы рубить, – ткнул в сердце!

В последний миг! В последний миг палач ухватил клинок обнаженной рукой и изменил его направление. Баселард воткнулся в грудь, но неглубоко. Палач взвыл от боли и ударил Вийона левой рукой. Удар ладони, большой, словно мельничный жернов, отправил поэта к противоположной стене.

Вийон ударился головой о камень, рухнул между костями. Оружие выпало у него из рук. Но Петр Крутиворот на него не бросился! Вырвал баселард из раны, отбросил окровавленное оружие, застонал, осмотрелся, скорчившись, брызгая кровью из ран, и поплелся в сторону коридора. Вийон вскочил и выругался. Фонарь погас, зал освещали только полосы лунного света. Поэт подхватил клинок и тоже прыгнул в коридор.

Но он не знал, в какую сторону побежал палач!

Стоял, тяжело дыша и охая, а потом заметил в лунном свете несколько темных пятен на полу. Затем увидел небольшую лужицу крови, потом – след руки на колонне. Цепочка темных капель тянулась в сторону зала, откуда шел свежий воздух. Это был след. След, тянущийся за раненым убийцей.

Вийон окинул взглядом зал и тело Маргариты Гарнье, но, кроме палаческого меча, не нашел тут ничего.

Вытер клинок баселарда о рубаху мертвой и двинулся по кровавым следам.

Башня в Тампле

След вел его к стенам славного города Парижа, выстроенным ста годами ранее, Карлом V. В конце концов Вийон оказался у городского рва, неподалеку от ворот. Издалека видел он над стенами четыре остроконечных башенки и стройный шпиль донжона Тампль, старого замка тамплиеров, в котором нынче, спустя век после того, как Жак де Моле сгорел на костре, располагались родосские кавалеры – лишь тень той силы, коей некогда обладал орден Рыцарей Креста.

Ров пересох. В этом году царила жара, и поэтому вода, вонючая от мусора и разлагающихся трупов, превратилась в трясину, покрытую ряской, грязью и гниющими объедками. Вийон не раздумывая соскользнул по склону вниз и перебрался через вонючее болото. Прямо перед собой на стене увидел кровавый след… Потом еще один. Все они вели вдоль куртины к одной из башен. След обрывался у ее основания. Но быстрый глаз вора приметил, что рядом с последним пятном крови видна щель. Он осторожно просунул туда клинок, и, когда нажал, кусок стены отошел, открывая узкий проход.

Вийон вошел внутрь. Не знал, что увидит в башне. Легион дьяволов? А может, Петра Крутиворота и его помощников с топорами в руках? За узкой остроконечной аркой была лестница, круто уходящая вверх. Поэт поплотнее запахнул плащ и зашагал по ступенькам.

Первое лицо он увидал между этажами. Оно смотрело на Вийона каменным взглядом. Было это лицо молодой женщины, с венцом кос, уложенных вокруг головы. Лицо гордое и бледное, с высоким лбом и полными губами, обещавшими роскошь поцелуев.

А потом лиц становилось все больше. Смотрели со стен, грозно взирали с потолка, провожали взглядами, пока он восходил к тайне, что ждала его на вершине. Лица были разные, как бывают разными люди в большом городе. Старые и молодые. Глупые и умные. Искаженные безумием, возбужденные от гнева, ярости и плохо скрытой похоти. Но ни одно не казалось лицом трупа. Всех их оживил талант неизвестного резчика. Задыхаясь и обливаясь потом, поэт добрался наконец до последнего этажа. Встал перед завесой из тонкой кожи. Сжал ладонь на баселарде.

Это была комната на вершине башни. С подоконников узких бойниц взлетели вороны. Огромная их стая обсела было все щели башни. Теперь птицы с шумом летали вокруг нее.

Лица смотрели на него отовсюду. Были их сотни, тысячи. Вмурованы они были повсюду: в потолок, в кирпичные пилястры и ребра на стенах, в арку двери и даже в каменный пол. Вийон поймал вдохновенный взгляд мастера Леве, склонившегося над новой книгой. Невинный взгляд Колетт, безбожный – жака, взгляды шлюхи, священника, рыцаря… Глаза всех убитых Дьяволом… Возможно, он убивал давно, долгие годы, а последние жертвы были лишь началом конца, увенчанием Аллегории Вознесения.

Посредине комнаты стояло несколько каменных блоков. И незаконченная статуя, изображавшая человека в оборванном плаще, с мечом и стилетом у пояса. У скульптуры не было головы. Рядом стояла лохань с застывшей известью. Дальше – свечи и зеркало да пентаграмма, выведенная мелом на полу. Под стеной Вийон заметил ложе с разбросанной, сбитой постелью. Ему показалось, что на ней еще виден абрис двух обнаженных сплетенных тел, мужчины и женщины. А неподалеку от поэта стоял крепкий дубовый стол, на котором валялись молотки, долота, кусачки и какие-то листки бумаги.

А подле стола…

Подле стола, опершись подбородком о столешницу, обернувшись к нему спиной, застыл широкоплечий мужчина в кожаном кубраке. Петр Крутиворот.

Он не двигался.

Вийон осторожно прибизился сбоку, обошел палача, держа в одной вытянутой руке обнаженный баселард, в другой – чинкуэду. Когда увидел лицо мучителя, опустил оружие.

Петр Крутиворот был мертв. Смотрел куда-то в пространство широко раскрытыми глазами, а из груди его торчал острый итальянский стилет.

Вийон догадался, что случилось. Раненый палач зашел в комнату, а тут его ждал некто, воткнувший стилет прямо в сердце и сбежавший, оставив новую загадку.

Убийц было двое.

На столе лежали бумаги. Большой лист пергамента, прижатый железной маской. Железная маска. Череп, который надевают на голову. Поэт поднес маску к лицу. Попытался взглянуть сквозь вырезанные отверстия. Внутри пахло воском. У Вийона вдруг подкосились ноги. Он уже знал, ощущал, что должны были чувствовать жертвы, когда из них уходила жизнь. Внезапно он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. Кто-то, кто сейчас защелкнет маску у него на лице!

Он отбросил череп прочь и развернулся на пятках. Маска с лязгом покатилась по полу. А позади него… Позади него никого не было.

С помощью этого устройства делались слепки лиц! Он сразу понял, отчего у жертв были синие лица. Расправившись с жертвой, убийца надевал на труп железный шлем и вливал воск, чтобы снять посмертную маску… Но зачем? Почему?

Он взглянул на лица, смотревшие на него со стен и из углов зала. Неужели Дьявол убивал, чтобы украсить свою мастерскую? Нет, это бессмысленно.

Под маской что-то лежало. Пергамент, по которому вились линии, переплетались, образуя розетки и сложные конструкции. Только спустя какое-то время, когда глаза его привыкли к трепещущему свету факела, он понял.

Это был план. План собора.

Храм стремился ввысь, большой и величественный. С двумя большими башнями и одной маленькой сигнатуркой на пересечении нефа и трансепта. Огромные дуги окон соединялись вверху, под облаками, а стройность их форм подчеркивали стильные розетки и разноцветные витражи, напоминавшие глаза, глядящие во все стороны света. Огромные колонны тянулись к остроконечным крышам, украшенным целыми рядами маскаронов и ощеривших зубы горгулий, карнизами и башенками.

Собор… Еще одна загадка, которую предстояло разгадать.

Настоящий убийца убил своего помощника – палача, который провалил засаду в подземельях Монфокона, и оставил для поэта головоломку. Вийон заметил в углу лестницу, ведущую на крышу. Взобрался по ней и оказался на узкой кладке, опоясывающей шпиль башни. Выглянул с балкона на ночной Париж, освещенный лунным светом. На город грязи, нечистот, злобных толп, нищих, бедности и шелков, говна и золота и вшивых мазанок. Небо над его головой было бездной, освещенной лишь луной: далекой, нереальной и недостижимой, словно Ультима Туле. Внизу, под ногами поэта, за убегающими вниз террасами и контрфорсами башни, виднелись высокие шпили замка Тампль, а за ними – островерхие крыши домов, лабиринты улочек, что заканчивались у Сены, подле домов у мостов, ведущих на остров Сите и к собору Парижской Богоматери.

Но на плане был изображен не дом Марии. Были там другие башни, другие украшения, окна другой формы. Черт побери, это был совершенно другой собор!

Вийон обводил взглядом море домов, ища строение, которое выглядело бы как эта громада на пергаменте. Когда к западу от острова Сите он увидел мрачный колосс, встающий над лабиринтами мазанок и домиков, он содрогнулся. Собор… Новый собор, о существовании которого он не слышал. Он выстреливал в небо, словно колонна, соединяющая грешную, грязную землю с далекими небесами. Ах, почувствовать бы себя ангелом и полететь к собору над ночным городом. Свет луны отражался от свинцовых оплеток окон, розеток и витражей здания, выхватывал из тьмы вереницы горгулий, бесов и маскаронов, опоясывавших башни. На вершине одной из них горел красный огонек – слабая вспышка либо отсвет факела. Кто-то был в соборе. Поэт понял, что убийца оставил ему след. Ему нужно пойти по этому следу, чтобы найти решение этой загадки.

Ждать больше нечего. Он сбежал вниз, нашел вторую лестницу – на этот раз с внутренней стороны стены – и спустился на уровень парижской мостовой. И быстро зашагал крутыми улочками квартала Тампль. Шел в сторону Гревской площади, неподалеку от которой он и видел таинственный собор. Миновал аббатство и каменную церковь Святого Мартина, потом свернул в улочку того же святого, заставленную лавками, забитую повозками, тележками и двуколками, туда, где в многочисленных мастерских днем работали литейщики, отливая колокола и пушки. На пересечении с улочкой Бурж-л’Аб увидел собор снова. Тот величественно вздымался над крышами старых домов, где-то между Гревской площадью и Лувром – или, может, чуть ближе к улице Святого Гонория?

Он потерял его из виду, войдя в заулок улицы Бобур и прикрыв нос краем плаща, поскольку здесь, под стенами разрушенных домов, народ справлял нужду. На улице стояли шлюхи. Расступались перед поэтом, посылали искушающие улыбочки. Некоторые были молоды и красивы, однако взгляд поэта скользил в основном по старым, затраханным проституткам, размалеванным и скалящим рты, зияющие дырами от выпавших зубов. Они кричали ему, дергали за плащ, гладили по волосам, по набитому гульфику. Были среди них и раскрашенные мальчики, мужчины, переодетые в женское платье, содомиты в гладко выделанной коже, карлики и карлицы, делающие непристойные жесты.

Вийон всей грудью вдыхал вонючий, испорченный запах Парижа, города распутства и нищих, дворцов и халуп, церквей и замков. Вышел на улицу Менестрелей, а потом узкими переулками добрался до Кенкомпуа, где размещались лотки и мастерские шлифовальщиков и золотых дел мастеров. Тут он снова увидел собор – тот выстреливал в небо чуть левее, ближе к Сене, далекий, гордый и живописно-прекрасный на фоне грязных мазанок. Вийон миновал улицу Ломбардов; около церкви Сен-Жак-де-ля-Бушри спрятался от патруля городской стражи, потом вошел в парафию Святого Медерика, пройдя мимо Байё и Кур-Робер, где тоже стояли шлюхи, а в подворотнях и сараях платная любовь расцветала пышнее яблонь в мещанских садах. Из тьмы Вийон вынырнул у церкви Сент-Оппортюн, неподалеку от Сите, и угодил в море грязи и конского навоза, покрывающих де-ля-Сонри около старой солеварни. Этой весной, во время паводка, тут потонули две лошади.

Когда он добрался до Гревской площади, собор возник из мрака справа – ближе к городским стенам, неподалеку от ворот Сен-Дени. Вийон направился по улице Святого Гонория, почти бежал, задыхаясь и обливаясь потом. Снова нырнул в лабиринт вонючих закоулков, минуя кучи бочек, бревна, повозки, лавки, магазинчики, заплоты и лабиринты ступенчатых домов, чьи фасады почти соединялись над улицами. Дважды его едва не облили содержимым ночного горшка. Раз ему пришлось перебираться через широко разлившуюся канаву, другой раз – убегать от крыс, обгрызающих конский труп. Судя по вони, тот валялся здесь c Пасхи. А потом, наконец вынырнув из чрева Парижа неподалеку от ворот Сен-Дени, он замер с широко раскрытыми глазами.

Здание исчезло.

Перед ним вставали городские стены, позади него были луга, поля и деревянные дома предместья Мон-Мартр, а дальше – леса, поля и холмы Иль-де-Франс.

Потеряв дар речи, он вскарабкался на ближайшую стену и взглянул на город. Сразу увидел гордые башенки здания, которое он безрезультатно разыскивал. Но теперь собор, казалось, находился на левом берегу Сены, где-то на территории университета, возможно, неподалеку от площади Мобер или улицы дю-Фуар…

Здание обманывало поэта. Находилось не там, где он предполагал. Он понял, что план и маска, оставленные в башне, – это не загадка и подсказка. Дьявол с Мобер снова удивил поэта, показав ему тропу, ведущую в никуда, и с издевательской ухмылкой захлопнув перед ним ворота собора.

Слова и образы

– Мэтр, что это?

Жюстин Леве глядел на план собора, начертанный на пергаменте.

– Еще я нашел вот что, – Вийон положил на стол маску. – Убийца накладывал это на лица жертвам, заливал воск и делал слепок. Интересно, с какой целью?

Леве спрятал лицо в ладонях.

– Убийца, маска, посмертные слепки… Тут дело не в лицах, господин Вийон. Во всем этом есть более глубокий смысл. Вспомни, что на лице человека обычно отражаются все его поступки. Характер, злость, любовь, ненависть, гнев, чувственность – вся душа человека. Вийон, он делает посмертные маски, чтобы украсть души убитых жертв.

– И что же, в таком случае, он делает с ними? Забирает в ад? А может, отапливает ими печь? Какая связь между ним и собором?

– Ты хотел сказать – с планом собора.

– Этот собор стоит неподалеку от вашего дома.

– Что?

Вийон подвел Жюстина к окну. Вдалеке над крышами непритязательных домов они увидели огромное мрачное здание. Жюстин заморгал, сразу перевел взгляд на остров Сите. Но святыня Богородицы так и стояла посреди города. У Парижа было два собора. Две стройные, выстреливающие в небо подпорки, поддерживающие небесный свод.

Жюстин схватился за голову.

– О Боже! Ты там был, Вийон?

– Я пытался его найти. Но хотя не пил вина и не ел белены, собор убежал от меня, словно, извините, монашка от жеребца.

– Собор находится всюду и нигде…

– Полагаю, в нем скрыта тайна этих убийств. Весь вопрос – как туда попасть?

– Пойдем со мной!

Они спустились в библиотеку в подземелье. Леве направился к тому месту, которое когда-то отыскал Вийон – к ложному стеллажу.

Печатник отодвинул полки с книгами. Маленькая неприметная книга так и лежала в тайнике, как ее оставили. Жюстин поставил рядом свечу.

– Хорошо, Вийон, – прошептал он. – Я готов во всем признаться. Знаешь ли ты, кто виновен в этих убийствах?

Поэт молчал.

– Виновны я и мой брат. Нет, не так! – крикнул он, видя, как ладонь Вийона поползла к рукояти кинжала. – Не мы убивали. Но мы сделали нечто, из-за чего, я полагаю, и гибнут люди.

Вийон нахмурился, начиная догадываться.

– Все из-за этой книги. Потому-то и погиб мой брат и прочие горожане.

Вийон открыл первую страницу. Книга была полна планов кафедр, церквей и часовен. Знания архитекторов и каменщиков, заклинаемые ими в камень и кирпич. Пропорции, украшения, секреты геометрии и распределения тяжести. Пропорции, опирающиеся на ad quadratum и ad triangulum, и другие более сложные узоры, о которых он до сей поры не слышал.

– Вот самый большой секрет камня, – выдохнул Жюстин. – Это цеховые статуты гильдии архитекторов Парижа, Руана, Каркассона и других городов Франции. Это труд, содержащий тайны камня, аллегории и магические числа, вписанные в размеры колонн, контрфорсов, масверков и вимпергов.

– Вы украли эту книгу!

– Мы хотели передать людям тайные знания, описывающие строительство соборов. Извлечь на свет божий мысли и символы, заклятые в камне. Раскрыть знание, благодаря которому всякий мог бы возводить каменные книги. Спрашиваешь, была ли эта книга украдена. Да, Вийон, ее украли по поручению моего брата. Цеховые статуты читают только члены гильдии. Странствующие мастера приносят клятву, что не выдадут их даже под страхом смерти. А мы хотели издать ее, напечатать. За это нас возненавидели архитекторы. И едва лишь мы это сделали, начались убийства. Здесь – изображения церквей и замков. Здесь ты найдешь решение загадки.

Леве положил план собора на полку, прижал его фонарем и принялся просматривать книгу. Перелистывал планы соборов, церквей, рисунки контрфорсов, граненых колонн, арок и нервюров. Пока не остановился.

Остановился на странице, на которой был изображен сложный план церкви, потом сравнил его с рисунком на пергаменте.

Это был тот же самый собор.

Вийон вздрогнул, узнав рисунок стреловидных башен, масверки, аркбутаны и округлую абсиду, внутри же храма – трехосный неф с прилегающими рядами молелен. Взглянул на надпись, вившуюся у фундамента строения, словно змий, растоптанный ногой Господа.

«И сказал Господь: в доме Моем будет прибежище для Слова Божьего, ибо лишь он один достоин такой чести».

«И се – собор, – гласила приметка внизу страницы, – который желал выстроить Анжел Деланно, строитель из Лиона, в королевском городе Руане. Однако ж Его Преосвященство епископ Руана строительства сего не позволил, решив, что собор сей – еретическое уродство и святотатство. Также и цехмейстер строительной гильдии Жакоб Молино и старшие каменщики посчитали, что вышеупомянутое здание возведено быть не может, поскольку противоречит правилам геометрии, Эвклидом-мудрецом установленным. Оттого план собора был отложен».

– Деланно! – застонал Жюстин. – Это он Дьявол с Мобер! Я знал!

– Кто это? Ты его знаешь?

– Деланно – враг моего цеха и печатного слова. Но он – гениальный скульптор и архитектор, утверждающий, будто печать убьет архитектуру, а слово, изобретенное Гутенбергом, уничтожит искусство резьбы по камню. В тот день, когда ты был у нас, мой брат сказал, что некий человек желает показать ему договор, по которому отдает свою душу дьяволу. Потому-то он и отправился ночью на улицу. Бедный Лоран. Его погубило любопытство, поскольку в закоулке его уже поджидал Деланно… Потому что Деланно принес присягу дьяволу. Это был его договор.

Вийон перекрестился.

– Деланно готовился к диспуту с нами. Ненавидел книги. Поклялся однажды, что построит здание столь величественное, что люди закроют сердца свои для книг. И, – Жэстин указал на план, – судя по всему, именно его-то он и строит.

– Но зачем же он убивает людей и крадет их души?

– Чтобы решить эту загадку, мы должны добраться до собора.

– К нему долетит лишь птица. Я два раза мог слететь с эшафота, но крыльев у меня все еще не выросло.

Жюстин вышел из тайника и вскоре вернулся с картонкой, на которой начертан был план Парижа, и с несколькими листками бумаги.

– А что, если соединить линиями все места, в которых совершались убийства? Может, это наведет нас на какой-то след?

Воспользовавшись планом, он обозначил на бумаге все места убийств. Соединил точки линиями. Ничего… Рисунок не напоминал никакую фигуру. Линии пересекались хаотично. Никакой системы не просматривалось.

– Хм, – вздохнул Жюстин. – Не похоже, чтобы Деланно убивал согласно плану…

– И все же план существует. Последовательность жертв представлена на барельефе в соборе Богоматери. На барельефе, изображающем Аллегорию Вознесения Господня. Я нашел его случайно.

– Аллегория Вознесения? Это произведение Деланно! Он сделал его несколько лет тому назад для епископа Парижа! Ты должен проверить, кто станет следующей жертвой. Чью посмертную маску, после невиновной убийцы, сделает Деланно и чью душу украдет. Быть может, тогда на этом плане появятся еще точки, – он указал на изрисованный листок бумаги, – и мы обнаружим какой-то след.

– А что, если на Аллегории изображены жертвы, которых Деланно не успел убить?

– Тогда нам останется только ждать, пока круг замкнется…

Вийон молчал.

– Когда найдешь дорогу к собору, – пробормотал Леве, – не входи туда, но дай мне знать. Собор этот – не от сего мира.

Аллегория

Когда Вийон поднялся на галерею королей, уже наступили сумерки. Небо затянули тучи, начинался дождь. Статуи владык поблескивали от влаги. Он отыскал место, где два дня назад нашел Аллегорию Вознесения. Дошел до того места… и рухнул на колени.

Барельеф исчез.

В стене, в которой находилось творение Деланно, виднелся белый прямоугольник. Вокруг валялись куски мусора, остатки раскрошенной известковой заправки. Вийон почувствовал, что пол собора уходит у него из-под ног.

Встал и зашагал к лестнице, ведущей вниз, в главный неф. Храм был пуст, но в одной из молелен возился монашек. Гасил свечи у алтаря Мадонны. Вийон подскочил к нему, ухватил за власяницу на груди. Монашек задрожал и сжался.

– Аллегория! – выдохнул поэт. – Где Аллегория из галереи королей?! Что вы с ней сделали?!

– Но… Так ведь ее приказали… Господин наш, архидиакон, приказал выбросить. Потому что… Потому что там другие барельефы встанут. Были се… сегодня два каменщика, так и забрали…

– Куда?!

– Ну, как куда… На свалку. За собором, у реки…

Вийон бросился к выходу. Выскочил из собора на площадь, миновал фигуру святого Кристофа и повернул налево. Здесь, на берегу Сены, между деревянными помостами порта Л’Эвек и дворцом епископа, он нашел кучу отбросов и разбитых бочек. Когда подошел ближе, большие, толстые крысы неохотно убежали прочь. Не обращая внимания на смрад разложения, он разбрасывал доски, переворошил кучи костей… И наконец нашел! Грязные куски гипсового барельефа, изображающего Аллегорию, покрытые крысиным пометом, валялись среди завонявшейся селедки и гнилой скорлупы.

Довольно быстро он собрал все обломки барельефа. Сложил разбитые и расколотые фигуры, от Лженищего до… Невиновной Убийцы и Архитектора, что жертвовал собор Богу.

Не хватало одной фигуры, что находилась между Невиновно Осужденной и Архитектором; не было одного, последнего звена этой загадки.

Того, кто должен был стать очередной жертвой убийцы.

Вийон, вымокший под дождем, долго стоял посреди свалки, глядя на барельефы. Мир вращался вокруг него в ошеломительном танце. Он уже не знал ни что делать, ни куда пойти. Взглянул на разбитые, отколотые барельефы…

Как добраться до собора, где пролегает путь к нему? Он смотрел на фигуру Архитектора, и вдруг в голове у него зародилась некая идея. Что, если сама Аллегория указывает ему путь? Что, если путь к храму начинался именно в тех местах, где совершались убийства?

Он долго стоял под дождем в задумчивости. А потом быстрым шагом направился в сторону площади Мобер, где совершено было первое убийство.

Дьявол в камне

От площади Мобер до улицы де-ля-Арп путь был неблизкий. Вийон одолел его, бредя топкими парижскими улицами, перепрыгивая через лужи и потоки грязи. Когда вышел на бульвар де-ля-Арп, стреловидные башни собора замаячили перед ним в окрестностях аббатства Сен-Жермен. Поэтому он бегом поспешил в сторону Шан-Флори. Нырнул в темную подворотню, прошел закоулком и вышел на площадь, где днем и ночью выстаивали проститутки в ожидании желающих поразвлечься. Отсюда дорога вела к Трюандри.

Когда он оказался в мерзком Дворе Чудес, собор, казалось, стал ближе: замаячил в окрестностях предместья Святого Мартина.

Он двинулся к Ле-Аль. Это был небольшой городок лавок, магазинчиков и купеческих фургонов. Он миновал порт Грев, где ждали разгрузки корабли с деревом, сеном и вином, прошел рядом с крепостью Шателе. Потом направился на восток, под моросящим дождем обошел Бастилию, чтобы снова свернуть к центру города – к Ле-Аль и аббатству Сен-Мартен-де-Шан. Снова нырнул в лабиринты узких улочек к северу от Лувра и улицы Святого Гонория. Растворился в безднах Парижа, а затем… вышел на широкую площадь и замер.

Он был рядом с целью.

Собор стоял перед ним. Огромный, стройный, он, казалось, возносился к небу. Все его элементы, все детали, начиная от лестниц, порталов дверей, масверков, окон, вимпергов, галерей и контрфорсов и заканчивая принципами пропорции фасадов и пинаклей башен, были вертикальными, уходя почти в бесконечность. Полихромия еще не успела облупиться и осыпаться. Собор еще не был раскрашен в пестрые, яркие цвета, как прославленные храмы в Реймсе или Лионе. Башни его обведены были густой синевой, а рельефы были темными, коричневыми, старыми, что только подчеркивало стройность форм этого сооружения.

Внутрь вел лишь один вход, украшенный необычным порталом. Внутренние лестницы вели не внутрь, а наружу… Портал был выпуклым, словно противореча законам человеческого мира. Двери стояли распахнутыми.

Вийон заколебался. «Не входи в собор», – звенели в ушах слова Жюстина Леве.

Он нарушил запрет, как делал множество раз в своей жизни. Двинулся ко входу и встал перед величественным, уходящим в неведомые высоты порталом. Внутри здания он услышал грохот молотков, шорох, царапанье, хруст передвигаемого камня и мокрые шлепки раствора, накладываемого на камни.

Двери были открыты. Он снова услышал, как стучат долота каменотесов и шуршат каменные плиты, передвигаемые по полу. Вошел внутрь.

Огромный неф, опирающийся на нервюры, вставал над ним, окружал со всех сторон. Вийон слышал, как где-то рядом продолжаются работы, словно бы в темных внутренностях строения работали каменщики и каменотесы. Он напряг зрение и увидел их. Бледные фигуры передвигались в боковых нефах и подле алтаря. Рядом с Вийоном вдруг прошел Лоран Леве, он тянул чан, наполненный известкой. Несколькими шагами дальше жак с рыцарем устанавливали в нише большой памятник какому-то епископу.

Вийон понял, кем были работники, заканчивавшие строительство. Понял, зачем убийце нужны были души убитых.

Анжел Деланно ждал у главного алтаря. Худощавый высокий мужчина с длинными седыми волосами, одетый в черный плащ и коричневые пулены с загнутыми носками. Рядом стояла незаконченная скульптура без головы.

– Господин Вийон, – сказал он печально. – Отчего вы так долго? Почему такой славный поэт, как вы, заставили себя ждать?

Поэт сторожко осмотрелся по сторонам.

– Что это? Что все это значит?

– Всю свою жизнь я хотел построить нечто, что осталось бы в сердцах людей на века. И всегда у меня было слишком мало времени.

– Значит, вместо того чтобы развлекаться в веселых домах и пользовать прелестниц, вы чертили планы и рисунки…

– Моя эпоха заканчивается. Эпоха, в которой с людьми говорил камень, в которой знание, мудрость и Слово Божье были вписаны в стены, вимперги, карнизы и фасады храмов. Наступают новые времена. Люди перестанут бояться, перестанут молиться и надеяться на Божье милосердие и начнут вместо этого мыслить и познавать мир. Откроют новые земли и континенты. Проплывут вокруг света. А вместо того чтобы читать по соборам и замкам, будут делать это по печатным книгам. Книги убьют соборы и храмы Божьи.

– И поэтому вы убивали?

– Знания, которые мое братство копило годами, были осквернены, когда печатники Леве наняли вора, который украл нашу святую цеховую книгу. Все наши записи, все тайны и пропорции теперь увидят свет, потому что приверженцы печати хотят издать это произведение. Хотят передать знание простецам, чтобы каждый селянин, каждый глупый осел знал, как строить храмы во славу Божью. Поэтому я решил возвести здание, которое простоит тысячелетия. Которое уничтожит силу книг. Потому что и книги когда-нибудь уйдут. Достаточно будет показать людям движущиеся картинки. Толпа любит мистерии, фиглярские ужимки и танцы цыган. А этот собор будет жить по-настоящему. Каждый человек увидит здесь такие картины, что отвернется от скучных страниц. Мудрейшие увидят мистерию, а плебс – вертеп и жонглерские фокусы, каких он до того времени не видывал.

– И ради этой цели вы вошли в сговор с дьяволом?! Это очень скверно с вашей стороны.

– Такой собор обычные строители не возвели бы. Не при моей жизни. После того как Леве украл наши цеховые статуты, мне уже не было места на этом свете. Я продал душу дьяволу, а черт рассказал мне, как завершить мой труд. Дал метод, как пленять человечьи души и использовать их в качестве каменщиков, строителей и каменотесов. Изготовляя рельеф в форме лица убитого, я навсегда привязывал его душу к этому месту, вынуждая ее возводить стены храма. Благодаря этому я сократил время строительства.

– Вы… удивляете меня.

– У собора идеальные пропорции. Я скопировал их с тел совершеннейших женщин, которые были прекрасней античных статуй, нежные, словно морская пена. Приводил их ко мне мой Господин. Это образ, вылепленный из женских форм, выстроенный страждущими душами.

– При дворе герцога Шампанского видывал я образы и получше, – пробормотал Вийон. – Только там были нагие распутницы, изображавшие… хм… определенные библейские сцены. Например, Содом и Гоморру. Но мне интересно, какова моя роль в этом деле?

– Ты – корона, которая его увенчает. Последний камень на вершине здания.

– Зачем тебе такой, как я? Я мошенник и развратник. Молиться не умею, красоты церкви тоже не оценю. А то еще украду что-нибудь или испорчу…

– Чтобы создать этот собор, я убивал людей, за которыми водились грехи. Грехи гордыни, похоти, зависти, лжесвидетельствования, разврата, чревоугодия. Тут, – указал он на снующую у его ног толпу душ, – есть всякие грешники – от рыцарей и баронов до холопов и воров. Мне не хватает лишь одной души – души разбойника. Смотри! – указал он на стену подле трансепта, на которой виднелся огромный барельеф, представлявший Аллегорию Вознесения. – Смотри, где твое место! Ты все время шел по следам, которые я оставлял. Это я убил Петра Крутиворота, жалкое ничтожество, служившее мне как пес, потому что он боялся, что я расскажу в Шатле о его предпочтениях. Я убил его, потому что он испугался и захотел уйти. Я оставил в башне рисунки собора, чтобы ты мог сюда добраться. А теперь взгляни, какое место я отвел для тебя в моем плане!

Вийон взглянул на Аллегорию. Лженищий молил о милосердии Скупца, который вожделел Распутницу, соблазнявшую Священника, проповедующего Богачу, который с презрением глядел на Жака. Жак же обманывал Рыцаря, указывавшего на Вора, который срезал кошель с пояса Дурака. Дурак таращился на Лжепророка, который писал и не замечал невинно осужденной Убийцы, указующей взглядом… на Разбойника, который нападал с кинжалом на Архитектора. Разбойник! Вот что это была за фигура, которую он не мог отыскать!

Деланно поднял железную маску. Вийон задрожал. Взглянул на незаконченную скульптуру, потом – на галерею. Одна ниша еще была свободной. Ниша, предназначенная для скульптуры Разбойника – той, что стояла, незаконченная, подле Деланно.

Без колебаний он схватился за кинжал и меч и бросился на архитектора. Неожиданно за его спиной раздался шум крыльев. А потом что-то ударило его в спину, отбросило под каменную колонну. Разбойник крикнул, баселард выпал у него из руки.

Две крылатые каменные гарпии сели по обе стороны от архитектора. Буркалы их пылали красным, а на когтях поблескивала кровь Вийона.

– Не бойся, мэтр, – сказал убийца. – Я ведь не собираюсь тебя убивать. Увековечу тебя в своем творении. Перенесу твою душу в этот каменный памятник, а, когда установлю его на галерее, ты присоединишься к тем, кто строит собор!

Вийон взглянул в сторону выхода, но дорогу ему заслоняла толпа душ – строителей. Зыбкие руки и полупрозрачные тела сомкнулись в непреодолимый хоровод. Деланно приближался к нему с железной маской в руках.

– Пришло время, поэт! – сказал он печально. – Пришло время присоединиться к ним!

В этот момент Вийон заметил двойную спираль лестницы, что вела вверх, переплетаясь сама с собой. Прыгнул на каменные ступени и помчался вверх. Деланно шел следом с железной маской, гарпии же не отставали от своего повелителя ни на шаг.

Вийон поднимался все выше. Лестница закончилась на большой галерее, обходящей главный неф. Каменные горгульи и скульптуры глядели на вора неживыми глазами. А Деланно медленно шел следом.

Чудовища не отставали ни на йоту, позади них толпился сонм душ.

Поэт бросился вглубь галереи. Не знал, что ему делать, но на полу вдруг появилась щель. Две плиты с хрустом раздвинулись, многоэтажная пропасть разверзлась у его ног. Разбойник качнулся, остановился на ее краю.

– Ты не сбежишь, – зловеще рассмеялся Деланно. – Пойдем!

Вийон взглянул на архитектора. Он знал, как все произойдет. Деланно ткнет в него клинком, а потом наденет на его лицо железную маску и вольет горячий воск. Отберет у него душу, его произведения, воспоминания, его жизнь и стихи – даже те, что еще не написаны.

– Я убью себя! – прошипел поэт, становясь на краю пропасти. – Ты меня не получишь!

Деланно остановился за шаг, может, ближе… Улыбнулся, поднял кинжал…

– Ты не прыгнешь, поэт. Не сумеешь.

Тело Вийона сотрясла дрожь. Он не хотел, не мог закончить так жалко!

Крикнул.

И прыгнул вниз.

Но прежде чем упасть, ухватил убийцу за плащ и потянул за собой.

Они рухнули в бездну, что разверзлась под галереей. Летели, сплетясь, прямо на каменный пол с высоты ста футов. Деланно ухватил поэта за глотку, сжал пальцы. Падали они боком, потом поэт обернулся вокруг своей оси, кувыркаясь в воздухе. Закрыл глаза.

А потом был удар и ужасный крик боли. Он почувствовал, как отскакивает от твердого мрамора и катится вниз. Клинок разодрал его плащ на боку, затрещала распарываемая ткань, что-то липкое потекло по штанине, и поэт замер между небом и землей. Повис, зацепившись за что-то, распоровшее ему кожу аж до ребер.

Падая вниз, он зацепился за статую на галерее скульптур у стены главного нефа. А Деланно висел над поэтом, наколотый на каменный меч ангела с отрубленными крыльями. Окровавленный каменный клинок на целый фут торчал из груди архитектора. Вийон завис чуть ниже, на каменной скульптуре дьявола; вилы прошлись по его боку, зацепились за разодранный плащ и удержали от падения в бездну. Дьявол улыбался.

– Ты жи-и-ив… – прохрипел Деланно.

Собрав остатки сил, ухватился за каменный клинок и вынул собственный меч. Завыл, плюясь кровью, и рубанул верхнюю часть вил, на которых висел поэт. Вийон крикнул. Прут затрясся, зашатался.

– Это коне-е-ец, во-ор…

Вийон сделал отчаянное усилие, чтобы ухватиться за каменную ногу дьявола. Не сумел. Сполз вниз, и уже в последний миг кто-то ухватил его за ладонь. Сильная рука выдернула поэта наверх, втянула через балюстраду на галерею ниже.

Была это рука Жюстина Леве. К его руке присоединились еще несколько рук – других мужчин, с суровыми лицами и гордыми глазами.

– Очень вовремя, – выдохнул Гийом де Вийон. – В последний момент.

– Ле-е-еве-е-е… – простонал Деланно. – Это конец, это…

– Ступай-ка ты в ад, дьявол из камня! – прошипел печатник.

Поднял гаковницу, снабженную деревянным ложем. Кто-то из его приятелей подал ему тлеющий фитиль. Жюстин приложил его к запалу. Рев выстрела сотряс стены собора. Огненный шар ударил архитектора в грудь, сила удара сорвала его с каменного меча, отбросила к центру собора, на середину нефа. Деланно полетел вниз, несколько раз кувыркнулся и рухнул посредине собора, в круглом пятне цветного света, что падал сквозь огромные розетки.

– Вы здесь?! – простонал Вийон. – Как? Когда?

– Я и остальные мэтры печатники шли по твоим следам, – сказал Гийом.

– Я же предупреждал тебя не заходить в собор, – проворчал Леве.

– Пойдемте, – поторопил всех высокий хмурый мужчина.

Они спустились вниз, придерживая раненого Вийона. Приблизились к Деланно. Архитектор был еще жив, кровь из двух ран на груди пропитала его плащ, растекалась по полу.

Двое печатников поддержали его голову, а Леве достал тяжелую железную маску. Быстро надел ее на его лицо. Кто-то из сотоварищей Жюстина растопил над лампой воск, а потом влил его сквозь щели.

Архитектор завыл. Выл и кричал, даже когда сняли уже маску, когда он уже лежал мертвый на полу, чтобы никогда не вернуться к жизни.

Вийон посмотрел наверх. Из всех проходов появлялись толпы каменщиков. Синие мертвые лица были обращены к архитектору.

– Уходим! – крикнул Леве.

И потянул за собой Вийона.

Позади раздался крик, гневный хор вопивших и голосивших душ. Мрачные призраки бросились к телу архитектора. Принялись вырывать его друг у друга, рвать зубами, отрывать куски плоти, ломать кости, раздирать мышцы и жилы…

Загремел гром. Громкий треск прокатился по собору. Сверху упало несколько мягких капель, оросились каплями и стены.

Вийон присмотрелся к одной из колонн. Не поверил своим глазам. Та казалась мягкой, как глина, как тесто…

А потом поэт замер. Между стройными, выстреливающими в небо колоннами он заметил зеркало, а в нем – отражение молодой женщины в красном платье. Стоял и смотрел, как оно соскальзывает с ее плеч.

На ее совершенном теле появились первые линии. Они сложились в буквы, а буквы – во фразы, в стихи. Первые строки.

Здесь, в самой скудной из хибар,

Стрелой Амура поражен…

Гигантская скульптура ангела накренилась, выпала из ниши и обрушилась на землю, распадаясь на куски. В них полетели обломки глинистого теста. Печатники дернули поэта, поволокли к выходу. Раненый Вийон стонал и кричал, держась за бок. Огромные контрфорсы таяли на глазах, проваливались и гнулись под тяжестью строения. Колонны и вимперги разлетались в пыль, свод валился, трескались скульптуры, стелы и барельефы. С грохотом разлетались витражи, устлав пол ковром разноцветных стекол, что быстро превратились в обычную глину…

Они выскочили наружу. Над Парижем медленно вставал туманный рассвет.

– Так приходит конец истории, – сказал задумчиво Гийом де Вийон. – Так добро побеждает зло, а тьма остается позади. Так мы вырвали у дьявола клыки прошлого.

– Этот дьявол возродится, – сказал Леве. – Не сегодня, не завтра, но через сто, двести, может, через пятьсот лет. Пойдемте, братья.

Свод собора с громом провалился. Величайшее творение Анжело Деланно превратилось в бесформенную гору глины, из которой торчали остатки колонн, контрфорсов и башенок.

– Сообщите обо всем Роберу де Тюйеру. А ты, Франсуа, перевяжешь раны и исчезнешь из города.

Вийон покивал, а потом начал декламировать:

Вы, парни, думайте скорей,

Как роз на шляпах не лишиться.

С руками липкими, как клей,

Когда захочется спуститься

В Долину Воровства резвиться,

Представьте-ка житье-бытье:

Хоть чтил юстиции границы,

Но вздернут был Кален Кайё…

– Эй, разбойник! – крикнул Леве. – Прежде чем уйти, перепиши этот стих в «Большое Завещание». Я спас тебе жизнь, и ты все еще не свободен от нашего уговора!

* * *

К утру от собора осталась лишь пустая площадь неподалеку от ворот Сен-Дени. Горожане удивлялись, что ливень нанес туда столько земли, а многие принялись вывозить жирную глину на тачках. Пригодилась она перво-наперво для хлевов, для подмазывания халуп, а несколько горшечников-партачей[19] из предместий вылепили из нее горшки да миски.

Убийства прекратились. Народ и парижская чернь вздохнули с облегчением. Мэтр Гийом рассказал все заместителю прево, а прево – градоначальнику. О деле позабыли. Гийом де Вийон дожил до старости на должности капеллана коллегии святого Бенедикта. Мэтра Леве сожгли вместе с мастерской жаки из Университета: Жюстин стал истинным человеком эпохи Возрождения и принялся публиковать произведения, призывающие признать за евреями такие же права, какими обладали христиане. Это не понравилось школярам, которые снимали со старозаконников немалую подать, поэтому они подожгли мастерскую.

А Вийон? Вийон исчез, чтобы никогда больше не появиться в Париже. А перед исчезновением передал в руки представителя трибунала Шатле такое вот стихотворение:

Здесь, в самой скудной из хибар,

Стрелой Амура поражен,

Спит бедный, маленький школяр,

Что звался Франсуа Вийон.

Хоть не был пахарем рожден,

Но – то признает млад и стар —

Стол, короб, хлеб – все роздал он,

А Богу стих диктует в дар.

Имя Зверя

VII

Старая, проеденная ржавчиной цепь лопнула со звоном от первого же удара мечом. Огромные ворота, затянутые паутиной, заскрипели, когда он навалился на них изо всех сил. Треснули подгнившие доски, сверху посыпалась пыль. Запах разложения усилился. Из мрачного нутра теперь смердело сыростью, крысиным пометом и гнилью.

Он вошел, звеня доспехами, в узкое темное помещение. В полосах света плясала пыль. Никто не навещал эту мрачную одинокую башню почти двадцать лет. Деревянная мебель подгнила и распадалась в прах. Влага проела доски пола, по которым он шел.

Он опустился на колени, начал стирать многолетнюю пыль. Вскоре рука его в бронированной перчатке нащупала ржавое железное кольцо – ручку от едва заметного люка. Он осторожно потянул. Железо было крепким, еще не трухлявым.

Он дернул. Люк с треском поднялся. Он взял фонарь и осторожно поставил ногу в стальной обувке на первую ступеньку лестницы. Дубовая балка затрещала, но выдержала вес мужчины в полном доспехе. Он спустился ниже, и желтоватый свет выхватил из темноты пропыленные кости, глазницы маленьких черепов, раздробленные скелеты, обтянутые высохшей, бледной, словно пергамент, кожей, остатки тряпок и лохмотьев. Мрачный подвал под башней был полон останков детей. Маленькие черепа лежали на кучах берцовых костей. Длинные светлые волосы, заплетенные в запыленные косички, переплетались с высохшими ребрами. Желтые зубки скалились на него в милых детских улыбках.

– Вы здесь, – прошептал он, очарованный. – Вы ждали меня. Да-а-а. Мои славные. Я скоро накормлю вас. Подождите.

Он быстро вернулся наверх, зажег свечу, начертил мелом пентаграмму.

Над захоронением пронесся стон. Черепа шевельнулись, затрещали.

– Идите ко мне, малышки! – прохрипел он, кладя руку на сердце – вернее, на якку, на которой огромный лев опирался о гербовый щит.

Стон стих, словно обрезанный ножом. А потом раздался шепот. Все громче, все настойчивей. Он долетал со всех сторон, грозный, враждебный, настойчивый. Он прикрыл глаза и не открывал их.

– Ступайте, куда я вам прикажу, малышки. И делайте то, что я вам прикажу. Мои малышки… Мои любимые.

Они послушались. У них не было выбора.

* * *

Подгнившая вонючая свекла ударила в доски рядом с головой поэта. Вийон заморгал, скривился.

– Промазал, жополюб ты недоделанный! – крикнул он полному господинчику с худыми, кривыми ногами, одетому в порванную йопулу и кожаный чепец, из-под которого выглядывали глазки городского дурачка. – Слышишь, лошок?! Выше целься, а то еще какому-нибудь прохожему глаз выбьешь.

Толпа мещан, собравшаяся перед поэтом, разразилась смехом, криками и свистами.

– Гляньте, люди добрые! Вот ведь конелюб в сраку деланный! – заорал толстый мужик в смердящем кожухе и измазанной навозом власянице. – Звенит, как три гроша в кошеле!

– Да это ж поэт голожопый! – загоготала толстая бабища в намётке и в пятнистом, жестком от грязи чепце, демонстрируя по ходу дела многочисленные дыры в подгнивших зубах. – Странствующий виршеплет в жопу голубленный! Эй, бродяга, поглядим, как ты посмеешься, когда к ратуше тебя поволокут.

Невысокий лохматый оборванец метнул в Вийона горсть грязи, смешанной с конским навозом. На этот раз попал прямо в нос, а учитывая тот факт, что правое плечо метателя было куда ниже левого, это можно было считать истинным чудом. Шельма присвистнул раз и другой, возбудив волну смеха среди городской черни. Сплюнул сквозь широкую щель в передних зубах.

– Ах ты ж, в морду маханный! – застонал Вийон. – Глядите, попал, честные мещане! Награду герою! Для отважного горлореза – будет славная профура! – кивнул он старой, толстой как бочка тетехе с подмалеванным да подчерненным лицом. – Эй, ты там, лахудра! Задери сорочку, чтобы поблагодарить героя, а вы, добрые мещане, носы-то позатыкайте, а то духман пойдет, как от бочки с селедкой!

– Ты, козлина, рот-то закрой! – вскинулась оскорбленная. – Ты, чертов мужеложец, в жопу ёбаный! Вот же схвачу счас дрючок да так тебе в башку твою кудлатую захерачу, что станешь ты не мужик, а дурень!

Вийон злобно рассмеялся. Диспут становился все горячее. Но он пришел сюда не затем, чтобы произносить ученые речи для плебса. Да и место, в котором он находился, не было университетской кафедрой. Нынче утром доставили его под стражей к этому старому позорному столбу и выставили на посмешище городской швали, заключив его руки и шею в дыры подгнивших колодок. А все потому, что вчера вечером он вступил в спор с несколькими гулящими трепушками у ворот Од, а ссора эта переросла в громкий обмен проклятиями. Не прошло и три «отченаша», как в ссору вмешалась городская стража, и Вийон оказался в подземельях под ратушей, обвиненный в нападении, побоях и оскорблении старых проституток, а кроме того – в отказе платить за удовольствие, которое те паршивые потаскухи якобы должны были ему доставить. Вийон предпочел бы скорее найти себе щель в городской стене, чем воспользоваться ars amandi[20] одной из столетних лахудр, выставляющих себя в воротах Од в надежде затянуть в переулок потемнее пьяницу или сельского мужика. Увы, близкое знакомство с прелестями этих шлюшек грозило потерей вкуса и свежего запаха на ближайшие полгода. Но и что с того, если прево этого расчудесного города не поверил словам поэта. Не любил он искусство, не ценил хороших стихов и баллад. И потому Вийон нынче искупал свою вину, выставленный на посмешище плебсу и всему народу.

У позорного столпа собралось уже немало мещан. Естественно, патрициев среди них не было. Окружали Вийона грязные, кривые морды простолюдинов, испещренные чирьями и шрамами после оспы. Рты, привычные к проклятиям, дышащие вонью кислого пива, лука и чеснока, смрадом из дыр в гнилых зубах; поразительное скудоумие и грубость написаны на лицах. Простолюдины жаждали дешевого и незамысловатого зрелища, каким и был преступник в колодках.

Большой шмат конского навоза ударил его в щеку. Сделавший это – куцый недомерок с одним глазом больше другого, провалившегося глубоко в череп, – ржал от радости, как молодой жак перед первой потрахушкой. Когда же тряс головой, тонкие нити слюны стекали у него с верхней губы.

– А ты чего радуешься, выпердыш трипперной шлюхи?! – крикнул Вийон. – Думаешь, что как попадешь в поэта говном, так ты уже и мужик, а твой стручок по первому хотению сделается твердым как пушка?

– Ты язычок-то подвяжи, виршеплет! – заорал битый оспой верзила со сломанным носом. Судя по окровавленному фартуку и гнилой вони, что тянулась за ним, был это подмастерье мясника из ближайшей лавки, а судя по сложности речи – как бы не самый просвещенный человек в толпе плебса, подмастерьев и городской бедноты. – Таперича ты гордый, а вчера тебя две старые лярвы пинками гнали! Так на тебе скакали, как Господь Исус на лысой кобыле, когда ты за приятственность свою своевольным дамам не заплатил. Не дали они тебе дырки-то за твои стишата, жопотрах, да и поэзия твоя не больше говна в жопе стоит!

Толпа снова зареготала. В воздухе свистнули камни.

– А чтоб у тебя могила херами поросла! – запищала честна́я девица в мятом уппеланде. Лицо ее было столь отвратным да неровным, будто муж каждую неделю лупил ее доской с набитыми гвоздями. И – о чудо – потаскушка держала за руку милую маленькую девочку с большими темными глазами, красивыми бровями и мило очерченными губами. – Вот, Паула, – подняла она камень и втиснула в руку ребенку, – научи мерзавца уму-разуму.

Девочка тут же использовала камень по назначению. Бросила точно. Вийон глянул на нее с упреком, скривил лицо в ухмылке и высунул язык.

– А вот тебе, сводник! – заорала толстая бабища и бросила в поэта куском гнилой репы. – Вот тебе, рукосуй, лоходранец паршивый!

– Да отъедитесь вы от меня, лахудрищи конские! – прошипел Вийон бабам в толпе. – Прочь пошли от столпа, обезьяны вы, лошицы с дырками! Из вас дамы, как из старой клячи жеребчик. Как на ваши паршивые морды гляну, то все у меня из брюха долой просится – глядишь, всем покажу, что ел сегодня!

Бабенки оказались не столь уступчивы, как селяне, подмастерья да нищеброды. Камни да огрызки полетели еще гуще. Вийон прикрыл глаза, попытался нагнуть голову к вонючей доске колодок.

«Все из-за Марион!» – подумал он зло. Если бы не она, он бы не оказался в колодках здесь, на площади Сен-Назер. Он приехал в город специально ради нее, проклятой потаскухи. Полдня искал ее, пока не принялся расспрашивать о ней старых шлюх под воротами Од. Те не хотели с ним говорить, поэтому дошло до ссоры и скандала, последний акт которого разыгрался в ратуше, а эпилог – здесь, на грязной, болотистой площади.

Марион… Он уже почти не помнил запаха ее волос, черт лица. Прошло четыре года с тех пор, как он оставил ее и отправился в Париж. Теперь же, после четырех этих зим, он возвращался к ней бакалавром, поэтом и… изгнанником, без права возвращаться в столицу на десять лет, да и то ему еще повезло, что вырвался целым из рук парижского палача да избежал приготовленной уже виселицы.

Если б не Марион, он ни за что бы не вернулся в упадочный Каркассон, город башен и стен, в старую крепость, провонявшую дерьмом и кровью, потом и грязью. Когда он осматривался вокруг, видел славную Девицу Лангедока, погребенную в паршивых отходах городских дурней, такую же мерзкую, как и столетние шлюхи из-под ворот Од. Площадь окружали старые, осыпающиеся каменные дома. Массивные дуги, контрфорсы и стрельчатые окна собора неподалеку были покрыты толстым слоем сажи и копоти. Чуть дальше виднелись башни над ближайшими стенами: Тюремная, Сен-Марти и Сен-Назер, между которыми свистел ветер. На голубом небе, густо усеянном тучами, кружили стаи ворон. Он отвел взгляд от неба. Не время было витать в облаках, поскольку был он не в небе, а в колодках, на площади, заваленной навозом и объедками. Неподалеку крысы сражались с воронами за падаль из канав, смердело кровью из лавок да магазинчиков, а ободранная толпа нищебродов, собравшись вокруг позорного столпа, источала мерзейший из возможных смрадов – вонь бедности, грязи и вырождения.

Точно брошенная горсть грязи прервала его размышления. Он поднял голову. Двое подвыпивших головорезов из корчмы по соседству устроили соревнование по метанию в цель. Он опустил голову. В серой толпе простецов заметил маленького мальчика со светлыми золотистыми волосами. Ребенок всматривался в него широко раскрытыми глазами, совершенно как если бы в первый раз увидел человека, поставленного к позорному столпу. Поэт мерзко улыбнулся ему.

– Эй, малой! – крикнул. – Смотри и запоминай, что ждет шельмецов и гуляк. И я был когда-то юным невинным отроком, а как теперь выгляжу? И что со мной стало? Вместо того чтобы молитвы читать пред паствой, стал я посмешищем для плебса! И ты закончишь так же, если Боженьке молиться не станешь!

Личико пацаненка искривилось в плаче. Но он утер слезы и тоже потянулся за камнем. Увы, до цели не добросил.

– Жерар, что ты делаешь? – всплеснула руками его мать, дородная матрона в старом, дырами светящем уппеланде. – Жерар, ты же вспотеешь! И заболеешь потом!

– Я все папеньке расскажу! – захныкал малыш. – А тому… тому злодею… голову отрублю!

– Ракальник, шельма, нищеброд, паскудина! – обзывали Вийона двое парней постарше. То и дело дополняя свои слова точно брошенными комками подмерзшей грязи.

– Пьер, Луи, хватит уже! – кричал кто-то из толпы на непослушных сыновей. – Домой, негодники!

* * *

Этьен Маркар отвернулся от развеселого зрелища, какое представлял собой виршеплет-оборванец в колодках, осыпаемый толпой камнями. Плащ и рубаха этого несчастного светили дырами, пулены были порваны, лицо – грязно и покрыто многодневной щетиной. Воистину – картина беды и отчаяния!

Но известному и уважаемому мастеру-литейщику не престало тратить время на плебейские развлечения. И он быстро направился по улочке Дам-Каркасс к площади Пьера-Августа. Его ждали в мастерской.

Он шел по скверной городской брусчатке, покрытой мусором, навозом и грязью. Миновал собор Сен-Назер – широкое, низкое и приземистое строение, словно корабль сидящее между скалами остроконечных крыш верхнего города. За собором он вошел в переулок, что вел к улице Святого Людовика. С обеих сторон вставали выщербленные стены домов с фасадами, ощетинившимися шпилями пинаклей. Подле грязных, покрытых лишайниками стен стояли лавки, будки, тележки и бочки. Мутный свет факелов и фонарей отражался от мокрых камней и луж, отбрасывал бледный отсвет на стены, принимавшие цвет старых человеческих костей.

– Этьен… Мэтр Этьен.

Литейщик вздрогнул, услышав злобный шепоток и сразу после – топот ног. Мимо него прошмыгнули двое ребятишек в лохмотьях. Ему показалось, будто дети покрыты кровью, а на их телах виднеются свежие раны. Он обернулся, но маленькие нищие уже исчезли за горой бочонков и кривым возком шорника.

Этьен встревоженно осмотрелся. Ему вдруг стало страшно, возможно, оттого, что светлые волосы парнишки и темные – девчушки напомнили ему… Винсента и Жанетт?! Нет, невозможно. У него просто помутилось в голове. Ведь его дети были под хорошим присмотром. Ведь с ними ничего не могло случиться!

Он перекрестился и двинулся вверх по улице. С облегчением узнал знакомые двери своей мастерской. Нажал на ручку и вошел внутрь. Вернее – хотел войти, но что-то привлекло его внимание.

Двери были испорчены. Кто-то из подлых шельм, нищих или другого какого уличного отребья, сделал на двери отметку – острым орудием выцарапал на ней знаки: букву «V» и две черточки… Ага… Это была римская цифра VII.

Он толкнул дверь и вошел в большой зал. В нос ударил запах горячей меди, он почувствовал жар, услышал лязг металла. Кровавый отсвет ложился от печи, в которой поддерживали огонь его подмастерья – крепкие, неразговорчивые парни в кожаных кафтанах и чепцах. В красных отблесках выглядели они бесами адской кузницы.

Этьен остановился над ямой под форму. Осмотрел и обстучал фундамент и вмурованный в него стержень. Хорошая, профессиональная работа. Хотя форма еще не была наполнена бронзой, он почти ощущал холод, тяжесть и звонкость огромной чаши, которая будет в ней отлита. Rex Regis.[21] Колокол для городского собора. Это честь, что его изготовление поручили ему, одному из многих мастеров литейного промысла в городе.

– Давайте шаблон и веретено!

Подмастерья вертелись как ошпаренные. Горячий металл взблескивал огнем, отбрасывал кровавые пятна на стены мастерской. Красный отсвет размазывал контуры людей, ослеплял.

– Пускайте бронзу!

Глиняная затычка разбилась на куски уже после первого удара молотом. Красный поток полился по направляющим с шипением, шумом и бульканьем. Огромная форма начала наполняться.

– Не спускайте помногу!

Легкий ветерок шевельнул волосы мастера-литейщика. Дверь в мастерскую отворилась внезапно, уступив порыву ветра, ударила с грохотом о стену. Этьен замер: сквозь шипение, скворчанье и писк расплавленного металла показалось ему, что снаружи мастерской донесся топот и шарканье тяжелых ног, а потом удары копыт о камни, словно что-то вошло внутрь. Впрочем, нет, это ему наверняка просто примерещилось! В мерцающем свете он не различал никого, кроме занятых делом подмастерьев. Бросил короткий взгляд за спину. Показалось ему, что нечто стоит позади – нечто тяжелое и мощное, только что вошедшее в открытые ворота плавильни…

– Гарнье, закрой дверь! – рявкнул он на одного из подмастерьев. С облегчением наблюдал, как форма колокола наполняется металлом. Теперь достаточно было просто подождать, пока он остынет. – Закупорьте сливы!

Терминаторы[22] и слуги бросились к печи, чтобы остановить вытекающий из нее металл. Заткнули раскаленное отверстие глиной, остановили поток расплавленного металла, и тогда Этьен услышал шипение. Сперва тихое, с каждым мгновением оно становилось все громче!

Мэтр не успел даже испугаться. Плавильная печь вспыхнула. С грохотом и вспышками разлетелись затычки в сливах для расплавленной бронзы, кожаные мехи занялись огнем…

– Черт побери, что происходит?! – крикнул Этьен.

Печь выстрелила искрами, затрещала, по ней поползли трещины. Мэтр-литейщик видел такое впервые! Он затрясся и вскочил на ноги.

– На землю! – рыкнул. – На землю, а не то прощайтесь с жизнью!

Поздно! Литейная печь разлетелась! Взрыв разорвал ее изнутри, расплескав во все стороны огненный дождь из обломков и тяжелых горячих капель металла. Взрыв этот смешался с воплями умирающих, горящих в живом огне людей, с ревом огня и шипением остывающего металла. В какой-то момент треснули тяжелые прокопченные колонны, что подпирали крышу. Сверху посыпались балки, колоды и доски.

– Жорэ… – начал было Этьен. Взрыв отбросил его под стену. Был он страшно обожжен, видел лишь одним глазом, а его обшитый мехом плащ тлел. Он застонал, а потом, почти воя от боли, сверлившей голову и левую руку, принялся подниматься на ноги…

Кто-то пробежал рядом, воя как безумный. Это был заживо горящий работник мастерской. Он вывалился наружу сквозь опаленные ворота. Орал от боли, страха и ужаса и бежал вниз по улице.

– Спасите! – застонал Этьен. – Жорэ, помогите…

Пламя выстрелило выше разрушенной крыши литейни. Лизнуло доски соседних домов, перескочило туда вместе с искрами. Этьен ползал между пылающими балками, спотыкаясь о мертвые тела подмастерьев и прислуги, пока не уперся в глиняную стену формы. Колокол устоял! «Rex Regis» не был поврежден. Этьен затрясся от рыданий, а потом замер, прижав обожженную голову к краешку отливной формы, среди ревущего пламени и треска ломающихся досок.

* * *

В двух кварталах оттуда Вийон поднял голову. Его удивило, что вокруг деревянного эшафота с колодками уже не было зрителей. Увидел он вспышку пламени над городскими крышами, услышал вопли и крики мещан. Люди бежали с ведрами на пожар, толкались и ругались. Колокола на соборе звонили как ошалевшие, а зловещее гудение пламени становилось все сильнее и все неумолимее.

– Черт побери! – прошептал поэт. – Возвращайтесь, псовы дети! Что, надоело вам?!

Никто его не слышал. Все бежали на пожар.

VI

Вийон поглубже вжался в сходящиеся клином стены около башни дю Мюле д’Авар. Подождал, пока патруль городской стражи пройдет по улице. С момента, когда в литейной мастерской вспыхнул пожар, в котором сгорели два дома, стражу удвоили, а проклятущие городские шпики были на каждом шагу. Фонарь, который нес командир, отбрасывал кровавые отсветы на мокрую брусчатку и стены домов, покрытые многолетней грязью. Когда фонарь превратился в крохотный утлый огонек в конце улочки, Вийону вдруг померещилось, будто он, стоя меж замшелой городской стеной Каркассона и стенкой, созданной фасадами старых домов-развалин, перенесся в мрачную бездну. Во мраке что-то таилось. Что-то большое и тяжелое. Вийон услыхал тихий звон железа о камни. Подкованное копыто? Он замер, всматриваясь во тьму, однако ничего не заметил. По спине его прошла дрожь. Он быстро побежал к низкой окованной железом калитке и постучал три раза. Миновало какое-то время, пока с той стороны послышались шаги.

– Не видишь, каналья, закрыто! – раздался хриплый мерзкий голос старой бабы. – Дырку себе в земельке выгреби, ежели хер в штанах не удерживаешь! А коли на трах охотка пришла, так утром приходи, шмары спят все, охальник ты эдакий!

– Это я, мытарь мостового, не узнаете? – зашипел поэт. – Налог-то вы мне передали, да его я назад принес. Пара ливров, небось, пригодятся…

– Погодь, сейчас я! – просипела старуха изменившимся голосом.

Вийон слышал, как стукнул засов, потом двери отворились, выпустив полосу желтого света. На ступенях, что вели вглубь башни, стояла толстая старуха в порванной рубахе. Были у нее крохотные злые глазки и большие мешки под ними. Распущенные седые космы выбивались из-под грязного чепца.

Увидев Вийона, она хотела захлопнуть дверь, но поэт оказался шустрее. Одним движением воткнул ногу в щель, одним рывком сильных рук отворил калитку настежь и вскочил внутрь. Прижал бабищу к стене. Профура хотела крикнуть, но крик замер у нее на губах и превратился в хрип, когда Вийон сунул ей под подбородок клинок чинкуэды.

– Только дернись, старая обезьяна! – прошипел поэт. – Ни звука, а не то так продырявлю горло, что запоешь как соловей! Где Марион?

– Н-не… не знаю.

– Как это «не знаю»? Она ведь в твоем заведении подмахивала, когда я отсюда уезжал.

– Уш… ушла… – прохрипела старуха.

– Куда? – кинжал Вийона воткнулся под толстый подбородок маман Марго еще сильнее. – На дно Ода? В другой лупанарий? К полюбовнику? Говори!

– Я давно ее… не видела… лахудру траханую… Ничего не знаю…

– Если не знаешь, то не вижу причин, чтобы не перерезать тебе горлышко. Что, другому своднику ее продала?

– Пого… поговори с Ого…

– Так он еще топчет земельку? Когда я уезжал – подыхал вроде.

– Еще не… не отбросил копыта…

– Веди!

Чуть отодвинул кинжал и пропустил старуху на лестницу. Марго пошла вверх по скрипящим ступеням. Башня была сырой и темной. Воняло здесь мышиным пометом и плесенью – как в большинстве домов в этом паршивом, гнилом месте. Вийону казалось, что не убирали тут со времен Людовика IХ[23], который заложил семнадцать башен Каркассона.

Старая профура остановилась между этажами. Толкнула обтрепанную дверь и жестом указала на проход за ней. Вийон не вошел. Встал на пороге, присматривая за Марго. Этой старой ведьме могло взбрести в голову захлопнуть за ним дверь.

В комнате было темно. Поэт услышал тихий шелест соломы, потом скрип досок, словно кто-то перевернулся на постели.

– Ого, старый ты козел, слышишь меня?

– К-к-к-кто г-г-г-говор-р-рит? – произнес заикающийся голос из темноты.

– Где Марион?

– М-м-м-мар-р-рион… уш… ушла.

– Когда и куда?

– Д-д-две н-н-нед-д-дели т-т-тому. В к-к-канун Анг-г-г-гелов-Ст-т-тражей. К-к-кто здесь?

– Вийон.

В темноте снова раздалось шуршание соломы и скрип досок кровати. Тихонько пискнула мышь или крыса. Как видно, Ого переворачивался на мешке.

– В-в-вийон?! К-к-как эт-т-то?

