Book: Клятва



Кирилл Алейников


Клятва

Автор заранее предупреждает, что все события и персонажи данного повествования являются вымышленными; вся эта история – лишь плод воображения, поэтому не ищите сходства между героями рассказа и реальными людьми.


Посвящается тем, кто всё же смог найти общие черты между собой и каким-либо персонажем из повести.


…глубокая вода полезна во многих отношениях, но, с другой стороны, она вредна, так как есть опасность утонуть в ней. Вместе с тем найдено средство избегнуть этой опасности – обучение плаванию.

Демокрит.

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Здравствуйте, уважаемый Максим Андреевич!

По вашей просьбе я высылаю вам нижеследующий текст, являющийся неким литературным описанием моей встречи, о которой мы с вами накануне говорили. Я постараюсь приложить максимум усилий, чтобы данный текст не превратился в сухую милицейскую сводку, которые вы так не любите, а стал чем-то более литературным и читабельным.

В дополнение я прикрепил к этому "письму" копии милицейских и врачебных отчетов, фотографии, аудио- и видеозаписи. Некоторые из этих материалов мне пришлось доставать не совсем законным путем, поэтому учтите сей факт, дорогой Максим Андреевич.

Заранее категорично настаиваю на том, чтобы вы уничтожили все материалы, которые получите от меня, за исключением, быть может, данного текста. Особенно хочу подчеркнуть: сожгите видеокассету с буквой "Д".

ГЛАВА 1

Весной прошлого года по городу прокатилась волна чудовищных в своей форме убийств. То, что все они были связаны, предположить никто не мог; вышло так, что мне пришлось заниматься некоторыми из них, так как я был следователем в районе, где и началась вся тёмная история, изложенная ниже.

Дела следствий до сих пор не окончены, и, наверное, никогда уже не будут окончены, потому что отсутствует основной персонаж этой тёмной и даже чёрной истории – убийца. Я не знаю, гуляет ли он на свободе, или давно уже мёртв, как и его жертвы. Судьба его известна одному Дьяволу. Лишь в одном я теперь твердо уверен: убийца был не человеком.

Почему я уверен в этом? Вероятно, меня смог убедить единственный свидетель, даже не проходивший по делу – мой теска Игорь; или ужасные фотографии монстра, которые сейчас лежат передо мной; или видеокассета с записью некоторых эпизодов, от которых стынет кровь. Она, кстати, тоже здесь – в моём столе. Много раз я просматривал запись, так что теперь помню её наизусть, и – видит Бог! – я многое отдал бы за то, чтобы забыть её. Несколько раз я порывался затереть плёнку, потому что там записано нечто, что никогда не должно быть названо, никогда не должно быть увидено, но… что-то меня постоянно останавливает. Возможно, наравне со страхом перед записью видеокассета даёт мне уверенность – практически доказательства – существования Бога.

Бог ведь должен быть, если существует Дьявол, не так ли? А на той записи сам Дьявол, можете мне поверить.


Итак, когда началось это – самое жуткое – дело? Началось оно первого марта прошлого, как уже было сказано выше, года. Именно тогда, приблизительно в двадцать три часа тридцать восемь минут, в восьмом подъезде дома номер сорок четыре по улице Сиракуз был убит молодой человек по имени Евгений Сыраков.

Подробно описывать жизнь или внешность Евгения Сыракова я не буду. Скажу лишь, что в свои восемнадцать лет тот имел четыре привода в милицию за мелкое хулиганство, твердое пристрастие к гашишу и репутацию местного беспредельщика.

Убит Сыраков был в собственном подъезде. Особых следов побоев на его теле не обнаружено, а все, что нашлись, я бы отнёс к более ранним потасовкам; однако характер перелома шейных позвонков говорит о том, что эти самые позвонки кто-то свернул. Проще говоря, некто посторонний умышленно свернул Сыракову шею.

Три недели следствию не удавалось зацепиться за более или менее устойчивую версию убийства. Под подозрением были практически все друзья и знакомые Сыракова, затем большинство отпало, а ещё через некоторое время удалось доказать невиновность абсолютно всех, кто так или иначе мог быть причастен к убийству.

Тем не менее, ровно через три недели, а именно двадцать девятого марта в соседнем доме было совершено другое убийство, по форме ничем не отличавшееся от предыдущего. На этот раз жертвой оказался девятнадцатилетний парень, студент одного из районных техникумов. Звали его Сергеем Михайловым; он был в приятельских отношениях с ранее убитым Сыраковым.

Естественно, в прокуратуре помимо прочих сразу же закрутилась версия очередного маньяка, и, забегая вперед, могу сказать, что она была наиболее близка к действительности. Не буду углубляться в подробности; достаточно лишь знать, что это убийство раскрыть в тот момент не удалось.

Четвертого апреля, то есть опять же ровно через неделю, ночью недалеко от сорок четвертого дома от руки маньяка скончались ещё три человека. Как шутят у нас – хорошо, что убийство одно, плохо, что тройное…

Все трое были молодыми людьми девятнадцати лет, нигде не учащимися и не работавшими. Все трое были наркоманами со стажем, коловшимися героином; один за спиной уже имел два года колонии; другой был условно осужден на четыре года за избиение человека; третьего подозревали в квартирных кражах.

Поначалу, кстати, связь с предыдущими двумя трупами едва ли виделась. Основной была версия, основанная на наркотиках: всё-таки троица активно употребляла их. Лишь теперь я могу достаточно твердо говорить, что это тройное убийство непосредственно связано через некоего "темного героя" с первыми двумя.

На другой день в противоположном конце города насильственной смертью умерли ещё два парня, чья биография немногим отличалась от биографии беспредельщика Евгения Сыракова и его приятелей. Можно подумать, что эти трупы уж никак не связаны с "нашими" (то есть из нашего района), если бы не факт, что все они при жизни хорошо знали друг друга, часто встречались и вместе проводили большую часть времени.


Следующее звено этой кровавой цепочки – Мария Воронцова, двадцатилетняя студентка политехнического института, избитая до смерти в собственной квартире, которую снимала на деньги родителей. То, что девушка является звеном именно этой цепочки, я узнал недавно; никаких связей с ранее убитыми молодыми людьми она иметь не могла, потому что попросту не знала их.

За следующие два месяца были убиты ещё девять человек, из которых один – сорокапятилетний преподаватель военной кафедры местного вуза, другой – тридцатидвухлетний частный предприниматель, третья – восемнадцатилетняя студентка и т.д. Связь между всеми семнадцатью убийствами лично для меня стала очевидной, как я писал, совсем недавно.

То, что вы прочтёте дальше, может показаться невероятным и абсурдным, но на самом деле это не так. Всё написанное ниже является чистой правдой, а не плодом моего воображения.


Две недели назад ко мне в кабинет зашел молодой человек в черных джинсах и кожаной куртке. Сразу с порога он спросил:

– Вы вели дело некоего маньяка в прошлом году?

– Ну, – ответил я ему, недовольный таким внезапным вторжением безо всяких приветствий.

– Меня зовут Игорь Пономарев. – Молодой человек окинул взглядом мой скромный, в общем-то, кабинетик, и убедившись, что мы одни, продолжил. – Я бы хотел поговорить с вами по поводу прошлогодних убийств.

Я долго рассматривал внезапного визитёра, решая, позволить ему ворошить прошлое или же выпроводить восвояси. На его лице отражалась сложная гамма чувств, из которых мне удалось заметить напряженность, усталость, некоторое смущение, но и облегчение тоже. Кожа лица была бледной, а под глазами виднелись синеватые круги, словно парня последнее время мучает бессонница.

– Ну, – снова бросил я небрежно, хотя следователь во мне взбудоражился после первых же слов визитёра. – Ну, говорите.

– Я знаю, кто убил семнадцать человек прошлой весной.

– Семнадцать? – Я удивился, ведь в то время точное количество жертв убийцы, о котором я, собственно-то говоря, и рассказываю, было неизвестно. Мне кое-как удавалось связать двенадцать убийств, и то безо всяких намеков на каких бы то ни было подозреваемых.

Молодой человек увидел мои удивленно поднятые брови, и ухмыльнулся. Ещё раз оглядев кабинет, он спросил:

– Вас интересует информация по данному делу или нет?

– Конечно интересует, – ответил я, состряпав некое подобие улыбки на лице. – Вот только о какой информации вы говорите?

Моего вопроса он не услышал:

– Когда мы можем поговорить?

– Да хоть сейчас.

– Нет, нам придётся говорить долго, и я хочу, чтобы это было наедине.

Я прищурил глаза, пытаясь понять, шутит ли этот паренёк, или действительно располагает чем-то, что может реально помочь годовалому делу. Мой взгляд произвел на парня нехорошее впечатление, и тот отступил к двери. Чтобы не дай Бог не спугнуть его, я спокойно, даже ласково произнёс:

– Хорошо, давайте встретимся в полшестого в удобном для вас месте.

Молодой человек пожал плечами.

– Кафе "Белая роза" недалеко отсюда. Знаете?

Я кивнул. Место, которое он назвал, находилось в паре сотен шагов от здания прокуратуры. За годы службы я много раз бывал там, поедая пирожки с картошкой и сосиски в тесте в обеденные перерывы и попивая пиво с сослуживцами перед выходными.

– Тогда в полшестого, – сказал парень, после чего развернулся и, не попрощавшись, вышел из кабинета.


"Белая роза" была неплохим кафе, с приятным, хоть и немного грубоватым интерьером в стиле старой Англии, с красивыми официантками и общительной, улыбчивой девушкой-барменом. Одиннадцать небольших столиков расположились в уютном сумраке зала по левую сторону стойки бара.

Парень, навещавший меня днём, сидел за самым дальним столиком лицом к двери и курил. Перед ним стояла полупустая кружка пива и полная окурков пепельница. Я подошел к нему, отодвинул свободный стул и сел напротив, бросив взгляд на пачку сигарет "Петр I", на которой лежала дешевая зажигалка.

– Ну что ж, молодой человек, надеюсь, вам действительно есть что сказать.

Он неотрывно смотрел на меня большими зелеными глазами, в которых можно было разглядеть при желании боль, тоску и усталость, но и некую твердость характера тоже.

– Как вам и говорил, я знаю его.

– И кто же это?

– Мой друг.

Я склонил голову набок и надул губы – так я делал всегда, когда кто-то пытался подсунуть мне взятку. Указав на пачку, я взглядом спросил, можно ли взять сигаретку, и, получив утвердительный кивок, закурил.

– И как зовут твоего друга? – На "ты" я перешел совершенно случайно; видимо, сказалась непринужденная атмосфера кафе и разница в возрасте.

– Саня. Александр Миронов.

– Ты уверен, что это был твой друг?

– Да.

– У тебя есть доказательства?

– Да.

С виду парень казался спокойным, лишь немного уставшим, но я готов поспорить, что в тот момент он боролся с чем-то внутри себя. Возможно, ему не хотелось закладывать своего приятеля, а может быть, он боялся мести с его стороны.

– А почему ты хочешь сдать друга?

– Потому что он хочет меня убить.

В яблочко, можно сказать. И всё равно мне ещё ничего не было понятно. Пустив пару дымных колец в потолок, я вздохнул и приготовился слушать чушь, которую наговорит сейчас этот юнец.

– Ну, рассказывай.

Парень залез рукой за полу своей куртки и вытащил запечатанный конверт и видеокассету, сопроводив свои движения словами:

– Это на тот случай, если вы мне не поверите.

– Что это?

– Вещественные доказательства, как вы говорите. Фото и видеоматериалы.

Парень сделал солидный глоток пива, задумчиво посмотрел на бокал и начал свой рассказ. В процессе повествования я незаметно включил миниатюрный диктофон, спрятанный в кармане моего пиджака, и записал основную часть, которая почти дословно пересказана ниже. Впрочем, диктофон оказался лишним: практически всё находилось на видеокассете, которую выложил на стол паренек. Всё было на чертовой видеокассете.



ГЛАВА 2

Как вы уже знаете, меня зовут Игорь. Я живу в этом районе, в доме номер сорок пять по улице Сиракуз. Именно там, где и произошло основное представление… У меня есть (или правильнее будет сказать, что был) друг по имени Саня. Это ничем не примечательный, в общем-то, пацан моего возраста, со светлыми волосами, тихим голосом, довольно приятной внешности.

Знаем мы друг друга уже семь лет, с восьмого класса, когда я перешел из одной школы в другую. Знакомство завязалось у нас сразу, незаметно перейдя из обычного внутришкольного общения в настоящую дружбу.

Саня всегда был способным учеником, хоть и нередко получал плохие оценки. Правда, нужно оговориться, что двойки-тройки он получал исключительно из-за безалаберности и лени, которые преследовали его всю жизнь. Но стоило немного напрячься, и как результат – ни одной плохой отметки в четвертных оценках.

В общем, школьная жизнь наша была веселой, не хуже чем у других. Мы влюблялись в девчонок – часто в одних и тех же, – ссорились, мирились, иногда дрались. Если я в школе слыл драчуном, то Саня предпочитал разрешать конфликты мирным путем и редко дрался.

В девятом классе мы впервые попробовали спиртное. Сначала это были коктейли типа джин-тоника, затем дешевые настойки и портвейны, продававшиеся в каждом ларьке, водка, наконец. Тогда же мы и закурили.

Знаете, чувствуешь себя неимоверно взрослым, когда приходишь на школьную дискотеку с пачкой "элэма" в кармане, предварительно выпив пару бутылок ядовитого разбавленного спирта, гордо именовавшегося "элитным настоем на лечебных травах".

В девятом классе к Сане пришла настоящая любовь. Я имею ввиду то чувство, которое приходит один раз и на всю жизнь, а не пошлое гормональное влечение к индивиду противоположного пола. Лена – так звали его любовь – была, да и сейчас остается очень красивой, умной и верной девчонкой. В этом плане Саня опередил всех своих друзей – у большинства из нас до сих пор не было подружек дольше чем на пару месяцев, а он дружил с Леной до прошлой весны, то есть пять лет.

После школы судьба разбросала нас в разные институты: я пошел в политех, а Саня попал в педагогический. Этот период жизни тоже наполнен приятными воспоминаниями, которые есть у каждого, кто был студентом вуза. Лишь одно событие является здесь печальным. Дело в том, что Саню однажды чуть не запинали до смерти какие-то обдолбанные ублюдки, когда он возвращался с очередного праздника домой.

Но это всё предыстория; может быть она лишняя, может быть – нужная. Сама история началась осенью позапрошлого года…


Дело было в самом начале октября, буквально за день до дня рождения Лены.

У Сани, да и у всех нас есть привычка отмечать праздники ровно две недели: неделя – до, и неделя – после. Естественно, что это "отмечание" не проходит без ударной дозы пива или других тонизирующих напитков, иногда крепче сибирских морозов.