Из темноты, рассеянной вдруг сиянием свечи, вынырнуло кривое сморщенное лицо. Огромная бородавка уродовала левый глаз человека. На правой половине лица виднелся свежий припухший шрам, что тянулся от лба, через бровь и щеку, до самой губы. Вийон вздрогнул. Скажи кто-нибудь, что Ого по-своему симпатичен, эти слова и раньше прозвучали бы как дешевая издевка, брехня комедианта из паршивой труппы, бродящей по дорогам. Теперь же, когда его еще больше изуродовали, трудно было представить, что этот человек может не вызывать тошноту и отвращение.

– Она. Эт-т-то он-н-на сде-сделала. Эт-т-та с-с-сука. – Ого дотронулся кривым, грязным пальцем до лица подле правого глаза. – Пер-р-ред те-тем как ушла.

– Куда ушла?

– У не-не-ней д-д-дьявол в ба-башке сидел.

– Эта сука дьявола в себе пестовала, – прохрипела Марго, обдавая Вийона гнилым дыханием, плюясь слюной и злостью. – Вот ведь профура мерзкая! Здесь же ей как у матушки было… Я ей деликатесы давала, лимоны, мед, голубила как доченьку. К ней трахари серьезные приезжали. Сам благородный господин де Сий… А все одно прочь ушла. С горбуном, с чертовым семенем.

– С горбуном? Каким горбуном?!

– Да вот прилез к ней какой-то карлик, скрученный так, что носом в яйца утыкался. Говорили, будто он звонарь на Святом Назарии. Но я скажу: чертов он слуга, колдун проклятый. Потому как уродства такие – они только от чар…

– Как звался?

– Да кто там знает…

– Как выглядел?

– Как конь сарацинский у мавров в Гренаде.

В темноте комнатушки снова зашелестела солома, заскрипело источенное дерево.

– Что тебе от Марион надо?

– Ты лучше пасть-то закрой, старая перечница. Комнату мне ее покажи.

Ого и маман Марго переглянулись. Вийон поймал этот их взгляд. Что-то скрывали? А может, готовили ловушку?

Он схватил Ого за патлы и махнул кинжалом перед его носом.

– Если хоть слово неправды сказал, старый ты козел, я тебе это припомню. – Он шевельнул чинкуэдой. – Помни об этом, Ого. Если что, вернусь и тебя выпотрошу!

Ого затрясся, заморгал. Вийон отпустил его и рявкнул старухе:

– Веди в ее комнату!

Маман Марго почти переломилась в поясе и ступила на лестницу. Вийон двинулся следом, осторожно и тихо, словно кот. Кинжал не прятал. В борделе маман Марго не раз резали людей и за меньшую провинность, чем угроза хозяйке кинжалом. Кажется, где-то в подвалах даже была вонючая яма с известью, где разлагались кости нескольких нахальных хватов, которые решились побеспокоить хозяйку ночью и которые выказали меньше осторожности, чем поэт. Вийон не имел ни малейшего желания присоединяться к их веселой компании.

Они поднялись по скрипящей лестнице на последний этаж замка. Самый высокий в старом, никогда не использовавшемся донжоне, этаж превратился в несколько небольших зальчиков, разделенных деревянными стенками. Было тут холодно и сыро. Ветер свистел в щелях, сверху капала вода, так как на улице шел дождь.

Марго показала дорогу. Вийон выдернул у нее из рук свечу и толкнул перекошенную дверь. Та не была заперта, и он вошел в маленькую сырую комнату. Свет пламени выхватывал из темноты контуры деревянной кровати с растрескавшимися досками, перевернутую бочку в углу, скамеечку, табурет, изъеденный древоточцами сундук и свисающую по углам патину. За окном шумел дождь, в воздухе чувствовалась влага и запах гнили. На стене висел выцветший гобелен с изображением архангела Михаила, несшего Христу узелок, наполненный душами. Лица у Христа не было. Вместо него виднелась выгрызенная крысами дыра. Рядом висело зеркало – грязное, с отстающей от дерева серебряной краской. Скатерть на расшатанном столе давно была трачена мышами и молью.

И это все. Все, что осталось от Марион.

Вийон обыскал комнату. Заглянул под кровать, проверил, не отходят ли на стенах доски, осмотрел пол. Ничего. Шлюха не оставила после себя ни знака, ни следа – ничего, что указывало бы, где ее искать.

Он подошел к окну – к узкой бойнице, и тут взгляд его остановился на небольшом очаге в углу. Когда он осмотрел его внимательней, заметил лежащие в пепле осколки. Взял в руки самый большой из них, присмотрелся в слабом свете свечи. Это был просто черепок от старого горшка из обожженной глины. То есть снова – ничего. Он уже собирался бросить его в пепел, когда почувствовал под пальцами какие-то царапины.

Поэт осторожно приблизил его к свету. На глиняной поверхности острым предметом кто-то выцарапал буквы, что складывались в латинскую надпись: «Pareatis. Deum sequere».

Вийон покачал головой. Это было интересно… «Иди за голосом Бога». Может, Марион и правда ушла. Ведь она исчезла больше двух недель назад…

Осмотрел остальные осколки, но на них не было надписей. Бросил их в пепел, сплюнул и сунул за пазуху тот фрагмент, на котором были нацарапаны кривые буквы. Здесь ему больше нечего делать. Оставалось только разыскать звонаря собора Святого Назария.

* * *

– Ушел, сукин сын, – прошипела в темноту Марго.

– Т-т-т-тогда иди. Сооб-б-б-бщи…

– А если вернется? Глотки перережет…

– Н-н-не верн-н-нется… Н-н-не верн-н-нется…

* * *

Городской собор, посвященный Святому Назарию, древнему мученику из Милана, величественно вздымался над щербатыми крышами домов Каркассона. Он был не таким стройным и гордым, как парижский Нотр-Дам, но широким и массивным, будто натруженные плечи селянина из Лангедока или Оверна. Его абсида, обращенная боком к площади Сен-Назер и к башням Сен-Мартин и Тюремной, была выкрашена белым и уже издалека выделялась на фоне посеревших и почерневших стен усадьб, мокрых каменных крепостных стен и башен, над которыми собирались клочья осеннего тумана.

Вблизи собор выглядел куда выше. Возможно, потому, что окрашенные синим карнизы окон и розеток придавали ему видимость легкости и стройности. А может, казался он выше оттого, что хотел оторваться от грязной мерзкой площади, от отвратительной толпы оборванцев, которая кишела подле его белых, красивых контрфорсов. Старые столетние шлюхи, прячущие шрамы, морщины и шанкры под толстым слоем белил, слепые нищие с собаками и детьми, жонглеры и акробаты. Между массивными контрфорсами поджидали богобоязненных мещан нищие и калики перехожие, стонущие о милостыни, хватающие за платья и кабаты, а порой и загораживающие проход.

Вийон без труда протолкался сквозь орущую толпу. Шельмы и мошенники распознавали в нем братственную душу, обычно настырные нищие уходили с дороги, а слепцы еще издали примечали, что это член братства воров, цеха шельм и королевства горлорезов, а потому и не молили о милостыни.

Вийон на некоторое время застрял в толпе, собравшейся перед порталом, что вел к южному крылу трансепта. Хотя был hora nona[24], время обычной дневной мессы, а до праздника святых апостолов Симона и Иуды Фаддея оставалась еще неделя, к собору шли целые толпы. Возможно, оттого, что день был мрачным и дождливым, солнце пряталось за туманной завесой, а окна храма, освещенные желтоватым заревом свечей, казались единственным теплым местом на мрачной площади. Площади, на которой два дня назад закованный в колодки Вийон был выставлен на посмешище городской черни.

Перед входом в остроконечную арку толпа мещан и бедняков редела. Неподалеку от каменного порога собора стоял ребенок в лохмотьях, его сторонились словно прокаженного. Вийон воспользовался случаем. Хотел пройти мимо ребенка, чтобы сократить себе путь.

– Не иди в собор, Вийон, – услышал позади.

Он обернулся и увидел дитя. Девочка подняла веки, и вор увидал два черных пятна на месте ее глаз. Вийона бросило в дрожь. За свою жизнь он видывал немало жестокости, часто был свидетелем того, как нищие калечат своих детей, чтобы те могли лучше зарабатывать на хлеб, собирая милостыню с богобоязненных и милосердных глупцов, но никогда не видел он настолько безжалостно изуродованной малышки. Кто это с ней сделал? И зачем?

– Я должен отыскать Марион. Горбун из собора…

– Здесь нет блудницы, которую ты оставил, – сказала маленькая нищенка. – Большой Дракон цвета огня падет с неба. Дракон с семью головами и десятью рогами. И тогда случится очередное несчастье, знаменующее приход Зверя, который уничтожит город. Впереди еще шесть катаклизмов, предвещающих его возвращение.

Люди, шедшие мимо ребенка, отшатнулись еще дальше, наступая на пулены и босые ноги, толкаясь и пробираясь вперед.

– Колетт! – крикнула в толпе какая-то женщина, пытаясь протолкнуться поближе. – Моя маленькая Колетт, что случилось? Кто это с тобой сделал?!

– Это не Колетт, – крикнул в ответ низкий толстяк в испачканном кубраке, пытаясь оттянуть женщину от маленькой нищенки. – Она же дома сидит, а с ней Анжелика… Где ты тут нашу доченьку видишь? Ну где, дура?! Стой, а не то как дам в морду, так копытами накроешься…

Вийон не слушал, дал толпе увлечь себя и перевести через порог. И вот он уже в соборе.

Все три нефа были заполнены людьми. Знать и мещане сидели на скамейках, простолюдины стояли на коленях на полу, молились и всхлипывали, глядя на хоры и алтарь. Мрачное нутро собора освещали сотни свечей, отбрасывая теплые, мерцающие блики на бледные лица мужчин и женщин. Только наверху лучи золотого осеннего солнца, просачиваясь сквозь цветные стекла витражей северной розетки, отбрасывали синие и красные снопы света на хоры, молельню, литургиста и стройные колонны, поддерживающие свод.

Вийон поднял голову. Царица Небесная – гордая и чистая – смотрела на него свысока, словно удивлялась, что, вместо того чтобы молиться, он пришел сюда искать мерзейшего карлика и паршивую шлюху из городского борделя. Вийон старался избегать ее взгляда. Осматривал темные внутренности храма. Он пришел сюда, чтобы отыскать горбуна, которого видели у Марион, и, как оказалось, не мог выбрать худшего времени. Не думал, что в соборе будет столько народу, и теперь бессильно искал среди склоненных спин горбатого, кривого человечка.

Шел confiteor[25]. Литургист, глядя на алтарь, говорил шепотом, который разносился по всему нефу:

– Confiteor Deo omnipotenti, beatae Mariae semper virgini, beato Michaeli archangelo, beato Joanni Baptistae…[26]

Вийон, укрывшийся за колонной, вздрогнул. По ту сторону собора, в боковом нефе, кто-то горбатый медленно протискивался сквозь толпу. Был ли это нужный ему горбун? Увы, мерцающий свет не позволял хорошо рассмотреть.

Вийон направился в ту сторону. Расталкивал людей, топтался по ногам и пуленам, но никто не обращал на него внимания. Все – богатые и бедные, старые и молодые, больные и здоровые – глядели на алтарь. В глазах их блестели слезы надежды и что-то еще… Это был страх. Страх перед непознанным.

– …Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa. Ideo precor beatam Mariam semper virginem[27] – шептали бесчисленные губы. Те, кто не знал латыни, молились на д’Ок или по-французски, кланялись и били себя в грудь.

Вийон не обращал на них внимания. Протискивался сквозь толпу оборванцев, преследуя горбуна. Миновал людей, вжавшихся в промозглые углы собора, сбившихся на лавках, дышащих с облегчением, втягивавших запах воска, словно запах свежего хлеба. Святые Петр и Павел смотрели на него с южного витража.

Он не обращал внимания на святых. Как представитель цеха мошенников и шельм, был он эксклюзентом, купно с жонглерами, актерами, комедиантами и шлюхами. Был человеком, недостойным причастия, лишенным к тому же права упокоиться в освященной земле. Поэтому не обращал внимания на убогих и тех, чье есть Царствие Небесное, счастливых, покорных, словно собаки под плетью, тех, кто как раз возносил к Господу свои смешные oremus[28].

– Aufer a nobis, quaesumus, Domine, iniquitates nostras: ut ad Sancta sanctorum puris mereamur mentibus introire. Per Christum, Dominum nostrum. Amen,[29] – говорил священник, поднимаясь по ступеням алтаря.

Вийон протиснулся рядом со скамейками в той части нефа, что была отведена для женщин. Миновал матерей, обнимающих плачущих младенцев да всматривающихся в золотистое сияние алтаря. Миновал дальние лавки, где сидели старухи и толстые бабы, закутанные в вонючие кожухи да потрепанные юбки. Вокруг слышались хрипы и перешептывания женщин в чепцах. Святые глядели на Вийона с образов. Михаил архангел следил за ним голубыми глазами.

– Dominus vobiscum,[30] – начал священник коллекту.

– Et cum spiritu tuo,[31] – отвечали министранты и клирики.

– Oremus, – воззвал к молитве священник.

Вийон пробрался на противоположную сторону нефа. Не отводил взгляда от того места, где исчез горбун. Была это молельня Святого Иоанна, на пересечении нефа и трансепта. Поэт нырнул в тень вокруг колонн – было тут немного попросторней. Глядел на него каменными глазами Христос, с другой колонны – Богоматерь. А с еще одной… Зверь. Огромный рогатый дьявол.

Вийон ломился вперед, щедро раздавая тумаки, протискиваясь между слепцами, нищебродами, слугами. Никто к нему не цеплялся. Никто на него даже не смотрел. Люди боялись. Поэт чувствовал отвратительный запах их пота.

– Dominus vobiscum,[32] – произнес священник перед Евангелием.

Вийон наконец добрался до пересечения трансепта с боковым нефом. Далеко среди обнаженных голов верующих заметил он изогнутую дугой спину карлика. Поэт закусил губу и стал как можно быстрее проталкиваться в ту сторону.

– Братья и сестры! – литургийщик обернулся к верующим. Говорил он на д’Ок, языке Лангедока, языке древних рыцарей и трубадуров. – Послушайте Слово Божье. Поскольку тот, кто закрывает слух свой для Слова Божьего и открывает его для еретической скверны, подобен побегу, что оторвался от виноградного куста. Не бойтесь Зверя. Ибо сказал святой Иоанн: «…и увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и вверг его в бездну и заключил его»[33].

– …Братья и сестры! Вы собрались здесь, вверившись Богу, в Святой Троице Единому, чтобы спас он вас от Демона, что пришел в город. Не страшитесь и не верьте дьявольским козням. Господь охранит вас от зла, когда предадитесь в руки его. Ибо вам – Царствие Небесное, а удел трусов, неверных, отступников, убийц, распутников, музыкантов, святотатцев и всяческих лжецов и вагантов – пребывать в озере, пылающем огнем и серой.

– Sacrebleu[34]! – проворчал себе под нос Вийон. – Добрый отец-священник снова упомянул меня только в самом конце!

Не слушал проповеди, так как потерял карлика из виду. Черт побери, куда же тот подевался? Вийон мог бы поклясться, что он буквально растворился в воздухе. Неужто этот хромоногий шельма полез на колокольню? Вийон недолго раздумывал. Толкнул низкую калитку и начал взбираться по ступенькам наверх.

* * *

Жан Валери, звонарь собора Святого Назария, внимательно вслушивался в доносящиеся с хоров распевы. Какое-то время пытался даже различить слова священника. Вот-вот должен был начинаться офферторий[35], Вознесение, а ему предстояло бить в колокол в нужный момент. Чтобы раскачать его бронзовый язык и добыть мелодичный звук из огромной чаши Царя Царей…

Rex Regis. Этот колокол был прекрасен. Украшенный двойным венцом из гирлянд, со знаком наверху в виде латинской цифры VII, в память о семи милосердных поступках и семи дарах Святого Духа, с гербом епископа Каркассона, представлявшим собой три башни.

И вдруг Жан замер. Выпрямился, почти цепляясь головой за большой колокол (всегда говорили ему, что он слишком высок для звонаря), – услышал он некий звук с лестницы. Кто-то с хрустом и шорохом царапал по камням, из которых была выстроена башня.

Жан скривился. Наверняка кто-то из нищих, колобродов или воров проник на лестницу и начал пакостить. Он не мог этого допустить. Направился вниз.

Он спустился уже до половины, когда легкий холодный порыв воздуха тронул его волосы. Звонарь остановился, вздрогнул. Показалось ему, будто нечто большое и холодное как лед прошло мимо. Деревянные подгнившие ступени тихо потрескивали под большим весом.

Валери замер.

Обернулся и заглянул за поворот лестницы, но не увидел никого. Должно быть, ему показалось… Вернулся и снова направился вниз, чтобы узнать, что было причиной шума. Дошел до того места, где в стену воткнут был скворчащий факел, отбрасывавший красный круг света. Взгляд его упал на противоположную стену. Кто-то нацарапал там надпись. Впрочем, нет, была это просто цифра. Римское VI. Звонарь глянул под ноги. В свете факела отлетевшие куски побелки казались каплями засохшей крови.

Чуть дальше, на границе круга света, он увидел еще один знак, потом еще один… Валери в испуге смотрел на них и вдруг почувствовал, как волосы на затылке становятся дыбом… Он начинал верить. Верить в то, о чем раньше шептали старые бабки на торге и нищие под собором – и о чем сейчас уже болтал весь город.

Из оцепенения его вырвал голос священника, доносящийся из главного нефа. Вознесение! Оно должно начаться уже через минуту! Звонарь бегом бросился вверх по лестнице. Быстро проскочил два этажа, ворвался на колокольню…

Замер. Остановился на пороге, глядя на то, что происходило в малом зале. Набрал воздуху в грудь и стал выть словно обезумевший.

* * *

Священник, обращенный лицом к алтарю, чувствуя за спиной толпу верных, вознес вверх чашу, начиная офферторий.

Ударил колокол. Звук его странно изменился. Это не был распевный, мягкий гул, а скорее рык голодного зверя. Люди закричали, дети заплакали. Священник прервал мессу, развернулся к верным, натыкаясь на взгляды тысяч испуганных глаз.

– Не бой…

Фундамент собора содрогнулся. Страшный, глуховатый рев прокатился по всему храму. А потом свод на пересечении левого нефа и трансепта разлетелся на тысячи кусочков. Сквозь бездну, что разверзлась между острыми ребрами, с громогласным грохотом, со свистом и гудением в собор упал… Rex Regis!

Огромный колокол, весивший больше ста центнеров, ударился об пол с ужасающим громыханием, покатился в толпу молящихся, давя их тела, головы, кости, обрызгивая алтарь и скульптуры святых кровью! Покатился по каменным плитам, рождая оглушительные крики, ломая руки и ноги тем, кто пытался убежать от него, треснул и замер, расколовшись на три окровавленных куска!

Люди бросились к окнам и дверям. В панике топтали детей, стариков и нищих у входа. В обоих трансептах и у главной арки образовалась давка, в толпе сражались за глоток воздуха, охаживая друг друга кулаками, втыкали пальцы в глаза, лишь бы только вынырнуть на свет и ухватить глоток свежего воздуха. Собор в один миг наполнился стонами, ором, плачем, рыданиями и истерическим смехом. Люди спотыкались о перевернутые скамейки, топтали лежавших, плевались кровью, сражались за место у прохода. Почти неодолимый напор толпы сдернул тяжелые окованные двери с петель, выломал из фрамуги. Люди в панике разбили часть витражей в хорах, а мещане, глухие к призывам священника, принялись выпрыгивать из собора через окна. Где-то в толпе упала на пол мать с ребенком. Прежде чем она сумела встать, малыша растоптали тяжелые вонючие башмаки подмастерьев и оборванцев, которые локтями пробивали себе путь к дверям. Какой-то нищий бегал с воем по молельне, держась за обрубок руки, из которого брызгало кровью. Безумная старуха смеялась и молилась посреди этого бардака. Кто-то стонал и полз по полу, волоча за собой окровавленные, бессильные ноги…

Пол вокруг колокола был устлан телами убитых. Раненые молили о милосердии, выли о спасении. Священник на хорах призывал людей опомниться – крестил их, произносил литанию. Никто не слушал. Ужас и звериный страх овладели в этот день жителями Каркассона. А на все это глядели мертвыми каменными глазами с постаментов и витражей Иисус Христос, Богоматерь и святые угодники, забрызганные кровью, а еще ангелы и злобные дьяволы, уродцы, тянущие души грешников в ад.

Вийон даже не помнил, как спустился по лестнице. Встал в нефе и смотрел на трупы, кровь на полу, трясся от ужаса, а лицо его побелело будто мел. Не мог поверить собственным глазам. А потом тяжелый занавес упал ему на голову, кто-то подсек его ноги и опрокинул на землю. Больше он не помнил ничего.

* * *

Двое мощных мужчин в кожаных фартуках выполняли свою работу на совесть, тщательно. Развели огонь в очаге, сгребли уголья в один угол. Вынули из сумки клещи и крюки, положили их разогреваться в жар. Огонь был невелик, потому один из них взялся за небольшой мех и умело раздул пламя.

Положение поэта было куда как невеселым. Лежал он на твердой дубовой лавке, с вытянутыми над головой руками, прикованными цепями к деревянной балке. Ноги его тоже были связаны – идущие от них конопляные веревки были намотаны на толстый валик с рукоятью и стопором.

– Добрые христиане… – неуверенно простонал Вийон. – Что же вы такое творите? Для чего раздуваете жар в печи, небесные вы самаритяне?

При звуке его голоса верзилы одарили Вийона неприязненными взглядами и стали работать еще быстрее. Постепенно взгляд вора привыкал к темноте. Сперва он различил, что находится в мерзком, отсыревшем подвале, потом – что кроме двух злых, мрачных и неразговорчивых сударей тут находится еще несколько человек.

Прислужник повыше вынул раскалившееся клеймо из очага. С гнусной ухмылочкой на пористой и прыщавой морде подошел к поэту. Тогда один из незнакомцев, остававшихся до этого момента в тени, приблизился к нему, а сияние раскаленного добела железа выхватило из тьмы мрачную бородатую физиономию, золотую цепь на толстой шее и атласные отвороты на богато украшенном кафтане.

– Ладно… – выдохнул поэт, стараясь выторговать хотя бы немного времени, поскольку нынче, несомненно, каждая секунда была на вес золота. – Вы меня убедили! Хватит. Я буду говорить!

Бородатый человек дал знак палачу. Прислужник разорвал рубаху на боку поэта. Вийон почувствовал, как по спине его сползают капли холодного пота. Ожидал суда, допроса, вопросов, но не того, что незнакомцы сразу перейдут к делу.

– Я – Уго де Коместор, – тихо произнес бородач. Голос у него был благородный, звучал с достоинством, так что становилось ясно: он привык отдавать приказы. – Коннетабль братства Морте-Пей, которого эти добрые жители Каркассона попросили о помощи – они хотят узнать правду о событиях, происходивших в последнее время в этом городе. Я должен знать, сколько вас здесь, кто за вами стоит, чего вы хотите и зачем выбрали этот славный город для своего мерзейшего чародейства?

– Простите, господин, – поэт кашлянул, – но я, кажется, ослышался. Я – честной и дурной жак, зовусь Франсуа Вийоном. Не мне вмешиваться в ваши рыцарские дела… Я всего лишь зарабатывал себе на хлеб честным трудом, берясь за ремесло…

– Ты преступник, вор и законченный негодяй! – рявкнул коннетабль. – Знаю тебя прекрасно, паршивый виршеплет, сын шлюхи и жида! Когда бы не милость парижского парламента, ты бы сейчас для воронья рифмы складывал, комедиант! Потому говори, зачем ты вызвал уже два катаклизма в Каркассоне?! Говори, и избежишь боли.

Вийон облизнул губы.

– Боюсь, мой благородный господин, что вы не много от меня узнаете. По той причине, что это не я сбросил колокол с башни, а еще я не имею ничего общего с предыдущими, достойными сожаления катастрофами.

– С прошлой недели город сотрясают дьявольские катаклизмы. Сперва на улицах появились нищенствующие искалеченные дети, которые принялись проповедовать семь казней и несчастий, что обещали бы приход того Зверя, который-де уничтожит Каркассон. Никто не обращал на это внимания, но вот случились две из обещанных катастроф. Несколько дней назад произошел взрыв и сильный пожар в мастерской литейщика. Погибло более сорока горожан, слуг и подмастерьев. Нынче произошла катастрофа в соборе. Перед каждым из этих происшествий на стенах появлялись дьявольские знаки – выцарапанные римские цифры: семь и шесть. Поэтому я, черт тебя подери, хочу знать, в чем тут дело. Кто за этим стоит? Кому нужна смерть горожан? Говори, к какой еретической секте ты принадлежишь!

– Боюсь, что разочарую вас, добрый господин, – простонал Вийон. – Я честный и набожный христианин.

– Я знал! – засопел коннетабль. – Значит, ты – шпион англичан, верно? А может, ты проделываешь эту свою отвратительную работу за деньги бургундцев?!

– Вы действуете от имени инквизиции, господин? – спросил Вийон. – Если так, то я и правда не много могу сказать об этих происшествиях. Причем по очень простой причине: я не имею с ними ничего общего. Я уже упоминал: я набожный, скромный и необычайно трудолюбивый человек, всякий год хожу на причастие, исповедуюсь, верую в святую и апостольскую Римскую церковь, а также в столицу Петра и Святого Отца – слава Господу, что он теперь у нас вновь один, а не в трех лицах… Никогда не случалось мне красть у духовного лица, не принадлежу я также к сатанинскому сообществу вальденсов, не был я никогда бегардом или псевдоапостолом, не был и сторонником вероломных манихейцев. Также еженедельно молюсь, дабы мерзейшие Вальдо и Дольчино горели в аду до самого дня Страшного суда. В прошлом году я даже пожертвовал квесторам, что собирали на дерево для своей церкви! Также я не являюсь ни выкрестом, ни жидом, а это последнее могу доказать вам в любой момент, ежели вам, господин, хватит на то отваги, дабы проверить, насколько цел у меня срамной уд. А заверяю, что цел он до последнего кусочка плоти. Напомню также, что я, как богобоязненный христианин, даже баб трахаю как Господь Бог приказал, а не в какой-то там звериной позе, которую распутники именуют «раком»…

– Заткнись, вор, и послушай! – оборвал Вийона коннетабль. – Мы не инквизиция, но благородные патриции города, которые не желают, чтобы в дело вмешались проклятые доминиканцы. Уже больше сотни лет миновало с тех пор, как Симон де Монфор выжег огнем и железом катарскую ересь на этой земле. И больше столетия миновало с той поры, как Бернар Ги расправился с отьерами, которые хотели возобновить безбожные практики катаров. Почти тридцать лет, со времен, когда его преподобие инквизитор Святого Официума Жан Дюпра выявил банду этой дьяволицы Маби де Марнак, не пылал тут ни один костер! Было у нас спокойствие, правили мы сами. И не позволим, чтобы какой-то чародей или банда проклятых бургундских или арагонских ублюдков устраивали себе кровавые игрища в нашем городе!

– Мы хотим схватить тех, кто ответственен за катаклизмы, прежде чем инквизиция устроит в городе ад, – сказал низкий, крепкоплечий мужчина в дорогом колпаке и кожухе, тоже выйдя из тени. – В городе находится преподобный Николя Жакье, папский инквизитор. В любой момент может начаться следствие, и тогда всем нам станет горячо.

– Ты был схвачен на месте последнего несчастья, когда спускался с башни, с которой сорвался колокол. Ты – единственный подозреваемый, который у нас есть. Говори, кто стоит за этими преступлениями, и избежишь боли. Страшной боли, Вийон.

– Я невиновен! – простонал поэт. – Уверяю вас, добрые мещане, я не имею с этим ничего общего!

– А я уверяю тебя, Вийон, – прошипел коннетабль, – что ты еще не знаешь, насколько хрупко и уступчиво под пытками человеческое тело. Как легко его повредить, искалечить и ранить. Как деликатны его вены и мышцы. Как легко ломаются кости и вырываются жилы.

– Я невиновен!

Уго де Коместор кивнул палачу. Тот приблизил раскаленное клеймо к боку поэта. Вийон на всякий случай заорал.

– Если ты невиновен, то что же ты делал в соборе?

– Иска… искал горбу… горбуна.

– Кого?!

– Слышал, что в соборе служит карлик, горбун… Хотел с ним поговорить.

– Он лжет! – бросил один из мужчин, скрывавший лицо под капюшоном. – Нет никакого горбуна в нашей церкви.

– Ранами Христовыми клянусь! – стонал поэт. – Да пусть у меня срамной уд отпадет, если я брешу!

– Зачем ты его искал?

– Хотел спросить, куда отправилась одна… распутница, к которой у меня есть дело.

– И что это за распутница?

– Некая Марион, развратная девица. Служила в борделе старого Ого…

– И чего ты хотел от этой шлюхи?

Вийон молчал. Палач прикоснулся раскаленным железом к его боку. Поэт заорал как проклятый, обреченный на вековечное искупление в обществе Вельзевула и Асмодея.

– Я оставил у нее десять золотых эскудо, – соврал. – Хотел их забрать. А она исчезла и…

– А как с этим связан горбун?

– Я слышал, что их видели вместе.

– Все это ложь и сказки, – подытожил один из горожан. – Я не видел и не слышал ни о каком горбуне в соборе. Этот вор брешет! Палач, прижигай!

– Погодите, не так быстро, – пробормотал Вийон. – Молю вас не торопиться. Я и правда видел карлика перед самой катастрофой, добрые господа. Он протолкался сквозь толпу в соборе и поднялся на башню. Он мог быть… как-то связан с этим несчастьем.

Коннетабль покачал головой. Вийон ощутил себя пропащим человеком.

– Подумайте, благородные господа! Погодите немного, не жгите меня железом понапрасну.

– Мэтр Пьер, пусть этот мерзавец не говорит зазря.

Вийона била дрожь. Он не знал, как отвратить немилосердную судьбу.

Палач же на этот раз не шутил. Сунул раскаленное клеймо поэту под ребра, прижал к телу так, что по комнате разошелся смрад горелой плоти. Вийон стиснул зубы, потом застонал, а потом и завыл, брызгая слюной. Ужасно зарычал, забился в путах.

– Это след, господин… – бормотал он. – Последний след… Шлюха и горбун…

– Он говорит правду!

Поэт раскрыл глаза. Это было как чудо. Высокий мужчина в кафтане, прикрытом плащом из старого сукна, выступил вперед.

– Отец Бернар, что это вы? – Коннетабль кашлянул неуверенно. – Он уже наврал с три короба! Болтает, что в голову взбредет, лишь бы только живым уйти! Всеми святыми клянусь, что когда дойдет до испытания водой…

– Лучше не клянитесь, сударь Уго, поскольку я поручусь за правдивость его слов.

– Как это? Преподобный диакон…

– Хотите сами доискаться до правды? А может, предпочтете, чтобы инквизиция узнала обо всем раньше?

– Нет, господин диакон, решительно нет…

– Не верю, что этот шельмец как-то связан со случившимся.

– О! И отчего же, ваше преподобие? Он же был в соборе…

– Как и каждый из нас. Для суда, даже инквизиционного, это не доказательство, господин коннетабль.

– Как же это? Он же человек чужой, без определенного занятия. Religiosus nullus. Как палач его припечет, сразу выдаст сообщников.

– Господин коннетабль, нам нужно вычислить центр заговора или интриги, или что там это было. Нам нет дела до случайных людей и вырванных у них признаний – они нам мало пригодятся.

– А если он замешан и в предыдущих происшествиях? Если он колдун?

– Он не замешан ни в каком maleficium[36]. Когда взорвалась печь в литейной мастерской, Вийон стоял у позорного столпа. Я сам это видел и свидетельствую в его пользу, хотя он вор и шельма без чести и совести.

– Поэтому вы хотите его освободить, господин диакон?

– О нет, – тихо ответил священник. – Скажем так: он останется под моей… опекой.

– Следовательно, ваше преподобие за него поручается?

– Именно.

Священник кивнул палачам, и те послушно распустили веревки. Вийон поднялся на ноги, застонал, хватаясь за обожженный бок. Один из палачей бросил ему истрепанную рубаху. Вийон подхватил ее на лету, набросил на плечи, скорчился, согнулся.

– А теперь, – сказал священник, – отвечай, разбойник, прямо и честно. Где тот калека, о котором ты вспоминал?

– Я… Какой калека, ваше преподобие?

– Значит, ты соврал?

– Да разве я смею! Я узнал о нем, когда искал Марион в публичном доме у Ого. Мне сказали, что тот часто у нее бывал.

– Как выглядел?

– Согнутая спина, как у сарацинского верблюда. Вблизи я его не видел…

Бернард взглянул Вийону прямо в глаза. Вор вздрогнул: острый взгляд старого диакона пронзал насквозь. Духовник спас его от мучений, и поэт надеялся, что это добрый и прямодушный пастырь, который не упустит случая спасти от адского огня очередную душу. А тем временем священник смотрел на него ледяным взглядом, не выдающим никаких эмоций… Как инквизитор. Или заплечных дел мастер.

– Франсуа Вийон… Я спас тебя от пытки, после которой ты бы не говорил со мной таким невинным голоском. И не скакал бы по этому свету как вольная птаха, потому что огонь этой вот печи опалил бы тебе крылышки. Поэтому лучше отвечай прямо.

– Я не видел этого горбуна вблизи, господин диакон. Все, что мне известно, я узнал, пока разыскивал Марион. Пошел в собор, чтобы его найти и при случае заказать пару молитв за здравие своего патрона, Гийома…

– В это я не поверю, – сказал диакон. – Молитвы тебе подходят как щедрость – еврейскому ростовщику. Однако, поэт, тебе повезло. Повезло в том, что когда я был на новициате[37] в Париже, то познакомился с твоим покровителем – Гийомом де Вийоном, который нашел тебя ребенком в какой-то канаве и забрал к себе, взял над тобой опеку, дал фамилию и образование, и которому ты отплатил хуже, чем Иуда Искариот нашему Господу! Ну что ж, Божьи мельницы мелют медленно, но упорно: еще не все для тебя потеряно, поэтому позволь-ка нам поговорить о том горбуне, который, как ты уже наверняка понял, ужасно меня интересует. А потом, ежели наш разговор принесет свои плоды, я позволю тебе вернуться на большак, к потаскухам и тем мерзостям, что так тебе по нраву. Отправишься прочь из города, чтобы никогда уже сюда не возвращаться.

Вийон сглотнул. Не все, похоже, складывалось, как ему хотелось. Не мог он выехать, не поговорив с Марион.

– Ваше преподобие, прошу у вас позволения остаться в городе… Взамен же могу… помочь в решении этого дела. Ваше Достоинство знает, что в ремесле моем человек получает много ценных навыков. Видел я дьявольские козни в Париже и спас тот прекрасный город от демонов. Знаю также, как хранить тайны.

Вийон вновь почувствовал на себе холодный, пронзительный взгляд священника. К черту, да был ли это простой диакон, проводящий святые мессы в храме?

– Ты и правда хочешь отыскать эту гулящую? В самом деле?

– Да, ваша честь. Взамен я готов оказать вам всяческую помощь.

– Отчего она так важна для тебя? Не верю, чтобы ты пошел на такие жертвы ради нескольких золотых эскудо, которые якобы оставил этой шалаве.

– Хочу покаяться, отче… Когда-то давно я оставил ее одну и в долгах… Сбежал. Хочу это искупить… – Вийон рискнул произнести еще одну ложь.

Священник некоторое время раздумывал. Но недолго.

– Хорошо, Вийон, ежели уж ты так хочешь, я использую тебя как пса в упряжке Господа. Поможешь мне решить это дело. Но помни, что это неблагодарная служба. Тем не менее взамен я, однако, распространю на тебя свою опеку. Будешь в безопасности… Пока.

– Да вы понимаете, что делаете? – шепнул ему коннетабль. – Этот человек, того и гляди, пойдет на виселицу. Зачем его защищать?

– Ваша милость коннетабль. Вы просили меня помочь в решении этого дела, поэтому не мешайте. Быть может, этот разбойник и шельма нам еще пригодится.

– Как пожелаете, преподобный.

– Именно этого я и желаю.

– Спасибо, отец диакон, – прошептал вор.

– Пока что, – проворчал диакон, – не благодари. Я проверю, сможешь ли ты вообще мне пригодиться. Для этого дам тебе важное задание. В случае с колоколом было много убитых и раненых, но… был там один безумец.

– Кто такой?

– Звонарь из собора Святого Назария. Кричал, что видел Зверя. Поговоришь с ним и сделаешь так, чтобы он описал тебе, что на самом деле случилось на колокольне.

– И где можно его найти?

– В городском госпитале. Среди безумцев. Надеюсь, Вийон, что ты и правда мне пригодишься.

– Сделаю все…

– И даже больше! На колени!

– Но…

– Говорю: на колени! А теперь повторяй за мной: я, Франсуа Вийон…

– Я, Франсуа Вийон…

– …бакалавр свободных искусств Парижского университета, клянусь моей бессмертной душой и Святым Крестом, что сохраню в тайне все, о чем нынче узнал, и без согласия диакона Бернара не покину город. А если я солгу или не сдержу клятву, пусть адский Зверь пожрет мою душу.

– …пусть Зверь пожрет мою душу…

V

Городской госпиталь Каркассона, мрачное замшелое здание неподалеку от площади Марку, со следами многолетних осадков, втиснулся между купеческими домами и каменной городской стеной. Вийон, огибая вонючие лужи, перебрался через грязь, в которой едва не оставил свои пулены, и встал перед дверьми. Прежде чем постучать, он взглянул вверх, на остроконечную крышу, покрытую лишайником, на край стены, над которым клубился вечный влажный туман. Густые испарения поднимались надо рвом, над рекой Од и окрестными болотами и топями, окутывая город смертельным саваном, приглушая все звуки и превращая дома и стройные башни в хоровод призраков и духов.

Вийон вздрогнул. Застучал в дверь, а когда та отворилась, показал перстень диакона. Вскоре он уже стоял перед смотрителем госпиталя – мрачным толстяком, воняющим застарелым потом.

– Што надоть? – спросил смотритель и пригладил остатки волос на покрытом шрамами черепе. – Все клиенты здоровенькие. Скачут што твои жеребятки. И палки им не надоть.

– Хочу увидеться с Жаном-звонарем. Тем, кто сбрендил после гибели людей в соборе.

– И пошто он вам? Он тута то и дело молитвы шебуршит. И на стену тарашшится.

– Господин диакон хочет, чтобы я его допросил.

– Не выйдет из этого ничегошеньки, – покачал смотритель башкой. – Да чорт с ним, шшас позову.

Он встал с лавки, взял в руки крепкую дубовую палку и кивнул поэту. Вийон понял, что толстяк смердит не только старым потом, но и старой блевотиной.

– Вы поосторожней. Тута не бордель. Тута всюду безумцы да бесноватые.

Вскоре они встали перед лестницей, ведущей вниз, она была перегорожена решеткой и заперта на мощный замок. Толстяк забренчал ключами, отпер замок и толкнул заржавевшие дверки. Они начали спускаться по витой лестнице. Откуда-то снизу раздался первый стон, потом крики, вопли, лязг металла и проклятия.

Они спустились в большой каменный подвал. Свет луны просачивался сюда сквозь зарешеченные окна, расположенные в больших каменных нишах. Огромные контрфорсы делили помещение на два ряда камер, забранных железными решетками. Воняло мочой, дерьмом и сыростью. У стен попискивали крысы. В камерах и клетках, на гнилой соломе, сидели или лежали безумцы.

Первый, кого заметил Вийон, был полуголый человек, прикованный цепью к стене. Он раскачивался непрестанно назад и вперед, что-то монотонно бормоча себе под нос. Рядом на корточках сидела огромная бабища со всклокоченными седыми волосами. Прижимала к груди куклу из скрученных и сшитых тряпок. Еще один безумец всматривался в угол клетки, подтягивая колени к подбородку: обнимал их двумя руками и трясся, дрожал всем телом, постукивая желтыми щербатыми зубами.

Вийон шел за смотрителем, напряженно ловил каждый звук. Какая-то фигура бросилась к нему справа. Случилось это так неожиданно, что вор отскочил в сторону, споткнулся о ведро с помоями, ударился плечом о решетку рядом со следующей нишей. Когда развернулся, прямо перед собой увидел келью, в которой скалил на него острые зубы заросший безумец в грязной рубахе. Безумец прижал лицо к железным прутьям, протянул руки из клетки к поэту. Крутил ими круги в воздухе, растопыривая грязные длинные ногти.

– Ну иди, – выдохнул. – Ну иди-и-и-и…

Чьи-то пальцы погладили поэта по голове. Вийон почувствовал теплое дыхание у своего уха.

– Да, да, – шептал тихо чей-то голос. – Да, да. Да-а-а-а…

Вийон отскочил от ниши. В ней сидел на корточках длинноволосый безумец и улыбался Вийону, а в раскрытом слюнявом его рту подрагивал язык.

Громкий смех привел поэта в чувство. Смотритель скалил на Вийона гнилые зубы, от смеха бил себя по толстым ляжкам. Вор грозно зыркнул на него. Толстяк развернулся, все еще посмеиваясь.

Они снова двинулись сквозь этот ад. Дальше была закрытая расшатанная гнутая решетка. За ней был заперт потный гигант, который, вцепившись двумя руками в ржавые прутья, тряс их изо всех сил.

– Я достану тебя! – выдохнул он. – Дос-с-стану тебя! Ты тварь!

Оторвал большие потные, поросшие густым волосом руки от решетки, стиснул кулаки, словно душил невидимого противника.

– И так тебя… И так! И так! И так!

Вийон шел дальше сквозь тьму, вслед за вонючим смотрителем. Прошел мимо двух госпитальных служек, лупивших палками старика в лохмотьях.

– Полезешь к ней еще?! – кричал тот, что пониже, одетый в кожаный чепец и грязную накидку. – Пойдешь к ней, дедуган, нищебродище?! Будешь подманивать на булку?!

– Пойду… Пойду! Пойду! – рычал и всхлипывал старик.

Прислужники слегка поутихли, увидев подходящего Вийона. Повернули головы в сторону, к стене, а когда поэт их миновал, вернулись к избиению старика.

Смотритель вдруг остановился – так неожиданно, что вор едва с ним не столкнулся. На миг вонь его толстого тела перебила даже ароматы, царящие в этом мрачном месте.

Смотритель указал на камеру, в которой стояла застеленная соломой кровать.

– Туточки он, – сказал. – Не бойтеся, не укусит. Токмо молится беспрестанно.

Вийон кивнул.

Смотритель взял его за плечо.

– Ежели захотите оттель выйтить, можете просто парней кликнуть.

Толстяк ушел по коридору, покачиваясь из стороны в сторону и что-то бормоча себе под нос. Вийон вошел в камеру – собственно в нишу между двумя каменными контрфорсами. Та не была заперта – как видно, звонарь не мешал стражникам. Жан Валери стоял на коленях на мешке, постеленном поверх соломы. Не отрываясь смотрел в стену, не обращая внимания на Вийона.

– Жан? – неуверенно спросил поэт. – Почтенный звонарь, вы меня слышите?

Валери не подал виду, слышит ли он что-то вообще. Продолжал смотреть в каменную стену, на которой плясал отсвет слабой лампадки.

– Я Франсуа Вийон, помощник диакона Бернара из собора. Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда. Ты должен рассказать мне, что случилось в башне вчера вечером.

Только теперь поэт заметил, что губы звонаря чуть шевелятся, будто он что-то говорит. Приблизился к нему, приставил ухо почти к его губам: Вийону показалось, что он что-то слышит. Валери шепотом произносил едва различимую латинскую молитву:

– …Tentationem in inducas nos ne et. Nostris debitoribus dimittimus nos et sicut, nostra debita nobis dimitte et. Hodie nobis da quotidianum nostrum panem. Terra in et caelo in sicut tua voluntas fiat…

Поэт узнавал латинские слова, но не мог сообразить, о чем идет речь. О чем говорил звонарь?

– Жан, я должен знать, что случилось на колокольне. Ты увидел Бестию? А может, ты видел мерзкого карлика, который сбросил колокол с башни? Ты испугался? Я хочу тебе помочь, Жан! Расскажи мне все!

Прикоснулся к плечу звонаря. Потом тряхнул. Звонарь не отреагировал. Просто сидел и шептал молитву.

«Terra in et caelo in sicut tua voluntas fiat…» Что-то это ему напомнило. Вийон вдруг почувствовал, как волосы встают у него дыбом. «Terra in et caelo in sicut tua voluntas fiat…» На самом деле это должно звучать так: «Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…» Да будет воля Твоя яко на небесах, так и на земле! Валери произносил Pater noster[38]. Но задом наперед, переставляя латинские слова!

Вийон задрожал. Отскочил от звонаря. Эта молитва, произносимая тут, в городском госпитале, в котором держали безумцев и одержимых, звучала настолько жутко, что даже он – шельма, вор и эксклюзент – начертал в воздухе знак креста.

За спиной поэта послышался тихий топот ног. Вийон бросил взгляд через плечо. Показалось ему, будто по коридору пробежали две невысокие фигурки. Наверняка тоже безумцы!

Валери шевельнулся. Взгляд его все еще был мутным, как взгляд снулой рыбы, но губы задвигались в другом ритме. Звонарь заговорил…

– Вийон, – раздался ядовитый голос. – Франсуа…

Поэт ухватился за рукоять чинкуэды, потом снова перекрестился. Глаза у Жана Валери были пустые и фосфоресцировали, а губы складывались в странные гримасы, превращавшиеся в слова.

– Кто… ты?

– Ты хотел со мной поговорить… Поэтому я прибыл.

– Зачем ты преследуешь город?

– Хочу вечности, Вийон, – ответил ему шепот.

– Ты – Зверь?

– Я – предназначение, Вийон. Я ангел смерти. На моих рогах – десять корон. А на них – имена святотатственные. Дьявол дает мне силу, престол и великую власть.

– Кто тебя поддерживает? Кто вызывает несчастья в городе?

– Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом.[39]

– Зачем ты убиваешь?! Зачем тебе кровь, страдания и боль?!

– Я творец, Вийон. Тебе нужен для письма пергамент, а мне – кровь тел человеческих. Я устраиваю в Каркассоне мистерию смерти, потому что хочу сыграть в ней роль Спасителя.

– Как твое имя?

– Имя мое – знамение. Это имя Зверя, Вийон.

– Знамение – это малые дети, которые появляются в городе?

– Дети – мои. Все. Это обещание последнего… акта.

– Марион имеет к этому отношение?

– Иди к ней, Вийон. Я буду…

Валери захрипел, а потом свалился на кровать в судорогах. Вийон подскочил ближе, ухватил его за руку – та стала холодной как лед. Проверил пульс: тот почти не прощупывался. Звонарь бился в припадке – он умирал.

Вийон выскочил в коридор и бегом бросился к выходу. Хотел позвать кого-то из прислужников, но во тьме наткнулся на что-то мягкое, пошатнулся, упал на колени, уперся рукой во влажную стену. Словно слепец, ощупывал руками в темноте неподвижное тело человека, одетого в кожаный кабат. Труп? Задел какой-то предмет, который со стуком покатился по камням. Это была деревянная палка.

Он вскочил и помчался в сторону света. Первая ниша между контрфорсами была не заперта – решетка открыта, а камера пуста. И он уже какое-то время не слышал криков, воплей и смеха безумцев, а подозрение, от которого его обдало ледяным холодом, теперь превратилось в уверенность. Безумцы вышли из клеток и камер на свободу! Вышли? А может, их кто-то выпустил?

Он направился к выходу, одновременно потянувшись за оружием. Какая-то темная фигура мелькнула в лучах лунного света, что падал из ниши под потолком. Кто-то вертелся в камере слева, кто-то еще ползал по гнилой соломе и по полу, бормоча проклятия. Погнутая решетка камеры, где сидел гигант, осталась открытой, связка ключей все еще торчала в замке. Чуть дальше он увидел пустые оковы, потом перевернутое ведро и еще один труп – это был смотритель госпиталя. Лежал он навзничь, глядя широко открытыми глазами в свисающую с потолка паутину. Его голова была повернута под неестественным углом, а на шее виднелись пятна. Видно, его задушили и сломали шею.

Душа Вийона ушла в пятки, он побежал к лестнице. Вскочив на нее, он пролетел мимо слюнявого раскачивающегося старика, который раскинулся на первой же ступеньке. Никто больше не загородил ему дорогу. По всей видимости, безумцы ушли из госпиталя.

В мрачном вестибюле он осмотрелся вокруг, но не заметил ничего подозрительного. Двери были распахнуты настежь. Когда же он приблизился к арке, то услышал странный скрежет и хруст. Остановился и выглянул через порог.

На площади перед зданием клубился туман, сквозь который поэт различил каменную стену ближайшего жилого дома, а внизу рядом с ней скрюченного горбатого человека, который кусочком металла выцарапывал некий знак…

Горбун! Это был горбун из собора! Вийон бросился к калеке. Хотел добраться до него, повалить на землю и схватить.

Не сумел! Едва он высунулся из арки, как некая сила не позволила ему сдвинуться с места. А потом он почувствовал на шее хватку сильных, холодных как камень пальцев.

Захрипел, махнул стилетом, но чинкуэда выпала у него из рук, покатилась с лязгом по неровным камням брусчатки. Позади он чувствовал чей-то мощный торс, в ноздри ему ударил запах гнили и грязи, а над ухом он вдруг услышал тихий хриплый голос, наполнивший его ужасом:

– И так вот тебя… И так! И так! И так!

Это был великан из клетки! Должно быть, он прятался за дверьми и напал, едва лишь вор переступил порог. Вийон задыхался в его хватке, тщетно пытаясь оторвать его руки от своей шеи. Дергался, бился и пинался. Кинжал! Если бы только у него был кинжал…

Жизнь медленно покидала его. Он видел, как горбун закончил выцарапывать на стене большую римскую цифру V, а потом обернулся. Посмотрел со страхом на Вийона, сделал несколько шагов вперед, горбясь еще сильнее.

– Это не… это не я… убиваю, – проговорил он, запинаясь. – Не я. Это не я призываю… Зверя.

Вийон поджал ноги. Думал, что его тяжесть перевесит, что враг опустит руку, но просчитался. Начинал уже терять сознание. Пульс в висках раскалывал череп, сердце стучало словно молот, а перед глазами появился красный туман.

Горбун поднялся… Смотрел, как погибал его враг, его преследователь. Тряхнул шишковатой башкой, откинул со лба прилипшие волосы.

Вийон сдался. Захрипел, давясь слюной. Откинулся назад, вытягивая руки к горбуну в последнем молящем жесте.

Горбун кивнул и поднял что-то с земли. И перед самой смертью, в миг, когда краснота уже почти затопила его мир, Вийон почувствовал в руке спасительный холод чинкуэды.

Перехватил в пальцах рукоять клинком вниз и ткнул за себя, широко размахнувшись! Кинжал воткнулся в живот врага, распарывая кишки. Одержимый застонал, хватка его ослабла – и Вийон сумел вырваться из рук безумца! Качнулся и сразу ушел в пируэт. Обернулся вокруг словно юла, раз, и еще раз, и еще… с каждым оборотом нанося убийственный горизонтальный удар. Горло, бедро, колени, снова горло, глаза…

Венчая дело, Вийон с размаху воткнул нож в грудь гиганта. Безумец удивленно захрипел, затрясся. Ступил шаг к поэту, с недоверием глядя на свои окровавленные руки, потом с усилием шагнул еще и еще. Вийон отступил и оперся на колодец. Гигант шел к нему, давясь собственной кровью. Когда он тяжело оперся о лошадиную поилку, вор подскочил поближе. Ухватил за торчащую из груди врага рукоять чинкуэды и одним движением вырвал ее.

Гигант захрипел. Свалился, перевернул поилку и так и остался на залитой кровью брусчатке.

Вийон даже не взглянул на него. Туманная осенняя ночь ожила. Со стороны башни Лоре и площади Пети-Пуи он услышал вопли, лязг стали и жуткий, нечеловеческий вой. Мимо пробежала полуголая дама, которую преследовали двое выродков из госпиталя. В окрестных домах зажигались огни. Эта ночь принадлежала безумцам, которые вырвались из оков. Поэт видел, как часть одержимцев бросалась в дома, магазины, лавки, как они врывались в жилье на площади, нападая на мещан. Видел, как молодую женщину выбросили из окна, как убивали и насиловали, как поджигали дома. Часть одержимцев выстроилась в процессию, что вышагивала по улицам Каркассона, выла, кричала, стучала в ворота и двери.

А все стены окрестных домов, колодец и даже лавки и магазины на площади означены были латинской цифрой «V».

Посреди криков, суматохи, тумана и дыма поэт искал согбенную, скрюченную спину горбуна. Однако нигде его не находил. Горбун исчез в этом хаосе, канул, не оставив и следа.

Вийон взглянул на стену дома прямо напротив госпиталя, где калека нацарапал таинственный знак. Подошел ближе, и тут что-то хрустнуло у него под ногой. Раздавленный черепок старого глиняного горшка. Поднял две половинки, заметил выцарапанную надпись, сложил их вместе и прочел: «Quod iuratum est, id servandum est»[40].

* * *

– Чудесно, – подвел диакон итог всему, что услышал от Вийона. – Стало быть, дерьмо, прилипшее к твоим ногам, господин Вийон, отчего-то не желает отлипать. Однако ж, тщу себя надеждой, что оно отвалится под воздействием раскаленного железа. Сперва тебя поймали в соборе, теперь же, когда я послал тебя в госпиталь, кто-то освободил безумцев, устроив жителям настоящую бойню. В Каркассоне царит страх. Инквизиция уже что-то подозревает. Словом, все просто превосходно. Вскоре найдутся первые доносчики – и начнется следствие.

– Я ни в чем не виноват! – возмутился поэт. – Я разговаривал с Жаном Валери – вернее с чем-то, что говорило его устами, и… Поверьте мне, это не был приятельский разговор за бокалом вина о молодых шлюшках. Но благодаря этому у вас есть теперь главный виновник – прямо на блюде. Это сам дьявол устраивает беспорядки в городе.

– Я не сомневаюсь, что это работа Врага, – сказал диакон задумчиво. – Но дьявольская сила что-то значит лишь тогда, когда за ней стоит живой человек, сбитый с пути и пойманный бесом. А все указывает на то, что горбун…

– Не думаю, – пробормотал Вийон. – Этот калека спас мне жизнь. Зачем ему было это делать, если он знал, что я следил за ним и намеревался схватить? Что же, он спасал того, кто хотел навредить ему? Это бессмысленно…

– Быть может, ты и прав. Но пока мы его не схватим, не узнаем ничего. Поэтому его нужно найти.

– Очень интересно, каким именно образом? Мы ничего о нем не знаем. Я даже имени его не слышал.

– Ты расспрашивал городских воров?

– С них и начал. Увы, никто ничего не знает. Но взгляните вот на это, – Вийон вынул из-за пазухи глиняные черепки – те, что он нашел в комнате шлюхи, и куски того, который бросил горбун. – Эти я нашел в норе Марион, а вот эти бросил этот маленький мерзавец. И это след, который объединяет карлика с распутницей.

Священник прочитал латинские слова. Губы его сложились в неприятную гримасу.

– Никогда не видел ничего подобного, – сказал он. – Это выглядит как пословицы, как указания. Может, именно таким образом еретики и общаются? Вопрос только: куда ведет этот след? К свету или в бездну?

– Я расспрашивал и людей на базаре, однако никто ничего не знает. Может, это дьявольские стигматы?

– Знаешь ли ты, – прошептал священник, – почему я тебя спас?

– Потому что я добр в душе своей. Могу ли я быть Иудой, человеком без чести и совести? Выгляжу ли я как вор и шельма?

– На ложе пыток ты вспомнил о горбуне – именно это тебя и спасло, поскольку я уже слышал о нем раньше кое от кого другого. Проклятие, которое висит над городом, это мой крест, который я несу ко славе Божьей, – сказал диакон. – Корни этого дела уходят куда глубже, ты о них еще не знаешь. Все началось намного раньше, задолго до того, как случилась первая катастрофа.

Поэт встрепенулся.

– Некоторое время тому назад умер Вальтэ, настоятель парафии Святого Назария в Каркассоне, мой хороший знакомый. Умирая, он сказал, что после его смерти на город обрушится великое несчастье из-за тайны, о которой знают только он да убогий горбун-калека. Священник был слегка не в себе, поэтому я больше ничего не сумел от него узнать. Не знаю, в ереси ли тут дело или в измене. Он не сказал мне ничего, кроме того, что вспомнил этого горбуна. Поэтому, когда ты упомянул, что искал его, я вытащил тебя из-под пытки. Потому что у меня было доказательство, что ты не врал.

– А покойный священник не оставил после себя ничего, что могло бы натолкнуть нас на след тайны?

– Я искал какие-либо указания в его бумагах, просматривал церковные книги и книги городские. И не нашел ничего. Последнего человека тут сожгли почти тридцать лет назад. Причем – за некромантию, а не за ересь. Нет никаких подозреваемых, а детей, которые якобы появляются перед этими катаклизмами, ни разу не удавалось схватить. Единственный след – это горбун. И этот человек, который говорил с тобой устами звонаря.

– Это дьявол, отче. Бес из адских глубин.

– Если это бес, то мы должны испробовать экзорцизм.

– На ком?

– Возможно, на всем городе.

Воцарилась тишина. Они долго сидели, не произнося ни слова.

– Если на этих черепках написаны дьявольские слова и заклинания, то нам нужна помощь мудреца, которому не страшны фокусы и ловушки дьявола, – сказал наконец диакон. – Так сложилось, что я знаю одного.

– И кто он?

– Богобоязненный монах, о котором я много слышал. Мы можем испросить у него совета, поскольку это человек, видывавший адские огни и изгнавший беса не из одного несчастного. Он живет в монастыре в горах, в половине дня дороги отсюда.

– Это недалеко.

– Готовься в дорогу, Вийон.

* * *

Прежде чем она успела бросить плоский камень на середину большой лужи, Дюран выхватил его из ее руки. Бросил окатыш, пустив два «блинчика», а потом кинулся наутек. Шансы его были невелики. Колетт уже почти восемь, а Дюран младше на три года. Она мигом настигла его под домом братчиков, схватила за волосы и поволокла назад, к луже, – к вящей радости собравшихся вокруг детей. Она уже готовилась к унизительному наказанию брата, когда вдруг замерла. Никто на нее не смотрел. Все обернулись в сторону ворот, из которых вышел…

Маленький, неухоженный мальчуган в терновой короне на голове.

Был покрыт засохшей кровью. Ладони его были пробиты, а вместо глаз зияли две дыры. Группка детей тотчас притихла.

– Кто ты… Кто ты такой? – спросил Пьер, сын портного, самый смелый из детей.

– Я – Исусик, – сказал малыш голосом, от которого всех детей охватила дрожь. – Пришел вас предупредить. К городу этому близится неприятель.

Дети молчали. Кто-то заплакал.

– И что за неприятель? – снова отважился спросить Пьер.

– Зверь, который заберет ваших родителей. Ваших сестер и братьев.

– Это невозможно! – крикнул малыш Жерар. – Мой отец – капитан стражи. У него меч. Он отрубит Зверю голову!

– И сказал Господь: все, взявшие меч, мечом и погибнут![41] Только вы можете спасти ваших родителей от смерти.

– Как?

– Молитвой. Ваши чистые сердца спасут этот город. Зверь испугается ваших молитв и оставит в покое ваших отцов и матерей.

– Что мы должны сделать? – прошептала Колетт.

– Через несколько дней – праздник святых апостолов Симона и Иуды Фаддея. Приходите на всенощную в собор, и к вам выйдет Мария. Отведет вас за город, в святое место, где вы помолитесь о здоровье своих родных.

Кровь из ран Исусика капала в грязь, смешивалась с нечистой, вонючей водой в луже.

– И помните. Если скажете кому-то, что видели меня или что должны встретиться с Богоматерью, я перестану быть вашим другом, – печально добавил Исусик. – И тогда Зверь… придет сюда раньше. И заберет ваших родителей, непременно заберет.

Исусик пошел дальше. Дети наблюдали за ним с тревогой. Некоторые плакали.

* * *

– Колетт, с кем ты, черт побери, говорила? – спросил Жюстин Тул, мастер цеха золотых дел. – Кто там был с вами?

Колетт заколебалась. Опустила глазки. Не могла сказать правду.

– Никого, господин отец. Это был лишь… один наш дружок.

* * *

Эскорт, что сопровождал Вийона и диакона к монастырю Сен-Роше-де-Пре, состоял из четырех рослых прислужников в стеганках, туниках и плащах. У каждого из них был меч, а у двоих на седлах еще и мощные арбалеты. Прежде чем поэт увидел их, он гадал, удастся ли ему по дороге сбежать, а потом тайно вернуться в Каркассон. Однако, узрев их мрачные, отчаянные лица, он и думать забыл о таких шутках. Не собирался закончить со стрелой в спине и не хотел подтвердить своим бегством всех обвинений, которые против него выдвигались. Похоже, он и правда вступил в то еще дерьмо.

Рассвет был хмурым и холодным. Над стенами и железными пиками башен Каркассона повисли клочья тумана, а свежая роса блестела на крышах и сухих травах. Гордые башни барбакана Од влажно поблескивали. На них сгрудились стаи воронов и ворон. Птицы сидели неподвижно, те, кого спугивали люди, неохотно отлетали прочь. Всматривались черными глазками в город, словно дожидаясь момента, когда случится очередное несчастье и они слетятся на пир и будут клевать свежие человечьи трупы.

– Люди болтают, – ворчал диакон, увидев птиц, – что эти вороны забирают души умерших в ад. Надо бы нам поспешить, потому как и правда у них сегодня может прибавиться работы.

В молчании они проехали старый мост на двенадцати опорах, выстроенный еще при Людовике Святом, миновали крест, обозначающий границу между Верхним и Нижним городом. Потом оказались среди низких деревянных построек, возведенных на фундаментах жилищ, сожженных сто лет назад английскими войсками Черного Принца Эдуарда. И направились на юг по тракту, что шел вдоль излучин реки Од.

Когда они покинули город, распогодилось. Перья тумана рассеялись, открывая абрисы далеких гор, к которым вела дорога. Двигались они вдоль Од, что яростно пенилась на скалистых порогах. Была уже осень, они ехали темно-желтыми лесами, устилающими дорогу ковром золотых листьев, в темных ущельях шумели потоки, стекающие с гор, пустые поляны покрывали ковры высохших трав; они объезжали ямы, образовавшиеся после падения стволов огромных, старых деревьев, – и в этих ямах в такой серый, мрачный день светились многочисленные светляки.

Они находились в сердце Лангедока, некогда страны трубадуров, доблестных рыцарей и прекрасных дам. Но два века назад тут прокатился крестовый поход против катаров. От замков остались лишь руины, города сровняли с землей, а еретиков послали на костер. Нынче от тех времен не осталось и следа. Разве что песни и баллады, которые пели при дворах и в трактирах, а порой произносили шепотом, боясь доносчиков инквизиции.

Вийону вспомнились слова старой лангедокской песенки:

Безье захвачен. И мертвы уже

Священники и дамы, дети. Все мертвы.

Убиты даже христиане.

Алтарь в церквах от крови мокрый.

И в церквах эхом бились крики их.

А крест серебряный служил им

Плахой для отрубания голов…

Поляны и луга, по которым некогда шагали горделивые катарские Перфекти, Совершенные, уже давно заросли лесом. Церкви и замки Добрых людей превратились в развалины. И все же в этой земле еще хватало следов столетней истории. Окрестные скалы, горы и холмы щетинились остатками катарских замков. Перпертюз, Дюрфор, Керибюс, Пюивер, Арк, Монсегюр и прочие твердыни еще напоминали о славе старых властителей Лангедока. Остались от них и другие воспоминания… Теплый пепел костров, которые жгли в Нарбонне, Безье, Тулузе и Русильоне. И инквизиция, которая внушала страх каждому пастуху или селянину.

Они ехали на юг. Местность становилась все более дикой, щетинилась скалами, холмами и горами. Они проезжали небольшие бедные села, притулившиеся к отвесным склонам, недоступные башни, замки и церкви, которые в любой момент могли бы стать убежищем от нападения.

– Вийон, – прошипел Бернар после одного из поворотов горной дороги.

– Слушаю, ваше преподобие.

– Де Роше – бенедиктинский монастырь. Я с ними не в лучших отношениях. Держи ухо востро и не спускай с них глаз: может так случиться, что монахи не станут нам помогать.

– Слушаюсь, господин диакон.

Когда они миновали очередной поворот, Сен-Роше-де-Пре предстал перед ними во всей своей красе. Монастырь и церковь возносились на высокой скале, которую с трех сторон омывала река Од. Уже издалека Вийон заметил гордую колокольню церкви, остроконечную крышу капитулярия и замшелую стену, что окружала постройки. Миновали они убогое сельцо, втиснувшееся между скалами и лесом, и оказались на дороге, что вела к вратам аббатства. Перед огромными створами собралась толпа нищих, перехожих калик и отвратительных уродцев. При виде кавалькады диакона все они бросились выпрашивать милостыню. Четверо прислужников коннетабля, однако, не выглядели добрыми самаритянами и не собирались делиться своими богатствами с ближними. Нескольких пинков и ударов батогом хватило, чтобы указать оборванцам их место.

Надвратное здание одной стороной прижималось к отвесно встающей скале. С другой стороны зияла пропасть – склон тут резко спускался к реке Од, и обрыв этот не рискнул бы преодолеть ни один человек.

Диакон спрыгнул с коня. Застучал в монастырские ворота.

– Кто там? – спросил голос из-за дверей. – Чего ищете тут, добрые люди?

– Я Бернар Одри, диакон собора Святого Назария из Каркассона, – ответил священник. – Хочу увидеться с братом препозитом.

– И зачем же вам брат препозит, почтеннейший диакон?

– Как говорит святой Иоанн, источник мудрости Божьей подобен драгоценному камню, а меня издалека притягивает его сияние. Жажду, чтобы брат препозит позволил мне зачерпнуть из своего колодца знаний и дал совет в делах духа.

Наступила тишина. Вийон думал уже, что красивые слова диакона прозвучали впустую. Что братья-бенедиктинцы не отворят им ворота и выставят дураками.

Вдруг засовы стукнули, и дверь открылась, выпуская полосу света. Привратник смерил прибывших внимательным взглядом. Был он высокий, худой и костлявый, с кривым и прищуренным левым глазом и шрамом на лысом черепе. Узкие ладони он заткнул за пояс оленьей кожи, что перехватывал черную рясу, на голове его был ржавого цвета куколь. Он молчал и не подавал никаких знаков. Вийону казалось, что его запавшие темные глазки сверлят пришельцев не хуже, чем глаза мытаря – купеческие повозки, груженные штуками шелка.

Привратник отодвинулся в сторону. Они прошли под низким сводом ворот. Диакон кивнул Вийону и жестом приказал слугам остаться снаружи. Они же оказались в мрачном помещении, освещенном полосой света, проникавшего сюда сквозь щель в стене.

– Нона[42] уже минула, – сказал монах. – Отца приора вы наверняка найдете на веранде.

– И как я его узнаю?

– Я вас проведу к нему.

Привратник двинулся вперед. Они пересекли площадку позади ворот и оказались в переходе между рефекторием и дормиторием. Вийон огляделся. Старый, вековечный монастырь строили из песчаника, который потемнел и выкрошился за долгие столетия, что миновали со дня основания аббатства. Дикий виноград и плющ оплетали здания дормитория и капитулярия, вползали на крыши, а их разросшиеся корни поднимали плиты и камни на подворье. Поэт вздрогнул. Не пойми отчего, но при виде высокой колокольни и остроконечных, замшелых крыш аббатства он почувствовал странный холодок в сердце. А может, это просто тянуло ледяной стылостью от влажных монастырских камней и келий дормитория?

Они миновали остроконечный портал, на котором архангел Гавриил замахивался мечом на зверя из адских глубин, и оказались в тесном дворике, окруженном каменной галереей. Золотое солнце выглядывало из-за линии далеких гор и освещало осенний сад, в котором росло множество сонных роз и кустов, сад, устеленный россыпями желтых листьев и высохших побегов, что цеплялись за колонны и взбирались на деревянные крыши.

Монахи выходили из церкви. Вийон и диакон миновали группу бенедиктинцев в коричневых рясах. Братья смотрели на гостей с интересом, переговариваясь друг с другом на языке жестов. Однако к пришлецам никто не обратился.

Препозит монастыря сидел на каменной лавке, погруженный в свои мысли, спрятав голову под капюшон. Не встал, когда они подошли ближе.

– Брат препозит, – подал голос привратник. – Я привел брата Бернара, у которого к вам, по его словам, дело, не терпящее отлагательств.

– И куда же, брат, вы так спешите? – негромко спросил приор низким голосом. – Ведь сказал Господь: семь дней ешь с нею опресноки, хлебы бедствия, ибо ты с поспешностью вышел из земли Египетской…

– …дабы ты помнил день исшествия своего из земли Египетской во все дни жизни твоей,[43] – закончил Бернар. – Простите, брат, но я пришел сюда не вести диспуты о Святом Писании, а потому, что у меня есть к вам просьба.

– Просите – и дано вам будет, ищите – и обрящете, стучитесь – и отворят вам.[44]

– Господь наш тяжко испытывает Каркассон. В последние дни на город пало множество несчастий. Мы, однако, подозреваем, что может стоять за ними некто, чье имя вычеркнуто из книги небесной. Князь падших ангелов…

Препозит перекрестился. То же самое сделал привратник. Вийону показалось, что немногочисленные монахи, находившиеся в виридарии, как по команде повернули головы в их сторону. Он замер. Нет, все же они на них не смотрели. Кажется, ему показалось.

– Прости, брат, но в этом деле я мало чем могу помочь, – тихо сказал приор. – Мы только горсть монахов, которые возглашают Слово Божье среди простецов и странников да еще заботятся о бедняках. Ибо, как сказал святой Бенедикт, попечитель нашего ордена, всякого пришлеца надлежит принять, особенно если тот беден. Однако я понимаю, к чему ты ведешь, брат.

– Вы не можете отказать нам в помощи, брат препозит. В городе из-за демона гибнут люди.

– Если это дьявольское дело, отчего не обращаетесь в Святой Официум? Ведь недавно к вам прибыл знаменитый инквизитор.

– Ты, брат, как и я, хорошо знаешь, что порой излишняя ревность мешает больше, чем деяния Врага. Вот уже тридцать лет Каркассон обходился без инквизитора, так зачем же утруждать преподобных, если дело можно решить и самим? К тому же, едва начнется следствие, может так случиться, что благородные братья святого Доминика явятся и на ваш скромный порог, и тогда уже Святому Официуму захочется узнать, как живется твоей пастве, брат препозит…

– Я приметил в тебе, брат, проницательность, достойную инквизитора Бернара Ги из Тулузы, положившего конец еретикам в Лангедоке, или Николя Жакье из Турне, знаменитого охотника на колдуний и еретиков. Дай ему, Господи, здоровья. Однако, уверяю тебя, нам нечего сказать о тех несчастьях, которые обрушились на город, поскольку все мы – богобоязненные монахи. Не мне, убогому, воевать со злыми духами.

– Благословенны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное, – усмехнулся диакон. – Но позвольте вас спросить, нет ли в монастыре…

– Вот уже почти четыре века наш монастырь не запятнал себя грехом ереси или апостазы, – с нажимом произнес препозит. – С давних пор, когда аббатство только обустроил Жофре, граф Сердан, в покаяние за убийство жены и сына, мы не поддались альбигойской ереси, пережили крестовые походы и гражданскую войну, да еще вторжение этих дьяволов во плоти – англичан под предводительством Черного Принца. Мы не имеем ничего общего с мирской жизнью, и помощь наша мало тебе пригодится.

– Позвольте с вами не согласиться, брат препозит. Я слыхал, что у вас есть некий монах – брат Арнальд. Хочу просить вас позволить нам поговорить с ним, чтобы он посоветовал, как поступать с катаклизмом, обрушившимся на город.

Препозит долго молчал.

– Брат Арнальд Достойный не ищет ничего более, кроме спокойствия и молитвы, и то и другое нашел он в стенах нашего монастыря.

– Брат Арнальд некогда был великим экзорцистом. Нам нужны его знания и сила. Позвольте же поговорить с ним во имя Божьего милосердия.

– Сказано: сохраняйте себя в любви Божьей, ожидая милости от Господа нашего Иисуса Христа, для вечной жизни.

– …и к одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других спасайте, исторгая из огня,[45] – закончил диакон.

– Арнальд Достойный стар и устал от мира, – сказал приор. – Давным-давно он погрузился в свое одиночество и не желает видеть ничего, кроме образов ангелов и Господа нашего под своими сомкнутыми веками. Простите, но я не смогу удовлетворить вашу просьбу.

– Но я настаиваю.

– Грешны вы, брат, грехом гордыни. Ступайте и подумайте над моими словами. Мне больше нечего вам сказать.

Приор развернулся боком и вернулся к молитве.

– Mea maxima culpa, Domine, – покорно произнес диакон Бернар.

Диакон и Вийон поклонились приору. Привратник провел их мимо монастырских построек к воротам. На этот раз тут было полно нищих и калек. Брат ялмужник с несколькими монахами делил меж ними еду. Убогие толкались, поспешно жрали большие куски глинистого хлеба. Молодые братья ордена отталкивали их от корзин, давая место паралитикам и слепцам, что ползли на коленях к еде, – следили, чтобы более сильные не затоптали их. Еще двое монахов несли к воротам новые ивовые корзины с хлебом.

– Спасибо за помощь, брат, – сказал диакон привратнику. – Не стану больше вас отвлекать.

Он двинулся вперед и принялся проталкиваться сквозь толпу нищих. Вийон шагал следом. Они вышли за ворота, где уже ждали их прислужники с лошадьми. Диакон вдруг обернулся.

– Черт бы побрал этих монахов! – обронил со злостью. – Прости, Господи, за гнев мой, но что же мне делать, когда в городе вот-вот погибнут люди? Что еще нам остается?

– Ora et labora,[46] – пробормотал Вийон. – А кто такой этот брат Арнальд?

– Я слышал, что некогда он был известным экзорцистом. Рассказывают, будто выгонял из людей демонов и проклятых духов. Вот уже много лет как он затворился в монастыре и не выходит в мир. А его помощь очень бы нам пригодилась. Проклятые бенедиктинцы! Если бы не… обстоятельства, я бы поговорил с ними иначе.

Вийон вздрогнул, услышав угрозу в голосе диакона.

– Возвращаемся в Каркассон! – рявкнул священник. – Страшно даже подумать, что нынче может случиться в городе.

IV

– Ты должна помолиться за душу своего господина отца, – малышка Мария Магдалина держалась за обрубок руки, замотанный кровавыми бинтами. – На Симона и Иуду выйди с другими детьми за город вместе с Богоматерью, чтобы просить Иисуса о милосердии к твоим родителям. Тогда Зверь не причинит им вреда.

– Я тебе не верю, – сказала Паула. – Ты не святая! И не смей прикасаться к моему отцу!

– Тогда ты останешься сиротой, – прошипела Мария Магдалина. – Через несколько дней в дверь твоего дома постучит Зверь и пожрет тебя и твоего маленького братика.

– Оставь в покое Гийома! – заплакала Паулина. – Он маленький… Он ничего вам не сделал. Я все папе расскажу! Расскажу, о чем ты мне говорила. Господин отец сделает с тобой, что следует! Он – смотритель на мельнице!

– Если скажешь ему, что разговаривала со мной, ждет его смерть.

– Я тебе не верю! Уходи! Ты злая!

Паула расплакалась и убежала. Побежала по улице Нотр-Дам прямо к городским стенам. Выскочила через узкую калитку около башни Самсона и повернула влево. Вздохнула с облегчением, увидев между возами своего отца. Как обычно, была на нем его странная одежда – полотняные штаны и башмаки. В одежде его не было ни одной металлической детали. Даже шерстяной кафтан он перевязывал не поясом, а простой веревкой.

– Паула, что ты здесь делаешь?! – крикнул он, когда дочка подбежала к телеге, из которой слуги выгружали тяжелые бочки с селитрой. – Тебе нельзя сюда приходить!

– Отец, она говорила, что святая, но это неправда! Это не могло быть правдой, она не выглядела как… госпожа на образах в соборе.

– О чем ты говоришь? Какая святая? Возвращайся к матери!

– Отец, она говорила, что за тобой придет Зверь. Но ты ведь не боишься? Не боишься его, правда?

– Ступай домой, Паула! Тут тебе не место.

– Она говорила… Говорила, что она – Мария Магдалина. Но я ей не верю.

– Хорошо-хорошо. Ступай уже. У меня нет времени!

– Говорила, что если я тебе расскажу, то придет Зверь и ты умрешь. Папа, пойдем домой…

Анриетт Тестар, смотритель мельницы в башне Девы Марии, уже не обращал внимания на болтовню Паулы. Развернулся и пошел к башне. Нужно было убедиться, что слуги хорошенько обезопасили нынешний груз селитры. Толкнул деревянную, оббитую столярскими гвоздями дверь и оказался в мрачном нутре пороховой мельницы. Подвешенные на столпах фонари отбрасывали слабый свет на зубчатые шестерни, каменные ступы и ударяющие в них песты, приводимые в движение колесами и шкивами. Тихо поскрипывали веревки, которыми транспортировали селитру, древесный уголь и серу на верхнюю часть мельницы. Это было очень опасное место. Хватило бы единственного огонька или тлеющей головни, чтобы вспыхнул пожар или случился жуткий взрыв. Поэтому никто из слуг и помощников не имел на одежде ни единой металлической части – ни пуговиц, ни пряжек, ни подков. Все входили в мельницу в полотняных и кожаных одеждах. Потому что металл легко мог дать искру. А искра означала гибель.

Тестар спустился вниз по деревянной лестнице. Помощники управляли пестами – подсыпали серу, селитру и уголь, выгребали из камер готовый состав. Слева толкли мелкий порох для гаковниц и фальконетов, справа – более тяжелые фракции, в которых была селитра получше, очищенная; этот порох предназначался для тяжелых бомбард.

Смотритель проверил качество пороха, высыпанного на полотнища, подвешенные между деревянными опорами. Растер в руке горсть черной пыли. Порох был хорошо перетерт, хотя еще не гранулирован.

С самого верхнего этажа пороховой башни на них пала тень. Как если бы кто-то пробежал по одной из балок, заслонив на миг свет. Тестар взглянул вверх, но ничего там не заметил.

– Мастер, тут кто-то есть! – крикнул один из помощников.

– Где? Я ничего не вижу!

– Спрятался за бочками!

– Сбежал!

Балки, переброшенные над пестами, снова затрещали, будто ходило по ним нечто тяжелое. Тестар почувствовал внутри мельницы дыхание ветра. Нижние двери скрипнули и распахнулись настежь, впуская в пороховую башню немного света. Только теперь пороховник увидел вырезанный на них знак. Римскую «четверку», процарапанную каким-то острым предметом.

Что-то свалилось сверху. Зазвенело, ударившись об одну из ступ. Тестар замер, сердце у него подскочило к самому горлу. Это был кусок металла! Старый столярный гвоздь выпал из одной из подгнивших, расшатанных балок! Упал в ступу! Боже!

– Остановить песты! – рявкнул он работникам.

Кто-то выскочил из башни и бросился в сарай, в котором находились конные упряжки, приводящие пороховую мельницу в движение. Смотритель подскочил к ступам, пытаясь понять, в какую из них упал проклятый кусок металла. Он должен был его найти, должен был, если хотел спасти мельницу!

Ступ было четыре. Но все работали ровно. Каменные песты, поднимаемые рычагами, падали вниз, толкли селитру, серу и древесный уголь. Смотритель подскочил к первой, потом ко второй…

Гвоздь был в последней. Когда падал пест, оттуда доносился странный хруст, смешанный с лязгом металла. Смотритель заглянул внутрь, когда пест поднимался, но не увидел ничего. Проклятый гвоздь, должно быть, упал глубоко в камеру.

– Остановить мельницу! – рявкнул он. – Отвяжите лошадей!

Поздно! Металл высек искру. В щели ступы появился сперва проблеск огня, а потом и пламя. Огонь зашумел, зашипел, взлетел вверх и завился вокруг песта.

– Уходите! – крикнул Тестар, бросаясь к дверям. – Про-о-о-очь!

Языки пламени выстрелили выше, добрались до полотна с порохом, оно сразу занялось. Огонь загудел, лизнул бочки с порохом, мешки с древесным углем и селитрой, поднялся высоко, под самую крышу башни.

Со вспышкой и жутким грохотом взорвались бочки в нижней камере башни. Балки и рычаги сразу треснули, деревянные валы, шестерни и оси вылетели из отверстий, ломаясь о стены, распадаясь на куски, полные острых заноз. Внутренности башни в один миг превратились в ад. А потом огонь добрался до запасов готового гранулированного пороха. Вспышка распорола башню от фундамента до крыши, выбросила в воздух разбитые балки, разорванные на куски человеческие тела, доски и огромные камни из стен…

Далеко оттуда, на турнирной площадке, хныкающая Паула скорчилась со страха, когда дыхание взрыва бросило рядом с ней деревянный обломок дверей пороховой башни – тот, на котором была выцарапана цифра «IV».

* * *

На этот раз препозит ждал их на пороге капитуляра. Было повечерие[47], монахи отправлялись на покой, а красное осеннее солнце пряталось в тумане над горами, бросая кровавый отсвет на стены башни, крася алым багрянцем галереи виридария.

– Брат препозит, дело серьезное. Вы должны дать нам возможность поговорить с братом Арнальдом Достойным. Прошу этого во имя милосердия Христова. В городе снова погибли люди. Мы не овладеем яростью демона без помощи экзорциста. И знайте, что, если вы не предоставите нам помощь, Святой Официум узнает обо всем, а я буду вынужден, согласно закону, дать показания, что вы запрещали нам помочь.

Приор вздрогнул. Вийон это заметил.

– Нам нечего скрывать, брат диакон.

– Тогда вам тем более стоило бы позаботиться о добром имени аббатства.

– Я не могу запретить вам посетить брата Арнальда, – сказал недовольно приор. – Но проблема в том, что преподобный брат-экзорцист сам должен решить, хочет ли он с вами говорить. Брат Арнальд совершает особое… искупление. И разговор с ним не настолько прост, как вам кажется. Если он согласится, я не стану возражать.

– А отчего бы ему нам отказывать? Мы что же, выглядим как сарацины или разбойники с большака, недостойные его взгляда? Мы набожные христиане, достойные помощи в нашей нужде.

– Брат привратник, – сказал приор. – Ступай к брату Арнальду и передай, что с ним хотят поговорить брат Бернар Одри, диакон собора Святого Назария в Каркассоне, и…

– Франсуа Вийон, бакалавр Парижского университета, – складно подсказал поэт, естественно не добавляя ни одного из своих званий, данных ему сотоварищами по воровскому ремеслу, и не вспоминая, что само ремесло, которым он вот уже много лет занимался, имело мало общего с набожной жизнью.

– Брат привратник. Передай о наших гостях.

Монах поклонился и направился в сторону капитулярия, что высился рядом с церковью. Солнце почти спряталось за горы, монастырь начал погружаться во тьму. Вийон устремил взгляд на далекую линию неровных хребтов. Завернулся в плащ, так как от стен аббатства тянуло холодом.

Брат привратник вернулся быстрее, чем можно было ожидать. Шел медленно, свесив голову. Когда он поднял взгляд, то посмотрел прямо на вора.

– Брат Арнальд согласился на короткий разговор.

Диакон встал, отряхнул сутану. Хотел уже направиться в церковь, но монах удержал его жестом руки.

– Брат Арнальд хочет говорить только с человеком, который зовется Франсуа Вийоном! – рявкнул он со злостью.

– Как это?

– Уж не ослышались ли мы, брат?

– Помилуй меня за грехи мои! – опустил Бернар голову. – Ступайте, господин Вийон.

Поэт отправился за привратником. Сперва думал, что они двинутся к дормиторию или в беседницу, но бенедиктинец повел его по галерее к церкви. Открыл ключом боковую дверь и провел гостя на хоры. В святыне царил мрак. Огромный свод исчезал во тьме, гигантские колонны выстреливали в черноту, соединяясь с невидимыми ребрами потолка. Сквозь витражи в западной розетке врывались багряные лучи солнца, бросая голубые, красные и зеленоватые отсветы на череду молелен по бокам трансепта. Это был единственный источник света в церкви. Однако он безошибочно указывал дорогу туда, куда они направлялись. Привратник отворил ключом решетку в ту молельню, где по стенам вились змеи и василиски, а на каменных эпитафиях смерть, одетая в прекрасный нюренбергский доспех, приглашала на танец аббата или приора монастыря.

– Ничему не удивляйтесь, – прохрипел бенедиктинец. – Брат Арнальд не живет в дормитории с остальными монахами. Вот уже много лет как он обрек себя на одиночество и посвящает свое время лишь молитвам и помощи убогим.

Они направились к угловой молельне. Здесь, между стенным барельефом Богоматери среди детских скелетов и надгробием некоего богатого рыцаря в кольчуге – наверняка дарителя или благодетеля церкви, втиснулась каменная лестница, ведущая в катакомбы. Привратник вынул из держателя факел, высек огонь и повел Вийона сквозь тьму подземелья. Они сошли вниз, свернули направо и двинулись по коридору, что шел через оссуарий[48], где свет факела отражался в лужах и влажных, покрытых селитрой стенах, а среди костей и желтоватых черепов шныряли крысы. Брат привратник отомкнул еще одну решетку – изъеденную ржавчиной и выгнутую, и ввел Вийона в небольшое круглое помещение. На выщербленных колоннах виднелись старые узоры и орнаменты, на стенах – остатки латинских надписей. На одной из стел сохранилась едва заметная надпись: Narbo Martius III, из чего можно было сделать вывод, что они находятся в старейшей части церкви, помнящей еще времена вечной Римской империи.

– Готов ли ты встретиться с братом Арнальдом? – спросил привратник. – Очистил ли ты свою душу, чтобы воспринять его голос?

Вийон замер. Нигде не видел он никакого монаха. Было тут холодно, но не сыро, свет заходящего солнца проникал сквозь узкую щель в стене. Красноватый столп падал на каменную облицовку колодца, на коловорот, ведро и цепь в центре помещения.

– Я не вижу тут брата Арнальда.

– Ты слеп и глух, брат, – проворчал привратник. – Отвори свое сердце – и увидишь. И не бойся, поскольку вера твоя будет тебе щитом. Тут, под нами, келья брата Арнальда.

Привратник подвел его к колодцу. Вийон думал, что увидит там бездонную дыру, однако увидел щель, в которой не поместился бы и человек, щель, ведущую вниз, в таинственную пропасть. Внизу тлел теплый, желтоватый отблеск горящей свечи, а может, факела. Все указывало на то, что намного ниже того места, где они пребывали, находилось закрытое помещение, а в нем…

– Брат Арнальд не может покинуть келью, поскольку у нее нет выхода. Только через это отверстие он получает слова утешения и еду.

Вийон не ожидал ничего подобного. Нечто столь жуткое он видел впервые в жизни. Смотрел вниз и открывал рот от ужаса. Увидел, что ниже, на дне колодца, слабый свет свечи потускнел, словно некто, там пребывающий, услышал их разговор и приблизился к отверстию.

– Пиши, брат, что ты хотел узнать, – привратник втиснул Вийону в руку восковую табличку и стило. – А потом прочти покорно ответ брата Арнальда.

Вийон почувствовал, что обливается потом. Собрался с мыслями и ухватился за стило.


Достойный брат. Нам нужна помощь и поддержка.

В городе появились искалеченные дети. Провещают приход Зверя, чему будут предшествовать семь несчастий. Зверь – это демон? Если так, то кто стоит за его призванием?

Помогите!


Привратник вложил табличку в ведро и с грохотом опустил его вглубь таинственной пропасти. Ждали недолго. Скоро цепь натянулась дважды, как если бы Арнальд подавал знак, что можно вытягивать ведро. Бенедиктинец начал вращать рукоять, и вскоре ведро было уже наверху. Лежала в нем та же восковая таблица, теперь покрытая неясными письменами.

Вийон задрожал, взяв ее в руки. Почерк брата Арнальда был неровный, нечеткий.


И сказал Иисус: познай то, что перед лицом твоим, и то, что скрыто, откроется тебе. Ибо нет ничего тайного, что не будет явным.[49]


Сколько лет мог провести в столь страшном одиночестве брат Арнальд? Казалось, он настолько же стар, как и сам монастырь. У Вийона дрожали руки, когда он писал:


Брат Арнальд! Что же тогда перед лицом моим, чего я не вижу?


Цепь застучала вновь, когда он посылал свой вопрос в бездну. Ответа не пришлось долго ждать. На табличке было нацарапано всего несколько слов.


Ступай завтра к Древу Умерших, едва только пробьет hora prima. Sola beatitudo.[50]


Когда Вийон прочитал эти слова, привратник отобрал у него табличку.

– На сегодня хватит, – сказал. – Брат Арнальд дает знать, что не желает более говорить. Пойдем.

Вийон взглянул вниз. Желтоватое сияние в щели усилилось, как если бы монах отошел от колодца и перестал заслонять свечу или светильник. Привратник показывал обратный путь. Двинулись сквозь тьму.

– Сколько лет уже как брат Арнальд обрек себя на уединение?

– Один Господь знает, – прохрипел привратник. – Он уже был тут, когда я пришел в монастырь, то есть лет тридцать тому назад. И наверняка останется, когда мои кости лягут в землю. Его уединение – не наказание. Этот боголюбивый муж сам приказал замуровать себя в келье, чтобы посвятить себя молитве и размышлениям и чтобы не чувствовать никаких искушений со стороны мира. Коридор, ведущий в его келью, был завален камнями, дверей там нет. Только сквозь щель наверху наш достойный брат принимает скромную еду, масло для светильника и книги.

– Правда ли, что некогда он был экзорцистом?

Привратник пожал плечами.

– Не знаю. Он никогда об этом не вспоминал. Но такой мудрый человек наверняка всякий день общается с духами и демонами.

– Но не слишком ли велико его отречение?

– Все это случилось еще при прошлом аббате – Руперте из Русильона. Не знаю, отчего он это позволил. Брат Арнальд пользуется огромным доверием у наших монахов. Это святой человек, которого ангелы живьем в рай заберут и который к тому же читает в мыслях верных, как в открытой книге. А от наших братьев узнает, что происходит в мире.

Вийон даже вздрогнул, подумав о том, что мог переживать человек, который столько лет провел в одиночестве, в закрытой, замурованной келье, погруженный в молитвы, один на один с книгами. Как он выглядел? Как изменились его разум и тело?

Его прошиб ледяной холод. Он живо зашагал за привратником, чтобы как можно быстрее выбраться из подземных лабиринтов монастыря.

* * *

– Древо Умерших? – диакон Бернар нахмурился. – Ну да, должно быть, это старый дуб неподалеку от перекрестка дорог под Каркассоном.

– Странное название.

– Плебс и селяне говорят, что место это проклято. Но я не слыхивал, чтобы там находили что-нибудь особенное. Что ж, завтра нас ждет поездка.

– Я пойду один.

– А откуда тебе знать, что ты найдешь под деревом? А вдруг встретишь там Зверя?

– Я рискну, преподобный диакон.

ІІІ

Как Вийон и обещал, он пошел к Древу сам. Долго думал, имеет ли смысл то, что он делает. Казалось ему, что он как последний дурак без всякой причины оказался втянут в темную и страшную историю. Но решение каждой следующей загадки приближало его к Марион, которая, несомненно, была связана с этими мрачными событиями. Он должен был ее найти. Должен был обменяться с ней хотя бы словечком.

Осенний лес тонул во мгле. Вийон ступал по толстому ковру сухих листьев, крался от дерева к дереву, обходил ямы и поваленные стволы деревьев. Когда в белесых испарениях впереди замаячило толстое, раскинувшее ветви Древо Умерших, он остановился и спрятался за мшистым стволом. Натянул на голову капюшон старого рваного плаща и осторожно выглянул.

Много столетий назад на поляне построили часовенку или небольшую церквушку. Когда здание опустело, а крыша завалилась, посредине его вырос огромный, покрученный дуб, который за века приподнял часть стен и контрфорсов здания, сокрушил камни и остатки бочарного свода. Огромное дерево встало над руинами, а потом засохло и таким уже и осталось, разбросав во все стороны культи скрещенных ветвей, – словно лапа дьявола, что вылезла из-под земли, разрывая часовню на куски. Это было жуткое и мерзкое место.

Вийон подкрался поближе. Вокруг часовни он не увидел ничего подозрительного. Пустой лес был окутан туманом и испарениями. Не чуя под собою ног от страха, поэт шел все дальше, приближаясь к полукруглой, надщербленной арке, на которой дожди за несколько веков затерли уже почти все украшения. Нечеткие, растрескавшиеся фигуры Христа и рыцарей глядели на него каменными глазами, когда он переступал порог.

Вошел внутрь и оказался меж обрушенными остатками стен. Вместо пола под ногами его была бурая земля, усеянная ворохом золотых листьев, а небо над головой затянули осенние испарения.

Вийон подошел к дереву, высившемуся среди руин, мрачному и злому, перекрученному ветрами и непогодой. Обошел его вокруг, но не заметил ничего особенного. Взглянул под ноги, осмотрел корни, остатки аркад, стены строения.

Нигде не нашел ничего подозрительного. Никаких следов раскопок или знаков, никаких римских цифр, нацарапанных на стенах. Это были просто старые, давно заброшенные руины и мрачное дерево, которое могло бы присниться в кошмарных снах многим богобоязненным горожанам.

Внезапно сзади, у входа в разрушенную часовню, треснула ветка. Вийон обернулся, вспугнутый, держа руку на чинкуэде. Около арки стояли трое мужчин, закутанных в длинные серые плащи.

Они явно не были удивлены встречей. Спокойно, без спешки вошли внутрь, а потом каждый из них трижды преклонил колени.

– Здравствуй, добрый человек, – отозвался один из незнакомцев.

Вийон замер. У мужчин, кажется, не было дурных намерений, хотя они и были вооружены. На спине одного висел арбалет, а остальные носили под плащами корды. Поэт не знал, что ответить. На всякий случай он преклонил колени – тоже трехкратно.

– Я рад вас приветствовать, – сказал он. – Вот только я не добрый человек, но вор, разбойник и пьяница, полный надежды, что после искупления он сможет пройти во врата рая.

– Мы тоже не добрые люди, – ответил незнакомец. Длинные белые волосы выбились из-под его капюшона. – Тогда подождем христианина, что окажется лучше нас. Вскоре он должен прийти.

Вийон кивнул. Догадался, что вот-вот станет свидетелем некоего странного обряда – вызывания духов, а может, и почитания дьявола. Кажется, эти люди приняли его за одного из своих. Он не знал, что предпринять – убежать или остаться и изображать человека, посвященного в тайну? Он доверился Господу и принялся покорно ждать, что произойдет.

– Давно ли сюда приходите? – спросил через минутку незнакомец.

– Недавно.

– Жаль, потому что я тоже, – прошептал тот. – А я рад был бы послушать о добрых христианах. Возможно, они сумели бы отпустить мне грехи.

– И много их у вас?

– Сколько звезд на небе.

– Точно так же, как и у меня.

– О нет, – сказал тот. – У меня-то наверняка побольше. Даже настоятель Вальтер не принял у меня покаяния и не назначил искупления, – добавил шепотом.

Где-то позади раздались голоса. А потом внутрь руин вошло несколько человек. Все были одеты скромно – в плащи с капюшонами и серые уппеланды. Вийон понял, что среди них были и женщины. Люди прибывали, то и дело подходил кто-то еще. По звону рыцарских острог, по красной и синей материи, что тут и там выглядывала из-под темных плащей, по усам, бородам и коротко остриженным головам можно было предположить, что собрались тут как патриции из города, так и представители рыцарского сословия. Рядом с ними стояли, преклонив колени и переглядываясь, нищие и калеки, старцы и простые селяне. Пастухи и слуги. Прекрасные дамы и безобразные старухи.

– Братья и сестры!

Вийон вздрогнул. Горбун из собора, одетый в черные пятничные одежды, появился в руинах, словно черт из магической шкатулки. Он встал рядом с Древом Умерших, и могло показаться, что фигура его растет, делается мощнее, почти нависает над собравшимися.

– Собрались мы тут, гонимые страхом и тревогой перед близящимся Зверем, что преследует город и вскоре сделает так, что улицы Каркассона омоются кровью. Невозможно его победить, поскольку он – творение и дело дьявола, Демиурга зла, владыки тьмы и неправедности. Отворите же сердца к истине и убедитесь, каково истинное лицо мира, который видится вам лишь тюрьмой и ловушкой. Зверь делает очевидным, что мир, на который вы смотрите, зол, что это ад и вековечная дорога проклятия. Мир, что окружает нас, принадлежит дьяволу и его демонам. Нет в нем справедливости и благообразия, нет милосердия и милости. Священники и монахи врут вам, твердя, что они смогли бы спасти душу от Демиурга, ибо Церковь – это Блудница Вавилонская, которая уже много столетий пребывает во власти дьявола!

Слушающие опустили головы. Голос говорящего окреп, зазвучал как ангельские трубы и совсем не напоминал бормотания глупого слюнявого горбуна.

– Священники и монахи не обладают силой, способной защитить вас от Зверя! Разве не молитесь вы в храмах о помощи и милосердии? И были ли молитвы ваши услышаны? Нет! Когда верные молили Бога о прощении, на них упал колокол, убивший множество людей. Фальшивая сила Церкви сломалась в столкновении со Зверем, да к тому же священники, как и сам демон, служат одному и тому же господину – князю тьмы!

Вийон поднял голову и задрожал. Горбун и правда вырос, выпрямился.

– И как нам защищаться от демона, брат?! – спросил кто-то из собравшихся. – Как мы можем спастись? Должно ли нам покинуть город?

– Если откроете глаза на истину, Зверь вас не тронет. Более того, вы спасете свою бессмертную душу и выведете ее из телесной неволи. Освободите ее, раз уж все мы обречены быть пленниками в этом мире, в ужасных, падших и искалеченных телах. Мы – ангелы, которые много веков назад согрешили перед Отцом Света и были обречены на существование в телах смертных. Пока вы пребываете в них, вы зависите от воли Демиурга и посланного им Зверя.

– И что же нам делать? – спросил кто-то.

– Освободитесь от земной оболочки! Примите консоламентум, и тогда плененный в вас ангел получит свободу после смерти тела и вернется на небеса, чтобы соединиться с Отцом Небесным. Когда-то давно и у меня на глазах была пелена. Но я прозрел, когда годы назад Добрые монахи показали мне здесь, в этом самом месте, что мир наш – тюрьма. Пойдите вслед за мной – и станете Добрыми людьми. Откройте душу вашу консоламенту, как делает нынче наш брат Винсен, и злые демоны не притронутся ни к вам, ни к вашим семьям.

Консоламент, Добрые люди… Вийон уже знал, во что он встрял. В Каркассоне больше двух столетий после крестовых походов продолжает действовать секта альбигойцев! А горбун наверняка один из их Перфекти – катарских Совершенных, которые столетия тому назад странствовали по всему Лангедоку, проповедуя свою веру и одаряя верных утешением.

Горбун уже вознесся над верными – огромный, прекрасный, гордый и несгибаемый, словно ангел. Вийон удивился. Казалось ему, что Совершенный растет и делается сильнее, что он уже выше на несколько голов всех здесь присутствующих и даже – что из спины его появляются серебристые крылья.

Горбун направился к Вийону! Нет! Прошел мимо в шаге. Из толпы выступил юноша, который отвесил калеке троекратный поклон. Поэт дрожал от волнения. Боялся, что его узнают. Готов был схватиться за кинжал.

– Проси со мной Господа, чтобы тот захотел сделать меня Добрым христианином и довел до доброго конца, – прошептал юноша.

– Да снизойдет Господь, чтобы сделать тебя Добрым христианином, – ответил горбун. – Ты здесь, чтобы принять утешение и прощение грехов, удостоиться милости через Добрых христиан. Это – духовное крещение Иисусом Христом и Духом Святым! И если стоек ты в своем намерении освободиться от земной оболочки, назови Господа именем Его.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя как на небесах, так и на земле. Хлеб наш присносущий[51] дай нам днесь. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Ибо твое есть Царствие, и сила, и слава, во веки веков. Аминь.

Вийон посматривал на это искоса. Значит, вот как выглядел консоламент, о котором ему доводилось слышать и о котором читывал он в книгах. Только что услышал он «Отче наш» в катарском варианте.

– И вот спрашивает нас брат наш, отпустим ли мы ему грехи его. Ибо сказал Господь: не судите, и не судимы будете; не презрите, и не презираемы будете; прощайте, и да простится вам!

– Прощаем, – повторили хором все присутствующие, и Вийон, хотел он того или нет, сделал так же. Поэт не знал, насколько велики могли быть грехи этого юноши; однако не подлежало сомнению одно: наверняка были они многократно легче, чем его собственные.

– Брат Винсен, не утаил ли ты грехов? Желаешь ли по собственной воле и без принуждения принять нынче духовное крещение, понимая, что оно означает? Хочешь ли освободиться от телесной оболочки, дабы подобно ангелу подняться над этим страшным миром? Хочешь ли сделаться Добрым христианином?

– Благословите меня.

– Крещу я водой, но тот, кто придет после меня, – сильнее меня. Он окрестит вас Духом Святым и огнем.

Горбун подошел ближе и положил руки на плечи юноше.

– И когда Павел наложил на них руки, Дух Святой низошел на них. И пусть низойдет так и на тебя в сей час. Прими благословение от Бога и от нас. Пусть Бог благословит тебя и пусть хранит душу твою от злой смерти, и приведет тебя к доброму концу. И пусть сбережет тебя от Зверя.

Один из Кредентес подал горбуну Священное Писание. Тот поднял Евангелие вверх, а потом положил его юноше на голову.

– В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…[52]

– …Итак, Винсен, теперь ты Добрый христианин. Помни о постах и аскезе. Нельзя тебе жить телесно, творить зло, клясться, красть, убивать, есть мясо и прочее, что есть результатом соединения. Ведь во всех живых существах заключены духи ангелов, что были сброшены с небес на землю, а убивая их, заставляем мы наших братьев вечно странствовать из тела в тело – без цели и к погибели. А вы радуйтесь, верующие, ибо еще один из вас счастливо достиг избавления и отныне не должен пугаться Зверя.

Верные принялись преклонять колени и троекратно кланяться.

– Помоги нам! – крикнула какая-то женщина. – Спаси от Зверя. Молю…

– Всякий, принявший консоламент, – сказал горбун, – будет свободен от страха пред демоном. Но и вы, честны́е Кредентес, не должны бояться его дыхания. Высматривайте знаки! Высматривайте цифры от Бога, которыми тот предостерегает от близящегося несчастья. Если же увидите их, бегите оттуда как можно скорее, и ничего с вами не случится!

Вийон склонил голову. Не слушал уже. Знаки… Цифры, которые горбун вырезал на стенах и дверях, были сигналом для альбигойцев, что вскоре в этом обозначенном цифрами месте случится несчастье. Значит, вот в чем дело… Церковь была бессильна перед лицом катаклизмов, обещающих пришествие Зверя. И не смогла бы их сдержать. Поэтому перед лицом смерти и под влиянием угроз мещане и рыцари отворачивались от римского креста, чтобы обратиться к вере Добрых людей… Но кем были эти Добрые монахи? И какую роль во всем этом играла Марион? И откуда, черт побери, горбун знал, где произойдут очередные катаклизмы?

Он поднял голову и замер. Горбуна уже не было подле дерева. Черт побери, куда же он пошел? Вийон бросил короткий взгляд назад. Катары стояли на коленях, опустив головы, а калека проталкивался между ними, уродливо раскачиваясь. Совершенный уменьшился в размерах, посерел. Вновь сделался отвратительным горбуном в порванной йопуле и быстро шел в сторону выхода.

Вийон не мог потерять его из виду. Вскочил на ноги и двинулся за Совершенным, провожаемый удивленными взглядами. Кого-то оттолкнул, кому-то наступил на ногу. Знал, что так легко навлечет на себя подозрения, но рисковать не мог. Горбун вот-вот мог исчезнуть из виду. Он выскочил за арку церквушки и остановился, тяжело дыша. Лес тонул во влажном тумане, а горбуна и след простыл…

Вийон напрягал зрение, пытаясь пронзить взглядом туман. И увидел карлика! Далеко, в овраге, заметил прихрамывающего калеку. Вор не стал ждать. Пустился бегом – от дерева к дереву, от куста к кусту. Прятался, когда ему казалось, что преследуемый может обернуться, бежал быстрее, когда тот вжимал голову в кривые плечи и шел лесом. Вийон был уже уверен, что горбун от него не сбежит.

* * *

– Изабель, Марго, что с вами случилось?

Дети обернулись к отцу, и Алоиз задрожал. У его дочерей были выдавлены глаза. Из черных дыр капала кровь…

– Боже! Дети! Мои дети! – зарыдал Алоиз.

– Зверь уже близко, – сказала Изабель мертвым голосом. Указала на запад рукой без пальцев.

Ее сестра захрипела. Плевалась кровью. А потом раскрыла лохмотья, показывая отцу разрезанный живот, из которого вываливались внутренности.

– Случатся еще три несчастья. Они обещают приход Зверя, что уничтожит город.

Алоиз бросился к детям. Хотел схватить Изабель за руку, но… не почувствовал под пальцами ничего. Рука прошла сквозь ее тело, словно сквозь дым.

Призрак его дочери обернулся… Теперь была она куда страшнее. Раскрыла окровавленные губы, рот, полный острых зубов, а потом побледнела, сделалась полупрозрачной и с воем улетела куда-то вверх…

Купец остался один на узкой улочке. Бегом бросился к своему дому. Словно буря ворвался в ворота и вбежал в вонючий, грязный двор.

Дочери его играли в компании соседских ребятишек. Вернее сказать, со смехом убегали от Винсента, который гнался за ними, держа за хвост труп крысы.

– Марго! Изабель!

Они послушно подбежали к отцу. Были целы и здоровы. Купец заключил их в объятия и заплакал.

– Что с тобой, господин отец? – спросила старшая и более смелая Изабель.

– Что с нами будет? – выдохнул купец. – Что будет со всеми нами?!

– Ничего с вами не случится… Мы с сестрой помолимся за ваше здоровье… Вместе с Богоматерью. Да, отец. Все будет хорошо, – прошептала Изабель.

Увы, Алоиз этих слов не расслышал.

* * *

Вийон догнал горбуна на третьем проеме моста, что соединял Нижний город с верхней частью Каркассона. Протиснулся сквозь толпу калик перехожих и нищих, в последний миг увернулся от повозок, что везли на рынок сельдь и бочки с вином. Отогнал двух бездомных собак, которые хотели добраться до его порванной йопулы, и проскользнул мимо сборщиков налогов, занятых спором со старым евреем, что нес на торг плетеную корзину, полную чеснока и лука.

Горбун стоял у каменного креста в третьей из двенадцати арок моста, спиной к Вийону и шумной улице. Поэт приблизился, держа под плащом вытащенную заранее чинкуэду. Когда оставалось до него еще пару шагов, горбун обернулся. Глянул испуганно влево-вправо, но бежать было некуда. Разве что прыгнуть во вспухшую от осенних дождей Оду.

Вийон схватил его за плечо и толкнул на крест. Горбун застонал, дернулся, но вор без труда удерживал его, закрывая от людей. А потом приставил к его горлу клинок.

– Отчего ты хочешь привести Зверя в город?!

– Не я! – прохрипел горбун. – Не я. Не я это сделал.

– Ты и твоя секта боретесь с Церковью. Из-за Зверя люди отворачиваются от попов и усиливают ваши ряды. Вместо того чтобы ходить на исповеди, принимают консоламент! Только вы получаете выгоду от несчастий.

– Это не я призываю Зверя… Молю, выслушай меня!

– Если не ты, то кто?

– Скажи инквизитору, что настоятель Вальтер из парафии Святого Назария… Он знал тайну. Он знал, что случится. У него нужно искать след…

– Во-первых, откуда ты знаешь о тайне настоятеля? А во-вторых, я не слуга инквизитора. У меня договор только с отцом диаконом. Взамен на помощь в деле Зверя он позволил мне остаться в городе, чтобы отыскать одну персону, с которой тебя видели. С этой блудницей и связан мой очередной вопрос. Важнейший для меня. Где Марион? Какая связь между ней, твоей сектой и Зверем?

– Ма… Марион?

– Да. Марион, шлюха из борделя Ого, которая ушла оттуда две недели назад. Никто ее не видел, никто о ней ничего не слышал, но вроде бы видели ее с тобой. Слушай, – выплюнул Вийон прямо в лицо горбуну, – срать я хотел на Зверя, инквизицию и на весь этот вшивый вонючий город. Я хочу отыскать Марион. Я должен ее увидеть.

– Не спрашивай о ней…

– Отчего?

– Марион ушла. Нет ее уже. Нет той женщины, которую ты знал…

– Она погибла? Ты убил ее, шельма! – Вийон сжал пальцы на горле у горбуна.

– Она потеряла сама себя. Отдала…

Вийон заглянул прямо в глаза горбуну. Совершенный смотрел не на него. Смотрел куда-то над его плечом.

Вдруг поэт услышал свист. Сразу же отпустил горбуна, упал на колени, ведомый безошибочным воровским инстинктом.

И только поэтому лезвие меча, которое должно было лишить его головы, рассекло воздух и выбило искру и щербину в каменном кресте.

Вийон мгновенно перекатился на бок, вскочил, в руке его блеснули чинкуэда и выхваченный из-за голенища сапога кинжал.

Они стояли перед ним втроем.

Справа высокий муж с остриженной по рыцарской моде седой головой, со шрамом на виске, левой брови и щеке, в сером плаще, из-под которого выглядывал фрагмент кармазиновой куртки. В руке он держал обнаженный корд. Слева – тот, кто миг назад хотел убить Вийона: молодой, длинноволосый, в белой якке, наброшенной на шнурованную по бокам кожанку. В руке его был выщербленный меч. Сзади оставался третий – в шапочке и кожаном кафтане. И с мерзким на вид моргенштерном.

Рыцарь, оруженосец и слуга. Вийон видел этих троих в разрушенной часовне около Древа Умерших. Они были катарами…

– Тебе повезло, Добрый брат, что мы успели, – подал голос седоволосый. – Этот гад прицепился к тебе как репей к собачьему хвосту. Волочился за тобой от самой часовни.

– Это шпион инквизиции, – проворчал молодой. – Слуга Вавилона, который святой Иоанн называл матерью греха и мерзости.

– Зарубим его! – обронил нетерпеливо рыцарь. – И дело с концом.

– Нет, – сказал горбун. – Отпустите его, пусть уходит.

– Ты обезумел, брат?

– Я все сказал.

Рыцарь кивнул.

Горбун отступил и двинулся через мост, раскачиваясь из стороны в сторону. Вийон хотел броситься следом, но седоволосый загородил ему дорогу.

– Куда ты, сукин сын? Мы еще не закончили.

– Ты и правда хочешь его отпустить, брат Мюрдош?

Поэт осмотрелся. Не пойми отчего, но мост был пустым. Вокруг лавок, будок и лотков не видно было ни единой живой души. Осенний ветер подхватывал с земли пыль, рвал полотняные навесы.

– Добрый Человек ошибался. Убейте его! – приказал рыцарь.

Вийон отхаркнул, сплюнул под ноги густой слюной. Растер ее в пыли.

– Развлечемся, – сказал мрачно. – Вы уже составили завещания, честной народ? Поручили душу Богу, а последние сребреники – своим шлюшкам?

– А ты свое написал? – спросил седоволосый.

– У меня немного богатств, которые я мог бы кому-то завещать…

Рыцарь опустил корд, довольно легкомысленно отнесясь к Вийону. Взглядом дал знак своему пажу.

Вор не стал ждать ни мгновения и как молния сам бросился на длинноволосого оруженосца. Принял удар его меча на скрещенные перед собой клинки кинжалов, одновременно отвесив ему мощный пинок в пах. Оруженосец завыл, подавился слюной и рухнул на колени. Оружие выпало у него из руки, зазвенело о камни.

Седоволосый крикнул.

Прислужник махнул моргенштерном.

Промазал.

Шипастый шар чуть задел руку Вийона.

– Ну, давайте, пуйники! – прошипел поэт. – Вперед, херы вы мохнатые! Что зенки вылупили?!

– Убить его! – рявкнул седовласый. – Вперед!

Бросились на него чуть ли не одновременно. Прислужник слева, рыцарь – со стороны лотков. Вийон отбил кинжалом удар меча, молниеносно упал на землю и перекатился через плечо. Слуга снова махнул моргенштерном, едва не попав по своему господину.

Поэт вскочил. Хотел бежать на западную часть моста, к Нижнему городу, но дорогу уже загораживал длинноволосый оруженосец, который только пришел в себя. Поэтому Вийон развернулся и помчался в другую сторону.

– В здравом уме и твердой памяти, из того, чем милостиво одарил меня Господь (и куда меньше – люди!), в бедствиях моих пишу завещание, в знак последней воли моей, единственной и неотменяемой! – выдохнул сквозь зубы.

Враги мчались следом. Но Вийон был быстрее. Бежал что есть духу по опустевшему мосту. Понял уже, отчего тут так мало людей. С востока, от Высокого замка, шла процессия флагеллантов. Были их сотни, возможно, тысячи… Вийону показалось, что чуть ли не весь Каркассон выполз на старый мост проявить покорность воле Господа. Головы, покрытые капюшонами с вырезами для глаз, склонялись покорно под свистом кнутов, бичей и ремней, падающих на нагие спины, рассекающих кожу, исторгающих из полуголых тел ручейки крови, оставлявшей пятна на брусчатке.

– Господь всемогущий, Боже праведный и истинный человек, Ты, что родился без греха из тела Девы Марии, Ты, что принял муку и смерть на древе истинного креста, Ты, чьи руки и ноги были пробиты, Ты, чей бок ранило копье, а из раны той вышла кровь, благодаря которой были мы искуплены от грехов, – дай мне слезу той воды, что вышла из Тебя, дабы обмыть мое сердце от всяческой грязи и любого греха, – повторяли тысячи уст.

Вийон ворвался меж искупающих грехи, растолкал первые ряды, оказался в середине толпы. Рыцарь и его люди ругались, орали, толкались где-то позади. Смерть была близко, очень близко.

– Спасайте, честной народ! – крикнул Вийон. – Еретики гонятся за мною! Альбигойцы, почитатели Зверя!

Никто не обращал на него внимания и даже не посмотрел в его сторону. Кнуты и ремни в размеренном темпе падали на голые спины, грохотали колотушки, люди танцевали, тряслись, топали, хлестали себя по спинам и загривкам.

– Libera nos, quaesumus, Domine[53] – таков был ответ на его крики.

Уже высмотрели его! Уже заметили. Первым бросился в его сторону оруженосец. Рубанул сверху, быстро словно змея! Вийон отбил удар, одновременно выпустив кинжал и прихватив левой рукой рукав врага, притянул того к себе. Оруженосец хотел воткнуть пальцы ему в глаза, но поэт уклонился, схватил того за пояс, прыгнул ему за спину, а потом воткнул чинкуэду чуть выше поясницы. Оруженосец захрипел, задергался, Вийон придержал его в объятиях. Юноша хрипел, плевался кровью, она текла по кожаному панцирю, смешивалась в пыли и прахе с кровью бичующихся. Никто не обращал на них внимания.

– Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio, contra neąuitiam et insidias diaboli esto praesidium…[54]

Вийон замер. Стоял неподвижно, держа окровавленного противника, забрызганный кровью бичующихся, окруженный толпой бьющих себя людей. На верху каменной стойки моста он вдруг заметил выцарапанный знак ІІІ. Римская «тройка»! Знак Зверя.

Бич пал на них совершенно неожиданно. Вийон взвыл, когда ремень рассек ему кожу на щеке, затылке и спине. Заорал и выпустил умирающего, заслонился рукой. Кто-то толкнул его, кто-то дернул. И только благодаря этому удар, нанесенный кордом седоволосого, только рассек ему кожу на плече и спине, а не перерезал ему поясницу и кости…

Поэт бросился в толпу. Седоволосый прыгнул следом, рубанул снова, на этот раз – промазал. Потом ткнул, но и тычок этот увяз в толпе. Вийон упал, снова получил батогом, кто-то пнул его, толкнул, наступил на ногу. Окровавленный и в синяках, он полз среди пинков, а рыцарь пробивался следом.

Кинжал! Где тут был кинжал?! Вийон заметил его, развернулся на четвереньках в том направлении, но чья-то нога отшвырнула оружие в сторону. Кинжал исчез среди босых ног.

– …Imperet illi Deus, supplices deprecamur: tuque, Princeps militiae caelestis, Satanam aliosąue spiritus malignos, ąui ad perditionem animarum pervagantur in mundo, divina virtute, in infernum detrude…[55]

Их окружало шествие женщин. Молодые, обнаженные до пояса, скрыв лица под капюшонами, из-под которых выбивались черные и светлые локоны. Кающиеся дамы, готовые пожертвовать своим телом и терпеть боль, чтобы вымолить защиту от Зверя. Кровь стекала по их прекрасным грудям и спинам, оставляя на полуголых телах темные полосы.

Вийон уже поднимался на ноги. Но кто-то пнул его в голову, и поэт опрокинулся навзничь. Крикнул, когда увидел над собой готового к удару седоволосого. Протянул руку в сторону – и тут его пальцы нащупали что-то холодное и скользкое… Рукоять меча, выпущенного из рук оруженосцем! Это был знак. Знак Божий. А может, воровское счастье Вийона?

Он заслонился в последний момент. Отбил корд, перевернулся на бок и вскочил с земли. Седоволосый уже примерялся ударить сверху, потом отдернул клинок, готовый уколоть. Поэт ускользнул от острия почти чудом.

Толпа флагеллантов разделила их, разбросала, разнесла по разные стороны моста. Вийон ударился об один из деревянных прилавков.

Знаки… Они были везде. На будках, на каменных стойках моста, на полотняных навесах.

– Горожане! – захрипел Вийон, но из горла его вырвался едва лишь шепот. – Люди-и-и! Убегайте! Тут знак Зверя! Будет катастрофа. Бегите с моста!

– …Oremus. Deus refugium nostrum et virtus, populum ad te clamantem propitius respice; et intercedente gloriosa et immaculata Virgine Dei Genitrice Maria, cum beato Josepho eius Sponso…[56]

Таков был их ответ. Вийон взмахнул окровавленным мечом, ударил рукоятью ближайшего из флагеллантов, но никто его не слушал. Никто не обращал на него внимания. Он должен был бежать! Бежать как можно скорее!

Находился он у четвертого пролета моста. Ближе к Каркассону, чем к Нижнему городу. Развернулся в сторону цитадели, и вдруг клинок корда разбил доски, перерезая жерди, к которым был привязан полотняный навес. Вийон отскочил. Ворвался между лавок, разодрав йопулу о гвоздь, вскочил на каменную балюстраду.

Седоволосый бросился следом. Они сошлись рядом с бичующимися. Звенела сталь, клинки встретились снова. Бились как равный с равным: удар, блок, укол, уход, дистанция…

– Убегай! – крикнул Вийон. – Мост упадет! Уходим!

– Ступай в ад, глупец! – рыкнул рыцарь.

Разбойник ударил изо всех сил. Лупил, словно молотом по наковальне, отбивал уколы, пытаясь любой ценой пробиться к концу моста. Он должен был отсюда сбежать! Должен был выжить. Должен был найти Марион!

Седоволосый ничем не выдавал себя, лицо его ни капли не изменилось, но острый слух Вийона выхватил тихий хруст камня за спиной. Тот второй… Слуга заходил с тыла! Поэт не мог прыгнуть в толпу, потому что справа от него стояли кучи бочек и мешков. Единственное, что он мог сделать, это…

Солнце… Оно давно уже выглянуло из-за туч, кладя кровавый отсвет на мост, обводя алым башни Каркассона.

Вийон услышал свист воздуха, рассекаемого цепью, – это слуга размахнулся моргенштерном! Поэт моментально отступил, припал к земле и махнул мечом у себя за спиной.

Тень слуги, легшая на купеческую лавку, пошатнулась, когда меч проткнул ему бок. В этот же миг шипастый шар раздробил череп рыцаря, который как раз подался вперед, чтобы приколоть Вийона кордом.

Мост внезапно вздрогнул. Каменные опоры начали с грохотом рушиться. Поэт почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он перепрыгнул над большой трещиной и добрался до широкой балюстрады. Оглянулся, чтобы посмотреть на процессию флагеллантов.

– Бегите! – крикнул им.

Поздно!

С грохотом треснули каменные подпорки и свод моста. Две опоры упали в реку, потянув за собой людей. Хоральная мелодия, свист кнутов и грохот колотушек превратились в стон, крики, хриплый рев ужаса и боли. Ряды полуголых фигур замерли, а потом вся толпа бросилась – воя и топча падающих – прочь с моста, подальше от пропасти, от реки, в которой метались тонущие.

Вийон стоял на балюстраде. Из ран его текла кровь, тело била дрожь, силы покидали его. Зверь вновь прошел в шаге от него. И по-прежнему целые лиги отделяли его от Марион.

* * *

– Все потихоньку проясняется, – сказал диакон. – Этот адский горбун и его секта альбигойцев хотят привести Зверя, чтобы уничтожить Церковь в Каркассоне. Я должен как можно скорее связаться с инквизитором. И поручить стражникам схватить горбуна.

– Ай! – крикнул Вийон. – Не так сильно.

Он лежал на лавке, а диакон, который, как оказалось, был также и цирюльником, зашивал ему рану на спине.

– И должно болеть. Неплохо тебя украсили. Для такого пройдохи, как ты, это всего лишь парочка благородных шрамов, которыми ты будешь хвастаться перед продажными девками.

– Горбун уверял, что это не он призывал демона, – сказал вор. – Просил передать это инквизиции. Поэтому я говорю об этом вам. Ну и однажды он спас мне жизнь… Второй раз тоже хотел спасти, но его не послушали.

– Врал. Как говорил Бернар Ги, даже ученые мужи бывают сбиты с пути еретиками, которые преисполняются гордыни, когда видят, как они могут ими крутить.

Вийон снова заохал, когда священник продолжил накладывать швы на рану.

– Похоже, дело идет к скорой развязке. Мы нашли тело одного из нападавших, которые хотели тебя убить. Это Мюрдош де Вермий. Дворянчик из обедневшего рода, из-под Русильона, его давно подозревали в связях с еретиками. Полагаю, что по этой ниточке мы быстро доберемся до клубка, а при случае – сплетем не одну петлю для виселицы.

– И все же, отче, полагаю, мы еще всего не знаем. Не знаем тайну, которую, по словам горбуна, скрывал настоятель вашей парафии. Кем были Добрые монахи, о которых вспоминал горбун? Те, которые, по его словам, склонили его к катарской ереси? Которые говорили устами Жана Валери? Есть много загадок, на которые мы не знаем ответа. Возможно, в основе всего этого лежит какая-то мрачная история, в которой замешан покойный священник Вальтер. В любом случае его что-то связывало с горбуном… Мне было бы интересно узнать, что именно.

– К чему ты ведешь?

– Кто были те Добрые монахи? Наверняка альбигойцы! А если они происходили из того монастыря, в котором мы были? Ай!

– Сен-Роше-де-Пре – единственный монастырь в окрестностях. Препозит настаивает, что в его аббатстве никогда не случалось греха апостазии.

– И это с тем же успехом может означать, что он что-то скрывает. А если это монахи из аббатства некогда впали в ересь, то где искать сведения о них? В ежегодниках?

Диакон замер с окровавленной дратвой в руках.

– О таком не станут писать ни в одной из монастырских хроник. Но, возможно, ты найдешь эти данные в свитке мертвых.

– А что это такое?

– Книга, в которой записывают имена и прозвища умерших братьев. Даже тех, кто был изгнан из ордена – ведь тогда они становятся мертвыми для остальных братьев.

– А приор даст мне доступ к таким книгам?

– Я напишу ему письмо. Официальное, в котором представлю тебя своим секретарем, будешь искать имена заслуженных братьев, которых, скажем, мы хотим упомянуть в молитвах к Господу во время благодарственной мессы, посвященной удаче и счастью аббатства. Когда же окажешься в монастыре, держи глаза и уши широко открытыми.

ІІ

– Воистину достойно и справедливо, что отец Бернар помнит о нашем скромном аббатстве, – сказал брат тезаурарий[57], кладя очередную толстую книжищу на tabula plicata, за которой сидел Вийон. – Выбирайте мудрых братьев, о чьих достоинствах стоит вспомнить.

Только-только началась вечерня, поэтому в монастырском скриптории, что находился на втором этаже капитулярия, было совершенно пусто. Возможно, по этой причине тезаурарий – низкий и толстый монах с безволосой головой и тремя подбородками – позволял себе относительно Вийона маленькие нежности. Сперва, словно бы случайно, задел рукой грудь поэта, потом наклонился низко, болтая что-то бессмысленное, причем губы его и язык находились опасно близко от уха Вийона. И наконец, бесцеремонно похлопал вора по бедру. Вийон переносил все это со спокойствием, достойным Зенона-стоика, и с кротостью в духе Сенеки. Ведь любая страница книги в полотняном переплете могла приблизить его к разгадке тайны.

– Эта благодарственная месса – не что иное, как увенчание вашей набожной жизни, – сказал Вийон. – Всем ведь прекрасно известно, что монастырь ваш никогда не запятнан был грехом апостазии. А это достойно похвалы, брат.

– А и правда, – монах наклонился к уху Вийона и вновь почти коснулся его языком. – Во всем Лангедоке не найдете вы стольких достойных и богобоязненных братьев. Нет у нас содомии, как в Клюни или Сито́, не дают тут воли порочным желаниям, – язык его защекотал ушную раковину Вийона. – Ведь вам наверняка известно, что в других монастырях монахи частенько предаются безбожной содомии с мужчинами. Тьфу! Срамота божья!

Вийон деликатно снял руку монаха со своего колена. Тот облизнулся мерзко и побрел в библиотеку. При этом хихикнул жеманно и подмигнул поэту.

Франсуа вздохнул и углубился в книги. Ах, эти духовные лица! Вечно в голове у них аморы. Несколько лет назад его прекрасно складывавшаяся карьера была погублена, когда он ткнул кинжалом священника Сермуаза, – стал слишком назойлив и сделал ему предложение, рядом с которым похотливые фантазии обитателей Содома выглядели как невинные игры малых ребятишек со своим естеством.

Он вернулся к чтению. Переворачивал листы, неровно вшитые в книгу. Двигал толстенные тома и не мог найти ничего, что навело бы его на след оных Добрых монахов, о которых вспоминал горбун.

Кем они были? Происходили ли из этого монастыря? Свитки мертвых об этом не упоминали. Это были списки братьев, умерших от старости или болезней, и рядом почти с каждым именем имелись различные эпитафии, стихи или молитвы. Некоторые страницы были истрепаны, другие – порваны: как видно, нелегкая у них была судьба. Большая часть их была переплетена в кожаные или полотняные обложки, подрезанные, если оказывались слишком большими.

Он дошел до конца. Просмотрел все книги умерших, начавши с года Господня 1371, и не нашел ничего подозрительного. Не знал, стоит ли искать еще раньше. Все же горбун вспоминал, что Добрые монахи обратили его в веру катаров лично. А это значило, что он должен был встречаться с ними. Сколько ему могло быть лет? Сорок? Пятьдесят? В любом случае, не больше шестидесяти.

Но если бы некие монахи и правда сделались еретиками, поместили бы их имена в книгу умерших? Погоди, погоди… Каждого монаха обычно вписывали два раза. В первый раз – когда он вступал в монастырь, и во второй и последний раз – когда он умирал. А будет ли отмечена смерть еретика? А может, в таком случае приор или скриба предпочли бы выскрести его имя, затереть любой след и убрать его из списка богобоязненных братьев? А значит, им пришлось бы замазывать либо стирать имена, вписанные в книгу, когда брат апостат принимался в монастырь. А потому, быть может, Вийону следует искать не имена, а такие места в книге, которые кажутся выскобленными и затертыми.

Он снова вернулся к фолиантам, которые уже просмотрел. Теперь он не читал – пальцы его скользили по шершавой бумаге, по свиткам и рулонам. Он присматривался к листкам, ища вычеркнутые имена или поврежденные места.

Не знал, как долго это продолжалось. Неожиданно под годом Господним 1414 его пальцы наткнулись на странность. Он замер. Страница, которую он просматривал, была неровной. В одном месте, посредине, был наклеен на нее другой клочок бумаги.

Он чувствовал, что под пальцами его может находиться тайна, которая, возможно, приведет его к Марион. Бумага была приклеена крепко. Под ней скрывалась немалая часть страницы в книге умерших. Вийон поднял голову.

– Брат тезаурарий, – сказал он. – Мне нужна ваша помощь. Хочу увидеть книги до года 1371. Буду… весьма благодарен вам за помощь.