И вот, подвыпивший, Саня гулял со своей подругой, мирно беседуя на различные темы, большинство из которых нас даже не интересуют.

Погода стояла прекрасная. Хоть солнце уже и зашло за горизонт, и последние лучи зари закрывали бетонные монолиты многоэтажек, но было очень тепло, безветренно и безоблачно.

Саня и Лена возвращались домой, и чтобы попасть в свой двор, им нужно было преодолеть чужой, который, сколько себя помню, обладал весьма дурной славой. Есть такие дворы, где большинство представителей подрастающего поколения уже нельзя отнести к виду homo sapiens, потому что половина из них – чахнущие и медленно умирающие наркоманы с душой не больше микроба; а другая половина – обычные беспредельщики, кои всегда ходят в спортивных костюмах от Найка, заплевывают и зассывают все окрестные подъезды и пытаются установить жалкое подобие диктатуры во всех окрестных домах. У этих индивидов гибнущей ветви homo душа ещё меньше.

Именно через такой двор и пошли наши герои.

Буквально через несколько шагов их попросили остановиться четыре парня. Троих Саня не знал, но четвертый раньше учился в его школе, к тому же жил в том же доме, что и мой друг, в доме номер сорок четыре.

Быки были то ли пьяные, то ли одуревшие от наркоты – сразу и не разберешь в темноте, – и, видимо, посчитали долгом чести докопаться до парня, гуляющего с девушкой. В общем, зуб да дело, началась перепалка между Саней и этими свиньями, которая тут же переросла в драку. Хочу сказать, что Саня никогда не был этаким уличным бойцом, одним ударом семерых кладущим. Нет, он был человеком худощавого телосложения, без феноменальных навыков рукопашного боя в его уличном варианте, поэтому сразу же был завален на землю. Четыре пары потных кроссовок принялись утрамбовывать пацана, стараясь вмять его лицо либо в пыльный и пахнущий резиной асфальт, либо в собственные подошвы.

Лена, естественно, не стояла в стороне, смотря, как её друга пинает стадо полоумных диких свиней. На свою беду (да и, наверное, на беду всех в то время там присутствовавших) она стала пытаться оттащить визжащих в животном экстазе подонков, но подонки, видимо, никогда не читали книг о доблестных мушкетерах, им не было известно понятие "джентльмен", поэтому Лена тоже попала под раздачу. И получила она на той раздаче не меньше, чем мой друг…


Саня в той драке потерял три зуба. Два ребра были сломаны. На теле, а особенно на лице красовались многочисленные гематомы и царапины.

Лену подонки лишили двух зубов, но кости к счастью уцелели. На лице девушки, на ногах и руках была целая россыпь синяков и ссадин.

В последствии было много вопросов, было заявление в милицию, были разборки и орущие друг на друга парни… Того, что жил с Саней в одном доме, мы нашли через два дня.

Сейчас он уже такой мертвый, что мертвее не бывает.

И так ему и надо. Кстати, звали этого подонка Женей Сыраковым, и кличку за свои бобровые верхние резцы он получил лично для меня неприятную – Зуба.

Только не думайте, что это мы его убили в качестве акта мести за своих друзей. Когда мы нашли его, то лишь хорошо потрепали, не больше.

Зуба тогда не раскололся, с кем избивал Саню. Он, кстати, был на деле поразительно трусливым тупицей, и лишь в компании себе подобных превращался в этакого распоясанного делаю-что-хочу. Трех других мерзавцев я так и не видел живыми, но успел увидеть, так сказать, мертвыми.

Другими словами, Саня через пять месяцев жестоко отомстил обидчикам, потому что поклялся – действительно поклялся, пустив кровь из ладоней – во что бы то ни стало наказать их.

Больше всего его коробило не то, что его избили, а то, что избили Лену. Он много раз говорил потом, что никогда не допустит подобного, и не допустил ведь… Клятва его перед самим собой, а на деле – перед Дьяволом, звучала примерно так:

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

Клянусь, что найду трёх других и отомщу им за Лену и за себя.

Клянусь, что все четверо будут гореть в Аду за Лену и за меня.

Клянусь, что я отомщу им, чего бы мне это ни стоило, даже если придётся отдать душу Дьяволу или другим силам.

Клянусь своей душою…

Наверняка Бог никогда не простит людей, которые закладывают свою душу Дьяволу, лишь бы расквитаться с обидчиками и тем самым крупно согрешить. Но у Бога своя мораль, а у Сани – своя. Мой друг был не из тех, кто при каждом удобном случае подставлял "другую щеку"; он был очень злопамятным и всегда помнил всех своих обидчиков. Последнее время я начал подозревать, что он поклялся отомстить им всем, всем, кто когда-либо обидел его, всем, кто когда-либо переходил ему дорогу.

И, поверьте, у него есть все шансы исполнить свою клятву.


Вы когда-нибудь видели фанатиков?

О, это страшные люди. Они страшны в своём упрямстве и фанатизме, в своей слепой вере во что-то только им известное.

Это болельщики Спартака и Зенита, рвущие друг друга на части.

Это верующие в Аллаха исламисты, объявившие Джехат всему миру.

Это радикальные неонацистские молодежные движения, а на деле – обычные фашисты.

Это Владимир Ленин, Иосиф Сталин, Адольф Гитлер, Джордж Буш-младший…

Фанатизм – страшное и уродливое явление общества. Если в тебе однажды проснулся фанатик, то всё, пиши пропало. Это как девственность: либо она у тебя ещё есть, либо ты её уже потерял.

Саня после той драки стал фанатиком своей клятвы. Он никогда не был агрессивным и уж тем более никогда не стремился к настоящей мести, но избиение собственной девушки в его глазах что-то сломало в нём. Хотя нет, в нём ничего не сломалось, а скорее наоборот, нечто страшное пустило корни в его душе и теле, нечто потустороннее выросло из ниоткуда и заполнило всю его сущность. Произошло это из-за любви к Лене или из-за ненависти к Сыракову и компании – неизвестно; факт лишь то, что в октябре позапрошлого года Саня стал превращаться в не-человека.

Поначалу изменений в его поведении заметно не было. Он так же заходил к друзьям в гости, общался с подругой, учился в вузе; пил с нами пиво или водку, рассказывал анекдоты и так далее, и тому подобное.

Первая странность обнаружилась через два месяца, когда мне стало известно, что Саня записался в секцию рукопашного боя и уже давно её посещает. Дело в том, что всей нашей компании жутко надоело вести нездоровый, мягко говоря, образ жизни, пропуская через себя, как через фильтр, алкогольную и табачную продукцию. Все мы хотели заняться каким-нибудь видом спорта, но тянули, ожидая, пока кто-нибудь первым не пойдет на это дело.

Саня пошел первым, но почему-то никому ничего не сказал.

О второй странности, а точнее – изменении – я узнал от его матери. Однажды она позвонила мне и попросила как-то повлиять на Саню, потому что тот совсем перестал заниматься учебой, бросил все домашние дела, замкнулся в себе. За закрытыми дверями своей комнаты он часами тренировался с купленными втайне от всех гирями, отжимался, подтягивался, снова отжимался.

Его мать сказала, что, конечно же, хорошо заниматься спортом, что в здоровом теле – здоровый дух, но нужно и меру знать. Ещё она спросила, есть ли причина у её сына так накачивать себя. Я ответил честно, что не знаю.

На хмельной вечеринке у нашего общего знакомого, в самом её конце, Саня спьяну проговорился, что последнее время его преследует жуткое чувство deja vu. В любой момент бодрствования и даже сна вдруг внезапно налетало острое ощущение того, что ситуация, в которой он сейчас находится, уже была ранее. Что все слова и поступки, движения и жесты пройдут так, как они проходили в прошлый раз; и даже твое испуганное непонятным ощущением сознание – всего лишь повторение реальности, существовавшей давным-давно.

Наверное, каждый человек в жизни испытывает подобное чувство повторения. Причины этому следует искать в глубинах мозга, среди электрических импульсов и крошечных клеток. К Сане deja vu приходило каждый день, всё более и более усугубляясь в продолжительности, будоража и воспаляя нервную систему; и в его случае причины этого "двойного сознания" нужно искать в глубинах души, которые доступны лишь Богу, и где покоилась клятва, данная Дьяволу.

Вскоре изменения, произошедшие с моим другом, стали замечать все. Из веселого и общительного человека он превратился в хмурого, раздражительного молчуна. Он перестал понимать шутки, над которыми раньше смеялся; все его реплики наполнялись язвительностью и пренебрежением к собеседнику; светлые тона его одежды сменились на тёмные.

Однажды, когда вдвоем мы стояли во дворе в изрядном подпитии, к нам подошли несколько человек подростков, нагло и развязно себя ведущих. Чего они хотели от нас, никто не помнит (даже, наверное, они сами), но получили подростки одно: по морде. Было их пять особей, и все довольно крепенькие для своих семнадцати лет, но это не помешало Сане разметать их вокруг, расквасив носы абсолютно всем.

Первого он повалил на землю молниеносным движением левой руки. Я даже не заметил, как она выскользнула из кармана куртки и проехалась по физиономии паренька, вмяв носовой хрящ внутрь. Бах! – мгновение – и паренек лежит на грязном снегу, молча уставившись в небо.

Второго Саня отрубил аналогичным движением, но уже правой руки. Бедный Костян – так звали атакуемого – пролетел по воздуху метра четыре, прежде чем мешком с отрубями ухнуть наземь. В полёте из его рта сыпался бисер выбитых и раскрошенных зубов и капель крови.

Третьего Саня схватил за полы спортивной зимней шапки, натянул плотную ткань ему на глаза, нагнул, схватившись за затылок, и засадил коленом по лицу. Мне показалось тогда, что я слышал сухой треск ломающихся костей… Апперкотом Саня отправил так ничего и не понявшего подростка в стремительный полет к поверженным друзьям.

Остальных двух он свалил мощными ударами ногой в грудь. Я уверен, что в этот раз я точно слышал хруст мнущихся ребер. В довершение всего Саня съездил носком своего ботинка по лицам трёх валяющихся парней, ломая им носы; у других двух эти органы были безнадежно расквашены.

Вся заварушка шла семь-восемь секунд, не более. Ни я, ни парни не успели понять, что происходит, пока всё не кончилось. Чуть ли не на четвереньках особи гибнущей ветви homo скрылись с места своего бесславного поражения, ни издав ни единого звука.

Потом я спрашивал Саню, зачем он избил тех парней. Он ответил, что ненавидит волков и гиен, разгуливающих по городу словно по африканской прерии; что волки (ударение в слове "волки" он поставил на второй слог) и гиены должны бояться львов и обходить их стороной, а если обойти не удается, то ползти мимо, прижавшись к земле и опустив свои грязные бестолковые головы в тихом смирении.

Ещё я спросил друга, где он научился так драться, а он ответил, что существо, желающее выжить, обязано уметь быть сильнейшим.

Всё это для меня мало понятно. Лишь одно очевидно: когда Зуба и его обдолбанные олигофрены-дружки избили Саню и Лену, то сломали обоим носы. Теперь Саня мстил им подобным тем же.

После этого ещё несколько раз я был свидетелем уличных драк, в которых Саня всегда оказывался победителем. Подозреваю, что дрался он гораздо чаще, чем кто-либо думал…

ГЛАВА 3

Первого марта вся наша компания собралась у Вовы – общего друга. Так как февральские праздники прошли, а мартовские ещё не наступили, единогласно было решено отметить приход весны, а заодно и зиму проводить.

Девчонок отправили на кухню, сами занялись покупками, и через некоторое время был накрыт шикарный стол, ломившийся от яств и напитков. К вечеру вся молодежь изрядно подгуляла, два мальчика и две девочки удалились по разным комнатам заниматься тем, о чем втайне под одеялом мечтают прыщавые подростки. Остальные продолжали выпивать, закусывать и наслаждаться праздником.

Примерно в пол-одиннадцатого, когда ветер начал гонять по опустевшим улицам рваные пакеты и клочья бумаги, на кухне, где мы устроили курилку, произошла ссора между Саней и Вовой.

Вова, видимо, был самым пьяным среди нас, следовательно, в тот момент был самым смелым и решительным. Он начал разговор, который должен был состояться уже давно, но никто не решался его затеять, потому что боялся за свой нос.

Дело в том, что мы – друзья Сани – хотели раз и навсегда разобраться с тем, почему наш друг, который раньше был душой компании, так сильно изменился. Он очень редко шутил, как уже было сказано; часто грубил, даже нашим девчонкам; стал чертовски подозрительным и его все тихо боялись. (Хочу сказать, что после этой пьянки большинство из нас его возненавидело.)

Разговор сразу же начался на повышенных тонах, каждый желал сказать то или иное чтобы его услышали. Вова распалился и помимо разных нелестных высказываний заявил Сане, что тот в плане дружбы стал словно протухшее яйцо: и съесть нельзя – отравишься, и воняет противно – задохнешься.

– Что бы ты сделал с таким яйцом? – спросил Вова, красный от распалившегося гнева.

– Я бы выкинул такое яйцо, – ответил тихо Саня, прищурив глаза.

Мне сразу не понравился этот прищур, и перед моим внутренним взором быстро прокрутился видеоролик, в котором Вова с расквашенным носом стремительно летит через кухню к окну, со звоном разбивает двойное стекло и падает головой вниз на тротуар, преодолев в свободном падении семь этажей жилого дома.

– Как ты прав! – картинно всплеснул руками Вова, изобразив на лице восторженное благоговение узревшего горящий куст праведника.

– Только у тебя, дорогой мой, не хватит смелости выкинуть это яйцо, – так же тихо продолжил Саня, бледнея на глазах. – Так что смирись с этим, не умничай и не геройствуй.

Теперь я приготовился схватить Саню за руки, если тот вдруг накинется на Вову. Краем глаза я заметил, как в нервную стойку ожидания встали и другие присутствующие на кухне парни.

Когда человек краснеет, он не способен совершить какой бы то ни было неожиданный поступок; его сознание мутнеет, а рефлексы притупляются. Он распалён, разозлён, агрессивен, но не готов.



Другое дело, когда на ваших глаза человек вдруг бледнеет, голос его становится ровным и тихим, даже спокойным, а глаза превращаются в хищные щёлки. В этот момент в его кровь фонтаном бьёт адреналин, инстинкты обостряются, повышается физическая сила и выносливость мышц. Человек готов в любую секунду совершить стремительные поступки, которые вы ни за что не предугадаете; в случае с Саней последствием подобного поступка будет сломанный нос Вовы.

Только бы он не сказал ничего резкого, подумал я про Вову. Время для всех словно замедлило свой бег, а в воздухе чувствовалась концентрация электричества. Только бы он не сказал…

– Да пошел ты в жопу, – с расстановкой произнёс Вова, всё ещё красный от злости.