Тезаурарий покивал лысой башкой и двинулся вглубь библиотеки, чтобы принести оттуда очередной толстенный том. Вийон осмотрелся вокруг, перекрестился, а потом быстрым движением достал стилет, подцепил кончиком приклеенную бумагу и оторвал ее от страницы.

Под слоем засохшего гессо он сперва не увидел ничего. Поэтому высек огонь и зажег свечку. Приблизил ее к странице. Заметил какие-то нечеткие знаки и линии, которые некогда могли быть буквами. Придвинул книгу ближе к огню…

Надписи были затерты! Давным-давно, много лет назад, записи выскребли. Это были короткие слова – наверняка имена и прозвища монахов, которые оказались обречены на беспамятство. Нынче от них остались лишь неразборчивые следы букв. Вийон не мог прочесть совершенно ничего.

Тайна осталась тайной. Он сосчитал затертые строки. Семь. Семь имен. Добрых монахов было семеро. Семеро еретиков. Хоть какие-то сведения. Хоть какой-то след. Они ли призвали в мир Зверя? Что с ними случилось? Отчего отступили они от веры? Уверен он был в одном – именно эти монахи помогли горбуну стать альбигойцем. Знал ли о них настоятель Вальтер? Объединяло ли что-то его, катаров и горбуна? Что значат странные надписи на глиняных черепках, которые были у Марион и горбуна?

Загадки.

Одни лишь загадки.

Вийон спрятал в сумку оторванный фрагмент листка и захлопнул книгу. Встал.

Брат тезаурарий вышел из библиотеки с охапкой фолиантов. Взглянул удивленно.

– Ты уже закончил?

– Я нашел всех ваших братьев, которые достойны упоминания, – тихо сказал Вийон. – Его преподобие диакон проведет в их честь не одну, а семь месс.

– Ты уже собираешься уходить?! – прошептал монах. – Так быстро?

– Мой долг вам, преподобный брат, растет, как проценты у ростовщика. Теперь, – Вийон взял голову монаха в ладони, – отведите меня к брату Арнальду Достойному.

– Это запрещено, – выдохнул монах. – Брат приор…

– …ни о чем не узнает. А я смогу вас отблагодарить за оказанную помощь.

* * *

Вийон вращал ручку. Отправил деревянное ведро вглубь темной бездны.


Где я могу найти горбуна, брат Арнальд?


Ответа ждал недолго. Цепь звякнула, когда ее дернула рука где-то в темной пропасти колодца. Поэт завращал ручку.


Калека невиновен. Он искупает грех.


Вийон снова потянулся за стилом.


За что?


Ответа ждал всего несколько мгновений.


Найди его и спроси.


И где мне его найти?


На этот раз пришлось подождать подольше. Миновало полтора «отченаша», прежде чем монах дал знать о себе рывком цепи.


Ищи. Просите – и дано вам будет; ищите и обрящете…


Вийон закусил губу. Что бы случилось, если б он поделился с Арнальдом своим открытием, откуда происходят семеро Добрых монахов? Как бы отреагировал Достойный? Что бы сделал? Рассказал бы он об этом открытии приору и другим монахам?


В год 1414 в монастыре дошло до апостазии. Семеро Совершенных имеют какое-то отношение к Зверю?


На этот раз Достойный замолчал. Светлый отблеск внизу колодца поблек, потом снова сделался ярче. Через довольно долгое время монах дал знак, чтобы Вийон вытягивал ведро.


И сказал Господь: ищите и обрящете; но о том, о чем расспрашивали вы в те дни, я вам тогда не сказал. Теперь хочу сказать вам, а вы об этом не спрашиваете. Ступайте в то место, куда до сих пор не бил Зверь.


«Иди в то место, куда не бил Зверь…» И куда же? А может, туда, где до сих пор не было катаклизмов? Вийон напряг свою воровскую смекалку. Где до сих пор не было ни единой катастрофы? Нижний город!


Я должен идти в Нижний город?


Снова тишина. И потом ответ:


Зверь боится.


Вийон замер. Это было нечто новое.


Кого боится демон?


Смерти.


И потому убивает?


Хочет стать бессмертным.


Вийон вытер пот со лба. Ничего не складывалось воедино. Отчего бы Зверю быть смертным? Ведь он демон, дьявол или его слуга. А черт не может умереть – самое большее, может сбросить свою телесную оболочку.

Он не мог нащупать никаких следов, по крайней мере, пока не схватит горбуна.


Почему он хочет стать бессмертным?


Ответа не было долго. Наконец он пришел.


Silentium est}.[58]


Ничего больше. Так много и так мало. Поэт ничего не понял.

– Пойдем, брат, – прошептал монах. – Достойный не хочет больше говорить.

Вийон взглянул вниз. В щели царила тьма. Разговор был закончен.

Вор качнулся и оперся на облицовку колодца. В голове его помутилось. Он собрал несколько элементов этой головоломки, но ни один не подходил к другому. Марион… Горбун. Таинственные черепки, которые он нашел. Семеро Добрых монахов, которые были еретиками и вышли из этого монастыря. Катарский Совершенный – то есть сам горбун… И Зверь, который… боялся смерти. Все это было больше, чем он мог вообразить. Нужно было ехать. Нужно было проверить, что случится в Нижнем городе. Если, конечно же, Зверь должен явиться и там.

Брат тезаурарий обнял его сзади. Вонючее его дыхание вырвало Вийона из задумчивости.

– Пойдем, – шептал монах. – Услуга за услугу, брат!

– Только не здесь.

– Ах, да, – тот ударил себя кулаком в лоб. – Чтобы брат Арнальд Достойный не услышал.

– И давно он тут?

– Мне так кажется, брат, что он, – тезаурарий стал говорить тише, – такой же старый, как и наше аббатство. Я пришел сюда – и тут уже был Арнальд. Я состарился, а Арнальд все сидит в своей келье. Арнальд, – наклонился монах к уху Вийона, – был некогда экзорцистом. Я слышал, как болтали, будто он приказал замуровать себя здесь, потому что не сумел выгнать демона из одной селянки.

Вийон кивнул.

– А другие говорят, что, вместо того чтобы выгнать беса, он пожертвовал собой и…

– И что?

– Принял того в свое тело. А потом приказал замуровать себя живьем… Иди… Иди ко мне… – брат тезаурарий приобнял Вийона сзади. Язык его защекотал поэту ухо.

Вор вздрогнул, молниеносно развернулся и ударил монаха кулаком в живот. Бенедиктинец со стоном согнулся, поэт же пнул его в пах и отвесил с размаху кулаком по затылку. Тезаурарий свалился на землю, захныкал и заплакал.

– За что… – выдавил. – Сгни… сгни…..ешь в тюрьме. Ты… Ты…

– Больше покорности, брат, – прошипел Вийон. – Господь сказал: «Ступай и не греши». Неси покорно свой крест и в страдании своем узри мучение Господа, что умер на кресте за твою бессмертную душонку.

Монах стонал, ругался, корчился от боли. Похоже, слова поэта его не утешили, не заметно было и признаков того, что он хотел покорно нести свой крест. Вийон отвесил ему еще один пинок, развернулся, сплюнул и быстрым шагом двинулся к выходу из подземелья.

* * *

Едва добравшись до деревянных заплот Нижнего города, он уже знал, что опоздал. Подгоняя коня, ворвался между избами, лавками да лотками, на небольшой площади натянул вожжи и оглянулся. Вокруг было тихо и пусто. Не видно было никаких людей, не слышно разговоров, смеха. Не лаяли собаки, не ржали кони. Над крышами домов не поднимался дым. Глухая тишина и ужас охватили мерзкий нижний район Каркассона.

Вийон знал… Догадался уже: что-то случилось. Нигде не видел он знаков, свидетельствующих о приходе Зверя, но это лишь усиливало его беспокойство.

Он соскочил с коня, привязал его к коновязи у колодца. Осторожно подошел к ближайшему дому. Постучал в деревянную дверь. Тишина. Осторожно толкнул ее и вошел внутрь.

В низкой вонючей комнате было холодно и пусто. На столе лежала перевернутая посуда, деревянные тарелки, стоял котелок с выстывшим супом. Окна были выбиты, разорванные пузыри колыхались под сквозняком, огонь в очаге давно погас.

Вийон услышал звук, словно бы отголосок раздираемой материи. В руках его блеснули кинжалы. Он приблизился к столу, из-за которого доносились звуки, и медленно начал все понимать.

Полосы крови на стенах, засохшие красные пятна на полу… Над двумя разодранными телами стояли две адские псины. Двое слуг Зверя, которые еще миг назад лизали человеческую кровь. И Вийон все понял. Догадался, что случилось в предместьях Нижнего города. Этой осенью в лесах по всему Лангедоку добычи было мало. Голод пригнал в Каркассон стаи оголодавших волков.

Еще один звук донесся сбоку. Из окровавленной колыбели выскочила третья бестия. Зарычала, глядя на поэта огненными звериными зенками.

Вийон отступил, стараясь не показывать страх, сжимавший его сердце. Нужно было соблюдать спокойствие.

Впустую!

Серые тела поднялись с земли. Однако не успели схватить Вийона, который быстрее ветра повернулся и кинулся к двери. Челюсти первой твари щелкнули у его бедра, но вор выскочил за порог, захлопнул дверь и подпер ее плечом. Удар, который на нее обрушился, едва не выбил ему сустав из плеча. Дверь зашаталась, затрещали доски. Поэт схватил с земли большой камень, заблокировал им дверь и помчался к коню.

Из окна дома вырвалась серая тень. Огромный волчина выскочил на площадь, развернулся к человеку, замер, низко опустив голову, зарычал.

Вийон остановился. Как зачарованный глядел в желтые глаза зверя. Стоял, не смея сделать и шага, хотя недалеко от него бился у коновязи жеребец, ржал от страха. Позади поэт услышал треск разбиваемой двери.

Волк не выдержал его взгляда. Опустил голову, отступил. И тогда Вийон одним прыжком оказался подле него! Зверь рыкнул, прыгнул, целясь в горло человека, но вор воткнул в него снизу клинок чинкуэды – прямо в глотку. Волк заскулил. Всей тяжестью обрушился на Вийона, повалил его, залил кровью. Мощные челюсти щелкнули у лица поэта, задрожали и сжались в последних конвульсиях.

Дверь в дом с треском распахнулась. Волки мелькнули над порогом.

Вийон отвалил в сторону тело подыхающей твари. Сразу заметил горящие глаза и раскрытые пасти. На четвереньках бросился в сторону взмыленного коня, вскочил на ноги, чтобы запрыгнуть в седло. Ошалевший от ужаса жеребец мотнул головой, ударил передними копытами в грязь, встал дыбом, срывая узду, а потом бросился наутек.

В последний момент! В последний момент Вийон ухватил кинжал в зубы, а пальцы его сжали железное стремя. Конь потянул его за собой, по песку, камням и лужам, унося от ошалевших волков. Йопула и плащ вора порвались на лоскуты. Пока его волочило по земле, затрещали штаны и сумка. Вийон стиснул зубы и подтянулся выше.

Улочки предместья вдруг вскипели. Завыли волки, раздались крики и вопли. Вийону казалось, что испуганный конь несет его прямиком в ад. А потом подпруга порвалась. Жеребец свернул, отбрасывая Вийона прочь, и, освобожденный от тяжести человека, поскакал галопом в боковую улочку. Вийон ударился о каменный фундамент дома и замер в грязи, избитый, исцарапанный, истекающий кровью.

Однако он быстро вскочил на ноги. Смерть прошла недавно и по этому закоулку. На порогах домов, среди грязи и куч мусора, лежали оставленные волками трупы. Вийон побрел узкими улочками. Проходил мимо трупов взрослых, мимо мертвых детей, собак и скотины. Перепрыгивал лужи, в которых мутная вода смешивалась с навозом и кровью. Раз наткнулся на раненого волка. Тот действовал быстро, схватил его за рукав, но Вийон избавился от зверя двумя точными ударами. Шел дальше, кружа закоулками, прячась в пустых сараях и лавках при малейшем шуме.

Остановился внезапно, едва свернув в узкий проулок. Тут лежало пять тел. Четыре рослых прислужника в кожаных кафтанах и чепцах. И пятый… Кривой уродец, горбун, подергивающийся в грязи и навозе!

Вийон подскочил к нему одним прыжком. Горбун был еще жив, дрожал и хрипел. Волки его не пощадили. Лицо его было изуродовано, один глаз вытек, не хватало левой руки. Когда Вийон над ним наклонился, на губах горбуна вздулись кровавые пузыри.

– Я опоздал, – хрипел он. – Не преду-у-упреди-ил никого-о-о. Схватили меня… – кивком указал на прислужников. – Я не суме-е-ел.

Вийон заметил уже на одном из домов след от выцарапанной там римской цифры «ІІ». Получается, стражники поймали горбуна, когда тот оставлял предупреждение?

– Зве… Зверь придет сюда. Беги-и-и…

Вийон покачал головой.

– Сперва я должен узнать правду. Вызвали ли Зверя семеро ере… Добрых монахов из монастыря Сен-Роше? Это были они? Скажи, молю!

Горбун покачал головой, рассмеялся, плюясь кровью.

– Я… я их убил… Я обрек их на смерть много лет назад.

– Как это?!

– Полвека тому… Anno[59] 1414… Я был звонарем… В монастыре. Семеро наших братьев и старый приор… Они были Совершенными. Открыли мне глаза на истину. Но все выплыло наружу. Узнал аббат… И священник Вальтер из Святого Назария…

Вийон замер. Тайна настоятеля, о которой говорил диакон. Не об этом ли шла речь?! Неужели Вальтер много лет назад приказал убить семерых Совершенных? Об этой ли тайне он упоминал при диаконе?

– Говори! – тряхнул он горбуна. – Расскажи все, молю!

– Аббат и священник боялись инквизиции… Хотели скрыть, что в монастыре появилась ересь… Шантажировали меня, и я от страха… выдал моих братьев. Указал место… Древо Умерших. Там они встречались.

– И что? Что было дальше?!

– Священник со слугами устроил на них засаду. Тихо перебили всех. Уби-и-или Добрых людей… Я не был та-а-ам, но знаю… Отрубили им головы. Похорони-и-или на месте. Меня отправили искупать предательство. И ничего не сказали инквизи-и-итору. Никто не знал…

– Отчего же ты искупаешь их вину?

– Некоторое время назад… пришла Марион… Она знала… Кто-то сказал ей, что я бы-ы-ыл… Совершенным. Восьмым из монастыря. Звонарем. Она сказала, что выдаст меня инквизиции, если я не помогу… уничтожить город… Мне пришло-о-ось ей помочь… в колдовстве. Объявился Зверь… Пото-о-ом она хоте-е-ела, чтобы я оглаша-а-ал Слово Божье… Чтобы я снова сделался Совершенным…

Вийон замер. Марион, господи, во что она влезла?!

– Эт-т-то было… – простонал горбун. – Я помогал в колдовстве… Но предупрежда-а-ал. Считал катаклизмы, чтобы Добрые христиане знали, чтобы остерегались и убегали. Искупал свое преда-а-тельство.

– Значит, это Марион привела сюда Зверя?

– Нет… не Марион… Ма-а-арион – служанка…

– Чья служанка?!

– Своего-о-о Господи-и-ина. Убегай. От него. Спасайся, Вийо-о-он…

– Кто ее господин?! – вор тряхнул горбуна. – Как имя Зверя?! Говори же, человече!

– Кто-то знал о моем преда-а-ательстве… Кто-то… Не знаю… Знали об этом настоятель и аббат… Но они мертвы. Знали слуги, но умерли… И кто-то еще узнал… Найди его… Найди и узнаешь… всё…

Горбун захрипел, затрясся. Скончался в луже крови и бычьего дерьма. В объятиях Франсуа Вийона, разбойника, вора и поэта.

* * *

К Древу Умерших он приехал вечером того же дня. Когда воткнул в землю лопату, почувствовал, как по спине его бегут мурашки. Осмотрелся, но осенний лес вокруг разрушенной часовни был пуст. Почти пуст. Он услышал хлопанье крыльев. На край стены уселся ворон. Смотрел на поэта непроницаемыми черными бусинками глаз.

Вийон вернулся к рытью. Выгребал листья из-под дерева и выбрасывал землю на растрескавшиеся каменные плиты старой часовни. Зарывался все глубже, копал широкую яму в том месте, где в земле не было камней.

На глубине два фута что-то заскрежетало под штыком лопаты. Из истлевших тряпок и остатков одежды Вийон вытащил пожелтевший череп.

Хлопанье крыльев заставило его снова поднять голову. Воронов стало больше. Они обсели ветви дерева и стену. Уже не улетали.

Он продолжал копать. Должен был узнать правду. Надеялся, что мертвецы наведут его хоть на какой-то след. Потому что ничего, что привело бы к Зверю, у него не было. Марион он не нашел, а горбун погиб. Оставалось ему только одно – копать.

Скоро под слоем смешанной с глиной земли он отрыл остатки скелета. Потом череп. И еще один. Потом раскопал еще один скелет. Докопал до дна ямы, в которую почти полвека назад бросили мертвые тела семерых Совершенных. Уже понял, как все происходило. Когда брал в руки первый череп, перед глазами замелькали разрозненные картинки. Видел окровавленные руки, поднимающие палаческий меч. Блеск клинка, обезглавленное тело, что в корчах падало на землю. Палачей в капюшонах, бросавших труп в яму…

Четвертый череп.

Вороны вели себя беспокойно. То и дело один из них взлетал, кружил над мрачным деревом и разрушенной часовней. Интересно, на казни Совершенных тоже присутствовали птицы? Потому что это была казнь. Священник пришел сюда вместе с прислужниками, схватил монахов, а потом, после короткого суда, приказал по очереди отрубить им головы.

Пятый череп.

Он копал все быстрее. Близились сумерки, и красное зарево солнца, прятавшегося в туман и испарения, охватило небосклон на западе. Становилось все холоднее, но Вийону было жарко. Он должен был найти хоть какой-то след. Должен был понять, в чем тут дело. Должен был отыскать кого-то еще, кроме настоятеля и аббата, кто знал о предательстве горбуна и о семи Совершенных из монастыря.

На самом дне ямы, между спутанными корнями дерева, он обнаружил шестой череп. Нашел и очередной скелет, но этот почти рассыпался в его руках. Остался еще один. Седьмой.

Он продолжал копать. Вороны сидели неподвижно. Смотрели равнодушными птичьими глазами.

Лопата скрежетала по твердой древесине. Глубоко под полом часовни раскидывались толстые переплетения корней вековечного дерева. Невозможно было воткнуть между ними лопату. Проклятье, где же седьмой череп? Где закопали последний скелет?

Он расширил яму вплоть до каменного фундамента часовни. Не нашел ничего. Что это могло бы значить? Неужели последнего монаха похоронили не вместе с остальными? И похоронили ли его вообще?

Он вылез из ямы и осмотрел останки. Не нашел никаких меток, что могли бы навести его на след. Никаких колец, остатков печаток, пергаментов. Только куски обычной рванины.

Стало быть, все началось пять десятков лет тому назад. Когда в монастыре семеро монахов поддались катарской ереси. Аббат и настоятель из Святого Назария догадались об этом – или наткнулись на какой-то след. Опасались инквизиции. Наверняка аббат трясся над добрым именем монастыря. Вместе они заставили горбуна выдать его сторонников. Тот указал им место, где катары отправляли обряды, то есть разрушенную часовню. Настоятель затаился тут с несколькими своими людьми, схватил Совершенных и приказал их казнить, а потом похоронить под деревом. Имена их вычеркнули из книги мертвых, чтобы стереть всякий их след.

Годы спустя, когда настоятель умер и давно уже не было в живых аббата, кто-то прислал Марион к горбуну. Кто-то знал о том, что случилось, и шантажировал калеку, требуя, чтобы тот помог привести Зверя и снова стал распространять веру Добрых христиан. Возможно, именно этот человек (а может, дьявол?) и слал горбуну и шлюхе таблички с латинскими сентенциями. Кем он был? Может, последним из семи Добрых? Ведь калека утверждал, что сам он был восьмым из Совершенных! Быть может, Зверя призвал тот, чьего черепа не хватало в могиле? А если это так, то отчего один монах избежал кары? Ему даровали жизнь? Но почему? Зачем?

Вийон вытер пот со лба. Наконец хоть какой-то след. Вел он к последнему из семи монахов. Человеку, который по странной причине не был убит под деревом и теперь хотел отомстить за казнь своих собратьев. Кем бы он нынче ни был, он оказался воплощенным Зверем…

Вийон еще раз осмотрел кости. А потом сбросил их в яму и засыпал землей. Он уже знал, что нужно будет сделать. Теперь он должен был спешить. Уже случилось шесть катастроф, обещавших приход демона. Он должен был узнать правду раньше, чем случится последняя – седьмая.

Стая воронов взлетела, шумно хлопая крыльями.

* * *

– У вас чудесный дар убеждения, брат, – сказал препозит. – Множество городских патрициев годами ждут, преподносят щедрые подарки, чтобы только отец Арнальд за них помолился или передал слова утешения. А вы гостите у него чуть ли не беспрерывно. Более того, Достойный всегда без колебаний соглашается на разговор, едва лишь вы этого пожелаете.

– Как видно, брат Арнальд считает меня истинным добрым самаритянином, – ответил Вийон. – Я не хожу к нему, чтобы вместе с ним молиться. Достойный помогает мне разгадать тайну катаклизмов, что одолевают город.

– И как же идет следствие?

– Увы, бродим впотьмах, брат препозит.

– Errare humanum est.[60]

– Вы сейчас попали в точку, преподобный брат. А много ли людей проведало уже брата Арнальда?

– Достойный встречается лишь с теми верными, с которыми сам решает поговорить. Уже случалось, что он помогал братьям из нескольких здешних монастырей. Но со светским человеком он встречается всего лишь во второй или третий раз.

– И кто же с ним говорил еще?

– Много лет назад он принял некоего рыцаря из благородного рода. А какое-то время назад – благородную даму.

– Марион?

– Нет. Звалась она… Я забыл. Но это была благородная госпожа. Герцогиня Безье. Ну, ступайте уже. Брат Арнальд ждет вас.

* * *

Вийон с бьющимся сердцем приблизился к колодцу. Отшельник и правда ждал его. Едва поэт заглянул в щель, как увидел внизу легкую дрожащую тень старика. Старика?

Как мог выглядеть человек, который столько лет провел взаперти в страшных условиях? Отчего он обрек себя на такие лишения? Это невозможно было понять. Поэт потянулся к табличке. Написал:


Я нашел могилу Добрых людей, монахов из монастыря, которых много лет назад убили по приказу настоятеля Вальтера. Но там было шесть черепов. Один из Совершенных выжил в резне. Если этот катар жив, то он – Зверь, который желает отомстить за смерть собратьев.


Ответ пришел сразу.


Ты заблуждаешься. Последний из еретиков не приводил Зверя.


Вийон закусил губу. Интересно, откуда Достойный знал обо всем этом? Быть может, знал он монахов, вырезанных в старой часовне полвека назад? Это было возможно.


Где я могу найти последнего из семи?


Ответа ему пришлось немного подождать.


Ты должен найти не того, кого посчитали мертвым, но Зверя. Дракона семиголового, что приближается к вам.


Как я могу найти Зверя? Ведь это демон.


Демон – он как лев, опирающийся на щит. Вера – хорошая броня от Врага. Но кто сумеет противостоять злому человеку?


Была ли это подсказка? Что она означала?


Зверь – это человек?

На этот раз он ждал долго – только спустя какое-то время монах подал знак, что можно вытягивать ведро наверх.


Только у человека есть свободная воля, чтобы творить зло.


Где я найду этого человека?


Монах долго не отвечал. И это был не тот ответ, которого ожидал Вийон.


Зверь уже сам тебя нашел. Жди и будь терпелив. Finis.


Зверь – это человек. Нет… Это казалось невероятным. Кто мог им быть? «Зверь сам тебя нашел». Кто-то, кого Вийон знал? Вор замер. Почувствовал дыхание холода на висках. Оперся о камни колодца. Хотел спросить еще что-то, но знал, что Арнальд не ответит. Разговор был закончен.

Карлик, шлюха, Зверь, черепки, семеро Совершенных… Все эти образы кружили у Вийона перед глазами. Он задумчиво отложил табличку и двинулся по подземному коридору, пошатываясь и оскальзываясь в лужах. Демон шел к нему. Почему? Зачем? Может, он узнал, что Вийон его ищет и решил сам объявить о своем присутствии?

У него было мало времени. Уже случилось шесть катастроф. Шесть из семи, обещанных перед приходом библейского Зверя. Седьмая должна стать последней, а может, только после этого катаклизма должен появиться демон? Демон… Кто мог оказаться настолько безумным, чтобы вызывать в Каркассоне ужасные катастрофы, чтобы убивать невинных? Зачем ему это делать? Чтобы возбудить страх? Чтобы люди отвернулись от Церкви? Был ли это еретик? А если нет, то чего он добивался? И наконец, для чего ему нужна была Марион?

Распутница же канула как камень в воду. Он искал ее по всему Каркассону, использовал даже знакомства диакона. Не нашел ничего. Она исчезла две недели назад, и с того момента нигде ее не видели.

Ошеломленный, он шел пошатываясь к воротам, провожаемый удивленными взглядами монахов. Где был Зверь? Где находился и что готовил человек, который должен был стать демоном? У Вийона оставалось все меньше времени. Что еще должно было случиться?

Он вышел за ворота, и его едва не растоптали нищие, которые каждое утро собирались у входа в монастырь, скуля о милосердии. Монахи выносили плетеные корзины, полные олив, сыра и хлеба, раздавали их бедолагам, стараясь, чтобы всякий из калик перехожих получил свою порцию.

Вийон хотел равнодушно пройти мимо. Но что-то приковало его внимание.

Он встал словно вкопанный. Встал будто соляной столп и смотрел… Глядел на одного из монахов, который вынимал из корзины глиняные черепки горшков и раздавал их нищим.

– О Боже, я сплю! – прошептал поэт.

Подошел к монаху, глядя на содержимое корзины.

– Нуждаетесь, брат, в слове утешения? – спросил неуверенно бенедиктинец.

Вийон взял один из черепков. Прочел латинскую надпись: Ora et labora[61].

– Что… что это? – прохрипел поэт не своим голосом.

– Это наши паломнические знаки. Слова утешения для странников и бедняков. Обычно монастыри раздают им знак раковины, а мы – молитвы и выражения, написанные на черепках сосудов.

– Кто… кто подписывает эти черепки?

– Наши новички. А некоторые, – монах понизил голос, – даже сам брат Арнальд Достойный.

Арнальд… У Вийона закружилась голова. Значит, это Достойный говорил с Марион и горбуном. Достойный приказал калеке нести ересь в город… Это было страшно! Страшно! Страшно!

Но это была правда… Арнальд Достойный был человеком. Зверь и правда сам отыскал Вийона. Все совпадало.

Поэт пал на колени, охваченный внезапной слабостью. Кем был этот проклятый монах, вот уже долгие годы запертый в мрачной келье? В какого Зверя он превратился за столько лет неволи?.. Если верить рассказам горбуна, он должен был сидеть там почти пять десятилетий. Получается, он – последний из семи Добрых монахов? И это его череп должен был лежать в могиле под Древом Умерших? Вийон не знал, что делать. Бежать ли к аббату или, может, ехать в город и поговорить с диаконом? У него было мало времени. Дьявольски мало времени!

В одном он был уверен. Тут мог помочь лишь диакон из собора Святого Назария. Нужно было поспешить.

Монахи внимательно смотрели на него. Их взгляды пронзали его словно клинки кинжалов. Быть может, они уже обо всем догадались? Быть может, все уже знали?

Он вскочил в седло и изо всех сил погнал к Каркассону.

* * *

Монахи уже ждали их за воротами, на небольшой площадке между монастырской стеной и рефекторием. Стояли, сбившись в кучку, загораживая проход, закутавшись в рясы и куколи, с опущенными головами. Был осенний вечер. Колокола били к вечерне, и голоса их отдавались глухим эхом по всему монастырю.

– Брат Арнальд не желает видеть никаких гостей, – прохрипел приор, когда диакон приблизился к нему. – Не хочет видеть ни вас, ни вашего прихлебалу, преподобный диакон.

– И все же ему придется посвятить нам несколько драгоценных минут. Я не отступлю, брат препозит. Я должен посоветоваться с Достойным о некоторых проблемах, прежде чем случится трагедия.

– Я этого не позволю. И не допущу вас к нему. Скажу прямо, – приор легко сбросил маску доброго самаритянина, – вон из моего монастыря. А если вы не уйдете сами, то покинете наши стены против вашей воли. Более того, будете принуждены к этому силой.

– Придержи свой язык, брат, – сказал диакон. – Потому что недостойно выступать против Божьих слуг в этом святом месте, которое никогда не запятнало себя грехом апостазии. А твои неосторожные слова слишком легко могли бы навести меня на мысль, что ты, возможно, что-то скрываешь!

– Я донесу на вас в Святой Официум!

– Значит, так, послушай-ка, – диакон подошел ближе к препозиту, склонился к его уху и что-то тихонько зашептал.

Приор задрожал. Вытаращил глаза и испуганно смотрел на диакона.

– Как это?.. – выдохнул. – Брат… Как это… А вы…

– Пока что ничего не бойтесь, но если поступите мне наперекор, то клянусь, что сюда прибудет инквизитор святого отца. Если не выкажете доброй воли, то как знать, что может случиться. Так что позвольте мне поговорить с братом Арнальдом.

Приор дал знак остальным монахам, и те расступились, открывая проход. Диакон молча двинулся вперед. Бенедиктинцы отступали, избегая его взгляда. Вийон догнал священника, зашагал рядом с ним.

– Что вы ему сказали?

– Слово, – диакон улыбнулся. – Слово, которое было в начале.

– Не понимаю.

– Ты здесь не для понимания, Вийон.

Они направились в церковь. Потом прошли в молельню и через пропахший сыростью лабиринт подземелий и крипт добрались до помещения с колодцем над кельей Арнальда Достойного.

– Спрашивай, – приказал шепотом Бернар. – Узнай, отчего он стал Зверем и что намеревается делать.

Вийон потянулся за восковой табличкой. Написал:


Вы – Зверь. Вы были последним из семи Совершенных монахов. Вас не убили под Древом, но замуровали в келье. Это вы виновны в смерти мещан и во всех несчастьях… Вы писали, что Зверь сам меня нашел. И правда – вы меня нашли.


Вийон послал ведро вниз, в мрачную тьму. Ответ пришел быстрее, чем он надеялся.


Наконец ты понял это, Вийон. Я был Добрым христианином. Самым старшим из семи. Я не погиб, поскольку аббат обрек меня на страдания, что стократно хуже смерти. Но это не я призвал Зверя, и не я – он. Я отказался от мысли о мести. Я лишь использовал то, что неминуемо, чтобы открыть людям глаза на мир. Показать пустоту дьявольских слуг. Поэтому я послал горбуна, чтобы тот искупал вину и нес Слово Божье.


Вийон написал снова:


Для чего ты использовал шлюху и горбуна? Зачем послал им черепки?


Они страдали. От человеческой несправедливости и от воспоминаний о том зле, которое им причинили. Я обещал им утешение. И искупление грехов.

Если не ты, значит кто-то из них – демон?


Нет на них вины.


Вийон вопросительно взглянул на диакона. Бернар отер пот со лба.

– Он врет, – прошептал. – Зверь – это он! Этот проклятый еретик!

Поэт потянулся к табличке:


Все следы ведут к тебе.


Ответ пришел сразу:


Не верьте, если не хотите. Убедитесь сами… Больший обманщик, чем я, – это волк в овечьей шкуре рядом с тобой. Спроси его, кто такой на самом деле брат Бернар.


Вийон взглянул на Бернара. Священник опустил взгляд. Поэт начинал потихоньку догадываться обо всем.

– Да, сын мой, – прошептал он. – Я соврал. Я не диакон Бернар. Пусть Господь простит меня, но я действовал тайно. Я доминиканец, а имя мое – Николя Жакье…

– Инквизитор… – простонал Вийон. – Как это?!

– Все для славы Господней, сыне… Меня тут не знают, поэтому я пустил слух о моем приезде, сам же переоделся в сутану брата Бернара… диакона. Знал, что все боятся Святого Официума. Потому хотел действовать тайно. Узнав, что горожане сами хотят разгадать тайну Зверя, я предложил им помощь.

Вийон задрожал. Был растерян. Что все это должно значить?! Жакье собирался послать его на пытки и смерть? На костер?!

– Не будь дураком, Вийон, – прошипел инквизитор, словно прочтя его мысли. – Ты ведь знаешь: мне достаточно просто пальцем пошевелить – и ты оказался бы на костре. Но я поручился за тебя. И вытащил тебя из лап палача. Ты и правда оказался очень полезен. Привел меня, как по ниточке, к самому клубку. Поэтому давай-ка не морочь мне голову и заставь этого черта перестать колдовать и насылать на город несчастья.


Ты добился своего. Народ уже убежден. Все молят о милости. Многие отошли от Церкви… Прости их, не обижай больше невинных людей.


Искоса глянул на инквизитора. Тот кивнул.


Это не я Зверь. Он же прольет невиннейшую кровь, чтобы стать бессмертным. А я воспользуюсь этим и открою людям глаза на истинное устройство этого мира. Покажу им, что мир – тюрьма и ловушка. А прежде всего, что Церковь – это вавилонская блудница, у которой нет сил защитить верных от демона. Зверя невозможно остановить, невозможно убежать от него, как не в вашей власти остановить паводок на реке.


Значит, он убьет и Добрых христиан?


Нет, поскольку те уже предупреждены. Никто из принадлежащих к Кредентес или из тех, кто принял консоламент, не пугается дьявола в человеческом обличье.


Но если Зверь не ты, то кто?


Не я, Вийон. Я только знал, что он грядет. И приготовился к неизбежному, чтобы показать верным, насколько бессильны слуги вавилонской блудницы.


Отчего же ты мне помогаешь?


Может ли слепец вести другого слепца? Не упадут ли оба они в пропасть? Ученик и учитель не равны себе, но каждый, кто поступает справедливо, – становится учителем.


Скажи, кто такой Зверь, и спасешь душу.


Арнальд не ответил. Из кельи его не доносилось ни малейшего звука. Инквизитор оттолкнул Вийона и склонился над колодцем. Вглядывался во мрак, нахмурился.

– Молись, брат Арнальд, – процедил сквозь зубы. – Молись, потому что это – последние минуты твоей спокойной жизни. Уже сегодня я вернусь с каменщиками. Уже сегодня разобью скалу и вытащу тебя из темницы. А потом, клянусь всеми святыми, поломаю тебя колесом так страшно, что ты пропоешь мне все как на исповеди! А когда поделишься со мной своими знаниями, то умрешь. Умрешь, примирившись с Господом, потому что я неминуемо и окончательно спасу твою душу от проклятия.

Инквизитор развернулся и вышел.

Вийон хотел было пойти следом, но Арнальд подал знак, дернув цепь. Поэт вытянул ведро. В ведре лежала восковая табличка с его вопросом. И никакого ответа. Нет, в ведре было еще что-то… Глиняный черепок, на котором некто выцарапал римскую цифру «І». И слова: Memento mori[62].

Поэт быстро бросился за инквизитором и скоро его догнал.

– Тут неподалеку каменоломня! – обронил Жакье. – Я направлю туда прислужников и каменщиков. Разобьем завал, докопаемся до кельи этого ересиарха, а потом выдавим из него все, что он знает!

Вийон молчал.

– Ох, знаю, о чем ты думаешь, поэт. О жестокости инквизиции. О муках и пытках. О кострах. Да, это правда. Хочу послать этого негодяя на костер. Но таким образом я предотвращу новую катастрофу, в которой могли бы погибнуть невинные люди, женщины, дети… А ты видишь какой-то другой выход, виршеплет?!

Вийон опустил взгляд. Не сказал ничего.

Они шли по подземелью. Инквизитор шагал быстро, отбрасывая с пути камни и кости, разгоняя крыс, пугая больших слепых ящериц, спотыкаясь на стыках плит. Когда они были уже в оссуарии, Вийон ухватил его за руку. Жакье остановился. Внимательно взглянул на вора.

– Пока ваше преподобие вернется в город, может оказаться уже поздно. Арнальд знает слишком много. Ему слишком хорошо известна эта мрачная история. Вывод прост: кто-то должен доносить ему о том, что происходит в городе. Кто-то должен у него бывать. Нужно спросить у приора, кто из монахов бывает у него чаще всего. И проведывали ли его некие люди не из монастыря – кроме меня.

– А у тебя есть голова на плечах, Вийон, – проворчал инквизитор. – Ты сделал бы неплохую карьеру на службе у Святого Официума.

– Есть одна проблема, ваше преподобие…

– Какая опять проблема?

– Я принадлежу к цеху разбойников, гильдии воров и бродячих комедиантов. А потому я – эксклюзент и не могу быть допущен к причастию.

– Потому ты и вернешься в лоно Церкви, Вийон, – сказал инквизитор. – Уж я об этом позабочусь. А теперь – пойдем!

Вийон не знал, плакать ему или смеяться.

* * *

Препозит был напуган. Потрясен. Не мог скрыть дрожащих рук. Горбился и корчился под проницательным взглядом Жакье.

– Ересь? В нашем монастыре? Ваше преподобие полагает…

– Мы должны допросить брата Арнальда, так как он был – и остается – членом секты альбигойцев.

– Это невозможно! Он же никогда не покидает свою келью.

– Арнальд некогда был катарским Совершенным, который за апостазию был приговорен к пожизненному раскаянию. И не говорите мне, брат препозит, что вы ничего об этом не знали!

– Ранами Христовыми клянусь! Брат… Никто мне не говорил. Если бы я только знал. Аббат… Прошлый аббат забрал эту тайну в могилу. Я полагал, что Арнальд – это бывший экзорцист, который сам обрек себя на схиму…

– Вы говорили, что за последние несколько лет Арнальд дважды разговаривал с людьми не из монастыря. Помните ли, брат, кто приходил к нему в его одиночестве?

Препозит затрясся, задрожал.

– Лучше бы вам напрячь память, – инквизитор холодно улыбнулся. – Я знаю средства, благодаря которым обвиняемый вспоминает не только всю свою жизнь, но и все цитаты из Священного Писания. А особенно всякие мерзейшие апокрифы.

– Я не…

– Кто проведывал Арнальда? Ну, давайте, вспоминайте.

– Два… Два раза, – выдавил приор. – На моей памяти было это дважды. Несколько лет назад. Приехала благородная дама… Гормонда, герцогиня Безье.

– Где мы можем ее найти?

– На кладбище. Она давно уже померла.

– А после того? Был у него кто-то еще?

– Не знаю… Не помню…

– Лучше уж вспомните, брат, – прошипел инквизитор. – Очень вас прошу.

– Выпейте вина. – Вийон налил стакан нормандского сидра и пододвинул его приору. – И подумайте спокойно.

Приор отпил глоток вина, закашлялся. Подавился и сплюнул.

– Был… Был еще кое-кто, – прошептал. – Полгода назад. Один благородный рыцарь. Из высокого рода.

– Как его звали?

– Ка… кажется… Жюль…

– Жюль?

– Нет, святым Назарием клянусь… Звали его Жиль.

– А дальше? – спросил инквизитор ледяным тоном. – Если уж был он благородного рода, то наверняка была у него и фамилия. Что же, у Арнальда так редко случались такие гости, а вы не помните их фамилии?!

– Это был… Это был… Жиль. Жиль де Силле.

– Кто?!

– Си… Силле…

Инквизитор вскочил с ясеневого стула. Ухватил приора за сутану под шеей и встряхнул.

– Кто?! – крикнул с отчаянием. – Как он выглядел?! Говори, говори!

– Се… седой, длинные волосы… Бы… был у него шрам на лице…

– Это он! – простонал инквизитор. – Мы добрались до сердца заговора, Вийон.

– Кто это? Кто он такой?

– Последний из живых приспешников Дьявола из Бретани – Синебородого, Жиля де Ре, маршала королевства, который больше двух десятилетий назад приносил в жертву дьяволу детей. И которого сожгли на костре Anno Domini 1440.

Вийон затрясся. Кто же не знал историю о Синебородом, жестоком убийце из Бретани, от рук которого гибли дети, мальчики и девочки. Потом находили их ужасно искалеченные тела. Однако де Ре давно стал воспоминанием. Вот уже двадцать лет, как он завершил на костре свою никчемную жизнь, обвиненный в ереси, убийствах и грехе чернокнижничества.

«Только у человека есть свободная воля, чтобы причинять зло» – кто это сказал? Разве не Арнальд?

– Де Силле был приговорен к смерти, однако избежал справедливого возмездия. Жану де Молеструа, епископу Нанта, так и не удалось его схватить. Де Силле исчез. До сегодняшнего дня. Но если этот человек жив, то он и правда может оказаться воплощенным Зверем… Демон – и вправду простой смертный!

– Он настолько опасен?

– Де Силле знал все тайны Синебородого. Вместе они отдавали почести дьяволу. Вместе проводили алхимические эксперименты. И похищали невинных, чтобы предаваться с их телами мерзким оргиям. Убивали и душили мальчиков и девочек, чтобы познать пределы границ наслаждения.

Дети в городе. Жестоко покалеченные дети в городе… Это что-то означало. Это был некий след.

– Дети… – простонал Вийон. – В городе появлялись покалеченные дети, которые обещали грядущие несчастья… Я сам видел их перед собором. И никто не знает, откуда они приходили. Провещали приближение Зверя.

– Синебородый убил множество невинных. Находили только часть тел. Возможно, Жиль де Силле вызвал духов непогребенных детей, чтобы те помогли ему наслать на город несчастья.

– Часто злые духи объявляются, принимая вид жертв давних несчастий, – вмешался приор. – Много лет назад, Anno Domini 1212, когда несчастливый крестовый поход невинных под предводительством Стефана из Клуа отправился из Вандома освобождать Святую землю, случилось нечто похожее. Когда пилигримы добрались до Марселя, там появились призраки детей в цепях и оковах как обещание грядущей их судьбы. А как вы знаете, преподобный, марсельцы продали потом невинных детишек сарацинам.

– Христос милосердный! – застонал инквизитор. – Я начинаю понимать. Жиль де Силле хочет сделать что-то дурное с детьми Каркассона. Нужно немедленно поехать и предостеречь горожан! Вийон, на коня!

Поэт поклонился и перевел дыхание. Пока еще не прозвучало имя Марион. Он надеялся, что доминиканец забыл о распутнице. А что, если она все-таки во всем этом замешана?

І

Кто-то троекратно ударил в ворота монастыря. Громко, настойчиво, так, что глухое эхо отозвалось в мрачной пасти монастырского двора. Брат привратник замер. Кто это в столь позднюю пору мог колотить в дверь аббатства? Он понимал, что это не обещает ничего хорошего, однако пошел проверить, что случилось.

– Кто там?

– Это я, брат Винсен, – привратник узнал голос монастырского кистера[63].– Отворите, я ранен…

– Что с тобой, брат?

– Боже, помоги! Иисусе Христе, как болит… как болит… Болит… Дева Богородице…

Остатки волос встали дыбом на голове привратника. Приор, правда, запретил отворять дверь, но этот голос вызвал у него дрожь. Он осторожно приоткрыл окованное окошко в воротах и вскрикнул. По ту сторону увидел окровавленную голову брата кистера. Тонзура монаха была обагрена кровью.

– Что с вами, брат?! – выдохнул привратник. – Что вы…

– Спасите…

Привратник отодвинул засовы. Дернул за железное кольцо, чтобы отворить калитку. Та неожиданно воспротивилась. Он уперся, потянул изо всех сил, а когда дверь провернулась на петлях, охнул. Оханье его переросло в крик, в плач и скулеж…

Кистер висел на дверях, приколотый кинжалами к почерневшим балкам. Бился в агонии, а кровь капала на мощеную дорожку, в пыль, пятнала раздавленные черепки горшков…

Две тени просочились в ворота. В темноте раздался свист стали, скрежет кости. А потом к этим звукам добавился глухой удар.

Голова привратника выкатилась из тени, докатилась до полосы света, льющегося через щель в воротах. Застыла неподвижно, обернув лицо в сторону открытого прохода. В белках мертвых вытаращенных глаз заиграл отсвет факела.

На площадь перед рефектарием въехал через ворота огромный каурый конь в доспехе. Сидел на нем мужчина – тоже в броне, отливающей синевой. Длинные седые волосы падали ему на плечи и спину, доставая до бронированных локтей нюренбергского доспеха. На цветной якке, наброшенной на броню, рычал лев, опираясь о щит.

Быстро и тихо, словно волчья стая, меж монастырских строений устремилась мрачная вереница оборванцев, цыган и вооруженных слуг – они позвякивали железом, толкались в узком проходе.

– Вперед, братья! – крикнул седоволосый. – Не щадить никого.

С волчьим воем и зловещими выкриками банда ринулась к монастырским постройкам. Нападавшие врывались в рефектарий и дормиторий. Часть побежала в сторону кухни. Дверь пала под ударами топора. Брат коквинарий[64] услышал их заранее. Ждал, повернувшись ко входу.

– Братья… – произнес неуверенно. – Что вы тут делаете?!

Они настигли его в несколько шагов. Монах крикнул, когда моргенштерн сломал ему руку, и застонал, когда ударом плоской стороной меча его свалили на пол. Кричащего и вырывающегося, его понесли к печи. Бросили в жар и пламя. Монах завыл, хотел выбраться, но замер, пригвожденный клинками мечей и кордов. Бессильно метался в пламени, и из монастырской кухни начал расходиться смрад горелой человеческой плоти.

А потом за окнами послышались крики, вопли, вой и предсмертные стоны монахов. Нападение было быстрым, тихим и неожиданным. Большую часть бенедиктинцев настигли во сне, остальные впали в панику, и лишь немногие пытались сопротивляться. Гибли во сне, протыкаемые мечами, пригвождаемые к кроватям мизерикордами. Моргенштерны и булавы разбивали их черепа, ломали ребра, руки и ноги. Наемные головорезы и оборванцы убивали без раздумий, никого не щадили. Брата тезаурария настигли в инфирмерии, в купели. Сильные волосатые руки погрузили его под воду и держали там, пока он отчаянно бился. Только подрагивали над бочкой его толстые босые ступни.

Часть монахов бросилась к церкви, чтобы найти там спасение. Другие прятались по углам, укрывались за бочками, в сараях, ямах и канавах, тщетно подпирали слабнущими руками двери в церковные кельи. Нападающие врывались во все новые и новые комнаты, убивая без пощады, выбрасывали бенедиктинцев из окон на брусчатку, резали молящих о милосердии. Выволакивали больных из постелей, отрезали головы послушникам. Некоторые из бригантов сразу бросились грабить. Цыгане, шельмы и наемники разбивали сундуки и ящики, вспарывали сенники в поисках драгоценностей. Надо всем этим глухо гудели колокола.

Седоволосый рыцарь соскочил с коня. Ласково погладил жеребчика по ноздрям, тихо с ним разговаривая. Прижал его голову к своему лицу и похлопал каурого по шее.

А потом обернулся к женщине, которая прибыла сюда вместе с ним на буланом иноходце. На ней был мужской доспех. Длинные черные волосы падали на скулы, прикрытые рельефами шлема, путались в щелях нагрудника и складках поношенной якки.

– Ангелица…

– Да, господин. Чего желаешь?

– Лети в город. Лети на крыльях в Каркассон. И делай, что должна.

– А ты, господин?

– Останусь ждать тут, Марион. Ждать тебя… Ты должна присутствовать при том, что случится. Ты мне понадобишься.

Она послушно кивнула, развернула коня и направилась в сторону ворот.

Седоволосый рыцарь отвернулся и неспешно, позвякивая шпорами, прошел монастырскими галереями. Шел меж языками пламени, шел, не обращая внимания на крики и вопли убиваемых. Не повернул головы, даже когда рядом упал выброшенный с верхнего этажа монах и лег на каменной площади с переломанными костями. Равнодушно прошел мимо молодого послушника, который бросился ему в ноги, моля о пощаде. Бегущий за ним цыган настиг бенедиктинца, ухватил его за капюшон, задрал вверх голову и одним быстрым движением перерезал ему глотку.

Рыцарь направлялся в сторону церкви, где словно одержимый тревожно звонил колокол. Двое присных – бородатый, битый оспой бургундец и поблескивающий в темноте белыми зубами цыган в старом кубраке – распахнули перед ним двери главного нефа.

Внутри церкви было темно. Только перед главным алтарем горели свечи, а в узких окнах абсиды – красные огни заката. Рыцарь шел к свету, позвякивая доспехом. С шелестом отбросил за левое плечо кармазиновый плащ, обшитый горностаями, и быстрым движением вынул из ножен бракемар[65].

Навстречу ему выступил с распятием наперевес инквизитор Николя Жакье.

Встретились они перед главным алтарем, на пересечении нефа и трансепта, под чуткими взглядами святого Михаила и Марии.

– Именем Господа приказываю тебе: стой! – сказал инквизитор. – Жиль де Силле, за занятия богомерзкой некромантией, за преступление святотатства, за апостазию и колдовство, от которого пострадали невинные христиане, ты будешь передан под следствие инквизиционного трибунала!

Рыцарь тихо рассмеялся. Был у него по-настоящему красивый, звучный голос.

– Вот уж не думал встретить тут кого-то из псов господних. И чем же ты мне угрожаешь, попик?! Костром? Проклятием? Вечным судом? Но я уже проклят. Обречен на смерть при жизни. Ни одно раскаяние не смоет моих грехов, ни один акт милосердия или отречения не исправит мою жизнь. Я знаю так же хорошо, как и ты, что до Судного дня буду жариться в аду. Поэтому прости, не слишком-то меня пугают ваши клещи, дыбы и пытки.

– Жиль де Силле, по собственной ли воле или по дьявольскому наущению ты сделался Зверем или призвал демона, который совершал жестокие опустошения в королевском городе Каркассон?

– Признаюсь, – рассмеялся рыцарь. – Что мне было делать? Ждать, пока я подохну, а дьявол заберет мою душу и отдаст на муки, в сравнении с которыми те страдания, что я причинял своим жертвам, были лишь мягкими нежностями? Зверь – это демон. Он дьявол, которого притягивают кровь и страдания. Вызвал я его с помощью духов тех детишек, которых вырезали мы вместе с моим дорогим кузеном, маршалом де Ре. Когда Зверь войдет в мое тело, я стану бессмертным, продолжу жизнь до пределов вечности и избегу наказания за свои преступления. Разве это не логика, достойная Аристотеля, мой дорогой попик?

– И потеряешь свою драгоценную душу!

– У меня нет души. Я проклят при жизни. Единственный способ избегнуть наказания – призвать в мое тело демона, который овладеет мной и тем самым сделает бессмертным.

– Не верь демону, глупец! Лукавый – мастер обмана и лжи. Соблазнит тебя, как соблазнил тысячи других, которые ему поверили. Вместо силы принесет тебе страдание. Вместо богатства – смерть.

– Нынче у нас только суббота. Еще не время для воскресной проповеди. Что ты еще хочешь сказать мне, попик, прежде чем я отправлю тебя в лоно твоего Господа? Хочешь произнести для меня ученую речь? Призвать к покаянию? Убедить молиться? Твои слова тщетны. Никто и ничто не сможет меня спасти! Уже не раз я получал отпущение грехов, однако ни одно искупление не сможет перечеркнуть моих преступлений. Ступай к дьяволу! Убейте его! Вперед!

Инквизитор даже не дрогнул. Пока подходили к нему прислужники Жиля, он произнес:

– Я пришел сюда, чтобы простить тебя. Потому что бесконечно милосердие Божье. Всяк получает свое за каждое злодеяние, но Господь милостив даже к наименьшей твари…

Меч вылетел из рук Жиля и с лязгом покатился по ступенькам алтаря. Рыцарь схватил инквизитора железными перчатками за сутану, сжал, поднял высоко вверх.

– Что… Что ты сказал?!

– Жиль… Жиль. Отпускаю тебе… твои грехи!

– Не-е-е-е-ет! – де Силле резко отшвырнул инквизитора прочь.

Жакье полетел назад, ударился головой о колонну, сполз на пол, оставив на камне красный след, с трудом перекрестился и встал на четвереньки, когда добрались до него люди Жиля. Он скорчился и рухнул под градом ударов, так и оставшись лежать.

Де Силле поднял меч и направился к боковой молельне. Цыгане, нищие и наемники принялись грабить церковь. Разбивали чаши, бесчестили образа, сбросили с алтаря крест.

– Милости, милости-и-и-и… господи-и-и-ин!

Двое оборванцев волокли всхлипывающего препозита. Монах смотрел красными безумными глазами на Жиля де Силле.

– Господи-и-и-ин. Я ведь… Я тебе… помо… га…

– Туда, – де Силле мотнул головой в сторону алтаря.

Наемники поволокли бьющегося в их хватке бенедиктинца. Перебросили веревку через плечо креста, а потом накинули всхлипывающему старику петлю на шею. Быстро и умело потянули за другой конец. Монах поехал на двенадцать локтей вверх, захрипел, подергал ногами, а потом замер.

Жиль де Силле даже не взглянул на него. Направился в катакомбы. Шел туда, где ждал его Арнальд Достойный. Пересек мрачный оссуарий, прошел крипты и остановился над каменным колодцем. Сквозь щель в стене сочился кровавый отблеск исчезающего за горами солнца.

Рыцарь отбросил под стену ведро и восковую табличку. Склонился над отверстием узкой штольни. Глубоко внизу увидел, как тускнеет красноватый огонек свечи – наверняка монах подошел ближе.

– Я вернулся, Мастер, – сказал де Силле. – Я сделал все, что ты хотел. Я нашел Марион, которая помогла мне с колдовством. Нашел места, в которых давным-давно прятали мы невинные жертвы наших развлечений. Я призвал их духов из адских глубин и приказал вызывать несчастья в городе, и этим обратил на себя внимание Зверя. Все согласно твоему плану.

Установилась тишина. Де Силле слышал только потрескивание факела.

– Ты говорил, что вхождение демона в мое тело – единственный способ стать бессмертным! Говорил, что, когда я вызову шесть страшных катастроф, а потом совершу седьмое преступление, Зверь овладеет моим телом и даст мне вечную жизнь. Ты говорил, что лишь таким образом я избегну наказания и никогда не стану расплачиваться за свои грехи. Лишь одно преступление отделяет меня от вечности. Я пришел сюда за твоим благословением.

Де Силле покорно ждал в полной тишине. И тогда он услышал голос. Хриплый, низкий, едва различимый, но который, казалось, разрывал его череп.

– Ты боишься смерти… Очень боишься… Но настолько ли, чтобы совершить последнее действо?

– Боюсь, – прошептал де Силле. – Я совершал страшные преступления. Вместе с маршалом де Ре убивал малых детей ради удовлетворения своей похоти. Убивал людей ради каприза. Почитал дьявола. Нет для меня надежды. Нет мне прощения. Нет возврата. Марион скоро вернется и приведет… Приведет всех их…

– Готов ли ты услышать истину?

– Сделаю все, чтобы избежать наказания. Все, что только захочешь. И даже больше.

* * *

Марион выехала на площадь перед собором. Ждали ее почти все дети города. Большинство опустились на колени, принялись молиться. В глазах некоторых стояли слезы. Шлюха соскочила с коня, обняла ближайшую девочку.

– Мои малютки, – сказала с чувством в голосе. – Мои любимые детки. Я прибыла, чтобы спасти вас от лукавого. Зверь, ангел погибели, кружит по городу, хочет убить ваших родителей.

Дети застонали. Некоторые принялись плакать.

– Только ваши молитвы и помощь Бога-Отца сумеют уберечь ваших близких. Только ваши слезы и мольбы сделают так, что ангелы отгонят Зверя прочь. Ступайте за мной! Ступайте за мной молиться Отцу Небесному и просить его о милости!

Вскочила на коня и двинулась в сторону Нарбонских ворот. Дети с пением и плачем направились следом. Какой-то малец взял под уздцы ее жеребца, другие толкались, чтобы хотя бы прикоснуться к скакуну или поцеловать его ноги. Огромная толпа двинулась улочками города – словно море, словно детский крестовый поход прошлых темных веков, – а во главе ехала на белом коне жена, облаченная в мужской доспех и окруженная невинными созданиями.

– Иисус Христос ждет вас неподалеку отсюда, мои детишки. Вместе мы помолимся Богу-Отцу и спасем город.

Дети вытирали слезы. Как они могли не верить словам Богоматери? Принялись произносить молитву:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, нынче и в час смерти нашей. Аминь.[66]

* * *

– Они все мои! – выдавил Жиль де Силле. – Эй, вы! – бросил своим подручным. – Слушайте, паршивцы!

Те склонили в поклоне головы.

– Собирайте всю босоту, особенно цыган. Эти ни дьявола, ни Бога не боятся. Встаньте в церкви и отворите двери. Ждите, пока Марион не приведет их. Выйду к ним и поведу их внутрь. И тогда начнем…

Они посмотрели ему прямо в глаза.

– Плачу десять золотых эскудо за каждую головку. Двадцать – за ручку или ножку. А вам… Вам будет награда. Еще пятьдесят… Никто не должен уйти живьем. Вперед! Соберите всех в церкви!

Бриганты склонили головы и двинулись к выходу из подземелья.

Жиль де Силле заглянул вглубь колодца. Но не мог пронзить взглядом тьму.

– Брат Арнальд… Я отдал приказы.

– Слушай, – прошептал голос. – Слушай меня, Жиль, и я отворю уши твои для правды. Знаешь ли ты, зачем ты на самом деле прибыл сюда?

– За славой и вечной жизнью!

– Нет, Жиль, ты прибыл сюда…

* * *

Вийон пробрался между колоннами, прошел в приоткрытые двери в калефакторий. Его заметили! Краем глаза он отметил движение в ризнице, поэтому быстро скользнул в щель между каменной стеной и пустыми бочками от вина. Сто тысяч чертей! А он-то понадеялся, что сумеет остаться незамеченным.

Вот оно! Он услышал быстрый топот ног, лязг стали. Было их как минимум несколько. Дверь от пинка отворилась настежь, с шумом ударилась о стену. Расправа с монахами была уже почти закончена. Колокол молчал, а сквозь треск и рев пламени, что пожирало крышу инфирмерии, лишь изредка доносились крики и отзвуки ударов. Кто-то еще вопил в дормитории, молил о пощаде, стонал, но и эти звуки постепенно затихали.

Вийон не знал, сколько будет противников. Будут ли они вооружены мечами, кордами или палками и моргенштернами. Приготовился задорого продать свою жизнь. А пока что сидел тихо как мышь под метлой и готовился к отчаянной обороне. Достал чинкуэду и кинжал – и вдруг услышал голос…

– Вийон…

Он в панике осмотрелся. Но этот низкий, басовый звук раздавался где-то глубоко в его голове.

– Вийон… Я тебя нашел…

– Кто ты? – прошептал он беззвучно, хотя уже догадывался.

– Я же говорил, что Зверь сам тебя отыщет…

– Кто ты?

– А кем можно быть через полвека, проведенного в запертой келье? Без света… Без надежды… Без конца…

– Отчего ты не лежишь под Древом Умерших?

– Настоятель хотел меня убить… Но палач испугался. Сбежал. Тогда замуровали меня на пожизненное покаяние. Не думали, что я переживу их всех.

– Значит, это твоя месть?

– Я не желаю ни разрушения города, ни смерти людей. Хочу, чтобы открылись у них глаза. Вийон, Зверя не существует. Он не демон… Это человек, который хочет принять в свое тело дьявола, чтобы избежать после смерти кары Божьей за преступления и убийства, которые он совершал вместе с Синебородым. Он без колебаний отважится на самые дурные поступки, чтобы избежать воздаяния. Для его спокойствия я выдумал эту историю о демоне. Он легко поверил в нее, поскольку алкал хотя бы проблеска надежды, чтобы избежать вечного проклятия.

– И ты его поддержал…

– Сказал ему, что если он хочет призвать сильного демона, то должен принести в мир страдания и совершить жесточайшие преступления. Я указал ему путь к шлюхе, покинутой любовником, которая усомнилась в существовании справедливости и отдалась ему душой и телом. Указал я ему и след, ведущий к предателю-горбуну, который тоже должен был искупить свои грехи. С их помощью Жиль призвал души своих жертв и приказал им вызывать катаклизмы в городе.

– Ты все это спланировал? Ты и правда Зверь…

– Благодаря Жилю-Зверю люди прозрели. Увидели, что римская Церковь не может уберечь их от зла, словно вавилонская блудница отворачиваясь от верных. Сам инквизитор, священники и Папа не в силах дать им защиту от таких, как Жиль. Вот творение, которое я выковывал полвека, оставленный в каменной келье один на один со своими мыслями… Так что мы квиты. И я могу тебе помочь.

– Чего же хочешь взамен?

– Ничего. Просто сделай так, как я говорю!

– Никогда!

– А хочешь жить?

Вийон вздрогнул. Он должен был увидеться с Марион. И у него был лишь один шанс.

– Что я должен сделать?

– Это просто, Вийон. Делай в точности то, что я говорю.

* * *

Цыган в цветном жакете и два оборванных бургундца в потрепанных стеганках тщетно осматривали весь калефакторий. От разбитого окна поддувало, пламя светильника дрожало, тени в углах оживали.

– Sacrebleu! И где эта подбритая башка?

– За бочками проверьте.

Они заглянули в щель между стеной и старыми кадками. Там было пусто. Огонь светильника задрожал снова.

– Тут что-то есть! – испуганно крикнул один из разбойников.

– Где?

Взгляд бургундца скользил вверх, вдоль деревянного столба, что поддерживал свод, до той густой тьмы, где…

Раздерганная тень вынырнула из мрака и ворвалась между ними. На первый взгляд она напоминала человека в плаще, но двигалась так быстро, что они едва успевали следить за ней. С тихим звуком тень приземлилась за спиной одного из наемников. Они услышали только двойной посвист клинков, режущих воздух.

Бургундец схватился за горло. Захрипел. Пытался вдохнуть. Потом сдался и упал на пол. Из перерезанного его горла лилась кровь.

– Ты су… – цыган с кинжалом двинулся на нападавшего. Был он быстр и ловок, в Нарбонне случалось ему убивать даже неплохих мечников.

Оставшийся в живых бургундец обошел врага с другой стороны, прицелился мечом и ударил изо всех сил.

Цыгана вдруг что-то оттолкнуло в сторону, бросило на товарища. Головорез не успел отпрыгнуть. Не сумел удержать меч и отрубил цыгану ногу ниже колена.

Тот завыл, свалился между бочками, корчился на полу, сжимая окровавленный обрубок. Бургундец недоверчиво охнул, опустил меч. Нападавший не дал ему времени для размышлений. Развернулся пируэтом, хлестнул кинжалами раз, другой, третий, четвертый! А потом воткнул клинок чинкуэды прямо ему в живот, прокрутил, придержал – и выдернул.

Бургундец закричал, не понимая, что происходит. Даже не пытался удержать вываливающиеся кишки. Сделал шаг к двери, словно хотел убежать, но ноги у него подкосились. Упал, умирая в корчах, в агонии колотя пятками об пол.

Вийон перепрыгнул через него и пошел к выходу.

– Ступай, – услышал он снова голос Арнальда. – Убей их всех.

* * *

Шли они через лес, освещенные сиянием луны, то и дело выглядывавшей из-за туч. Дорогу им указывали светляки – словно крохотные фонарики, светящийся же мох бросал на дорогу едва видимый отсвет. Леса полнились запахом мокрой листвы и влаги. Огромная стена гор возносилась далеко впереди, за лесами, за туманами, что лежали меж холмами и излучинами Од. Однако им не нужно было туда забираться. Шли они в монастырь Сен-Роше. Дети смело глядели во тьму, не боялись ни волков, ни призраков. Как могли они бояться, если вела их достойная и чистая Госпожа на белом коне? Они пели и молились:

– Святая Мария, Дева вечная, любовью Сына Божьего, который Тебя возлюбил, дабы вознести тебя над хорами ангельскими, выслушай нас…[67]

Марион улыбнулась. Ее острые белые зубки на миг выступили из-под красных губ.

– Святая Мария, а когда мы увидим Исусика? – спросила какая-то девочка.

– Еще немного, моя малышка. Иисус ждет вас в монастыре.

– А как он выглядит?

– Он… он прекрасен, словно архангел. Волосы его из чистого серебра, доспех из лунного света и меч, которым он отрубает головы неверным. Он велик… Он прекрасен!

Шли они полями и лесами. Проходили мимо руин крепостей и замков, оставшихся со времен катаров, спускались в глубокие ущелья, наполненные шумом потоков и водопадов. А потом встала над ними глыба аббатства. Были у цели.