Сразу же, не успел до меня дойти смысл фразы, раздался щелчок ударившего о лицо кулака. Вова развернулся на триста шестьдесят градусов и врезался в кухонную электроплиту. Я кинулся на Саню, стремясь схватить молниеносные руки, но врезался в Пашу – одного из моих друзей, – который летел с другой стороны с той же самой целью.

После удара Саня резко присел, словно знал, что мы кинемся его останавливать. Когда мой и Пашин лбы соприкоснулись над его головой, он так же резко встал, раскинув нас в разные стороны. Паша ухнул на задницу рядом с опешившим Вовой, а я больно ударился затылком о стену. Голова загудела и сделалась такой тяжелой, что я сел на стоявшую рядом табуретку и тихо застонал.

В таком положении нас и застала Лена, прибежавшая из соседней комнаты на звук драки. Мгновенно оценив ситуацию, она срывающимся голосом прокричала:

– Значит, ты уже друзей избивать начал, да? Тебе мало драк на улице, так ты до друзей добрался, да?

Стоя посреди кухни спиной к двери, Саня тихо сказал:

– Не твоё дело. Уйди отсюда.

– И уйду! Только знай: я больше не желаю тебя видеть, ты мне больше не друг.

С этими словами Лена развернулась и зашагала в прихожую. Через полминуты дверь за ней яростно захлопнулась. Пятилетней дружбе в тот момент пришёл конец, и я ещё неосознанно понимал это. Но больше всего меня волновало, что сейчас может сделать Саня. Он стал совсем бледен – словно мел, – опустившиеся руки подрагивали всё более и более крупной дрожью; глаза сквозь полуприкрытые веки смотрели куда-то вдаль, за окно.

Тихо матерясь, Вова стал подниматься с пола. Из уголка рта тонкой струйкой сочилась кровь, капли которой запятнали его белую хлопковую рубашку.

– Молчи, Вова, – сказал я, услышав свой голос словно через вату.

Тот никак не среагировал на моё предупреждение. Он выпрямился во весь рост (который, кстати сказать, был немаленьким – метр девяносто пять), стёр тыльной стороной ладони кровь с лица и шипящим голосом произнес:

– Что, добился своего? Ты стал полным мудаком, и все от тебя отвернутся.

Паша поднялся с пола и аккуратно сказал:

– Вова, заткнись.

Саня по-прежнему молча смотрел в окно, думая о чем-то своём.

Все мы прекрасно понимали, что если Саня пойдёт вразнос, то остановить его нам навряд ли удастся. За какие-то четыре месяца он смог накачать своё тело до неузнаваемости и теперь был самым физически сильным среди нас. Тогда мы даже не предполагали, что он сильнее всех нас вместе взятых.

– Ты стал тухлым яйцом, мудак, и тебя пора выкинуть, – не унимался Вова. Краска с его лица слезла, уступив место белизне.

Саня медленно перевел взгляд с окна на Вову, пару секунд смотрел ему прямо в глаза, а затем жутко улыбнулся. Такая улыбка подойдёт голодному крокодилу, натолкнувшемуся на спящего туриста, но никак не двадцатилетнему парню, от которого без ума были многие девчонки.

– Пупок развяжется, – со смешком сказал Саня и похлопал себя по животу.

Я как будто услышал щелчок предохранителя, раздавшийся в голове Вовы. Тот с криком "Сука!" бросился на Саню. Дружба между этими людьми была навсегда закончена.


Левая рука Вовы заехала Сане в скулу, произведя характерный шлепок. Должно быть, Саня не успел вовремя среагировать на удар, что случалось с ним, насколько я знаю, крайне редко. Зато более ни одного удара он от Вовы не получил.

Гибким рывком он развернулся, ухватил всё ещё продолжавшую движение руку и с силой отправил её хозяина в стену. Тот ударился о покрытый светлыми обоями железобетон, но не успел даже охнуть, как Саня развернул его лицом к себе. Четыре удара по животу заставили Вову согнуться пополам, но тот час же выпрямился, получив мощный удар коленом в челюсть. Что-то хрипя и выплевывая зубы, он опустился на пол и потерял сознание.

Следующая серия ударов обрушилась на Пашу и подоспевших из спален пацанов, которые попытались утихомирить Саню. Девчонки – две из них были завернуты в спальные покрывала – кричали что-то вроде "Саша, успокойся!" Драка перешла уже в комнату с накрытым столом, и кто-то, падая, зацепил его. Пустая и полная посуда, бутылки и бокалы с каким-то восторженно-безумным звоном падали на пол. Крохи сознания, приютившегося в моей гудящей голове, отказывались воспринимать происходящее за правду, и я потерял сознание.

В тот вечер Саня потерял всех своих друзей. Лишь я по-прежнему был верен ему ещё некоторое время.

ГЛАВА 4

Оставив позади себя настоящее поле битвы с присущими ему кровью, бардаком и поверженными врагами, Миронов вызвал лифт, спустился на первый этаж и покинул подъезд дома, где произошла драка.

Он был доволен собой во всех отношениях. Во-первых, он ещё раз доказал себе и всем остальным, что избить его больше невозможно. Во-вторых, ясно дал понять этим говнюкам, что посылать оскорбления в его адрес – дело опасное и весьма болезненное. В третьих, он давно точил зуб на этого выскочку Вову. Слишком умным он себя считал последнее время, и даже пытался навязывать свое мнение самому Миронову.

Парень прекрасно понимал, что только что лишил самого себя если не всех, то большинства друзей, но это его не волновало. Больше он не нуждается в друзьях, в их идиотских советах и ненужной помощи. Теперь он стал другим.

Откуда-то пришли к нему сила и ловкость хищной кошки. Дело не в ежедневных тренировках и не в посещении секции рукопашного боя. Нет. Дело в чем-то другом. Словно боги решили одарить простого паренька мощью легендарного Геракла; вот только какие подвиги предстоит совершать – непонятно. На ум часто приходили эпизоды из различных фантастических фильмов и литературных произведений, где обычные люди обладали необычными способностями. Миронов был теперь одним из таких людей и ощущал себя не только главным персонажем подобного произведения, но и его автором. Каждый день теперь представлялся ему как чистая страница книги, которую предстояло заполнить буквами до захода солнца. Буквы впоследствии станут словами, а слова превратятся в осмысленные предложения, но это будет уже ночью.

Алкоголь приятно шумел в голове. После ударной дозы адреналина тело приобрело поразительную легкость. Хотелось взлететь к небу и окинуть взором весь этот чертов город со всеми его чертовыми обывателями, и крикнуть с высоты: "Вы все в моей власти!"

Миронов заметил, что последнее время стал ненавидеть людей. При этом само слово "человек" вызывало у него жгучее отвращение, смешанное с сарказмом. Невыносимо противно было смотреть, как эти двуногие твари, называющие себя "хомо" – и, что самое смешное, "сапиенс", – каждый день выползают из своих нор, чтобы, повинуясь лишь рефлексам и отупевшим инстинктам, бесславно провести его. И так изо дня в день они стройными рядами шагают к такой же бесславной смерти.

Определенно, весна начинается хорошо. Лишь ссора с подругой немного досадовала, но Миронов был уверен, что решит эту проблему. В конце концов, Лена – не единственная девушка в этом мире, и если она вдруг встанет на дыбы и откажется принимать друга таким, какой он есть, то пошла она к черту.

Любовь? Что такое любовь? Животное влечение, превратившееся в привычку быть с одним и тем же человеком; привычка, превратившаяся в ложное ощущение зависимости? Или, быть может, любовь – нечто, данное свыше, – от Бога, так сказать? Да чёрта с два оно от Бога. Всего лишь результат сложных физико-химических процессов в организме, рассмотренный под лупой убогого человеческого сознания.

Пока я жив, всё будет хорошо, подумал Миронов. А жить я буду долго и счастливо.


Проходя мимо дома номер сорок четыре Миронов вдруг ощутил то, что преследовало его последние месяцы – некоторое чувство нереальности, а точнее, не совсем реальности происходящего. Словно сознание раздваивается, и одна его часть остается обычной, а другая как будто смотрит на тебя со стороны и видит абсолютно всё, вплоть до пульсаций электронов вокруг атомных ядер.

Весьма интересное ощущение, знаете ли.

Раньше оно доставляло неудобства и даже пугало, когда приходило внезапно. Рассудок словно затягивало электрической метелью ненастроенного телевизора.

Теперь, когда Миронов научился более или менее управлять этим чувством, оно здорово помогало ему. Судьба Миронову представлялась сложным и запутанным лабиринтом с кучей ловушек и злобных монстров, подстерегающих тебя за поворотами. И если пойдешь не туда, то обязательно угодишь в ловушку или натолкнешься на зубастого вурдалака; сам Аллах после этого тебе не поможет. А то "шестое" чувство, обладателем которого стал Миронов, словно подсказывало ему правильную дорогу. Секундное вхождение в глубокий транс, и сразу становится ясно, что предстоит сделать в ближайшее время.

Вот и сейчас зрачки на мгновение максимально расширились, превратившись в бездонные колодцы, ведущие к самому Сатане, а затем снова стали обычными. Миронов точно знал, что в восьмом подъезде дома, мимо которого он проходит, на лестничном пролете девятого этажа сидит полупьяный-полуукуренный Женя Сыраков по кличке Зуба; тот самый говнюк, который в компании других говнюков отпинал красавицу Лену ни за что ни про что.

Зуба сидит и вяло размышляет о качестве гашиша, который он прикупил сегодня в соседнем квартале. Гашиш оказался хреновым да к тому же бесстыдно разбавленным. Завтра Зуба хочет зайти за своими дружками и найти тех продавцов, чтобы потребовать с них крупную денежку.

Нет, Зуба. Завтра ты очнешься в Аду.

Миронов словно видел мысли говнюка. Где-то наверху они медленно кружились серым бесформенным пятном. Алая молния – мысль самого Миронова – на долю мгновения соединила два сознания. Сыраков чуть встрепенулся, услышав в собственной башке чужой голос, но тут же успокоился. Лишь природные инстинкты – старые добрые природные инстинкты, которые никогда не ошибаются – где-то в темных пещерах подсознания отчаянно завибрировали, пытаясь найти резонанс.

Бесполезно.

В памяти внезапно всплыла давняя клятва, словно горящие буквы возникли прямо в воздухе перед самыми глазами.

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

Шрамы на ладонях запульсировали и начали зудеть. Какая-то мысль словно пыталась пробиться в голову Миронова извне, неся очень важную информацию, нечто забытое, но смертельно важное…

Миронов свернул в подъезд.

Он точно знал, что сейчас убьет этого говнюка. Знание это не пугало, а скорее наоборот – заводило. Надпочечники впрыскивали в кровь адреналин, и он быстро разносился по венам и артериям. Глаза привычно прищурились, а мышцы мелко задрожали.

Сейчас он совершит свое первое убийство.

Хватит бить вполсилы, ломая фарфоровые носы и картонные ребра. Начинается настоящее представление.

Когда к Миронову пришла его звериная сила и ловкость, появилось странное, ни с чем не сравнимое желание. Иногда он думал, что хочется острых ощущений, и ехал на аэродром, чтобы совершить прыжок с парашютом, но на полдороги разворачивался назад. Иногда казалось, что хочется сырого мяса, но так и не оттаявший кусок свинины отправлялся обратно в морозильник. Теперь, когда он поднимался в оплеванном и дребезжащем лифте на восьмой этаж, стало окончательно ясно, что подразумевалось под этим желанием.

Он хотел убивать.

Лифт остановился на восьмом этаже. Ободранные створки распахнулись, и Миронов шагнул в грязный полумрак подъезда, присущий всем без исключения подъездам, где живут малолетние засранцы. Глянув вверх, он увидел сидевшего на ступенях Зубу.

– Ты что, козлиная морда, здесь расселся? – дерзко спросил Миронов вместо обычного в таких случаях приветствия.

Зуба поднял голову и сфокусировал взгляд на лице наглого пришельца. Когда полуспящий мозг узнал, кто пожаловал к нему, Зуба ощерился:

– Ты чё, охерел, Саня?

– Да, Женя, – в тон ему произнёс Миронов. Внезапная вспышка ярости загорелась в его голове…

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

…прошив насквозь сознание Зубы. Молниеносным – как и всегда – броском Миронов кинулся к сидящему и обвил его бритую голову руками. Перед тем как раздался хруст позвонков, Зуба осознал, что умрёт. Но самое главное – он осознал причину своей смерти.

Тело безвольно упало на ступени и скатилось на лестничный пролёт. В агонизирующем мозгу всё быстрее и быстрее крутилось лишь одно слово, постепенно превращаясь в монотонный писк, который в свою очередь вскоре затух:

Умираю умираюумираюмираюмираюмирамирамирмирмимииииии…


Придя домой, Миронов вымыл руки и лицо, налил чашку чая и ушел с ней в свою комнату. Уже пять лет он жил вдвоём с матерью. Отец в своё время решил, что эта семья не для него, и создал другую; братьев или сестер Миронов не имел.

Интересно, он хотел когда-нибудь братишку или сестренку? Вроде бы да… а может и нет. Чёрт его знает.

Последнее время слишком многое переменилось в Миронове. Некоторые вещи стёрлись из памяти напрочь; другие, казавшиеся навсегда забытыми, внезапно всплывали в голове, принося с собой испытанные давным-давно эмоции. Например, он забыл свой первый поцелуй: с кем, где, когда. Зато ясно помнил день семнадцатилетней давности, когда в детском саду изворотливый карапуз больно укусил его за щеку, силясь отобрать пластмассовый паровозик.

Неосознанным движением рука поднялась и коснулась того самого места, где слабые детские зубы насквозь проткнули кожу. Мама тогда закатила такой скандал воспитательнице, что та, наверное, до сих пор икает и крестится.

Иногда приходило воспоминание ещё более раннего детства, когда в возрасте одного года он сделал свои первые шаги. Родители тогда спали после работы в соседней комнате, оставив малыша играться с кубиками в самодельном манеже. Был душный летний вечер, и за полуприкрытой дверью балкона начиналась гроза.

Каким-то непостижимым для родителей образом малыш выбрался из манежа, на четвереньках дополз до середины комнаты и большими глазами уставился на сиреневые громады грозовых туч. Отраженный свет молнии сверкнул в его глазах, оставив на сетчатке белый затухающий след. От внезапно обрушившегося удара грома слабо запели оконные стекла, а малыш тихо сказал:

– Ааа…

Это был возглас удивления и восхищения.

Подтянув ноги, малыш со старческим кряхтением встал в полный рост. Шатающейся походкой – словно пьяный – он мелкими семенящими шагами направился к балконной двери, коротенькими пальцами схватил её за край и распахнул.

Через полчаса мать обнаружила сына стоящим у открытой двери балкона, в диком восторге наблюдающим сильнейшую грозу того лета.

Маленькому Саше казалось, что эта гроза началась специально для него, чтобы он мог любоваться ею, оценить яростную мощь и первобытную красоту стихии, полюбить холод огня, силу ветра и запах озона…

Отпив чай, Миронов улыбнулся. Что-то тогда ему казалось – определенно, но у маленького разума не было таких слов, чтобы описать свои переживания.

Надо же, только что убил человека, а думаю совершенно о другом.

Раньше казалось, что убийство – нечто запретное, чрезвычайно плохое; что оно наносит глубокий след в собственной душе; что человек, совершивший его, дико мучается от угрызений совести, страха перед законом и богами.

Ничего подобного. Лишь чувство удовлетворения и справедливости.

Клятва – вот в чем всё дело. Когда он давал её, то никак не мог предположить, что лишит обидчиков жизни, он вообще не знал, когда и как будет мстить. И тем не менее всё что не делается, делается к лучшему. Зуба был той ещё сволочью, и жалеть о его кончине будет разве что его бабушка.

Тело приятно ныло. Рассудив, что утро вечера мудренее, Миронов расправил постель, разделся, потушил свет и лёг спать.

Сон был таким же глубоким и безмятежным, как и девятнадцать лет назад, когда разбушевавшаяся не на шутку гроза унесла жизни семнадцати человек.

ГЛАВА 5

Когда Саня покинул квартиру Вовы, мы стали считать шишки. Без сознания я пробыл секунд тридцать, получив легкое сотрясение мозга. Хозяину же квартиры – Вове – досталось больше всех. Во-первых, у него был сломан нос и выбит передний зуб; во-вторых, у него была отбита печень; в третьих, пришёл в себя он только после приезда "скорой".

Через несколько дней все ушибы зажили, но в душе каждого из присутствовавших тогда остался настолько неприятно-кислый осадок, что рассасываться он будет ещё долго, а, может быть, не рассосется и вовсе.

Каждый что-то кричал, все спорили, и в конце концов было принято решение немедленно идти к Сане домой и бить ему морду. От этого плана я парней отговорил, дав понять, что ровным счетом ничего у нас не выйдет. Остановились на том, что пока Саня не приползёт на коленях просить прощения, ему будет объявлен бойкот.

Никакого прощения просить Саня, естественно, не стал.

Тем более на коленях.

Более того, сложилось впечатление, что это он объявил бойкот всем своим друзьям и знакомым, напрочь перестал замечать их, полностью игнорировал.

Лишь я более или менее удостаивался его внимания.


Март выдался холодным и ветреным.

Каждый день северные ветры приносили в город миллионы кубометров морозного воздуха. Солнце лишь изредка пробивалось сквозь плотную завесу грязно-серых облаков, но большее время оставалось за ними, и призрачный рассеянный свет, не дающий тени, дополнял холодную картину страдающего авитаминозом города.

Ледяная корка, словно стальной панцирь, накрыла землю; ветер гонял по дворам и улицам обрывки газет, сигаретные окурки, разнообразный бумажный и полиэтиленовый мусор, что с таким старанием выбрасывали люди.

Очередная эпидемия гриппа свалила многих жителей, в том числе и меня. Почти три недели я провалялся в постели, кашлял, чихал и шмыгал носом. Настроение было соответствующим погоде – паршивым, и лишь телевизор да книги скрашивали болезнь.


Иногда, правда, заходил Саня. Два раза заходил. Он развлекал меня тем, что рассказывал всякие дурацкие истории, которые приключались с ним и его приятелями из института. Мы смеялись, пили горячий чай, снова смеялись… Меня обрадовала весть, что он помирился с Леной, и вроде бы как их отношения вошли в прежнюю колею (это оказалось ложью; не знаю, какая причина заставила Саню солгать мне о налаженных отношениях с Леной, может быть, сочувствие моей болезни и нежелание огорчать меня плохими новостями?). В общем, мне было тепло от того, что старый друг находился рядом, хоть и рисковал подхватить поганый вирус.

Именно тогда Саня смеялся в последний раз. По-настоящему, искренне и весело смеялся.

Я думаю, что у него ещё был какой-то шанс измениться снова, стать прежним, даже после убийства Сыракова. И может быть он тоже так думал, но не мог… или не хотел восстанавливать всё на круги своя.

Я абсолютно уверен в одном: когда Саня убил во второй раз, то обратной дороги для него больше не существовало.

Человек в нём, та человеческая сущность, что есть в каждом из нас, основа самой души провалилась глубоко под землю. Глубже газовых карманов и нефтяных полостей; глубже залежей угля и костей динозавров; глубже магмы и даже железного ядра нашей планеты. Сквозь расстояние и время она провалилась туда, где полно огня, но нет света; где бесконечно жарко и бесконечно холодно; где страдают обреченные на вечную погибель души грешников и пируют слуги Сатаны…

На самое дно Мироздания.

В Ад.

Если вы спросите меня, что такое Ад, то я отвечу, что не знаю и не горю желанием узнать. Это не то место, куда бы я хотел попасть в последнюю очередь; более того, я даже не хочу вообще ничего знать об этом месте. Само упоминание о нём вызывает холодный пот и дрожь в конечностях, а по ночам приходят ужасные кошмары с кричащим пробуждением.

Мне и раньше снились кошмары про всяких призраков, оживающих покойников, собственную смерть и так далее, но пробуждение всегда было быстрым и давало облегчение. Лишь смутные воспоминания о пережитом сне, лишенные эмоций, катались поутру в голове.

После всей этой истории с Саней ситуация изменилась.

Теперь мне снятся другие кошмары. Основа их та же: покойники, беснующиеся черти, смерть в разных проявлениях. Но приходят они чаще, почти каждую ночь. И пробуждение больше не даёт никакого облегчения, никакой мысли типа это-всего-лишь-сон-слава-богу, никакой радости жизни.

Пробуждение медленное и липкое, вязкое словно желе; как будто приходится подниматься с глубины смердящего болота, борясь с цепкими лапами тины и водорослей, отбиваясь от разбухших и полуразложившихся рук давным-давно утопших людей. Воздуха всегда не хватает, и уже когда я понимаю, что в следующую секунду мой мозг отключится от отравления углекислым газом, а легкие разорвутся в горячей агонии, я опускаю голову и смотрю вниз, в сторону дна.

Теперь всегда я просыпаюсь с криком, диким криком первобытного животного ужаса.

Любой сон – это отражение реальности. Он состоит из фрагментов, которые впитал мозг за прожитый день, прожитую жизнь. В нём есть часть сознания и часть подсознания. Но он – отражение реальности. И мне страшно, когда я думаю о том, что реальность может иметь такое отражение.

Я верю в Бога.

Раньше был атеистом, но теперь верю. Приходится, знаете ли, верить в него, когда убеждаешься в существовании Дьявола.

Именно его – библейского падшего ангела – я вижу в снах, когда поворачиваю голову.

Взгляд скользит по бело-синей руке, ухватившей меня, пока не упирается в лицо Сани. Он словно хочет пойти выпить со мной по кружке пива – не более, – и это отражается на его лице. Но внезапно, как вспышка молнии раскалывает небо, так его лицо искажает маска лютой ненависти и злобы. Набухшая кожа гниет и пузырится, пока полностью не исчезает вместе с мышцами. Бездонные глазницы черепа на мгновение впиваются в меня взглядом, обрывки водорослей хаотично колышутся в зубах нижней челюсти, а затем сам череп медленно запрокидывается назад.

Но вместо подбородка и шеи мне открывается лик Сатаны.

Рука самого Дьявола тащит меня вниз.

Огромные бесформенные глаза с миллионами вращающихся зрачков пылают вселенской ненавистью. В них – ужасающая вечность. Они видят тебя сквозь всю твою жизнь с её событиями, мыслями и чувствами вплоть до момента рождения и даже зачатия.

Десятки челюстей с тысячами холодных – гораздо холоднее абсолютного нуля – зубов, словно циркулярные пилы, двигаются вперед в хищном броске.

Затем – крик панического ужаса, холодный пот и лихорадочный озноб, перепуганные родители…


Двадцать девятого марта я выздоровел окончательно.

По этому поводу друзья решили закатить небольшую пирушку; мы собрались у Вовы (естественно, без Сани), закупили пива и, как говорится, "оттягивались".

По домам мы расходились уже поздно, где-то во втором часу ночи.

Я бы поседел, если б узнал, что в соседнем с моим подъезде Саня только что убил Серёгу Михайлова.

Не сказать, что я был знаком с Серым или Зубой. Конечно, мы узнавали друг друга, жали руки при встречах, но не более. Пути моей и их компании никогда не пересекались. И мне, на самом деле, не жалко ни Сыракова, ни Михайлова. Просто осознание того, что твой лучший друг в нескольких метрах от тебя убивает человека, весьма и весьма неприятное.

Серый был человеком мне не симпатичным. Наглый, пошлый, очень агрессивный. Ещё в школе я не раз выяснял с ним отношения на кулаках. Другими словами, он был малолетним бандитом, чей разум навсегда останется недоношенным.

После его смерти ходили слухи о чудовищно разбитом лице – некоей мести неких беспредельщиков. Друзья Серого, испуганные и озлобленные потерей двух своих, пролили немало крови в нашем районе, отыскивая виновных. Один из них теперь сидит за это.

Никто не знал, что той ночью произошло в подъезде. Как передавали по телевизору, "подросток был до смерти избит группой не установленных лиц".

Естественно, никакой "группы не установленных лиц" там и в помине не было. Были лишь Серый и Саня.


Что делал Михайлов не в своём подъезде – непонятно. Может быть, так же как и Зуба, одурманено размышлял о смысле жизни или других философских проблемах.

Саня вышел из лифта на этаж выше, спустился на один пролёт и сразу же ударил Серого рукой в лицо. Затем ещё раз. И ещё. Пока тот не сполз по беленой стене на пол. Потом он взял Михайлова за кудрявые волосы и с силой несколько раз вмазал его головой об бетонный пол.

Михайлов был мёртв. Умер от обильного кровоизлияния в мозг.

Перед тем как уйти, Саня с размаху вмазал тяжелым зимним ботинком тому прямо в нос, кроша и вминая внутрь кости лица.

Серый так и не понял, что случилось.

Жители подъезда не слышали ни единого звука драки.

ГЛАВА 6

Прекрасно, думал Миронов. Просто прекрасно.

Маршрутный автобус – импортный "ман", а не какой-то задрипанный "пазик" – тихо гудел и плавно нёс пассажиров через мост на правый берег города. Радио у водителя напевало красивую песню Агаты Кристи "Сказочная тайга"; теплые лучи апрельского солнца ласкали кожу на лице, отражались ослепительными бликами от ребристой поверхности реки, несли живительную энергию первым пучкам зеленой травы, которая несмело проклюнулась в отталинах.

Жизнь прекрасна, как ни крути.

Двое из ублюдков, поднявших когда-то руку на него и его подругу, уже мертвы. Теперь они горят в Аду, и впереди у них ещё целая вечность.

Вообще-то мёртвых ублюдков Саня наделал больше. (Именно так: наделал из живых ублюдков мертвых ублюдков.) Пять человек пали от рук и ног новоиспеченного солдата Возмездия.

Губы Миронова тронула едва заметная улыбка, когда он вспомнил холодную ночь недельной давности. В ту ночь он прикончил этого засранца – как там его зовут? Несколько лет приходилось обходить стороной места, где он тусовался со своими полоумными дружками, чтобы не дай бог не огрести. Несколько лет приходилось терпеть издевательства и шутки, язвительные реплики типа "Эй, демон! Есть курить?"

И почему он терпел это? Разве было так трудно давным-давно подойти и размозжить его тупую башку?

В любом случае, ответа на этот вопрос не нужно. Уже не нужно.

Ответа не существует так же, как не существует больше того засранца.

Миронов прикрыл глаза и подставил солнцу бледную кожу лица. Удивительным образом он стал похож на облопавшегося "вискасом" кота, греющего старые кости в нежных лучах весеннего светила.

Последний удар был особенно хорош. Эта лохматая образина буквально прокрутилась на триста шестьдесят градусов, а его лицо стало похоже на яблочный пирог.

Да, согласился сам с собой Миронов. Именно на яблочный пирог и стало похоже его поганое лицо.

Такое же плоское и мягкое.

Жаль только, что он был уже мертв, и не смог оценить такого хорошего пинка.

Миронову захотелось рассмеяться, но он сдержал внезапный порыв веселья, и лишь ещё раз улыбнулся.

Автобус вёз его на противоположный конец города, туда, где живёт третий подонок из четверки, избившей Лену и его самого. Этот подонок даже не подозревает о том, что сегодня отправится прямиком в Преисподнюю, к Его Величеству Люциферу на поздний ужин.

Узнал адрес Миронов не случайно.

В районе улицы Сиракуз жил (когда-то) парень по кличке Лось. Он тоже был в четверке обдолбанных олигофренов в тот самый вечер, с которого всё и началось. Здоровый, как лось, хоть и наркоман.

Вчера, наконец-то, Миронову удалось завалить эту жертву несостоявшегося аборта. Правда, с ним были ещё двое таких же дебилов; пришлось их тоже прикончить.

Шампунь, кондиционер и бальзам-ополаскиватель, подумалось вдруг Миронову. Три в одном, блин.

Сегодня погода прямо-таки райская, а вчера вечер выдался холодным и ветреным.


Трое наркоманов шли по опустевшему двору покупать очередную дозу героина, чтобы сделать ещё один громадный шаг к собственной кончине. Они громко и грязно разговаривали и периодически взрывались диким хохотом.

Единственный фонарь, горящий во дворе, осветил тёмно-синие пуховики и спортивные шапки, когда троица вошла в круг света. Один из них поскользнулся на ледяной корке, мертво накрывшей асфальт, и навзничь растянулся посреди тротуара, раскинув руки. Двое других тут же разразились пронзительным неприятным смехом.

Когда упавший поднялся и высказал всё что думал относительно гололёда, троица двинулась дальше. Свет фонаря снова падал лишь на неровную поверхность грязной застывшей слякоти.

Миронов стоял за углом дома и слышал, как приближается тот, кто ему нужен.

Лось.

Гогочущие парни вышли со двора и двинулись дальше, не замечая прислонившуюся к стене смерть.

– Эй, пацаны! Не найдется сигареты? – крикнул Миронов им вслед.

– Да пошёл ты!.. – беззлобно ответил один из них, не оборачиваясь.

– Знаешь, Лось, ты эти шутки брось, пока я не расквасил тебе твой сопливый нось, – певуче произнёс Миронов, отделяясь от стены, словно отколовшийся от ледяного материка айсберг. Произнёс тихо, но парни его услышали.

Они резко развернулись, а самый здоровый рявкнул:

– Что ты сказал?