Дети с криком бросились в сторону церкви. С плачем и молитвами бежали наперегонки на встречу с Иисусом. Хотели войти внутрь, но перед самыми дверьми Мария заступила им дорогу.

– Ждите смиренно! – крикнула. – Иисус Христос сам выйдет к вам и проведет на молитву. Ждите смиренно и повторяйте «Славься, Мария» и «Отче наш»! Иисус любит вас. Скоро его увидите.

Сама же соскочила с коня и толкнула дверь церкви. А потом обернулась к невинным деткам со зловещей улыбкой. Отступила и исчезла в святыне.

Дети молились. Дети верили Марии. Дети ждали Иисуса…

* * *

– …за смертью.

Жиль де Силле нахмурился. Что это, черт возьми, значит? О чем это Достойный?

– Не понимаю, брат… Ты обещал мне бессмертие… Ты говорил, что я избегу кары…

– Ты был лишь орудием в руке Господа, Жиль. И еще – глупцом, потому что я ничего тебе не обещал. Ты полагал, что смерть можно обмануть? Что можно отсрочить ее, причиняя страдание другим?! Нет, Жиль. Нет никакого Зверя. Ты просто сам в него превратился. Ты – слуга Демиурга, Господина тьмы, который скоро схватит тебя в свои когти. Ты полагал, что сумеешь сбежать от него, наивный дурак? Ты погибнешь. Погибнешь тут, в монастыре, в науку и предостережение другим, и будешь жариться в аду до самого Страшного Суда. Ты был только пешкой в моих руках.

– Нет… – простонал де Силле. – Не-е-ет! Ты сукин сын! Дьявол! Мошенник! Не-е-ет!

– Да, Жиль. Да… Все так… Отсчитывай свои последние минуты…

– Я достану тебя! Живьем в клочья раздеру! Распну головой книзу! – кричал де Силле, глядя в мрачную пропасть колодца. – Скалы прогрызу, но доберусь до твоей кельи!

– Время бежит, Жиль. Время бежит…

– Сейчас, – брызгал слюной рыцарь. – Сейчас я доберусь до тебя! Уж погоди. Молись о своей душе, глупый старик!

Тихий смех Арнальда раздался в голове Жиля. Он становился все громче, звучал со все большей издевкой. Рыцарь прижал пальцы к вискам, покачнулся.

– Я вернусь! Я вернусь к тебе! Жди меня!

Схватил меч и побежал в церковь.

* * *

– Что-то Роя долго нет, – заговорил один из подельников: щербатый, покрытый шрамами Квентин, прозванный Моровой Язвой – вероятно, из-за мерзкого смрада, который он расточал вокруг. – Дай-ка проверю!

– Жди здесь! А что, если вернется Жиль?

– Э-э, да где там! Не вернется. Не так быстро. Он же с дедом должен поболтать.

– А если до него бритые башки добрались?

– Не, не думаю.

– Где Николя?

Они выглянули на монастырскую площадь. Нигде не увидели своего товарища. Квентин ухватился за корд, а потом огляделся по сторонам. Ему показалось, что он заметил нечто подозрительное в узком проходе между левым крылом трансепта церкви и деревянной пристройкой ризницы. Что-то там шевельнулось. Он осторожно подошел ближе. Проход был пуст. Он зашел туда и почти сразу споткнулся о лежащее на земле тело. И сразу понял, что все плохо. Очень плохо. Позади сгрудились товарищи.

Что-то приближалось к ним со свистом и фырканьем. Квентин замер на миг, удивленный. Вслушивался в странный звук.

Вращающийся в воздухе, брошенный с огромной силой меч, неожиданно вылетевший из тьмы, вонзился клинком прямо ему в грудь и проткнул навылет! Квентин даже не охнул. Упал на спину, сверкнув пятками, задрожал, перевалился на бок.

Остальная волчья стая рыкнула. Разбойники бросились в узкий проход. Это было глупо. Как всегда, когда внезапная ярость застит взор. Ворвались в темноту, проскочили ее и уткнулись в каменную стену. Проход между капитулярием и ризницей заканчивался слепым тупиком.

Какая-то тень заслонила выход. А потом стрела, выпущенная из арбалета, отбросила одного из горлорезов. Мужчина ударился спиной о стену. Сполз, оставляя мокрый красный след. Одуревшие наемники бросились в сторону виридария. И там их ждала смерть.

Темная фигура быстро и тихо, словно кот, прыгнула им навстречу. В узком коридорчике вскипели тени. Потом оттуда донесся писк, глухой хрип, лязг стали, несколько стонов – и все утихло. Тень проскочила к стене, взобралась на нее.

* * *

– Стоять, сучьи дети! – шипел от злости Молле. – Им мы уже не поможем! Это один из монахов. Безумец. Зарубим его в молельне – и дело с концом.

Они приблизились – встали в круг, ощетинившийся мечами и кинжалами, спина к спине, залитые красным и зеленым светом огней, льющимся сквозь витражи. Они уже были не так уверены, как в тот момент, когда переступили порог аббатства. Как тогда, когда перерезали глотки монахам. Как тогда, когда убивали слуг, разбивали сундуки и ящики.

– Зачем мы сюда пришли?! – простонал Рено Кривая Морда. – Седоволосый привел нас в засаду!

– Я ему никогда не верил. Слишком уж он хорошо платил. – Босой оборванец с окованной палицей в руках чвиркнул желтой слюной сквозь остатки зубов.

– Пасть закрой, Хитти! Сиди и слушай!

Красный лучик на миг потускнел, словно бы перед витражом – а может, и за ним – промелькнула некая тень. Головорезы затряслись.

– Тут что-то есть!

– Бесы папистов.

– Спокойно! Это всего лишь птица.

Тень мелькнула с другой стороны. И снова – на миг. А потом боковая дверь в храм медленно отворилась. Подул ветер. Ледяное дыхание Зверя ударило им прямо в лица.

– Стоя-а-а-ать! – рявкнул на сотоварищей Молле. – Не разбегаться! В кучу!

Группа снова сомкнулась, выставив клинки. Неспокойные глаза разбойников всматривались во тьму, изучали тени в боковых нефах, скользили по статуям святых и по колоннам. Что-то близилось. Чувствовали. Что-то к ним приближалось.

– Есть! Оно здесь! – заскулил Хитти. – Пришло за мной!

– Пасть закрой!

Огромная розетка над ризницей раскололась на тысячу кусков. С шумом, с оглушительным стуком и лязгом на них упал град обломков и осколков. Ослепил их, заполонив весь мир.

А потом, вместе со светом луны, в самый центр образованного наемниками круга свалилось что-то большое и тяжелое. И адски быстрое.

Первые из наемников даже не поняли, что гибнут. Падали назад или отлетали в сторону, когда свистящая сталь рассекала им глотки. Молле был быстрее. Успел поднять меч, заслониться, заблокировать первый удар. Второго не сумел, но выдержал стеганый доспех. Гигант качнулся, ткнул мечом, но клинок ударил в пустоту.

Тень прошмыгнула рядом с его правой рукой. Свистнуло – и отрубленная кисть с мечом упала на пол.

Молле был силен. Несмотря на кровь, хлеставшую из обрубка, ухватился левой рукой за кинжал. И тогда получил в живот. На этот раз стеганка поддалась. Наемник упал на колени и свалился ничком.

Потом началась резня. Бриганты разбегались во все стороны. Не всегда к главному входу, поскольку тот, кто бежал по нефу, погибал первым. Часть искала спасения в молельнях, другие прятались за скульптурами, в исповедальнях, за саркофагами.

Зверь был быстрее.

Опережал их движения двукратно. Наносил раны, прежде чем те успевали поднять оружие для защиты. Избегал ударов еще до того, как они начинали атаку. Убивал, прежде чем могли различить его силуэт или произнести его имя… Отрубал руки, воздетые в немом жесте мольбы. Церковь наполнилась воплями и стонами, криками и плачем. Но длилось все очень недолго. Не миновало и четверти «отченаша», как бриганты Жиля де Силле утихли навеки. Лежали в лужах крови, глядя остекленевшими глазами в сводчатый потолок, но явно не для того, чтобы восхищаться старыми фресками и барельефами.

Тишину нарушил шорох крыльев. Вороны обсели башню и крышу церкви. Что ж, в эту ночь их ждал добрый пир. Но главное блюдо только готовилось…

– Вийон, – послышался чей-то голос.

Поэт осмотрелся. Некая фигура шевельнулась на хорах, под сваленной лавкой. Николя Жакье! Инквизитор был жив. Вийон подскочил ближе. Тонзура священника была обагрена кровью, красные пузырьки вздувались на губах, когда он говорил. Должно быть, сломанные ребра.

– Уб… убей… Жиля. Он… приведет сюда детей из города, чтобы всех их казнить, уничтожить… Мы не можем этого допустить.

– Где он?

– Пошел в катакомбы.

– Ждите здесь. Я все решу.

Он направился в сторону молельни. Но на полпути остановился. В голове его снова зазвучал голос Арнальда.

– Стой! – шипел он. – Не убивай Жиля! Пока нет!

– Что? Почему?

– Жиль не выполнил свое предназначение. История еще не закончилась. Еще не пришли сюда невинные. Хочу, чтобы люди города увидели, что они не могут спастись от силы Демиурга. Чтобы кровь их детей изменила тропы их жизни. Убьешь его, лишь когда произойдет последнее несчастье.

«Резня невинных… Как в Иерусалиме при Ироде… Избиение младенцев…» – мелькнуло в голове у Вийона.

– Нет, я не согласен!

Звон шпор громким эхом разносился по церкви. Со стороны молельни шел Жиль де Силле, в сияющем доспехе, с мечом в руках.

– Вийо-о-о-он! – инквизитор поднялся, уцепившись за окровавленное распятие. Опирался о перевернутую лавку, кровь обагрила его волосы, текла из носа и ушей. – Франсуа, нет! Он тебя морочит! Убей Жиля сейчас, немедленно! Заруби Зверя, чтобы тот никогда не восстал!

– Не слушай его, глупец. Будь рассудителен. Ты слишком много видел. Слишком много знаешь. Тебя сожгут на костре вместе с Силле. Или обвинят в убийстве! Остановись!

– Нет! Не дай себя заморочить дьявольским шепотам, Вийон! Именем Иисуса Христа! Не верь ему! Спаси хотя бы детей!

– Ты их все равно не спасешь. Это интрига, о которой ты и понятия не имеешь. Святой Официум с самого начала знал обо всем и ничего не сделал. Посчитали, что это хорошо – то, что простые люди станут бояться Зверя, потому что тогда они охотней дают на церковь! Только когда дело зашло слишком далеко, они прислали сюда Жакье. Именно потому он и выступал инкогнито!

– Дети… Я должен спасти детей…

– Они все равно погибнут! Банда подручных инквизитора ждет в четверти мили отсюда. Ты уже ничего не сделаешь, ха-ха-ха-ха…

Николя Жакье шел к поэту с окровавленным крестом в руках. Стонал от боли и сильно хромал. Наконец, вцепился в плащ поэта и сунул крест к его глазам.

– Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio, contra nequitiam et insidias diaboli esto praesidium. Imperet Uli Deus, supplices deprecamur: tuąue, princeps militiae caelestis, satanam aliosąue spiritus malignos, ąui ad perditionem animarum pervagantur in mundo, divina virtute, in infernum detrude.[68]

Замер, кровь полилась из его рта.

– А… аминь, – ответил дрожащим голосом Вийон. Упал на пол. Спрятал лицо в руках. Голос уходил из его головы, стихал, почти исчез.

– Ты сделал выбор, – прошептал Арнальд. – Поэтому я ухожу.

– Вийон… – застонал инквизитор. – Сделай это, наконец…

– Не сумею.

– Возьми это!

Вийон встал и вышел навстречу рыцарю.

Жиль спокойно смотрел на окровавленные тела и отрубленные конечности, что валялись на полу церкви, равнодушно ткнул носком сапога разрубленную голову одного из своих людей. Шел к главному входу в храм. Поэт сразу его узнал. Был это тот беловолосый, которого он повстречал среди катаров под Древом Умерших.

– Что, уже всё, благородный господин?! – спросил, пытаясь говорить весело. – Отпустили вам грехи и простили преступления?

– Это ты? – удивился де Силле. – Что ты тут делаешь? Ты мне мешаешь. А я этого не люблю.

– Я пришел сюда убить тебя.

Де Силле рассмеялся. Отбросил с лица седые волосы.

– Зачем же? – спросил, приближаясь к поэту с опущенным мечом. – Я не достоин и фунта тряпок или даже ломаного шеляга, господин…

– Вийон.

– Я слышал о вас. И читал ваши стихи. Жаль, что больше вы ничего не напишите.

– И почему же?

– Потому что я вас убью.

– А вы уверены, господин де Силле? Я думаю, что в ад вы наверняка попадете раньше меня.

Вийон сбросил мешок с нюренбергского арбалета, который получил от инквизитора. Быстро прицелился и потянул за спуск. Стрела мелькнула в воздухе, ударив точно под сердце врага в пластину доспеха. Жиль и не дрогнул. Улыбнулся, но пошел медленней.

– Я ничего не чувствую, Вийон.

Поэт молчал.

Кровь потекла широкой волной сквозь дыру в доспехе. Де Силле продолжал идти, хотя уже медленнее.

Вдруг он остановился, а потом меч выпал из его пальцев. Рыцарь рухнул на колени, завалился на бок. И остался неподвижно лежать в луже крови.

* * *

Когда Марион увидела, что произошло в церкви, то вскрикнула, потрясенная.

Пол устилали тела мертвых монахов и бригантов, везде валялись отрубленные куски тел и окровавленное оружие. Статуи и колонны были выщерблены, разбиты, лавки на хорах порублены и выброшены прочь.

Вдруг увидела какую-то фигуру. Вздрогнула, испуганная. Это был живой человек! Он приблизился к ней, и тогда она вскрикнула во второй раз. Но на этот раз с яростью.

Узнала Вийона.

Они смотрели друг на друга в полутьме, освещенной снопами лунного света. Некогда с этим светом поэт сравнивал кожу ее лица и груди.

– Я искал тебя в Каркассоне, – сказал Вийон. – Хотел тебя увидеть.

– Увидеть? Ты, ублюдок! Ты, сукин сын! Не… Не хочу даже разговаривать с тобой! Ступай прочь!

Вийон пытался припомнить возвышенные поэтические слова. И не находил их.

– Я знаю, что согрешил, – пробормотал. – Не прошу у тебя прощения…

– Согрешил?! Ты соблазнил меня и похитил из дому. Я оказалась на улице! Стала шлюхой, чтобы оплачивать твои долги, твои проигрыши в кости, отдавалась в подворотнях, чтобы собрать денарии и откупить тебя от виселицы. Да будь ты проклят, вор! Проклят навеки!

Вийон с трудом подбирал нужные слова.

– Я хотел только… увидеть… нашего ребенка… Затем я и приехал…

– Твоего ублюдка давно уже съели рыбы в Од!

Вийон покачнулся. Схватился руками за голову.

– Нет… Нет, не может быть, это неправда… Марион, скажи мне, прошу…

– Ты меня уничтожил, Вийон. Меня, дочку из богатого мещанского дома. Я должна была стать твоей любовью. Ты сравнивал мое тело с пухом ангельских перьев. Я уже не принадлежу тебе, Вийон. Я принадлежу своему новому Владыке. Да, Жилю де Силле… Он отмерил мне достойную плату за твои прегрешения. Поэтому забирай память о нашей любви в ад!

– Де Силле мертв. Я его убил.

Марион рассмеялась. Смех ее был холоден и жесток. Вийон услышал за собой тихое позвякивание. Оглянулся и замер, ничего не понимая.

Жиль Силле поднимался с пола. Смотрел на Вийона из-под длинных, слипшихся от пота и крови волос и улыбался хищно. А потом сильные руки схватили Вийона за пояс. Вор испуганно вскрикнул, но вырваться из этой хватки не мог.

– Я жив, господин Вийон. Я бессмертен!

Де Силле вздернул поэта и внезапно изо всех сил бросил его на скульптуру архангела Михаила. Вийон ударился головой о камень, застонал. Жиль поднял его снова и бросил на пол, на спину. Удар был настолько силен, что выбил остаток воздуха из легких поэта. Он захрипел, перевернулся на бок, неловко пытаясь подняться.

Жиль де Силле зловеще засмеялся, а потом схватил оперение стрелы, торчащей из его доспеха, и вырвал. Окровавленное железо звякнуло о каменные плиты…

– Я живу! – крикнул де Силле. – Я дышу! Я бессмертен!

Снова подскочил к поэту, схватил его за кафтан на груди, поднял и отбросил к стене.

Этот удар лишил Вийона остатка сил. Плюясь кровью, он сполз по каменной стене, но голос Жиля снова вздернул его на ноги.

– Я жив, жив… Жизнь прекрасна, – говорил Силле. – Ваша жизнь, Вийон, – это страдание. А моя – одни наслаждения. Знаешь, как страдал Христос? Вот так!

И он пригвоздил кинжалом руку поэта к стене.

Вийон завыл, кровь полилась из его руки.

Де Силле громко рассмеялся. Выдернул кинжал, развернулся боком и ударил Вийона железной перчаткой прямо между глаз. Вор опрокинулся на спину, проехался по каменному полу и замер, глядя на полукруглый свод церкви.

– Ты уже в могиле, Вийон! – рыкнул де Силле. – Да, я похороню тебя живьем в саркофаге в крипте!

Взгляд поэта опускался все ниже по колонне, вплоть до свечей, похожих на переплетенных змей. Он должен был что-то найти. Должен был чем-то бросить. Отчаянно ощупывал пол вокруг себя в поисках камня.

Де Силле шагал к нему. В глазах его горел адский огонь.

Правая рука Вийона нащупала отрубленную ладонь одного из наемников. Вор оскалился, глядя на противника.

– Заканчивай уже, де Силле! У меня нет больше сил.

Де Силле приблизился, и тогда Вийон приготовился к броску. Он должен попасть! Должен попасть в горящую свечу. Все свои силы он вложил в этот единственный бросок.

И попал. Попал точно.

Де Силле встал над ним. Ударил поэта по лицу. Вийон смеялся, истекая кровью.

– Не будешь прощаться с этим миром, а, поэт? Не сочинишь стихи?

– Эпитафию… – пробормотал поэт. – На твое погребение…

Горящая веревка со свистом лопнула, с ошеломительной скоростью полетела вверх. Де Силле услышал какой-то звук. Его кольнула тревога. В последний миг в глазах его мелькнуло понимание. Он взглянул вверх и…

Огромный железный, весом в несколько центнеров канделябр свалился с металлическим лязгом на обоих мужчин. Жиль де Силле успел только вскрикнуть. Железные прутья повалили его на землю, пригвоздили к полу. В ушах Вийона раздался короткий, оборвавшийся вскрик Арнальда.

Все стихло. Все замерло.

Поэт остался жив.

Он лежал по центру огромного железного круга, голова де Силле покоилась у него на коленях. Рыцарь не шевелился. Железные тернии проткнули навылет его полный доспех, вонзились в пол, поймав его в капкан. А с вершины упавшего канделябра смотрел на Вийона святой Георгий, попечитель рыцарей.

Поэт не понимал, как ему выбраться из-под железа. Да и не имел пока ни сил, ни желания. Святой Георгий был весом с рыцарского коня в доспехе.

* * *

Вийон с трудом вылез из-под канделябра. Рядом неподвижно сидела Марион. Молчала. Смотрела на окровавленное лицо Жиля де Силле, и по щекам ее ползли слезы.

Постанывая от боли, поэт пополз по полу. В конце концов, провозившись пару долгих минут, показавшихся часами, руки его нащупали надщербленную колонну и оперлись о нее. Он с трудом поднял себя на ноги, а потом всем весом навалился на двери. Долго копил силы, чтобы открыть запоры. Огромные створки распахнулись настежь. Вийон ступил несколько шагов вперед и оказался напротив огромной толпы ангелов. Лучистое сияние пронзало его тело, пока он сходил по ступеням. Хотел перекреститься и что-то сказать, но уже не смог.

* * *

Огромные ворота церкви отворились со скрипом. Дети замерли, всматриваясь в проход, из которого должен был выйти Спаситель. Сложили руки в молитве, склонились, некоторые пали на колени.

– Прииди, Иисусе Христе… Помоги нам, – шептали бесчисленные губы.

И Иисус вышел к ним. Медленно переступил порог церкви. Сошел прямо с креста, так что кровь сочилась из ран на его руках, стекала по длинным волосам. Одежды его были порваны, виднелись следы, оставленные мечами римских легионеров. Из красных следов от терновой короны сочились струйки крови.

Дети бросились к нему с криками и плачем – к своему Отцу. Иисус с трудом сошел по ступеням церкви, споткнулся, но они не дали ему прикоснуться к земле. Приняли на свои руки его израненное тело. Два брата, сыновья вялильщика Пьер и Луи подхватили его первыми и вместе с другими понесли дальше через толпу. Малыш Жерар, сын капитана стражи, целовал его раны вместе с Паулой. Колетт придерживала усталые ступни Господа.

Глаза Иисуса сомкнулись, а на лице его проступила бледность.

Дети уносили его все дальше и дальше. Сквозь лес, пронизанный лучами лунного света, в котором плясали светлячки. Сквозь луга, на которых осенние цветы, засыпая, смыкали лепестки. И так вышли на самый берег Од, поросший камышом и мягкими травами. Тут положили тело Иисуса, обмыли его раны, целовали его ноги и все время молились Богу о его здоровье.

И Бог прислушался к ним, а потом побледнели звезды и над горными вершинами начало восходить солнце. И тогда дети покрыли тело Иисуса гирляндами цветов, положили его на носилки из веток и лесного хвоща и отправились в город.

Вийон спал.

Далеко под сводом монастырской церкви били черными крыльями вороны. Птицы обсели тело Жиля де Силле и умело вылущивали его из-под доспехов, проклевывали ткань, рвали ремешки и пряжки, чтобы отдать дьяволу то, что всегда принадлежало ему.

* * *

Вийон взглянул вглубь мрачного колодца. На дне ямы не виднелось больше пламя свечи. Он несколько раз опускал ведро с запиской на провощенной таблице. Не получил никакого ответа.

– Брат Арнальд, – прошептал он в бездну. – Отзовитесь…

Никто ему не ответил.

Каменщики втиснули в дыру последний камень, толсто обложенный раствором.

Наглухо замуровали келью.

И ее тайну.

* * *

– Марион Бове. За еретичество, апостазию, а также за отправление колдовства и содомии, примером чего было хождение в мужской одежде, ты будешь сожжена живьем на медленном огне, а прах твой будет развеян на четыре стороны света.

Инквизитор сел.

– Хочешь ли что-то сказать, дочь моя? Отрекаешься ли ты от дьявола и слуг его? Отказываешься ли от катарской ереси?

Ответ легко можно было предвидеть.

* * *

Собор Святого Назария был полон людей. Достойные патриции сидели на лавках, а народ попроще толпился под стенами.

– Помолимся, братья и сестры! Помолимся о Божьем благословении инквизитора святого отца, его преподобия Николя Жакье, и уважаемого господина Франсуа Вийона, которые, милостью Господа, освободили наш город от ужасного Зверя!

Люди падали на колени. Плакали. Не плакал только преподобный Жакье. С легкой улыбкой смотрел он на предназначенное для поэта пустое место на лавке.

* * *

– И где же, выходит, он это золото прячет? В сундуке в подвале? – спросил Вийон двух воров-оборванцев, сидевших с ним за залитым вином столом в скверной корчме «Под Сарацином» в Нижнем городе. – Не брешете?

– Вход туда из сада, через люк. А сперва через стену надобно перелезть. Она невысокая. Мы все видели. Я залезу на стену, а с нее переберусь на липу…

Вийон одним глотком опустошил кубок мерзкого кислого винца.

– Сто тысяч чертей, если не брешете – я в деле! – сказал. – Триста золотых эскудо на дороге не валяются.

– Когда выходим?

– Как только стемнеет, морды! За дело! Золото ждет нас.

Шлюха, сидевшая на коленях у вора, весело рассмеялась. Вийон проставлялся ей вот уже два дня. Она же отдавалась ему задаром – поскольку он обещал, что опишет ее в поэме.

– Хлебом и вином клянусь, братья, – сказал поэт, ухмыляясь. – За нашу удачу!

– За удачу.

Все стукнулись кружками.

Далеко в соборе били колокола.

Так далеко до неба

Во тьме, освещая себе путь красным фонарем, пробирались две фигуры. Рубиновое свечение выхватывало из мрака абрисы надгробных плит. Покрытые надписями и рельефами, надгробия, казалось, двигались, как будто камень оживал под пурпурным светом. Погасшие сморщенные лица скалились, показывая клыки. Змееобразные драконы и надгробные василиски свивались на каменных обрамлениях могильных плит, отпугивая смельчаков, которым вздумалось бы нарушить покой мертвых. Но когда круг света передвигался за могильные плиты, кажимость потаенной жизни исчезала. Оставались лишь черные прямоугольники под серебристым сиянием. Голые, покрытые инеем деревья казались в этом сиянии уменьшившимися и неопасными.

Рабюстель шагал первым, припадая на левую ногу. Для него это был не первый случай. Но, вышагивая между могилами, Лионель чувствовал, как холод берет его за горло. Ему было страшно. Был он карлик, ноги у него были кривые и короткие, поэтому, чтобы поспевать за товарищем, он почти бежал, подпрыгивая и покачиваясь. К тому же спина его сгибалась под тяжестью завернутых в тряпки инструментов.

Рабюстель вдруг остановился, карлик почти наткнулся на него. Проводник прислушивался минуту, а потом, словно крадущаяся рысь, одновременно решительно и мягко свернул направо. Из темноты внезапно вынырнул едва видимый край надгробия. Небольшую могилку соорудили недавно, свежую землю покрывал иней.

– Есть, – прошептал Рабюстель. – Малой, готовь лопаты!

Карлик бросил сверток на землю и дернул, вываливая содержимое на траву. Блеснули в лунном свете кирки. Рабюстель разложил рядом кусок полотна.

– Доктор Агриппа сможет пилить кости, сколько душа его пожелает, – сказал он тихо. – Причем – молодухины. Раритет…

– Долго она тут лежит? – спросил Лионель. – А чтоб его чума разорвала! Давненько я себя так не чувствовал, как нынче.

– Хорошая, сутошной свежести, холодненькая, – проворчал Рабюстель на жаргоне городских кладбищенских гиен. – Вон там начинай, от головы.

Когда Рабюстель воткнул в могилу лопату, Лионель со страхом оглянулся. Казалось, эхо прокатилось по всем подземным криптам и катакомбам некрополя. На Рабюстеля это не произвело никакого впечатления. Он работал, тяжело дыша. Спешил, землю из могилы выбрасывал на кусок материи. Не должны они были оставить после себя никаких следов.

Копали долго. Лионель уже не замечал, как пот стекает из-под надвинутого на лоб капюшона. Всматривался в землю, ожидая того мгновения, когда услышит удар железа о деревянное веко гроба. Почти молился, чтобы это наступило как можно быстрее. Но когда лопата Рабюстеля наконец ударила во что-то, ответившее слабым стуком, по спине его пробежала дрожь ужаса. Их окружало мрачное кладбище. Молчаливые деревья в инее да могилы, что смотрели на них со всех сторон. Тени их переплетались с полосами лунного света, резали пространство на черные и серые пятна.

Рабюстель снял лопатой влажную землю с двух колец, врезанных по бокам гроба. Взял толстую конопляную веревку и пропустил ее под оба ухвата. Быстро вылез из ямы и ухватился за конец веревки. Когда они сдвинули гроб, что-то тихо затрещало. Гроб был тяжелее и массивнее, чем они предполагали. Миновали долгие минуты, прежде чем он упокоился на кучке песка. Дубовый солидный гроб, с медной оковкой в форме грифонов и орлов, выглядел зловеще. Лионель беспокойно огляделся. Ему показалось, словно кусты вдоль тропинки, по которой они сюда пришли, стоят не так, как должны были. Как стояли днем. То ли приблизились друг к другу, то ли стало их больше.

– Рабюстель! – прохрипел он. – Что мы… Что мы делаем?

– Хватит стонать. Ты ж уже потрахивал холодных! Этого тоже счас уделаем.

– Эту, – поправил шепотом Лионель. – Она молодой преставилась.

– Патрицианка, сука! – Рабюстель воткнул лом в щель между веком и основой гроба. – Сама померла или как-то так.

Карлик закусил губу и перекрестился. Заметил, что по ссохшемуся бородавчатому лицу бесстрашного Рабюстеля текли крупные капли пота. Грабитель склонился, его большая, лишенная волос и бровей голова высунулась из капюшона. Изо всех сил подцепил он ломом крышку гроба. Раздался тихий треск ломающегося дерева. Лионель почувствовал дрожь.

Не отводя глаз, смотрел на крышку, ожидая того, что должно из-под нее появиться.

Рабюстель отбросил покровы в сторону.

Ничего не случилось. Покойница лежала тихо, спокойно, лицо ее покрывала белая вуалетка, светлые волосы были разложены вокруг головы. Сквозь тонкую ткань Лионель видел смертную бледность ее лица. Руки, сложенные на груди… Грудь эта – он представлял ее себе, хотя никогда не видел, – должна быть большой, исполненной женской соблазнительности, под тканью должны скрываться темные соски, дерзко торчащие над плоским животом и тонкой талией… Лионель взглянул внимательней. Обычно он жаждал женщин, извлекаемых из гроба. Хорошо знал, что с уродливым своим телом даже о худших из городских девок не может и мечтать, а потому вместо живых были у него мертвые. Они были лучше. Он мог делать с ними все, что хотел. Но эта… С ней было все иначе. Часто вместе с Рабюстелем он насиловал мертвые тела, но нынче не чувствовал желания.

– Ну, что ж… Мертвая шлюха, – пробормотал Рабюстель. – Странно, что похоронили ее здесь, на освященной земле. Ну, в мешок ее – и уносим ноги!

Лионель взглянул на прекрасное бледное лицо покойницы. Его еще не тронуло разложение… Руки женщины, вытянутые вдоль тела, были тонкими и изящными. Вдоль тела… Что-то тут было не так…

– Рабюстель! – крикнул он. – Ты старый дурень!

– Что ты там бормочешь? – варнак склонился над лежащей.

И вдруг карлик понял! Эти руки… Эти мертвые руки не должны, не могли лежать по обе стороны тела, если раньше они лежали на груди!

– Что это… – начал Рабюстель и замолчал.

Неожиданно в глазах покойницы заплясали два огонька белого света, а на мертвом теле вспыхнули языки белого пламени.

– Жжет! Жжет меня! – завыл Рабюстель. Белый, как раскаленное железо, огонь охватил его фигуру. Плащ и вытертый кубрак в один миг заполыхали ясным огнем.

Лионель, ослепленный внезапным светом, непроизвольно отпрыгнул подальше и спрятался за ближайшим надгробием. Через миг выглянул, прикрывая лицо руками.

Рабюстель пылал. По плащу его плясали хаотичные языки белого огня. Лионель почувствовал тошнотворный смрад горящего мяса. Рабюстель упал на колени, а карлик развернулся и побежал. Гнал что было сил, спотыкаясь о надгробия, падая на каменные плиты и таблички. Сзади услышал еще тихий шум, но уже успел добраться до ворот кладбища и, проскочив темную пасть их, погнал вниз по улочке.

* * *

В пропахшей тухлым пивом и трухлявым деревом корчме «У Матфея» в ту ночь было немного гостей. Ясное дело, не было тут и пусто. По крайней мере, не пустовала она для самого Матфея, поскольку в кабаке этой ночью собрались самые серьезные окаянники Ренна. Потаскухи и их кавалеры, висельники, уркаганы, святотатцы и кладбищенские грабители. За старыми, залитыми вином столами рождались планы будущих преступлений, грабежей, краж, нападений.

Главной в этом обществе была одна очень видная персона. На столе, нагловато насвистывая, сидел мужчина в порванном кубраке. Его загорелое, покрытое шрамами лицо некрасиво опухло и покраснело от пьянства. Когда окаянник насвистывал, во рту его были видны выщербленные желтые зубы. Когда же отбрасывал со лба редкие волосы, обнажались красноватые шрамы. Устав от безделья, он потянулся к лежащей на столе лютне и ударил по струнам. Бренькал довольно умело, и в гомон разговоров, в пьяный храп прикорнувшего под столом бородатого лиходея ворвались слова песенки:

Пришел ко мне вор в драном кафтане,

Сам собой без отца зачат в матери лоне.

Палкой ему воздавали за верную службу,

С матерью кнут палача водил тесную дружбу.

Наукам обучен он жизнью-проклятием:

Кабаком, нищебродом да воровской шатией.

Кормит в миру его преступный промысел,

Но готова веревка уж палаческим умыслом.

– Хватит тебе бренчать, Вийон, – отозвался мужчина постарше в испятнанном вамсе, с остатками волос, прилизанными на морщинистом черепе. – О себе, что ли, поешь? Твоей же матушкой шлюха была! Говорят, нашли тебя в Париже на Глатиньи, где шалавы своих ублюдков бросают…

– Ни слова о моей матери, Сорбон. Она же… не в канал меня бросила.

– Уж лучше бы так, а то вор из тебя никудышный, Вийон, – старик приблизил к лицу правую руку. Вместо ладони, которую ему отрубили за воровство на десятом году, торчал широкий, острый крюк. Отчего все грабители Ренна звали Жана Сорбона просто Крюком. – Спартачил ты работу. Такой домик мог трахнуть…

– Я думал, что стражники прибыли. А что, должен был ждать, пока преподобный палач Петр Крутиворот меня вздернет? А ты что же, стоял и ждал бы, пока тебя башмай на цюпу возьмет?!

Крюк ухмыльнулся хитро. Маленькие его глазки внимательно смотрели на вора. Вийон взглянул на цыгана Ле Люпа и на Ханса Синемордого. Сорбон начинал его раздражать. В очередной раз за несколько последних дней. Да… Неужели он пытается пошатнуть его, Вийона, авторитет в обществе? Может, покончить с ним? Он невольно коснулся рукояти кинжала за поясом. Но мог и подождать, расправиться с Крюком через неделю. К тому же – а вдруг тот прав? Последнее дело он завалил: не сумели они взять дом богатого купца, причем именно из-за него, Вийона. Стоя на стреме, он дал отбой, закричав, что идет городская стража. Сбежали оттуда как последние дураки. А на самом деле он услышал просто нескольких припозднившихся грузчиков. Правду сказать, накануне они крепко залили зенки у Матфея, но Вийон так и не сумел простить себе свою ошибку. «Проклятый мир, – подумал он, – снова наклевываются трупы». Но с Крюком все было не так просто… Захотелось вдруг выйти на свежий воздух. Покинуть эту вонючую дыру, подняться повыше, бросить паршивую жизнь бродячего вора, философа и… поэта. Последнего человека он убил три месяца назад. Во время ссоры из-за прелестей шлюшки Марго. А теперь снова дело идет к поножовщине…

«От жизни не сбежишь», – промелькнуло в голове Вийона. Стоило принимать ее такой, какая она есть. Он вспоминал свою единственную попытку покинуть сию юдоль скорби – когда он был еще мальчишкой. Старый чердак, конопляная петля и качающийся табурет. Но он оказался скверным палачом для самого себя. Его без труда спасли. И дали три десятка розог.

Кто-то тянул Вийона за рукав. Он открыл глаза. Рядом стоял старый Матфей.

– Что, закончили уже? И как, стоит она тех пяти эскудо?

– Свеженькая, как для сучки. Пойдем-ка со мной в сени.

– А что там?

– Не знаю, – прошептал Матфей. – Лионель пришел. Плачет.

– Люп, – Вийон повернулся к молодому вору со смуглой цыганской кожей, что сидел неподалеку, – пойдем.

Молодой окаянник улыбнулся, блеснув белыми зубами. В нем Вийон был полностью уверен. Ле Люп Крюка терпеть не мог. При этом оказался хорош в бое на ножах, пережил уже не одну поножовщину в мерзких закоулках Ренна – города отбросов.

Вийон молча шагнул за трактирщиком. Матфей провел их в мрачные сени. Воняло тухлятиной и влагой. В слабом свете, что сочился из главного зала, Вийон увидел клубок тряпок на лавке в углу. Потом услышал всхлип. Клубок тряпок шевельнулся, наружу выглянуло бледное личико. Что-то мокрое капнуло на старые доски пола.

– Лионель? – Вийон внимательно вглядывался в уродливого карлика. – Что случилось?

– Рабюстеля убили… – всхлипнул калека.

Люп с шипением выдохнул. Вийона передернуло от волнения.

– Что вы делали? Трупы трахали?!

– Как и каждую неделю… – простонал Лионель. – Вскрыли калоцу. В смысле, гроб по-вашему. Должны были холодную достать… А она… мертвая, деревянная, значит, а потом – раз, и встала в огнях. И Рабюстель… Рабюстель – сгорел…

Вийон оглянулся на Ле Люпа. Тот положил ладонь на рукоять ножа.

– Рабюстель был хорошим вором, – пробормотал он. – Часто проставлялся. Нельзя так кинуть товарища.

– Так и не кинем, чтоб ему! Лионель, что произошло? Кого вы достали? Говори ясней.

– Патрицийку… Откинули крышку, а потом… Она открыла глаза. В них… – засопел и развел руками, – в них был огонь.

– Черт бы его побрал, – сказал негромко Вийон.

Рабюстеля он знал несколько лет. Не одобрял его привычек, но, несмотря ни на что, тот был хорошим товарищем. Часто приходилось выслушивать его излияния. Правда, хотелось потом рыгать, но Рабюстель платил за обоих без слова протеста. А потому Вийон чувствовал что-то вроде долга благодарности.

– Не хочется в это верить. Трупаки огнем не горят. Может, вы на упыря какого наткнулись?

– Это был не упырь, – упирался Лионель. – Это нечто другое.

– Но что? Мертвая девка ни с того ни с сего начинает полыхать?

– Вийон, это не обычные огни. Не земные. Вийон, подумай. Я ведь не сбрендил.

Вор в рваном кафтане молчал. Карлик заглядывал ему в глаза так настойчиво, что трудно было не поверить его словам.

– Знаешь что, сходи выпей, – проворчал он Лионелю. – И не думай об этом.

– Она его сожгла. Вийон, посоветуй что. Ты ведь любишь загадки.

– Вон пошел!.. Люп!

– Здесь.

– Расспроси, кто лежал в могиле. Интересное дельце. Что думаешь?

– Не знаю. Я такого никогда не видывал.

– Тем лучше. Ступай с ним, – кивнул на зал. – Вечером встретимся.

– А ты?

– Я еще кое-куда загляну.

Ле Люп испарился. Вийон вышел из сеней, толкнул небольшие дверки за стойкой трактира, наклонил голову, переступая через порог. Одним взглядом охватил комнатку, освещенную утлым огоньком лампадки, и сидящую на сбитой постели женщину. Была она еще молодая, даже красивая. С пропорциональными чертами лица, длинными светлыми волосами – и все еще невинным взглядом. «Неплохая она девка», – мелькнула у Вийона мысль. И правда, могла бы сделать карьеру на улице.

– Собирайся.

Она молча закрыла голую грудь рубахой. Вийон заметил в ее глазах слезы.

– Что, Марго?

– Зачем? – спросила она тихо. – Зачем ты приказал мне с Матфеем…

– Пасть закрой, глупая девка, – проворчал он зло. – Я должен уйти. Увидимся вечером.

– Куда ты? Я не хочу, чтобы ты вот так меня оставлял.

Вийон почувствовал нарастающую злость. Все в этот вечер было не так, как нужно. Схватил девушку за светлые волосы и ударил по лицу. Та застонала, вырвалась, прижалась щекой к стене.

– Ты, дура, должна меня слушаться, – процедил он сквозь зубы. – А если до вечера не увижу пару дукатов, то расквашу тебе твою славную мордашку так, что будешь пугать старух в подворотнях.

– Вийон, – застонала она тихо. – Франсуа, я… – Хотела вскочить с кровати к нему, но он с силой ее оттолкнул и пошел к выходу.

– Тебе нужно переспать с Монтегю, – обронил через плечо. – Тот даст тебе два эскудо.

– Вийон! Вийон! – крикнула она, но поэт ее уже не слышал. Вышел из комнаты, кивнул Люпу и зашагал к двери. На пороге снова запел:

Когда же ласки даром раздает

Моя Марго, я в сердце уязвлен,

Что душу, кажется, отдам вот-вот.

С нее срываю пояс, балахон

И ну ее чесать со всех сторон.

Она вопит: «Антихрист» – и Христом

Клянется слезно честной быть потом

И больше не блудить. Тому и рад,

Печать под нос ей ставлю кулаком

В борделе, где торгуем всем подряд.

* * *

Вийон выходил из кабака уже на рассвете, о котором возвещало тарахтение тяжелых, груженных товарами телег, направлявшихся на рынок. Рассвет, начинавшийся с шума открываемых подгнивших ставен и дубовых ворот. На узкие, воняющие грязью и дерьмом улочки Ренна выкатывалась ободранная, голодная, шумная и сварливая толпа. Торговки и покупатели, лоточники и рабочие, продавцы крысиной отравы и пригородные селяне. Городские шлюхи и благородные дамы, подмастерья и каменщики, стражники и конюхи, погонщики мулов, голодные купчики, нищие и шельмы, воры и перекупщики… Мощный хоровод начинал новый, очередной свой оборот, как повелось издавна. После десятков зим и весен, после таких, как эта, осеней, он исторгал из себя уничтоженные, истертые существа – нищих, калек, увечных старцев, живущих на милости сынов и дочерей. Таких, как те, что сидели под стенами домов, протягивая за подаянием руки. Воров и убийц. И малых детей, которые подрастали и снова включались во все это.

Хотя где-то вверху холодный осенний ветер и гнал клубы туч, но в узкой улочке между двумя домами, в щели, образовавшейся меж линий островерхих крыш с башенками, царила духота. Вийон быстро шел сквозь толпу. В последний миг отскочил от телеги и ушел из-под свистнувшего ремня, которым размахивал возница. Наступил на ногу старухе, что тянула испещренный жирными пятнами сверток, отскочил от ее кривых когтей. С наслаждением выслушал поток проклятий, вырвавшихся из уст старухи. Он был у себя, в городе, что провонял облезлыми стенами и истлевшим деревом, смрадом отходов и гниющими среди них людскими телами. Порой он даже подпрыгивал – так его все это радовало. Радовало то, за счет чего он жил, что слышал и видел. Он присматривался к толпе. На первый взгляд могло показаться, что этот город – гнилое сборище домов из камня и дерева, вонючий лабиринт улиц, на которых царили насилие и бесправие, смрад сточных потоков и вонь немытых тел, – что город этот убивает людей раньше, чем те войдут в пору молодости. Но улицы все еще были полны народу. Вонючее, пожранное гнилью нутро Ренна рождало все новые отряды человеков.

Веселый это был город. В нескольких всего шагах Вийон увидел обоссанные ворота клонящегося набок дома с прусской стеной,[69] а подле них торговца, большого, рослого, с красной мордой, в меховой шапке на голове. Под стеной, с противоположной стороны, вышагивал, не замечая деревянного лотка, босой парень-зевака. Наверняка в Ренне был впервые, потому что с открытым ртом глядел на фасады городских домов. Вот он споткнулся и зацепил коленом доску лотка. Деревянная конструкция рассыпалась, а кочаны капусты и подувядшая брюква посыпались в грязь. Ее мгновенно затоптали прохожие. Продавец даже не крикнул. Без слова ухватил подростка за глотку, толкнул под стену и ударил кулаком в лицо. Бил долго, до крови, не обращая внимания на вой и крики. Вийон рассмеялся.

– В петлю гуляку! – крикнул насмешливо. – Лапоть приехал, знать не знает, как по городу ходить!

Чуть дальше, подле одной из островерхих арок подворотни ветхого каменного, осыпающегося от старости дома, трепали языком три старухи, сгибаясь под тяжестью взваленных на спины тюков.

– Нонешние люди-то, бабоньки, сами не ведають, шо творять. Такие вещи добрые в мусоре отыскивають-та, – говорила первая, скрюченная, словно кочерга.

– А грязишши-та. Стыдобы оне вовсе не имеють, – добавила вторая.

– Вота Лариса – вот же курва. На позатой неделе двух полюбовников принимала, – вмешалась третья, глуповатая на вид, с большими как блюдца глазами. – Да ишшо за раз. И как они ее трепали-та? В жопу?

– Эй, бабульки, о чем болтаете? – весело крикнул Вийон. – Сколько мусора каждая сожрет, пока не лопнет?

– Ктой-та? Чтой-та? – спросила третья, глуповато поглядывая.

– Ворюга это, – прошипела ядовито вторая и ткнула в сторону Вийона палкой. – Ты, шельма, выродок злодейский! Добрых людёв зобижаешь!

– Тише, тише, старая ты кошелка! – крикнул он весело. – А то еще старший твой услышит – и снова ребрами ступеньки на лестнице пересчитаешь!

– Вийон это, – рявкнула самая скрюченная. – Шельма! Негодяй! Вот увидишь, приду, когда тебя на рынке станут вешать!

– Не так быстро, старая! Скорей тебе кто-нибудь ублюдка сострогает на мусорке.

– Это уже и снесть неможна! Где стража? Чтобы такой-от шельма добрых людей оскорблял! – крикнула первая в ярости.

Вор только заржал и исчез в толпе.

Через несколько минут улочка вдруг закончилась, и перед Вийоном открылась площадь – широкое пространство, заставленное сотнями грязных лавок да лотков. Пространство, до этого ограниченное двумя стенами домов из кирпича и камня, вдруг раздалось в стороны, сделалось просторнее и вольнее. Над битыми, прохудившимися от времени крышами поэт видел острые, взмывающие над городом горные пики и мрачные скалистые стены Альп… Ренн был выстроен в предгорьях; с востока, юга и севера окружали его серые, насупленные скалы.

Вийон впитывал происходящее всеми своими чувствами. Поглощал шум торжища, крики, смех распутниц, вонь грязи, смешанной с навозом и отходами, ощущал толчею, толпу, проклятия. Отголоски торгов, споры и удары конских копыт. Открылся всему этому, вбирал всей душой обычный ежедневный шум проклятого города гнили и гнойных язв, почти такого же, как и любой другой город в герцогстве Конферраро. Он был его частью. И слишком хорошо знал об этом. Вдруг что-то ударило Вийона в голову, ворвалось в само его естество, болезненно ослепило глаза. Это всего лишь ветер разогнал завесу туч, и из-за серых, мрачных облаков выглянул солнечный луч. Вор выругался, не в силах вынести свет. Глаза его за долгие годы привыкли к хождению в полутьме, поэтому он быстро отскочил в тень ближайшей из лавок. Тут он вздохнул с облегчением. Взглянул на небо: дождевые тучи медленно уплывали прочь. Сквозь расщелины в их серой пелене проглядывали белые перистые облачка, освещенные сиянием солнца, далекие и таинственные. Он такого не любил. Что толку от их красоты, если никто не мог ступить на них, если не представляли они никакой пользы для людей.

В реальность он вернулся, споткнувшись о расшатанную каменную плиту – остаток древних мостовых Ренна. Снова опустив и втянув в плечи голову, он продолжил пробираться между лавками. Украдкой глянул на стены вокруг рыночной площади, на большие великолепные дома. Ну да. Все зло в этом мире исходило от богачей. Вийон был в этом абсолютно уверен. Это они, патриции славного города Ренна, обдирали до костей бедняков, выдавливали последний грошик из их кошелей, а потом развлекались, пили и гуляли не на свои деньги. Поэтому из-за богачей его никогда не мучила совесть. Прекрасно знал, что, перерезая глотки и отрезая пузатые кошели, он отбирал лишь то, что их владельцы отобрали у других. Он оглянулся и еще раз окинул взглядом дома вокруг рынка, а потом свернул в узкую, идущую вниз улочку.

* * *

Фарамона разбудило солнце – желтое, осеннее. Теплые лучи света врывались в комнату сквозь плохо задернутые шторы. Было раннее утро. Прекрасный рассвет после морозной ночи.

Фарамон некоторое время еще лежал в постели. Не то чтобы он чувствовал себя плохо: боль, которая мучила его после ухода Жанны, уже притупилась. Все прошло, да и на самом деле это не имело большого значения.

Он поднялся с постели. Медленно подошел к узкой арке окна. Сквозь оправленные в свинец стекла видел солнце. Дом, в котором он обитал, был возведен в самой представительной части ратушной площади, рядом с домами богатых патрициев и купцов-нуворишей. И теперь перед Фарамоном раскидывалось огромное пространство городского торжища, а прямо перед окнами солнечное сияние расщеплялось на острых черных башнях собора Ренна. По его телу пробежала короткая дрожь при виде стрельчатых, возносящихся в небо шпилей, мощных колонн, огромных контрфорсов и мрачных карнизов, украшенных сотнями горгулий и бестий, скалящих в ухмылке зубы. Большие ниши под навесами крыши поглядывали на него, словно уродливые глаза огромного дракона. Он опустил взгляд ниже, на двенадцать отцов мира, размещенных над входом в галерею. Тех, кто некогда дал людям свободную волю, мудрость и разум. Тех, кто перехитрил предвечного Бога. Видел их гордые черные статуи, словно глядящие на снующую внизу толпу.

Он знал их настоящие имена… Асмодей, Пруссар, Авистель, Вобис, Лурей и все остальные.

Когда-то давно и собор был другим. Еще до того как Альфреда де Вари объявили ересиархом, до того как короля Франции прогнали из-под города, до того как снова началась большая война Франции с Бургундией, тут почитали имя Бога. Собор Ренна приняли новокрещенцы. Те, кто остался верен учению Церкви, посещали храмы вне города. А время шло, и даже Папа перестал упоминать о принадлежащем ему, имея, как видно, дела поважнее. Нигде, буквально нигде не было покоя. Весь мир сотрясался от войн. Лига общественного блага герцогов Орлеана провозгласила бунт против короля Франции, в империи шли серьезные внутренние споры. Поляки купно с языческими литвинами и татарами наносили последние удары Тевтонскому ордену. А царило везде одно и то же: бедность и голод. Некуда было идти. Базель, Лион, Милан, Ренн… Везде одно и то же.

Донесшийся из-за дверей шум заставил его отвернуться от окна. Слышались чьи-то крики, жалобы, а потом стук двери где-то внизу, должно быть, в сенях.

– Бруно! Бруно!

На лестнице раздались быстрые уверенные шаги. Вызванный слуга вошел в комнату.

– Что за скандал внизу?

– Какой-то ублюдок замерз на наших ступеньках ночью, господин. Чтоб его чума взяла. Было ему с пять годков. Теперь пришла шлюха и говорит, что это ее ребенок. Хотела золота, господин. Ну так я ее и выставил за порог. Беда с этой голытьбой! Каждый год лезут сызнова! Мор бы их взял…

– Бруно! – прервал слугу Фарамон. – Этот ребенок и правда замерз у наших дверей?

– Она сама его тут оставила. Бедняки всегда так, господин. На клочки бы нас разорвали. Поэтому я ей и велел идти прочь!

– Ступай! – обронил гневно Фарамон. – Оставь меня одного.

Когда Бруно ушел, Фарамон вернулся к окну. Взглянул на солнце, не смыкая век, позволил золотистому сиянию наполнить глаза. Потом отодвинул засов, толкнул застекленные рамы. Выглянул на торговую площадь – в уши его ударил уличный шум, а в нос – вонь гнили и дерьма. Он затрясся. Был сыт по горло этим миром. Довольно этих несчастных, что сидели под стенами домов, довольно всех этих людей, для которых он ничего не смог бы сделать.

Он опустил взгляд. Увидел идущего меж лавками сгорбленного жака или скорее воришку. Фарамон видел всю его пустоту. Задумался, что такой оборванец, как этот, считает красотой. Наверняка – провести ночь с вонючей девкой, а быть может, перерезать при случае чужую глотку. Сомнения относительно персоны внизу развеялись, когда оборванец поднял голову, глядя на солнце, а потом, словно ударенный ножом, отскочил в тень: наверняка испугался золотого света, льющегося с небес. Предпочитал темноту.

Фарамон захлопнул окно, отрезая себя от смрада и шума торговой площади. Подошел к инкрустированному золотом секретеру и выдвинул верхний ящик. Взял сложенный лист пергамента. Воспоминание о Жанне вернулось снова. Он взял в руки стилет, покрытый арабскими надписями. Знал, что время еще не пришло, но не мог удержаться от мыслей о том, что должно было вскоре случиться. Он был сыт этим миром. Хотел отсюда сбежать, взлететь в небо и попасть туда, в подоблачные просторы. Он стоял и ласкал стилет пальцами.

* * *

Кладбище располагалось на скалистом склоне. В сиянии осеннего солнца выглядело оно меньше, чем на самом деле, казалось каким-то уютным. Ветер шелестел стеблями сухой травы, подхватывал с земли пожелтевшую листву. Кладбище было старое, почти позабытое. Некогда хоронили тут богатых мещан и купцов, но от них остались лишь древние, растрескавшиеся плиты на размытых дождями могилах. Теперь некрополь служил местом последнего приюта для бедняков, самоубийц, убийц и преступников.

Вийон выглянул из-за каменной плиты. Над крышами домов он видел щербатые башни Высокого замка. Те заслоняли половину горизонта, пугали черными дырами остроконечных бойниц. Замок, перегородивший единственный путь к городу между излучинами реки Ааре, издавна лежал в руинах. Его вымершие, лишенные крыш строения стали приютом для нищих и бродяг. Бейлиф Ренна сидел в Нижнем замке, расположенном у подножия скалистого уступа, на котором высился замок Высокий, а князь Конфарреро, Анри Черный, обитал в замке далеко отсюда, на юге. Да… Все в этом месте медленно превращалось в руины. Тут не строили больших домов и замков, а на месте каменных строений изо дня в день вырастали смердящие мазанки.

Он быстро нашел могилу, раскопанную Лионелем и Рабюстелем. С прошлой ночи тут никого не было. Никто не закопал зиявшую в земле яму, из которой вынули гроб. На траве все еще лежали инструменты грабителей.

Вийон заглянул в яму. Гроба нигде не было видно. Он склонился над раскопанной могилой и замер. На песке увидел несколько обожженных щепок, почерневших кусочков дерева. Огляделся вокруг. Накрененная плита на соседней могиле была жутко закопчена. По другую сторону ямы он увидел большое пятно пепла. Осторожно дотронулся до него – серый прах ссыпался под пальцами. В густой пыли заметил несколько почерневших кусочков костей, подплавленную пуговицу… Значит, вот что осталось от Рабюстеля. Сгорел до пепла. Лионель не врал. Сатанинская сила покойницы испепелила и гроб.

Он чувствовал подступающее головокружение. Оперся о соседнее надгробие. Что тут произошло? Труп, загорающийся после открытия гроба? Может, ловушка? Но кто поставил бы такую в могиле девушки, похороненной на заброшенном кладбище? Может, все куда сложнее, чем он полагал? Он не знал, кем была умершая. Лионель говорил о патрицийке. Благороднорожденная на таком кладбище? И что случилось с телом? Тоже превратилось в пепел? А может, умершая была упырем?

Он медленно обошел могилу. Не нашел следов ног, но вдруг среди затоптанной сухой травы заметил перо. Большое, жесткое и твердое. Поражающее своей незапятнанной белизной. Оно явно не принадлежало ни одной из известных Вийону птиц. Он поднял перо, ошеломленно глядя на него. Откуда и почему оно тут появилось?

Поднял глаза к солнцу. Оно опалило непривычные к свету зеницы, ткнуло в череп тысячами колючих лучей. Вийон погрозил небу кулаком, а потом согнулся, набросив на голову капюшон. Похоже, придется раскрыть еще не одну тайну, связанную с этой могилой. Узнать, что тут случилось и откуда взялось перо – ключ к небесным пространствам. Этот птичий знак облаков, туч и небесных бездн, которые он так презирал, потому что они оставались недостижимыми для человека, приводил его в ярость.

* * *

…Он летел к солнцу. Поднебесные пространства, в которые он когда-то глядел с земли, ошеломляли бескрайностью. Огромные, пустые, но невероятно величественные, они были наполнены ветром, светом и облаками. Фарамон несся к ним. Летел, освобожденный, переполненный жизнью и радостью. Поверхность земли внизу казалась серой и печальной, окутанной туманами, испарениями, бурыми пятнами. Там занимался холодный осенний рассвет. Иней на травах, с деревьев опадала желтая листва. Все выглядело словно съежившимся, замерзшим и скрученным.

Вверху было иначе. Солнце взошло над линией горизонта и светило теперь Фарамону прямо в глаза. Он насыщался золотистым светом, летел, несомый поднебесными вихрями, купался в чистой синеве. Облака сверкали белизной, которую никогда не попирала нога вонючего нищего из Ренна; его же они искушали ледяными вершинами, приманивали свежестью и надеждой на отдых. Он уступил им, изменил направление полета и заскользил в их сторону, летя наперегонки с ветром. Фарамон чувствовал, что он – чист. Что в нем нет никакого зла, которое он познал давным-давно, живя в Ренне. Он освободился от телесной оболочки, освободился от мерзкого, давящего его тела – тела куколки, чтобы теперь бабочкой подниматься в поднебесные бездны.

Словно во сне он ворвался в облака. Позволил ласковым, гибким прядям тумана окружить его тело, потом оттолкнулся от них, прилег на облаке, закувыркался среди млечных клубов. Наконец оставил это занятие и снова отправился в полет, чтобы вновь ворваться в тучи. Был счастлив как дитя и свободен – как никогда в жизни. Каждая частичка его тела чувствовала свободу, словно бы превращение, которое с ним произошло, сняло с его плеч давящий груз всех лет его жизни.

Он взлетел выше, над линией облаков, держа в руке чистый шар синевы, добрался до спокойных солнечных пространств над морем клубящихся испарений. Не смотрел уже на далекую землю внизу. Несся вверх, чтобы узнать, что там, на бескрайних просторах, на огромных небесных пажитях. Несся к солнцу, чтобы насытиться его золотистым светом. Потом почувствовал, как отворяются перед ним ворота. Скорее почувствовал, чем увидел присутствие кого-то близкого, кто ждал его тут, в месте, не запятнанном сажей или злобой. Он протянул к этому кому-то руки, но небосклон вдруг свалился ему на голову. Все с лязгом распалось на тысячи кусочков неба.

Фарамон открыл припухшие веки. Сквозь разбитое окно в комнату врывался свистящий, холодный ветер. Завесы у постели громко хлопали. Он увидел камень на полу – кто-то выбил окно, пока он спал. Наверняка один из злонамеренных бродяг или нищих, которым нечего было делать, кроме как только пить, плодить себе подобных и вредить другим. Были они несчастливыми людьми. Когда-то Фарамон пытался помогать им. Но на месте одного, получившего милостыню, возникала дюжина других.

Он встал и затворил ставни. Над мрачными острыми крышами Ренна медленно вставало туманное, дождливое утро. Фарамон уселся за инкрустированный золотом секретер. Свеча, которую он поставил вечером подле бумаг, все еще горела. Он медленно выдвинул ящик. Изукрашенный клинок сам лег в его руку. Время утекало. Фарамон знал, что до новолуния еще несколько дней. Он должен был их выдержать. А может, стоит попытаться сейчас?

Он осторожно раскрыл на груди рубаху. Приставил клинок к телу, почувствовал холод и боль на сердце. Хотел нажать сильнее, но рука была скользкой от пота. Не мог, не мог ткнуть в себя этим стилетом. Все в нем одеревенело. К освобождению был всего один шаг, но он не мог решиться на то, чтобы покинуть этот мир. Просто перепрыгнуть из жизни в вечность – это было выше его сил.

– Ты трус! – прошептал он. – Даже покончить с собой не можешь!

* * *

Дом, перед которым остановился Вийон, был не из самых богатых в Ренне. Впрочем, разве впустили бы в богатую усадьбу такого вора, шельму и окаянника? Да и это была не усадьба или богатый купеческий дом, а грязная развалюха.

Был вечер – улочка темная, слабо освещенная. Только из щелей в не прикрытых до конца ставнях вырывались узкие лучики света. Подворотня смердела мочой и помоями. Вийон равнодушно обошел пьяного бродягу, что держался за выступ стены. Когда поднимался по скрипучей лестнице, услышал попискивание убегающих крыс. Он их не боялся. Это были дети ночи, как и он.

Остановился перед первой дверью на втором этаже и постучал. Через минуту в помещении раздались тихие шаги. Потом клацнул засов – и дверь отворилась, выпуская в коридор полосу желтого цвета. Вийон улыбнулся стоящей на пороге старухе.

– И что вы так надрываетесь и шумите? – спросила та. – Тише не можете?

– Пасть заткни, Куше! Это я, Вийон.

– А-а-а… Вийон. Наверняка к Мальви. Войди и подожди. Минутку.

Он послушно вошел в темную кухню. Было тут мрачно и жарко. Огонь в каменной печи напоминал огни бездны, которая, согласно новокрещенцам, ждет всякого человека после смерти, чтобы выжечь из него все чувства, соединявшие его с миром, прежде чем благословенные отцы примут его в свою свиту. Церковь называла это место адом. Стоящая на плите посуда напоминала сверкающие колонны, наполненные белыми, мутными взвесями и золотисто-желтыми порошками. Когда Куше вернулась, Вийон держал в руках небольшую баночку с липкой мазью. Понюхал.

– Лучше бы Вийону этого не трогать.

– Да? А почему?

– Потому что от этого его член может сразу отвалиться.

Вор чуть не выпустил склянку. Поспешно поставил ее на полку, вытер руки о кафтан.

– Ну, входите уже.

Он быстро вошел в комнату. Тут царил беспорядок, как и в кабинете любого ученого. На столах громоздились стеклянные шары, реторты и алембики. В большом атаноре[70] горел огонь, в алюделях[71], подвешенных прямо над огнем, кипели беловатые жидкости. Широко отворенное остроконечное окно и днем давало немного света, поэтому на столе горели свечи. Их света – дрожащего, мглистого и тусклого – хватало, однако, чтобы Вийон разглядел сгорбившегося на стуле Мальви. Обитатель жилища выглядел так, как и должен выглядеть алхимик: согбенный, с желтоватым, битым испарениями лицом, нервный и болезненный, хотя был он ровесником поэта.

– Королевство Дианы… – бормотал он, не обращая внимания на вошедшего. – Яйцо трескается уже при Меркурии… А может, Азот не подходит… Авистелем клянусь!

– Что, старый? Снова спасаешь мир?

Алхимик бросил на него короткий взгляд. Поднялся и захлопнул толстенную книгу.

– Ты, Вийон? Еще не пляшешь в петле?

– Да уж, Петр Крутиворот еще со мной не встретился. А ты что? Все слепнешь над книгами? Ох, Мальви, Мальви… Лучше пошли к девкам. У меня сейчас одна есть. Или знаешь что? Пойдем выпьем вина у Слепого Ганса!

– Вина. Нет… – Мальви сухо закашлялся. – Я уже не могу пить вино. И у меня хватает работы.

Вийон взглянул на обложку книги. Красные линии названия вились, словно драконы. «Grymoar summum perfectionis»[72] – прочел он. Взглянул на алхимические рисунки на листке, на символы соединения субстанций – сиречь, на встречу Дианы и Азота. Покачал головой.

– И зачем это вообще нужно?

– Красная тинктура[73],– ответил Мальви. – Все мечтают о ней, потому что…

– …она трансмутирует любой металл в золото, продлевает жизнь и является сокровищницей всякой мудрости, – закончил Вийон. – Вот если бы она трансмутировала воду в водку – вот было бы дело. А золота больше всего в карманах купцов. Вон тех, – махнул в сторону окна, за которым был слышен уличный шум. – А может, она умеет трансмутировать совесть? Сделает так, чтобы те, у кого ее побольше, могли уделять ее убогим? А может, она поможет нам, чтобы мы наконец-то вырезали всех богачей?

– Если вырежете одних, то скоро появятся и другие. И, вероятней всего, станут ими те, кто вырезал предыдущих.

– Тоже верно.

Алхимик подошел к окну. Взглянул на улицу. Отсюда, с самого низа, будто со дна распадка, она напоминала мрачное, едва освещенное ущелье с гладкими кирпичными стенами, продырявленными окнами и круглыми розетками. Мальви остановил взгляд на ободранной толпе нищих и на стоящих под домами распутниц.

– Все распадается, – сказал он. – Старый мир рушится. На его останках родится новый. А я уже много лет думаю, что алхимия могла бы оздоровить людей. Исцелить больных. И дать им счастье, дать нечто большее, чем только холод, грязь и разврат. Дать им богатство…

– Дать золото?