– А ты не слышал? – с деланным удивлением в голосе ответил Миронов.

Парни стали приближаться, и тут один из них, самый маленький, радостно воскликнул:

– Так это же Миронов Санька! – И нарочито серьёзно добавил: – Он у нас последнее время крутым бойцом заделался.

Лось хмуро сдвинул густые брови, которые, впрочем, не были видны под натянутой на самые глаза шапкой.

– Сейчас увидим, какой он боец.

Парни обступили Миронова с трёх сторон; четвертую загораживала стена жилого дома. Они были уверены, что жестоко надают наглецу по шее; их зараженная кровь быстрее пошла по жилам; кулаки сжались в стенобитные орудия. Мгновение, и все трое разом кинулись в центр условного круга.

Сам Миронов, правда, был уверен в обратном.

Он высоко подпрыгнул, широко расставил ноги и с полным разворотом вокруг своей оси нанес двойной удар по "флангам". Рифленые подошвы зимних ботинок словно наждак проехались по физиономиям парней, оставляя на месте содранной кожи кровоточащие раны.

Миронов приземлился на шпагат, и его кулак с силой вошёл в пах подоспевшего как раз Лося. Тот не успел даже почувствовать обжигающей – словно расплавленная сталь – боли внизу живота, как получил сокрушительный удар в скулу и рухнул наземь, разбив при этом похожий на картошку нос об лед.

Один из парней попытался встать, но чёрный ботинок буквально со свистом опустился ему на горло, уничтожая адамово яблоко, перебивая трахею и ломая позвоночник.

Другой поднялся и вытащил из кармана нож.

– Зря, – только и сказал Миронов.

Словно ветер он налетел на ощерившегося наркомана. Тот повалился и тихо умер, так и держа в руке рукоятку ножа, чьё лезвие полностью вошло ему в глаз.

Миронов развернулся и присел: над его головой пронёсся волосатый кулак Лося, который тут же сложился пополам от града ударов по ребрам.

Драка продолжалась совсем недолго, и вскоре могучее тело Лося окончательно распласталось по обмёрзлой земле.

Миронов опустился рядом с поверженным и уперся коленом ему в грудь. Хриплое дыхание вырывалось из глотки наркомана, струйки крови текли из разбитого рта, сломанного носа и даже из ушей.

– Твои друзья мертвы, – констатировал Миронов и обхватил ладонью небритое лицо Лося. Повернув окровавленную бритую голову в одну и в другую сторону, он заставил парня убедиться в правоте своих слов. Зрачки карих глаз расширились от ужаса, а тело свела судорога, когда Лось увидел торчащий из головы своего приятеля нож и темное пятно крови рядом.

– Я могу убить и тебя, веришь?

Тот отчаянно замотал головой, и из горла вырвался клокочущий звук, который можно было бы расценить как "Не надо!".

– Я не буду тебя больше трогать, если расскажешь мне кое-что, – спокойно сказал Миронов. – Договорились?

Голова Лося снова часто задвигалась. Он соглашался. Из ноздрей выползли окровавленные пузыри соплей и тут же лопнули.

– Вспомни вечер, когда ты, Зуба и ещё двое избили меня и мою подругу Лену. Вспомнил?

И опять голова наркомана отчаянно замоталась; находящийся в его черепе мозг лихорадочно пытался найти хоть какой-то выход из создавшейся и, надо сказать, весьма опасной ситуации.

– Тебе придётся вспомнить, дорогой мой. Иначе ты умрешь, – хищно улыбнулся Миронов и бросил взгляд на лежащего вблизи человека с ножом в глазу.

От этого якобы случайного взгляда Лось задрожал и издал хриплый стон. Он честно пытался вспомнить тот вечер, но не мог. Он, Зуба, ещё двое. Избили Миронова и его девку. Когда? Где это было? Зуба, он… Зуба!

– Ты убил Жеку! – внезапно воскликнул Лось почти фальцетом, стараясь отползти от Миронова. Никогда ещё его рассудок не был так остр и ясен, как сейчас. Он сразу всё понял. И почему умер Зуба; и почему он лежит здесь в крови рядом с двумя трупами; и почему вдруг его просят вспомнить тот злополучный вечер.

Сознание Лося пронзило ледяной стрелой понимание того, что он сейчас умрёт. В ближайшие минуты – может быть секунды – он будет убит. Обязательно будет убит. Миронов сошёл с ума и мстит за случай полугодовой давности.

Но нет, вспыхнули алым слова в мозгу наркомана, не я один, и даже не вдвоем с Зубой…

– Ленинский район, улица Победы Коммунизма, дом восемнадцать, квартира 42, – ясно сказал он.

Миронов удовлетворенно кивнул и поднялся на ноги. С минуту он смотрел в глаза, полные страха глаза избитого парня, а затем плавно поднял тяжелый черный ботинок и так же плавно опустил его на горло Лося. Глаза того широко раскрылись, выпучились и вот-вот бы лопнули или выскочили из орбит, но внезапно та искорка, которая даёт взгляду ощущение живого, погасла; тело его обмякло.

Миронов убрал ногу с трупа и пошёл прочь, за угол здания. Домой. Спать.

Если бы он захотел, то смог увидеть, как бесформенное облачко тумана, отдаленно напоминающее силуэт человека, отделилось от мертвого тела Лося и пролетело метр в сторону, пытаясь вспорхнуть ввысь. Но вместо того, чтобы лететь вверх, оно медленно опустилось к самой земле и погрузилось в неё, не оставив ни единого следа.


Миронов вышел из автобуса на улице Победы Коммунизма.

Ещё низкое весеннее солнце уже катилось к горизонту, и всё вокруг обрело длинные лохматые тени. Слякоть, которая преследовала жителей города весь день, подмёрзла, превратившись в скользкий гололёд.

Миронов огляделся. Повсюду стояли старые, облупленные хрущёвки и деревянные строения непонятно какого века. Поразительно, но абсолютно все дома выглядели так, как будто последние годы в них никто не жил. Облезшая штукатурка выставляла напоказ каменную кладку стен; здания словно были поражены страшной болезнью и медленно умирали. Торчащие как попало трубы водостоков походили на корявые пальцы чудовищ, обхвативших ветхие человеческие жилища. Стены, на сколько хватало глаз, были исписаны переправленными на сто рядов политическими лозунгами, до омерзительности скучными признаниями в любви, пошлыми словами и ещё более пошлыми рисунками.

Горы мусора вперемежку с прошлогодней листвой необъятными кучами лежали вдоль стен и заборов, за которыми виднелись искореженные остовы автомобилей и накренившиеся бараки непонятного назначения.

Весьма специфической оказалась победа коммунизма.

Люди здесь ходили словно зомби – угрюмые их глаза шныряли туда-сюда из-под шапок, подозрительно щурились и как будто кололись, словно видоизмененные листья кактуса.

Миронов никогда раньше не был в этом районе города, и пообещал себе без нужды здесь более не появляться. В целом окрестности производили весьма неприятное впечатление, как будто эту часть планеты уже давно миновал Армагеддон.

Импортный маршрутный автобус казался чем-то посторонним, даже потусторонним среди местной грязи и увядания.

Красивая девушка прошла мимо Миронова, цокая каблучками высоких сапог, и одарила его лучезарной улыбкой. Облако благоухания, неотступно следовало за ней. Девушка как будто была сказочной принцессой или волшебной феей среди поселения мерзких гоблинов. Да, её внешность сильно контрастировала с окружающей обстановкой; впрочем, душа у этой девушки обстановке соответствовала полностью, так как "сказочная фея" была на самом деле обычной "ночной бабочкой", проституткой, торопящейся на работу.

Интересно, хмурые и озлобленные лица прохожих – это результат воздействия на людей столь неживописной и отталкивающей обстановки, или же разруха вокруг – своеобразное воплощение людских душ? Не место красит человека, а человек – место. Что стоит собраться жителям какого-нибудь дома и навести порядок в своем дворе, собрать в кучи и сжечь мусор, поставить на место поваленные заборы, отчистить от копоти хотя бы собственные окна? Учить детей не ломать всё вокруг и не гадить где приспичит?

Минутные размышления Миронова по поводу быта аборигенов внезапно прекратились. Он почувствовал, что цель, а точнее – цели его визита в наихудший район города совсем близко. Перед его внутренним взором отчетливо встала картина запущенной "хрущевки": пожелтевшие от времени и сигаретного тумана обои повсеместно отклеивались от стен, начиная с потолка, старенький зашарканный линолеум вспузырился и разваливался на отдельные загнившие куски, густо покрытые ржавчиной трубы ожидали собственной смерти при начале отопительного сезона.

Это был притон. Наркоманский притон, где собирались неудавшиеся подростки, чтобы жадно вдыхать пары синтетических клеев, олифы, чистого ацетона, бензина и других полезных веществ, от которых водопадом лилась в полиэтиленовые пакеты слюна, в ушах трещала словно работающий за домом трактор барабанная дробь, движения, мимика и речь становились резкими и ужасающе-смешными. Употребляли здесь и героин, кокаин и всю прочую гадость, что так щедро поставляют нам "друзья" из Азии и Ближнего Востока. Подростки, конечно же, не знали, что польза вдыхаемых или вводимых в вену веществ выражается не в галлюцинациях и воздушном кайфе. Не знали они и то, что эти вещества с чудовищной скоростью разрушают абсолютно все внутренние органы, какие могут быть у людей.

Парни, которых искал Миронов, сидели в крохотной грязной кухоньке и старательно измельчали грязными ногтями кусочки прессованного зелья, именуемого в народе "гашишем". На столе перед ними лежала полупустая пачка "Беломорканала", трёхрублевая зажигалка и спичечный коробок с наркотическим куревом. Кроме кухни была ещё небольшая комната, где мирно сопела утомленная жизнью и ханкой парочка: сомнительного вида молодой человек и ещё более сомнительного вида девица.

Миронов посмотрел на окна третьего этажа, где и находилась вышеописанная квартира. Губы его задела улыбка хищного и оттого опасного зверя. Обойдя дом, он оказался в его разбитом дворе и направился в один из подъездов. Двери на входе в подъезд не было, как не было в нем ни единого чистого места, куда можно было бы поставить ботинок, не опасаясь вляпаться в лужу человеческих испражнений, кучу битого стекла или использованный презерватив.

С брезгливой миной Миронов поднялся по ступеням до третьего этажа, безошибочно выбрал одну из трёх дверей, выходящих на лестничную клетку, и постучал костяшками пальцев по изрисованной деревянной двери. Звонка, чего и следовало ожидать, у квартиры не было.

За дверью послышались шаркающие шаги, недолгое, но громкое лязганье замков и засовов, после чего она распахнулась. В нос Миронову ударил противный сладко-кислый запах конопляного дыма и ацетона.

– Чё наа?.. – только и успел сказать появившийся в дверном проеме наркоман. Затем чудовищной силы удар превратил в кашу его кадык и перебил трахею. Наркоман пролетел через небольшой коридор и с грохотом врезался в стену. Миронов спокойно вошел в квартиру и закрыл за собой дверь; уверенной походкой он направился к корчащемуся на полу и хрипящему парню.

– Девочки, привет, – сказал он, когда сидящий на кухне наркоман осознал, что происходит, и выбежал в коридорчик. Глаза парня быстро двигались, смотря то на агонизирующего друга, то на неизвестного пришельца.

– Кто ты такой?

– Скажем так: я помощник старухи с косой, – и Миронов расплылся в улыбке. Эту улыбку можно было бы назвать привлекательной и в чем то даже красивой, но глаза выворачивали всю картину наизнанку, приводя её к прямо противоположному эффекту; глаза пылали, буквально фосфоресцирующе светились потусторонним жаром Преисподней. В этих глазах не было ничего человеческого и никакого намека на живое. Эти глаза могли принадлежать только слуге падшего ангела, но не человеку. Впрочем, Миронов уже стал таким слугой.

– Какой старухи? – переспросил наркоман, и Миронов заметил, что тот готовится к рывку с целью нанести удар непрошеному гостю. Парень оказался не из робкого десятка, и готов был биться до последнего. Предупреждая противника, Миронов пояснил:

– Для вас двоих я сама Смерть, непонятливый ты мой.

Наркоман не заметил, как в руке у гостя сверкнуло выкидное лезвие ножа. В следующее мгновение лицо наркомана исказила страшная смесь боли и удивления. Его веки расширились, и челюсть словно хотела отвалиться на манер американских мультиков. Вены на вмиг побледневшей шее вздулись, словно он что-то громко кричал, хотя изо рта не доносилось ни единого звука кроме неясного клокотания.

Левой рукой Миронов придерживал парня, не давая ему упасть, а правую – с зажатой в кулаке рукояткой туристического ножа – рывками вел вверх от того места ниже пупка, куда вошло острое лезвие. Из вспоротого живота на него хлынул поток теплой, почти горячей крови.


Вокруг бушевала гроза. По выжженному полю, простирающемуся во все стороны на десятки километров, носились пылевые вихри, словно высасывая из почвы языки пламени. Дождевая вода боролась с огнем, и кое-где испещренная трещинами поверхность поля уже превратилась в непроходимые болота. Одинокие обугленные деревья, жалкие и уродливые, нагнувшиеся почти до земли, стонали под напором ветра; стволы некоторых из них ломались у самого корня, и деревья улетали прочь, подхваченные силой торнадо. Всполохи молний на мгновение подсвечивали летящие совсем низко темно-фиолетовые тучи, рваные и лохматые, кажущиеся невероятно тяжелыми.

Миронов как мог прикрывал лицо руками, пытаясь защититься от дождевых струй и пыли, плетьми бьющих по коже. У него ничего не получалось, и открытые участки кожи безбожно саднились. Удивление от столь резкой перемены обстановки сменилось клокочущей яростью от бессилия перед бушующей стихией. Желание осмыслить произошедшее уступило место желанию если и не унять не на шутку разыгравшуюся грозу, то по крайней мере укрыться от неё. Миронов огляделся в поисках убежища, но вокруг была лишь изрыгающая пламя пустыня, превращенная дождем в непроходимое болото. Где-то вдалеке виднелись острые пики горной гряды, но добраться до них не представлялось возможным. Искореженные карликовые деревца, явно доживающие свои последние минуты, не могли дать защиты от ветра и воды.

Миронов сделал шаг назад, сдаваясь перед стихией, оступился и неловко упал в большую лужу. На миг ему показалось, что он провалился в глубокое ледяное озеро и вот-вот захлебнется, набирая в легкие взвешенную смесь воды и ила. Едва сдержав крик, он выдернул грязное лицо из хлюпающей жижи и рывком вскочил на ноги. Уже не вызывало удивления то, что вместо синих джинсов и спортивной куртки он был одет в широкие штаны из непонятного материала и длинный кожаный плащ черного цвета. Именно на плащ он и наступил, когда упал в грязь.