– Если золота много, оно теряет цену. И поэтому перестает быть целью человеческой жизни.

– Пустой треп. А я тут не для того, чтобы философствовать. Мне нужна твоя помощь! Что ты знаешь об упырях?

– Упыри? Все что-то о них знают, Вийон. Новокрещенцы говорят, что умершие встают из могил потому, что, как говорил Альфред де Вари, Бог мстит нам за то, что мы не остались его рабами. Священники же, в свою очередь, полагают, что это дела дьявола.

– А ты слышал, чтобы из могилы вставал летающий упырь? Который поднимается в воздух…

– Летающий упырь? Ну, говорят, есть летавицы. Еще летают колдуньи – на метлах, на шабаш. Но мертвые? Мертвые не летают. Не могут летать. Это было бы святотатством.

– Святотатством… По отношению к кому? К Богу или к апостолам?

– К земным законам… Ничто не может покинуть землю. Ничто не может от нее оторваться. Все должно оставаться здесь. Бог создал нас своими рабами. Приковал к этой земле. А чтобы приковать сильнее, послал нам Христа, чтобы мы в него верили и покорно ждали. Сделал так, что мы вечно должны тут гнить… Никогда не вырастут у нас крылья! Если бы не дьявол, мы бы не были теми, кто мы есть. Погоди… – он остановил взмахом руки Вийона, который уже открывал рот, собираясь ответить. – Я кое-что вспомнил… Крылья… Знаешь, однажды я видел книгу… Автора не помню… Называлась она, кажется, «О воздушных демонах». Поищи там. Может, найдешь там подсказку.

– «О воздушных демонах»? Это о ком, о сильфидах?

– Не только. Нынче немногие читают книги. Кажется, я видел ее в библиотеке нашего коллегиума.

– Коллегиума? Это хорошо. – Вийон выглядел приободренным. Глаза его странно блеснули. Он потер руки и по-дурацки ухмыльнулся. – Знаешь, что я тебе скажу. Из этого мира тяжело сбежать. Даже после смерти.

* * *

– Она убила себя, Вийон.

– Как это? Сама себя?

– Да. – Люп сплюнул. – Странно, да? Дочка бейлифа Ренна воткнула себе кинжал в сердце. Причем – на самой высокой башне города. В Высоком замке.

– Но зачем она это сделала? Ей было плохо на этом свете?

– Как знать. Но знаешь что, Вийон… их было больше… – бормотал Ле Люп. – Типа, тех самоубийц. – Он ловко сплюнул в кулак. – Несколько богатеньких свихнулись. Пошли в Высокий замок и там покончили с собой. Зараза… Что у них, эпидемия, или как? Всех похоронили на старом кладбище. Самоубийц всегда там зарывают, верно?

Вийон не отвечал. Чувствовал себя так, словно с утра у него не было во рту ни капли пива.

* * *

Створки с тихим треском поддались, Вийон осторожно отворил их. Достал кинжал, всунул в щель между оковкой, поднял крючок. Петли скрипнули, окно раскрылось. Он быстро и тихо скользнул на пол.

Когда-то библиотека коллегиума в Ренне пугала его своими размерами. Вийона, как признанного гуляку и скандалиста, давно вычеркнули из реестра парижских студентов, поэтому в скриптории делать ему было нечего. Чтобы найти то, что ему было нужно, приходилось прокрадываться сюда ночью и делать то, что он умел лучше всего, – воровать.

Он осторожно двинулся вдоль огромных полок, прогибающихся под тяжестью бесчисленных томов. Книги старели тут, желтели и плесневели в пыли и сырости, никому не нужные, отброшенные с презрением. В последнее время немногие пользовались библиотекой. Жаки предпочитали пить и развлекаться, а не листать в поте лица своего страницы позабытых томов. Впрочем, и библиотекари не впускали никого в сердце этого строения. Когда-то давно, пока он не ступил еще на предательскую тропу убийств и попрания закона, Вийону случалось помогать ректору в поиске истрепанных, запыленных трактатов. С тех времен он и помнил расположение помещений.

Он прекрасно ориентировался в темноте, с кошачьей ловкостью обходил все стойки, полки, небрежно сваленные стопки книг и отдельных листов. Улыбался невольно, втягивая запах сырости и пыли. Гигантские, сгибающиеся под необоримой тяжестью, достающие до потолка полки его уже не пугали. Вся их мудрость рассыпалась в пыль и прах. Никому эти книги не были нужны. Когда-то Вийон просиживал над ними долгие часы. Нынче лишь кривился, вспоминая те времена. В десять раз большему научился он, когда сделался вором.

Но сегодня ему нужно было не это. Он осторожно отводил рукой влажную паутину. Похоже, он попал туда, куда нужно. На полках стояли одни чернокнижные и алхимические трактаты. Знания, собранные здесь, подавляли. Но он искал одну маленькую книгу. Ключ к тайне.

Ему показалось, что услышал какой-то шорох. Замер. С тревогой огляделся. Тишина. Тогда он достал из кармана огарок свечи и зажег его. Прошел вдоль длинной полки с книгами, читая названия: «Истинный Огненный Дракон, или Тайна великая, в Книгах Соломона сокрытая», «О демонах», «Магия, называемая Черной, или Тайна Тайн», «Истинный Гримуар, папой Адрианом составленный», «Большая Книга Альберта Магнуса», «Об элементалиях». Он читал названия одно за другим, отводя паутину. «О воздушных демонах» нигде не было видно. Этой одной-единственной книги он не находил. Нервничая, сбросил с полок несколько томов. Свалил еще пару. Ни следа разыскиваемого произведения. Раздраженный, но и пожираемый любопытством, он листал трактаты, просматривал лежащие кучами пергаменты. Несколько раз слышал тихий писк, а под его пальцами шныряли маленькие пушистые тельца. В библиотеке были крысы, его союзники.

Место это начинало действовать Вийону на нервы. Он был сбит с толку размерами библиотеки и собранного здесь громадья книг. Когда взобрался на один из шкафов и глянул поверх полок – перед ним словно открылась бездна, бесконечный лабиринт, образованный тесными закоулками и узкими пространствами между полками. У него едва не закружилась голова. Поэт спрыгнул, тяжело дыша. Хотел начать искать в других частях библиотеки, но вдруг остановился. Ведь трактат этот вовсе не обязательно был отдельной книгой. Напротив, его могли переплести купно с другими колдовскими гримуарами.

Он принялся жадно переворачивать огромные фолианты. Вернулся к тем, что уже просматривал в начале. Быстро схватил темный плоский том «Об элементалиях» и открыл титульную страницу. Есть! Наконец он нашел то, что искал! Под кожаной обложкой скрывались два произведения: «Об элементалиях» Раймунда Луллия и «О воздушных демонах» – без имени автора. Вийон наугад открыл книгу посредине. Быстро пролистал страницы. Сперва рассказывалось в ней об астральной магии, потом о колдуньях, дальше о сильфидах – элементалиях воздуха… А потом… Должно быть, это он и искал. Он сунул свечи в бронзовый фонарь и углубился в чтение. Произведение на латыни написано было много лет назад.


«…ибо есть множество существ, зовомых проклятыми, которые, созданные Господом, живут в глубочайших глубинах неба, подле Солнца, в тучах и в самом небе. Ангелисы оные якобы происходят от людей, и всякий человек таковым стать может. Anno Domini 1291 преподобный епископ Андреас из Равенны, будучи яко пустынник на Святой земле, нашел странный народ варваров, в коем всякий человек после смерти, собственной рукою причиненной, делается воздушным бесом, а тело его падает на землю. С того времени обитает он в небе, святотатствуя противу Господа. Ниже привожу я – токмо для науки и предостережения – формулу магическую, которая помогает сделаться оным монстром. И хочу предостеречь всех, что только обезумевший человек может попытаться сие сотворить, ибо для малефиция оного надобно сперва сделать жертвенный нож, а после самому себе надлежит причинить смерть, дабы из мертвых переродиться для жизни в небесах…»


Он заглянул на следующую страницу. Там приводились уже рассуждения о полетах птиц. Он заглянул в середину книги. Одна из страниц, как раз та наиважнейшая, с заклинанием, была вырвана – свидетельствовали об этом клочья пергамента и несколько серебристых ниток, оставшихся после того, как листок изъяли…

– Понравилась книга?!

Вийон обернулся. В слабом свете свечи он увидел стоящего напротив него беловолосого старика в изношенном кафтане. Старик пылал яростью.

– Я тебя поймал, вор! Пришел за этой книгой… Сперва вырвал из нее страницу, но тебе и этого было мало. Вернулся за остальным, вор. Вор! Я разорву тебя на куски.

Вийон во все глаза смотрел на старика – наверняка это был библиотекарь или стражник.

– Кто вырвал страницу из этой книги? Кто?

– Да ты сам, вор!

Старик прыгнул на него, а Вийон бросил книгу и откинулся назад, уклоняясь от кривых ногтей. Старик снова зарычал и прыгнул на него, целясь в глаза. Вор схватил бронзовый фонарь с полки. Ударил. Старик упал лицом на открытую книгу. Из разбитой головы по пергаментным страницам потекла кровь.

Вийон перепрыгнул через тело. Быстро, не обращая уже ни на что внимания, проскочил мимо огромных библиотечных полок. Выпал из душного лабиринта прямо в холодную тьму ночи. Вскочил на подоконник, приоткрыл ставню и, хватаясь за веревки, быстро соскользнул вниз.

* * *

Высокий замок был разрушен. Фарамон блуждал по заросшим плющом комнатам, под сводом светлого, выцветшего неба. Спотыкался о кучи мусора и об выступающие из травы обломки гнилого дерева. Проходил по разрушенным аркадным площадкам и остаткам галерей. Огромные пустые стены вставали вокруг – казалось, они закрывали все проходы. Он мог лишь взлететь: развернуть крылья и подняться на небосклон. Оставить внизу уменьшающуюся землю и людей.

Вскоре он стоял у подножия самой высокой из башен. Та устремлялась в небеса – стройная, но и огромная одновременно. Он вошел, остановившись в самом начале лестницы, что спиралью вилась в стенах. Все деревянные полы на этажах давно изъели дожди и ветры. Внутри башня напоминала колодец без дна – или ствол пушки, направленный в поднебесные пространства. Когда он взбирался по лестнице, внезапно изо всех щелей замка начали вылетать стаи ворон и галок. Крылья их порождали эхо, многократно усиленное стенами. Карканье звучало резко, зловеще. Он не обращал на это внимания. Взбирался все выше. Через остроконечные окна он видел уже руины замка сверху, а внизу – панораму Ренна: ломаные кварталы улиц и трупно-бледные огни города… Рукоять спрятанного за пазухой кинжала упиралась в тело, дыхание становилось глубже.

Была одна вещь, склонившая его к тому, чтобы прийти сюда за день до срока. Он видел сон: снилась ему она и их встреча в этом месте. А может, он пришел сюда лишь потому, что завтра полнолуние – а значит, он должен был прийти сюда и совершить церемонию. Должен был нарисовать пентаграмму собственной кровью, потом прошептать слова заклинания, воткнуть себе кинжал в сердце и перемениться. Только это отделяло его от вечности, но он все еще колебался. Жанна не знала таких сомнений. Она проделала все вскоре после того, как они нашли книгу. Едва только решили покинуть этот мир. Убила себя после Альфреда, после Эльвиры и Фридерика. Фарамон – последний из всех.

Лестница закончилась – он был на вершине. Небольшая площадка, окруженная стеной, была завалена грязью и обломками прогнивших балок. Фарамон шагнул вперед, хватаясь за край стены, и выглянул вниз. Ренн отсюда напоминал растоптанного паука: тянулся черными, тонкими лапами улиц далеко за скальный навес, увенчанный руинами Высокого замка. Ренн – город, куда стекались изгнанники со всей Германской империи, из Франции, Нидерландов и итальянских герцогств. С башни видно было не очень далеко. Серые Альпы в пятнах зеленых лесов и снегов заслоняли горизонт. Синий купол неба нависал сверху – величественный и спокойный. Стоя на башне, Фарамон чувствовал себя на полпути между землей и небом. А бескрайность бездны над головой его поражала. Ему было страшно.

Услышал позади шум крыльев. Большая тень накрыла его, заслоняя свет солнца. Он замер, сердце подскочило к горлу, на лбу выступил пот.

Не стал оборачиваться. Он ждал, сердце колотилось. Все замерло, весь мир напирал на него. Он чувствовал, что еще пара мгновений – и он не выдержит, закричит, а может, и бросится с башни. Что-то стояло позади него, что-то близкое, но сейчас ставшее далеким. Ощутил затылком мягкое касание, легкое как птичий пух. Нечто невообразимо легкое, наводящее на мысль о бархатном прикосновении женских губ, прошлось по его спине. Он медленно обернулся, а потом преклонил колени. Он увидел ее… Узнавал черты Жанны. Изменение свершилось. Ее огромные крылья сверкали первозданной белизной, манили пухом и мягкостью; ноги, что заканчивались копытами, венчала тонкая талия. Она мягко улыбалась, коснувшись пальцем его губ, а Фарамон припал к ее ногам. Она обняла его. Пушистые золотые волосы окружили его со всех сторон, укрыли мягкой завесой, за которой таились сон и забытье. Он хотел бы так и остаться, прижавшись к твердому горячему телу. К чему-то не из этого мира и не из здешней юдоли скорбей. Что красотой своей превосходило все, ему известное. Она окружила его крыльями, отрезала от мира. А потом вдруг с силой оторвалась, прыгнула на стену, распростерла крылья и полетела – прямо в синеву. Он жалобно вскрикнул. Хотел броситься следом, пусть даже упасть с башни, но споткнулся о камень и рухнул в грязь. Тотчас же вскочил, вонзил взгляд в темнеющий небосклон, но ничего уже не увидел. Все вокруг было пустым и темным. Солнце пряталось за горизонтом. Опускалась ночь.

– Я вернусь к тебе! – крикнул он жалобно. Бросился назад к лестнице, прыгнул в темную пропасть, побежал вниз.

Прошла минута. Потом еще одна. Шевельнулся кусок мусора в углу площадки. С треском сломалась гнилая доска. Из-за угла вышел Вийон. Отряхнулся от пыли, огляделся вокруг, сплюнул сквозь щербатые зубы и осторожно пошел за Фарамоном.

* * *

Ждали с самого утра. Были тут Вийон, Ле Люп с двумя ножами за поясом, малыш Лионель, один из знакомцев Ле Люпа, рыжебородый резун кошелей и глоток, и даже старый Матфей, присевший в углу башни с поржавевшим мечом. Вийон готов был провести тут и год, лишь бы сделать то, что он задумал. Готов был ждать результата, лишь бы вырвать сердце у тех, кто выбрал такой простой путь к бегству.

День был холодный. С утра сеял небольшой дождик, небо серело, печальное и туманное. С башни они не видели ни гор, ни даже Ренна. Из туманной мглы выглядывали лишь острые крыши ближайших домов и острые скалы у подножия Высокого замка.

Все было готово. И все должно было произойти быстро и просто. Никто не ожидал осложнений. Вийон хорошо знал, что Фарамон должен сюда вернуться. Вернуться, чтобы сделать то, что намеревался. Вор решил просто ждать.

Хлопанье крыльев застало всех врасплох. Это было настолько неожиданно, что даже Вийон почти потерял голову. Поспешно спрятался в стенной нише. Отсюда он мог видеть всю верхушку башни. Когда шум усилился, когда он услышал хруст обломков, осторожно выглянул из укрытия.

Создание, которое он видел накануне, присело на вершине башни. Прекрасное, пушистое, оно распростерло крылья. Забило ими, а потом сложило за спиной – с изяществом и грацией, которых не увидишь ни у одного животного или человека. Было у создания лицо красивой женщины и тело, поросшее мягким пухом. Как у ангелицы из книги.

– Люп!!! – взвыл Вийон, выскакивая из укрытия.

Ангелица раскинула крылья, а на лице ее появился испуг. Она ничего не успела сделать – в тот же миг раздался свист, и сеть, брошенная Ле Люпом, упала на нее сверху.

– Нет, ангелочек, не сбежишь от нас! – крикнул поэт.

Схватил толстую веревку, повис на ней, удержал. Мощное крыло ударило его в грудь, он перекатился в сторону, не выпустив, однако, веревки. Отверстие по центру площадки находилось в шаге от него, а удар вышиб из груди Вийона остатки воздуха. Ангелица билась, махала крыльями, стремясь вырваться из оплетающих ее сетей, но Ле Люп и остальные бросились на помощь товарищу. Пойманная пыталась взлететь, подняться в воздух. Когти ее рвали веревки, словно гнилые нитки, копыта разбрасывали мусор. Она поволокла всех в сторону, туда, где стена обвалилась. Оттуда был уже только шаг к бездне.

– Убежит! – завыл Ле Люп. – Держите ее, сукины дети!!!

Вийон почувствовал кровь во рту. Ударил кулаком в покрытое пухом тело ангелицы: раз, другой, третий. Но вдруг вырвавшееся из сети крыло хлестнуло его по лицу. Падая, он тем не менее схватил ее и изо всех сил прижал к куче мусора.

– Ах ты, сука! Убью тебя! – услышал крик рядом.

Сбоку подскочил Лионель. Карлик громко рыдал, слезы текли по его грязному лицу. Поднял топор и ударил. Одним быстрым движением он отрубил ангельское крыло!

Пойманная ангелица завыла. Это не был рев жаждущего крови чудовища. Скорее ужасный вопль истязаемой женщины. Это был человеческий крик! Сердце Вийона замерло от ужаса. Из обрубка крыла брызнула ярко-красная кровь, окрашивая все вокруг алым. Ангелица отчаянно билась, махала хвостом, попала по Лионелю. Карлик покатился в сторону, выпустив топор, провалился в дыру посреди площадки и с криком полетел вниз. Все замерли. Вийон опомнился первым. Схватил топор Лионеля, прижал к земле второе крыло и отрубил его подле самого тела.

С жутким криком боли и ужаса ангелица билась в сети, но Ле Люп, Вийон, Матфей и рыжебородый держали ее крепко. Видели, как она вдруг захныкала, спрятала лицо в ладонях, потом дернулась, стремясь прыгнуть в пропасть. Тщетно.

Когда она замерла, тихо постанывая, поэт вытер окровавленное лицо. Оглянулся на Ле Люпа.

– Перевяжи ей обрубки! А то истечет кровью.

Молодой вор послушно наклонился над ангелицей. Вийон повел взглядом по своим людям, не отрывавшим широко открытых глаз от лежащей.

– Ну, что таращитесь? Чистая работа. Не представляете, сколько мы за нее получим.

Они отодвинулись. Вийон понял, что смотрят они на него с ужасом.

– Ты уже сделал то, что хотел, злодей?

И кто же это сказал? Вор оглянулся. В нише, у края лестницы, стоял Фарамон. Смотрел на них с бесконечным удивлением, словно не веря в то, что видел.

– Легко отсюда сбежать, да? – Вийон зло улыбнулся. – Но сложно что-то изменить. Вот мы и подрезали крылья пташке!

– Жанна! – крикнул Фарамон. – Жанна!

Бросился к лежащей. Драться он наверняка не собирался. Вийон был в этом уверен. Поэтому даже не заступил ему дорогу. Когда Фарамон проходил мимо него, он просто воткнул нож ему в грудь, наискось, с левой стороны, прямо в сердце. Фарамон споткнулся. Упал на колени. Захрипел.

– Зачем? – прохрипел. – Зачем?..

Вийон пожал плечами. Подождал, пока утихнут предсмертные судороги, склонился над мертвым телом и нашел за пазухой пергамент, вырванный из книги… Даже не посмотрел на него. Просто взял пальцами и подошел к краю площадки. Взглянул в небо, протянул руку вперед. Хотел разорвать листок, хотел его уничтожить. Однако не стал этого делать. Разжал пальцы и дал ветру вырвать пергамент из рук.

* * *

Было раннее утро. Ренн пробуждался ото сна. Поднимался после холодной, дождливой ночи навстречу ежедневному движению и безумию. Отворялись двери кабаков и домов, и все новые отряды людей выплескивались в хоровод повседневных хлопот. И все было таким, каким должно оставаться.

Медленно пробираясь сквозь толпу, по улице ехала старая разболтанная телега. На ней раскачивалась небрежно сколоченная клетка. Внутри внимательный взгляд наблюдателя смог бы различить странное белое создание, прикованное цепью к бревнам. Воз немилосердно трясся, существо же – некогда наверняка большое и прекрасное – сидело неподвижно. Рядом, к борту телеги, были прибиты огромные окровавленные крылья. Телегой правил Ле Люп, а Вийон, перевесившись с козел, кричал весело в толпу:

– Эй, народ! Расступитесь! Ну, вам говорю! Везу вам чудо-юдо, какого вы еще не видали! Ну, ротозеи! Приходите нынче на торговую площадь! Увидите звездочку с небес. Мы вчера ее поймали… А нынче покажем вам. Хотела сбежать, но мы крылышки-то ей отрезали. Нынче станет вас развлекать. С дороги, ротозеи!

Удобно усевшийся на козлах Ле Люп нагловато посвистывал. До ближайшей ярмарки оставалось еще пару дней пути. Но он надеялся, что придет на нее множество народу из окрестностей Ренна. У них, воров, было что им всем показать.


Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы

Авторский комментарий

«ДЬЯВОЛ В КАМНЕ»

Все места, описанные в «Дьяволе в камне», аутентичны и действительно существовали в Париже в XV или XVI веке. Отсюда простой вывод: европейское Средневековье намного интересней, чем ярмарочные Никогде-страны из мира фэнтези: всякие там Хротгары, Северные горы, моря Кровавых Когтей либо Южные Границы, по которым бегают герои и полуголые героини с пластиковыми мечами в руках.


В подвале парижского Шатле… – Шатле, возведенный в 1130 году Людовиком VI, было мрачной, отвратительной крепостью, в которой находился королевский суд. Сюда обычно попадали воры, преступники и убийцы. Трибунал выносил суровые приговоры и подвергал узников пыткам. Особое место в Шатле занимала шамбре д’Ипокра – комната в форме воронки, в которой заключенные могли только стоять. Здесь закончили жизнь или были осуждены многие из приятелей Вийона. А из подвалов крепости все пути вели прямиком на Гревскую площадь или на Монфокон.

Робер де Тюйер...– в середине XV века – заместитель парижского прево в криминальных делах. Прекрасный пример карьеры убогого мещанина, начинавшего службу простым слугой в Шатле.


Петр Крутиворот – фигура, которую я одолжил из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго[74]. Так парижский люд называл присяжного палача Шатле. На самом деле история «Собора…» происходит в 1482 году, а значит, через 20 лет после описываемых здесь событий, однако прозвище это так мне понравилось, что я использовал его для помощника господина Деланно. Впрочем, кто знает, может, парижская чернь всякого палача звала Петром? Было бы логично, поскольку в старой Польше палачей часто звали Якубами.


Гийом де Вийон – капеллан в Коллегиуме святого Бенедикта в Латинском квартале, магистр свободных искусств, преподаватель права, протектор и опекун Франсуа Вийона, героя этой книги. Мэтр Гийом, несомненно, хотел бы сделать будущего поэта добрым парижским гражданином – это благодаря ему тот обучался в Париже и в августе 1452 года стал магистром вольных искусств. Но одновременно с успехами на научном поприще, он достиг мастерства и в цехе преступников, грабителей и убийц. Сделался, таким образом, вором и шельмой, который чаще просиживал в корчмах и публичных домах, чем над учеными книгами.

Франсуа Вийон – поэт и, как было уже сказано, вор, шельма, мошенник, грабитель и в конце концов убийца. Скажу правду: неизвестно, существовал ли Франсуа Вийон на самом деле! Историки не могут договориться, звали ли его Вийон или де Монкорбье, а то и де Лож, и происходил ли он из социальных низов. Некоторые даже подозревают, что был это просто поэт, который – с поэтическими преувеличениями – изображал себя в обществе воров и выродков. Но факт остается фактом: таинственный Вийон оставил после себя немало интересных произведений, собранных в «Большом завещании», «Легатах» и «Воровских балладах». Что интересно, многие из его произведений написаны на воровской фене XV века, или на французском argot, «арго», а лингвисты до сих пор не в силах создать однозначный их перевод. Поэт, вероятно, родился в 1431-м, а после 1463 года, когда криминальный суд Шатле приговорил его к смертной казни, следы его теряются. Известно только, что парижский парламент заменил ему этот приговор на изгнание из города на десять лет. Этот факт я использовал в «Дьяволе в камне», где за заслуги по выслеживанию Дьявола с Мобер поэта освобождают от встречи с виселицей.


Беспутные Ребята (Ракушата)[75] (фр. coquillarts) – банда преступников, воров и мошенников, промышлявших, кроме прочего, в Дижоне, средней Франции и в окрестностях Парижа. Самыми известными из Беспутных Ребят были Кален Кайё и Ренье де Монтини, повешенные около 1460 года; они были хорошими приятелями Вийона. Название банды произошло от слова раковина – coquille или же от слова coquard – простец. В средневековье раковина была знаком паломников; многие из воров использовали ее и как свой знак, благодаря чему притворялись набожными путниками и могли без проблем странствовать по Франции.


Толстушка Марго – парижская девка, героиня произведений Вийона («Баллада о толстушке Марго»). Однако, скорее всего, баллада рассказывает не о конкретной распутнице (и слава богу, поскольку это значит, что Вийон не предпочитал толстых женщин), а о славной парижской таверне «Под толстушкой Марго» на острове Сите. Вийон, похоже, был там частым гостем, случалось и так, что его, пьяного, вышвыривали оттуда в канаву.


Трюандри – в Париже XV века не было прославленного Двора Чудес, описанного Виктором Гюго в «Соборе…»; существование Двора подтверждается только с середины XVII века. Однако существовало несколько других подворий и площадей, которые вполне заслуживали бы этого знаменитого имени. Бронислав Геремек[76], прекрасный специалист по теме социальных низов средневековой Франции, называет несколько мест, где гнездились нищенство, зло и их сотоварищи. А были это: Трюандри в парафии Святого Евстахия в квартале Аль; площадь недалеко от улицы Нёвр де-Сен-Савёр; прославленный Гран-Кюль-де-Сак в парафии Святого Николая. Чтобы список был полным, добавим сюда еще и кладбище Невинноубиенных, где по ночам проходили пьяные оргии и развлечения нищих. Шлюх же можно было повстречать в окрестностях улицы Глатиньи на Сите, Шам-Флори в парафии Святого Жермена из Осера, на улице Шапо и во многих других местах.


Были шаромыжники, сумоносцы… – различные (аутентичные, чтобы не возникали сомнения) названия профессий в воровском цеху[77]. Некоторые я, признаюсь, достаточно вольно перевел с французского языка XV века, другие – это их польские соответствия, встречаемые в XVI веке в «вальтарском языке», которым пользовались преступники на территории Речи Посполитой. В оригинале названия воровских ремесел банды Беспутных Ребят звучат, например, следующим образом: crocheteur – грабитель, использующий отмычку; vendengeur – простой карманник; beffleur – преступник, который вовлекает наивных горожан в азартные игры; envoyeur – убийца; planteur – продавец фальшивого золота; pipeur – шулер при игре в кости. Всех специальностей воровского ремесла и не перечесть, а если уж добавлять сюда не только ремесла Беспутных Ребят, но и шельм из нищенских и воровских корпораций Италии, Испании и Германии, получится не меньше тысячи позиций.


Клопин Напугай Дурня – не реальная фигура. Надеюсь, что святой памяти Виктор Гюго простит мне, что я одолжил этого персонажа из «Собора…»


Шельма во францисканской рясе – много воров в Средние века и позже выбривали себе тонзуру, притворяясь клириками. А все потому, что священники и члены монашеских орденов находились в духовной юрисдикции, поэтому в случае ареста не оказывались немедленно на палаческом столе, но направлялись в епископскую тюрьму, а потом на покаяние в монастырь – например, в Польше их отправляли к демеритам. Далеко ходить не надо, достаточно вспомнить Шарлея из «Башни шутов».


Череп святого Брендана – эту и другие истории я позаимствовал из пикардийских городских повестей о бродягах XIV–XVII веков. Например, из «Повести о Тиле Уленшпигиле», который такие номера, как описанный фокус с черепом Брендана, успешно проворачивал в XIV веке в Поморье.


Мамаша Кураж – персонаж несколько анахроничный, поскольку взят из плутовско-шутовской литературы XVII века. Кураж – старая шлюха, бордель-маман, воровка, жена солдата, торговка и акушерка времен Тридцатилетней войны, которая стала героиней многих рассказов и воровских баек, а также пьес и романов.


Пропорции ad quadratum и ad triangulum – средневековое описание пропорций замков и соборов. В старые времена знания архитекторов, касающиеся строительства, обычно хранились в цеховых книгах и секретных трактатах, описывающих взаимодействие сил в отдельных элементах строения. Архитекторы и строители ревностно оберегали свои познания, ведь, как упоминается в рассказе, в Средневековье каждое здание содержало в себе аллегории или религиозную либо мистическую символику. Увы, распространение книгопечатания в эпоху Ренессанса привело к тому, что эти знания стали доступны всем, а ренессансная и барочная архитектура начала служить только целям общественного удобства, перестав быть объектом для зашифровывания в нее религиозных аллегорий – как в эпоху готики.


Контора Леве – контора, располагавшаяся на территории Парижского университета и напечатавшая в 1489 году стихи Вийона. Я готов поспорить, что ее владелец наверняка был проникнут духом Ренессанса, если, вместо того чтобы составлять молитвы и набожные трактаты, предложил человечеству стихи самого знаменитого вора среди поэтов.


«Свадьба висельника» – несуществующее (скажу честно) произведение Франсуа Вийона. Однако немало его произведений исчезло или никогда не попадало в руки издателей, поэтому, возможно, была среди них и «Свадьба…». Как знать?


«Повесть о Розе»… – большинство названий – совершенно реальные, из тех, что могли отыскаться в библиотеке XV века.


Собор Богоматери – собор, который каждый может найти в центре Парижа, на острове Сите. Сите, конечно, уже выглядит не так, как в Средние века, и все из-за архитектора ХІХ века Жоржа Эжена Османа, который приказал разрушить старые дома и почти полностью изменил вид острова. Но собор пережил этот период почти без изменений, хотя революции не пощадили и его. Например, во время Французской революции парижская чернь разрушила бо́льшую часть памятников в галерее королей. Головы их нашли только в 1977 году в подвалах одного из банков. Что интересно, французы тогда выбросили и королевские останки, покоившиеся в соборе Сен-Дени. А пришло бы нечто подобное в головы жителям Кракова? Эх, европейцы…


Гревская площадь – большая площадь рядом с районом Аль, где казнили преступников. Тут стояла и главная виселица Парижа. В средневековом Париже фраза «поехал на Гревскую площадь» означала примерно то же, что в Кракове «повезли его на Длинную улицу, прямиком на виселицу».


Монфокон – может, кого-то из читателей это удивит, но это совершенно аутентичное место за городскими стенами Парижа. Существовало оно, скорее всего, до конца XVI века, поскольку обозначено на плане Парижа от 1574 года. Во время Варфоломеевской ночи там повесили тело адмирала Гаспара Колиньи, предводителя французских гугенотов. Из других исторических персонажей там же повесили и Ангеррана де Мариньи, камергера Филиппа Красивого, а также тысячи менее знаменитых воров и преступников.


Палаческий меч – в Средневековье и позже орудие казни преступников. Обычно меч клеймили символом колеса или виселицы. Клинок его заканчивался округло – в отличие от мечей воинов. Что интересно, прикосновение такого оружия позорило куда сильнее, чем пощечина, нанесенная благородному горожанину шлюхой.


ИМЯ ЗВЕРЯ

Промазал, жополюб недоделанный… – буквальный перевод на другие языки старофранцузских ругательств из арго, используемого ворами и преступниками XIV–XV веков, был бы малопонятен для современного читателя. Поэтому на их место я решился вставить куда более понятные слова и выражения, происходящие из польского языка XV–XVII веков. В «ученом» диалоге между Вийоном и чернью использованы также выражения и слова варшавского мужичья и фурманов, что были в ходу в межвоенное двадцатилетие и еще долгое время после Второй мировой[78].


Каркассон – город на юге Франции, который также называли Лангедокской девицей, мощная, укрепленная крепость. Тогда он был одним из крупных центров Лангедока. Сегодня один из самых больших городов Европы, сохранивших псевдосредневековую планировку улиц. В 1209 году был он захвачен войсками крестового похода, который устроили против катаров. Позже город и окрестные территории вошли в королевство Франции. Защитные стены Каркассона были укреплены в 1247 году Людовиком IX и потом, в конце ХІІІ века, Филиппом III Смелым. С середины ХIII века тут находилась штаб-квартира инквизиционного трибунала и тюрьма. Положение города начало ослабевать после 1659 года, когда в результате Русильонского мира границы Франции передвинулись к югу. В XIX веке он уже превратился в одну большую руину, обитель нищеты, где в обветшалых готических домах ютились нищие, шлюхи, воры и бандиты. Окрестные селяне к тому же относились к ним как к каменоломням, и многие прекрасные каменные строения пошли на строительство хлевов. В 1840–1853 годах была проведена реконструкция, и город начал отстраиваться, приобретая нынешний вид. Сегодня Каркассон имеет мало общего со средневековым городом. Например, крепость была настолько разрушена, что значительную часть стен отстраивали заново в средневековом стиле. Может, оттого Каркассон немного напоминает выхолощенную искусственную варшавскую старину, где очень мало осталось от старой атмосферы. В лавках тут продают пластиковые миниатюры башен и храмов, а по улицам ездит милый цветной трамвайчик.


Башня дю Мюле д’Авар – одна из башен Каркассона, в которой размещалась мельница. В средневековых башнях часто ставили мельницы, которые использовались во время осад. В мирное время в таких башнях часто располагались публичные дома – как упомянутый в повести бордель Ого. На стенах Каркассона имелись также башня Святого Павла и башня Справедливости, в которой располагалась тюрьма инквизиции и которую поэтому называли башней Епископа. А также десятка полтора других башен. В город можно было войти через Нарбоннские ворота и ворота Од.


Марион – имя, чрезвычайно популярное среди шлюх и блудниц в Центральной и Южной Франции в XV веке (по крайней мере, такой вывод можно сделать из судовых актов Парижа). Аналог современного имени Сандра, которым чрезвычайно часто называют себя девушки из эскорт-услуг.


Pareatis. Deum sequere – «Будь послушна. Ступай за призывом Бога» (лат.).


Собор, посвященный святому Назарию, – собор (собственно, большая базилика) в Каркассоне, посвященная Назарию, святому, который принял мученическую смерть в І веке от Рождества Христова. Назарий был сыном еврея Афрания и христианки Перпетуи, он покинул Рим вместе с шестью самаритянами после того, как император Нерон начал преследовать христиан. Однако был схвачен и предстал пред лицом императора. Согласно легенде, Нерон приказал заключить Назария в тюрьму, но тогда на сад, где он находился, напали дикие животные и пожрали всех присутствующих (кроме, ясное дело, самого императора и христиан). Поэтому ничего странного, что Нерон впал в ярость и приказал убить самаритян. Однако Назарий и его товарищи были чудесным образом освобождены и отправились в Милан, чтобы там проповедовать свою веру. Только там нашли действенный способ избавляться от неудобных христиан – отрубать им головы. Описание интерьера и убранства собора в повести соответствует тому, как он выглядел в середине XV века. Однако описание это не вполне реалистично, так как отнюдь не все барельефы и украшения со времен Средневековья сохранились до нашего времени.


Д’Ок – окситанский язык, производный от смеси латыни с галльским и несколькими другими языками; он и сегодня встречается на юге Франции. В Средние века на нем в Лангедоке говорили как деревенские жители, так и рыцарство. Конкурентом его был «д’Ойл», диалект, распространенный в Иль-де-Франс, который в конце концов стал фундаментом современного французского.


Эксклюзенты – те, кого в Средневековье не допускали к святому Причастию. Были это люди недостойных профессий, среди прочего: фокусники, ваганты, шлюхи, комедианты, хистрионы (повествователи историй), жонглеры, ростовщики, воры, а также Франсуа Вийон, поэт. Эксклюзентов нельзя было хоронить на священной земле, несмотря на то, что сам Фома Аквинский утверждал, что хистрионство и комедиантство – не всегда занятия недостойные, ведь рассказывают они также и истории о Господних святых и разыгрывают набожные мистерии.


«Поэтому не обращал внимания на убогих и тех, кого есть Царствие небесное, счастливых, покорных, словно собаки под плетью…» – если уж в литературе нынче главенствует постмодернизм, пусть Читатель простит мне отсылки к стихотворению «Бедняки в церкви» Артюра Рембо, французского поэта ХІХ века. Произведение это подходило как на заказ для описания молитв в соборе Святого Назария. В переводе А. Триандафилиди (на русский язык) звучит оно так:

В загоне на скамьях дубовых восседая,

Дыханием смердя, они вперяют взор

Туда, где золотом в смирении блистая,

На двадцать голосов псалмы горланит хор.

Благоухает воск – им мнится запах хлеба,

И с видом битых псов сонм бедняков блажных

Возносит к Господу, царю земли и неба,

Тщету своих молитв упорных и смешных.

Бабенки задницей лощат охотно скамьи:

Шесть дней дотоль Господь их заставлял страдать!

И плачущих детей с дрожащими руками

Спешат они в тряпье скорее замотать.

Наружу грудь торчит, замызгана от супа,

Глаза, где не горит молитва средь зениц,

Стремят они туда, где щеголяет группа

В бесформенных «шляпо» беспутных молодиц.

Там – голод и дубак, муж, пьяница синюшный,

А здесь так хорошо, что места нет для зла,

Но холодно вокруг, галдеж и шепот скучный,

Елозят грузные старушечьи тела.

Припадочные здесь, увечные толкутся,

Они противны вам, коль клянчат у дверей,

Носами в требники не преминут уткнуться

Все подопечные собак-поводырей.

Слюной исходя бездумной веры нищей,

Бормочут без конца взывания к Христу,

Который грезит там, в превыспренном жилище,

Взирая свысока на эту нищету.

На толстых и худых, на грязных рубищ плесень,

На сей нелепый фарс, укутанный во мглу;

Цветиста проповедь, ей свод церковный тесен,

Все ширится она в мистическом пылу.

А в нефе, между тем, где солнце умирает,

В банальном капоре по-ханженски Мадам

На печень хворую – о, Господи! – пеняет,

Слизнув святой воды, текущей по перстам.

Братство Морте-Пей – было создано в Каркассоне королем Людовиком Святым и насчитывало 220 мужчин. Во главе его стоял коннетабль. Члены братства упражнялись в стрельбе из арбалета и в организации стрелецких турниров.


Бернар Ги – известный и почитаемый доминиканец, епископ Туя в испанской Галисии, а с 1307 года инквизитор Тулузы, известный преследователь катаров и вероотступников. Бернар Ги – персонаж «Имени розы», в котором Умберто Эко с очаровательностью настоящего интеллектуала-левака выводит его главным противником Вильгельма Баскервильского, то есть безжалостным и ослепленным догматами инквизитором, который не отступает и перед использованием самых чудовищных методов для выслеживания и уничтожения ереси. А между тем Бернар Ги – это, скорее, дитя своей эпохи, полного ужасов и хаоса Средневековья, а не тупой палач, который без раздумий посылает людей на костер. Как инквизитор он действовал в Тулузе, Альбе, Каркассоне и Памье, где боролся с возрождением катарской ереси. Несомненно, Бернар отправил на костер множество катаров, но вместе с тем он пользовался немалым уважением. Ему приписывали несколько чудесных исцелений, и уже при жизни считали святым. Бернар оставил после себя довольно интересное произведение: «Practica officii inquisitionis haereticae pravitatus» – наставление инквизиторам, в котором он описывает способы ведения расследования и раскрытия ереси, а также то, как следует допрашивать подозреваемых в вероотступничестве.


«Расправился с отьерами…» – «отьеры» названы в честь братьев Гильома и Пьера Отье, которые с 1296 года возрождали в Лангедоке катарскую ересь. Странствуя по всей стране, они обрели множество новых сторонников и почитателей своей религии, сами же были посвящены в Совершенные в Ломбардии. В 1309 году, однако, их деятельность была раскрыта, они были схвачены и сожжены на костре упомянутым уже Бернаром Ги и инквизитором Каркассона Жофре д’Абли. Гильом, чья казнь состоялась в 1310 году, оставался одним из последних катаров Лангедока.


Банда Маби де Марнак – в 1435 году Жан Дюпре, инквизитор Каркассона, вел следствие против некоей Маби де Марнак, которая вместе с несколькими селянами проводила в горах черные мессы и пыталась призвать дьявола.


Николя Жакье – подлинная фигура, известный французский инквизитор середины XV века. Жакье действовал в 1465 году в Турне, в 1466 году выступал против гуситов в Чехии, а в 1468–1472 годах был инквизитором в Лилле. Этот доминиканец специализировался на демонологии, особенно на раскрытии интриг ведьм. Оставил после себя несколько трактатов, например «Tractatus de Calcatione Demonum», направленный против многочисленных еретических сект и написанный в 1458 году, а также дошедший до нас только во фрагментах «Flagellum Haereticorum Fascinariorum». Жакье доказывал в своих произведениях, что худшее зло в этом мире – ведьмы, которые не только впадают в грех святотатства, ереси и идолопоклонничества, но также выстраивают на шабашах фундамент для царства дьявола.


Городской госпиталь – нет никаких исторических свидетельств, что в Каркассоне существовал госпиталь для безумцев. Но будем, однако, помнить, что в Средневековье психически больных часто считали одержимыми дьяволом и держали в обычных госпиталях либо подвергали экзорцизму. Однако уже в ХІІІ веке начали возникать приюты и госпитали, предназначенные для лунатиков и людей с психическими расстройствами. Одним из первых был «Бедлам» в Лондоне, в котором в 1403 году содержали нескольких пациентов. А вот в Эльблунге якобы уже в 1310 году существовал дом, предназначенный для психически больных людей.


Сен-Роше-де-Пре – аббатство, которое описывается в повести, полностью придумано. Но если говорить о его истории и внешнем виде, то я соединил тут два существовавших в Средние века монастыря. Окрестности и история основания – от прославленного аббатства Сен-Мартин-дю-Канигу, которое находится на скалистой горе к югу от Лангедока (сейчас – департамент Русильон) и было построено в ІХ веке графом Сердани Вифредом в знак покаяния за убийство жены и сына. Само же расположение галерей и помещений отсылает к монастырю цистерианцев Роше, расположенному в Англии, в графстве Йорк, неподалеку от Шеффилда. Аббатство это было создано в 1147 году Ричардом де Бюсли и Ричардом Фитц-Таргисом.


Виридарий – обширный внутренний двор монастыря, обычно с садом.


Капитулярий – зал, в котором собирался конвент, общемонастырский зал; тут монахи советуются, спорят, проводят выборы.


Скрипторий – монахи занимались тут переписыванием и реставрацией книг.


Дормиторий – спальня монахов, может быть либо общей, либо поделенной на кельи или комнаты; некогда это были отдельные домики.


Рефектарий – трапезная.


Инфирмерия – помещение для больных.


Английские войска Черного Принца Эдуарда – в 1355 году, во время Столетней войны, к Каркассону подошли английские войска под предводительством Черного Принца, или Эдуарда – наследника трона. Однако принц не отважился напасть на серьезные городские укрепления и довольствовался сожжением Нижнего города, где укрепления были куда слабее.

Катары – еретическое движение, выводимое из так называемого манихейства и сект болгарских богомилов; культ этот в ХІІ и ХІІІ веках развивался в Лангедоке и в Италии. Известен также был как альбигойская ересь, а Бернар Ги называл исповедующих его «современными манихеями». Само же слово «катары», похоже, было придумано их врагами и может происходить от немецкого слова Ketzer (еретик) либо от греческого katharos (чистый). Сами катары чаще всего говорили о себе как о Добрых людях или Добрых христианах. Основанием описываемой ереси была вера в двух богов: злого Демиурга, которому подчинялся весь материальный мир, и доброго Бога, владыки духовного света, к которому после смерти должны вернуться души людей. Поэтому катары отбрасывали все, что было связано с материальным миром, в том числе и Церковь, и власть феодалов. Другими словами, они верили, что ад находится тут, на земле, и что в телах людей заперты души ангелов, за бунт против Творца обреченных ютиться в телах смертных. И только соблюдение строгого поста, сдержанность и принятие консоламентума (утешения) делают возможным прерывание этих странствий и возвращение после смерти к Господу. Катары делились на две группы: Добрых людей, которых противники называли Совершенными (Perfecti), и Верующих (Credentes). Совершенные принимали консоламентум, а потом соблюдали воздержание, придерживались постов и отрекались от богатства и положения; много странствовали, проповедуя людям основы своей веры, и только они могли дать консоламентум. Верующие принимали консоламентум на смертном одре, могли не придерживаться никаких ограничений, касающихся постов и воздержания. Однако они были обязаны принимать участие в собраниях сообщества.


Безье захвачен. И мертвы уже / Священники и дамы, дети. Все мертвы… – Безье был первым городом, захваченным крестоносцами в 1209 году, во время похода на Лангедок, целью которого было истребление катаров. Все жители города (хотя катарами была лишь часть из них) были тогда уничтожены. Именно тогда, во время осады и резни, участвовавший в походе Арнольд Амальрик, аббат Сито, спрошенный о том, каким образом отличить катаров от верных христиан, произнес известные слова: «Убивайте всех. Бог узнает своих». Спустя полвека один из последних трубадуров Лангедока, Гираут Рикье из Нарбонны, создаст песню о захвате Безье. Отрывок из нее и вспоминает Вийон.


Нона – согласно традиции измерения времени у древних монахов, это период между 14.00 и 14.30 дня. В Средневековье церкви и монастыри функционировали согласно устоявшейся системе отсчета времени, делившей день в зависимости от занятий, которые должны были выполнять монахи. И, цитируя тут Лео Мулине («Повседневная жизнь монахов с Х до XV века»), приведу распорядок дня в монастыре, выглядевший следующим образом:

0.30 – бдение

2.30 – сон

4.00 – хвалитны

4.30 – сон

5.45 – подъем

6.00 – персональные молитвы в молельнях

6.30 – капитула (общее собрание монастыря)

7.30 – час первый (утренняя месса)

8.15 – персональные молитвы или работа

9.00 – час третий (терция), после нее – общая месса

10.45 – труд

11.30 – полдень (секста, час шестой)

12.00 – обед

12.45 – отдых

14.00 – час девятый (нона)

14.30 – работа в саду или скриптории

16.30 – вечерня

17.30 – ужин

18.00 – повечерие

18.45 – сон

Ступы и песты – в XV веке для производства пороха использовали ступы – или глубокие чаши, снабженные пестами, обычно приводимыми в движение при помощи лошади. В них толкли в мелкий порошок серу, селитру и древесный уголь, а потом смешивали эти ингредиенты.

Консоламент – важнейший из ритуалов катаров, который мог пройти и Верующий (на смертном одре), и кандидат, желающий стать Совершенным. До сегодняшнего дня точно неизвестно, как он выглядел, поскольку осталось чрезвычайно мало описывающих его исторических источников. Описанную церемонию я восстанавливал на основании документов ХІІІ века: «Окситанского ритуала» («Лионский ритуал») и некоторых подробностей из «Латинского ритуала». Консоламент был обрядом, при котором читали «Отче наш» в версии катаров (то есть со словами «хлеб наш присносущий» вместо «хлеб наш насущный»). Обряд состоял из произнесения «Отче наш», прощения кандидату всех грехов, наложения рук и книги и приказания ему соблюдать воздержание. Катары считали консоламент духовным крещением, таким же, как сошествие Святого Духа на Иисуса, когда он исцелял больных, или как обряд духовного крещения, установленного апостолами. Увы, более детальные сведения о том, как проходила церемония, недоступны. И «Окситанский Ритуал», и «Латинский Ритуал» дают описание консоламента фрагментарно. К тому же оба текста создавались уже после разгрома катарского движения в Лангедоке, когда верные этой ереси преследовались и отправляли свои церемонии тайно, а потому, возможно, уже отказались от некоторых элементов.


Tabula plicata – складной пюпитр, за которым работали монахи в скриптории.


Книги умерших – списки умерших монахов, в которых вписывались мнения и эпитафии, а порой и стихи в честь умершего. Книги, представленные в «Имени Зверя», не вполне соответствуют своим историческим прообразам – подлинным документам такого типа. Исторические книги умерших не обязательно содержали фамилии монахов, принятых в орден. Порой здесь записывался только возраст умершего, но при условии, что тот перешагнул 80-летний рубеж, или число лет, проведенных в монастыре, в случае если оно превышало пятьдесят. В действительности в списки умерших никогда не вносили фамилии монахов, поддавшихся апостазии или приговоренных к смерти.


Гессо – клей, которым пользовались монахи, например, для иллюминирования книг; состоял из гипса, белого олова, воды, сахара и яичного белка. При его помощи приклеивали, например, золотую фольгу.


Синебородый – маршал Жиль де Ре, прозванный Синебородым из-за длинной черной бороды, чудовище, выродившийся аристократ и безумец, был одним из богатейших людей Франции. Предполагается, что в период между 1432 и 1440 годами он похитил и убил, возможно, от ста до пятисот детей, которых приносил в жертву дьяволу и убивал во время изуверских сексуальных оргий. Деятельности его положил конец Жан де Молеструа, канцлер Бретани и епископ Нанта, благодаря которому Синебородый был схвачен, а затем приговорен к сожжению на костре за почитание дьявола. Внимания заслуживает тот факт, что Синебородый был заслуженным ветераном войн против англичан и одним из соратников Жанны д’Арк, но сплетни о том, что у них был роман, можно считать сказками.


Жиль де Силле – совершенно реальный персонаж. Далекий родственник и близкий компаньон Жиля де Ре, который совместно с Роже де Бриквилем принимал участие в оргиях Синебородого, занимаясь похищением детей и доставкой их в его замок. Де Силле был известен своей жестокостью по отношению к несчастным малышам, которых часто добивал мечом. Был арестован вместе с Синебородым, однако избежал костра, поскольку ему удалось убежать из тюрьмы. С того времени, т. е. с 1440 года, его след обрывается. Человек этот был виновен в жестоких и ужасающих преступлениях, а также знал все мрачные тайны Жиля де Ре, а значит, и места захоронения убитых им детей. Де Силле также разбирался в черной магии, так как помогал своему господину призывать дьявола и искать золото.


Sancte Michael Archangele… – уже цитировавшийся текст молитвы, обращенной к архангелу Михаилу, использовался в обряде экзорцизма при изгнании злого духа.


ТАК ДАЛЕКО ДО НЕБА

«Пришел ко мне вор в драном кафтане…» – фрагмент «Мешка Юдейского» Себастьяна Фабиана Клёновича, польского поэта из Люблина, работавшего на войта и люблинский Совет и за палаческим столом познакомившегося со многими ворами, преступниками и нищими. В принципе, его можно было бы называть польским Франсуа Вийоном, разве что при жизни он был честным мещанином, а не разбойником и бродягой, как герой этой книги.


«Когда же ласки даром раздает…» – фрагмент «Баллады о толстушке Марго» Франсуа Вийона, помещенной в «Большое завещание».


Имя Зверя. Ересиарх. История жизни Франсуа Вийона, или Деяния поэта и убийцы

Ересиарх

Здесь, в самой скудной из хибар,

Стрелой Амура поражен,

Спит бедный, маленький школяр,

Что звался Франсуа Вийон.

Хоть не был пахарем рожден,

Но – то признает млад и стар —

Стол, короб, хлеб – все роздал он,

А Богу стих диктует в дар.

Франсуа Вийон. Большое завещание

Памяти профессора Бронислава Геремека,

без чьих книжек я никогда бы не повстречался с Вийоном

Господь из дуба

Памяти Томаша Пациньского, с которым я не имел счастья познакомиться.

Порой люди разминовываются, ничего друг о друге не узнав

…С руками липкими, как клей.

Франсуа Вийон. Добрый совет беспутным ребятам

1. Старые шлюхи с Глатиньи

Первый удар кулака Вийона опрокинул шлюху прямо в грязь улицы. Упала она беспомощно, словно тряпичная кукла, отброшенная рукой злого дитяти. Откатилась к забору из гнилых досок, свалилась на постель из смердящих выделений, переваренных в вонючих внутренностях Парижа, – а состояли оные выделения из гнилых потрохов скотины, репы, куч коровьего и человечьего дерьма, ославляющего город за добрую милю до того, как путник увидал бы его ворота, поскольку именно на такое расстояние расходилась вонь фекалий.

Бедная старая Колетт… Было ей двадцать восемь весен, а улыбка уже щербатая, как стена королевской фаворитки Бастилии, дыхание же сей дамы напоминало мясную лавку в жаркий полдень. Толстый слой белил и красок не мог скрыть многочисленные коросты на лице, а при свете фонаря оное выглядело словно кусок кожи, снятый со спины прокаженного. Колетт уже не была гибкой сучкой, умелой в погоне за благосклонностью полюбовников со звонкими кошелями. Уже многие годы вместо оруженосцев, рыцарей и герцогов – или хотя бы настоятелей парафий – ловила она в свои сети лишь престарелых, воняющих грязью и смолой плебеев, пригородных пареньков, пьяных подмастерьев и плотогонов.

Вийон что было силы пнул ее, свернувшуюся в клубок, орошающую слезами завалы конского навоза. Сделал это больше напоказ, чем из желания причинить ей дополнительные страдания. Просто должен был показать шести другим распутницам, со страхом взирающим на эту сцену, что главный тут – он. И что намерения его столь же тверды, как каменные стены префектуры Шатле, из которой обычно выходили ногами вперед, а то и выезжали на двухколесной повозке прямо в объятия виселицы. Он должен был показать, что в вонючих закоулках Глатиньи, на парижском Сите, кулак и кинжал поэта устанавливают закон куда ловчее, чем городской прево или его армия конных и пеших прислужников.

Проклятые бесстыдницы должны бояться. Иначе начал бы выворачиваться и рушиться весь порядок вещей, годы назад установленный на этой улице Вийоном и Карга, – столь же дельный и совершенный, как царство Божье, описанное святым Августином. Иначе рассыпалась бы в прах иерархия, в которой оба они были houliers – опекунами и приятелями распутниц и стояли на самой вершине пирамиды мерзкого разврата. А их доброе отношение оные потаскушки оплачивали всякий понедельник суммами от двух до шести парижских сольдо.

Вийон и его компаньон внедрили этот порядок довольно суровыми методами – поскольку в этом месте и в это время только такие и приносили результат. Достаточно было ткнуть чинкуэдой двух других сутенеров, пересчитать ребра паре-другой неприязненных корчмарей и подмастерьев и, наконец, притопить в Сене одну дщерь улиц, которая оказалась настолько несообразительной, что презрела опеку честно́го бакалавра свободных искусств – Франсуа Вийона – и начала искать себе другого сутенера. Как можно легко догадаться, это было довольно безрассудно.

Сопящий и воняющий залежалым салом Карга склонился над Колетт, достал короткий квилон[79], дернул распутницу за чепец, потянул ее голову вверх и приложил клинок к глотке.

– Марот из Шатре, называемая Марией, – рявкнул Вийон. – И Марион Мадлен дю Пон, которую зовут Пикардийкой. Лучшие fillettes de vie[80] из моей стайки! Где они, старая ты обезьяна? Куда подевались? Сбежали? Болеют?! Ты должна была что-то о них слышать!

– Ничего, – всхлипывала, трясясь, Колетт. – Муками святой Маргариты клянусь! Иисусе, Мария, Святая наша Богородице…

– Когда ты их видела в последний раз? – Вийон был подозрителен, как гончий пес прево. – Они же стояли здесь каждый вечер! Ровнехонько на этом месте, – указательный палец Вийона прошелся вверх-вниз, тыча в щербатую мостовую, что, словно острова, проглядывала порой из-под моря отбросов. – Это ведь были истинные попугайчики-неразлучники! Маленькие содомитки! Сафо в двух лицах! Я видел их тут с вами две недели назад, на праздник Благовестия Пресвятой Девы Марии[81].

– Они исчезли… бесследно!

– Брешешь! – рявкнул Вийон и кивнул Карга, который ударил старую потаскуху рукоятью кинжала в темя, а потом встал и добавил несколько пинков. Последний попал Колетт в лицо. Распутница охнула, сплюнула сломанным зубом. Избитая, окровавленная, в порванной уппеланде и в сбитом чепце, она выглядела как старая издыхающая кляча, которую тянут на бойню. Увядшая, как трава под снегом; вытертая и заезженная, словно главная улица города.

– Марот и Марион! – повторил Вийон. – Кто из вас что о них слышал?! Отвечайте!

Те две пригожие девицы стоили больше, чем вся отара стоящих нынче перед ним публичных кошечек купно с их язвами. Соблазнительно улыбаясь клиентам под церковью Сен-Жермен-ле-Вьё, эти исчезнувшие приносили Вийону еженедельно улов в десяток флоринов! А коль на эту неделю приходился церковный праздник или торжественный выезд короля, епископа или кардинала, сумма эта удваивалась, а то и утраивалась. Сто чумных возов! Что случилось с этими девицами? Вийон сомневался, чтобы они осмелились сбежать под покровительство других houliers. Скорее он предположил бы, что исчезновение их было связано с дикой яростью других потаскушек, которым в десять раз меньше везло с клиентами, зато за плечами было в два раза больше годков.

Колетт уже не выла. Всхлипывала, ползя в грязи и конском навозе, подставляя хребет под тумаки Карга, который колотил ее, пинал, плевал с презрением и снова начинал все сначала.

– О, вы прекрасны, возлюбленные мои, – сказал Вийон, вспоминая точеную красоту молодок Марот и Марион. – Глаза ваши голубиные под кудрями вашими, волосы ваши как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы ваши – как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни…[82]

– Я не знаю… Не знаю! – надрывалась щербатая, вонючая и сморщенная Колетт. – Не бе-е-ейте… Молю-у-у-у…

– Как лента алая губы ваши, и уста ваши любезны… Сосцы ваши – как двойни молодой серны, пасущиеся меж лилиями… Все вы прекрасны возлюбленные мои, и пятна нет на вас! Со мной с Ливана, невесты! Спешите с вершины Амана, с вершины Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых!

Карга снова вздернул вверх окровавленную, покрытую синяками, раскудлаченную голову Колетт. Кинжал блеснул в свете мерцающего фонаря, когда острие приблизилось к ее глазу.

– Перестаньте ее бить! – крикнула одна их перепуганных шлюх. – Перестаньте мучить ее, палачи! Вы, чертово семя! Она ничего не знает! Я вам… скажу… всё!

Вийон поймал компаньона за руку, удерживая его, чтобы он не воткнул квилон в глаз Колетт, – а может, лишь чтобы он дружески не оцарапал ее лицо. Сплюнул сквозь зубы и с улыбочкой глянул на тоненькую девку, что гнулась перед ним от страха словно тростинка на ветру. Жанетт Ле Петит. Новое приобретение, еще не до конца объезженная, словно двухлетний жеребенок, гневно трясущий красивой головкой. Было ей тринадцать, может, четырнадцать весен – несчастное дитя улиц, жертва насилия английского, бретонского или бургундского солдата над дочкой парижского мясника, обреченная за это на остракизм и вечное изгнание из семьи. Нужно признать, что Жанетт умела угодить монахам и клирикам, которые всякий вечер выбирались из монастырей и коллегиумов, а особенно тем из них, кто странным образом предпочитал худых и молодых, едва подросших от земли девиц дозрелым метрессам. Что ж, у всякого свои привычки. Вийон не обижался на монахов, поскольку малышка каждую неделю доставляла десять, а то и двенадцать ливров, на которые облегчала кошели своих аббатов и приоров из преподобных братьев миноритов.

– Говори, – сказал он тихо. – Все, что знаешь!

– Я видела Марот и Марион две недели тому. Прежде чем они канули как камень в воду, – прошептала малышка Жанетт. – Тогда, на праздник Благовещения, они шли на встречу с одним вельможным трахарем. И от него уже не вернулись.

Медленно и осторожно Вийон взял девицу за подбородок, приподнял вверх ее головку и заглянул в голубые глазки, которые манили обещанием наслаждения. Это из-за них и скромные братья-францисканцы, и прижимистые бенедиктинцы запускали пальцы в кошели, чтобы щедро облегчить страдания своего петушка, чьи размеры вдруг начинали напоминать башню Тампль.

– И что за трахарь? Купец? Оруженосец? Священник?

– Не знаю, – прошептала маленькая шлюшка. – Я встречала его на задах корчмы в подворье мэтра Робера, а как можете и сами догадаться, даже умей я читать, на жопе его титулы не были написаны.

– Я не о жопе его спрашиваю, – проворчал Вийон, – а обо всем остальном. Каков он был, тот трахарь? Высокий? Старый? Низкий, толстый? Вонял как козел – или только как свинья?

Жанетт задрожала. Вийон стиснул ее подбородок и теперь мял его и подергивал.

– У него были странные… желания, – выдохнула она. – Но платил – золотом. Дал два флорена за ночь. Было больно…

Она всхлипнула. Вийон выпустил ее подбородок и, для разнообразия, занялся мягкой, лебединой шеей.

– Какие желания? Будь добра, выражайся яснее, Жанетт. Хотел войти в чертоги наслаждения через кухонные двери или, может, предпочитал ввести свой плод мужественности меж твоих алых лент?

– Он побил меня… Сам посмотри… Вийон, – всхлипнула она. – Побил на кресте! Это святотатец! Еретик!

Быстро сбросила с худых плеч робу и нижнюю рубаху, открыв торчащие лопатки, а ниже – очаровательный изгиб и оттопыренный задок. Вийон приблизил фонарь к коже и даже зашипел, словно увидав вдруг рогатого дьявола, что оскалил на него острые зубы меж складками платья, обшитого мышиным мехом. Спина Жанетт была исчеркана глубокими кровавыми полосами, некоторые из них еще даже не зажили. В слабом помаргивающем свете он не мог понять, были ли это следы кнута, или же сделали их ножом или другим острым инструментом.

– Вот ведь мерин, дубиной траханный, – рявкнул поэт. – Хорошенько он с тобой поразвлекся. Вопрос только в том, достаточная ли сумма – те два флорена, чтобы оплатить ущерб такому телу. На будущее, черт тебя дери, не соглашайся на меньше чем четыре. Особенно если имеешь дело с богатым трахарем. Два флорена за такую-то спину! Да я с сумой пойду, а в стайке моей останутся только старые хабалки, если у всякого парижского писарчука или комиссионера будут такие-то желания! Проклятье, а это еще что?

Рука его наткнулась на кровавую отметину на заднице Жанетт. Он придвинул фонарь ближе. На ягодице шлюхи было выжжено клеймо – словно у породистой лошадки.

– Называл меня самой ражей лошадкой в упряжке Господа, – всхлипывала подрастающая ветреница. – Приказывал мне стоять на коленях и каяться в грехах. А когда я уходила, остановил меня, бросил на землю у очага, раскалил свой перстень и проделал со мной вот такую мерзость.

– И отчего ты не пришла с этим ко мне?

– Потому что боялась, – всхлипывала она. – Как и Марион с Марот… Их он тоже… заклеймил.

Вийон разглядывал след на ягодице девушки. Проклятье, оттиснулся тот явственно и глубоко. Раскаленный металл впечатался в тело шлюхи, оставив знак, который можно было заметить даже в полумраке. Косой столп, идущий влево, а над ним… овальное нечто. Вот ведь, старой потаскухи линялая дырка, это же герб! Дворянский герб, да еще и украшенный палицей священника или прелата!

Вийон уже видел его, выполненный в геральдических цветах. Косая золотая полоса на красном фоне. Это был герб какой-то благородной семьи. Де Неве? Де Ними? Нет, де Ноай. Но представители этого некогда сильного, а теперь подупавшего рода встречались по всей Франции…

Вот только священнический посох над гербовым щитом был на гербе лишь у одного из них. Интересно… Очень интересно!

– Жанетт! – Вийон старался, чтобы голос его звучал сердечно и тепло, словно у Абеляра, признающегося в любви к Элоизе, прежде чем дядя прекрасной дамы не превратил его в каплуна. Увы, после того, что он приказал сделать с Колетт, которая все еще стонала на брусчатке, слова его звучали в ушах его шлюх настолько же правдиво, как и признание веры Иудой Искариотом в ночь ареста Господа Христа. – Я займусь этим трахарем, клянусь папской бородой и сиськами Девы Марии: найду Марион и Марот живыми и здоровыми!

Малышка подтянула уппеланду, которую вот уже многие годы запрещали носить женщинам легкого поведения трибуналы Парижа и других городов Королевства Франции. Шмыгнула носом, когда Вийон взял ее за руку, прижал, погладил по плечам и маленькой головке.

– Моя маленькая метресса! – сказал, словно добрый брат или милосердный священник свежеобращенной грешнице. Это был уже совсем другой Вийон и совсем другой мужчина. Гнев его минул, словно смытый морской волной. – Тебе стоит отдохнуть. Сколь страшными для тебя должны были стать встречи с этим безумцем! Теперь я о тебе позабочусь, а его примерно накажу. Ступай в дом старой Галицийки на мосту Нотр-Дам. Найми какую-нибудь дыру и не высовывай носа, пока я не приду за тобой.

– Но, Вийон… Как это? Я должна сидеть? У Галицийки? А как я заработаю на хлеб?

– Вот тебе два эскудо, – Вийон не колеблясь сунул пальцы в кошель и достал тяжелые золотые скользкие от прикосновения сотен пальцев монеты. – Предупреждаю всерьез: не появляйся на улицах, пока я к тебе не приду, если хочешь остаться в живых, маленькая ты безобразница.

– А ты?

Он поцеловал ее маленькие губки так медленно и чувственно, как только сумел.

– Приду к тебе, когда настанет время, – выдохнул. – Не переживай, пока ты там сидишь, не должна платить мне дань. Скажу больше – на этот раз отдашь ее натурой.

– Ах, Вийон, – прошептала она, чувствуя в маленькой ручке тяжесть золотых монет. – Я приготовлю вино, сыр и фрукты. Буду ждать, прекраснейший…

– А вы что таращитесь, биксы, конским хером оглаженные?! – загремел Вийон на остальных распутниц. – За работу, за так я вас содержать не стану! Завтра чтобы каждая принесла мне по пять солидов! И ежели какая не поторопится, то закончит как старая Колетт. А теперь пошли прочь!

Шлюхи заворчали, одна даже обронила проклятие, но с Вийоном и Карга заедаться было себе дороже. Особенно когда ты презренная femme amoureuse[83], уличная девка, недостойная упокоиться в священной земле или запечатлеть поцелуй мира на губах у честной матроны. А не имея возможности отвести душу на Вийоне, старые потаскухи сделали то, что обычно делают дамы в подобном положении. Расходясь по своим закоулкам, кричали, плакали и проклинали род поэта до восьмого колена. Хотя слова с губ их срывались подобно цветам, но в цель били не хуже стрел валлийского лучника. Вспоминали они поровну – матерей и бабок по женской и мужской линии поэта, его предков и всю родню, и даже богобоязненного капеллана Гийома де Вийона, чьей защите поэт был обязан своим положением бакалавра свободных искусств. В конце досталось и самой Жанетт, которая из обычной работницы вдруг превратилась в фаворитку, в лучшую кобылку на конюшне поэта и вора.

А Вийон? Вийон не обращал внимания на проклятия, ругань и угрозы. Он просто составлял план, как попасть в предместье Темпля, где утром на рассвете ждал его визит в одну небольшую, но известную почти на весь Париж парафию.

2. Transsubstantiatio[84]

– Братья и сестры…

Вдохновенные слова священника взлетали над толпой, собравшейся в церквушке Святого Лаврентия, будто стайка ангелов. Даже когда замолкало и стихало их эхо, могло показаться, что они становились чудодейственным бальзамом, успокаивающим кровавые раны, язвы и опухоли серого, согнутого в поклонах плебса, заполонявшего внутренности храма.

– Отбросьте гордыню и высокомерие, отриньте прочь, как дырявый плащ, богатства, и встаньте пред Господом нагими, как в момент своего сотворения. Потому что, когда пройдете вы через райские врата, не будет средь вас более и менее равных, возвышенных и униженных. Ибо Бог полюбил вас первыми. Полюбил безгранично. Он – бесконечный – полюбил нас: бедных и недостойных. А мера его любви – любовь безмерная…

Прелат Раймон де Ноай, пробст прихода Святого Лаврентия в предместье Темпля, читающий нынче проповедь, отсюда, с церковных лавок, не казался человеком, который по ночам лупит кнутом шлюх и выжигает у них на ягодицах дворянский герб, украшенный посохом. Был он молод и гибок как мачтовая сосна, а лицо его лучилось светом и возвышенностью, когда оглашал он всем благую весть. В его церкви среди мирян царило полное послушание, а у него была полная власть. На проповедях никто не ковырял в носу, не искал насекомых, не храпел и не таращился на дам, которые обычно приходили в храм для того лишь, чтобы показать новенькие чепцы, рогатые шляпки и уппеланды, пошитые лучшими портными. Даже Вийон, стиснутый в толпе прихожан, послушно преклонял колени, говорил молитвы, каялся во грехах – и одновременно не переставал удивляться. Слава прелата Раймона растекалась, словно весенний паводок, выходя далеко за пределы Темпля и добираясь аж до правого берега Сены – в Латинский квартал и к университету. Повсеместно говорили, что пробст Святого Лаврентия – святой человек, что благословение его излечивает душу, а причастие, принятое из белых, узких ладоней, лечит болезни и отгоняет горячку надежнее, чем отворение крови лучшим цирюльником Сите или прикладывание к щеке жареной мыши. Говорили, что в церкви случаются чудеса: хромые начинают ходить, у калек отрастают руки и ноги, хворые эпилепсией перестают биться в падучей, а покусанные бешеным псом – плеваться пеной. Говорили в залах и на торжищах, передавая эти слухи из уст в уста, что в Святом Лаврентии сами ангелы помогают петь хору, а прелат уже при жизни – святой, помазанный Господом. Вийон слышал все это и раньше, и пусть даже верил, но все равно был удивлен, увидев своими глазами, сколь великое ликование отражалось на лицах прихожан. Церковь наполнял народ – работники в кожаных кафтанах, торговки, служанки, старые матроны с детьми, обшарпанные нищеброды, хворые и хромые, нищие и бродяги, селяне из окрестных деревень, воняющие навозом, чесноком и луком, погонщики волов, подмастерья каменотесов и каменщиков, терминаторы, простые слуги и слуги богатых мещан. Были тут еще уличные торговцы, возчики и прислужники. Было немного горожан-богачей в бархате и атласе. Но все – бедные и богатые, здоровые и страждущие – все вместе падали на колени, слушая слова, которые сгибали выи и непокорные головы.

– Любит нас Господь, величие которого не ведает границ, а мудрость – меры, чтоб ее измерить. Он – то, чего мы жаждем и что любим. Господь наш, помощник вездесущий! Любим тебя, ежели ты позволяешь нам, а мы находим к тому силы. И наверняка мы сможем сделать меньше, нежели ты заслуживаешь – но не меньше, чем сумеем!

Вийон сам почувствовал, как кружится у него голова, словно после кувшинчика кларета натощак. В небольшой каменной церквушке, где запах благовоний и топленого воска смешивался с вонью немытых, мерзких, трясущихся тел, и правда происходили чудеса. Деяния, которые для поэта, разбойника, шельмы и эксклюзента, лишенного права принимать святое причастие из-за принадлежности к свободным людям, сиречь к сословию, каковое называли нынче комедиантами, казались почти чудесным пресуществлением Господним.

Он видел, как люди рядом с ним бились головами об пол, хныкали, кричали, впадая в экстаз. Били поклоны перед алтарем, трепеща в благоговении, раздирали одежды либо шею и щеки, стряхивая капли крови на сомолящихся. Это воодушевление передалось даже Вийону. Могло бы показаться, что вдруг сделался не год Господень тысяча четыреста шестьдесят третий, но вернулись времена первых христиан, когда верные произносили свои молитвы во тьме римских катакомб.

Поэт, пойманный в плен звучным и зычным голосом священника, разносящимся, будто ангельские трубы, пробуждающие мертвых в день Страшного суда, пел вместе с другими песни, произносил «Credo»[85] и молитвы. Вскоре он увидел, что люди передавали друг другу грубо сколоченные деревянные кресты, чтобы положить их как пожертвование к стопам хора. Все пришли с ними на мессу; втиснутый в толпу Вийон чувствовал себя без этого символа Господней муки словно однорукий среди здоровых людей. Что ж, как видно, такой обычай царил в парафии Святого Лаврентия.

Наконец священник добрался до канона и святейшего момента мессы – Вознесения. Когда забили колокола, в церкви воцарилась полная тишина. И тогда Раймон де Ноай, человек, в чьих руках находилась, быть может, судьба двух прекраснейших шлюх из конюшни Вийона, склонился над чашей, взял ее в обе руки…

– Hic est enim calix sanguinis mei, novi et aeterni testamenti: misterium fidei…[86]

Колокола били словно ошалевшие, звонкое эхо отзывалось не только под сводом церкви, но и – прежде всего – под черепом Вийона.

Когда прелат Ноай принял причастие обоих видов, когда оторвал чашу от губ, поэт увидел, как заалели его уста, словно вино и вправду превратилось в чаше в кровь Господню, а гостия сделалась телом Его, чей кусочек оказался во рту грешного пастыря.

Вийону какое-то время казалось, что он, купно с верующими, стал свидетелем чуда. Вот на его глазах свершается Господне превращение, какое свершалось в Ланчано, Больсене или Блано[87], где гостия начинала истекать кровью в руках священника – красными слезами Христа. При виде этой церемонии поэт опустил глаза. Чувствовал, как из уголков его глаз стекают две большие капли, слишком тяжелые, чтоб оказаться просто слезами. Он отер их верхом ладони, растер по коже, чувствуя, как они склеивают его пальцы.

Церковь истекала страданием Христа. Красные капли сокрушения, жалости и раскаяния лились из глаз, капали с человеческих рук и ног, сочились из ран на запястьях, которые в этот миг открывались на телах верных. Орошали каменный пол, словно дождь, смывающий всякий грех, искупающий провинности и преступления.

Наконец Вийон дождался последних молитв, причастия и раскаяния во грехах. Вместе с остальными бил себя окровавленным кулаком в грудь и кричал: «Mea culpa, mea maxima culpa»[88], шептал молитвы и в таком состоянии провел остаток мессы, от «Dominus vobiscum»[89] до «Deo gratis»[90]. Потом вознес молитву к святому Михаилу Архангелу, а после сакраментального «Аминь» принялся проталкиваться к боковой молельне, в которой вставала сверкающая и монументальная, словно собор Богоматери, глыба исповедальни.

– Пропустите меня, добрые христиане, – молил поэт, топча пулены, сандалии и босые ноги собравшихся. – Я грешник, отравленный ядом зла, помогите мне, братья и сестры, избавиться от грехов… Пустите к святому прелату! – рыдал он, втыкая локоть под ребра подмастерьев каменщиков и лупя кулаком в спину калики перехожего, заступившего ему дорогу и толкающегося так настойчиво, как толкается старый гриб, что бежит по нужде в сральник. – Преступления мои жгут меня адским огнем, – стонал, расталкивая группу старых баб, – а вы ведь не желаете сбросить меня в адовы бездны! Отступите, добрые люди, Бог вам за это добавит пару ступеней в лестнице, ведущей к райским вратам, а святой Петр не повернется к вам задом у ворот. Пусть всякий уголок, что вы мне уступаете, означает для вас десяток «отченашей» в таинстве покаяния! – кричал он, ловко протискиваясь меж матерью с вопящим карапузом на руках и старым, скорченным дедуганом в робе, что наверняка помнила еще времена осады Орлеана англичанами. Быстро протолкался сквозь группку монахов из Святого Августина. И наконец, переждав исповедь согбенной бабки, которая, судя по длине признаний, произносимых хриплым шепотом, рассказывала о грехах всей своей жизни – и о долгих и затейливых играх со своей киской, он встал на колени перед решеткой.

В исповедальне было темно, Вийон не видел лица отца Ноая, слышал только его глубокое дыхание и почти чувствовал, как священник прислушивается к нему. Увы, если он надеялся услышать исповедь симпатичной молодухи, что признавалась бы в ночных кошмарах и влажных мечтах, его ждало серьезное разочарование.

– Laudetur Iesus Christus.[91]

– Во веки веков, аминь, – ответил священник.

– Прости меня, преподобный отче, поскольку я ужасный грешник, приполз сюда на коленях, чтоб покорно признаться в своих прегрешениях, – притворно вздохнул Вийон. – А особенно одно безмерно тяготеет на моей совести. Это грех чрезмерной быстроты взгляда, из-за которого я попал в еще большее отступничество – в грех сомнения, отче.

– И что же такого ты увидел, сыне? – тихо спросил священник. Был у него милый мелодичный голос, прямо-таки созданный для проповедей и пения роратов[92]. Вийон некоторое время раздумывал, таким ли голосом священник говорил с его шлюхами. «Жанетт, ложись, подставляй naturalia[93]. Жанетт, скачи! А теперь, оттопырь задок, моя кобылка, лучшая в упряжке Господа… Дай мне то, что есть наисладчайшего у тебя от матери, я же отхлещу тебя по бокам, маленькая шлюшка». Так ли оно было? Так ли говорил ты им, преподобный прелат? И что ты с ними сделал?

– Я увидел печать сатаны, дорогой отче. – Вийон почти прижал губы к решетке исповедальни. – Выжженную на заднице мерзейшей и самой молодой из вавилонских блудниц. Представляла она косой столп в гербовом поле, увенчанный посохом прелата. И я согрешил, поскольку засомневался в добрых намерениях некоего благочестивого мужа. Ибо печать оная, несомненно, оставленная рукой диавола, слишком напоминает герб одного благочестивого священника, пробста из прихода Святого Лаврентия в парижском Темпле.

Священник не сказал ничего. Не вздыхал, не ругался, не злился. Не произнес ни единого слова.

– Наверняка отцам-доминиканцам[94] было бы интересно, почему печать, выжженная на заде малышки Жанетт, так напоминает ваш герб, преподобный отче. Также опасаюсь я, что множество набожных горожан были бы разочарованы, что прелат, которого считают они святым, предается греховным утехам в объятиях распутниц с Глатиньи. Дорогой отче… Я знаю, куда ты ходишь вечерами и какие у тебя желания. Ты хочешь исповеди от меня, а потому я честно признаю все твои прегрешения. Я знаю малышку Жанетт, а также других веселых галлициек, что составляют ей компанию. Все они – прекраснейшие кариатиды из Коринфа, входящие в мое стадо, отче. Угождали они вам как умели, ваша милость прелат. На ложе, на полу, сзади, спереди и на кресте…

– Ave Maria, gratia plena, Dominus Tecum, benedicta es in mulieribus et benedictus fructus ventris Tui Jesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus[95]…– длилось вокруг перешептывание, покашливание, низко над полом разносился голос старых бабищ в нахлобученных чепцах.

– Были у вас пожелания, достойные кардинала – да что там! самого Святейшего Папы! – шипел с ненавистью Вийон вглубь исповедальни. – Не хватало вам уже, говоря на латыни, позиций a tergo[96] и per os[97], которые плебс кличет «раком» и «святого Франциска», но хотели вы штурмовать прелести моих доченек своим святым хером через задние ворота…

– Из глубины взываю к Тебе, Господи: к Тебе, Боже, из юдоли слез и узилища мизерного, – пели бедняки в церкви Святого Лаврентия. – Ибо нет в мире того, кто помог или падающего поддержал: ревностная зависть, притворное приятельство, жадность ненасытная[98]

– Призывали вы их к себе всякую ночь, всякую неделю, дабы погрузить вашего капуцина в теплую норку греха по самые яйца. Подговаривали, дабы устами, что должны бы петь псалмы, нежили они ваши достоинства, а причастие святое принимали из вашего петушка.

– Так человек человеку – волк, и что ему доброе имя; и поныне душа от лукавых врагов в осаде пребывает…[99] – продолжала паства, собравшись вокруг исповедальни.

– Были вы столь закоснелым во грехе и преступлении, что не жалели и кнута; хлестали их перед крестом и на кресте, не останавливались пред тем, чтоб искалечить и избить младшенькую, которой выжгли вы на заднице герб свой, отче. Но слишком уж натрудили вы свою карающую длань, ибо нашелся грешник, человек никчемный, обреченный на вечную погибель. Некто вроде меня, кто с ужасом узнал герб вашей благочестивой парафии, в которой случаются истинные чудеса, а люди на мессах плачут слезами Христа. Герб, выжженный на грешном заду молодой шлюхи, столь же гладком и круглом, как купола древних соборов, но остающемся только инструментом греха и разврата.

Священник все еще молчал. Но Вийон услышал его быстрое дыхание.

– Сидите вы тут, отче, и отпускаете грехи виновным, раздаете покаяние простачкам; видите песчинку в глазе брата своего, а бревно в собственном не замечаете?

Вийон прервал себя. Рядом пели псалмы, молились и всхлипывали. Однако молчание прелата поэта удивило. Думал он, что священник станет метаться, обрушивать на его голову проклятия размером с камни осадных катапульт, что в конце концов изгонит его из исповедальни, а может, даже призовет верных, чтобы те накостыляли пришлецу. А между тем ответом на обвинения Вийона было глухое молчание. Он не знал, сидит ли прелат как оледеневший или кипит от гнева, а может, даже заснул или погрузился в молитву. Так или иначе, поэту и сутенеру не оставалось ничего другого, как только залезать во все это еще глубже.

– Я мог бы преследовать вас, требовать иудиных сребреников за сохранение тайны, – говорил он глухо. – Но я этого не сделаю, пусть и не по доброте душевной. Ценой за мое молчание станет знание. Ваше преподобие, я хочу узнать правду о судьбах своих шлюшек: Марот из Шартра, которую называют Марией, и Марион Мадлен дю Пон, которую зовут Пикардийкой. Две девушки легкого поведения и еще более легкого нрава часто тебя проведывали, в последний раз – на праздник Благовещения Девы Марии. Говори, священник, что с ними случилось: куда пошли и что говорили. И если скажешь правду, я забуду о том, что ты проделывал с девками по ночам. Заставлю молчать малышку Жанетт, на чьем теле остались знаки твоего желания, и она никогда не скажет против тебя ни слова. Но если соврешь или преисполнишься гневом, клянусь увядшим членом святого Франциска, что донесу обо всем не только Псам Господним святого Доминика[100], но еще и покажу Жанетт присяжному судье из Шатле!

Вийон стукнул в стенку исповедальни, словно это он носил на голове тонзуру, и закончил исповедь, дав священнику Ноайю абсолюцию[101].

– Ты не знаешь, сын мой, что тут происходит… – тихий шепот священника проскользнул сквозь решетку словно змея. – Скажу тебе правду. Знаю, где пребывают женщины, о которых ты говоришь. Скажу тебе все, но только когда ты спасешь меня, честной мой человече. Потому что я в сетях диавольских, рядом с которыми последнее искушение Христа покажется невинными играми. Спаси меня, молю! Прошу! И узнаешь все, что захочешь узнать, отдам тебе все золото и все, чем владею.

Эти последние слова прелат проговорил, уже почти рыдая. Вийон почувствовал боль в колене, какая-то деревянная заусеница уколола его столь же сильно, как терние, извлеченное из мученической короны Христа.

– И как же мне тебя спасать? – спросил он. – От кого? Я не экзорцист, не ученый монах, а тут понадобится доктор Церкви, а не убогий бакалавр. Кто-то еще подозревает, что ты забавляешься с девками? Говори прямо, в чем дело, поп!

– Молю, не так громко! – голос монаха был преисполнен боли и страдания. – Не кричи в церкви, а не то ОН все услышит и покарает меня!

– Какой такой «он»?! Кто? Что? – вопрошал Вийон, сбитый – вернее сказать, сметенный – с толку словами священника.

Прелат стукнул в стенку исповедальни. А потом вскочил на ноги, вывалился из дверок, побежал в сторону хора, стремясь смешаться с толпой верных…

Вийон не позволил ему этого сделать. Встал на пути священника, словно стены Иерихонские на пути израилитов, ухватился за рукав сутаны, но поп ловко вывернулся у него из рук. А потом в один миг склонился перед поэтом и низко ему поклонился в пол.

Вийон ошалел, прелат же Ноай повел вокруг безумным взглядом.

– Молитесь, се – человек благословенный! – крикнул, указывая на поэта. – Слушайте его песни. Вот сеятель вышел сеять!

Вийон чуть было не выругался. В ноги ему кинулась толстая старуха, плямкая беззубым ртом молитвы, словно жуя утреннюю тюрю. За ней пал на колени высохший старец в порванной тунике и сбившихся шерстяных шоссах, открывающих худые трясущиеся ноги. Потом, словно за благословением святого, принялись падать в ноги и другие толстые, вонючие плебеи и плебейки. Вийон вдруг оказался в самом центре толпы прихожан, которые отделили его от убегающего священника.

– Хватит уже, хватит на сегодня, милые мои овечки! – кричал он, оделяя их знаком креста и раздавая благословения купно с тумаками. – Вы что же, хотите при жизни сделать из меня святого? Повырывать члены, чтобы поместить их в изукрашенные лари в сей славной парафии?! Говорю вам, им лучше оставаться при моем теле! Хватит, говорю вам, милые мои!

Он с трудом вырвался из круга людей, которые преклоняли пред ним колени, словно перед самой Богородицей. А какой девой мог быть Вийон, учитывая хотя бы тот факт, что девство свое он потерял в пятнадцатую весну своей жизни? Он рванулся туда, где исчез священник, продираясь сквозь кричащих, молящихся и коленопреклоненных людей, расталкивая селян и мещан, осматриваясь в поисках черных одежд прелата. Вздрогнул, когда где-то подле хоров промелькнула его стройная, словно из святых образов вынутая, фигура. Что было духу бросился туда, топчась по ногам молящихся, споткнулся, чуть было не свалился на пол, вскочил с колен, но когда добрался до хоров, священник исчез в толпе, словно рыба в толще вод. Вийон задержался у возвышения пресвитерия[102], где люди сотнями складывали тесаные деревянные кресты. Хотел спросить у кого-нибудь, куда пошел прелат. Ухватил за плечо низкого толстячка в кожаном чепце – тот как раз тащил на плече огромный дубовый крест, и спросил его, не видал ли тот поблизости Раймона де Ноая, но мужчина лишь покачал головой. Когда же он открыл рот, Вийон не увидал языка – незнакомец был нем, словно памятники ангелов вокруг незаконченного алтаря, а может, и глух как старый пень. Поэт понял, что, блуждая словно слепец вокруг пресвитерия, он наткнулся на своего двойника – немого; оттого выпустил руку бедняги, невольно поклонился ему да так уже и остался: в одиночестве, неприкаянный среди молящейся толпы. В последней вспышке озарения увидел еще запертый железной дверкой амбит – дворик за хорами. Однако, нажав на ручку, почувствовал, что дверь не поддается – она была закрыта, надежно скрывая тайну прелата де Ноая. А вместе с этим – и судьбы обеих несчастных потаскушек из Вийоновой стайки.

3. Паломничество нищих

Плебания прихода Святого Лаврентия была укреплена, словно королевский замок. Двухэтажный каменный дом прижимался к абсиде церкви и был окружен высокой стеной. Прелат, похоже, ожидал нашествия гуннов, венгров, визиготов, бургундцев и всех парижских содомитов вместе взятых, если уж увенчал верх стены кирпичными ребрами, а на все окна поставил решетки и солидные, окованные ставни.

Вийон терпеливо кружил вокруг строения. Глаз его, искусный в воровском промысле, высматривал дыру в крыше или неприкрытое окно – хоть какую-то щель, пусть и самую маленькую, сквозь которую можно было бы проскользнуть внутрь. Увы, ворота и стена тесно смыкались вокруг плебании, словно пояс верности вокруг naturalia принцессы. Но даже это было не самое большое препятствие для ночной вылазки. Стена была высокая, но через нее можно перелезть по веревке или приставив лестницу. Однако все здание окружено было людьми, что стояли тут, молились, произнося негромко святые слова, или пели святые гимны и псалмы. Приближался вечер, а площадка перед воротами и улицы вокруг усадебки священника все никак не пустели. Когда одни веряне уходили, другие занимали их место. Вийон завязал разговор с несколькими старухами и вскоре узнал, что плебанию здешний люд считает святым местом, где даже, мол, случаются чудесные исцеления, с небес сходят ангелы, утешая страждущих, а собравшиеся под стенами люди не чувствуют голода и боли. Перед воротами, что вели на подворье дома прелата, случались сцены, которые заставляли привыкшего к разврату и любовным наслаждениям Вийона размышлять о мирской тщете. И даже задуматься о том, не стала ли тропа его жизни тернистой дорогой смертного греха, а не – как он сам себе говорил – фонарем, при помощи которого Диоген искал истинного человека. Подле ворот, ведущих в плебанию, горел немалый костер, в который приходящие из боковых улочек мещане и селяне бросали предметы, связанные с развратом и грехом. Падали в пламя украшения с дамских чепцов, уппеланды, куртки, пошитые из бархата и атласа, чудесные оборки и кружева с платьев. Прислужники и челядь бросали в костер игровые столики, карты и кости, горели там даже свитки и книги, среди коих, видимо, имелись и списки святотатственного «Il Decamerone» или стихов Петрарки.

Глядя на мистерию, устроенную в честь прелата мещанами Тампля, Вийон почувствовал, что преисполняется отчаяния, так как можно было даже не мечтать о том, чтобы пробраться в плебанию на глазах у сотен верных прихожан.

Поэт как раз стоял перед пылающим костром, когда вдруг почувствовал прикосновение – отнюдь не ангельское, хотя и легкое, умелое и почти неощутимое. Однако это не была десница Господа, гладящая его по голове. Говоря же коротко, кто-то подбирался к его кошелю старым парижским способом, пытаясь обрезать ремешки, на которых тот висел.

Вийон не стал играть в доброго самаритянина – грубо ухватил руку, что ползла к кошелю, дернул, потянул вора за собой в угол между стеной плебании и старым сараем, относящимся уже к следующей усадьбе. И только тогда взглянул насмешливо на неумеху, который дал поймать себя на горячем.

Карманника, которого он схватил, нельзя было назвать приличным варнаком. Был это мальчишка, щенок, слишком рано оторванный от сиськи матери-суки, слишком молодой, чтобы стать убийцей и грабителем, но слишком взрослый, чтобы зарабатывать на жизнь нищенствованием, как ребенок. Не выглядел он уркаганом: было в нем три-четыре фута роста, на голове – растрепанные лохмы темных волос, голубые глазенки ребенка, который изо всех сил притворяется нахальным хулиганом. Возраст его непросто было определить, как частенько случалось с простым людом и плебсом. Мог он быть и семилеткой-переростком, а мог оказаться отроком лет двенадцати, невзирая на утлую фигуру.

– Ты, пацан, что, с быка на темечко свалился? – сказал Вийон без упрека и даже с интересом. – Среди бела дня в открытую режешь кошели? Под домом благочестивого священника? – и он презрительно чвиркнул слюной в сторону плебании. – Тебе что, вши умишко сожрали? Увидь кто тебя, кланялся бы ты уже палачу в Шатле и сплясал бы на веревке как вынь да положь.

– Да у вас так кошель хорошо свисал, – пробормотал малой. Не опускал взгляда, старался играть крутого пацана, но поэт чувствовал, как он дрожит. – Сам святой Лаврентий[103] шепнул мне: вот, Кроше, чудесная возможность. Не станешь нынче проводить ночь в норе, но проведешь ее в корчме с девками.

– Встреться ты не со мной – провел бы ночку со страппадо[104], за компанию имея палача да присяжного. Выжали бы тебя как старую онучу, пацан. Благодари святого Лаврентия, что попытался ты это сделать с нужным человеком.

– А я знаю вас. Вы – Вийон. Я читал ваши стихи.

– Умеешь читать? Ну надо же, я наткнулся на бакалавра. Но извини, не стану болтать с тобой о Горации или Овидии. События, благодаря которым мы повстречались, не имели ничего общего с поэзией – только с жизнью в этом славном городе. Потому поболтаем о делах.

– О делах? – малой аж покраснел. – Господин Вийон, я некоторое время шел за вами. Знаю, что интересует вас плебания. Я чувствую, что хотите вы туда войти, проникнуть да ощипать попика как каплуна…

– Ты, паря, не суй сюда нос, – с неудовольствием проворчал Вийон. – Твое дело – слушать и отвечать. Попался ты в мои руки и так просто не вывернешься. Тут не место для подростков и начинающих в нашем ремесле. Мне сейчас довольно крикнуть: «Вор!», и благочестивые простецы переработают тебя на повидло так умело, что останутся от тебя только шнурки от шосс. Поэтому отвечай на мои вопросы быстро и по делу.

– Слушаюсь, господин Вийон, – пока что казалось, что парень – Кроше, или как там его звали, – в полном восторге от встречи с прославленным вором и поэтом. Вот и славно, так и должно быть. Вийон, все же не со вчера работал над своей репутацией на улицах города.

– Ты ведь наверняка крутишься тут какое-то время, – монотонно продолжал поэт. – Потому и воровской нюх твой наверняка ощутил запашок, что доносится из плебании. Славная вонь, звонкая, как чистое золото и серебро. А потому расскажи-ка, какие у прелата обычаи и видел ли ты что странное в его доме.

– Я хотел туда проникнуть, – сказал нагло парень, – но не знаю, как пробраться внутрь. Мне нужен сообщник. Может, вы и подойдете…

Вийон ухватил его изо всех сил за плечо, да так, что малой аж зашипел.

– До тебя что, не дошло еще, что в этой исповедальне исповедник – я?! Пой давай, что знаешь о плебании. Иначе, Господом клянусь, отправлю тебя прямиком в Шатле, и тогда повстречаемся мы только в аду, в одном котле!

– Плебания всегда закрыта. Прелат Ноай никого не впускает. И никуда не выходит.

– Но мессы-то он отправляет.

– В церковь проходит каменным переходом, прямиком в амбит храма.

– А слуги? Должны же они делать покупки на рынке?

– Отправил всех слуг прочь. Две недели как.

– Может, он тогда выходит к этим шутам, что молятся день и ночь перед церковью?

– Встречается с ними только на мессах. Днем ставни держит закрытыми, не выходит, живет как в осажденной крепости.

– Интересно… Как узник в собственном доме. А что ночью? Прихожане расходятся?

– Да где там, – пробормотал малой. – Вокруг дома постоянно несколько десятков человек стоит. Молятся, поют и ждут чудес. Устраивают всенощные вокруг плебании.

– Ах ты ж, шанкровая, конским хером в рот траханная потаскуха, – покачал головой Вийон. – Кажись, прихожане хотят быть святее Папы и усерднее в молитве, чем господин прелат. Чтоб их чума взяла! Стало быть, способа незаметно туда пробраться нету?

– Верно. Молитвы вокруг прихода идут днем и ночью.

– И что ты еще приметил, Кроше? Странности какие? Огни? Голоса?

– Скажу вам кое-что, господин Вийон, – прошептал малой. – Кое-что я таки заметил, но хочу от вас платы.

– И какой такой платы, щенок?! Считай фартом, что я тебя страже городской в руки не отдаю. Скажу правду: если бы не нужны мне были сведения о прелате, ткнул бы тебя ножом да кинул бы в канаву. Убивал я людей и за меньшую вину, дурилка ты несчастная!

– Да я все расскажу вам, только, господин Вийон… возьмите меня в дело. Я знаю, что вы прелата на рывок хотите взять. Я вам пригожусь. Я малый, да оборотливый. Пригожусь вам хотя бы на стреме стоять. Я всюду могу войти…

– Говори, – прошипел Вийон. – А уж я подумаю.

– Ночью, – выдохнул парень, – священник ходит в церковь. Я видывал свет в окнах. Что-то там прелат в сумерках делает. Ходит по закрытой святыне с фонарем. И так каждую ночь. Но и это еще не все…

– Выкладывай, что знаешь!

– Священник… у него есть две чаши и две патеры для гостии. Одну он показывает пастве, а вторую прячет перед мессой за алтарем. А потом, после вечерни, выносит из церкви в плебанию.

– Откуда знаешь?

– Подсмотрел. Даже я порой хожу на мессу, – ухмыльнулся парень иронично.

То, что заметил парень, выглядело странно. Может, от этого и нет никакой пользы, а может, это ключ ко всему делу. Увы, Вийон и понятия не имел, где искать замок для такого ключа. Глянул на крышу церкви и увидел, что один из витражей окошка на сигнатурке, малой колокольне, разбит, а ставня висит криво. А значит, можно попытаться пробраться внутрь храма по отвесной крыше. Если бы только найти веревку и «кошку»…

– Ладно, Кроше. Ты мне пригодился. А теперь – вали!

– Но вы ведь обещали! – крикнул с обидой малой.

– И что же такого я обещал?

– Компаньоном меня взять. Для налета на плебанию.

– А поцелуй пса под хвост, а плебана – в головку, – рявкнул поэт. – Слушай, Кроше, ты меня, небось, с нянькой перепутал или с траханой своей матушкой! Ступай в госпиталь или поищи дурака, потому что у меня нет никакого желания нянькаться с сироткой да убаюкивать колыбельными сопливых засранцев.

– Но вы… вы…

– Ступай-ка ты к черту, куда глаза глядят. – Вийон дернул паренька, развернул его, а потом отвесил ему солидный пинок. Малой пролетел несколько шагов, упал в лужу. Встал, сплюнул грязью да конской мочой, бросил ненавидящий взгляд на поэта. Он еще отирал лицо грязным рукавом рубахи, а Вийон уже шагал задумчиво к крепости Тампль, расталкивая прохожих.

4. Маленький помощник

В тот же вечер Вийон постучал в дверь маленькой клетушки на чердаке доходного дома, выстроенного на мосту Нотр-Дам. Принадлежал этот дом столетней бордель-маман Бернардетте, известной тем, что некогда она весьма разумно использовала свои прелести для умножения богатства и имущества. Однако, когда настигло ее безжалостное время, а красоты ее стали пугать даже пьяных сельских парней, она купила старую развалюху, которую на парижских улицах прозвали Домом галисийки. А потом быстро превратила его в дом свиданий и воровскую малину, где находили приют вахлаки и висельники и где они могли не только в безопасности обговаривать свои планы, но и найти сладкое забытье в объятиях уличных девиц.

Именно тут Вийон и спрятал Жанетт Ля Петит, маленькую шельмовку, которая в мыслях преподобного прелата сходила за резвейшую из лошадок в упряжке Господа. Девушка была ходячим доказательством отступничества священника. У поэта не было сомнений, что известие о святом отце, который пользуется услугами молодых шлюх, не произведет никакого впечатления, вызвав разве что злые ухмылки на лицах плебеев и купеческих слуг. Поскольку какой же парижский священник не покупал за деньги прелестей веселых девиц? А в лупанарии и бордели ходили не только подмастерья и своевольные жаки, но и ректоры, цеховые мастера и члены городского совета. Но вот клеймо, которое в гордыне своей выжег прелат де Ноай на заднице Жанетт, наверняка бы возбудило интерес как светских судов, так и Святого Официума, поскольку порождало подозрения в использовании колдовства и отдавании почестей дьяволу. Поскольку – размышлял Вийон в совершенном согласии с аристотелевской логикой – священник мог выжечь клеймо на ягодицах девушки, постольку же мог он одаривать святотатственными поцелуями ее срамные места. А отсюда – всего шаг к целованию задницы черного козла.

Двери в комнатку, где он приказал укрыться малышке Жанетт, были заперты наглухо. Вийон некоторое время стучал, потом, потеряв терпение, принялся бить и пинать в деревянную дверь. Однако никто ему не открыл, а из-за старых, пообвытершихся досок двери не доносилось ни единого звука.

Черт подери, куда она могла запропаститься?! Ведь он приказал ей сидеть в норе у Галисийки как мышь под метлой, опасаясь, чтобы девица не попала в когти ловкого и хитроумного кошака, каким, несомненно, был прелат де Ноай.

Вийон не стал больше молотить в дверь, чтобы не привлекать внимания. К тому же, старая потаскуха Галисийка оберегала покой и порядок, как добропорядочная матрона – девство своей доченьки. Смысл в этом был, поскольку если бы дом ее вдруг ославился пьяными скандалами и дебошами, то быстро привлек бы интерес стражников Шатле и перестал бы быть спокойной пристанью для кораблей, освобожденных от цепей закона и морали.

Вийон прошел в конец галереи. Отыскал лестницу, быстро и осторожно взобрался трескучими ступенями на наклонную двухскатную крышу, покрытую обомшелым гонтом.

Окошко в комнатку Жанетт находилось у самого козырька крыши, под помостом, заставленным кучами бочек и мешков, что дожидались погрузки в портах Сен-Ландри[105] и Нотр-Дам; помост был застроен двумя рядами блоков с «журавлями», чьи конструкции ограничивали и без того узкий проход. Потому действовать Вийону было никак не проще, чем протягивать верблюда сквозь игольное ушко, но, к счастью, подгнившая крыша тут треснула и дощечки еще весной, в дождевую пору, уплыли в канаву. Потому Вийон ухватился за стропила, балансируя всем телом, спустился вниз по стене и с трудом нашел опору для ног на широкой горизонтальной балке под окном, что упиралась в стену, слепленную не только из глины, но и из сечки, смешанной с отрубями.

Окно было заперто. Вийон ругался, морочился с упрямой фрамугой, держась левой рукой за торчащие над улицей стропила. Наконец, в отчаянии выхватил кинжал, всунул чинкуэду в щель, поддел изо всех сил, чувствуя, что еще миг – и слетит вниз, а его несчастные останки удобрят парижские канавы. И тут защелка с треском поддалась – Вийон попросту выломал ее из трухлявого дерева.

Окно отворилось. Поэт проскользнул в маленькую комнатушку на последнем этаже, столь низкую, что он почти касался головой толстых балок потолка. По углам развевалась позабытая паутина, а от подгнивших досок пола тянуло влагой.

Вийон осмотрелся, ища взглядом Жанетт Ля Петит – или хотя бы какой-нибудь след, что указал бы, где ее можно найти. И конечно, если потаскушка вышла за вином и сыром, хорошо бы устроить ей сюрприз и поприветствовать в отворенных дверях комнаты, показывая – пусть и слишком нарочито, – что не сумеет она никуда укрыться от своего приятеля.

Вийон ошибался. Жанетт находилась в комнате, в дверь которой он безрезультатно молотил кулаками, пытаясь войти. Маленькая тринадцатилетняя шлюшка лежала на постели с широко распахнутыми, как у снулой рыбы, глазами. Мертвая, одеревеневшая и холодная. Убийца, похоже, настиг ее во время сна, поскольку одежда ее не была порвана и нигде в комнате Вийон не заметил следов драки.

Бедная малышка Жанетт… Что видели ее глаза перед смертью? Кто прокрался в ее темную комнатушку, чтобы исполнить жестокий приговор невольному и единственному свидетелю безумств прелата Раймона де Ноая?

Вийон осмотрел тело. Шлюха была задушена. На шее ее он увидел припухшую, набрякшую темно-синюю полосу. Гаррота?

Что-то в картине убийства ему не нравилось. Вийон скорее купил бы кота в мешке, чем историю о том, что Жанетт задушили при помощи проволоки или куска бечевы. Потому что какая бечева и какая гаррота оставят след в виде синей полосы и видных тут и там небольших глубоких ранок на шее жертвы? А именно такой шрам и видел Вийон на теле своей верной потаскушки. К рогатому бесу! Франсуа повидал в своей жизни немало трупов – как лишенных жизни при помощи меча и кинжала, так и нескольких приятелей, что закончили свой бунташный путь, повиснув между небом и землей в петле, затянутой умелой рукой заплечных дел мастера. Но след на шее маленькой шлюшки не походил на конопляную веревку или человеческую руку. Ее что, удавили… поясом, утыканным шипами? Колючим ошейником? Но как, мать его? И зачем было прилагать столько усилий, если хватило бы тычка кинжалом?

Он внимательно осмотрел комнату, проверил углы. Двери затворены были изнутри и заложены наглухо засовом. Окно тоже прикрыто изнутри – щеколду выбил и выломал он сам, когда сюда входил. Кроме следов его клинка, он не видел нигде ни единого знака, оставленного убийцей, а тот ведь каким-то образом должен был войти в комнату, задушить Жанетт и улетучиться. То есть задушить-то он ее точно задушил, но как же он вышел, если дверь и окно были заперты изнутри? Секретный проход? Вийон чуть не фыркнул: в этой старой развалюхе такой ход вел бы разве что прямиком под юбки Галисийки.

И похоже, вспомнил он о хозяйке в дурной час.

Потому что кто-то вдруг застучал в дверь настойчиво и зловеще. Вийон услышал снаружи гомон голосов, среди которых выделялся, поднимаясь к самим небесам, тонкий фальцет старухи:

– Жанетт, сучка, открывай!

Поэт замер. Он оказался в капкане, в проклятущей крысиной ловушке, дорога из которой вела только на виселицу. Некоторое время он еще тщил себя надеждой, что Галисийка отступит хотя бы на минутку, дав ему тем самым возможность сбежать, однако удары в дверь не прекращались.

– Жанетт, чертова ты киска, – пищала старая перечница нервным, визгливым голосом. – Ты за комнату вот уже два дня не платишь! Куда ты подевалась, падаль завонявшаяся? Это приличный дом, и жить тут могут только те, кто платит!

Вийон, ясное дело, отвечать не стал. Надеялся еще переждать скандал, а потом выскользнуть, однако старуха оказалась ловчее. А к тому же пришла не одна.

– Что тут, матушка? – спросил грубый мужской голос, принадлежащий, должно быть, подмастерью каменщика. – Вышибаем дверь?

– Наверное. Делайте свое дело, добрые господа.

– Жаль дверок-то, – заявил второй голос, а Вийон мысленно благословил его. – Может, ее там и нету вовсе? Говорю вам, эта потаскушка упорхнула отсель как молодая голубица. Пьет теперь винцо с полюбовником и смеется, что так ловко вас надурила.

– Вышибайте! – крикнула Галисийка. – Жанетт, ежели ты там, то Богом клянусь: обдеру тебя до нитки! Еще и за дверь мне заплатишь!

Стук долота или клина заставил Вийона покрыться потом. Он не мог тут остаться, это было ясно как день. Понимал, что ждут его серьезные проблемы, если Галисийка и прислужники застанут его в этой комнатке с трупом Жанетт. С другой стороны, сбеги он через окно, оставив тело девушки, потеряет единственное доказательство, благодаря которому он мог бы шантажировать прелата де Ноая. Труп маленькой потаскушки все же стоил нынче поболе, чем сама девка при жизни.

Дверь затрещала, когда с противоположной стороны посыпались на нее удары молотков. Вийон не стал больше ждать. Схватил ветхую попону с постели, завернул в нее тело, перехватил своим поясом. Выглянул на улицу – были уже сумерки, время, когда запирали городские ворота, а потому на мосту Нотр-Дам народу было уже немного. Серый саван близящегося вечера наползал на дорогу – солнце западало за изломанную линию крыш, тонуло в лесах и болотах, раскинувшихся между стенами и воротами Святого Гонория.

Дверь затрещала, выламываемая из петель. Не было времени размышлять или взывать к здравому рассудку. Чувствуя, что он ставит свою судьбу на карту, Вийон подтянулся к окну, широко расставив для упора ноги, откинулся всем телом, примерился и одним движением выбросил труп Жанетт прямо на кучу бочек, что, связанные веревками, доходили почти до второго этажа. Худое тело потаскушки с шумом упало на них, и шум этот – мог бы поклясться Вийон – слышали не только в Лувре и Шатле, но и в зловещей Бастилии. Вийон не стал ждать старую Галисийку и в последнем отчаянном прыжке вытолкнул себя наружу, с трудом сохранив равновесие на деревянном карнизе, ухватился за стропила и принялся медленно, контролируя себя, передвигаться влево, вдоль стены дома. Соседний дом оказался ниже, едва достигая двух этажей, крыша его прислонялась к развалюхе Галисийки, и Вийон мог без труда до нее добраться, найти лестницу или ступени, сойти вниз – и по дороге прихватить тело Жанетт.

Этот составленный им план развалился еще до того, как Вийон принялся воплощать его в жизнь. Идя по карнизу, он наступил на треснувший кусок глинобитной стены, тот выкрошился между балками, оторвался от плетенки и свалился вниз – прямо на группу плотогонов и подмастерьев, которые как раз шествовали неуверенным шагом из корчмы в публичный дом – или, быть может, из борделя в трактир. Кто-то из прохожих получил по голове, Вийон услыхал внизу крики и проклятия. Сплавщики и уромщики были пьяны, но не настолько, чтоб не задрать голову. А когда сделали это, повели себя ровнехонько так, как всякий честной парижский мещанин при виде вора, шельмы или варнака.

– Грабитель! – рявкнуло несколько глоток. – Хватайте его! Держите!

Пьяные соображали туговато. Поэтому часть уромщиков встала под стеной, крича и грозя Вийону кулаками; остальные погнали к воротам, чтобы взойти на галерею и лестницу – наверняка для того, чтобы перехватить его с другой стороны. Поэт замер, услышав треск внутри комнаты, глухой стук, который свидетельствовал о том, что дверь в приют Жанетт пала, выломанная из петель. А сразу после этого из окошка выставилась кудлатая башка в чепце, в которой он опознал старуху Галисийку.

– Ворюга! – завопила та пискляво. – Хватайте его, добрые люди! Обокрал нас! Все забрал! Два ливра дам… В смысле – два солида!

Вийон не стал ждать, пока кто-то из парняг выскочит на крышу или карниз, чтобы сбросить его с балки, словно мартовского кота. Терять ему было особо нечего – а спасать так и вовсе не нашлось бы ничего. Поэтому он развернулся на карнизе, прикидывая расстояние до кучи бочек, выругался, оттолкнулся от стены и прыгнул…

Пролетел над головами плотогонов, с грохотом ударился о бочки, и от этого шума, казалось, закачался и Собор Богоматери. Своей тяжестью Вийон завалил бочки, взвыл от боли и, окровавленный, скатился на мостовую. Был жив, ничего себе не сломал, все члены его, купно с головою, были, кажется, в порядке. Одним движением подхватил тело Жанетт, забросил его на плечо и, постанывая да спотыкаясь, помчался по мосту на юг – в сторону спасительного лабиринта проездов, закоулков и переходов Сите.

Просчитался. Едва выглянул из-за поворота, как получил чем-то по лбу, сильные руки уромщиков сжались на его плечах. Он сражался что твой бык, повалил кого-то из противников, хотел пробиться сквозь окружившую его толпу…

Тщетно. Через миг кто-то кинулся ему в ноги, другой крепко ухватил его. Получил он кулаком в лицо, потом наотмашь слева; поэт выпустил тело шлюхи, свалился в канаву только затем, чтобы сразу же получить пинка: один, второй, потом даже не считал. Все тело было как в огне, он крутился, стонал под градом ударов. Похоже, сплавщикам не было дела до его титула бакалавра свободных искусств, Вийон также сомневался, чтобы кто-то из них узнал в нем автора веселых стишат.

Судя по всему, он был у них в руках. Два мощных уромщика вздернули его на ноги. Избитый, что твой пес, Вийон тяжело дышал, плюясь кровью с разбитых губ. Не видел уже одним глазом – тот заплывал кровоподтеком, разраставшимся на гордом и благородном лице поэта; и на лице этом кулаки парижских плебеев выписали нынче свой жалобный тренос[106], куда более выразительный, чем строфы стиха на пергаментной странице.

Один из сплавщиков – низкорослый, грубый мужичина, смердящий дешевым вином и чесноком (да еще телом, не мытым, пожалуй, со святого Мартина[107]) – склонился над продолговатым свертком. Отбросил краешек попоны и охнул, увидав бледное лицо Жанетт. Отскочил, прикоснувшись к холодной как лед щеке покойницы, забормотал, словно утопленник, пытающийся вздохнуть последний раз под водою. И все время непроизвольно вытирал ладони о вамс и куртку, как если бы прикоснулся к телу, несущему на себе знак черной смерти.

– Это убийца! – крикнул один из преследователей Вийона.

– Девку убил!

– Труп хотел спрятать!

– Кликнуть стражу! Быстро!

– Люди-и-и-и! Люди-и-и-и! Мы убийцу поймали!

Вийон вздохнул. Мистерия его жизни склонялась к последнему своему акту. Новым аккордом его карьеры шельмы и поэта наверняка станет Шатле, где сперва он станцует на страппадо, словно птичка со сломанными крыльями, а потом, избитый и окровавленный, будет отдан под опеку ворон и воронов на славной виселице Монфокон.

– Нас вздернули, висим мы – шесть иль пять, – сказал он весело. – Плоть, о которой мы пеклись годами, гниет, и скоро станем мы костями…

Плотогоны поволокли его к дому Галисийки. Не жалели ни кулаков, ни тумаков. Проклятые городские простецы! Вийон не дергался, не пытался ничего объяснять. К тому же сомневался, что это хоть что-то могло изменить. Банда, которая его окружала, не походила на благодарных слушателей или людей, которых легко удастся убедить, что он просто устроил себе невинную прогулку по карнизу дома Галисийки, а девка была его тайной воздыхательницей, которая сама удавилась от тоски по любимому.

Вытянули его на улицу, на мостовой проезд. И в этот момент произошло нечто, что Вийон сумел заметить лишь уголком глаза. Он узрел, как со стороны Сите с грохотом и треском приближается двуколка, в которую впряжен мокрый и вспененный сивый коняшка, немилосердно погоняемый кнутом возницы. Повозка ворвалась в группу плотогонов, с грохотом разбросала их; сплавщики и подмастерья с криками разбегались от нее в стороны. Один получил копытом, второй попал под колесо, третьего отшвырнуло в сторону длинное дышло повозки. А на козлах двуколки сидел, размахивая словно одержимый кнутом…

Кроше! Мелкий воришка из-под плебании Святого Лаврентия.

Ударил батогом раз, другой, третий, крутанул вокруг головы свистящим ремнем и с воистину дьявольской быстротой хлестнул прислужника, вцепившегося в десницу поэта. Бич рассек противнику лицо, развалил нос и губы. Смердящий плебей завыл, схватился за голову, крикнул, выпуская руку Вийона, и тогда Франсуа ударил его сверху по затылку сплетенными руками, добавил локтем, прыгнул в сторону повозки, словно мчащийся в атаку вепрь, вырвался из лап воющих, нахлестываемых кнутом прислужников.

– Вийон! – заорал Кроше. – Запрыгивай!

Поэт прыгнул в повозку. Но прежде чем добраться до деревянного борта, наклонился, схватил тело Жанетт, а потом, держа в объятиях мертвую потаскушку, перевалился через борт двуколки, со стоном свалился в солому, пахнущую яблоками из лотков и лавок, насыщенную запахом свободы, словно грива небесного коня, что несется цветущими лугами под безоблачным небом. Кроше щелкнул коня батогом; рванули с места, разбрасывая пьяных, окровавленных, ругающихся и орущих плотогонов, полетели по мосту на правый берег Сены, оставляя позади переполох и неразбериху, исчезая с глаз преследователей.

У Вийона не было сил даже встать. Когда загнанный конек пошел уже не так резво, он все еще лежал на спине, прижимая к себе труп Жанетт, глядя на вечернее небо, на котором, словно лампадки в День Всех Святых, загорелись первые звезды. Повозка покачивалась и тряслась, подбрасывала его кверху, скрипела и гремела, однако Вийон ощущал себя словно в колыбели, в char tremblant[108], обшитой лучшим генуэзским бархатом.

Прошло немало времени, прежде чем он сумел опереться на поврежденный локоть и сесть. Кроше повернулся к нему, глянул, смурной, на поэта, словно прочитав его мысли.

– Почему?

Это было одно-единственное слово. Так мало и так много в одном вопросе.

– Я не хотел брать тебя в подельники, – сказал Вийон. – Оттолкнул как паршивую собачонку. А ты вернулся и спас меня от петли.

Кроше кивнул.

– Так вот я и спрашиваю: почему? Отвечай, а не то, трахаными сиськами вавилонской блудницы клянусь, я за себя не отвечаю.

Кроше улыбнулся: холодно и коварно, словно маленькая ласка.

– Причина проста, – сказал он глухо. – Я спас тебя, Вийон, потому что я… твой сын.

5. Святое и невинное дитя

– Это чушь. Я не могу быть твоим отцом, Кроше.

– Кольтьер ля Жанетт. Твоя подруга и конкубина. Был ты с ней еще в те времена, когда была у тебя совесть как у херувима, а при одном упоминании о воровстве или перерезании чьего-то толстого горла ты начинал истово креститься. Было это во времена, когда ты ходил на святую мессу и в Наваррский коллеж, где обучался риторике и латыни.

– Твоя матушка? И правда, я ее знавал, но это еще не причина подозревать, будто ты пришел в этот мир посредством моих лядвий. Я спал со многими девицами, мой мальчик, и, как легко догадаться, набожных среди них было немного. То, что я некоторое время ходил под ручку с Кольтьер, которая, как сейчас помню, умело выжимала мужской гранат прямо себе в ротик, не означает, что тебе следует называть меня отцом. Скажу более, темперамент твоей матушки дает тебе причины подозревать в отцовстве половину Парижа, включая святых отцов из аббатства Сен-Жермен, да что там! – даже придворных покойника Карла Ублюдка[109]. Что там случилось с Кольтьер?

– Умерла от чахотки. Сразу после моего рождения.

– Ха, тогда спроси дерево или терновый куст – может, Господь Бог объявится тебе в нем, словно Моисею, да укажет на истинного отца. А меня отцом не называй: не помню, чтобы я обрюхатил твою мать. Держи язык за зубами, потому что я не уверен, чтобы хоть когда-то выплодил какого-нибудь бесенка. А если такое и случалось, то все они поплыли Сеной еще до того, как родились.

– Хорошо, господин Вийон. Но, может, в таком случае, – потер паренек руки, – возьмете меня сообщником? Я ведь все же спас вам жизнь, а, как я упоминал, единит нас определенное совпадение… целей. Я тоже хочу добраться до дома прелата.

– Да пусть ему, – подмигнул Вийон. – Если хочешь лишиться головы, то можешь ко мне присоединиться. Но ты лучше лишний раз подумай, потому что в доме у священника происходят довольно странные вещи, а причина, по которой я желаю пробраться в плебанию, не имеет ничего общего с желанием нарушить седьмую заповедь[110].

– Не хотите его ограбить, господин Вийон? – удивился пацан. – Тогда почто вам отец де Ноай? Станете просить его благословения? Думаете, после разговора с таким благочестивцем попадете прямиком в райские кущи? Ведь не станете же вы утверждать, что раскаиваетесь в своих грехах, потому что даже я, малый ребенок, на это не поведусь.

– Этот проклятый плебан скакал на моих лошадках так часто, что одну заездил намертво, – Вийон тронул ногой тело Жанетт, – а две другие от него сбежали куда-то в луга, далёко от садов Господней любви. А надобно помнить, что ранее были это хорошие и послушные кобылки.

– Глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; зубы твои – как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни… – процитировал со знанием дела малец.

– Откуда знаешь?

– Догадался, господин Вийон, что вы бы не волновались так из-за линялой и драной кошки.

– Верно догадался. Священник был последним человеком, который их объездил. После его посещения девки мои пропали бесследно. И я хочу прижать попика, чтобы узнать, что с моими девицами случилось.

– А для чего вам тогда тело этой малышки? Простите, но вы ведь не забрали его лишь затем, чтобы, как добрый самаритянин, устроить девице достойные похороны?

– Это наша единственная наживка для крупной рыбины, а именно – прелата церкви Святого Лаврентия. Скажем прямо: Раймон де Ноай не брал Жанетт без кнута. И оставил на ее теле следы, которые могут заинтересовать не только епископа, но и белые сутаны отцов-доминиканцев. Это наш туз в рукаве во всей этой игре, потому что благодаря этому священник окажется у нас в руках.

– Не знаю только, как надолго, – сморщил нос парень. – Эта маленькая шлюшка начинает разлагаться. Через пару дней завоняется, потом в теле ее появятся черви, после…

– Знаю, что будет после, – рявкнул Вийон. – И как раз прикидываю, что делать, дабы эти вот последствия оттянуть как можно дальше.

– Можно спрятать тело на кладбище Невинноубиенных, – предложил мальчишка. – Я там живу, около старого дуба. Сунем ее в холодный склеп, где она будет в безопасности несколько дней. А за это время придумаем, как пробраться в дом священника.

– Согласен, – кивнул Вийон. – Хорошая идея. Поехали на кладбище.

Они быстро свернули в путаницу переулков позади парижского торжища. Оставили повозку в болотистом заулке, забрали тело и побрели обезлюдевшими улочками к погосту, на котором всякий день царили преступление и разврат, куда тянулись нищие, больные, воры и честны́е преступники, чтобы пить и развлекаться на старых могилах. Каменные плиты служили им постелями, на которых они забавлялись с проститутками, а склепы – исповедальнями, где они исповедовались компаньонам, раскрывая планы будущих преступлений и краж.

Нежданно от Сены пришел влажный туман, скользнувший длинными языками меж усадеб и лавок, превращая улицу в пропасть, в которой мелькали стаи ужасных призраков и мар прямиком из снов безумцев.

Они вошли на кладбище через размалеванные и проржавевшие ворота на углу ля-Линжери и Ронери. Продвигались в туманных испарениях, мимо мокрых надгробий, накрененных деревянных крестов над могилами бедняков. Вийон осматривался в поисках какого-то сарая или часовенки, в которой обитал Кроше.

– Уже недалеко, – выдохнул малец. – Пойдем вон к тому дереву.

В самом центре кладбища рос старый засохший дуб, целясь растопыренными когтями сучьев в небеса. Вийон осмотрелся, ища место, куда бы положить тело, как вдруг рядом с деревом шевельнулось нечто темное. Он вздрогнул, в первый момент приняв эту мрачную фигуру за изображение Христа с разбитой могилы. Сгорбленный и печальный человек с лицом ребенка выпрямился, окинул их взглядом.

– Он нас увидел! – зашипел Вийон. – Черт побери, он увидел труп!

– Это Ангелин, городской немой дурачок, – фыркнул мальчишка. – Тело его и душа одинаково покручены – совсем как дьяволовы рога. Приходит он в церковь Святого Лаврентия и приносит кресты на строительство нового алтаря. А сперва вырезает их из старых деревьев – вон его знак.

И правда, Вийон вспомнил уже немого, которого пытался расспросить в церкви о прелате, когда тот исчез с глаз поэта. Странный человек как раз вырезал на коре старого дуба отчетливый беловатый крест. Поэт видел, как он забрал две толстые ветки, отрубленные от дерева, а потом зашагал к воротам и растворился в тумане… А может, и не было его?

И отдали Иакову всех богов чужих, бывших в руках их, и серьги, бывшие в ушах у них; и закопал их Иаков под дубом, который близ Сихема.[111]

Кто сказал это? Вийон? Немой? Кроше? Погоди, а куда исчез малой? Вийон пораженно осматривал кладбище, напрягая взгляд, пытаясь заметить что-то еще, кроме выщербленных крестов и разрушенных склепов.

– Кроше? Где ты?

– Тут, рядом, – голос ребятенка, казалось, доносился прямо из-под ног Вийона. Поэт осмотрелся, но нигде не мог разглядеть щуплой фигуры мальца.

– Да здесь я, под твоими ногами, – засмеялся Кроше.

Вийон опустил взгляд и покачал головой. В земле, меж корней дерева, оплетавших небольшую каменную могилу, зияла дыра – большая, вымытая дождями да водой, а может, образовавшаяся на месте провалившейся могилы. Мальчик сидел там – на поверхности торчала одна голова. Корчил рожи.

– Вот оно, царство господина Кроше, – сказал весело. – Тут я и живу, прихожу каждую ночь. Не бойся, эта дыра куда больше, чем кажется. В ней бы и весь Париж поместился со всеми рынками и виселицами!

Вийон свалил с плеча труп Жанетт. Кроше подхватил его, оплел руками, словно паук, и приподнял голову.

– Как мы встретимся и что ты собираешься делать?

– Пойду на исповедь. То есть поболтаю со священником. Попытаюсь узнать, как войти в плебанию. Потом приду сюда – и что-то решим.

– Стало быть, удачи с раскаянием. Кайся во грехах и молись сколько есть мочи, а я пока подремлю, – сказал весело парнишка. – До встречи, Вийон.

Он нырнул в дыру, как толстая крыса или червяк, просверливающий человеческое тело, втягивая за собой труп Жанетт, завернутый в попону. Исчез, словно и не было его никогда.

6. Угрызения совести

– И как же мне вам помочь? – выдохнул Вийон во тьму исповедальни. – Не хотите сказать, что вас мучает, кто тот таинственный человек, который вас преследует? Я бы охотно вас от него освободил, но – ей-же-ей! – скажите мне хотя бы его имя! Пока что невозможно говорить с вами откровенно, поскольку на мессе постоянно окружают вас прихожане, а из дому вы вообще не выходите. Впустите меня в плебанию, и я уверяю, что ваш преследователь убедится, как сложно жить с чинкуэдой между ребрами. Уверяю, что, когда предложу я ему полфута хорошей миланской стали, он развеется словно дым.

– Даже если бы я говорил тебе на арго или ротвельше[112], даже если бы показывал на языке знаков, он бы услышал. Он все слышит, сын мой.

– Отчего же вы тогда просто не выйдете? И не предадите себя хотя бы под опеку епископа?

– Я – пленник в собственном дому, – застонал прелат, а в голосе его послышалась боль. – Спаси меня, добрый человече, и пускай даже ты содомит или убийца, дам я тебе такое отпущение, что сможешь ты живым войти в Царствие Небесное.

– Я бы предпочел золото, ваше преподобие. Отпущение можно дать, можно забрать. А кроме того, всякое отпущение требует пожертвования, а я, как человек простой, предпочитаю брать, а не давать. Да и, сказать честно, я и так уже слишком потратился в связи с вашим делом, чтобы довольствоваться парой здравиц. Говорите, что вы пленник… Но ведь на мессу вы ходите. Отчего же не выйдете со мной из церкви – пусть бы и сейчас вот, немедленно?! Обещаю вам безопасность!

Из глубины исповедальни донесся тихий стон. Священник корчился, словно червяк, пришпиленный в земле иглою. Поэт наслаждался его болью – представлял себе, что прелата грызет, словно бешеная собака, собственная совесть.

– Если я выйду хотя бы на шаг за дверь, он меня убьет. Окончательно и бесповоротно.

– Кто он таков?

– Не могу сказать, – священник просто стонал от боли. Вийону было интересно, притворяется ли тот, или и вправду рыдает над своей несчастной судьбиной.

– Он в плебании? Ходит по церкви? Укажите мне хотя бы след его!

– Началось все с Ангелина. С этого проклятого немого! – прохрипел священник сквозь решетку, а Вийон почувствовал, как вместе со словами прелата слетают с его губ капельки слюны. Чувствовал влагу на своей руке, сжатой на решетке. – Спрашивай его и узнаешь истину.

Ангелин? Кто таков? Вийону вдруг показалось, что он где-то уже слышал это имя. Погоди-ка, так ведь звали немого, которого они встретили на кладбище!

Священник хрипел, давясь слюной и кровью. Стукнул рукой по доскам, а потом вскочил, будто почувствовав за воротом сутаны легион бесов, и вылетел, спотыкаясь, из исповедальни.

Вийон не пытался его остановить. Даже не потому, что вокруг прелата сразу собралась толпа верующих, из которых всякий жаждал прикоснуться к одеяниям святого. Просто заметил нечто на полу. Это была кровь. Прелат уходил из исповедальни, истекая кровью, оставляя на камнях отчетливые красные следы, затаптываемые теперь пуленами и сандалиями верных, затираемые вылинялыми штанинами коленопреклоненных, впитывающиеся в кафтаны и куртки безумцев, что бились на полу – им как раз явился Творец или ангел из сонма Господня…

Охваченный любопытством, Вийон заглянул в исповедальню. На деревянной лавке лежали сломанные, погнутые ветки – колючие ветки тернового куста. Поэт поднял одну, покрутил в руках, чувствуя, как красная влага прилипает к коже. Это была кровь прелата Раймона де Ноая.

Проклятие, он уже ничего не понимал!

7. Saints Innocents[113]

– Кроше?! Куда ты подевался, чертов ублюдок?!

На призывы Вийона не ответил никто. Поэт кружил вокруг старого дуба, заглядывал за могилы, в мавзолеи, проверял кусты, склонялся над дырой, где обитал мальчишка.

Ничего.

«Наверняка пошел воровать. Будем надеяться, что он не попал в руки стражников и те не ведут его в Бастилию или в Шатле». Этот маленький засранец был ловок и выглядел как любой парижский уличный мальчишка, но Вийон помнил, что он слишком легко дал себя поймать, когда пытался обокрасть его. Поэт надеялся, что тот не отправился вновь на воровскую охоту, во время которой хватило бы и одного неверного шага, чтобы из преступника сделаться добычей, а из добычи весьма быстро превратиться в падаль.

Вийон встал на колени, заглянул в дыру, в которой вчера исчез Кроше. Дыра как дыра – вымытая дождевой водой между корнями, она уходила куда-то вглубь и была даже тускло освещена. Вийон заметил сухую листву и кости птиц – наверняка занесенных зверями.

Хотя из дыры несло гнилью, он вдруг почувствовал необоримое желание увидеть логово Кроше. Осторожно лег на влажную траву, а потом пополз вперед, погрузив плечи в отверстие, которое оказалось куда больше, чем выглядело снаружи. Он без проблем мог передвигаться не только ползком, поднимая голову, но и на четвереньках.

Нора довольно круто уходила вниз. Смрад гнили шибанул с удвоенной силой. Он закрыл нос и рот рукавом робы, скривился. Как Кроше здесь выдерживал?

Он соскользнул ниже, до места, где коридор расширялся, образуя небольшую камеру. Оттуда повеяло чем-то несвежим, гнилыми листьями и источенным деревом. Услышал он и крысиный писк. Черт побери, что это было за место?

Он скривился, различив кучу мусора: гниющих трупов, белых костей, объедков и глиняных черепков. Первое, что он увидел, когда зрение его привыкло к полумраку, была голова дохлой лошади, оторванная или отрубленная у самой шеи. Мерзкая гниющая башка таращила на него белые глаза, а челюсть ее шевельнулась так внезапно и неожиданно, что поэт ухватился за рукоять чинкуэды.

Ложная тревога: это была всего лишь маленькая, волосатая крыса, которая метушилась внутри черепа. Вийон понял, что нора, в которой обитал Кроше, служит местным обитателям – как и торговцам с окрестных рынков – обычной свалкой, куда бросают гнилую репу, капусту, потроха скотины и куски испорченного мяса.

А потом он увидел маленькую сморщенную ручку, что торчала между коровьими шкурами, порванными крысами, и понял, что в яму эту бросали не только тронутую червями падаль. Похоже, парижские потаскухи бросали сюда и задушенных нежеланных детей, колдуньи же оставляли здесь извлеченные из лон грешных женщин плоды их незаконной любви.

Воистину симпатичный мир выбрал себе для жилья Кроше. Общество крыс, костей, гниющих потрохов и задушенных детей. А когда он спит, коровьи шкуры служат ему подушкой? Или во сне он припадает к гниющей конской голове, надгрызенной крысами? А разлагающимися телами детишек играет, словно куклами?

Вийон поскорее сбежал оттуда. Выполз пятясь, словно рак. Неподалеку от выхода его накрыло рвотными позывами, он с трудом справился с ними; измазанный в грязи и глине, вылез наконец на дневной свет, на влажную траву.

И не мог больше терпеть. Добрался до дерева, оперся о его жесткую кору и опорожнил желудок, давясь и хрипя. Тошнило его долго, до пустого желудка, а потом он затрясся и вжался в дерево, прижимая лоб к прохладной коре.

– Господин Вийон, люди смотрят!

Злорадный голос Кроше привел поэта в чувство. Мальчишка стоял в паре шагов от него, и худое его лицо кривилось в злой ухмылке.

– И как вам понравился мой дом, господин Вийон? Вы там что потеряли? А может, винца перебрали? Какой-то вы бледный!

– Со мной все в порядке! – рявкнул Вийон. – Просто удивлялся твоей халупе. Ты там ночуешь? В таком смраде?

– Хорошее место, – Кроше пожал плечами. – Зимой тепло, как в животе у мамочки.

– Прекрати!

– Твоя девочка цела и здорова, если ты об этом. Спрятал я ее поглубже… Куда глубже, чем место, до которого ты добрался.

– Если хочешь болтать о трупах, то найди себе компанию могильщика, – сказал Вийон. – Я же нынче ищу общества некоего Ангелина. Того, о котором ты мне говорил.

– Это немой, что носит кресты в церковь. Да ты его и сам вчера видел на кладбище.

– Значит, я догадался верно. Пойдем к нему!

– Зачем?

– Потому что господин священник сказал мне во время исповеди, что с Ангелина все и началось. Поэтому нужно его прижать и выудить все, что он знает о прелате.

– С Ангелина? Началось? – Оторопевший парень почесал голову. – Знаешь, Вийон, это интересно, но я о нем даже не думал. Но теперь-то у меня в черепушке словно прояснилось. Скажу больше, участие калеки в истории прелата многое объясняет.

– Тогда пойдем и поговорим с ним.

– Он немой.

– Я знаю фокусы, – процедил сквозь зубы Вийон, – после которых хромые обгоняют коня галопом, а слепцы внезапно прозревают. Все решит немного жестокости, веревка и длинный раскаленный прут.

– Пойдем. Я знаю, где его можно найти.

8. Crucifige eum![114]

Вийон и Кроше ворвались в комнатушку Ангелина, словно пара голодных волков в овчарню. Хозяин им навстречу не вышел. Да и, сказать честно, не казался удивленным их визитом. Его вообще мало что могло удивить. Несчастный калека коленопреклоненно молился перед двумя свежими крестами, которые наверняка вскоре пожертвует приходу Святого Лаврентия.

Не суждено ему было завершить молитву. Вийон схватил его за плечо, вздернул вверх, а Кроше вырвал из пальцев четки. Немой не стал протестовать. Позволял делать с собой все что угодно, будто баран, ведомый на бойню. Смотрел на них голубыми глазами большого ребенка, и Вийон вдруг почувствовал себя глупо и не в своей тарелке. Гнев его утих, опал, словно истлевшие одежды с плеч нищего. По дороге сюда он прикидывал в голове план искусного допроса, которому намеревался подвергнуть несчастного резчика крестов. Не было при нем палаческого набора инструментов, а потому пришлось бы довольствоваться тем, что окажется под рукою. Но демонстрация силы и боли должна была начаться с вырывания ногтей. (Вийон специально взял для этой цели кузнечные щипцы.) А кончиться – прижиганием (поскольку в любом, даже самом беднейшем доме всегда можно отыскать печь или очаг, или хотя бы простую свечу) или даже страппадо, в чем должны были помочь веревка и железный крюк, спрятанный в сумке поэта.

И весь этот план пошел псу под хвост. Глядя на ласковое лицо немого, Вийон почувствовал на своих плечах всю тяжесть тридцати с гаком весен. Понял, что постарел, утратил весь кураж тех времен, когда был шельмой и жаком, устраивающим дикие шуточки в Латинском квартале. Не мог он бить и пытать несчастного калеку, создателя резных крестов, покорного человека, не принадлежавшего к миру шельм, воров и разбойников.

Поэтому он в сердцах схватил Кроше за ухо, вырвал у него из рук четки и вернул немому. Тот в ответ перекрестил его.

– Ай! – завыл недовольно мальчишка. – Вийон, что ты! Это стоит два солида!

– Понимаешь, что я тебе говорю?! – Поэт обратил на Кроше внимания не больше чем на ползающих по стенам мух. – Ты слышишь наши слова?

Кивок. Несчастный Ангелин, как видно, был только нем, а не глух. К его счастью.

– Хочу знать, что происходит в плебании прихода Святого Лаврентия. Кто там бывает и отчего священник – пленник в собственных стенах. Пробст утверждает, что ты, – он ткнул в немого пальцем, – стал причиной всего этого зла. Зла, которое нужно выжечь каленым железом.

Отрицание. Явственное медленное движение головой.

– Нам нужно знать, кто там находится. Отчего священник носа не кажет из дому? Зачем ходит ночью в церковь? И почему вино во время мессы превращается в кровь, а гостия – в тело Иисуса Христа?

Немой опустил взгляд. Сложил руки в молитве. Вийон заметил злой блеск в глазах Кроше.

– Впустую! – рявкнул малец. – Этот живой труп и слова из себя не выдавит, даже если бы ты его и говорить научил, Вийон.

Мальчишка осмотрел комнату. Как обнаглевший нищий, подскочил к столу, схватил железный гвоздь, прыгнул к первому из двух крестов – еще неотесанному и необработанному. С размаху воткнул гвоздь в правое его плечо – туда, куда римские легионеры прибили десницу Христа.

– Помнишь это, верно? – спросил, ухмыляясь зло. – Поэтому ты либо скажешь нам, что знаешь о священнике, либо я напомню тебе, что кричала жидовская чернь Понтию Пилату. Крестом Господним клянусь: ты либо откроешь нам все, либо нам придется проверить, как долго распятие выдержит тяжесть твоего мерзкого тела!

– Стой! – рявкнул Вийон, которому не понравилось самоуправство Кроше. – Замолчи и сядь! А не то я утихомирю тебя похлеще, чем судьба – этого немого.

– Я не намерен причинять священнику зла, – сказал уже калеке. – Я хочу ему помочь. Освободить из сетей, в которые загнали его грешные проступки. А взамен хочу получить от него сведения о двух моих… приятельницах, которые порой проведывали плебанию.

Вийон не врал. Ему и в голову бы не пришло убивать или грабить священника. Да, тысяча чертей, он хотел всего лишь знать, что случилось с Марот и Марион – дочуркой Шартре и соблазнительной Пикардийкой. Убийство же известного прелата могло иметь серьезные последствия, поскольку создавать проблемы в делах, приносящих доход, было столь же безопасно, как танцевать со смертью и скелетами на погосте.

– Это все впустую! – прорычал Кроше, словно бешеная собака. – Он по своей воле ничего не выдаст! Давай прижмем его, Вийон. Хочешь сказать, папаша, что в старости ты сделался пуглив?

– Молчи, Кроше. А ты, Ангелин, отвечай.

Ангелин кивнул. Да, он скажет все.

– Что происходит в плебании?

Немой показал два пальца. Два. Или вдвоем. Что бы это значило?

– Два? Креста? Человека?

Быстрый знак: домик с остроконечной крышей, рядом высокая башня.

– Плебания? Церковь Святого Лаврентия?

Кивок.

– Кто находится в плебании, кроме священника?

Снова два пальца. Две? Вдвоем?

– Их двое?

Ангелин указал на стол. На нем лежало долото, деревянный молоток, ножи. И несколько кусков дерева.

– Чего мы ждем? – стонал Кроше. – Пока эта сволочь выстругает нам Вознесение Марии? А может, ступеньку той лестницы, что снилась святому Иакову?

Вийон подал немому долото, молоток и кусок дерева. Ангелин подошел к столу и сам вытащил из-под стружки длинную чурочку.

– Покажи мне, – прошептал поэт. – Покажи, кто в плебании.

Немой приставил долото к дереву. Легонько ударил молотком, вытесывая чурбачок в форме человеческой головы: с гордо поднятым подбородком, надменными бровями, горбатым носом… Прелат Раймон де Ноай, пробст прихода Святого Лаврентия. Через несколько мгновений Вийон был уверен, что резьба изображает грешного священника.

– Это первый из тех двоих?

Кивок. Поднятый палец – один.

– А теперь покажи нам, кто второй.

Кивок. Еще один чурбачок. Стук молотка, падающие на пол стружки. Новая голова проступает из-под долота Ангелина, заколдованная в дереве талантом немого. Кто это? Кто еще находится в доме прелата?

Ласковое, такое знакомое лицо… Длинные волосы, ниспадающие по обе стороны лба, умные, спокойные глаза, таящие в себе бесконечное добро… Лицо, на которое он смотрел тысячи раз: в процессиях, на картинах, в церквах, на кресте…

Вийон перекрестился. На самом деле. Дотронулся перстами до лба и плечей.

Голова, которая вышла из-под долота резчика, была головой Господа.

– Это невозможно, – простонал поэт. – Ты хочешь сказать, что в плебании находится… Христос? Собственной персоной? Но каким образом? Откуда…

Два поднятых пальца. Две скульптурки. Прелат и Христос. Господин и слуга.

– Это совершенно бессмысленно.

– Убей его! – рычал Кроше. – Он брешет, играет с нами! Убей его, прежде чем у тебя в голове все перепутается! Он сбрендил. Показал нам Иисуса. А потом станет утверждать, что твоих молодух трахал архангел Михаил, и мне неохота ждать, пока он вырежет нам из дерева плеяду всех святых!

– Я не вижу причины, зачем обрекать его на смерть! – зашипел Вийон. – Так что – тише, сынок! Держи зубы у пола, мой мальчик. Иначе может случиться, что станешь собирать их в горсть!

Парень тоже зашипел от злости, глянул злыми красными глазами на Вийона.

– А приходили ли в плебанию две красивые… распутницы? – Вийон непроизвольно использовал библейское слово вместо простого уличного, вроде «шлюхи», «потаскушки» или «трахальницы».

Кивок.

– И что с ними случилось?

Немой развел руками.

– Священник что-то им сделал?

Немой развел руками. А потом присел, молитвенно сложив ладони. Ангелин молился, спокойный и сосредоточенный.

– И за кого ты молишься?

Движение рукой – в сторону вырезанной из мягкого дерева головы священника.

– За прелата?

– Он молится своему Богу. – В Кроше, похоже, дьявол вселился: он кружил вокруг Ангелина, как надоедливая муха вокруг кучи конского навоза. – Молится, потому что ему удалось обвести вокруг пальца двух патентованных дурней, причем одного – бакалавра свободных искусств. Калека смеется себе над нами прямо в лицо, а ты, Франсуа, боишься, что совесть твою отяготит душонка преждевременно помершего дурачка. Давай же, убей его! Это всего лишь ненужный свидетель.

– И зачем мне это делать? Он сказал нам все, что знал. По-хорошему сказал.

– И это говоришь ты, Франсуа Вийон? Человек, который ткнул ножом священника Сармуаза только за то, что тот приставал к тебе с непристойностями? Вийон, который отправил на тот свет больше людей, чем мне лет? И после всего этого ты сомневаешься и не желаешь прикончить дурака калеку?

– Нет нужды его убивать. Он ни в чем перед нами не виноват.

– Тогда я это сделаю! – взорвался Кроше.

Движением настолько быстрым, что почти незаметным, он ухватился за кинжал поэта. Чинкуэда блеснула в его руке словно змея, занеслась для удара…

Но не упела она нанести его, как Вийон поймал мальца за предплечье, дернул и сжал. Кроше завыл от боли. Отпустил рукоять, дернулся назад.

– Я сказал четко и ясно: ты его не убьешь! – загремел поэт. – Ты считаешь себя моим сыном, Кроше, так прояви же послушание, как сын к отцу! Стой спокойно и молчи.

Кроше молчал, но лицо его потемнело от злости.

А потом, когда Вийон отпустил его руку, парень ухватил гвоздь, воткнутый в распятие, рывком высвободил его и прыгнул на Ангелина, целясь прямо в глаз…

На этот раз Вийон не шутил. Поймал парня за загривок, отшвырнул на стену, ударил башкой о вертикальную балку: раз, другой и третий, а потом стал бить кулаком. Кроше завыл, заскулил, скорчился, будто шавка под батогом, свернулся в клубок, пока поэт пинал его, попадая кожаным носком сапога по зубам, в живот, в бок, а потом – когда парень сумел повернуться спиной – и по спине.

– Ты успокоился? – спросил вор ледяным голосом.

Кроше выл и хныкал, держась за окровавленное лицо. Из рассеченной губы и разбитого носа капали крупные капли крови.

– Похоже, сынок, ты доигрался, – вздохнул Вийон. – Чти отца и мать своих. И познай гнев отцовской руки…

– Да-а-а, я твой сын, – парень шепелявил – не понять, то ли из-за крови, текущей из носа и губ, то ли оттого, что Вийон в родительском запале выбил ему пару зубов, – но сын, которого ты никогда не хотел иметь. Хочешь знать, как оно было? Родился я из плода, завязавшегося в лоне шлюхи Кольтьер Ля Жанетт от твоего семени. Плода, который моя мать сбросила при помощи ведьмы Кураж, а та кинула его – еще живого – в нору под старым дубом на кладбище Невинноубиенных. Но я выжил, Вийон. Воспитался в той норе, поедая остатки трупов и задушенных детей. Вырос как язва из твоего семени, как недоношенный сын великого поэта.

Вийон смотрел на мальца, так широко распахнув глаза, что в них поместился бы и собор. Некоторое время он молчал, потом покачал головой.

– Горазд ты врать, будто сам королевский прокурор, – скривился он при воспоминании о конской башке, которую нашел в норе паренька. – И, черт тебя побери вместе с рогами и копытами, встань, наконец, с пола! Мы должны идти!

– Куда? – парень зыркал на него словно дикий зверь. – Куда ты собираешься пойти, Вийон? На виселицу?

– В плебанию. Встретиться со священником.

Кроше рассмеялся – кроваво и болезненно.

– Чтобы войти в дом прелата, должно произойти чудо. Полагаешь, что если не зарезал немого, то святой Петр осенит тебя духом истины? Или ослепит на миг тех дураков, которые высматривают священника, как сорока блестяшки?

– В парижских кварталах случаются чудеса, которые заставили бы остолбенеть и самого святого отца, – сказал Вийон. – А как завсегдатай Труандье и улицы Свободных Мещан, я знаю многих магов чудодейственных исцелений.

9. Чудотворцы

– Это как же? – спросил Ренье, прозванный Обрубком. – Мне идти побираться под приход Святого Лаврентия вместе с Колином де Кайеном, Сухим Хвостом и Бернаром Длинноногим, чтобы вымолить себе малость у местных уверовавших дурачков?

– Нет, милсдарь, – рассмеялся Вийон. – Мне нужно чудо, а ты, черт побери, сумеешь устроить его лучше, чем все чудеса в Конквесе и Компостелло. Или Ними узнает, что ты сделал в Великую Пятницу с его шлюхой… А ты ведь помнишь, как он любит свой товар?

– Боюсь, что в ангелы и святые кандидат из меня плоховат.

– Я не прошу звезд с неба, Ренье, – пожал плечами Вийон. – Хватит и того, что ты отправишься под дом прелата и сделаешь то, что делаешь каждый вечер на Дворе Чудес. Просто выздоровеешь и обратишь на себя внимание простецов. И всё.

10. Чудеса в приходе Святого Лаврентия

Тем же вечером странный хоровод бедолаг, оборванцев да нищебродов появился перед самыми воротами прихода Святого Лаврентия. Длинной цепочкой тянулись туда слепые, хромые, горбатые да прокаженные, глухие и увечные, искусанные бешеными собаками и угрызаемые волчьими клыками бедности; одержимые нескончаемо выкрикивали молитвы, а еще были среди них обмотанные цепями – эти каялись в убийствах, разных преступлениях и грехах. Паралитики ехали на возочках; были здесь и больные язвами, покрытые болячками, большая часть из которых стала результатом не смертельной болезни, а ловкого использования муки, гипса и животной крови. Дальше в печальном хороводе оборванцев двигались трясущиеся неудачники, страдающие болезнью святого Лея, страдающие от Сен-Аква, а также мучимые болячками святого Клементина – то есть водянкой и свербежом, а еще жертвы войны, выставляющие напоказ обрубки рук и ног, хромающие на деревянных протезах, влекомые и ведомые детьми, собаками и сотоварищами по несчастью.

Воры милосердия привлекали повсеместное внимание. Заглушали молитвы и псалмы паломников своими стонами, нижайшими просьбами, криками безумцев, стуком костылей по парижской мостовой.

– Ради милосердия Господа, Царя Славы, – кричал и нарекал хромающий во главе процессии Ренье, – подайте динар иль другой какой грошик!

– Верные христиане и набожные почитатели Господа Единого, – рыдал Колин де Кайен, покрытый язвами, с выкрученной рукой и кривой ногой. – Во имя наивысшей Принцессы Небесной, Царицы Ангелов, Богоматери нашей, допоможите лишней денюжкой несчастному калеке, рукой Господней покаранному…

Жалобная процессия, исполненная истинного достоинства и христианского милосердия, или – ежели кому так нравится – триумфальный поход шельмовства, обмана да людской глупости, медленно приблизилась к главным вратам плебании. И тогда внезапно произошло то, что во всех подробностях было спланировано заранее. Ренье снял шляпу, сложил для молитвы руки, а потом вдруг крикнул, отбросил прочь костыль, сорвал повязку с ноги и принялся танцевать, скакать и веселиться.

– Осанна! – кричал он. – Молитесь за прелата де Ноая, добрые самаритяне! Чудо! Я исцелился! Взгляните только! – кричал он, показывая всем вокруг свои члены, покрытые лохмотьями, перевязанные вонючими тряпками и бинтами. – Я хожу! Смотрите, как я ставлю ноги! Я исцелен, мои вы овечки! Я здоров!

И вдруг, как по прикосновению волшебной палочки или ногтя святого Доминика, все новые и новые нищие, хворые и искалеченные принялись отбрасывать свои костыли, сдирать повязки с ран, выпрямлять искривленные конечности. Исцелялись и покусанные бешеной собакой, что симулировали пену с помощью кусочка мыла, исцелялись бьющиеся в падучей и рассказывающие, что болезнь наслал на них сам Святой Дух за то, что они не преклонили коленей, когда проходил мимо них священник со Святыми дарами. Затем силы вдруг вернулись к несчастным, что шли из сарацинской неволи и лишь бормотали «бран-бран-бран» да «бре-бре-бре», делая вид, что говорят по-турецки. Чуть позже чудесное исцеление пало будто гром среди ясного неба на искалеченных и инвалидов войны – и, будто молодые олени, принялись они соскакивать с тележек и тачек, причем благословенная аура святости прелата Раймона де Ноая не только возвращала им силы, но и способствовала отрастанию рук и ног, до той поры чудесным образом спрятанных в рукавах кафтанов и в двойных днищах тележек.

Вечер чудес оказался для Вийона необыкновенно чудесным. Мещане и молящиеся селяне, что до этого момента стояли у стен и на площади перед воротами, все как один поспешили стать свидетелями мистерии калек и нищих. А Вийону только того и нужно было. Поэт широко ухмыльнулся и махнул Кроше:

– В путь!

Он быстро забросил веревку с якорьком на вершину стены, увенчанной кирпичным кренелажем, потянул, услышал лязг, с которым металл зацепился за камни. Подтянулся, залез наверх и оказался по ту сторону. Парень ловко взобрался следом. Спрыгнул рядом с Вийоном, сматывая веревку. Никто их не увидел, никто не обратил на них внимания. Криков они не услышали. Похоже, все прошло без сучка и задоринки.

Они стояли перед плебанией – двухэтажным домом священника, крытым гонтом. Слева обзор ограничивал сумрачный массив церкви, увенчанной малой колокольной башенкой. Под ногами простирался грязный двор, неподалеку стоял небольшой стог сена да перевернутая двуколка. Была еще куча камней – и это все.

Вийон быстро и тихо пробежал к плебании. Окна были затворены наглухо, ставни закрыты и заложены засовами изнутри. Оттого направился он к двери – солидной, дубовой, окованной железом, оббитой гвоздями с широкими шляпками: казалось, что сможет она выдержать и удары осадных таранов. Вийон достал из сумочки кривой металлический прут таким жестом, словно это был кинжал, смазанный итальянским ядом. А ведь это была всего лишь отмычка, одна из многих в его коллекции. Поэт сунул ее в дырку от ключа и несколько раз провернул.

– Merde![115] – подвел коротко итог, и Кроше без проблем понял его.

Кто-то вынул замок, оставив только отверстие. Но не позабыл закрыть изнутри на засов, в чем Вийон убедился, просто осторожно нажав на ручку.

Оставалась часовенка. Небольшая, крытая гонтом абсида ее была соединена с плебанией каменным переходом. Наверняка здесь прелат Ноай проходил в церковь на мессу и сюда же возвращался, заперев дверь. Вийон надеялся, что замки этого перехода окажутся более податливыми для его воровского таланта, чем та дверь, что вела в плебанию прямо со двора.

Часовенка была каменной, старой как мир, с небольшой башенкой и сигнатуркой – колоколенкой, в которой – Вийон помнил – было разбито окно. Это была дыра в укреплениях прелата, дыра в стене, через которую они могли прокрасться в охраняемую крепость врага незамеченными. Если только никто не увидит их на крыше часовенки.

Вийон забросил «кошку», проверил, как держит веревка, и обвязался в поясе.

– Стой на стреме, – прошипел он Кроше. – Если вдруг что – свисти два раза. Если… если не вернусь до примы, сматывайся через стену и больше не лазь в эту проклятую плебанию. Понял?

Парень покивал. Вийон дернул за веревку и принялся быстро подниматься по стене. Вскоре он оказался на крыше. Старые доски под ним затрещали, но выглядели достаточно крепкими, чтобы выдержать тяжесть человека, даже отягощенного – как Вийон – немалым числом как смертных грехов, так и обычных святотатств и проступков.

Никто его не заметил, когда он карабкался к сигнатурке, волоча за собой веревку с «кошкой». Верные, толпившиеся у прихода Святого Лаврентия, должно быть, вернулись к молитвам – из-за стен доносились теперь слова псалмов. Приближалась ночь, улочки вокруг церкви тонули в серых тенях, огоньки лампадок появились в окнах немногочисленных домов, которые выделялись черными своими контурами, словно надгробные плиты и молельни, освещенные лампами в праздник Всех Святых. Выглядело все это так, словно церковь находилась в центре погоста и должна была вскоре сделаться могилой поэта и грабителя.

Вийон не осматривал окрестности. Он следил за тем, чтобы какая-нибудь доска не треснула под ногой, выдав его местоположение, а еще – чтобы не скатиться кувырком во внутренний дворик плебании. Он долго полз вверх, нащупывая дорогу, пока не добрался до края остроконечной крыши. На четвереньках двинулся вправо – и через минуту был на колоколенке.

Ставня слева висела на одной петле. Она легко поддалась, открыв мрачную бездну. Вийон чувствовал, как трясутся у него руки, а сердце стучит, как военный барабан перед битвой. Хотя по сравнению со стройной Королевской Капеллой или с мощным собором Богоматери церковь Святого Лаврентия выглядела как горбатый карлик, высота ее нефа составляла добрых сорок футов. В случае малейшей ошибки это означало, что, упав, он переломает себе все кости, а может, и свернет шею, после чего его не спасут никакие чудесные исцеления – даже если предположить, что такие на самом деле случались в приходе Святого Лаврентия.

Он неторопливо зацепил «кошку» и бросил веревку в отверстие. Перекрестился на всякий случай, а потом, обернув шнур вокруг пояса, пролез в отверстие и начал медленно соскальзывать в черную яму нефа. Несмотря на его опасения, спуск продлился недолго. Он услышал шорох веревки и через несколько мгновений почувствовал под ногами каменные плиты. Он находился в самом центре храма.

Темнота стояла чернильно-черная. Густая, как плотная завеса из черных мыслей прелата де Ноая, и столь ощутимая, что, казалось, можно дотронуться до нее рукой. Только к северу от поэта горели синевой и зеленью витражи в остроконечных окнах абсиды.

Вийон подождал, пока успокоится громко колотящееся сердце. Достал трут и огниво, высек искру, зажег небольшой фонарь. Подождал, пока свет перестанет его ослеплять, а взгляду предстанет золотистый ореол сияния, что окружало теперь его самого, будто какого святого. Он осмотрелся вокруг, а потом двинулся сквозь ночь. Миновал лавки, стоящие на каменном полу, прошел мимо каменных колонн, подпирающих своды. Свет выхватывал из темноты сцены и фигуры. Оживало толстенькое личико ангела, напоминающего большого головастика, вызывая ошеломительную пляску теней на пальмовом своде[116], освещало спокойное лицо Христа, прибитого к кресту, черный абрис пустой исповедальни, полукруглую пропасть абсиды, прикрытую незаконченным деревянным алтарем, в котором пока не хватало половины статуй.

Вийон искал дверь, что вела к истине. Не было у него ключа от нее, должно было ему хватить воровских отмычек и шельмовского нюха, который обычно и приводил его к золоту и богатству. Нынче, однако, он надеялся, что тот приведет его прямиком к тайне Раймона де Ноая.

Огромные двери, ведущие из церкви наружу, были закрыты на замок и заложены засовом. Других же он не видел. Но как же попадал сюда священник? Ризница! И верно – были там некие ворота, за которыми исчез прелат, когда Вийон пытался остановить его в первый раз, после исповеди, во время которой он шантажировал священника. А значит, должна там найтись и некая дверка, через которую можно пробраться в дом пробста.

Поэт пошел туда и вскоре обнаружил низкие обитые железом двери, встроенные в каменную стену. Ему стало интересно, зачем прелат запирал ризницу. Вийон не мог вспомнить, чтобы что-то подобное случалось в соборе Богоматери, где вокруг хоров выстраивался полукруг меньших молелен, доступных для паствы. Интересно…

Дверь была заперта, поэтому Вийон достал отмычки, благодаря которым обычное воровство в глазах судий могло превратиться в наглый взлом, обычно караемый не просто виселицей, но еще и волочением по парижской мостовой, четвертованием либо колесованием – и только потом милостивой казнью.

Он быстро поласкал сладкую щелку поповских дверей кривым клювом. Когда отмычка встретила сопротивление, Вийон стал действовать настойчивее и поменял ее на «царя Давида». Затвор щелкнул, провернулся. И тогда поэт, потный и мокрый, заменил Давида соблазнительной Саломеей и вскоре получил на руки «голову Иоанна Крестителя» – замок с хрустом провернулся: дверь сделалась проходом.

Вийон сразу же нажал на ручку, потянул тяжелую плиту дверей на себя и посветил фонарем в галерею, обходящую каменную абсиду церкви.

То, что он увидел, его удивило. Он ожидал увидеть сокровища или – как знать – святотатственные картины, место проведения шабашей или обучения манихеев. Однако увидел в ризнице лишь толстые, спутанные ветви тернистых кустов или деревьев, что загораживали проход. Колючую решетку из веток толщиной в мужское запястье, лозы, усеянные длинными шипами. Он посветил ниже. Удивительные растения поднимались прямо из порога, росли из щелей между камнями, преграждали проход и исчезали за дверьми – наверняка взбираясь по стене помещения.

Странно и тревожно это было.

«И насадил Авраам при Вирсавии тамарисковое древо и призвал там имя Господа, Бога вечного…»[117] – завертелись в памяти Вийона слова из Библии. Не знал, что обо всем этом и думать. Ветки? Лозы? Деревья? Попытался отодвинуть их в сторону, чтобы освободить себе проход, но лишь исколол пальцы и порвал рукава куртки. Вот сатана, как же тут проходил священник? А проходить должен был, поскольку Вийон не видел других дверей, ведущих из церкви.

После некоторого размышления он придвинул разогревшийся фонарь к колючим ветвям. Это дало определенный эффект. Ветки неохотно расступались, уходили с дороги змеиными движениями. Через несколько минут поэт уже вовсю прижигал терновые заросли, пытаясь расчистить путь. С огромным трудом он протиснулся в возникший проход и, чувствуя, как рвутся штанины и разлазятся рукава, превращаясь в тряпье, перебрался на другую сторону.

И вот он в ризнице. Тотчас приподнял фонарь, осматриваясь. Место было пустым и тихим, забытым и заброшенным. Единственной странностью были колючие ветки, взбирающиеся по стенам, влезая на наклонный потолок, окутывая и оплетая немногочисленные предметы, очевидно не нужные ни в церкви, ни в плебании. Предметов этих было немного – фонарь, полуразвалившаяся исповедальня, несколько каменных плит с надписями. Вместо изрядного куска стены виднелась тут задняя часть главного алтаря, за которым, как видно, стены не было. Наверняка во время строительства церкви тут оставили свободное пространство, чтобы в случае необходимости можно было легко добраться до задней части сооружения. На противоположной стороне возвышался огромный, упирающийся в стену крест с изображением распятого Христа в человеческий рост, а в скругляющейся к потолку стене поэт обнаружил следующую массивную металлическую дверь.

Вийон подскочил к ней и тихо выругался. Была она заперта изнутри и не имела ни замка, ни ручки. И ни одной щели, куда можно было бы воткнуть лом или долото.

И что теперь?

Он осматривал комнату. Присвечивал фонарем. Ходил по ризнице, проверяя все уголки. А потом посветил фонарем на огромный символ страстей Господних.

Христос вырастал из креста.

Буквально. Бледное, чуть дрожащее его тело срослось с древесиной. Выходило из нее, выныривало из дубовых, перекрещивающихся балок, словно странный бледный нарост на коре, проказа на хорошей древесине. Вийон отчетливо видел место, в котором спина Христа прикасается к балке – кожа утрачивала там бледный, человеческий оттенок, твердела, отдавая в зелень, появлялись в ней слои и сучки, пока наконец не превращалась она в грубый деревянный брус. Вроде того, к которому римские солдаты прибили гвоздями тело Сына Божьего.

Это было нечто вроде змеи, меняющей кожу. В тихой, пропыленной ризнице позади хоров церкви Святого Лаврентия на деревянном кресте рос себе Христос. Большой, бледный, длинноволосый и бородатый. Голова свесилась набок, глаза прикрыты. Вийон понимал, что он должен был вырастать из креста много дней, может, недель. Сперва в дереве едва проявлялся абрис головы. Потом медленно, как выбирающаяся на свет бабочка, он все заметнее выставлял из дерева свое тело. Рос и делался сильнее.

Пока наконец голова не отделилась от дерева, и тогда из него медленно, день за днем, начали вырастать туловище, бедра и ноги.

Что дальше? У Христа еще не сформировались ступни. Не было у него и кистей рук, все еще скрывавшихся в деревянной балке. А что будет, когда однажды вся его фигура вырастет настолько, что уже ничто не будет соединять ее с крестом? Что случится, когда он сойдет в мир?

Сказать, что Вийон боялся, было бы неверно. Поэта трясло, но не от испуга. Он просто не знал, что обо всем этом думать. Смотрел на медленно вздымающуюся грудь незнакомца и понимал, что таинственный носитель деревянной вести спал либо был погружен в летаргию.

Вор отступил, чтобы светом фонаря не пробудить Деревянного пророка. Деревянного? Деревянного? Пророка? Но ведь не Христа же?! Вийон охотно прислушивался к еретикам, но, черт побери, никогда бы не сказал, что этот мерзкий выродок, это неземное создание, выросшее на кресте, как чирей на лбу прокаженного, что это… Иисус Христос из Назарета…

В одном он был уверен. Ангелин не врал, когда вырезал две скульптурки: пробста и Христа. Сын Божий и правда пребывал в плебании.

Вдруг Христос на кресте вздрогнул. Вийон увидел, как по бледному телу прошла дрожь. Веки дрогнули и медленно раскрылись… Показались зрачки: мутные, словно у снулой рыбы или у человека, выдернутого к жизни из мертвого сна.

Рядом раздалось щелканье. Солидная дверь, ведущая в переход, что соединял ризницу с плебанией, отворилась. Вместе со светом свечи в комнату вошел Раймон де Ноай, неся чару, патеру и киворий[118] с гостией. Священник подошел к кресту, возложил свою ношу на каменный постамент и отвесил Христу, зачатому не в лоне Марии, а на деревянном кресте, низкий поклон.

Священник обмыл его тело водой, принесенной в сосуде. Вытер досуха. А потом склонился и начал произносить молитвы согласно канону важнейшей части святой мессы – Вознесения.

– Hanc igitur oblationem servitutis nostrae, sed et cunctae familiae tuae, quaesumus, Domine, – говорил прелат хрипло, вытянув руки с гостией и чашей. – Hoc est enim corpus meum, – бормотал он быстро.

Когда, трясясь, дошел он до слов: «Qui pro vobis et pro multi effundetur in remissionem peccatorum», то поднял чашу, приблизил ее к губам Деревянного пророка и дал ему выпить до дна. Когда отнял чашу от губ пророка – все же не Христа, то видна стала на них красная кровь. А когда взял с патеры гостию, сделалась она кровавым куском тела Господня.

Прелат подал Деревянному пророку кусок плоти. Как напоил его вином, которое во время мессы и превращалось в кровь Христову, так теперь давал ему истинное Господне тело. А пророк принял страшное причастие в молчании, а потом затрясся, напрягся, и с губ его сорвался низкий хриплый рык. И тогда перепуганный и почти мертвый уже Вийон, притаившийся в трухлявой исповедальне, увидел, как тело пророка начинает отделяться от древа, а из дубового креста все отчетливее проступают части его рук и ног. Пророк насытился. Пророк вырос. День, когда он должен был отделиться от распятия, все приближался.

Пророк опустил голову. Провалился в сон, глубокий, будто летаргия нерожденного младенца. Священник поклонился ему, забрал посуду и отошел. Глухой стук задвигаемых засовов стал знаком конца церемонии.

Вийон быстро и тихо вышел из исповедальни. В темноте, без света, пробрался мимо пророка, дошел до дверей, ведущих в церковь, трясущимися руками нащупал дыру в колючих зарослях и продрался сквозь них, оставляя на тернистых ветках остатки своей самоуверенности. Помчался что было духу к веревке и стал подниматься наверх. Сам не помнил, как вылез на крышу, вытянул веревку, сполз по обомшелой кровле, потом повис на руках и спрыгнул во внутренний дворик плебании.

11. Когда слово стало телом

– Кроше, уходим отсюда, – выдохнул Вийон, едва лишь коснувшись земли ногами.

– Так быстро? Хочешь вместо добычи прихватить отсюда мешок страхов? Что случилось? Что ты увидел?

– Там, – поэт махнул рукой в сторону ризницы, – растет на кресте Иисус Христос или какой-то деревянный пророк. Не хочу вникать, кто он и что делает, как не хочу понимать, когда он отделится от дерева. Единственная моя цель теперь – свалить за стену и никогда сюда не возвращаться.

– Хочешь сказать, что ты шоссы обмочил при виде человека на кресте? Такой большой, а такой глупый! Вы ведь всякую неделю ему молитесь, а на крестный ход шагаете в процессии за умученным Спасителем. Или Страсти Господни напугали тебя до такой степени, что ты хочешь отказаться от возможности ощипать святого отца?

– Они потрясли меня настолько, что я хочу отсюда уйти. Даже девиц моих искать не стану. Пойдем, Кроше.

– В таком случае я сам отправлюсь в церковь и гляну, что ты там такого нашел. Человек, вырастающий из креста… это звучит интересно.

– Я не дам тебе веревку и не стану помогать залезать на крышу, – рявкнул Вийон. – Он сейчас погружен в летаргию. Я не допущу, чтобы он проснулся! Собирайся!

– В таком случае мы можем пойти в плебанию, – не уступал паренек. – Пока ты лазил в церкви, я заметил, что решетка над каменным переходом в абсиду ослаблена. Давай же, приди в себя! Вместо того чтобы самому трястись, лучше подумай, как тряхнуть прелата! Мы можем взять его за брыжи!

Вийон глянул на плебанию. Над каменным переходом в церковь виднелось маленькое зарешеченное окошко без ставней.

– Давай же! – запальчиво подбивал его малец. – Сам святой отец, не кто-нибудь, даст нам точнейшие разъяснения, что ты видел. А при случае еще и плебанию опустошим!

Вийон и сам не понимал, как так случилось, что вместе с Кроше он направился к усадьбе. Но, с другой-то стороны, хоть и был он напуган тем, что увидел, но совершенно не знал, что и думать о Деревянном пророке. Был ли Христос, вырастающий из креста, чудом – или же языческим идолом, творением дьявола и его ангелов? Теперь, когда он пришел в себя, припоминались ему куски той мрачной церемонии, свидетелем которой он стал в ризнице. Деревянный пророк принимал тело и плоть Христовы. А это означало, что сам он Божьим Сыном не был. Потому как для чего бы истинному Христу пить собственную кровь? Тут происходило нечто, что могло оказаться как ересью, так и откровением. Из двух персон, в плебании пребывающих и могущих объяснить ему истинное положение вещей – деревянного Христа и прелата, Вийон решительно предпочел бы священника.

Он быстро забросил веревку на крышу перехода, взобрался наверх. Кроше ловко, словно маленький кот, забрался следом. Окно было совсем рядом, им хватило и минуты, чтобы в четыре руки вцепиться в проржавевшую решетку.

Железо неожиданно оказало сопротивление. Вийон напрасно пыхтел, вцепившись в прутья; только когда присоединился к нему Кроше, ухватившись за другой конц решетки, им удалось отогнуть два прута. Вийон поддел кинжалом замок окна; они вынули раму, производя не больше шума, чем скрип древоточца.

Они оказались в небольшой комнате с каменным полом, устланным соломой, и с обитыми бархатом стенами. Тут стояло старое пыльное ложе с балдахином, от которого несло едва ощутимым запахом лаванды, отгоняющей насекомых, имелся тут также стол и tabula plicata со стулом и приборами для письма. Вийон сразу свистнул небольшую серебряную чернильницу. Обстановка комнаты говорила о достатке хозяина, и видно было, что такой добрый пастырь, как прелат Раймон, часто и тщательно стриг своих овечек, если уж хватало ему средств на столь достойное убранство.

Вийон отодвинул завесу в соседнее помещение. Кроме стола, двух лавок, нескольких картин, из которых одна представляла святого Лаврентия, прижигаемого на раскаленной решетке, остальные – снятие с креста, а последняя – преставление Богоматери, тут не было ничего достойного внимания. Вийон заглянул во все углы, но священника не нашел.

Теперь им не оставалось ничего другого, как спуститься вниз. В доме не было галереи с лестницей – каменные винтовые ступени были вмурованы прямо в стену. Как видно, дом плебании не всегда служил обиталищем для священника. Возможно, некогда был он частью парижских укреплений – такие ступени чаще встречались в башнях и замках, чем в мещанских усадьбах.

Вийон и Кроше спустились вниз на цыпочках. Как жаки, готовящие невинную шутку честной матроне, например, нассать ей сверху на чепец или роговую шляпу – а такой фокус был любимым развлечением слушателей Наваррского коллежа. Но на этот раз объектом их интереса была не дама или какая-нибудь уродливая шлюха, но сам отец прелат. Который, как они сразу же и убедились, и не думал убегать или доставлять им какие-либо хлопоты. Лежал крестом в нижней комнате, на камнях. Ноай подвернул сутану и поддетую под нее власяницу. Его голая, со знаками свежих шрамов спина светилась в полумраке белизной, а рядом лежал окровавленный бич. Священник не двигался, погруженный не то в молитву, не то в размышления.

Вийон и Кроше прервали его медитацию, схватив прелата за руки и выкрутив их назад, сунув ему в пасть край власяницы, чтобы он не принялся ненароком звать на помощь. Бросили его на ложе, прижали грудь коленями так, что он захрипел.

– Мы пришли дать тебе отпущение грехов, поп, – прорычал Вийон. – Исповедуйся, старый козлина! Говори, дьявол тебя возьми, что у тебя происходит и как зовется тот бес, которого ты прикармливаешь за алтарем в церкви!

Поэт вырвал ткань изо рта де Ноая, приложив при этом ему палец к губам. Но, невзирая на опасения, священник не закричал и не начал вырываться.

– Это не я, – с трудом прошептал прелат. – Я жил спокойно и богобоязненно, Бог мне свидетель… Это кара за мои грехи. Крест, чьего бремени я больше не вынесу.

– Рассказывай с самого начала. Как это все началось?

– Ангелин, этот несчастный дурачок, принес мне дубовый крест. Я положил его в ризничной, за алтарем. И когда однажды проходил мимо… услышал голос.

Вийон кивнул, но Кроше ухмылялся.

– Проклятый крест, проклятый дурак калека! Он приносил мне сотни крестов, поэтому я ничего и не подозревал! Голос хотел, чтобы я ему поклонился. Я сделал это и попал в дьявольские силки. Сперва в церкви начались чудеса с вином и гостией… Ты сам там был, сам видел… Этот голос… Я думал, что это Господь говорит со мной. И послушался. Поклонился ему. И тогда он пожелал, чтобы перед мессой я прятал за алтарем еще одну чашу с вином и киворий с облатками. А когда во время церемонии они превращались в тело и кровь Господни, приказал приносить их и выливать вино на крест и прикасаться к нему кровавой гостией… Боже, прости меня… Я это сделал.

– Что было дальше?

– Из креста начали вылезать волосы. Тогда я встревожился. Не знал, что делать. А потом… появилась голова. Сперва маленькая и высохшая, словно там внутри, – священник почти рыдал, – словно там внутри было совсем мало мозгов.

Прелат дышал судорожно, как вытянутая на берег рыба.

– Да и не важно, он слышит, как я с вами говорю. Потом, когда появилась голова, я хотел сбежать, дать знать диакону или инквизиторам… Но было поздно. Господь из дуба открыл глаза. Едва не убил меня, когда я попытался покинуть церковь.

– И что могла сделать тебе голова, вырастающая из дерева? – фыркнул Вийон. – Укусить тебя за жопу, подставь ты ее. Ты бредишь. Хватило бы меча или топора, чтобы твой Господь из дуба присоединился к святому Лаврентию и прочим мученикам.

– Святотатствуешь, дурак! – прохрипел священник. – У него есть власть над деревом. И он уже знает, что ты там был. Вы уже не покинете плебании. Не выйдете из церкви – разве что если захотите помереть.

– Поглядим. Говори дальше.

– Когда появился рот, он приказал кормить себя чудесно пресуществленными гостией и вином, продолжая скрывать свое присутствие от мира, пока весь он не возродится на кресте.

– Так он Христос или дьявол?

– Не знаю, – выдавил священник. – Говорит он немного, но умеет делать куда больше.

– Хватит этой ерунды! Где Марион и Марот? Куда они ушли, проведав тебя? Что сказали, когда ты с ними уже позабавился – по-своему, с ножом, кнутом или, может, еще с чем-то? Хотел превратить их в святых мучениц, благочестивый отшельник? Хлестал их на кресте?! На том, из которого растет пророк?

Кроше облизнулся.

– Я расскажу тебе, – выдавил из себя священник, – когда освободишь меня от него. Пока он не отделился от креста. Скажу тебе все, что только пожелаешь. И проведу к тому месту, где пребывают нынче греховодницы. Это он приказал взять их в плен… Потому что был свидетелем, когда я пытался наставить их на путь истинный.

Кроше просто зашелся от смеха.

– Я никогда не обещал тебе, что помогу избавиться от деревянного беса, – проворчал Вийон. – Это твое дело и твой крест, поп. Меня интересуют только мои девицы. Говори, где они, ты, дьявольский выродок! Иначе я тебя живьем стану резать!

– Ну и режь! – Лицо прелата сделалось почти синим. – Если сделаешь это, проснется пророк и все услышит…

– Он ни о чем не узнает. А знаешь почему? Потому что, прежде чем поджарить тебе пятки, я всажу все твои орнаты[119] так глубоко тебе в глотку, что ты начнешь читать «Отче наш» задом наперед и по-иудейски!

– Причинишь мне вред, и Господь из дуба мигом убьет тебя, ты, вор, шельма и мошенник!

– Вот интересно мне – каким же образом?

– Терновыми ветками, дурак ты эдакий! Вспомни, где ты и как сюда попал. Подумай над своими словами, проклятый дурень, потому что нынче не ты ставишь условия – ты слушаешь и выполняешь приказы. А потому давай-ка я поставлю тебя перед выбором куда более простым: или ты придумаешь способ избавиться от Господа из дуба, или я сделаю так, что он проснется уже через мгновение. И тогда он убьет тебя и этого малолетнего ублюдка окончательно и бесповоротно! Выбирай, потому что ты не выйдешь из плебании, если не справишься с этим лжепророком!

– Я выйду отсюда в любом случае! – коротко отрезал Вийон. – И если ты не скажешь мне, что случилось с моими потаскушками, я поставлю малышку Жанетт перед трибуналом инквизиции и покажу, какой дьявольский знак появился на ее спине! И тогда, кроме деревянного господина, ты повесишь себе на шею еще и белые плащи доминиканцев, чьи сердца куда тверже дубовых балок, а вопросы – куда больнее терновых веток. А уж святые отцы наверняка будут в восторге, увидав, что тут происходит.

– Ты намерен поставить перед трибуналом труп Жанетт?! – засмеялся священник. – А кто поверит, что не ты ее убил? Все видели, и весь Париж уже об этом болтает, как ты тащил труп этой малышки через мост Нотр-Дам из лупанария старой Галисийки.

Вийон вздрогнул.

– А откуда ты об этом знаешь, попик?!

– Потому что я сам молился о ее смерти Господу из дуба! Сказал, что есть некто, кто может создать нам проблемы. И тогда мысль его пронзила стены и оживила дерево, чтобы покарать маленькую никчемную девчонку, которая сбилась с пути истинного, поддавшись дьявольским соблазнам! И, как ты полагаешь, судья или обвинитель обратят внимание на мой герб, который, признаюсь, я неосмотрительно выжег на ее спине, или же сосредоточат оное на человеке, который надел маленькой шлюшке тернистую корону мученичества на шею?

Поэт не ответил ничего. Слова священника были для него как удар обухом по голове.

– Тебе стоит поспешить, – засмеялся прелат. – Скоро тело сгниет, и в прекрасной Жанетт будет больше червей и личинок, чем доказательств против меня! Знак прелата на ее спине уничтожат гниль и желчь!

– А нам нет нужды во всем ее теле, чтобы доказать твою вину, – произнес вдруг Кроше со злой холодной ухмылкой на красивой мордашке. – Мы уже спасли твой стигмат от червей.

Он сунул руку под одежду и достал свернутый рулон бледной, сморщенной кожи. Развернул его, показывая черные и синие надрезы – следы кнута, а ниже, на одном из двух хорошо заметных полушарий, – черный шрам, напоминающий герб Раймона де Ноая.

Вийон превратился в соляной столп. Буквально. Злость, страх и самоуверенность улетучились, словно воздух из проколотого рыбьего пузыря.

– Что ты сделал?! – крикнул он. – Кроше? Что это?

– Я содрал кожу с Жанетт, – ответил спокойно мальчишка. – Когда выбирался сюда, подумал, что хорошо было бы иметь доказательство под рукой, чтобы суметь посильнее прижать старого козла. Мы ведь не могли притащить в плебанию труп целиком…

– Что-о-о-о?!

– Тело было тяжелое. Потихоньку портилось. Я содрал с него кожу, чтобы ты, Вийон, не возился с этим. Она была смуглая, но прекрасная, словно шатры Кедара, словно завесы Шальма. Солнце ее опалило. Сосцы ее – как двойни молодой серны, пасущиеся меж лилиями. Прекрасны они были, подруги мои, но, увы, кожу с них я не снимал, ибо – зачем? Я ведь трудился не для того, чтобы вы таращились на обычные сиськи, но чтобы иметь подпись господина прелата… К чему эти вопли, Вийон? Что тебе не нравится, я никак не возьму в толк?

– Как же… Как ты это сделал… О Боже! – Вийон отпустил прелата и отступил в сторону. Все еще не мог поверить в то, что видит, – в Кроше, который держал на вытянутой руке кожу, содранную со спины Жанетт.

– Я знаю, кто ты, – простонал священник, после чего опустился на колени.

– Не страшно, – отвечал спокойно Кроше. – Я тоже догадался, кто этот Господь из дуба, Деревянный пророк, или как там вы его называете. Пойдемте в церковь, разбудим его и зададим вопросы, на которые не знаем ответа. А если его слова нас не удовлетворят – то просто его убьем.

– Кроше, ты… – Вийон наконец понял. – Боже Святый, Владыка небесный… Почему, парень?

– А каким я должен был сюда прийти? Таким? – Кроше приложил два согнутых пальца ко лбу. – Разве только затем, чтобы сбежалась сюда половина Парижа и епископ с хоругвями! Я пришел, потому что дело это тайное, мой поэт, но все же скажу тебе, что его стоит не только запомнить, но и описать.

– Пиши себе, что хочешь и сколько хочешь, но я выхожу из этого дьявольского паломничества. Хватит. Ухожу и ничего не желаю знать. Ничего не желаю слышать. Особенно из уст деревянного беса. Бывайте, добрые люди, честны́е христиане, ангелы и дьяволы. Нет мне дела до ваших проблем. Возвращаюсь на путь преступления и греха. Всего хорошего.

– Не так быстро, – сказал Кроше. И вдруг, совершенно неожиданно, толкнул поэта на стену. Удар был таким сильным, будто нанесли его кузнечным молотом. Вийон и представить не мог, чтобы ребенок обладал такой силой и скоростью. Он ударился головой о стену, сполз на пол, и тогда парень пнул его в бок, наподдал в живот и в голову – и Вийон со стоном согнулся пополам, провалился в красноватый мрак, в бархатную темноту и тишину.

А Кроше, который бил его, не выпуская из ладони содранную кожу Жанетт, ухватил левой рукой поэта за ногу, поволок по полу к дверям перехода, что соединял плебанию и ризницу церкви. Остановился на миг и кивнул господину прелату.

– Ты идешь с нами, или я должен делать это самостоятельно?!

– Да, Господин… – Раймон де Ноай послушно вскочил с колен и, не переставая произносить молитвы, побрел за Кроше.

12. Деревянный пророк

Вийон не столько потерял сознание, сколько на некоторое время стал словно парализованный. Тем временем Кроше волок его по каменным плитам к церкви. Голова поэта подпрыгивала на камнях словно мячик, а всякий удар влажного ребра известкового блока казался расплатой за каждый из грехов поэта. Муки совести закончились где-то на двадцати двух смертных грехах, когда Кроше наконец добрался до ризницы, войдя за толстую дверь, которую послушно распахнул перед ним трясущийся прелат Ноай. Вийон не видел на его теле следов насилия – напротив, униженные поклоны прелата пробудили в нем подозрение, что священник всегда служил той стороне, что брала верх в настоящий момент. Вийон был абсолютно уверен, что, пообещай ему Кроше, что вытянет его живым из этой передряги, уже завтра преподобный Раймон поменял бы сутану на козлиную шкуру, а вместо того чтобы произносить проповеди, отправлял бы святотатственные шабаши.

Вийон застонал, когда парень отпустил его ногу. Поэт оперся на локти и поднял голову, перевернувшись на бок, пылающий огнем, а потом сел, не спуская глаз с Кроше.

Малец взял фонарь у священника и пошел к кресту, на котором вызревала бледная бородатая фигура Деревянного пророка, или же Господа из дуба – как называл его священник. Посветил ему прямо в глаза, оскалился в злой ухмылке и, словно мало ему было шуточек и шалостей, схватил того за бороду и дернул вверх.

– Просыпайся, дорогой батюшка!

Глаза пророка раскрылись. Ранее, когда Вийон их видел, были они мутными и затянутыми туманом. Теперь смотрели умно, хотя и с печалью.

– Ты пришел, сын мой. Я ждал.

Голос Деревянного пророка был низким, раскатистым, словно мрачный стук деревянной колотушки прокаженного.

– Отче! – Кроше схватил голову Деревянного пророка за волосы, и в глазах его блеснули слезы.

Вийон мог бы поклясться, что были они настолько же настоящими, как и бриллианты на шляпе парижского ростовщика. – Ты не можешь сойти с креста. Не можешь спуститься на землю. Нет тут для тебя места. Возвращайся, откуда пришел. Уйди в свои владения и не становись у меня на пути!

– Слишком поздно, сыне. Поклонись мне и стань моим слугой. Когда станут служить мне все, кто приходит в этот храм…

– Я не был его слугой, не стану и твоим, – прошипел парень. – Не нужно сцен перед этими бедолагами, что они о нас подумают? Отче мой! – Кроше запечатлел поцелуй на щеке пророка. Целовал долго, страстно, Вийон заметил язык, что двигался у него во рту. – Боюсь, тебе придется исчезнуть, мой старый, добрый батюшка. Сгинь! Сгинь, проклятый!

Одним движением он наклонился над щекой пророка. Вийон думал, что он хочет запечатлеть на ней еще один поцелуй, но Кроше вцепился зубами в бледное тело. В бесовской ярости стиснул челюсти, рванул, выхватывая кусок кровавого мяса. А потом схватил пророка за глотку. Сжал пальцы так, что затряслись у него руки, сдавил крик, рождавшийся на губах Господа из дуба, и засмеялся яростно.

Вийон вскочил на ноги. Схватил фонарь, отступил под стену, шагнул к двери главного нефа церкви, где ранее проделал себе проход в колючих ветвях.

Деревянный пророк затрясся. У него не было рук, чтобы защищаться от Кроше, они еще не сформировались окончательно, торчали культями, вросшими в дерево.

Он дернул головой, вздрогнул всем телом.

Вийон отходил все дальше. Хотя шестое чувство и здравый смысл подсказывали ему как можно быстрее убегать, он не мог отвести взгляд от этой сцены. Ему были интересны последние секунды жизни Деревянного пророка, а в том, что тот не сумеет защититься от ярости Кроше, поэт нисколько не сомневался. Смотрел на эту схватку широко раскрытыми глазами, поглощая ее, словно сценку на алтаре собора. Мерцающий свет фонаря, желтый отсвет, падающий на бледное тело пророка и покрасневшее, потное от усилий лицо Кроше были настолько нереальны, что Вийону казалось, будто глазам его предстала сцена библейской битвы, которую следует запомнить столь же отчетливо, как и битву мифического Тезея с Минотавром в подземном лабиринте Миноса.

Но нынче все было иначе. Миф был разрушен. Минотавр показал свое истинное лицо.

Из старой исповедальни, из кучи разбитых лавок, деревянных бочек и инвентаря, сложенного в ризнице, с деревянным скрипом и шорохом выстрелили вдруг длинные гибкие плети. Колючие ветки упали на Кроше, словно щупальца кракена, оплели его, воткнулись тысячами шипов в руки, спину, голову, глаза и живот. Сжали его так, что малец на миг исчез с глаз поэта.

А потом разорвали его на мелкие кусочки, запятнав стены и каменный пол брызгами крови. Вийон заорал – от Кроше буквально ничего не осталось. Ни косточки, ни кусочка тела. Малец исчез, разодранный деревянными когтями слуг пророка.

«У него есть власть над деревом», – вспомнились ему слова священника.

Тихий скрип в тишине, что воцарилась после казни Кроше, заморозил сердце поэта. Деревянный пророк поднял голову, взглянул Вийону прямо в глаза.

– Поклонись мне, сыне. Прииди ко мне и более не тревожься.

13. Огонь очищения

Вийон сбежал. Просто бросился к дверям – как лань, преследуемая волками. Кинулся к главному церковному нефу. Иисус Назарейский, отверстие, которое он проделал в зарослях, все еще было заметно, хотя колючие ветви уже задрожали и начали перекрывать его.

Не обращая ни на что внимания, поэт нырнул в заросли. В диком отчаянии стал продираться на другую сторону; шипы цеплялись за остатки его порванной робы, раздирали в хлам рубаху и кожу на локтях и спине. И он прорвался. Влетел в главный неф, остановился, задыхаясь.

Оглянулся. Не мог удержаться, чтобы не взглянуть на Деревянного пророка. Сквозь дверь видел лишь небольшую часть ризницы, каменную стену, на которую свет оставленного внутри фонаря отбрасывал черную тень от висящей на кресте фигуры.

– Поклонись мне, сыне!

Голос долетал отовсюду, разносился эхом по темному нефу и молельням церкви. Ввинчивался в уши Вийона, словно свист палаческого меча. Поэт молчал. Смотрел на тень бьющейся на кресте фигуры; знал, что Господь из дуба хотел бы оторваться от креста, вырвать обрубки рук и ног, словно насекомое, стремящееся покинуть пустую скорлупу оставленной куколки.

Он развернулся и помчался к главным дверям церкви.

Тихий шелест преследовал его по пятам. Колючие ветки одна за другой высовывались из деревянных лавок и главных ворот, ползли к нему, словно щупальца, чтобы поймать поэта в змеиные объятия.

Что делать? Господи, помоги!

Вийон выхватил было кинжал, но опустил руку. Чем могла бы ему помочь чинкуэда из миланской стали? Он хорошо знал, что колючие заросли разорвут его на куски с той же легкостью, как минуту назад – Кроше, даже будь он одет в полный рыцарский доспех. В поединке с терниями его кинжальчик был бы не более полезным, чем литания к Святейшей Богоматери – против удара двуручного меча.

Колючие ветви приближались к нему с хрустом и шорохом. Загородили дорогу к двери. Вийон отступал под стену, пытаясь держаться как можно дальше от деревянных частей строения.

– Поклонись мне, сыне!

От этого голоса раскалывалась голова, словно была ядром пороховой гранаты. Вийон отступил уже под каменную колонну, ударился спиной о какой-то постамент, глянул в сторону – и вдруг замер.

Рядом с ним стояла статуя Марии. Под ней каменный постамент был облеплен сотнями свечей. На полу, рядом с огромными пятнами расплавленного воска, стояли масляные лампы – видимо, их гасили на ночь, когда церковь закрывали.

Огонь! Дерево боится огня.

– Поклонись мне!

Поэт сорвал со спины робу – ту несчастную тряпку, в которую превратилась его одежда после столкновения с терновым кустом, – разбил над ней глиняную лампадку, вылил масло, схватил новый светильник.

Колючие побеги были все ближе, жестокие и неумолимые. Несущие меч, но не мир тем, кто не поклонился Деревянному пророку.

Терновая ветвь коснулась его ноги, обвилась вокруг щиколотки в тот миг, когда он доставал из сумочки трут и огниво, высек первую искру, вторую, третью…

Пронзительная, острая боль прожгла его. Он с отчаянием ударил металлом о кремень еще и еще раз, высекая искры дрожащими руками.

– Молю… гори… огонь… Маленькая моя искорка… Иисусе Христе!

Огонек выстрелил вдоль рукава пропитанного маслом одеяния. Побежал дальше, разгоняя мрак, выстрелил вверх, забился, загудел. Вдруг вокруг поэта сделалось светло словно днем.

Вийон схватил пылающую тряпку, крутанул ею вокруг себя, ударил по терниям, по ползущим к нему веткам – и те отдернулись с писком, хрустом и шелестом.

– Огонь! – крикнул он изо всех сил. – Пусть вас поглотит ад, проклятые!

С яростью схватил еще один светильник, плеснул маслом на спутанные терновые ветви, ударил пылающей тканью. Живые заросли занялись огнем, отскочили, освободив больше места, и Вийон почти почувствовал, как там, в ризнице, шевельнулся на кресте пророк, а с уст его сорвался мучительный рев.

– Распну тебя, проклятый ты бес! – завыл поэт. Одним движением метнул масляную лампадку на деревянные скамейки, из которых один за другим выскакивали колючие побеги. Какая-то ветка хлестнула его по затылку – он отогнал ее огнем, зажег свечу и кинул ее прямо в лужу разлитого масла. Пламя выстрелило вверх, загудело и зашумело, лизнуло исповедальню, пробежалось по деревянным лавкам, поднялось вверх. А потом запылали деревянные кресты под стенами.

Горящая ветка стеганула Вийона по лицу, отбросила назад, между лавок, но поэт не отпустил факел. Замахнулся, бил пищащие и корчащиеся в огне побеги.

А потом пошел, размахивая над головой пылающей робой, обожженный и искалеченный, словно Христос после бичевания, прямо к главному алтарю.

Колючие ветви стегали его в бессильной злобе. Порой ударяли, но отдергивались от огня. Вийон бежал, спотыкаясь, оставляя позади след из капель крови. Так он добрался до ступеней хоров, плеснул маслом из последней лампадки на узоры и резные изображения святых, на сцену распятия и летающих над ней ангелов.

И бросил туда остатки догорающей робы…

Огонь поднялся высоко – аж под деревянную крышу храма. Запылали колючие лозы и ветки, балки и деревянные подсвечники у алтаря.

Вийон услышал яростный крик Деревянного пророка. И сразу после этого ударило горячее дыхание жара, в уши воткнулся обезумевший рев пламени. Огонь подпрыгнул вверх, объял деревянные балки потолка, охватил лавки на хорах, лизнул деревянную дверь ризницы, сжег в пепел вынырнувшие оттуда колючие отростки.

– Огонь да поглотит тебя! – кричал Вийон. – Вон, проклятый! Прежде чем вернешься в ад, узнаешь чистилище муки!

Отскочил назад, прикрывая глаза от огненного сияния. Алтарь был охвачен пламенем – огромные, незаконченные еще фигуры в галерее святых падали, когда жар пожирал подпиравшие их арки, рушились вниз, забивая свободное пространство, ведущее к ризнице, в которой метались терновые ветви.

А между ошалевшими зловещими побегами Вийон увидал Деревянного пророка. Господь из дуба дергался на кресте, вырывая несформировавшиеся еще культи ладоней, вросшие в дерево, бил ногами, у которых еще не было ступней.

Вийон отступал, шел, бичуемый пламенем, не веря собственным глазам. И замер в тот момент, когда с треском, заглушавшим гул пожара, Деревянный пророк вырвал правую руку из древесины. Она была искалечена – вместо л