Уверенность в том, что он спит и видит сон, пришла к Миронову почти сразу, как он оказался в этом странном месте. Смущало лишь то, что сон был на редкость правдоподобным: холодные струи дождя промочили одежду насквозь, которая неприятными липкими ладонями теперь обхватила всё тело; ветер бил по лицу и рукам картечью пыли, заставляя кожу ныть от боли; раскаты грома сотрясали раскисшую почву и оглушали слух. Такой сильный дождь и такой пыльный ветер могут сосуществовать только во сне.

Миронов почувствовал что-то, и повинуясь импульсу, повернул голову влево. В нескольких десятках шагов от него стоял человек, одетый в спортивную куртку и синие джинсы. Человек стоял спиной к Миронову, лица его не было видно. Казалось, что он просто стоит и любуется бурей, потому что ему не приходилось закрываться от ветра и дождя: полы спортивной куртки не колыхались, словно вокруг был полный штиль, а низвергающиеся с неба потоки воды огибали его, не уронив на одежду ни единой капли. Руки человека были спрятаны в карманы джинсов, а голову прикрывал капюшон; Миронов даже подумал, что видит самого себя со стороны, потому что именно так он и любил ходить, когда надевал эту куртку и эти джинсы.

– Ты догадался, кто я, – сказал человек утверждая, а не спрашивая. Не смотря на расстояние и свист ветра в ушах Миронов услышал слова человека отчетливо, словно они вдвоем находились в тихой маленькой комнатке.

– Да, – ответил Миронов. Только теперь он заметил, как стучат у него зубы от пронизывающего насквозь холода.

– Тебе страшно? – Голос человека был точь-в-точь как у Миронова, но скрывалась в нем некая вкрадчивость – по другому не скажешь, – которая делала его одновременно и приятным, и отталкивающим.

– Мне холодно.

– Не думаю, что сейчас подходящее время для дерзости, Александр. Ты знаешь, почему оказался в этом месте?

– Нет.

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

– Что ж, я напомню тебе, мой дорогой друг, – человек по-прежнему стоял спиной к Миронову, и голос его оставался всё так же спокоен и ровен. – Ты дал мне клятву.

Миронов пытался унять стучащие от холода зубы, пока не понял, что они стучат от страха. Не смотря на то, что человек стоял к нему спиной, чувствовался пристальный взгляд, видящий насквозь; этакое исполинское око, как представилось на миг Миронову.

Клянусь, что найду трёх других и отомщу им за Лену и за себя.

– Я никогда не клялся, – пытаясь вспомнить, сказал Миронов, – разве что только в шутку.

Небо всё так же полыхало электрическими разрядами, и гром сотрясал пропитанный водой и пылью воздух, доводя его до высокочастотного звона, но не смотря на это, голос человека был спокоен и отчетливо слышался среди природного разгула и хаоса.

– Не бывает клятв понарошку, Александр, как не бывает пустых слов. Человек в ответе за любой поступок, будь свершён он действием, словом, чувством или мыслью. Нельзя давать обещание и не выполнять его.

Клянусь, что все четверо будут гореть в Аду за Лену и за меня.

– Одну часть своего обещания ты выполнил. Четыре жалких души ныне принимают горячие ванны в моей резиденции. Хотя, если без шуток, нигде и ничего они не принимают, просто я в какой-то мере стал сильнее.

Миронов вспомнил про людей, которых успел убить, и только теперь в полной степени осознал, что натворил. Он попробовал поискать в глубинах души ноту раскаяния или хотя бы сожаления, но ничего подобного не нашел. Рассудок, впервые за последнее время работающий нормально, говорил, что содеянное – большое зло, которое неминуемо приведет к страшным последствиям. Что хотел стоящий в отдалении человек, Миронов пока не понимал, но ждать чего-то хорошего в данной ситуации было бы непростительной глупостью.

Клянусь, что я отомщу им, чего бы мне это ни стоило, даже если придётся отдать душу Дьяволу или другим силам.

– По сути, Александр, ты поступил очень опрометчиво, идя на сделку со мной. – Человек вытащил руки из кармана. В одной сверкнула бензиновая зажигалка, в другой Миронов успел заметить пачку сигарет. – Разве ты не читал книг, не видел фильмов на эту тему? Разве ты не знаешь, что подобные сделки в конечном итоге оказываются выигрышными лишь для одной и той же стороны? – Человек закурил. Сигаретный дым, хоть это и не казалось уже странным, не был подвластен порывам холодного ветра, а растекался вокруг курящего. – Нетрудно догадаться, кто из нас представляет выигрышную сторону, не так ли?

Человек рассмеялся, но не громко и жестоко, чего ожидал Миронов, а тихо и, как показалось, даже устало. Словно он смеялся над давно знакомой шуткой только для того, чтобы не обидеть собеседника.

Вспышка молнии сверкнула в небе над их головами, и одновременно с ней в мозгу Миронова сверкнуло воспоминание…

Клянусь своей душою…

…от которого свело судорогой всё тело. Ноги подогнулись, и Миронов упал на колени. Теперь он не замечал ничего: ни ледяного ветра, рвущего плащ, ни низвергающихся с неба струй воды, змейками стекающих по лицу, ни звенящего грома. Только ровный голос стоящего в паре десятков шагов человека пульсировал болью где-то под костями черепа.

– Наконец ты вспомнил, Александр. Я бы на твоем месте, конечно, не давал подобных клятв, тем более в такой банальной ситуации, – сказал человек и щелчком отправил окурок в лужу.

– Я не знал, – тихо ответил Миронов, и ответ его больше всего походил на стон.

Человек в спортивной куртке усмехнулся:

– Верю. В тот момент ты не отдавал себе отчета в том, чего хочешь, в том, что говоришь, в том, о чем думаешь. Ты клялся из-за злости, из желания отомстить, из жалости к себе, из чувства несправедливости. Ты поклялся первым, что пришло на ум. Зря. Принцип, который, кстати, не я установил, работает всегда. Ответ нужно нести за всё. И не ты первый, Александр, попался подобным образом. Если бы в тот момент ты сдержал эмоции, то этой милой встречи мы бы с тобой избежали, но… Слово, как говорится, не воробей. Теперь тебе придется выполнить вторую часть обещания, данного мне.

– Но я не давал тебе обещаний, – едва слышно прошептал Миронов.

– Сделка с дьяволом – это преступление перед Богом. Сделка с дьяволом, в которой ты в качестве залога предлагаешь душу – без разницы, твоя она или чужая – это огромное преступление перед Богом. Ты предлагал мне четыре чужих и свою душу в придачу, если сможешь осуществить свою месть. Ты обещал. Пойми, клятва – это и есть обещание. Высшая мера обещания.

Дождь и ветер слегка утихли. Человек по прежнему стоял спиной к Миронову, грязь с лица которого давно смылась дождевой водой.

– Бог отрекся от тебя, можешь быть в этом уверен. После смерти тебя не ожидает ровным счетом ничего, и лишь я стану немножко сильнее. Я не мог изменить твою душу, но я смог изменить твой разум, твоё мировоззрение, дав тебе силу. Ты показал себя очень неплохим солдатом, ты не испугался тех метаморфоз, которые произошли с тобой, но при этом загубил свою душу. С каждым новым убийством ты всё больше становился моим слугой, и теперь ты мой абсолютный раб. Скажу честно, что больше пользы ты принесешь мне живой (если данное слово можно к тебе применить), поэтому предлагаю тебе выбор: хаос вокруг – последнее, что ты видишь, либо вся данная мною сила остается при тебе, но ты убиваешь во имя дьявола. Как тебе?

– Сделка с дьяволом выигрышна лишь для дьявола, – слегка окрепшим голосом сказал Миронов, – разве не ты мне это говорил?

– Это не сделка, дорогой Александр. Это мой очередной ход в вечной борьбе с Богом за доминирование во Вселенной. Я предлагаю тебе лишь сделать выбор: жить и убивать во имя Ада либо умереть во имя всё того же Ада.

– Бог – это свет и добро. Ты – тьма и зло. Ты предлагаешь мне встать на твою сторону?

Человек в спортивной куртке рассмеялся, на этот раз громко и с издевкой. Капюшон на его голове подрагивал от сотрясающего тело смеха.

– И это говорит мне серийный убийца! Александр, даже если ты и попытаешься встать на сторону Бога, то он на твою не встанет никогда. Ты не в силах пересечь эту границу. К тому же что есть добро и что есть зло? Ты не можешь судить об этом объективно, как не может никто, даже я.

Миронов подскочил, когда увидел, что вокруг больше нет грозы, ветер утих, а под ногами не раскисшая почва пустыни, а чудесный ковер из благоухающих трав и цветов, над головой не сверкают молнии в чревах тяжелых туч, а чинно плывут белые как снег облака. В сладком воздухе носились взад-вперед пчелы в поисках самых красивых цветов с самой лучшей пыльцой, в небе кружились птицы, напоминающие ласточек, где-то пели цикады. Местами из зеленого океана травы поднимались невысокие деревья, увешанные белыми и сиреневыми соцветиями.

Человек, всё так же стоявший спиной, сорвал какой-то цветок и поднес к лицу – должно быть, оценить аромат.

– Когда-то это была чудесная долина, наполненная ароматом трав и цветов. В ней жили разные существа: большие и маленькие, травоядные и хищные. Здесь звонко пели птицы, и насекомые деловито сновали туда-сюда. Днём долину заливал золотой свет теплого солнца, а ночью её освещала серебряная луна. Горы, стоящие на западе, надежно закрывали долину от смертельного дыхания пустыни, лежащей за ними. Здесь было красиво, спокойно и тихо. И так каждый день в течении тысячи лет.

Миронов вгляделся вдаль и увидел цепь высоких гор, прикрытых сверху снеговыми шапками. Эти горы были гораздо выше и красивее тех остроконечных пиков, которые стояли на их месте несколько мгновений назад. Затем горы стали стремительно таять, уменьшились, и превратились в нечто похожее на расплавленную расческу. С их стороны, внезапно подуло жарким воздухом, а солнце стало невыносимо жечь тело. Больше не слышалось пения птиц и насекомых, не чувствовался запах цветов. Трава на глазах пожухла и превратилась в труху, деревья потеряли всю листву и сморщились, торча безобразными корягами из покрывшейся трещинами земли. Человек выкинул цветок, который, едва коснувшись раскаленной почвы, осыпался горкой серого пепла.

– Но время шло, – продолжал человек. – Дожди и ветры сточили горы, которые отделяли местную жизнь от тамошней смерти. С запада подуло горячим дыханием огромной пустыни, раскинувшейся за грядой, которое принесло погибель для всего живого. Жара испепелила травы и останки животных и превратила их в прах, плодородную землю засыпало песком, и она в конечном счете сама стала безжизненным песком. Долина погибла, но родилась новая пустыня. Дело в том, мой юный друг, что и эту долину, и горы, и пустыню за ними сотворил Бог. Видимо, он забыл что-то учесть, и в конце концов долина, которую заселяли сотни тысяч существ, погибла.

Теперь Миронов снова оказался под проливным дождем в самом сердце чудовищной бури. После раскаленного солнца пустыни ледяные потоки воды казались просто невыносимыми, и он застонал от холода. Тем временем человек продолжал:

– Пустыня за горами уступила место океану, но здесь по-прежнему не было места ни для чего живого. И я вызвал эту бурю, чтобы воскресить долину. Дело это, сам понимаешь, долгое и хлопотное, но выполнимое. Дожди превратят пустыню в огромное болото, которое будет существовать очень долго, а затем высохнет и наполнит песчаную почву жизнью. Здесь снова прорастут травы и цветы, снова потянутся к небу деревья, а воздух наполнится благоуханием и звуками жизни. Где граница, разделяющая добро и зло? Что есть добро и что есть зло?

Человек замолчал. Он был по-прежнему недоступен ветру и дождю. Миронов озяб настолько, что даже мысли в его голове отказывались бежать сколько-нибудь ровно.


– Итак, Александр, теперь ты должен сделать выбор: жить или умереть.

Собравшись с силами, дрожащим от холода и страха голосом и едва шевелящимися губами Миронов сказал:

– Жить во имя смерти или умереть во имя жизни?

Человек опять рассмеялся, на этот раз заливисто и задорно:

– Ты очень точно описал сложившуюся ситуацию, друг мой. Но я бы сказал по-другому: хочешь ли ты жить и убивать, или ты предпочитаешь смерть, а я найду кого-нибудь другого?

Миронов закрыл глаза и мысленно проклял дьявола и самого себя.

– Не сквернословь в мою сторону, Александр – я и так проклят уже давно. А вот себя ты зря…

– Я хочу жить, – перебил его разглагольствования Миронов.

– Что ж, ты сделал выбор, человек!

Внезапно вокруг них поднялись стены из песка и грязи и закружились в грандиозном хороводе. Миронов и его хозяин оказались в центре гигантского смерча, где дождь прекратился, а ветер утих. Огромная воронка уходила всё выше и выше, пронзила бегущие тучи, всосала их в себя, поднимая в воздух тонны грязи.

– Суеверный страх сдался перед здоровым эгоизмом, – раздался голос, и Миронов в этот раз не смог понять, откуда он исходил, словно голос тоже стал частью смерча и теперь бешено вращался вместе с ним.

– Покажи мне свое лицо, – зачем-то крикнул Миронов. – Покажи мне свой лик, Сатана!

Теперь казалось, что смерч начал пульсировать, то сужаясь в диаметре, то резко расширяясь. Где-то в глубинах поднятой вихрем земли сверкали молнии, но грома услышать было нельзя – такой свист стоял вокруг.

Человек в спортивной куртке медленно повернулся. Ощущение пронзительного взгляда, которое испытывал Миронов всё время этого странного разговора, невероятно усилилось. Природные инстинкты кричали, что нужно во что бы то ни стало избавиться от этого давящего чувства, адреналин хлестал в кровь, и хотелось бежать, бежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от этого вселенского зла. Миронов побежал бы, если бы вокруг не вращался гигантский торнадо.

Лицо человека было в тени от низко натянутого капюшона. Но вот он поднял руки и снял капюшон. Расстояние в двадцать шагов каким-то образом исчезло, так что Миронов теперь мог протянуть руку и коснуться человека, но не сделал этого, потому что был заворожен метаморфозами, происходящими с его лицом. Оно менялось, превращаясь то в лицо дряхлого старика, то в лицо юной девушки. Оно плавно, но почти мгновенно перетекало из одного образа в другой. Молодой парень, пожилая женщина, темнокожая девушка… Лица европейские и азиатские, африканские и латиноамериканские. Они были незнакомыми, но среди них проскакивали смутно вспоминающиеся лица виденных когда-то людей. Скорость перетекания одного образа в другой постоянно нарастала, уже невозможно было различить и выделить какое-то одно лицо. Миронов словно загипнотизированный смотрел на этот странный калейдоскоп, пока не понял, что вглядывается в собственные глаза на собственном лице, и в ужасе отшатнулся в сторону. Образы менялись так быстро, что слились в нечто среднее, и это среднее оказалось лицом Александра Миронова, солдата-раба Сатаны.

ГЛАВА 7

Интересно, когда успела официантка сменить пепельницу за нашим столиком? Вроде бы только что я видел полную, с горкой, фарфоровую тарелочку, но теперь она была заполнена лишь на половину. На столешнице лежала начатая пачка "бонда", но кто её купил – я или мой собеседник, – вспомнить почему-то не получалось.

Парень рассказывал историю своего друга невероятно захватывающе, словно ты видишь всё собственными глазами. Бесспорно, он стал бы хорошим писателем. Вот только правдивость этой истории для меня тогда была не то что очевидной, а просто невозможной. Я жадно слушал, лишь изредка перебивая, и мне было интересно, что случится дальше, но слушал я историю не как детектив, а как будто я сижу в кинотеатре и смотрю хороший фильм: мне нравится фильм, и хочется узнать, как он кончится, но события, происходящие в фильме, я не принимаю за реальность – лишь выдумка автора.

Я не сразу сообразил, что Игорь остановил повествование и теперь с грустной улыбкой смотрит на меня, вертя между пальцами сигарету.

– Вы мне не верите, – утвердительно сказал он.

Я скинул с себя оцепенение и откинулся на спинку стула. Народу в кафе прибавилось, лишь пара столиков осталась незанятой. За стойкой бара сидели мужчины и потягивали пиво, в воздухе остро ощущался сигаретный дым. Заметив, что передо мной стоит почти полная кружка, я сделал глоток.

– Ты очень хорошо рассказываешь, Игорь. В этом-то и дело. Словно ты читаешь раскрытую перед тобой книгу. Я могу верить в Бога и дьявола, могу поверить даже в то, что твой друг сильно изменился, но всерьез относиться к твоему рассказу… Он слишком фантастичен, понимаешь?

Игорь медленно придвинул в мою сторону бумажный пакет, который всё это время лежал на нашем столике.

– Распечатайте его и взгляните на фотографии, – сказал он.

Я взял конверт и оторвал бумажный клапан, после чего достал небольшую стопку обычных – десять на пятнадцать – фотокарточек. То, что я увидел, сначала шокировало, а потом разозлило меня:

– Парень, ты издеваешься?

– Совсем нет, – скучно ответил Игорь. – Саня каким-то образом может проецировать свои мысли на фотобумагу. Эти снимки – то, что он видел собственными глазами, образы, помещенные из его головы на бумагу.

Я медленно, одна за другой, просматривал фотографии и приходил во всё большее смятение. Здесь были отсняты Евгений Сыраков, Сергей Михайлов, молодые люди, которых я не знал, девушка и многие другие люди. На некоторых снимках люди были мертвы – это очень даже заметно. Когда я увидел на фотографиях мертвого Сыракова и такого же мертвого Михайлова, то на миг подумал, что мой странный собеседник просто выкрал их из милицейского архива, но тут же вспомнил, что подобных фотографий я раньше не видел, хотя лично вел это дело.

Я просмотрел все снимки – всего около тридцати, – и начал по новой, но теперь более внимательно и беспристрастно. Я задавал Игорю вопросы по той или другой фотографии и получал краткие ответы. Так, на одном снимке был молодой парень с окровавленным лицом, съезжающий по стене; Игорь пояснил, что это его друг Владимир. Я вспомнил ту часть рассказа, где Миронов устроил драку в гостях. На четырех фотографиях можно было видеть ночную потасовку, в которой Миронов убил троих парней; качество изображений поразило меня настолько, что я чуть было не выронил снимки.

Таким образом, я посмотрел фотографии дважды, и был крайне растерян, потому что не находил ответа на вопрос: как подобное могло оказаться у Игоря?

– Но что было потом, когда он покинул наркоманский притон?

Игорь указал пальцем на изображение девушки.

– Саня убил её. Но не сразу. Сначала он с ней подружился.


Миронов открыл глаза и уставился в потолок. События вчерашнего дня прокрутились в мозгу со скоростью света; улыбка коснулась губ Миронова при воспоминании о последнем убийстве, но тут же исчезла.

Бог отрекся от тебя, можешь быть в этом уверен.

Миронов резко встал с кровати и застонал от боли, огненной стрелой пронзившей его голову. Странно, но он не помнил абсолютно ничего, что произошло после разговора с… самим Дьяволом, черт его дери. "Может быть, мне всего лишь приснилось?", – отвлеченно подумал Миронов, с трудом принимая вертикальное положение; голова гудела и готова была в любую минуту взорваться сотнями мелких осколков черепа и ошметками мозгов, тело покрыла сетка тупой ноющей боли.

Мысли о сне пришлось отбросить раз и навсегда, когда Миронов увидел кучу грязной одежды в углу комнаты. Одежда была явно в крови, уже запекшейся и превратившейся в темные и твердые пятна. "Похоже, вчера я сильно надрался", – решил Миронов и побрел в кухню, где в холодильнике всегда стояло пиво. От прохладного напитка стало полегче, и можно было даже думать, не опасаясь спровоцировать головную боль. Постепенно мысли набирали обороты и вот уже неслись с ошеломляющей скоростью, едва уловимые в своем полете. Миронов снова и снова прокручивал эпизод в выжженной долине; он не сомневался в существовании этого эпизода, как не сомневался в том, что стал кем-то… чем-то другим, но не человеком. Сознание этого не пугало, но даже возбуждало, будоража кровь. Ведь если трезво рассудить, то впереди открывались заманчивые перспективы, да наверняка он не первый и не последний стал таким.

Каким?

Кто он теперь?

Демон? Солдат Ада? Или раб Сатаны? Получеловек-полубес? Невообразимый мутант, как в фильме "Люди Икс"?

Скорее всего, всё сразу. Но что он должен теперь делать? Не пойдешь ведь в агентство по трудоустройству и не скажешь: "Здравствуйте, у вас не найдется вакансии демона-убийцы?"

Убивать во имя Ада.

Дьявол хотел, чтобы его новый рекрут занимался именно этим. Что ж, убивать – не самая сложная работа, когда у тебя за спиной такая организация как ОЗТ "Преисподняя".

Миронов улыбнулся собственному остроумию и прошел в комнату, чтобы одеть чистые вещи. Облачившись в черную водолазку и черные же джинсы-стретч, накинул сверху кожаную куртку (опять же черного цвета) и покинул свою квартиру, предварительно обыскав её на предмет наличных денег. Больше он никогда в ней не появлялся, никогда не видел свою мать и даже не думал о ней. Куча испачканной кровью одежды так и осталась лежать в углу комнаты, некогда принадлежавшей Александру Миронову.


Апрель выдался теплым. По крайней мере его начало. Чистое голубое небо сияло солнечным теплом, едва заметный ветерок колыхал недавно проклюнувшиеся листочки деревьев, воробьи небольшими стайками носились между домами и весело чирикали.

Миронов сидел на пластиковом стуле за пластиковым столом, что предприимчивые лица кавказской национальности уже успели выставить в скверике в трех кварталах от улицы Сиракуз. Обычно в начале апреля невозможно найти кафе под открытым небом, но заботливые мусульмане, здраво рассудив, что христианским трудягам после работы в теплый пятничный вечер захочется посидеть "как людям" и выпить пива, раскинули небольшой "лагерь" на пять столиков. Из стоявшего рядом павильона, служившего закрытым – зимним – кафе, играла музыка.

Теплые лучи весеннего солнца приятно ласкали кожу на лице Миронова, заставляя того жмуриться от удовольствия. Он подумал мельком, что если б был котом, то непременно замурлыкал. На столике стояли две пустые бутылки "Старого мельника", а третью Миронов держал в руке, изредка делая из неё большие глотки. Боль из тела ушла полностью, и он просто сидел и наслаждался погодой и пивом. Что делать дальше, Миронов не знал. Убивать людей не трудно, но сохранялось ощущение, что это как-то противоестественно, неправильно. Во всяком случае, не всех людей можно убивать; найти какого-нибудь опасного рецидивиста, которого ищет милиция, и оторвать ему голову – это правильно, но зачем лишать жизни, скажем, вон тех девиц?

Миронов наблюдал за стайкой девчонок, над чем-то смеющихся на другой стороне дороги, и параллельно рассуждал – лениво, с неохотой. Ему постоянно чудилось, что к какому бы выводу он ни придет, решение всё равно останется не за ним. Ведь он в конце концов лишь солдат, может и не рядовой, но уж точно не генерал.

Тем временем девушки пошли прочь – куда-то во дворы, но одна направилась в сторону кафе, должно быть, чтобы пройти через сквер. Когда девушка приблизилась, Миронов смог оценить её. Девушка была стройна, от природы красива и наделена такими выпуклостями и округлостями, лишь бросив взгляд на которые сразу хочется их потрогать, чтобы убедиться в их реальности. Рыжие волосы под "каре" колыхались в такт шагам, кожаная сумочка легко билась о бедро, походка была грациозной и в то же время будто бы уставшей. Девушка прошла мимо кафе, цокая каблуками зимних сапожек, мельком взглянув на Миронова – единственного посетителя, который беззастенчиво пялился на её высокую грудь под серым свитером, стройные ноги и аккуратную попку в обтягивающих джинсах.

"А я ведь давно не трахался", – внезапно подумал Миронов, ощущая накатывающее снизу возбуждение. Появилось дикое желание догнать красавицу и изнасиловать её тут же, в сквере рядом с кафе и дорогой, напротив квартирных окон. Возможно, Миронов и сделал бы так, пойди девушка дальше, но она обернулась и ещё раз взглянула на Миронова. В этот момент он увидел нечто вроде искры, вспыхнувшей между ним и рыжеволосой, и ощутил острое deja vu. Знай Миронов сам себя получше, он бы понял, что судьба девушки предрешена: жить ей осталось всего несколько часов.

Но Миронов ещё не научился анализировать свои новые ощущения. Он поднялся со стула и крикнул вослед уходящей:

– Девушка, разрешите вас угостить!

Рыжеволосая остановилась и посмотрела на Миронова. Было видно, что она колеблется, принимая решение, но вскоре её губы тронула улыбка, и она медленно пошла в сторону пригласившего её молодого человека. Миронов подбежал к ней и, деликатно придерживая под локоть, провел к своему столику.

– Что будешь? – спросил Миронов своим самым доброжелательным голосом.

– Сок. Апельсиновый, – ответил чудесный голос, немного низкий для молодой женщины. Через пару мгновений на столике уже стоял пакет апельсинового сока и пластиковый стаканчик. Обслужив девушку, Миронов сел напротив, уверившийся, что попал в историю, которая называется "Любовь с первого взгляда".

– Как тебя зовут? – спросила она и пригубила сок.

– Саня.

– А меня Маша. Рада познакомиться, – улыбнулась девушка.

Мария Воронцова – именно так звали девушку – относилась к тому типу юных бестий, что крутят романы с парнями исключительно по расчету. Нет, она не ставила перед собой цель найти богатенького старикана, чтобы вскоре стать богатенькой вдовой – это не приходило в её не отягощенную интеллектом голову, – но выбирала бойфрендов исключительно "при деньгах", имеющих классную тачку и, желательно, квартиру. Тех, кто попадал во власть её красоты, она опьяняла лаской и ложной любовью, а потом заставляла водить себя по клубам и кинотеатрам, различным вечеринкам и тусовкам, вытягивала из поклонников деньги на новые шмотки, дорогую косметику и парфюм. Вознаграждая каждую крупную денежную затрату ночью бурного секса, она манипулировала парнями словно марионетками. Когда кавалер ей надоедал, она бросала его безо всяких зазрений совести, оставляя гореть от любви, которую сама не испытывала за всю жизнь ни разу. Дочь родителей-инженеров, получающих мизерные зарплаты, она тем не менее причисляла себя к элите, высшему сословию, чья свобода не ограничивается ничем, а желания исполняются сиюминутно. В каком-то смысле Мария была таким же демоном, как Миронов.

И вот девушка почувствовала, что появился претендент на роль её нового друга. Конечно, Миронов не знал, что столкнулся с эгоистичной чертовкой, но незнание Маши относительно сущности нового знакомого было гораздо серьезней. Оно было фатальным.


Вопреки ожиданиям Маша оказалась крайне раскрепощенной девицей. Разговор в сквере незаметно для Миронова превратился в ужин в баре-ресторане, где бутылка вполне обычного с виду пива стоила почти полсотни "деревянных". Сколько провели они времени за милой беседой с многообещающими взглядами и улыбками Марии, он не знал, но теперь было около трёх часов ночи, и Миронов протискивался между беснующейся молодежью в поисках спутницы. Вокруг нестерпимо ревела однообразная электронная музыка, лазерные лучи и галогенные прожекторы чертили по головам танцующих невероятные зигзаги; смесь одеколонов и дух*в, табачного дыма, алкоголя и пота жарким потоком вливалась в лёгкие, убыстряя течение крови; где-то сверху конвульсивно дергался ди-джей в окружении почти обнаженных танцовщиц…

Уже полчаса они находились в клубе, и Миронов, ранее не принимавший участия в подобных массовках, выходил из себя от злости, когда очередной эпилептик с перекошенной от возбуждения рожей налетал на него в толпе. От громкой долбящей музыки разболелась голова и хотелось выпить, но денег проклятая Маша в карманах Миронова попросту не оставила. Последняя сотня, на которую, впрочем, здесь можно купить разве что пресловутую банку пива, одиноко мялась в заднем кармане.

– Я же сказал ждать меня у стойки, – сквозь зубы процедил Миронов, раздвигая руками веселящихся людей. Пять минут назад он отошел в туалет, оставив новую подругу у стойки бара, а теперь она исчезла. Искать её в дергающейся толпе было равнозначно поискам иголки в стоге сена. К счастью, ритмы танцевальной музыки стихли, уступив место медленной композиции. Б*льшая часть молодежи ушла с танцпола и осела за столиками баров, остались лишь обнимающиеся парочки, однообразно вращающиеся под мелодию. Миронов прищурился и в отдалении заметил рыжую прическу Маши. Она танцевала с каким-то парнем, беззастенчиво лапающим её ягодицы. Скрипнув зубами, Миронов направился к ним и по дороге оттолкнул какую-то девчонку, хотевшую пригласить его на танец. Девчонка по инерции налетела на танцующую пару, сзади раздалась ругань и крики, но Миронова это не интересовало. Он пересек танцпол, рванул партнера Марии за плечо, развернув его таким образом лицом к себе, и со всей силы вмазал ему в челюсть. Незадачливый паренек с обесцвеченными волосами улетел куда-то в сторону, догоняя собственные зубы, а Миронов схватил Машу за руку и повел к выходу из клуба.

– Саша, ты чё, сдурел? – возмущалась Мария, пока Миронов ловил такси. – Зачем ты его ударил?

Негодование девушки было ложным, как и все прочие проявления её чувств. Для себя она отметила, что её новый кавалер физически развит и агрессивен, настоящий мужик, которого можно использовать для решения вопросов, связанных с применением силы. Легкое возбуждение коснулось её, когда Мария представила, как выглядит этот парень в постели.

– Куда мы едем? – спросила она, когда машину наконец удалось поймать.

– К тебе, – пробурчал Миронов. – У меня голова разболелась от этой проклятой музыки.

Через двадцать минут они подъехали к дому, в котором Мария снимала квартиру. Ещё через три минуты они оказались в самой квартире, обычной двухкомнатной коробке, заставленной старой, но ещё вполне приличной мебелью. Миронов сразу прошел в зал и плюхнулся в широкое кресло, на удивление удобное и мягкое. В углу напротив стоял большой японский телевизор, одну из полок шкафа занимал музыкальный центр. Маша взяла пульт и включила его.

– Это тебе должно понравиться, – сопроводила она свои действия словами. – Всем нравится.

Внутренне приготовившийся к очередной порции электронно-психической атаки и от этого поскучневший с виду Миронов с облегчением услышал приятные голоса саксофона и акустической гитары, интимно соревнующихся друг с другом в красоте звучания. Что это за музыка, он не знал, но ничего не имел против, особенно после хаоса танцпола.

– Я сейчас, – томно проворковала Маша, поцеловала его в уголок рта и вышла из комнаты. Через пару минут раздался шум работающего душа.

Пока девушка смывала с себя пот танцев, готовясь окончательно покорить сердце новой жертвы искусством первоклассной постельной любви, Миронов пытался побороть мигрень размышлениями о прошедшем дне. Почему он стал искать девушку в этом клубе (из-за которого сейчас так сильно болит голова), а не взял какую-нибудь другую? Какая разница, с кем переспать? Слишком странна эта Маша. После первого же свидания, едва зная парня, она соглашается пригласить его к себе, да ещё недвусмысленно намекает на близость. И ведь не пьяна абсолютно, сколько ни выпила своих ликеров и коктейлей. Может быть, ты действительно влюбился, чувак? Люцифер несколько раз подряд лопнет от смеха, когда узнает. И всё-таки кольнуло же в сердце, когда Маша обернулась. Что-то такое было… непонятное. Все же любовь? Даже если и так, то эта любовь обречена, потому что жизнь – не сказка про красавицу и чудовище, где конец является классическим хэппи-эндом. Жизнь – штука, в которой не может быть любви между красавицей и чудовищем. Лишь ненависть. Она ненавидит, потому что боится животной силы, потому что брезглива и не хочет замарать свои чистые ручки о грязную шерсть. Он ненавидит, потому что завидует красоте и бесшабашности жизни, потому что понимает: даже малая доля дозволенного ей не дозволена ему… Черт, как сильно болит голова!

Миронов встал с кресла и начал мерить комнату шагами. В нем просыпалась злоба от бессилия что-то сделать с головной болью. Мыслительные процессы в мозгу затухали, уступали место пульсирующему кокону ярости. Через пару минут Миронов едва ли мог вспомнить, где находится, и лишь первородная агрессивная энергия наполняла его с головы до пят: она буквально ощущалась всем телом, каждой клеткой кожи и мышц, каждым волоском. Если бы в этот момент в комнате кто-нибудь находился, то непременно ужаснулся увиденной картине: симпатичный молодой парень в результате каких-то страшных метаморфоз превратился в нечто, что никто в мире не отнес бы к человеческому существу и даже примату. Потому что ни у приматов, ни у человеческих существ глаза не фосфоресцируют красным…

Щелкнул шпингалет и открылась дверь ванной. Из влажного облака пара в коридор выпорхнула Мария, одетая лишь в коротенький халатик, даже на вид кажущийся легким словно пух. Ступая изящными ножками по мягкому ворсу ковра, она направилась в комнату, где оставила Сашу – свою новую игрушку. Дрожь возбуждения прошла по спине и животу, когда она представила, как округлятся глаза у парня и напрягутся некоторые органы от вида дьявольски симпатичной девчонки с идеальными по всем стандартам формами. Но когда она вошла в комнату, то глаза округлились у неё.

Посреди зала стоял Саша, вокруг которого сгущался сумрак едва освещенной комнаты. Его лицо осунулось и побледнело, став похожим на лист бумаги, полусогнутые колени широко расставлены, пальцы на руках сжаты в плотные кулаки, из которых на недавно купленный палас что-то капало. Но самым страшным были его глаза: огромные, немигающие, источающие кроваво-красное сияние; кажется, зрачки были с вертикальным разрезом…

Миронов издал шипящий звук и оскалился, когда девушка закричала. Мгновенно изменившееся красивое лицо больше не привлекало, скривившийся рот походил на зев грязной пещеры, глаза готовы были вывалиться из глазниц, чтобы повиснуть на нервах. Захлебываясь от отвращения и злости, Миронов прыгнул вперед с шипящим "Сука!", сбил девушку с ног и вместе с ней повалился на пол. Затем сел ей на живот, уперся коленями в бьющиеся – словно пойманные в сеть птицы – руки и начал с силой опускать окровавленные кулаки на лицо Марии. Крики девушки скоро захлебнулись и утихли, лишь сопение и звуки ударов нарушали тишину квартиры в спящем доме. Когда Миронов наконец перестал избиения и поднялся, Маша была мертва. Все стены вокруг покрылись темными пятнами внутривенной жидкости и мозгов.

ГЛАВА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

– Не могу поверить, что всё это сделал ты.

– А видеокассета?

Я вздрогнул при упоминании об этой видеокассете – самом страшном фильме, который когда либо был записан на пленку. Хроника жестоких убийств, доказательство существования демонов, история превращения человека в беспощадное существо Преисподней… Эта запись не могла, никак не могла существовать, потому что я не верю во всё, что на ней есть. Не могут в окружающей меня реальности происходить такие события, потому что это идёт в разрез со всяческим здравым смыслом. Это невозможно…

Но видеокассета существует.

Существуют и фотографии.

А ещё существует Саня. Обычный с виду парень лет двадцати трех – двадцати пяти, разве что немного бледноват. Обычный с виду, но весьма и весьма необычный по своей сути. Мне приходится сомневаться, что даже внутренности у него такие же как у меня: кишки там всякие, печень, почки – наверняка всё по-другому. И уж точно – совершенно точно – у него другое сердце. Я не могу сказать, что у него нет сердца, потому что что-то ведь должно гнать похожую на кровь жидкость по сосудам его мутировавшего организма. Хотя… один черт знает, есть у Сани сердце, или нет.

– Будешь продолжать убивать? – спросил я.

Демон, которого я больше не мог назвать своим другом, сидел и пускал дымные кольца в чистый спокойный воздух сентябрьского вечера. На его лице не отражалось никаких эмоций, лишь полная расслабленность, а глаза – ужасные змеиные глаза с багровым сиянием – закрывали солнцезащитные очки.

– А что мне остается делать, Игорь? – ответил он и повернул голову в мою сторону, от чего у меня мурашки пошли по коже (сразу представил эти глаза). – В конце концов, убивать – моё предназначение, смысл моего существования.

Летнее кафе, в котором мы сидели, располагалось у самой кромки высокого обрыва, который уходил вниз на целых сто метров, где гранитные глыбы встречались с точащей их рекой. На другом берегу реки раскинулся огромный город, ещё не осознавший, кто его новый житель. Над водной гладью, обгоняя буксиры с гружеными и порожними баржами, носились и изредка кричали чайки, а где-то ниже по течению по железнодорожному мосту тяжело грохотал грузовой состав. Угасающий день обещал закончиться грозой – с запада шли тучи, пока маленькие и нестрашные, но вблизи наверняка огромные, с громом и молниями, с дождем и ветром…

– Тебе ведь нравится убивать, Саня, – кивнул я утвердительно головой.

– А тебе нравится дышать? – хмыкнул он. – Ты гоняешь воздух по легким только потому, что тебе так хочется? Или потому что от этого зависит твоя жизнь?

Я снова кивнул.

– Со мной тоже самое: я убиваю, потому что хочу жить. Может ты и думаешь, что я уже давно не живой, но сам себя я считаю существом живым, пусть и созданным смертью ради смерти. И как тебе необходим кислород, мне необходимо убийство.

Саня замолчал, когда подошла официантка и принесла на подносе очередные две кружки пива и чистую пепельницу, забрав при этом всю грязную посуду с нашего стола. Мне показалось, что официантка бросила пугливый взгляд на моего собеседника и чуть не уронила свой поднос, когда перекладывала его на другую руку. Возможно, она слышала наш разговор. Или как и я видит клубящуюся ауру сумрака вокруг Сани…

Мы взяли пиво и сделали по несколько глотков. Потом курили в полном молчании. Лишь затушив сигаретный окурок в пепельнице, Саня вздохнул и сказал:

– Перед тем как я уйду, дам тебе совет: не клянись. Никогда. Даже если твою клятву не услышит ни один человек, тебе всё равно придется её сдержать. Рано или поздно, но придётся.

Он выложил на стол деньги – плату за пиво. После чего поднялся, обошел стол и положил руку в черной перчатке мне на плечо.

– Жизнь слишком проста, чтобы быть сложной, и слишком сложна, чтобы быть простой, Игорь. Нет границы между добром и злом, есть лишь стереотипы – зачастую неверные. Поэтому живи своей жизнью и делай свой выбор, пока у тебя есть своя жизнь, пока есть что-то своё.

Рука демона убралась с плеча, и я услышал шаги, удаляющиеся в сторону выхода.


– Миронов! – первый раз за всю жизнь я обратился к нему по фамилии. – Почему ты всё рассказал мне?

Он обернулся. Высокий парень с абсолютно белыми волосами, одетый в кожаные штаны, кожаный пиджак и кожаный плащ почти до пят – всё черное, – он своим видом внушал ощущение грозной стихии, могучей бури, первобытной силы. Таким он и являлся сейчас, демон планеты Земля, солдат и раб Ада.

– Ты был моим другом, – сказал он, но я готов поклясться, что при этом он не шевелил губами.

Точнее, я не буду клясться.

Никогда.


– Значит, он сам тебе всё рассказал?

– Да.

– И чтобы ты поверил, он сделал эти фотографии и записал видео?

– Да.

Разговор стал больше напоминать допрос. Видно было, что Игорь устал, да и я, честно говоря, уже плохо соображал. Слишком много информации поступило в мой без того нагруженный мозг, и я уже не мог ответить наверняка, была ли информация ложной.

– Я знаю следователя, который в прошлом году вел дело о убийстве Воронцовой. Вспомнилось, что она была не только убита, но и изнасилована. Точнее, сначала убита, а потом изнасилована.

Поморщившись от собственных слов, я в очередной раз взял пластиковую коробочку с магнитной пленкой внутри и повертел в руках. Не знаю когда, но у меня появилось желание вставить её в видик и просмотреть.

– И почему ты решил, что он хочет тебя убить? – вспомнил я начальную часть нашего разговора. Игорь как-то странно посмотрел на меня. Туманные глаза раскраснелись, шевелились губы. Видно было, что от волнения и алкоголя парень слегка "не в себе". – Я имею ввиду то, что прошло полгода как ты видел его в последний раз, и лишь теперь подумал, что он хочет убить тебя?

– А что бы вы подумали на моём месте? – в голосе Игоря послышались истерические нотки. – Он убийца. Он сущий демон. Он будет убивать, пока не убьёт всех.

– Тише, тише, – остановил я его, оглянувшись на помещение бара, в котором уже собралось много людей, и кто-нибудь мог нас услышать и посчитать полоумными. Хотя из нас двоих уже был один полоумный, и я искренне пожалел молодого парня: слишком сильные эмоциональные переживания ему пришлось преодолеть, и психика не выдержала.

Впрочем, сейчас я не уверен и в своей…


Вот и всё, что мне известно о данной истории. Остается добавить, что Пономарев вскоре после разговора со мной совершил самоубийство. Никаких прощальных записок он не оставлял. Мать Александра Миронова не смогла смириться с пропажей сына и сейчас прикована к больничной постели. Врачи говорят, что второго инсульта она не переживет. Бывшие друзья Миронова, насколько я смог выяснить, ведут нормальную жизнь студентов и ничего не подозревают.

Что касается меня, то я продолжаю работать в органах. Правда, у меня появился ряд фобий, и думаю, что если не возьму отпуск и не съезжу куда-нибудь подальше, то абсолютно точно съеду с катушек. С уважением, Игорь Николаевич.


P.S. Мне кажется, что этого небольшого рассказа вполне хватит для вашей книги. Не советую вам смотреть видеокассету с буквой "Д". Убедитесь наверняка, что готовы рискнуть собственным здоровьем.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Вечерняя, почти ночная гроза – что может быть чудесней? Притихший, оглушенный город не может уснуть и ворочается с боку на бок, кутаясь в одеяла. Даже автомобили, эти всепогодные средства передвижения, не в силах преодолеть преграду, которую создал дождь. Тысячи, сотни тысяч, миллионы водяных струй низвергаются с неба серыми стрелами; капли бьют по остывающему асфальту, забирая последние крохи тепла, лупят барабанной дробью по стеклам и карнизам, прибивают траву к самой земле, напоминая ей, кто рожден летать.

И падать.

Капли бьют по лицу, но я их не чувствую. Я не могу чувствовать. Лишь знаю, что они есть; и они помогают мне. Даже не приходится руками срывать этот последний клочок давно мертвой кожи. Дождь сам аккуратно, с точностью пластического хирурга освободит моё лицо от бесполезной тряпки.

Игорь.

Кто это? Человек, помогший мне снять с себя кожу. Я не дотянулся до спины, и он помог мне. Эта проклятая кожа сильно болела, и мне пришлось срывать её с себя большими кусками. На всём теле. Теперь у меня есть нечто более лучшее, чем кожа. Чешуя. Крупные антрацитовые чешуйки покрывают меня с ног до головы. Всполохи молний отражаются в них, водяные струи плавно но стремительно бегут по моему новому покрову. Моей броне. Моим доспехам. Ведь теперь я солдат…

Теперь я демон.

Раскаты грома распугивают всякие сны. Сны прячутся по углам, уходят в свою страну Сновидений, потому что боятся грома. Гром их убивает. А люди не спят. И это правильно: пусть не спят в эту последнюю грозу. Ведь для кого-то из них она будет последней…

И готов поклясться, кто-то так и не уснёт этой ночью.

Клянусь.


Красноярск, март – май 2003 года.


home | Клятва | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу