Book: Пепел Снежной Королевы



Эля Хакимова

Пепел Снежной Королевы

Купить книгу "Пепел Снежной Королевы" Хакимова Эля

Где мой венок из роз? Мы– лицевой узор ковра метаморфоз. Смерть ткет его с изнанки.

Жан Кокто

Посвящаю маме

Часть I

ЗНАКОМСТВО

Глава 1

Куки поливала своего любимца. Фикус Робуста с жирными сочными листьями темного зеленого цвета придерживался чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Он важно стоял между двумя самыми роскошными гробами. Скорее всего, фикус воображал, что это они его украшают, а не наоборот.

Дорогущие «ящики» вряд ли мог себе позволить житель маленького прибрежного городка. Разве кто из знаменитостей озаботится приехать как раз перед смертью в это захолустье.

Хотя вряд ли сию эксцентричную звезду похоронят там, где она изволит скончаться. Ну и напрасно! Ведь ей бы страшно повезло со скидкой на второй гроб. Для этого, разумеется, пришлось бы умереть в компании своей второй половины.

Первым услышал слабое бормотание фикус. Его листья настороженно напряглись. Куки замерла, прислушиваясь.

– …о, зачем же ты Ромео! Покинь отца навеки и отрекись навеки от имени родного, а не хочешь – так поклянись, что любишь ты меня, и больше я не буду… [1]

– Капулетти, – закончила Куки, открывая крышку одного из гробов, стоявшего прислоненным к стене.

На атласной подушке цвета слоновой кости покоилась прелестная головка Мишель. Сама она находилась тут же. Нет, она конечно, странная, Питер неоднократно предупреждал об этом Куки, печально вздыхая по поводу своего семейного несчастья. Единственная дочь, и такая… нездоровая.

Странные «каникулы» (трижды за четыре года, что Куки работала в похоронном агентстве Питера Эммерсли) проводились этим существом неполных шестнадцати лет отнюдь не на курортах. Как выяснила Куки почти сразу же, девочка отлеживалась в ближайшей психиатрической клинике Инсайд-Хилл.

– Куки! – беззаботно воскликнула Мишель. Она еще пребывала в образе, судя по умильно распахнутым глазам и нежной средневековой полуулыбке, витавшей над ее губами четкого рисунка в виде тисового лука пиктов.

«Губы интересные, – подумалось Куки. – Вообще вся она словно создана для позирования прерафаэлитам [2]. Как раз с такой физиономией и плавать в ручье с охапками травы или заглядывать в волшебное зеркало в поисках смерти» [3].

Мягкие белокурые локоны длинных волос, огромные фиалковые глаза с драматическими тенями на слегка припухших веках. Выражение сосредоточенной напряженности и предчувствия трагической судьбы не покидало бледного лица Мишель.

«С этой девушкой ничего хорошего в будущем случиться не может», – покачала головой Куки, разгоняя дымку инфернальности, источаемую Мишель.

– Мишель, что ты здесь делаешь? – строго спросила Куки.

Скорее всего, Питер вызвал ее заняться маникюром очередного клиента. Мишель здесь были не рады, если только та не должна была выполнять свою работу.

Жила она в квартирке, которую родители снимали для своей дочери, так мало оправдавшей большие надежды, возлагаемые на наследницу похоронного дела Эммерсли, процветавшего вот уже двести восемьдесят лет. «Бедная девочка», – вздохнула Куки.

В общем-то, Мишель не была сумасшедшей. Она не бросалась на людей, не одевалась более вызывающе, чем прочие подростки. Даже профессию имела – она была маникюршей.

Единственное, что она делала несколько чаще, чем остальные, – самоубийства. Вернее попытки самоубийства, которые предпринимались ею в моменты кризиса и нервных срывов. То есть уже несколько десятков раз.

– Тебя ждали. – Очаровательно! Так-так… – О, Куки, ты нам очень-очень-преочень нужна!.. Запри же дверь и плачь со мною вместе, ни жизни, ни надежды, ни любви…

Куки захлопнула дверь, вернее крышку гроба. Однако плакать вместе с кем бы то ни было не входило в ее намерения. Она глубоко вздохнула и, помедлив, снова открыла гроб.

«Надо срочно ее выковыривать отсюда. Пока Питер не узнал, как используется главный предмет его гордости». – Но не успела Куки сказать и слова, как девушка начала снова:

– Куки, Куки, ну же, я помню, ты в школьной постановке играла брата Лоренцо!

– Ну и что? – оторопела Куки, это было тысячу лет назад, и спохватилась: – Я, разумеется, помогу. Только тебе надо выйти отсюда, и немедленно.

– Ну вот, – обрадовалась Мишель, – мы хотим, чтобы ты нам помогла!

– Да кому же вам? Мишель, немедленно отсюда выходи.

– Выходи. – Мишель скомандовала тоном Куки, но тут же, спохватившись, опять перешла на поэтический шепот: – О, выйди, мой любимый!

– Что ж, пусть меня застанут. Пусть убьют! – Куки подскочила на добрых полметра от неожиданности, когда открылась крышка соседнего гроба. – Привет, о смерть! Джульетта хочет так.

«Смерть» с изумлением созерцала обитателя второго гроба. Ромео был не менее странным, чем его возлюбленная. Собственно, парень мог бы побороться с ней за звание самого необычного существа, виденного Куки до сих пор.

Одет он был в мятую, застегнутую до подбородка куртку, капюшон которой придавал бы облику налет криминальности, будь фигура ее обладателя чуть менее… мальчишеской.

Может, поэтому; может, потому, что под вязаной шапочкой было скрыто почти все лицо, а из широкого ворота выглядывала тонкая шея; может, потому, что он был значительно ниже и тоньше самой Куки, которая отнюдь не была миниатюрной, – но дружок Мишель выглядел просто пацаном. Пугаться его было смешно.

Актерскими способностями он обладал в неизмеримо меньшей степени, чем Мишель, но, видимо, искренне верил в каждое слово, которое произносил слабым неверным голосом. Казалось, что разговаривал он редко. Так редко, что каждый раз сомневался, справится ли его речевой аппарат с непосильной задачей.

– О, помоги же нам! – снова вступила Джульетта со страстностью, восполнявшей нерешительный голос Ромео еще и с излишком.

«Так, пора заканчивать эту комедию», – подумала Куки.

– Венчать я вас не буду! – Был же предел человеческому терпению.

– Ой, нет, нет! – Мишель обрадованно замахала руками. Она еще и покраснела, скромно опустив глаза долу. – Нет, я хочу, чтобы ты занялась расследованием. Ну, как ты умеешь.

– Как… – Куки задохнулась. Она-то до сих пор наивно полагала, что ее маленькая тайна никому не известна. Оказывается, известна. Куки продолжила уже вкрадчиво: – Расследования, значит…

Вполне возможно, что девчонке ничего не известно. Может, она что-то там навоображала себе и вовсе ничего не знает о том, чем занималась Куки в свободное время.

– Я знаю, что ты настоящий детектив. Ты расследуешь жизнь наших мертвецов. – Наивная радость этой чокнутой Джульетты уже начинала выводить из себя. А та между тем поясняла: – У меня есть ключи от твоего рабочего стола, ты несколько раз оставляла там папки с делами.

– Н-да-а-а… – тяжко вздохнув, Куки решила, что выслушать Мишель ей все же придется. Хотя бы для того, чтобы узнать, что еще той известно. И от чего еще у нее есть ключи. Кто знает, может, у этой ненормальной есть ключи и от дома Куки. А там, в ее комнате под кроватью, в больших шляпных коробках хранятся не только дела, которые Куки вела последние годы.

– Так вот, мы хотим, чтобы ты узнала – кто он. – Мишель выбралась из своего убежища и подтолкнула вперед Ромео.

– Чудесно. – Куки покорно развернулась к юноше: – Ну и кто же ты? Как тебя зовут, мальчик? – Ситуация становилась все удивительней.

Влюбленные переглянулись, и Мишель, наконец, поняла, что Куки сделала неверные выводы.

– Да нет же! Это Кей. Мы познакомились в Инсайд-Хилл, – Мишель легкомысленно махнула рукой, будто речь шла о прогулочной яхте местной туристической компании или ежегодном благотворительном вечере самых уважаемых людей графства, – уже очень давно. В журнале он помечен как «больной К.», вот все его и зовут Кей. Но нам надо узнать о его семье… – Мишель пыталась сообразить, что бы еще такого попросить у «золотой рыбки». – Из какого он города, как его зовут по-настоящему, есть ли у него родные… ну и все такое.

– Ясно. Может, лучше в полицию? – Куки явно хваталась за соломинку. Никто с этими психами серьезно говорить не будет, это ясно как день.

– Нам нельзя в полицию. – Куки заметно помрачнела. А вдруг он преступник?

– Он ничего плохого не делал, нет! – Как будто угадав ее мысли, воскликнула Мишель. – Его мучили там, в клинике. И я решила, что надо уходить. Вот он и сбежал. Правда, он очень смелый? – Она с гордостью погладила мятый рукав друга.

– Он мой кумир, – саркастично заверила Куки и тут же категорично заявила: – Но заниматься расследованием я не буду.

Тягостное молчание долго ничем не нарушалось. Фикус с любопытством вытягивал свои листья, жадно впитывая тягучую атмосферу этого необычного разговора.

– Тогда мы погибли. – Мишель, взяв за руку своего возлюбленного, героически подняла голову с изумительной красоты глазами, локонами и всем, что полагалось иметь настоящей красавице, приготовившейся лицом к лицу встретить свою неминуемую погибель. Через секунду она добавила: – Мы все. Я все про тебя расскажу. Некоторые документы и фотографии в той папке вряд ли были отданы их бывшими владельцами добровольно.

Глава 2

– С таким же успехом ты мог бы обратиться к Маккормику, Кинроссу и еще многим другим. – Энгус, граф Монтроуз, устало откинулся на подушки. Яркий свет дня, пробивавшийся даже сюда, за тяжелые альковные занавесы, тревожил его уставшие глаза, отнимая и без того немногие оставшиеся от изнурительной борьбы с болезнью силы. – Не думаю, что открываю тебе секрет.

– Но, милорд… – Узкое напудренное лицо Корки казалось еще более бледным и узким из-за огромного рогатого парика, введенного в придворную моду молодым Георгом.

– Я просто показался тебе более доступной добычей, – не утруждаясь выслушиванием возражений, продолжал задумчиво Энгус.

– Да. Гниющей и разлагающейся, но все же добычей. Я ведь шакал, – Корки оскалил зубы, белоснежные на фоне подкрашенных кармином узких губ, – падальщик. Но вы мне всегда платили, разве это не есть признание?

– Я многим плачу. Секретарю или Крысолову, например. С единственной разницей – они свою плату зарабатывают.

– Милорд, вы предлагаете мне убивать крыс? – Осторожно посмеиваясь, молодой человек выпрямился из легкого полупоклона. – Кто знает, может, я именно так и поступаю.

– Не мели ерунды, Корки. Ну, как там Эдинбург, что при дворе? – вздохнув, переменил тему старик.

– То же, милорд. Скука, интриги. Правящий кабинет все больше склоняется к военному решению пограничного вопроса. Вы, я надеюсь, не с отступниками? – Он, уже более расслабленный и спокойный, прошелся к стрельчатым окнам, забранным в мелкий переплет.

Отвернувшись, Корки незаметно приложил надушенный платок к губам и снова спрятал его за широкий отворот обшлага. Сегодня он постарался выглядеть как можно лучше. Бархатный камзол с разлетающимися полами был чудесного бирюзового цвета, самого любимого матушкой оттенка.

Все части его гардероба от парика до чулок и кожаных туфель с золотыми пряжками и внушительными каблуками (Корки был тонким и гибким, но невысоким молодым человеком) были приобретены в счет никогда не оплачиваемого кредита.

Перчаточники и парфюмеры, портные и парикмахеры давали ему в долг, довольствуясь жалкими крохами и рекомендациями многочисленным придворным модникам, которых Корки поставлял им в качестве клиентов.

– Отойди от окна, мальчик. И будь любезен, беседуя со мной, смотреть мне в глаза. – Энгус даже не скрывал презрение к просителю. – Что с поручением?

– Ах это… Право, не понимаю, к чему вам этот отживший свое… – Корки кинул быстрый взгляд в сторону алькова. – Сейчас в моде уже совсем другие настроения, полагаю, новая партия стоит большего доверия для вложения средств.

– Твое мнение меня интересует меньше всего. Итак?

– Он определенно за коалицию.

– Понятно. Это все, с меня довольно твоего общества. Секретарь ждет тебя. Ступай. – Энгус махнул рукой в сторону Корки и тут же, казалось, забыл о его существовании.

– Леди шлет вам свою любовь, – поспешил Корки. – Она сейчас недалеко.

– Вот как? – испытующе посмотрел на Корки Энгус. – Все так же блистательна, смею надеяться?

– О да, милорд. Как всегда. Она спрашивала, нет ли у вас э-э-э… – Корки напряг память, – «Практической теософии» Гитхеля?

– Она прекрасно знает, что есть. И…

– Не одолжили бы вы ей эту вещицу на время? – просительно, впервые за время своего визита, произнес Корки.

– Ах, проказница, еще надеется обрести вечную жизнь вслед за вечной молодостью. – Энгус, печально улыбнувшись после непродолжительного молчания, согласился: – Скажи секретарю. Вернуть можете с посыльным.

Поклонившись в последний раз, молодой человек вышел из спальни. Только когда с осторожностью прикрыл за собой высокие двери, он позволил себе изменить лицо.

Исчезла мина ироничной вежливости. Глаза, холодно прищуренные, обрели выражение глубокой задумчивости. Накрашенные губы сжались в упрямой и презрительной полуулыбке.

«Старый интриган явно что-то замышляет. Матушка напрасно недооценивает этого „провинциального медведя“».

У Корки не такие хорошие карты на руках, чтобы делать неверные ставки в этой игре. Он шел коридорами мимо залов, на стенах которых были развешаны длинные рапиры, мечи-бастарды [4], близнецовые рапиры («Довольно недурные», – заметил Корки про себя), переселившиеся сюда с тех пор, как методы «старого» фехтования себя исчерпали.

Ему вернули Малышку, как он называл свой трехгранный клинок, редкий среди напыщенных дворян, ценивших оружие за красоту, а не за боевые достоинства. Они носили свои рапиры с плоскими клинками, зато щедро инкрустированные драгоценными камнями, больше как украшение. Для Корки же это был отнюдь не аксессуар.

Он всегда был даже не бедным, нет, а нищим. С детства познав все тяготы существования незаконнорожденного, полагаясь только на свою шпагу, имя матушки и жалкие подаяния сиятельных особ, Корки не был своим ни при дворе, ни в богатых поместьях. Не был он своим и в среде адвокатов, секретарей или военных. Ниже одних, выше других – везде он был презираем и с трудом терпим.

Оставался на плаву он исключительно благодаря своим талантам, ловкости и врожденному чутью. Чутью, которое позволяло ему держаться победителей и вовремя отходить в сторону от побежденных. А также терпеливо сносить унижения от тех, кому пока не мог отомстить.

На его личном счету было несколько дуэлей. Несметное количество врагов, даже не подозревавших о своем статусе в жизни столь незначительной особы, как томный и неизвестно на что живущий незаконнорожденный Корки. Ни одного друга. Такой роскоши он себе позволить не мог.

Ни одна приличная семья не выдаст за него свою голубку дочь – с приданым, разумеется. Ни один из предполагаемых отцов – а с матушкой надеяться на определенность в таком вопросе не приходилось – не оставит ему наследство. В сущности, никакого будущего у него не было.

Он и не ждал ничего. Он просто жил. Ежечасно борясь за свою жизнь, за возможность вращаться в высшем обществе, за благополучие матушки. Циничный, хладнокровный, терпеливый.

Лишенный еще при рождении чести, в раннем детстве сердца, в нежном отрочестве души, в безрадостной юности надежды, он шел по жизни, мягко ступая в неоплаченных башмаках по мрамору чужих дворцов и замков.

Одинокий, всегда готовый отразить удар врагов или поживиться наличными за исполнение частных поручений.

Пройдя анфиладой через несколько дверей, которые раскрывали перед ним невидимые слуги, Корки вошел в кабинет секретаря. Это сословие он презирал более других еще и потому, что служба для него самого была единственным выходом из неопределенного положения. Однако Корки никогда не думал променять свои тревоги на мизерную, но стабильную плату за такое унизительное служение.

– Милорд, – встав из-за стола, поклонился ему секретарь, – чем могу служить?

– Разыщите Гитхеля «Практическая теософия». Я буду ждать в карете, поторопитесь.

– Слушаюсь, милорд.

– Никаких писем в столицу? – высокомерно поинтересовался Корки, разглядывая свои отполированные ногти.

– На этот раз нет.

– В таком случае, кланяйтесь графу, – бросил молодой человек, принимая кошель с золотом из рук секретаря. Не глядя и не проявляя интереса к содержимому, Корки убрал сумку с деньгами за пояс.

Гулко стуча каблуками по обманчиво пустым каменным коридорам, Корки вышел из холодного замка на по-весеннему теплое солнце. В карете его дожидался мистер Ролли.

– Ну как, сэр, удачно? – с тревогой метнулся к нему почти лысый полный камердинер в засаленном сюртуке и c узелком на коленях.

– Считай, – бросил ему кошель господин, откинувшись на спинку бархатного сиденья. Корки задумчиво рассматривал фасад подъездных ворот замка с выложенным из того же серого камня старинным гербом.

– В этот раз опять всего пятьдесят соверенов, – быстро управившись, отчитался слуга. – Может, секретарь удерживает часть для себя?



– Нет. И в этот раз никаких писем, – сосредоточенно о чем-то размышляя, ответил господин.

– Я на всякий случай захватил вещи из гостиницы, можем не возвращаться.

– Нет. Еще одну ночь заночуем здесь. Завтра в путь.

В карету постучали. Слуга, вздрогнув, уронил узелок с колен. Деньги, цепко сберегая в руках, он прижал к груди. Корки, даже не открыв глаз, сохранял все ту же расслабленную позу и не шевелился.

Пугливо выглянув в окно кареты, камердинер принял у молча поклонившегося слуги тяжелый фолиант. Вопросительно взглянув на Корки, он торопливо обернул книгу пледом, поместив ее рядом с узлом вещей, и, не ожидая приказания господина, постучал в стенку кареты, давая разрешение трогаться.

Глава 3

Договорившись, что дождутся на улице, пока Куки закончит работу, любители Шекспира покинули пределы конторы Питера.

Мишель заверила, что сделала маникюр миссис Смоук, недавно почившей и оставившей безутешно скорбеть мужа, внуков и сестру. Венки от их имени Куки уже сделала, и, собственно, задерживаться здесь больше не было причин.

Все цветы политы, заготовки для букетов сплетены… На всякий случай осмотрев ящики своего стола, ключи от которого, как ей теперь стало доподлинно известно, могли оказаться у кого угодно, она набросила пальто и вышла в прохладную, гладкую как стекло темень предзимнего вечера.

Куки еще надеялась отговорить Мишель прибегнуть к ее услугам. Однако вид притаившихся за ближайшим углом Ромео и Джульетты эту призрачную надежду безжалостно рассеял. Куки мужественно решила по крайней мере выслушать их.

Немного поразмыслив, она повела парочку к себе домой. Отца, скорее всего, еще нет. А в кафе или на любой другой нейтральной территории их беседу, которая, по сильному подозрению Куки, будет походить на разговор Болванщика с Мартовским Зайцем, рискуют услышать ни в чем не повинные люди. «Я буду мышью Соней» [5],– решила Куки.

На улице заметно похолодало. Мишель стала совсем синей и тряслась как электрическая зубная щетка. Парня, казалось, мало заботило что-либо помимо блокнота, в который он строчил что-то с неимоверной скоростью.

Он так и продолжал выводить каракули, пока Куки тащила парочку к себе, с каждым шагом все больше и больше ругая себя: «Ну, собственно, чего я испугалась! Кто поверит сумасшедшей девчонке?! Мало ли какой бред она несет…»

К тому моменту, когда молодые люди прошли в дверь, распахнутую перед ними хозяйкой этого довольно большого, старого и несколько запущенного дома, она твердо решила им отказать.

Проведя гостей на кухню, Куки включила чайник и только тогда сняла пальто. Ногой в суровом ботинке смела со своего пути осколки чашки, которую разбила во время утренней ссоры с отцом.

Предчувствие неминуемых изменений, которые могут превратить ее привычную жизнь в такие же точно осколки, захлестнуло Куки. Справившись с порывом убежать в свою комнату и забраться под кровать, она восстановила дыхание.

Куки строго уставилась на гостей, севших за стол. Ромео по-прежнему уделял внимание своей записной книжке гораздо больше, чем всему окружающему. Мишель продолжала трястись, рискуя растерять все зубы, – так она ими выстукивала. Еще бы, фривольный шарфик (вряд ли даже шерстяной) на тонкой шее был самой теплой вещью в ее странном гардеробе.

«Н-да, жалкое зрелище представляют собой шантажисты», – покачала головой Куки. Выставляя кружку с дымящимся чаем, в который плеснула хорошую порцию отцовского бренди, она осторожно заглянула в книжечку Ромео. Там не было ничего интересного. Столбики цифр, ни одной буквы. Считать он, видимо, умеет. А вот владеет ли грамотой?

– Гм-гм, – откашлялась Куки, – значит, так…

Мишель, согревшись, разомлела. Она, счастливо улыбаясь, сидела рядом с Ромео. Обеими ладонями девушка обхватила горячую кружку. Ногти на тонких пальцах были обкусаны до крови.

– Ах, брат Лоренцо, вы так добры!

Куки раздраженно повертела кружку на столе, дав себе слово, что еще одна цитата из Шекспира – и чая допить она им уже не даст. К черту правила хорошего тона!

– Куки, можно я посмотрю твои руки? – Мишель удалось удивить хозяйку в очередной раз. Не дожидаясь разрешения, девушка взяла руку Куки, напряженно лежавшую рядом с кружкой. – У тебя очень хорошие руки. Правильные. Вот здесь и здесь – много мужского, это логика и отвага. Форма ногтевой пластинки говорит о решительном характере. Ты верная Куки, я бы хотела быть твоим другом. Большие потери, но они уже были. Настоящий талант… Но ты его не используешь, жаль…

– Ну довольно. – Куки выдернула руку. Немудрено, что у девчонки почти не было живых клиентов. Мало кому понравится, что все тайны так запросто могут быть прочитаны посторонним человеком. И ведь наверняка сказала далеко не все, что увидела. – Ты бы другу своему погадала.

– Не могу, – вздохнула Мишель. – Все, что я вижу, – это наша любовь друг к другу.

– Ну а чего же больше? Зачем вам знать все остальное. – Куки покачала головой. – Многие знания, многие печали…

– Надо, – Мишель упрямо выставила подбородок. – Я думаю, это ему поможет. Он, видишь ли, э-э-э… немного не такой, как все, ну, как ты и я.

– Я это заметила, – одернула ее Куки, слегка разозлившись, что ее саму уравняли с официально признанной «нездоровой» девушкой. – Вы бы сначала пробовали прочесть карту пациента… И вообще, что-то должны были сказать медсестры, врачи?

– Ничего. Никто не знает ничего. Уилфред вскрыл замки в архиве, я предполагала, что там найдется информация…

– Стоп, стоп. Кто этот ушлый взломщик?

– Он не ушлый. – Мишель оскорбилась. – Он тоже живет в замке.

Час от часу не легче. Живет в замке – в переводе «такой же псих». Клиника размещалась в старинном замке, бывшие владельцы которого повелевали всеми окрестными землями многие века.

– Кея даже держали отдельно от остальных.

– Н-да… – Куки опасливо отодвинулась от Ромео. На всякий случай. Надо же было влипнуть в такое дело… Стоп! Она уже занялась этим делом? Похоже, да. Куки покосилась на Мишель: – Он случайно не буйный? С огоньком не балуется?

– Нет, что ты! – испугалась Мишель. – Он тихий. Даже слишком.

– Ну хорошо. Я подумаю. А теперь, марш по домам.

– Но, Куки, ему ведь негде жить! – Фиалковые блюдца быстро наполнились готовыми пролиться слезами. – Я думала, ты сможешь… найти ему жилье. Безопасное. Он ведь сбежал…

– А разве это не ты его спасешь?! – Куки уже давно перестала удивляться окружающим, но эта парочка ее доконала.

– Мы ведь еще не венчались, брат Лоренцо, – покраснела Мишель.

«Так. Надеюсь, и не будете. По-крайней мере при мне».

– Ну хорошо, хорошо. Пусть переночует на чердаке. – И остановила бурный поток благодарности: —Только под замком!

– Он тебя даже не слышит. – Мишель грустно погладила рукав Ромео. – Он только меня и замечает. Иногда…

Дождавшись, пока голубки нежно распрощаются, Куки препроводила нового жильца на мансарду.

– Постельное белье в шкафу. Туалет-ванная в дальнем конце, – инструктировала она.

Гость сидел в углу, устроившись прямо на полу. Ни шапку, ни куртку он так и не снял. Куки сильно сомневалась, что мальчик слышал, о чем она ему говорила. Ну и как она будет расследовать это дело?

Впрочем, он был ненамного более молчаливым, чем все предыдущие ее клиенты.

Сад ему понравился чрезвычайно. Слишком старый и слишком запущенный – как раз как он любит. Повинуясь безотчетному порыву, он, сначала остановившись, все же решился открыть калитку в каменном заборе и зайти внутрь.

Под деревьями толстым укоризненно шуршавшим ковром лежали листья. Но и они не смогли полностью скрыть неприлично зеленую траву. В любое время года трава здесь была живого изумрудно-зеленого цвета. Такая уж страна.

Прошел через стеклянную дверь в наполненную лунным светом и старыми вещами гостиную. В кухне на полу лежали осколки битой посуды. Опять никакой пыли или других следов запустения.

Впрочем, он уже привык к тому, что, сколько бы времени ни прошло с катастрофы, заставившей исчезнуть все человечество на планете, все всегда и везде выглядит так, будто люди вышли буквально только что. По крайней мере в тех домах, в которых он уже побывал.

Он еще не совсем потерял надежду найти хоть кого-нибудь. Но только домашние животные, истосковавшиеся по человеческому слову и ласковому жесту, с благодарностью приветствовали его общество.

Наверное, скоро умрут без еды, думал он, все же оставляя на произвол судьбы птиц, котов и собак. Потеряв все человечество, жалеть их уже не было сил, сердце осталось только одно.

Качая головой, он собирал осколки с пола. Можно попробовать склеить. Это было уже никому не надо, но ему приятно оставлять место, где он находил временный приют, не таким же, как до его визита, а лучше.

«Итак, что мы имеем здесь? Старый дом. Надо бы осмотреться внутри, дом создает ощущение небольшого, но вполне вместительного сооружения. Ему, вероятно, не менее двухсот лет. Теперь строят совсем иначе». Кстати, он предпочитал останавливаться не в современных домах, а вот в таких – заслуженных и со своей историей, настоящих Домах.

Почему-то и хозяева в них обитали интересные. «Посмотрим, кто жил здесь. Может, семья? Найти бы альбом или хотя бы фотографии на стенах… Так, вот, вижу».

Маленькая девочка настороженно смотрит в объектив. На коленке грязное пятно, из-под косынки в цветочек, сбитой на ухо, в одну сторону выглядывает прямая соломенная челка. Маленькая хулиганка – он уже полюбил ее.

В руках свернутый в трубку журнал. Ей, верно, лет около шести, умные, ясные глазенки. Фотография была черно-белой, но он уже многое мог представлять – пусть глаза будут зелеными. В конце концов – кто может возразить или проверить! Все будет таким, как он захочет. Быть почти Богом почти приятно.

Вот она маленькая девочка. Упорная в поиске идеала. Слишком уж она стремится к совершенству. «Достану-ка я ее из буфета. Пожалуй, здесь на стене она будет смотреться гораздо лучше».

Разбросанные вещи на журнальных столиках и даже на полу. Черепки хрустнули под его ногами. Опустившись на колени, он продолжил бережно собирать осколки.

Похоже на чашку. Вот большой, наивно нарисованный (скорее всего, детской рукой) цветок. Чашка самодельная. Надпись… Некоторые буквы где-то затерялись. Он внимательно осмотрел пол и с радостью археолога (откапавшего Трою, никак не меньше) обнаружил еще несколько осколков.

Ночью Куки приснился мальчик. Он тихо бродил по комнатам и коридорам, внимательно осматривая стены, столы и шкафы. Ко всему он прикасался так осторожно, будто боялся, что они рассыплются в прах.

Выглядел он крайне странно, что, может, и нормально для приснившегося человека. Лицо хорошее. Оно вообще-то ей сразу понравилось. Нечто знакомое, до ужаса родное и абсолютно забытое было в этом лице.

Печально вздыхая, он бормотал себе под нос что-то непонятное и создавал впечатление человека, составляющего реестр имущества должников. Да-да, вот именно, оценщик, описывающий собственность хорошего знакомого, возможно друга.

Этот друг вложил все свои сбережения в международную аферу, какой-то липовый трастовый фонд – и вот пожалуйста! Хорошему человеку приходится заниматься нехорошим делом.

«Откуда у меня в голове такие безумные мысли, хотелось бы знать? – возмутилась Куки. – И сон странный, и мысли соответствуют. А у меня настоящих друзей нет. И подруг тоже. Вот было бы здорово уметь консервировать время. Заготавливать его про запас».

Почти вся ее жизнь была настолько пустой и неинтересной, что невольно возникали такие мысли – отложить время до тех пор, когда события будут наворачивать волнами, когда счет пойдет на минуты или секунды, когда…

«Когда?! У меня уже накопилось бы достаточно закрученных баночек, все стены, шкафы и полы были бы ими уставлены. Так много времени я проводила впустую. Питер верно говорит, нет у меня полета. И пространственного мышления. Мои букеты не будут иметь такого успеха, как его.

Зато цветы меня слушаются. Единственные мои друзья – неверно, что нет у меня никого! Мои цветы всегда со мной. Они могут ценить заботу и уход. До меня Питер чаще покупал цветы, а теперь их покупают у него, и все благодаря мне.

А когда-нибудь я сделаю лучший веерный букет, и на ежегодном слете контор по ритуальным услугам мы возьмем первый приз благодаря мне, а не Питеру».

Глава 4

Размышления Энгуса прервал стук в двери.

– Входите, – голосом слабым, но все еще сохранившим властный тембр, произнес Монтроуз.

Вошел Крысолов. Сколько знал его Энгус, он выглядел неизменно, словно, как и Фрэнсис, продал душу дьяволу за вечную молодость.

Хотя его никак нельзя было назвать молодым. Но сухое, крепкое и жилистое тело ничуть не утеряло своей скрытой силы, а на темном от солнца и непогоды лице не прибавилось ни единой морщины к тем, что уже переплетались в сложном рисунке, изрезав лоб и впалые щеки.

Никто не знал, откуда пришел он в эти края, куда уходит, время от времени оставляя без присмотра ближайшие замки, амбары и лавки.

– Набродился по своим холмам и озерам? – ворчливо приветствовал Энгус старого друга.

– Это вы верно отметили, милорд, что по своим. Вся земля принадлежит тому, кто ходит по ней.

– А не тем, кто владеет ею, ты хочешь сказать? – насмешливо уточнил граф.

– Кто из смертных может претендовать на права владения хоть малой частью этого мира? – философски парировал гость, снимая длинную рапиру и пристраивая ее рядом с креслом, подвинутым им ближе к алькову. – Может, задернуть занавес, не слишком ли ярко для ваших глаз солнце?

– Оставь так. Лучше расскажи, как наши дела. Я с нетерпением ждал твоего возвращения.

– Слушаю, милорд. Начну с труппы актеров. Я нашел их в соседнем графстве. Они долго не соглашались заехать так далеко от границ, вы ведь знаете, сейчас, после голодной зимы, горцы особенно неспокойны. Сумма их вознаграждения будет значительной еще и потому, что они привыкли к большей публике хотя и менее изысканной. Боюсь, они не смогут удовлетворить ваши пожелания полностью. Хотя этот мошенник, владелец труппы, божился, что его актеры часто выступают перед благородными людьми, даже якобы играли при дворе. Но ничего другого нет. – Крысолов вздохнул, грустно посмотрев на Энгуса, сильно сдавшего с последней встречи.

– Ты прав, друг мой. Времени мне осталось совсем немного. Но я признателен тебе за помощь в моей, возможно, последней прихоти. – Остановив знаком возразившего было Крысолова, Энгус продолжал: – Но что там с несчастными девочками?

Вот уже дважды на веку графа Монтроуза его земли поражала странная эпидемия смертей. Раз примерно в пятьдесят лет двенадцать самых прелестных в округе девушек расставались с жизнью при загадочных обстоятельствах.

Местные жители верили, что некая темная сила питается их жизнью. Впрочем, эти невежественные горцы верили во множество сказочных существ и до сих пор справляли подозрительные праздники, не отмеченные в Библии.

Энгус слышал о старинной легенде, объясняющей смерти невинных детей, но, как и Крысолов, ни на секунду не верил в нее. Однако теперь, когда болезнь грозила прервать жизнь владельца этих земель, он серьезно вознамерился раз и навсегда прекратить эту кровавую традицию.

Первые воспоминания лорда о жуткой легенде хранились еще в незапамятном детстве. Няня мальчика рассказывала сказки о фейри, баньши, прокси [6] и множестве других подданных Светлого и Темного Дворов. Тогда же он впервые услышал о цветах Королевы Брэнны.

К тому времени, когда Энгусу исполнилось десять лет, он уже хорошо сидел в седле, охотился наравне со взрослыми и о детских сказках успел позабыть. Вот тогда-то все и произошло.

Его отец, суровый, даже жестокий человек, устроил настоящую охоту на предполагаемого убийцу, но так никого и не поймал.

После большого совета, на который съехались все предводители послушных ему кланов, было решено устроить всеобщую облаву. Но девочки погибали одна за другой.

Наконец, к отцу Энгуса привели Знающую. Старуха, согнувшаяся под тяжестью лет в три погибели, разговаривала с самым могущественным человеком Хайленда дерзко и высокомерно.

Энгус, не допущенный на эту беседу и подслушавший разговор из потайной комнаты, впервые видел отца таким покорным и внимательным. Пыль щекотала лицо, нестерпимо хотелось чихнуть, но мальчик зачарованно прислушивался к беседе взрослых.

Старуха сказала, что никто из смертных не сможет сделать ничего, потому что не смертный забирает жизни девочек. Она сказала, что это длилось сотни и тысячи лет до могущественного графа и будет происходить тысячи лет после того, как забудется имя его.

Тогда отец Энгуса, к удивлению сына, до сих пор не видевшего, чтобы тот пасовал перед кем бы то ни было, смирился и, похоронив двенадцатую девочку, забыл об этих событиях навсегда.

Сам Энгус тоже потом вспоминал о них нечасто. Но теперь, стоя на пороге, за которым давно его дожидался отец, он вознамерился захватить в преисподнюю и убийцу девушек.



– Ничем не могу утешить вас, сэр. – Темные глаза Крысолова выразили озабоченность, брови нахмурились, добавив морщин на смуглом и высоком челе.

– Новые факты? Жертвы?

– Увы, милорд. Я не думал, что убийца может действовать на таких больших расстояниях от поместья. Это нарушает вашу версию о причастности к ним обитателей замка или селения.

– Где еще? – тревожно спросил Энгус.

– Еще две жертвы. Но обе в деревнях, расположенных на главном тракте.

– По дороге в столицу. – Кивнув, Энгус задумался. – Нет, это не исключает возможность причастности местных к совершенным преступлениям. Кто из владельцев еще занимается этим делом?

– Милорд, мало кого волнует печальная судьба простолюдинок. Ни сиятельных господ, ни односельчан бедных девушек. Со дня на день здесь ожидают войска, грозящие большими разрушениями, где уж тут озаботиться смертью, пусть и страшной, какой-то незначительной крестьянки или служанки.

– Служанки? – вскинул голову Энгус.

– В гостинице «Красный лев с короной» у Кросс-Хилл. Ее нашли только к вечеру. Думали, что, не явившись на кухню утром, она сбежала с лакеем или кучером одной из проезжавших за последние сутки карет.

– Все тот же способ, – почти уверенно предположил Энгус.

– Отнюдь. У этой несчастной были следы сношения и значительные повреждения. Девушка была сиротой. Мать умерла несколько лет назад, отца никто не знает, обычная история. Ей не было и пятнадцати.

– Когда? – отрывисто бросил Энгус. – Как давно?

– В сочельник была предыдущая. Эта – всего неделю назад. Судя по всему, она последняя на этот момент жертва. Но я не уверен, что одного и того же убийцы, кем бы он ни был – простым смертным или отродьем Сатаны.

– Даст Бог, последняя на моей земле на все времена, – горячо пожелал хозяин, осенив себя крестным знамением.

– Будем надеяться, господин, – мрачно и безнадежно вторил ему гость. – Но вы побледнели. На сегодня хватит. Остальное я поведаю в другой час, милорд.

Не возражая решительно вставшему с кресла Крысолову, Энгус махнул рукой и устало прикрыл глаза. Однако, услышав скрип открываемой двери, он поднял голову и слабым голосом сказал:

– Навести Хэтти, девочка очень ждала тебя. Она вырастила новый цветок.

– С вашего позволения, милорд. – Крысолов поклонился и осторожно прикрыл за собой двери.

У дверей сидела пожилая женщина в чепце и белом переднике. Увидев выходящего из покоев господина гостя, она проворно вскочила со стула и бросилась к Крысолову, тревожно сжимая руки и вопросительно заглядывая тому в глаза.

– Что милорд?..

– Дженни, как давно ему стало хуже? – прервал он женщину.

– Ах, господин Юбер, что я могу поделать? С утра у него был этот хлыщ, он его и расстроил. Мне даже не позволяли войти, пока вы не появились.

– Это секретарь приказал пустить Корки?

– Он, он.

– Хорошо же. Ступай теперь к господину. Затемни окна, свет ему вреден. Вечером я еще раз приду. Когда он проснется, выйди и скажи мне. Дженни! – Он сурово посмотрел на служанку: – Ничего ему не рассказывай.

– Хорошо, господин Юбер, – склонилась в поклоне Дженни и, бесшумно отворив двери, исчезла в покоях графа.

Крысолов, пройдя темными лестницами и холодными каменными коридорами, вышел к южным стенам замка, где располагался внутренний сад и теплицы. Открыв тяжелую дубовую дверь, Юбер оказался в царстве благоухающих трав и цветов.

Залитый мягким теплым солнцем, защищенный от ветров с холмов высокой каменной стеной, внутренний дворик так не вязался с холодным и серым замком. С его сырыми и промозглыми внутренними покоями и подвалами. Сад выглядел веселой и яркой шелковой заплаткой на стальной рыцарской кирасе.

Здесь, у одной из грядок, с совком в испачканных землей руках сидела на коленях девушка. Золотистые волосы блестящей в весенних лучах короной были уложены на ее голове. Прозрачно-бледная кожа оттенялась темными бровями вразлет и неимоверно длинными ресницами. Маленькая садовница сама казалась цветком, а не простой смертной.

Юбер, помедлив, бесшумно прикрыл за собой дубовую дверь. Но девушка уже вскинула голову и прислушивалась к звукам, отличавшимся от птичьего гомона и шелеста листьев.

– Милорд? – вопросительно начала она было, но тут же поправилась и со смехом воскликнула: – Господин Юбер, как же давно вас не было!

– Хэтти, мне ни разу не удалось ввести тебя в заблуждение! – Уже не таясь, он подошел к девушке, стараясь не наступить на растения. – Здравствуй, милая барышня, маленькая птичка.

Он подошел и помог подняться той с колен.

– Вовсе я не птичка, – рассудительно поправила Хэтти гостя. – Все-то вы смеетесь надо мной! И уж, разумеется, я вас ни с кем не перепутаю, вон как звенит ваша шпага, за три мили слышно. Верно, даже в Кросс-Хилл знают, что вы к нам вернулись.

– Но ты ждала кого-то другого, – пожурил Юбер, все еще держа в своих руках ее испачканные пальцы.

– Нет, что вы! Я знаю, Корки уже уехал, хотя обещал зайти ко мне перед отъездом, после того как проведает милорда. – На тонком лице мелькнула печаль, но, как легкое облачко, растаяла бесследно.

– Вот как? – Нахмурившись, Юбер спросил: – Анна уже приходила сегодня?

– Нет, – расстроилась Хэтти. – Не понимаю, что могло ее задержать. Наконец расцвела луковица, которую Корки мне привез из Франции в прошлый раз, ничего прекраснее вы не видали, могу поручиться! Идемте же скорее в оранжерею, я так боялась, что вы не увидите цветок. Скажете мне, какого он цвета.

Оставив совок на грядке, не отряхнув землю с испачканного передника, она с нетерпением потянула гостя за руку в сторону теплицы, сиявшей в западном углу сада.

Глядя прямо перед собой, девушка ловко перескакивала через грядки, ориентируясь ей только известным способом в своем маленьком королевстве. Проверив рукой, открыта ли стеклянная дверь, она ввела Юбера в сверкающий домик.

Глава 5

Куки встала не первая. Горячий кофе ждал ее на кухне. Отца нигде не было видно. Скорее всего, он уже играет в шахматы в городском парке. Для паба, пожалуй, рановато. Даже для ее отца.

С появлением жильца отношения между ними стали меньше напоминать действия двух вражеских держав. Удивившись заботливости отца, она озадаченно стояла посреди кухни.

«Что за чудеса? Грязной посуды нет. Он что, не завтракал? Не мог же он вымыть тарелки и сковородки после своей ужасной утренней яичницы с беконом? Вероятно, я была с ним чересчур груба. Устроила безобразную сцену, надо же – бить посуду! – Чувство вины захлестнуло смущенную Куки. – Следовало бы с ним поговорить. Пояснить хоть что-то о госте. Ах, черт, надо ведь мальчику еды оставить…»

Наскоро приготовив пару сандвичей и взяв яблоки, Куки понесла все это наверх. Вежливо постучав, она открыла люк, так и не дождавшись ответа. Ромео сидел там же, где Куки вчера его оставила.

«Все строчит свою цифирь… Кто же ты, бедный мальчик?» – Размышляя, с чего бы начать расследование, Куки спустилась вниз. Чувствовала она себя разбитой и несчастной.

Все же найдя в себе силы налить в чашку кофе, она присела у стола и застывшим взглядом уставилась в окно. В саду с яблонь облетали последние листья. Зима – значит, работы прибавится. Люди гораздо чаще умирали в холодные и серые зимы, чем в теплые и светлые весны, лета и осени.

До того как попасть к Питеру, Куки не подозревала об этом. Раньше она даже всерьез задумывалась о самоубийстве. Такие мысли быстро прекратились с тех пор, как она впервые в жизни увидела мертвеца.

Обычно, работая в конторе, она старалась не заходить на территорию, где полновластным хозяином был Питер, ее работодатель и владелец похоронного агентства. Но однажды их неожиданно посетила делегация из ассоциации графства.

Куки пришлось зайти к Питеру, когда он готовил к бальзамированию миссис Фэйрфакс. Телефона в препараторской не было, этого Питер не терпел. «К покойным надо относиться с уважением даже большим, чем к живым», – часто говорил он, важно подняв указательный палец, обозначая значительность этого утверждения.

Недовольно поджав губы, Питер снял резиновый фартук и, с видимым сожалением оглянувшись на стол, вышел на переговоры некстати явившихся коллег. А Куки так и осталась стоять у порога, не имея сил отвести глаза от вытянувшегося на столе тела.

Еще не нанесли макияжа, делавшего покойных похожими на мирно спящих, но вполне себе живых людей. Еще не сделала маникюр Мишель. Еще не прикрывала тела с бледной морщинистой кожей, сквозь которую даже на расстоянии были видны синие вены, приготовленная простыня.

Седые волосы миссис Фэйрфакс, обычно уложенные в элегантную прическу или покрытые соломенной шляпкой, оказались на удивление длинными. Они свисали со стола на добрых полметра, расправленные под головой покоившейся на специальной фиксирующей шею подставке. Руки, расслабленно и беспомощно повернутые вверх ладонями, лежали вдоль распластанного на металлическом столе тела старушки.

Миссис Фэйрфакс лежала тихо, но Куки все ждала, что она вот-вот что-нибудь скажет или хотя бы поправит волосы. На худой конец, прикроет свою сморщенную грудь! На покойнице лежал только небольшой прямоугольный отрезок ткани чуть ниже пупка, ниже старого шрама от вырезанного аппендикса.

Не хотелось верить, что вот этот самый кусок мяса, в компании немногих костей, желтоватой гофрированной кожи, и пук подсиненных неприлично длинных волос – совсем недавно были живыми. И не просто живыми, а имели привычки, характер, личность. Богатое прошлое, еще бы – почти девять десятков лет. Имелись также родственники. Куки сейчас делала несколько венков и букетов от скорбящих сестер, племянников, друзей.

Движимая возмущением, протестуя против такой позорной сдачи всех форпостов, Куки решила выяснить, что же за человек был способен лежать сейчас такой вот… вещью, в полной и безоговорочной капитуляции перед равнодушным служителем смерти, каким представлялся девушке Питер.

Что делает из людей такое? Какая сила отменяет их прошлое, жизнь, их самих? Для начала прояснению этого главного вопроса поможет документирование, пошаговое доказательство существования этого самого прошлого. Необходимо выяснить, что за человек эта миссис. Каким ребенком, девушкой, матерью, подданной, сестрой, подругой, главой церковного комитета она была.

Вся жизнь миссис Фэйрфакс теперь содержалась в пухлой папке, спрятанной в комнате Куки. Это была самая первая папка. Нисколько не приблизившись тогда к разрешению главной загадки смерти, Куки, тем не менее, уже не могла прекратить никому не нужную реабилитацию клиентов бюро.

Не всех и не всегда, разумеется, ей было любопытно изучать. Были удивительно неинтересные или просто отталкивающие мертвые. Мертвые, вполне законно лишившиеся жизни. Их Куки оставляла без надежды на разгадку.

Кто бы мог заподозрить в Куки изобретательность, хитроумие и нередко отчаянную смелость, которую ей приходилось проявлять в процессе восстановления общей картины, наиболее полно и точно отражающей жизнь ее очередного подопечного.

Фотографии, письма, личные вещи, газетные вырезки постепенно заполняли следующую папку и с точностью, ясностью и однозначностью хирургического скальпеля высекали из глыбы небытия всего человека. Все, чем он был до того, как оказаться на холодном металлическом столе, отдавшись в большие мягкие руки Питера.

Неудивительно, что в его руках не росли цветы – эти руки идеально подходили для мертвых, а не для живых. Именно поэтому ему как никому другому удавались композиции из срезанных цветов.

А в руках Куки цвели самые капризные луковицы, прорастали самые хилые семена, оживали самые привередливые растения. Питер единственный, кто оценил ее по достоинству, но и он не верит в ее способности и не знает о ее талантах. Обо всех ее талантах.

Принимая на работу нескладную, странноватую особу неопределенного возраста (Куки вполне можно было дать как меньше двадцати, так и больше сорока), он сомневался, насколько она будет пригодна в его заведении.

Но рук не хватало, особенно ввиду того, что единственная дочь Мишель в семейном деле оказалась бесполезна. Несчастная девочка предпочла бессовестно сойти с ума.

Миша не была буйной… Но откровенные странности и периодические курсы лечения в Инсайд-Хилл делали ее непригодной к серьезной работе. Разве что подпилить ногти покойникам и редким живым клиенткам, которые из сочувствия к жене Питера Труди, передвигавшейся на инвалидном кресле главе всевозможных женских комитетов их небольшого прибрежного городка, позволяли прикасаться к себе тонким, нервным рукам Миши в латексных (слава богу!) перчатках.

Нанимать помощника в бизнес было против правил корпоративной этики. А вот нанять работницу в цветочную лавку при бюро… Скажем, девушку для украшения залов, составления рядовых букетов и венков, закупки растений на цветочных фермах очень даже позволялось. И более того – было просто необходимо, по словам жены, которая вела всю бухгалтерию в их небольшой фирме.

Но справится ли эта создающая впечатление недотепы черно-белая, как немое кино, и неуклюжая девица? Однако со временем, как-то незаметно, но почти полностью переложив на ее плечи все заботы о зелени и сосредоточившись исключительно на бальзамировании и организации похорон, Питер успокоился.

Иногда украдкой поглядывая на сотрудницу, вечно склоненную над грядками или над корзинами с цветами, он, покачивая головой, убеждался, что ничуть не изменившаяся с первого их собеседования Куки все же почти справляется вопреки всем ожиданиям.

Почти– потому что ей никак не удавалось обрести «полет» и составить мало-мальски приличный букет. Нет, не было в ее голове с вечно зализанными волосами, которые обычно забирались в невыразительные кички или скручивались в настороженно притаившиеся на затылке бублики, ни единой капли фантазии.

«Н-да, полное отсутствие вкуса и утонченности. А для создания приличной композиции из цветов надо иметь полет!»

Зато Куки никогда не опаздывала. До сегодняшнего дня. Еще раз в нетерпении посмотрев на часы, Питер наконец услышал колокол, подвешенный над входной дверью.

Укоризненно посмотрев на запыхавшуюся Куки и еще раз демонстративно взглянув на часы, хозяин спустился в морг, оставив сотрудницу в прохладном зале с несколькими выставленными на обозрение клиентов гробами.

А Куки, отдышавшись, занялась поливкой пальм и кипарисов в кадках, раздумывая, зачем отцу понадобилось пытаться склеить старую кружку, разбитую ею во время недавнего срыва.

Даже если бы он просто собрал осколки и выбросил их в контейнер для мусора, она была бы по-настоящему удивлена. Сейчас же – пребывала в полном недоумении. И только время от времени, забывшись, проводила рукой по скуле, нащупывая тонкую царапину.

Глава 6

– Но разве мы уже не получили то, зачем сюда приехали, – недовольно спросил камердинер, с тоской обозревая бескрайние холмы, зелеными волнами накатывающие на карету, одиноко гремевшую по желтому тракту.

Не удостоив слугу ответом, Корки все так же сосредоточенно смотрел на точку в пространстве за спиной попутчика.

«Старая развалина, несомненно, знает больше, чем хотел показать. Есть маленькая, потому и не принятая в учет, но все же вероятность, что я поставил не на ту лошадку». Возможно, у графа есть свои источники при дворе и, возможно, более верные, чем у него, Корки.

Надо предпринять упредительные шаги, которые обеспечат ему отходные пути в случае неудачи заговорщиков. А так близка была к осуществлению дерзкая мечта занять по праву причитающееся ему место среди избранной аристократии.

Золота действительно меньше, чем он рассчитывал. С такой скудной суммой ему нечего и мечтать о возвращении в столицу. При существующем положении он угодит непосредственно в долговую тюрьму. И матушка вряд ли его оттуда выкупит.

Хотя, конечно, эта книга… Ради нее она, пожалуй, потрудится вытащить из долговой ямы своего отпрыска. Сколько он ее помнил, она всегда увлекалась заплесневелыми легендами и оккультными ритуалами.

Какой скучной и однообразной должна казаться жизнь для неописуемо богатой леди, каковой являлась его матушка, чтобы с такой страстью увлекаться никому не нужными, вот уже многими веками позабытыми культурами и религиями…

По крайней мере хоть в ее родстве сомневаться не приходится. Не взяла бы Фрэнсис по доброй воле на себя заботы о воспитании Корки, не имей она к нему отношения. Ветреная и беззаботная Фрэнсис, красавица и умница, одинаково увлеченная балами, придворными интригами и книгами по алхимии.

Блестящая аристократка, не озаботившаяся запоминанием имени очередного любовника, от которого родила своего единственного сына.

В списке возможных кандидатур, со смехом предоставленном ею как-то Корки, были титулы громче владельца полуразрушенного замка, из которого он сейчас уезжал, но никто, кроме него, не признал и не признает незаконнорожденного.

Видимо, сентиментальный старикан Энгус Монтроуз и впрямь испытывал к блистательной Фрэнсис нечто похожее на любовь.

К ней единственной Корки питал какое-то подобие человеческих чувств, сам порой удивляясь этой способности своего организма, во всех остальных случаях в первую и единственную очередь принимавшего во внимание исключительно личную выгоду и животный инстинкт самосохранения.

Задумчиво перебирая пальцами, унизанными перстнями, Корки обманчиво безмятежно ласкал эфес своей шпаги. С детства надеясь только на свои силы, он в отличие от других многочисленных бастардов, довольствовавшихся ролью подъедал при своих покровителях, не стал учиться тому, что могло бы пригодиться секретарю или низшему военному чину.

Нет, его целью стали совсем другие горизонты. Виртуозное владение шпагой, необходимое разве что аристократам, прожигавшим жизнь на пирах, дуэльных поединках и охотах, стало первой ступенью в достижении главного.

С каким наслаждением он протыкал этой шпагой сиятельные шкуры тех, кто неосторожно задевал тонкого и гибкого, на первый взгляд всего лишь холеного и беспомощного обитателя великосветских салонов.

Под маской томного, пресыщенного праздной жизнью юнца прятался настоящий артист, профессиональный убийца с железной кистью не знающей усталости левой руки (он с легкостью фехтовал и правой, но, будучи левшой, чаще пользовался этим естественным преимуществом перед своими соперниками) и жесткостью, позволявшей не прощать своим жертвам ни единой оплошности или промаха.

Сам он отличался при этом меткостью и точностью, невиданными среди избалованных дворян голубой и самой чистейшей крови.

Слухи о его способностях быстро разнеслись при обоих дворах, английском и французском, и теперь уже редко кто осмеливался подшучивать или открыто презирать щуплого и невысокого Корки.

Острый на язык, не стесненный никакими обязательствами, он дрейфовал по салонам, дворцам и замкам, ведя почти такую же жизнь, как и большинство его ровесников, более счастливых признанием их наследных прав или родословных, получивших блестящее образование, планомерно идущих путями, сулившими им придворные должности, наследства или титулы.

Никто не знал, на что существует Корки. Многие и кроме него одевались и кутили в долг или в счет еще не полученного наследства от злонамеренно не умирающих престарелых теток или вот уже который год дышавших на ладан дядей.

В конце концов, старики благополучно испускали дух и, почив в Бозе, позволяли расплатиться с наиболее нетерпеливыми башмачниками или оружейниками. И сделать очередные астрономические долги.

Ему же, жалкому бастарду, не на что было рассчитывать, кроме как на громкое имя матушки, проигрывавшей за один вечер целые состояния, всепобеждающую самоуверенность и врожденный лоск придворного джентльмена до кончиков отполированных ногтей.

К тому же рано или поздно Корки расплачивался с какой-то частью долгов, причем не преминув сделать новые. Но расчетливые кожевники или королевские парфюмеры скрепя сердца ссужали ему опять и опять – полагая, что лучше понемногу, но соскребать с паршивой овцы по клоку шерсти, чем раз и навсегда содрать всю шкуру целиком.

Доехав до гостиницы, покинутой этим утром открыто самим господином и тайно его камердинером, они расположились в том же номере, предварительно заплатив трактирщику за постой и обед.

Скрипя зубами, мистер Ролли вынужден был расплатиться за предыдущий день и отправился наверх следить за сменой постельного белья и проветриванием шкафов и матрасов. Это была его маленькая месть хозяину гостиницы за несправедливые поборы.

Корки, устроившись внизу в кресле у камина в пустом зале, дожидался ужина, листая от скуки книгу, заказанную матушкой. «Что ей, право, дались эти пыльные алхимики?» – морщился он, с отвращением разглядывая подозрительные картинки, изображавшие людей с вывернутыми наружу внутренностями. В иллюстрациях были грубейшие ошибки, свидетельствующие о позорном неведении элементарной анатомии.

Доподлинно зная о расположении жизненно важных органов в так легко смертном человеке, умея с первого раза делать точечные уколы шпагой именно в них, Корки презрительно читал подписи под картинками, пояснявшими «тройственную жизнь внутреннего человека».

Сколько раз он пронзал человеческое сердце, имея возможность убедиться, что никакого дерева из него внутри человека не произрастает. А все, напротив, заполнено мягкой пульсирующей массой и кровью, толчками выбрасываемой из ран.

Впрочем, Корки предпочитал убивать с наименьшими кровопотерями. Чисто и красиво. Почти не повреждая кожи, он прокалывал сердца, печени или головы своих соперников, нимало не нарушая кровеносных сосудов.

Потратив уйму часов в анатомических театрах, он с легкостью мог видеть все, что было скрыто от глаз одеждами или бледной кожей. Анатомия – единственное полезное для человечества знание. И, пожалуй, еще математика.

Отложив скучнейший том о символизме человеческого тела, молодой человек с видимым наслаждением принялся за «Теоретическую арифметику» Тейлора, захваченную по пути из спальни милорда в кабинет секретаря.

Завернув в библиотеку, в которую спустя всего лишь несколько минут суждено было прийти секретарю за «Теософией», Корки, зная наверняка, в каком шкафу может находиться искомое, в мгновение нашел то, что нужно было ему самому.

Что может быть увлекательней таинственного космоса цифр! Идеальные, безгрешные, точные и всегда одинаковые, они внушали ему восхищение своей логикой и однозначностью.

Лишенный, в отличие от скучного мира людей, понятий несправедливости или благородства, мир цифр представлялся ему единственно достойным изучения. Открыв Пифагора, Корки уже не мог уйти от очарования его философии.

Отвлекшись ненадолго для ужина, он продолжил чтение. В камине потрескивали дрова. Камердинер, с жадностью уничтожив остатки трапезы своего господина, ушел наверх дожидаться его в спальне.

Простых посетителей, торговцев и шотландцев из горских кланов, не допуская в эти комнаты, поили и кормили в трактире, спать же предоставляя в конюшне или сеннике. Ничто не мешало Корки предаться числам в ожидании позднего посетителя.

Незадолго до полуночи в дверь постучали. Вскинув голову, молодой джентльмен спросил:

– Кто там?

– Господин, здесь к вам пришли, – неуверенным голосом глухо ответил из-за дверей хозяин гостиницы.

– Пусть войдет. – Корки убрал руку с эфеса шпаги и снова вытянул ноги к решетке камина.

Дрова почти выгорели, оставив тлеющие угли. Кровавые отблески скакали по стенам, наполнив комнату багровыми всполохами, густо замешанными на угольно-черной тьме, выползающей из углов.

В помещение просочился посетитель. Держа шляпу в руках, молодой человек нерешительно топтался у порога. Длинные волосы сосульками свисали с его лба, глубоко посаженные глаза горели на бледном, без следа пудры, лице. Тонкий нос с горбинкой странно смотрелся в сочетании с неожиданно мягкими и полными, как у юной девицы, губами.

– С вашего позволения, милорд. – Он стоял у дверей, пока Корки не махнул ему, позволив приблизиться.

– Итак? – скучливо поинтересовался Корки, всем видом показывая, сколь тягостно для истинного джентльмена общество вошедшего.

– Было сложно, ваша милость изволили прибыть без предупреждения… К тому же сейчас сезон большой охоты, вся округа наводнена гостями и их прислугой. Но я справился, – поспешил заверить Корки говорящий. – Все подготовлено.

– Возраст?

– Тринадцать, записано в приходской книге.

– Ее рождение регистрировали в церкви, – зловеще тихим голосом уточнил Корки.

– Это простая служанка из ближайшего поместья, – заикаясь, пояснил гробовщик. – Всех дворовых регистрируют… Но это простолюдинка. Всего лишь грязная маленькая девчонка.

– Имя, – еще более тихим голосом потребовал Корки.

– Ка… Кажется, Анна, – проблеял скорчившийся ответчик.

Глава 7

– Куки! Куки, – уже в который раз окликнул ее недовольный Питер, – ты сегодня рассеянна. Больше чем обычно, я имею в виду.

– Я вас слушаю, Питер. – Куки старательно изобразила полнейшую внимательность. – Два венка с белыми и красными розами. Что еще?

– Все. Это было последнее. Не опаздывай, – подняв указательный палец с безупречным маникюром, внушительно повторил ей гробовщик, уже в двадцать первый раз за сегодняшний изнурительно нескончаемый день.

Проводив взглядом девушку, Питер запер двери и поднялся в жилые комнаты к скрывавшейся там вечно больной жене. Удовлетворенно осмотрел попутно жирно зеленевшие пальмы и листья Ficus benjamina в кадках, которые оживляли выставку гробов в зале. Что у Куки действительно получается, так это ухаживать за растениями. Но все-таки она слишком странная девочка, даже для этого бизнеса.

Пробираясь по мокрым улицам, под огромным черным зонтом похожая на черепаху, Куки шла домой. Она от всей души надеялась, что отец еще не вернулся из паба. Пусть бы его там задержал очередной чемпионат по дартсу или первенство на звание «самой крепкой башки» – все что угодно, лишь бы не встретить его мощную гривастую физиономию. Лучше вообще успеть спрятаться у себя до его возвращения, притворившись спящей.

На одной из узких улиц ей навстречу вышла Голубая Фея. Возможно, каждый приличный город имеет местного сумасшедшего, но в их городе была, наверное, самая романтичная сумасшедшая из всех.

Некоторые считали за удачу, если по пути им встретится дама сплошь в голубом, с грустными небесно-голубыми глазами и при голубом же чемоданчике.

Среди горожан бытовало несколько версий о причине ее помешательства. И несчастная любовь, и безвременная кончина ребенка (детей) – точно мало кто мог высказаться по этому печальному поводу.

Разумеется, родных у нее не наличествовало, что само по себе было большой редкостью и уже вполне могло быть причиной всяческих бед, слабоумия в том числе.

Возможно, депрессия, выйдя из-под контроля, увела ее блуждать скорбными путями, тихо и ласково – без общественно опасных проявлений. Иначе чем же можно было оправдать бездействие официальной медицины в этом вопиющем случае?

Защищенная от дождя голубой шляпой, с полей которой капала бисером или стекала струями вода (выцветший голубой некогда зонтик использовался только для защиты от солнца), она шла навстречу потоку прохожих.

Горожане обращали на нее столько же внимания, сколько на темно-серое небо над головой или на городскую ратушу с часами, замершими на готической цифре «пять» много лет назад.

Но когда Голубая Фея остановилась перед Куки, преградив дорогу, безумица была, наконец, замечена. Куки тоже остановилась перед странной дамой и вынуждена была рассматривать ту более внимательно, чем обычно.

«Что же ей от меня понадобилось? Может быть, денег?» Порывшись в кармане, Куки нашла мелочь и протянула сумасшедшей. Не отреагировав на подношение, та выдернула из рукава своего твидового пальто голубую нитку и повязала вокруг запястья девушки. Ласково потрепав Куки по мокрой щеке, Голубая Фея продолжила свой путь.

Опомнившись и снова спрятавшись под зонт, девушка свернула в свой переулок. Сегодня ей как будто повезло. Темные окна дома, тихого и пустого, порадовали Куки. Лишь чердачное окно, как маяк, светилось в море ночного света.

Перед сном, когда уже затих и отец, возвратившийся из паба, она, осторожно включив ночник, достала свои папки и под «Мишель» [7] принялась любовно перебирать содержимое некоторых досье.

Вот она, миссис Кассандра Фэйрфакс. Кэсси. Куки знала и такую Кэсс, какой помнили ее сестры, муж и дочери. Знала и такую Кэсси, о существовании которой в их общине никто не подозревал.

Невесту, безуспешно разыскивавшую пропавшего без вести в Арденнах жениха, от которого остался только жетон с номером. Мать рожденного вне брака ребенка. Женщина, отдавшая своего первенца в чужие руки на ступенях собора. Тогда, во время Второй мировой, девушкам не полагалось рожать и воспитывать детей без мужа.

Миниатюрная отважная красавица Кэсси тушила зажигательные бомбы. На фотографии в газетной вырезке великоватая каска сидит поверх летного шлема на ее маленькой голове.

Каска патрульного ПВО, выданная во время бомбежек, лежала теперь в соответствии с завещанием миссис Фэйрфакс глубоко под землей в могиле под камнем с ее именем. Засыпая, Куки пыталась представить Кассандру там, внизу.

Ночью Куки снова приснился гость. Призрак, или галлюцинация, или сновидение, – тип без имени и прошлого. Он тихо бродил по комнатам и коридорам, снова внимательно осматривая все стены, столы и шкафы.

«Черт! Как он выбрался из запертой мансарды? А ведь после посещения Мишель я точно его заперла. Похоже, отмычками вполне сносно владел не только Уилфред».

На этот раз гость не бесцельно бродил по комнатам, он определенно что-то искал. «Как бы не наткнулся на мои папки, – озабоченно подумала Куки. – Впрочем, что с того? Разве не все равно, если мою работу увидит никто. Ведет себя странно, как сомнамбула. Может, воспользоваться и устроить ему допрос?»

– Кто ты? – шепотом спросила Куки.

– Ты? – переспросил он. Хотя, возможно, это было эхо. Ну нет, только не в маленькой комнате, заполненной вещами и мебелью.

– Я Куки, а ты? – попыталась еще раз она.

– Ты, – повторил он, но уже с другой интонацией.

– Ты же не мой сон?

– Сон, – соглашался он.

Утром она застала отца на кухне. Замерев на пороге, она прошла к столу и, налив себе в чашку кофе, отвернулась к окну.

– Гм-гм. Куки, ты… сегодня допоздна? – Смущенный лев. Почему она раньше не замечала, как он похож на льва? Крупная голова, крупный же нос и рот. Куки такой крупной уродилась в него.

– Папа, а мама была какой?

– Какой? – Неожиданный вопрос застал его врасплох. Забыв о кофе и газете, он смотрел на свою дочь, возможно, впервые за многие месяцы.

– Ну, высокой, маленькой? Какой?

– Ты ведь ее должна помнить, Куки, ты была уже взрослой девочкой.

– Я тогда была меньше ростом, – пояснила Куки, слишком задумчивая, чтобы начинать раздражаться.

– Даже не знаю, что и сказать. – Он пожал плечами и отвел глаза. – Мама была среднего роста. Мне она всегда казалась слишком худой. Да, скорее она была миниатюрной. Я имею в виду есть.

Они так мало говорили о матери, что проще было заочно исключить ее из мира живых, из их общей на двоих реальности. И зачем ворошить прошлое? Так все хорошо сейчас, мир и спокойствие. Порядок и горячий кофе по утрам.

Оба старательно отводили взгляд от фарфоровых осколков, разложенных рядом с уже наполовину собранной и склеенной кружкой. В слове «любимым» не хватало буквы «б». Может быть это тот самый осколок, который поранил Куки. «Надо его поискать», – подумала она.

– Я приду сегодня пораньше, – решилась Куки, – испеку яблочный пирог, все-таки осень уже заканчивается.

– И я постараюсь пораньше. Сегодня розыгрыш, – отец выглянул из-за газеты, – я нашел новый вариант формулы. Хочешь, все вместе посмотрим? Мишель обещала прийти. Парня выманим с мансарды…

– Хорошо. – И потеребила в смущении голубую нитку на запястье. Мишель ничего не говорила. Они встречались несколько раз, девчонка все боялась, как бы Куки не забыла ее просьбу. Куки еще ничего не нашла в архивах городской библиотеки, сообщить ей было нечего. – Спасибо за кофе.

– Спасибо тебе, – растерянно ответил отец.

Так и не избавившись от ощущения неотвратимости больших, но хороших перемен, Куки пришла на работу.

Напоив растения, расплатившись с курьером, доставившим заказанные вчера ветви кипариса и дюжину роз сорта «Ночная Красавица Веллингтон», она постояла перед длинным столом с разложенными на нем заготовками для икебан, секаторами и широкими глянцевыми листьями папоротника.

Вдруг девушка взялась за веерную конструкцию из прутиков, закрепленных в пластичной массе, не зная еще, к чему это приведет.

– Куки, надо съездить к Макензи, за фиалками. – Питер заглянул сюда по пути наверх, пришла пора обедать. – Не забудь накладные… Что это?!

Как громом пораженный, он застыл перед композицией, только что сотворенной Куки. Это было то самое – полет фантазии, чудо, совершенное сочетание цвета, соотношения высоты и объема каждого элемента… То самое, чего Куки никогда не могла сделать раньше.

Обойдя вокруг букета, он с легкими признаками ревности не обнаружил ни одной ошибки, недочета или… нет! Все было идеально.

– Идеально! Куки, ты молодчина, – сказал Питер, недоверчиво посмотрев на девушку, которая, не отрывая глаз, созерцала свое творение. – Это работа мастера, вот что я тебе скажу, Куки. Здесь есть душа. Это мечта человека о рае. Три уровня – недостижимое божественное, человеческое настоящее и земное вечное. Благородная печаль с легким налетом воспоминания о былом счастье. Древняя Греция, тоска об утерянном Золотом веке. Если бы мы выставили эту композицию на слете, назвав ее «Потерянный рай», первое место было бы у нас в кармане.

– Вы считаете? – неуверенно улыбаясь, повернулась к нему Куки. Но она и сама это видела.

– Я знаю. Куки, теперь я могу поручать тебе все заказы. Поздравляю, больше мне тебя нечему учить. – С чувством пожав ее руку, Питер, качая головой, ушел наверх.

Глава 8

– Боюсь, милорд, Анна и есть очередная жертва. – Крысолов, опустив голову в знак скорби, не мог смягчить удар. – Тела я пока не нашел.

– Господь, за что караешь столь жестоко! – воскликнул Энгус. Имел ли он в виду свою немощь, или череду бедствий, постигших его владения, или грядущую войну, черной тучей нависшую над зелеными холмами, синими озерами и скалистыми горами со всеми их обитателями, Юбер не знал. – Об одном молюсь, лишь бы не умереть до того, как я найду убийцу!

– Милорд, есть надежда. Не спешите отчаиваться и храните терпение. Я нашел ниточку. Возможно, именно она выведет нас из лабиринта.

Воцарилась гнетущая тишина, прерываемая сиплым дыханием Энгуса и постукиванием о подлокотники кресла длинных пальцев Юбера.

– Некто Олаф Лимерик. Служит при церкви. Гробовщик и… лекарь.

– Я думал, что большинство жителей этой местности пользовала почтенная вдова Игл. – Энгус, едва сдержав стон, переждал очередной приступ жесточайшей боли, терзавшей его с начала болезни.

– Да, большинство добропорядочных людей. Но и он имел успех у части… публики. Лимерик был приписан к приходу соседнего графства. Получил образование в Эдинбургском университете, имеет темное прошлое. Ведет уединенный образ жизни в сторожке при соборе.

– Что рассказал ирландец? – с видимым нетерпением поторопил друга Энгус.

– Для начала я задал ему вопрос, какому виду смерти он отдает предпочтение. Оказалось, что у него такого предпочтения нет, – холодно и сдержанно улыбнулся Крысолов. – Тогда я попросил его открыть думы о причине безвременной кончины несчастных во цвете лет. Его медицинское образование не замедлило сослужить свою службу. Открылись новые обстоятельства, милорд.

В мрачных покоях стало еще темнее. Ночь, предъявляя свои права, завладела и замком, и комнатой, в которой прочно уже поселились болезнь и ожидание смерти. Запах лекарств и источаемых умирающим миазмов дополняли угнетающее предчувствие кончины, витавшее в темном и душном от постоянного огня в камине воздухе.

– До сих пор мы не знали точной причины смерти девушек. Гробовщик же сообщил, что последние жертвы жестоко изнасилованы и задушены. Это еще не все. Их клеймили, сэр. Лилия…

– Что я слышу! Но… я полагал, что эта история давно канула в Лету со всеми ее участниками! – Больной выказывал признаки беспокойства, грозившие перерасти в очередной приступ.

– Милорд, сохраняйте присутствие духа. – Крысолов вскочил с кресла.

– Серебряная лилия… негодяи! – только и в силах был произнести Энгус. Грудь его сдавило железным обручем, воздух со зловещим свистом вырывался из нее. – Большая королевская охота… Корки, – собрав остатки сил, более внятно произнес Энгус, прежде чем провалиться в беспамятство.

– Дженни! – крикнул в сторону двери Юбер, кинувшись к господину, упавшему на подушки.

Вбежала прислуга, Крысолова оттолкнули. Чувствуя свою ненужность у постели больного, тот оставил покои, заполненные суетливым позвякиванием стекла и тревожными возгласами.

Пора переговорить с секретарем. Пожалуй, беседа, прервавшая сладкие сны, даст больше результатов, нежели самый суровый допрос человека, выспавшегося и откушавшего завтрак, резонно решил Юбер. Он направился в крыло, где располагались спальни служащих.

* * *

Для Корки не вполне хорошим тоном было явиться в это поместье без приглашения. Владелец затеял охоту и созвал на нее всех самых блестящих носителей титулов. Корки приглашать никто даже не думал. Он и ему подобные на эти сборища обычно являлись сами, правда, в сопровождении своих покровителей.

Вот уже около часа ожидавший свою мать молодой человек со всеми возможными удобствами расположился в покоях, выделенных для сиятельной леди.

«Одна из лучших комнат, – признал Корки. – Фрэн, невзирая на возраст, все еще котируют на самый высокий счет». Оценив величественный вид из окон спальни, он уселся с книгой у камина.

– Корки! Милый мой мальчик, я рада видеть тебя. Ты привез… Разумеется, я рада видеть тебя без всяких условий, – великодушно добавила свежая и сияющая леди Фрэнсис.

– Это Гитхель!.. Нет, – она быстро пролистала выхваченную у Корки книгу, которую приняла за свою, – геометрия, арифметика… Твой скучный Пифагор. Я вижу, ты все еще во власти чар этого изъеденного молью старика.

– Миледи, этот изъеденный молью, как вы изволили выразиться, старик будет пленять умы еще через много столетий после того, как забудут и нас с вами, и даже «самого» Гитхеля. – Корки поцеловал протянутую руку, с наслаждением вдыхая аромат, распространяемый его матерью.

– Единственное, за что можно помнить его, так это за смелое утверждение, что все узы без дружбы являются оковами, и нет никакой добродетели в их поддержании. Хотя, – она лукаво улыбнулась, сверкнув глазами на по-девичьи юном лице, – друг мой, нам ли попусту тратить время в погоне за добродетелью!

– «В сердце взращивайте древо добродетели, ибо через него достигнет крона вашего чела», – процитировал по памяти Корки. – Разве не в поисках добродетели вы, матушка, читаете труды, подобные «Теософии»? – делано удивился Корки, наблюдая, как Фрэнсис при помощи камеристки Мэри выбирает платье для очередной смены. Видимо, предстоял общий обед.

– Во-первых, много раз просила тебя не величать меня на такой деревенский манер, – капризно поджав губы, довольно холодно заметила Фрэнсис тоном, которым только что отдавала приказания Мэри. – А потом, что я слышу? Ты читал столь презираемого тобой автора!

– О, всего лишь просмотрел иллюстрации, всего лишь…

– Мммм? А как же шестой афоризм Пифагора: «Выйдя из своего дома, не возвращайся, иначе в нем будут обитать фурии»? – Растопырив тонкие длинные пальцы и придав зловещее выражение подвижным чертам лица, Фрэнсис довольно успешно изобразила фурию, выглянув из-за ширмы, где Мэри облачала ее в лимонно-желтую робу, усыпанную сапфирами в цвет ее сверкающим глазам. – Я понимаю это так: не возвращайся, раз начав, на исходную точку. Пройдя полпути, следуй далее.

– Или другим путем, – подхватил Корки.

Закончив одеваться, Фрэнсис показала себя со всех сторон, повернувшись в изящном пируэте, и под одобрительный кивок сына присела за туалетный столик, взяв «Теософию». Мэри укладывала царственный парик и украшала его драгоценностями.

– Вот! Кровь: «…частицы жизни переносятся частицами крови. Как бы в купели покоится душа».

– Миледи, как можно в это верить!

– Как можно верить в геометрию? Так-так… Вот: «…молодость. Как молодости вместилище кровь, так и жизни самой есть».

– Жаль противоречить такому авторитетному «ученому», но, видишь ли, Фрэнсис, с приходом смерти кровь никуда не исчезает. И в стариках столько же этого «носителя жизни и молодости», как и в юношах. А насколько мне известно, у животных есть кровь, но нет души. Если верить отцам церкви, разумеется, – поправился он.

– «После того как тело покидает молодость, жизнь и душа, оно становится обиталищем демонов». Можешь быть свободна, Мэри, – отпустила заметно побледневшую камеристку Фрэнсис и, дождавшись, когда за той закроется дверь, произнесла совсем другим тоном: – Корки, соблаговоли быть серьезным, пока я говорю.

Она взглянула на сына, отраженного в зеркале. Убедившись, что он выпрямился в кресле, достала из ларца маленькую коробочку. Повернулась к нему, приглашающе похлопала по колену и протянула в его сторону руку.

Корки, сев у ее ног на ковер, без слов смотрел в прекрасное, уже скрытое под сияющей пудрой лицо с подкрашенными губами и «роковой тайной» на левой щеке. Мушка подчеркивала ослепительную кожу и яркие глаза этой непостижимой женщины.

– Смотри, – она протянула ему золотую пудреницу с богато инкрустированной крышкой, разрешая кивком головы открыть ее. Движение сопровождалось легким звоном драгоценностей в прическе.

Внутри миниатюрной шкатулки на первый взгляд не было ничего. Внимательно приглядевшись, он увидел тончайшее кружево серого и белого – пепел. Ожидая объяснений, он молча смотрел на непривычно серьезную Фрэнсис.

– Однажды я наблюдала сожжение ведьмы. Сначала тело покраснело и распухло. Потом почернело и скорчилось. А потом лепесток, слетев с цветущей неподалеку яблони, задел его, и оно рассыпалось в прах. Хлопья пепла могли спорить по красоте с лепестками цветов. За все время, что я храню этот лепесток с цветка смерти, никакие изменения, дурные запахи или следы неумолимого времени не потревожили его. – Фрэнсис держала на ладони золотую коробочку с лоскутом пепла. Другой ладонью, нежно погладив Корки по щеке, она обратилась к нему: – Единственное, чего бы я хотела от сына, – это чтобы он сжег мое тело после смерти. «Ибо тело без молодости и жизни, сиречь души, становится обителью демонов». Клянись!

– Клянусь.

– Хороший мальчик, – похвалила она. Но, помолчав, печально вздохнула: – Что же ты будешь делать, когда меня не станет с тобой?

– Фрэн, дорогая моя, – шутливо воскликнул Корки. – Ты ведь не собираешься покидать меня?

– Я подумываю уехать в путешествие. Надо мне развеяться, знаешь ли. Утомили эти бесконечные балы, на которых я всего лишь королева красоты… Кстати, ее величество устраивает бал, приглашение для тебя я перешлю с посыльным в городской дом. Ну, иди же… Да, как там старый зануда?

– Очень плох. Вряд ли доживет до бала.

– А какой блестящий был кавалер, – грустно склонила прелестную головку Фрэнсис. Но тут же забыв чужие несчастья, взлетела с кресла и, не прощаясь, упорхнула к гостям.

Глава 9

Куки решила «Потерянный рай» подарить Кэсси. Захватив ключи от машины, она перебежала улицу и через кафедральный собор из темного камня с пятью дорическими колоннами и треугольным портиком вышла на кладбище.

Оно вольготно располагалось над городом. Зеленые холмы и мрачные замшелые надгробия с достоинством взирали на город, раскинувшийся у их подножия.

Плита с признаниями горячей любви незабвенной Кассандре уже слегка отклонилась от строгой вертикали. Поставив цветы, Куки попыталась вообразить, каково сейчас миссис Фэйрфакс там, внизу.

Сыро, темно. До солнца и веселой травы метра полтора, прикидывала Куки. Хорошо еще, что Кэсси такая миниатюрная, крышка одного из самых дорогих и просторных гробов (модель «Кенсингтон-2567») не давит на нее сверху. Хотя, наверно, из-за огромной каски места внутри все равно маловато. Еще раз вздохнув, Куки побежала на стоянку.

Предстояла поездка на ферму Макензи. Надо успеть вернуться, поставить старенький «додж» Питера обратно. И пирог! Самый вкусный из спелых и ароматных яблок. Куки вспомнила, как бежала вприпрыжку из школы когда-то после уроков домой. Давно она не стремилась куда-то вернуться.

Строго говоря, водить машину права она не имела. Просто потому, что у нее не было прав. Но раз уж Питер не спрашивал о документах, она благоразумно предпочла не затрагивать этот щекотливый вопрос.

Тем более что ездить ей приходилось по пустынным сельским дорогам с редким движением. Порой она позволяла себе выехать на побережье и долго бродила по берегу, перекидывая носками ботинок мокрый песок.

Серое по большей части море приветствовало ее как старого товарища, окатывало солеными брызгами и подбрасывало к ногам лохмотья бледной пены. Чайки с криками носились над головой, пытаясь в чем-то убедить.

Фиалки в ящиках, укрытые влажной газетой, стояли в кузове машины. Тугие, полные сока, еще совсем свежие – но уже безнадежно мертвые.

«Скоро они распустятся, посмертно отцветут, предъявив себя миру. Но все равно они уже не живые. Интересно, для каких букетов срезают людей? И во что они потом превращаются, распускаясь в полной тишине и абсолютной темноте запертых ящиков, там, глубоко под землей?» Кто же тот садовник, который выращивает их, по какому принципу отбирает необходимую зрелость и налив, и кто оценивает потом его композиции из мертвых людей? Куки уже давно заметила, как похожи мир людей и мир растений. Тех и других можно разбить на семейства, рода, виды и подвиды.

Семейство розоцветных – Кэсси и мальва. Роузи тоже. Сокурсница Куки по художественному колледжу, единственная, кто с ней вообще разговаривал, чего избежать было ну никак невозможно – весь их класс разбивали на пары, которые должны были разрабатывать одну тему. Кто еще? Девушка в магазине килтов на центральном вокзале почти наверняка шиповник.

Труди, жена Питера… Хм. Пожалуй, она никак не вписывалась в царство растений. Странно. Куки даже поморщилась, так непривычно для нее было не чувствовать, кем человек является на самом деле.

Впрочем, Труди ведь и не общалась с Куки – даже словом не перемолвилась. Пока девушка работала с цветами, Труди иногда наблюдала за девушкой с верхней площадки конторы.

Редко доводилось Куки видеть таких красавиц, как жена Питера, – не было лица умнее и прелестней, чем у Труди. Не было кожи прозрачней и нежней. Не было глаз выразительнее и печальней.

Какие тонкие и изящные запястья обвивали мощную шею Питера, когда тот нес Труди вниз, предварительно спустив ее инвалидное кресло, – в редких случаях выхода Труди в свет. Какой странный и прохладный свет сиянием окутывал тогда и эту необычную больную женщину, и ее статного, здорового мужа.

Мишель… Мишель, пожалуй, ромашка. Безыскусная и тонкая. С причудами, с идеальным сочетанием белоснежного и солнечно-желтого. Стебли и листья – нежно-зеленого цвета. Слабенькая и травянистая, некрепкая и непрочная…

А вот сама Куки была не цветком, а деревом. Слишком уж много в ней было негибкого и основательного. Только эти дурацкие волосы, без блеска и цвета. У Куки в детстве была игрушка, смешной человечек с волосами-нитками, но они хотя бы обладали ярким синим цветом.

Куки уверена была, что некрасива, – слишком уж угловатая и крупная, несообразная и бесцветная. Все ей казалось великоватым – крупный нос, большой рот с полными губами, упрямый подбородок. Выразительные зеленые глаза с темными ресницами были единственным признаваемым ею украшением.

После того как из ее жизни ушла мать, она хотя бы могла одеваться сообразно своему вкусу. Воспоминания о тех восьми годах, проведенных в полной, относительно нормальной семье, омрачались страшными нарядами и ожесточенными баталиями между матерью и дочерью за каждый бантик или рюшу. Отец слабо справлялся с ролью рефери, и чаще победительницей выходила отнюдь не Куки.

Но это давно в прошлом. Сейчас впервые за много-много лет как будто все налаживается. С отцом она уже может говорить спокойно. Просто говорить – это очень хороший знак.

И, конечно же, работа! Это, пожалуй, самое важное, самое приятное. Куки улыбалась во весь рот и глупым истеричкам чайкам, и такому спокойному, большому морю. Ну ладно. Пора возвращаться в город. Прощай море! До свиданья, друг.

Все еще улыбаясь, Куки села в кабину машины. По дороге вспоминала рецепт пирога. И думала о Ромео и Джульетте.

Странный друг странной Миши. Кто же ты? Как найти твою семью, узнать твое имя, из которого известна только первая буква? Куки уже успела поработать в библиотеке, просмотреть подшивки газет с объявлениями о рождении, заключении браков и смерти… Но пока ни намека на розыски мальчика такого же возраста.

Куки изначально приняла за факт предположение о том, что он местный. Их городок довольно маленький, и девушка трусливо решила поднять самый легкий камень – городские архивы. Но делала она все это только для очистки совести.

Скорее всего, придется обращаться в полицию. В смысле убедить парочку в необходимости этого. А значит, и в необходимости возвращения в клинику.

Куки помрачнела. Не любила она быть свидетелем чужих трагедий. А Мишу и ее Ромео это может убить. Слишком они были хрупкие, слишком неприспособленные к этому миру. И слишком влюбленные друг в друга.

– Что-то ты задержалась, Куки. – Питер запер препараторскую, собираясь уже опустить жалюзи в цветочной лавке. – Надеюсь, в этот раз ты не забыла квитанции? Труди потратила несколько бланков на их восстановление для налогового управления.

– Нет, Питер, не забыла. – Куки протянула ему бумаги вместе с ключами от машины.

– Аккуратность очень важна в любом деле, – величаво подняв палец, изрек Питер, но, памятуя об утреннем триумфе Куки, решил все же не портить такой знаменательный день выговорами и нотациями. – Как в этот раз фиалки?

– Я их еще не убирала, взгляните. – Куки подошла к столу с ящиками. – Похоже, новый сорт вполне освоился в теплицах Макензи.

– Да, наверное. Но мне лично и старый был вполне симпатичен. Очень уж новый театрален. Помпезность с фиалками не вяжется, как думаешь?

– Интересный оттенок. – Куки не подала виду, как ей приятно, что он спрашивает ее мнения. «Потерянный рай» определенно произвел на Питера впечатление. – Очень хорошо вписывается в тенденции этого сезона.

– Да, Макензи всегда следили за модой. Хотя хороший вкус и мода не всегда совпадают, как я уяснил за десятки сезонных перемен, – прищурившись, разглядывал цветы Питер. Но все же ему пришлось одобрить и цвет: – Отлично! Что ж, до завтра, Куки, затвори за собой двери, у меня сегодня преферанс. Приятного вечера.

– До свидания, Питер, – ответила Куки, осторожно прикрывая коробку газетами. – Удачной игры!

– Спасибо-спасибо. – И, уже почти выйдя, бросил из-за плеча: – Ты сегодня утром была великолепна, Куки. В самом деле, «Потерянный рай» – это настоящий шедевр.

– Спасибо. – И, тепло улыбаясь, добавила про себя: «Я знаю».

Забытая улыбка оставалась на губах, когда Куки, застыв над последней коробкой с цветами, внимательно всмотрелась в мокрый лист газеты, покрывавший бледноватые бутоны фиалок.

Газетный лист со столбцами текста и фотографиями в некоторых местах уже расползался. Волокна, не покрытые типографской краской, разбивали ровные строчки.

Никаких сомнений: на одной из фотографий был изображен именно он. Несчастный Ромео, аутичный друг Мишель. Нахмурившись, Куки осторожно сняла с коробки мокрое полотно газеты.

Она старалась не повредить расползающийся в пальцах лист, по верхней планке которого можно было понять, что это последний раздел с частными объявлениями столичного издания.

Часть текстов была потеряна безвозвратно, но это ничего. Можно будет взять в библиотеке, там всегда хранились подшивки за несколько лет. Хотелось надеяться, что этому номеру не больше нескольких месяцев. По крайней мере мальчик ненамного изменился с тех пор, как его запечатлели на этом снимке.

Часть информации и сейчас можно было разобрать, достроив фразы и подобрав подходящие по смыслу слова.

«…единственный выживш…»

«…йчас психичиски бол…»

«…ашумевшее дело серийн…»

«…еспомощность полиции проде…»

«…язано со старинными преданиями о Сн…»

Достав полиэтиленовую упаковку, в которую заворачивали букеты, Куки осторожно выложила на нее мозаику из мокрой бумаги. Главным образом, пострадал именно тот угол, который интересовал больше всего. А также верхний край, на котором обычно располагают информацию о названии газеты, номере и разделе.

Можно попытаться выяснить эти сведения по другим листам на первых двух коробках с цветами. Хотя не факт, что это листы одной и той же газеты.

Почти не надеясь, Куки вытащила из холодильника фиалки. Просмотрев газеты на них, убедилась, что надеяться нечего. Все это были последние листы разных газет. Мистер Макензи (или кто там еще из Макензи другой), очевидно, всей душой увлекался разгадыванием кроссвордов. Почти все они были разгаданы. Кстати, именно они меньше всего и пострадали.

Глава 10

Выглянув в маленькую, но уютную гостиную, Корки заметил Мэри и приказал:

– Мэри, вызовите ко мне мистера Ролли.

– Слушаю. – Служанка присела в точно выверенном реверансе, достойно характеризовавшем ее не только как особу, сведущую в иерархии титулов, но и доподлинно знавшую отношение хозяйки к джентльмену, который отдал это довольно смелое распоряжение.

Вернувшись в будуар, Корки стал раздумывать, куда ему податься в ожидании бала. В столице до этого момента показываться он отнюдь не жаждал. По ряду причин. И в первую голову из-за долгов. На деньги, полученные от Энгуса, у него были планы иные, нежели опустить их в переполненные мошны купцов или процентщиков.

В Европу… Пока и там появляться не с чем. Пожалуй, на игорных столах Эдинбурга был шанс поправить финансовые дела.

Вдруг раздался шум и топот каблучков. Не постучавшись, в комнату вбежала растерянная и испуганная Мэри.

Остановившись в раскрытых дверях, она, заломив руки и позабыв обо всех правилах поведения камеристок важных дам, заголосила скороговоркой, перемежая слова всхлипами и драматическими восклицаниями с многократными упоминаниями всего святого семейства, а также некоторых малоизвестных святых.

– Мэри, будьте столь любезны удостоить меня внятной речью. Английский язык вполне подойдет. – Корки с нескрываемым раздражением сурово взирал на взволнованную девушку и, начиная уже серьезно беспокоиться, стал задавать наводящие вопросы: – Пожар? Миледи?

– Ах, нет же, сударь! – в отчаянии Мэри притопнула ножкой. – Скорее, туда… Там ваш камердинер… Он убьет! Его убьют! Сударь, Боже мой милосердный!

– Пока нет, но я стремлюсь к самым вершинам славы и чести. Клянусь, достиг бы сего почетного звания уже давно, если бы не паршивец Ролли. – Пристегивая на ходу шпагу, быстрым и решительным шагом Корки вылетел из будуара, предоставив причитавшей Мэри самостоятельно прийти в себя после серьезного, по всей видимости, испытания.

Возможно, леди Фрэнсис или ей подобные даже не догадывались о существовании множества служебных помещений для прислуги, но Корки отлично ориентировался в камердинерских, лакейских и кухонных епархиях.

Он прошел несколькими коридорами и пару раз свернул на темные лестницы. Стены постепенно сужались, становились темнее, больше не встречались украшения и гобелены.

Далее идя уже на шум, джентльмен очутился там, где и разворачивались события, нанесшие столь большой урон достоинствам Мэри как персоны воспитанной, сдержанной и преисполненной сознания собственной важности.

Ничуть не сомневаясь кого и приблизительно догадываясь за что лишали жизни, Корки, сохраняя невозмутимое спокойствие, оказался среди вопивших и топавших от переизбытка восторга слуг, лакеев и камердинеров.

Столь бурное веселье вызывал дюжий парень, пленивший бледного и кричавшего дурным голосом Ролли. Соратник истязателя, не тратя времени даром, пытался проверить на предмет огнеупорности правую руку несчастного, прижигая ее горящей головней из очага.

– Ату его, ату! – стуча тростями по полу, подбадривали слуг несколько благородных господ, прискучившихся охотой на животных и скудным на увеселения времяпрепровождением в сельской глуши.

Так же как и Корки, они пришли на зов своих слуг или на изрядный шум, создаваемый толпой, которая собралась в людской.

Один из джентльменов, молодой, но уже заметно потасканный человек в напудренном парике и с чрезмерной любовью к драгоценностям, густо украшавшим его бархатный камзол, белоснежный галстук, жилет и башмаки, был хорошо знаком Корки.

Лорд Джордж Аргайл был широко известен не только каждому представителю высшего света Англии и Шотландии, но и во многих притонах самого гнусного толка.

Председатель нескольких клубов, членами которых были аристократы, развлекающиеся среди всего прочего такими милыми забавами над невинными обывателями, как принуждением тех ходить на руках под страхом быть заколотыми. Причем обычно не считались ни с чинами, ни со званиями, ни с полом или возрастом злосчастной жертвы.

Кто не знал Джорджи? Любимца королевы, владельца одного из самых богатых поместий в Шотландии и нескольких не меньших в Англии. Будущего наследника титула графа Аргайлского и настоящего носителя сразу нескольких лишь чуть менее блестящих титулов.

Лорд Аргайл имел сказочное будущее и волшебное настоящее. Он имел все то, что могло бы принадлежать Корки, – если бы Фрэнсис побеспокоилась сочетаться браком до того, как понести от одного из многочисленных любовников.

Но богатство Аргайлов, как и еще нескольких славных фамилий, не могло достаться незаконнорожденному и потому ожидало ближайшего родственника, волею судеб оказавшегося именно Джорджем. Впрочем, в роду сих славных фамилий числились и менее достойные типы, и совсем уже законченные негодяи, если этот эпитет мог прикрепляться к носителям столь громких титулов, каковые значились рядом с именем Аргайлов.

– Зажарь этого жирного кабанчика! – напутствовал Джорджи малого, державшего пылающую головню у самой ладони Ролли.

– По-моему, опасно следовать столь неосторожным советам, – ласковым голосом произнес Корки. Приблизившись к главным действующим лицам, он слегка пощекотал кончиком обнаженной шпаги горло лакея с головней. – Ваше славное лицо внушает мне доверие и безотчетную симпатию, а потому мне будет искренне жаль прервать земное существование такого поистине достойного человека. Что касается печально зарекомендовавшего себя Ролли, охотно возьму на себя труд примерно наказать его за любой проступок, вольно и невольно допущенный оным.

Эти нежности произвели большое впечатление как на непосредственных инквизиторов Ролли, так и на всех остальных участников этого развлечения.

Внезапно отпущенный из тисков здоровенного детины Ролли упал к ногам своих палачей и, не сразу опомнившись, дрожа и подвывая, подполз к своему господину.

Тишина, воцарившаяся на кухне, была столь абсолютной, что слышны были потрескивание дров в огромном очаге и шипение капель жира, стекавших на них со свиньи, целиком жарившейся на вертеле.

– Не соблаговолит ли благороднейшее общество сообщить причины столь бурной радости? Мне, право, отчего-то грустно сегодня, – томно протянул Корки, позевывая и постукивая шпагой по носку своего башмака.

– А вот, кстати, и хозяин. Не составляло труда догадаться, кому прислуживает этот прохвост. – Не изменив позы и иронично улыбаясь, Аргайл приподнял бровь.

Слуги, затаившись, ожидали реакции господ, не решаясь вмешиваться без приказа в дальнейшее развитие событий которое обещало, судя по всему, еще большее развлечение, чем прерванное только что.

Некоторые из них удовлетворенно загудели, выражая полную готовность оценить остроумие выпада Аргайла по достоинству. Как по команде, подхватил еще один из джентльменов:

– Вор в услужении ублюдка – милая пара!

– Премного благодарен за сообщение ваших пристрастий в области представителей человеческой природы, кем бы ни были господа, только что упомянутые вами. Однако, раз уж мы завели настолько откровенный и задушевный тон, позвольте сообщить вам и некоторые из моих убеждений. Я считаю, например, что за проступки слуги несет ответственность его господин, – доверительным тоном произнес Корки, искоса взглянув на джентльмена, не упуская из виду Аргайла. – Я готов ответить, а вы?

– Господа, нас давно уже ждут, – подоспел кто-то из наиболее благоразумных господ. – К чему эти лакейские свары?

– Как метко вы подметили, дорогой Денвер, именно лакейские, – издевательски подтвердил Аргайл. – Но ведь надо учить подлых, какими бы недостойными наших трудов они ни были.

– Весьма самоотверженно с вашей стороны намерение взять на себя этот тяжкий и, смею предположить, неблагодарный труд! – похвалил Корки кузена, уже занявшего позицию с обнаженной рапирой. – Сам я предпочитаю предоставить несчастным исправляться своими силами. Поелику это в моей власти, разумеется.

– Полно, господа! Шпаги в ножны, – не терял надежды призвать к миру соперников лорд Денвер. – Корки, будь же благоразумен! Аргайл, вспомни об уважении к хозяину дома!

– Это делает тебе честь, Денвер, – оценил старания лорда Корки. – Со своей стороны могу заверить, что всякого, кому будет угодно поучить лично меня хорошим манерам, отнюдь не ждет отказ. В том числе и тебя, мой друг.

– Надеюсь, в этой очереди я буду первым? – поинтересовался Аргайл, неожиданно сделав первый выпад под одобрительный гул всех свидетелей поединка.

– Всенепременнейше, мой милый брат, – с готовностью заверил Корки, парируя очередной сложный удар, но сохраняя оборонительный характер боя, – и не только лишь благодаря родственным связям.

– Ублюдок, да я вспорю тебе брюхо и замажу твою мерзкую улыбочку твоей же собственной кровью! – выведенный из себя упоминанием родства, зарычал Аргайл, в ярости ударив клинком по столу, разделявшему их, благодаря маневрам пританцовывавшего Корки.

– Всегда к вашим услугам, милый братец, – сладким голосом засвидетельствовал Корки, – даже не утруждайтесь просьбами. Трудами и без того заполнена ваша нелегкая жизнь, смею предположить.

– Я наколю тебя, как индейку на вертел, и зажарю вместо твоего слуги!

Но всем, кто был свидетелем этой потасовки, уже стало ясно, как мало шансов у Аргайла претворить свои намерения в жизнь. Корки теснил его, перехватив инициативу и демонстрируя, за что именно заслужил репутацию лучшего фехтовальщика своего времени.

Это было тем неожиданней, что Аргайл имел значительное превосходство в росте, а следовательно, и в длине руки с оружием. Корки даже в башмаках, снабженных высокими каблуками, на голову уступал кузену в росте. Однако с излишком компенсировал это виртуозным владением клинком и поистине железной рукой.

Превосходство одного из бойцов было очевидным. Когда Аргайл удваивал усилия в яростном броске – его дыхание становилось хриплым, а по лицу градом катился пот, смывая пудру и обильные румяна.

Корки же, сдерживая натиск, спокойно срывал все планы нападающего. Он заставлял соперника работать то примами, то секундами, менять защиту терциями на защиту квартами.

Наконец Корки решил, что пора положить конец поединку, чтобы не обмануть ожидания благородных господ, их слуг и пришедшего в себя Ролли. Он провел длинную стоккаду de pied ferme [8], отскочил и нанес еще один удар, на долю секунды зафиксировав клинок напротив сердца противника.

– Ну все, Корки, прекрати немедленно, – громовым голосом приказал Денвер, когда тот молниеносным ударом выбил рапиру из рук противника и приставил свою шпагу к груди Джорджи.

Корки сделал последний шаг назад и, резко стартовав с правой ноги, одним жестом провел шпагой вдоль всего тела противника. Великолепный камзол и шелковый жилет грудой тряпья упали к ногам Аргайла.

– Да, пожалуй, мне пора, как ни жаль покидать такое любезное общество, – глумливо согласился Корки. – Мистер Ролли, от всей души призываю вас восстать с пола и вспомнить о своих обязанностях. Я, собственно, за тем и разыскал вас, чтобы сообщить о своем намерении тронуться в путь немедля.

Не сводя глаз с побежденного и почти обнаженного соперника, молодой человек не отнимал шпаги от его тяжело вздымавшейся груди.

Совершенно спокойный и даже несколько расслабленный Корки снова перевоплотился из сосредоточенного и смертельно опасного человека в томного и куртуазного великосветского прожигателя жизни.

Ролли, возрадовавшийся возможности ретироваться, выскочил из помещения и со всех ног кинулся в покои леди Фрэнсис за вещами и дорожным сундуком господина.

Спустя всего несколько минут он присоединился к хозяину. Корки стоял рядом с запряженной каретой и коротал время в ожидании слуги за приятельской беседой с лордом Денвером.

– Корки, Корки! Он ведь провоцировал тебя, – качая головой, грустно говорил Денвер. – Ты должен быть более сдержан…

– Для жалкого ублюдка, ты хочешь сказать, Дуглас, – предположил с горькой улыбкой Корки, сдувая несуществующую пылинку с рукава своего щегольского камзола.

– Ты ведь знаешь, что я не это имел в виду! Когда ты уже смиришься с существующим положением вещей и окружением болванов, подобных Аргайлу!

– Когда-нибудь, возможно, дружище, – пообещал Корки. – Наконец и вы, мистер Ролли! Я уж думал, что вы опять вызвали необоримое желание у окружающих лишить вас груза бренной жизни. Прощай, Дуглас, надеюсь увидеть тебя на балу.

Карета, загремев, тронулась, оставив задумчивого лорда Денвера. Он печально покачал головой и с досадой пнул камешек, прежде чем присоединиться к обществу, в котором со скоростью лесного пожара уже разошлась новость о великолепном развлечении, свидетелями которого посчастливилось стать лишь избранным.

Леди Фрэнсис, прикрыв довольную улыбку веером, особенно грациозно склонила голову, приветствуя мрачного Аргайла, ненадолго лишившегося выражения скуки на своем спесивом лице. Обещали фейерверк и представление актерской труппы, специально приглашенной для развлечения гостей хозяином поместья.

Глава 11

– Куки! – Отец кинулся к дочери, как только она вошла в дом. – Скоро начнется!

– Что начнется? – Изумленная Куки едва поспевала вытягивать руки из рукавов, пока Рэйли помогал ей снять пальто. – Извини, я задержалась.

– Ну что ты! Все понятно, работа есть работа, – утешил ее он и пояснил: – Я боялся, что ты не успеешь.

«Я и не успеваю, – подумала Куки. – До чего же он мало меняется с возрастом, как я не замечала раньше?» Внимательно приглядевшись, она заметила и такую же курчавую белоснежную гриву, и крупные руки, и тяжеловатую нижнюю челюсть с ямочкой на подбородке, в которой все время виднелась щетина, свободно произраставшая вне зоны досягаемости бритвенного лезвия. Даже глаза, цвета выдержанного виски, были такими же, как помнила Куки с детства.

– Миша уже здесь?

– Ага, и парень спустился. В гостиной сидят. По-моему, Шекспира читают… Хорошо, что ты решила помочь Питеру с Мишель и ее э-э-э… Работодателям надо помогать. Им тогда будет сложнее не выплачивать премии или увольнять без предупреждения. И вообще, знаешь, с ним веселее как-то стало на палубе…

– Как же пирог! – кинулась, Куки в сторону кухни. – Совсем забыла!

– Все в порядке, я поставил его в духовку, как ты и просила в записке, – успокоил отец. – Думаю, еще минут пятнадцать. – Он взглянул на циферблат своих часов. – Он всего десять… одиннадцать минут там стоит.

– Д-да, еще рановато, – согласилась изумленная Куки. – Я сейчас.

Девушка скрылась в своей комнате. «Что за… Какая записка? Какой пирог?.. Яблочный, да, конечно. Но кроме яблок (в избытке имевшихся в доме и хранившихся в подвале тщательнейшим образом завернутыми в бумагу) для пирога нужны еще мука, яйца, всякие разрыхлители и, разумеется, сахар!»

Все еще теряясь в догадках, Куки заперлась в комнате. Меньше всего сегодня она думала о пироге или импровизированном семейном празднике. Она не вспомнила о покупке продуктов ни разу за весь день. О пироге – да, думала. О продуктах для него – ни секунды.

Наскоро просмотрев газеты, купленные по дороге, она поняла, что ни в одной из них не использован шрифт, похожий на тот, которым было напечатано объявление с портретом друга Мишель.

Значит, та газета действительно не местная. Девушка посмотрела на часы и поняла, что пора вынимать из печи в высшей степени таинственный пирог. Буде таковой существует в природе, разумеется.

Еще на дальних подступах к кухне она удостоверилась, что пирог точно есть. Чудесный аромат корицы, ванили и закарамеленных в сахарной пудре яблок разносился по всему дому.

Мимоходом заглянув в гостиную, где отец в ожидании трансляции розыгрыша лотереи громко выражал свое неудовольствие качеством судейства в матче с участием любимого футбольного клуба, она глубоко вздохнула. Мишель и ее таинственный друг тихонько сидели на ковре, взявшись за руки, – ну просто идиллия!

Да. Пирог томился в печи, уже совершенно готовый предстать перед этим суровым миром. Машинально вынимая его из духовки, ставя на огонь чайник и выставляя на поднос праздничные чашки и серебряные приборы, Куки все еще размышляла о странном спасении их маленького праздника путем чудесного явления главного его атрибута.

– Тебе помочь, Куки? – заглянул отец, взяв поднос с чашками, оглянулся на противень: – Пирог пахнет замечательно! За один только запах можно отдать полкоролевства.

И, одобрительно крякнув, вышел, гремя фарфором. Что-то он там говорил о записке… Куки всего мгновение помедлила, прежде чем опуститься к мусорному контейнеру.

Смятый листок из блокнота, подвешенного на холодильник, валялся на самом видном месте в обществе пивных банок и скорлупы от яиц, пожертвовавших свое содержимое на ударную утреннюю дозу холестерина для отца.

Услышав шаги в коридоре, Куки схватила бумагу и с видом внезапно проснувшейся выпрямилась навстречу вошедшему отцу.

Убрав руку с находкой за спину, Куки удивила его обворожительнейшей улыбкой и спрятала записку (если это была именно она) в карман. Затем присоединилась ко всем в гостиной.

Главный приз он не выиграл. Хотя ему удалось произвести изрядное впечатление на скептически настроенную дочь. Не совпала всего лишь одна цифра.

Денег это обещало немного (меньше, чем он заплатил за билет, и гораздо меньше суммы, потраченной на все билеты за последние тридцать—сорок лет). Но эффект был произведен не меньший, чем пирог, оправдавший самые смелые предположения, сделанные на основании одного только аромата.

Мишель была в восторге с самого начала и категорически от всего. Ромео только раз порадовал присутствовавших цитатой из печальнейшей повести на свете. Зато проявил крайний интерес к лотерее и формуле.

Проводив Мишель и заперев по инерции юношу на мансарде (к чему? ведь он, судя по всему, все равно мог разгуливать по дому в любое время, когда ему заблагорассудится – еще и пироги при этом выпекая!), Куки поняла, что это один из лучших вечеров за последнее время.

Загрузив посуду в моечную машину, она, уставшая, сытая и чрезвычайно довольная, посмотрела в свое отражение в черном глянце окна. Ветки деревьев деликатно постукивали по стеклу с той стороны. Тонк-тонк-дзинь. Северо-западный ветер усиливался. На море, вероятно, шторм. Зима.

Ночью гость опять рыскал по дому. Все так же, тяжко вздыхая, он присел на краешек кровати Куки. Полная луна светила в окна, на которых она забыла задернуть шторы.

Сначала Куки не разбирала его бормотание, но он все повторял и повторял одно и то же, пока она, наконец, не узнала:

И сон, и смерть, два близнеца крылатых.

Летят они так быстро, так неслышно.

Но сон – есть смерть.

Заснув, я осознал, что значит смерть.

И голову склонив, в могилу, как сегодня на постель.

Во смерти как во сне, я вижу сны.

Спи, отдыхай, как море после шторма [9].

Глава 12

Хамфри Колхоун мирно почивал, когда в его спальню ворвался Юбер со шпагой в одной руке и подсвечником в другой. Зрелище он собой представлял довольно грозное и едва не до смерти испугал секретаря.

Откинув покрывало при помощи длинной, скупо посверкивавшей рапиры, Крысолов приставил ее к груди мистера Колхоуна:

– Говорите, сударь, если вам дорога ваша ничтожная жизнь, – приказал Юбер.

– Господи, на помощь! Что вы делаете, – в страхе вскричал секретарь, не понимая, что с ним происходит, – г-г-господин Юбер?..

Означенный господин чуть сильнее надавил кончиком клинка на грудь, покрытую несвежей ночной рубашкой. Это возымело немедленный эффект, и в наступившей тишине стали слышны лишь хриплые звуки дыхания Колхоуна.

– Теперь я буду задавать вопросы, а вы будете на них отвечать с искренностью, как на исповеди. Вы ведь, если не ошибаюсь, католик? Прекрасно, я не ошибаюсь. Итак, – Юбер поставил подсвечник на столик, все еще не убирая оружия, – кто посещал милорда в последние дни?

– Приказано было никого не допускать к его сиятельству, – запинаясь, произнес срывающимся голосом секретарь. – Всеми делами занимается управляющий…

– Не испытывайте мое терпение, это в ваших же интересах, – холодно порекомендовал Юбер.

– Был, был лорд Корки, но его сиятельство сам приказал его проводить, как только он приедет…

– Его приезд ожидался, насколько я понимаю?

– Совершенно верно, – поспешно заверил секретарь. – Милорд совершает регулярные выплаты и поручает некоторые конфиденциальные… вы понимаете.

– Понимаю. В последний раз… – поощрив продолжить секретаря, Юбер убрал оружие и стал в задумчивости ходить по комнате.

– Вчера, вернее уже позавчера. Никаких писем. Только деньги, пятьдесят гиней. Смею полагать, этому бастарду сильно отозвалось значительное снижение содержания, щедро выплачиваемого милордом вот уже столь…

– Что там с книгой? – прервал злорадное похихикивание секретаря Юбер.

– Книгой? – растерялся перебитый на полуслове секретарь. – Ах, это! Действительно леди Фрэнсис просила у его сиятельства книгу. Кажется Ги… Ге…

– Гитхель, – подсказал морщившему лоб в напрасных попытках оживить в памяти название книги мистеру Колхоуну Крысолов. – Вы знаете, о чем она?

– Нет. Но, – секретарь, доверительно понизив голос, продолжил: – Она из того шкафа, где хранятся книги, которым место на костре, как и тем, кто писал их. По чести говоря, как и тем, кто их читает.

– Вы имеете в виду, что церковь не поощряет вещи, описанные в ней?

– Церковь проклинает их, – перекрестившись, поправил секретарь. – Колдовство, ведовство, алхимия… Странно, что леди не соизволила сама за ней прийти, она ведь была совсем рядом, как раз когда еще пара девчонок померли, кстати, тоже по причинам, от которых серой разит за три мили… Был еще страшный снегопад, самая пора для королевы Брэнны, как говорят местные крестьяне, укрыться от которого в замке было бы…

– Понятно. Что еще вам известно о лорде Корки?

– Ничего. Ничего особенного. Останавливается в гостинице. Еще бы, милорд его на дух не переносит! Каждые три месяца забирает деньги и письма.

– Каждые… – насторожился Юбер. – Даты?

– Все в книгах. Аккуратнейшим образом заносится и отдается под отчет управляющему, можете у него спросить.

– Что еще?

– Есть один неблагонадежный человек. Худой человек. С ним Корки видится всякий раз, как бывает здесь. Я обычно на следующий день езжу в деревню, принимаю налог от фермеров, там и контора у меня…

– Имя!

– Олаф Лимерик.

– Хм… старый добрый знакомый…

* * *

– Эх, господин, напрасно мы не остановились в харчевне, – с укоризной пенял мистер Ролли своему хозяину. – В славный город Эдинбург въезжать вечером самое распоследнее дело.

– Попридержи язык, Ролли, а не то, видит Бог, я закончу дело, которому помешал совсем недавно. – Корки был раздражен и сердит на слугу, который не закрывал рот всю дорогу в город.

– Дорогой сэр, – с сердцем продолжал свое Ролли, – сколько я для вас сделал, сколько выстрадал, и что в ответ? Это благодарность за долгие годы служения…

– Заткнешься ты наконец? – уже не шутя прикрикнул Корки.

Недолгое путешествие в столицу стало серьезным испытанием для молодого господина. Ролли непрестанно жаловался на суровую судьбу в лице диких варваров-лакеев и с душераздирающими стонами баюкал свою обожженную руку. При этом о причинах такого жестокого наказания он не поминал ни словом.

Перед самыми городскими стенами путешественники услышали барабанный бой. Таким способом по приказу магистрата люди в тавернах и харчевнях оповещались, что наступило десять часов вечера и всем добрым горожанам пора расходиться по домам.

– Ну вот, что я говорил, – печально констатировал Ролли, не рискуя все же переходить от жалоб на судьбу к обвинениям упрямого господина, хранившего угрожающее молчание.

Между тем, въехав в городские ворота, они по Голлоуэйту уже приближались к Хай-Стрит, на которой находилась квартира Корки.

Строго говоря, квартира ему не принадлежала, более того, она не принадлежала и леди Фрэнсис, с чьего молчаливого согласия Корки занимал апартаменты на одной из самых красивых улиц столицы.

Но владельцы (двоюродный брат и дядя матушки, предпочитавшие проводить время в поместьях или Лондоне) в них так редко появлялись, что Корки чувствовал себя здесь почти полновластным хозяином. Насколько это было возможно.

Эдинбург с опустевшим теперь Холируд Пэлис, с многоэтажными домами, скученными в ограниченном крепостными стенами пространстве, был довольно унылым местом.

В городе запрещались зрелища, спектакли, танцы, быстрая ходьба и праздное глазение из окон. Однако, несмотря на то что и пьянство было запрещено также, карета с приезжими в этот поздний час с трудом продвигалась среди разных компаний, торопливо, но не очень твердо разбредавшихся по домам.

Остановившись в самом узком месте улицы, Корки и мистер Ролли выбрались из кареты, продолжив путь среди пестрой толпы уже пешком.

Мистер Ролли, прижимая к себе неизменный узелок, с сундуком, притороченным к спине, все еще ворчал себе под нос, перечисляя многочисленные беды и несправедливости, щедро изливавшиеся на его несчастную голову в течение жизни.

– Берегись воды! – весело прокричала сверху служанка.

– Придержи руки, – поспешил ответить Ролли, торопливо отбегая в сторону от опасного окна, из которого не замедлил низвергнуться вниз на камни мостовой поток нечистот, скопившихся в доме за последние сутки.

К счастью, наши путешественники уже подошли к нужному зданию и, с облегчением вздохнув, стали подниматься на свой этаж. С улицы слышалась отменная брань, которой нерасторопные награждали жителей домов, выливавших на головы гуляк содержимое ночных горшков.

Еще бы не поупражняться в ругани, если учесть немалую стоимость громадных и дорогих париков, в первую очередь страдавших от этих дурных осадков.

Шотландские города больше походили на французские, чем на просторные английские поселения с широко раскинувшимися предместьями. В тех предместьях проживали в собственных домах при садах и парках благородные господа и зажиточные дельцы.

Тогда как в Шотландии джентльмену зачастую опасно было проводить ночь вне защиты городских стен. Эдинбург был типичным примером города французского типа, который держался своих границ. Ради большей безопасности и удобства обороны он рос ввысь, а не в ширину.

Корки скучал по тонким в обхождении европейским дворянам, многочисленным увеселениям и замысловатым новинкам последней моды блистательного Парижа. Вот уж где знали толк в хороших винах, прекрасных женщинах и ювелирной многогранности благородного искусства фехтования.

Справедливости ради требовалось признать, что, где бы он ни жил, его смутное происхождение внушало презрение истинным аристократам. Это заставляло Корки особенно трепетно относиться к вопросам чести и ни на секунду не забывать о пропасти, отделявшей его от всех остальных представителей круга, в котором он вращался.

Прелестнейшие дамы, ради интереса заводившие с ним кратковременные связи, ничуть не гнушались его общества наедине, но в свои дома и семьи вводили гостя на жалких правах шута или ловкого в исполнении различных поручений иностранца.

– Ролли, – опомнился от глубоких раздумий Корки, когда камердинер разложил вещи и разжег огонь в камине, весьма нелишний в этот прохладный весенний вечер, – немедленно раздобудь мне последние выпуски «Газетт» и «Курант».

– Но, господин… – Не ожидавший такого вероломства Ролли едва не выронил жустикорп [10] хозяина. Выглянув из гардеробной комнаты, он скорбно посмотрел на Корки. – Уже ночь, где же я достану вам газеты?

– Ступай-ступай. Заодно позаботься о нашем ужине. Я полагаю, Мэтти будет рада помочь тебе и с тем, и с другим.

– Ну, если уж вам так не терпится… Оно, конечно, не мешало бы подкрепиться с дороги. – Воспоминания о миловидной хозяйке, управлявшейся в квартире на одном из нижних этажей, приободрили камердинера.

Хотя, в общем и целом, Мэтти и по годам, и по красоте значительно уступала Мэри, бесспорной фаворитке в сердце Ролли. Но теперь он весьма нуждался в утешении. А его желудок – в сытном обеде.

Состроив мученическую мину, всем своим видом изображая покорность ударам судьбы, он поплелся к двери. Через секунды послышались звуки веселой песенки, которую напевал мистер Ролли, спускаясь по лестнице вниз.

Глава 13

Дом все больше выбивается из-под контроля. Двери стучат, окна сами по себе открываются и закрываются, ну как здесь не поверить в привидения? Хорошо хоть призраки не очень возражают против тех ролей, которые им определил я.

Только девочка слишком уж упряма. Ну что она нам напишет? И почерк у нее непослушный. Три листка испортил, пока получилась записка.

Чашку надо склеить во что бы то ни стало. Уже почти восстановленная, она стоит, ожидая, пока найдется осколок с проклятой буквой «б». Но осколок куда-то закатился и никак не желает отыскиваться.

Пирог удался, только как он оказался в духовке? Не сам же он туда забрался… Странно, что сроки годности у продуктов в брошенных хозяевами магазинах не прошли.

Сколько же времени назад мир лишился людей? Как давно уже я остался единственным из живых? Может, я не один, может, кто-то есть еще?

– Папа, что ты делаешь? – Куки стояла на пороге кухни и наблюдала, как отец на четвереньках скрупулезно обследует пол.

– Да так, понимаешь… э-э-э… – Неуклюже поднявшись, он с независимым видом уселся за стол и спрятался за утренней газетой. – Пей кофе, пока не остыл. Я сделал тосты…

– Спасибо. – Озадаченная Куки, наполнив свою чашку, села к столу.

– Куки, можно спросить? – прочистив горло, неловко приступил отец. Они оба старательно отводили глаза от недоклеенной чашки, стоявшей рядом с корзиной яблок. – Почему ты перестала рисовать?

– Потому что у меня нет таланта. Тосты вкусные, спасибо. Я, пожалуй, пойду сегодня пораньше. У меня… встреча с подругой.

– А что за подруга?

– Роузи, ты ее не знаешь, – соврала наобум Куки.

– Ах, прекрасная Розамунд. Как же не знаю, вы вместе учились в колледже, не так ли?

– Папа! – Куки была изумлена. – Не помню, а разве вы знакомы?

– Ну конечно! Ты забыла, как мы втроем пили чай, когда она приходила сюда однажды. Вы тогда готовились к какому-то зачету, – старательно вспоминал отец. – Приятная, воспитанная девочка. Помню, она считала, что у моей маленькой Куки есть настоящий талант.

Роузи считала, что у Куки талант. Вот это да! Куки попыталась припомнить, по каким же признакам ее отец мог прийти к выводу, что Роузи, умница и красавица, считала талантливой ничем не примечательную, серую и нескладную Куки.

Таинственная записка! Вспомнив о вчерашнем недоразумении с пирогом, Куки бросилась в свою комнату в поисках записки. Та лежала на столике.

Медленно подойдя, Куки дрожавшими от чего-то руками взяла маленький клочок бумаги. Еще не прочитав ее, она поняла, что писала сама. Почерк принадлежал ей, вне всяких сомнений.

«Привет, капитан! Мне надо срочно вернуться на работу. Если я не успею к семи – поставь, пожалуйста, пирог в печь, температуру и режим я уже установила. Пока-пока!»

«Хотя видно, что я торопилась, когда писала эту странную записку, почерк бесспорно мой. Что за чушь! Куда я могла торопиться? Это писала не я. Или я сошла с ума. Я сумасшедшая?»– Смяв блокнотный листок, Куки в растерянности опустилась на кровать.

Посидев в полном оцепенении без единой мысли несколько минут, она вспомнила о работе и, схватив свитер, побежала к дверям. Выскочив на улицу, тут же завернула обратно. Дождь лил как из ведра, выходить на улицу без зонта нечего было и думать.

В последнюю минуту, спасая свою безупречную до недавнего времени репутацию, Куки ворвалась в лавку и обрадовалась, не увидев в зале Питера. Торопливо повязав фартук, она принялась за свои ежедневные обязанности.

Поливая цветы, разбирая заготовки для букетов, переплетая рамочки из гибких прутьев, она неустанно размышляла о странной записке и ее таинственном авторе.

Думать, что автором этих строк может быть она сама, Куки себе не позволяла. Хотя кто еще мог знать, как она в детстве называла своего отца?

Еще в те далекие времена, когда мама была рядом, когда папа читал дочери на ночь сказки и страшные истории про пиратов и острова сокровищ, она называла отца капитаном. А он ее юнгой.

Но это было так давно, что она и сама об этом забыла, не говоря уж о том, что никто, кроме них с отцом, не был посвящен в такие подробности их частной жизни.

В высшей степени необычное дело. Может, ее папа и написал? Шутка, желание наладить отношения, сильно испортившиеся со времен ее детства…

А может, это у него из-за возраста. Старческий маразм или что там бывает? Но почерк! Почерк был Куки. Тогда это Куки сошла с ума. Двинулась. А что, почему бы и нет? Остается еще один вариант. Автор записки тот, кто испек пирог…

– Куки, Куки, – уже в который раз пытаясь привлечь ее внимание, Питер терял терпение. – Да что с тобой, девушка!

– Что? – Очнувшись Куки уронила рамку из веток, которую крутила в руках в течение последних двадцати минут. – Слушаю, Питер.

– В самом деле? С трудом верится. У тебя все нормально? Дома, со здоровьем? – Трогательно, он, кажется, всерьез обеспокоен. – Помощь требуется?

– Нет, все хорошо, правда.

После работы забежав в городскую библиотеку, она взяла подшивку старых газет и медицинский справочник. Когда пришел отец, Куки вскочила с кресла, на котором сидела, укутавшись в плед и обложившись газетами. Минуту назад она, наконец, нашла то, что так долго искала.

– Всех свистать наверх, юнга! Капитан на палубе. А это что? – Отец поднял упавшую книгу. – Некрофилия. Это древнегреческая богиня, что ли?

Глава 14

– Некрофи… Некрофилия. А, знаю, это какая-то греческая богиня. – Мистер Ролли, стоя за спиной Корки с полотенцем в руках, заглядывал через плечо хозяину, читавшему свежий утренний номер «Газетт».

– Болван, – без выражения отозвался Корки.

– Слушаю.

Обиженный Ролли скрылся в спальне и стал приводить в порядок комнату и постель. Зазвонил колокол у главного входа в дом. Ролли бросился к окну и, выворачивая шею в попытках рассмотреть посетителя, стал глядеть на улицу.

За время отсутствия мистера Ролли в Эдинбурге Мэтти вполне могла завести какого-нибудь другого претендента на ее чудесные ячменные лепешки и славную маленькую ямочку на щеке.

Ухо надо держать востро, имея дело с такими вкусными, чистыми да гладкими хозяйками, как смешливая и ухватистая Мэтти.

Вчера она намекала камердинеру, что в последнее время, мол, к ней частенько захаживает бэйли [11]. Вот бы этому бэйли бока-то и намять. Чтобы не зарился на чужое.

Но посетителем оказался не злокозненный бэйли. Это был посыльный для лорда Корки. Он принес увесистый сверток и конверт. Явно не деньги.

«А золота бы не помешало», – с досадой подумал Ролли. Он не любил частые, хоть и непродолжительные периоды безденежья, которые постигали его хозяина.

«Впрочем, от миледи звонких гиней не дождешься», – вздыхая, признал Ролли, когда передавал в руки хозяина сверток и пакет.

– Уже возвратила книгу? – Удивленный встречей с Гитхелем, с которым так недавно распрощался, Корки вернул увесистый том камердинеру. – Надо отослать его сиятельству в замок. Распорядись, Ролли.

– Конечно, у миледи меньше средств на посыльных. – Недовольный новыми расходами, не учтенными в их бюджете, Ролли обернул книгу в бумагу и убрал ее в сундук.

– Немедленно, мистер Ролли, – приказал Корки, в душе признавая некоторую долю справедливости в ироничных сетованиях слуги.

Сломав печать, он открыл конверт, из которого выпал пригласительный билет на королевский бал, обещанный леди Фрэнсис, и с нетерпением развернул надушенный лист бумаги, исписанный изящным почерком матери.

«Здравствуй, Корки!

Надеюсь, тебя застанет обещанный мной билет. В этом году, говорят, ее величество соизволит осчастливить Эдинбург своим посещением (пока Холируд Пэлис еще совсем не развалился от редкого использования).

Вчера прибыла леди Марч, моя бесценная подруга, аккуратно поставляющая последние новости двора. Новости все те же. Ими заботливо снабжает нас чрезвычайно активная леди Мэри Бомонт, опять не удовлетворенная своей креацией [12] (не забудь поздравить ее с „графиней“).

Ч. недаром писал о ней как об „имеющей дело до всего“. Т., вторя ему, говорит, что „эта женщина имеет обыкновение вмешиваться во все дела, причем так, что всегда виден ее дьявольский нрав и дурные манеры“.

На днях она угрожала своему сыну, что примет католичество, если он не женится по ее выбору. Подумаю сама над такой перспективой – только дай мне повод и не исполни какой-нибудь моей причуды!

Воистину, стоит порадоваться обилию дураков при дворе, иначе где бы мы нашли столь богатую пищу для поддержания бодрого духа в нашем сыром климате, если бы не эти непрестанные курьезы?

Невольно замечаешь за собой тоску по добрым прежним временам, когда „старая“ знать не дулась в обиде на корону и не позволяла занимать свое законное место подле нее новым выскочкам, подбирающим у трона выморочные титулы, как собаки в обеденном зале подбирают кости у стола.

Но, увы, тот же граф Энгус все никак не покинет свои скалистые утесы для радостей света. А вспомнить, каковы были Хантли и братья Ботуэлы!

Впрочем, ты говорил, что Энгус серьезно болен? Надо бы навестить его, он в последнее время все упорнее зазывает к себе в гости.

Но не будем о грустном, Корки, мы ведь с тобой птицы радости и веселья и не позволим скучным делам, бедам и (сохрани Господь!) болезням мешать нашим наслаждениям. Прощай, мой друг, увидимся на балу и вместе посмеемся над суетами сильных мира сего.

Адье, мон ами».

Городская стража Эдинбурга с устрашающим грохотом старинных локаберов [13] промаршировала по каменным улицам.

Однако не мешало бы с пользой провести время, оставшееся в избытке до бала. Развлечения, доступные в будние дни, были скудными и немногочисленными.

Скачки на песках Лиса, гольф да петушиные бои. Ничто из этого не привлекало Корки и в более спокойные дни. А уж теперь, в преддверии событий, могущих решить если не жизнь его, то судьбу…

– Мистер Ролли, – властно крикнул Корки. – Собираться!

– Куда это еще? – подозрительно высказался в духе строптивого неповиновения Ролли, намеревавшийся провести этот день в теплой кухне Мэтти.

– В университет.

– Опять анакомикческий театр, – кисло протянул камердинер. Добро же некоторым людям тратить время (и деньги!) на созерцание распахнутых утроб мертвецов. Привыкший ко многому и многое повидавший, Ролли не очень боялся этого. Но, право же, зачем честному человеку знать, что у него там внутри?

* * *

– Сэр Энгус. – Крысолов старался говорить тихо, но отчетливо, чтобы больной не тратил сил излишне. – Вы, как вождь ближайших кланов, имеющий право на производство суда, под чьей юрисдикцией находятся местные жители, должны арестовать этого человека.

– Уже двадцать лет я не пользовался частной курией для суда, – слабым голосом протестовал Энгус. – Ты уверен, что без этого не обойтись?

– Милорд! Более десятка девушек от восьми до шестнадцати лет погибли за последний год. Погибли страшной смертью, никем не оплаканные, никем не защищенные. Их кровь, злодейски украденная, вопиет об отмщении. Теперь, когда нам известен человек, несомненно причастный к этим ужасным событиям, когда мы можем пролить свет истины на их судьбы, вы сомневаетесь? Вы, полноправный властитель судеб и вершитель законов!

– Я вынужден думать не только о справедливости, но и о благополучии местных жителей, моего, – Энгус подчеркнул последнее слово, – народа. Кругом доносчики, я в опале у ее величества и не должен совершать скоропалительные и недальновидные поступки, которые могут сказаться на судьбах моих людей. К тому же ваши подозрения насчет светлейшей особы совсем не нравятся мне лично.

В воцарившемся молчании Крысолов, упрямо выдвинув подбородок, взирал на распростертого на подушках графа. От него зависела сейчас и справедливость, и торжество Божьего суда на земле, и жизнь презренного – Юбер почти уверен был в его виновности – убийцы.

Глава 15

Перечитав статью, Куки подняла глаза на отца. Тот, углубившись в том по клинической психиатрии, с увлечением разыскивал диагнозы, которые легко можно было бы приписать многим из его друзей – да чего там греха таить, и ему самому.

– Ну вот, например. Забывчивость, рассеянное внимание, переменчивое настроение… Так что там это у нас, вернее, у них обозначает? Склероз. Старческий маразм – о, это про Дэниэла! Какая занятная книжонка. Куки, а зачем тебе это?

– Что? – очнулась Куки от задумчивости.

– Ну вот эта медицина?

– Неважно. Скажи, тебе никого не напоминает друг Мишель?

– Нет. Пожалуй, нет. Хотя, вроде бы… нет, не знаю.

– Теперь прочти эту статью.

Бросив отцу газету, она прошла к буфету и достала бутылку с виски. Налив себе в стакан на целых два пальца, она выпила залпом и, добавив еще, вернулась к отцу.

Тот застыл с газетой в опущенных руках. Ступор все больше походил на полное отключение сознания. Куки, тяжело вздохнув, бросилась обратно к буфету и налила виски уже для отца.

– Итак?

Он, не глядя на дочь, опрокинул свой стакан и, резко выдохнув, встал.

– Не знаю, что и сказать. – Он мерил широкими шагами гостиную, которая стала очень маленькой для этой морской походки.

– Правда вполне подойдет. Я, знаешь ли, непривередлива. – Куки исподлобья следила за маневрами отца.

– Я знал ровно столько же, сколько и ты, – мрачно откликнулся на враждебность дочери Рэйли. – Вильгельмина увезла твоего брата в клинику и спустя два года сообщила, что он умер. Утонул в реке… Но сообщила она мне об этом через полгода, так что я даже на похоронах не был. Потом она уехала, кажется, в Лондон. Больше я о ней ничего не слышал.

– Выходит, он вовсе даже не тонул. Как она могла бросить его одного в этой клинике?!

– Но… ведь это же хорошо… Это получается настоящее чудо! Кристофер жив и даже оказался в конце концов дома. Поверить не могу… – Он потер лоб и налил себе еще виски. – Парень замечательный, если бы не его любовь к Шекспиру, – отец радостно улыбнулся. – Зато в числах разбирается о-го-го!.. Он же мне новый вариант лотерейной формулы предложил, знаешь? Нормальный парень, а дома и вовсе в себя придет!

– Да он тебя даже не слышит! – разозлилась Куки – Чему ты радуешься? Он сбежал из клиники, и, если бы не Мишель, кто знает, что с ним могло произойти.

– Но все ведь образовалось. – Рэйли отмахнулся от слов дочери. – И мы будем дальше жить все вместе. Как настоящая семья, слышишь, малышка, настоящая семья!

Он, вдруг подскочив к Куки, схватил ее и закружил по комнате в диком танце.

– Малышка?! – Куки закричала, вырвавшись из его объятий. – Я уже давно не мала. Ты посмотри на меня, ты меня видишь? Ты видишь именно меня?

Резко отвернувшись от него, Куки распахнула настежь стеклянные створки двери и выскочила в сад.

Дождь все еще лил, но то ли Куки не способна была слышать что-то кроме сумбурного внутреннего гула, то ли она вообще лишилась чувств – ничто не казалось ей более тихим и пустым, чем этот бушующий зимней бурей сад.

Яблоня. Я – яблоня. Дерево в зиме. Пальцы на ногах, удлиняясь, зазмеились и укоренились в земле – все глубже и глубже.

Кожа мягкая и рыхлая, как пудинг, огрубела, утолщаясь, изошла трещинами и бороздами, превратилась в кору. Волосы, ранее безвольно висевшие, встали колом и, разрастаясь в упругую крону, зацокали круглыми ветвями.

Я не цвету, не пробуждаюсь. Для меня самое главное – удержаться на месте в бурю. Яблоня в зимнем саду. Всеми корнями в мерзлую землю вживаясь, Куки из последних сил пыталась удержаться в этом странном и чужом мире.

Как легко было бы отпустить такую ненадежную, такую обманчивую землю, упасть в тугое и сильное течение ветра.

– Куки, что ты делаешь? Вернись домой, дочка! – С грохотом непогоды ворвался в сознание Куки надрывный голос отца. – Пожалуйста, не мучай так меня! Теперь Кит с нами, и все будет хорошо…

Она оглянулась на отца, не узнавая его седую крупную голову, сведенные в мольбе брови, разверстый навстречу непогоде черный рот и такие же черные глаза в глубоких глазницах над угловатыми скулами.

Кто он? Как мог этот человек украсть у своей маленькой девочки, своей малышки – мать, брата, полжизни в придачу?

Но уже через несколько секунд Куки пришла в себя. При чем здесь отец? Он не виноват… Но и «хорошо» наступит не скоро. Кристофер вовсе не в порядке, зато Куки знает, что надо сделать. У Куки есть план.

Глава 16

– Дуглас! – Корки на время оставил свой томный вид и сделался обычным человеком, возможно, лишь слегка более циничным, но вполне терпимым для своего старого друга. – Рад видеть тебя. Так рано закончилась охота?

– Ты же знаешь, что единственный спорт, который я одобряю, это сельское хозяйство, – Дуглас Денвер, граф Нортамберлендский, улыбнулся, – а на подобные мероприятия приезжаю исключительно ради встреч с министром и секретарем лорд-канцлера. Их крайне редко можно застать в кабинетах.

– Все осушаешь свои болота, – кивнул Корки. – Зайдем в кофейню. Мне так не хватает кондитерской Уайта и тех «…несчастных сельских дворян с кошельками, полными денег, которых там развращают и обдирают светские игроки и распутники». Видишь, я тоже читаю газеты. Наконец и Эдинбург приобщился к цивилизации. Уехав из Лондона, я вдруг почувствовал себя как в дикой пустыне.

– Ты несправедлив, друг! Мой главный садовник родом из горной страны, и он с тобой мог бы поспорить по этому поводу. Ручаюсь, ты бы проиграл, а я бы обогатился, поставив на него несколько гиней.

– Мой бесценный друг, ты, конечно же, прав, – сдался Корки, окончательно оставив презрительный тон. – Но не только садовниками богата Шотландия. Братья Хантер многому научили лондонских врачей, показав им разницу между брадобреями-костоправами и хирургами. А Прингль? Да если бы не его реформа военной гигиены, английская армия продолжала бы терять солдат в госпиталях больше, чем на полях сражений!

– Узнаю Корки! Как и прежде, увлечен медициной и математикой? – усмехнулся Дуглас, усаживаясь за столик в кофейне и беря газету со столика. – Комитету по реконструкции госпиталя Святого Фомы тебя не хватает… а вот это ты тоже прочел? – Дуглас обратился к газете: – «Как сообщают, Нэд Гудйир убил щеголя Фелдинга и бежал. Ссора началась в театре Друри-Лейн. В ту же ночь некий капитан оказал подобную дружескую услугу молодому Фулвуду, так что теперь здесь будет двумя уорикширскими франтами меньше. Капитан – в Ньюгейте».

Закончив чтение вслух заметки в «Газетт», Дуглас со значением посмотрел на Корки. Тот, нимало не смущаясь, наслаждался ароматом кофе и оглядывал оживленную и пеструю публику. Здесь, в отличие от лондонских кофеен, пока не было четкого разделения посетителей по сословиям и интересам.

– Не волнуйся, я далек от мысли составить компанию Нэду, а тем более щеголю Фелдингу и молодому Фулвуду. История с кузеном не более чем шутка, игра. Разминка.

– Вот как? Не заметил на ваших клинках пуговиц [14].

– Все было под контролем. – Решительно меняя направление беседы, Корки спросил: – Как поживает прелестная леди Катерина?

– Все хорошо, – сдался Дуглас, по опыту зная, как сложно заставить Корки объясняться о том, о чем он предпочитает молчать. И улыбнулся, заговорив о своей жене: – С последней вашей встречи она загорелась идеей организовать школу для детей. Теперь же она занята выбором достойной кандидатуры на почетную должность врача для фермеров и работников нашего поместья.

– Она поистине чудо. Кто бы мог предположить, что вы будете так счастливы, когда епископ Бернет венчал четырнадцатилетнего Дугласа и тринадцатилетнюю Катерину больше двадцати лет тому назад. Надеюсь, ты примирился с дедом перед его кончиной?

– От души. Но я долго не мог простить ему то, с какой легкостью он распоряжался моей жизнью. Я никак не мог понять, почему я должен расплачиваться за опрометчивость моего отца, добровольно сложившего голову на эшафоте за «доброе, старое дело».

– Да, старый сэр Ричард отличался гораздо большей политической умеренностью. И дальновидностью. Выбирая тебе в жены наследницу одного из правителей Ост-Индской компании, он заботился о твоем будущем и о будущем вашей земли.

– Ты говорил мне это тогда, в Оксфорде. Но услышать и понять все эти доводы я смог только спустя много лет. – Очнувшись от воспоминаний, молодой граф внимательно посмотрел на Корки. – Тогда я был ожесточенным и неопытным юнцом. Так же, как и ты. Но почему же ты понимал тогда больше, чем я? И почему теперь ты повторяешь ошибки моего несчастного отца?

– Дуглас, ты подозреваешь во мне заговорщика?

– Корки, не шути с этим. Из грязных политических игр никто не выходил без потерь. И неизвестно, что проще потерять, занимаясь ими, – честь или жизнь.

– Поскольку в моем распоряжении только этот капитал и есть, позволь мне самому распоряжаться им, – холодно ответил Корки на горячие слова Дугласа.

– Как знаешь. Однако мне будет искренне жаль потерять такого хорошего друга и разумного советчика, как ты, Корки.

– Уверяю вас, милорд, я еще долго намерен пользоваться вашим расположением, столь лестным для такого скромного и простого человека, как я, – с серьезным видом поклонился ему Корки.

– Никого менее подходящего под определения скромности и простоты, чем ты, Корки, мне встречать не доводилось! – не выдержав, рассмеялся Дуглас, глядя на расфранченного Корки. – «Мститель» в будущем месяце выходит в рейс. Ты и на этот раз участвуешь?

– Нет, друг. На сей раз тебе придется обогащаться без меня.

– Я могу ссудить средства для участия в этом предприятии, оно сулит большую выгоду.

– Благодарю, нет.

– Значит, все уже решено, – печально вздохнул друг. – Ну да ладно. Ты знаешь, к кому можешь обратиться в случае нужды.

– Знаю. Итак, я надеюсь увидеться с леди Катериной на балу, – вопросительно взглянул Корки на Дугласа. – Право, друг мой, вы чересчур редко радуете свет вашим обществом.

– Ну, свету вполне довольно и всех остальных. А я не большой любитель отрываться от дел. Мое поместье требует меня ежечасно, как и мою леди. Кстати, мне и теперь пора на деловую встречу с «Бертисон, Вульрич и K°». Для строительства отводных каналов нужен лес.

– Не смею больше отрывать вашу милость от сих достойных господ. Прощай, Дуглас. – Корки, встав, раскланялся с товарищем и, снова заказав кофе, принялся рассеянно оглядывать публику, толпившуюся в кофейне. «Пожалуй, сегодня мне должно повезти в игре», – решил он.

* * *

– Милорд, прежде чем допустить к вам владельца труппы, нам надо обговорить судьбу Олафа Лимерика. – Крысолов отвернулся от окна, у которого стоял, пока Энгуса удобнее устраивала на подушках Дженни, а ее муж, личный камердинер графа, брил, пудрил и надевал парик на своего хозяина.

После недавнего приступа, казавшегося последним, Энгус довольно легко оправился, в который раз изумляя врача и друга своим спокойствием и жизнеспособностью.

Став только немногим более слабым, он все же в состоянии был самостоятельно управлять делами, ежедневно встречался с бейлифом поместья, домоправителем и представителями подвластных ему кланов.

– Даже если он только пособник главного злодея, он заслуживает самой суровой кары. – Черты лица графа, обострившиеся от страданий, причиняемых болезнью, при упоминании преступников ожесточились, сделав его похожим на широкоскулых горцев, которые ничего не прощали и мстили за обиды до последней капли крови. – Ты должен проследить, чтобы ему было не легче, чем остальному «черному народу» [15].

– Возможно, для него было бы лучше погибнуть от руки палача, чем быть сосланным в рудники, – кивнул Крысолов. – Но что я должен делать с главным убийцей?

– Если я не доживу до тех времен, когда справедливость восторжествует, тебе надлежит самому казнить его. Невзирая ни на какие преграды.

– Даю вам в том мое слово, милорд.

– А теперь зови сюда комедианта.

Выходя из покоев графа, Крысолов посторонился, пропуская маленького толстого человечка с лицом, которому многочисленные глубокие морщины нисколько не придавали благородства и степенности – так сильно было на нем выражение лукавства и подобострастия.

Облачен он был в кафтан, некогда богато расшитый золотом, но за давностью лет настолько истертый, что бархат местами обнажался до простого сукна.

Парик его был напудрен не рисовой пудрой, а простой мукой, обильно осыпавшейся на полинялые плечи его изношенной одежды.

– Милорд, милорд. – Вошедший вычурно раскланивался, стараясь изящнее отставлять ногу в разваливающемся башмаке и широченных рингравах [16], вышедших из моды лет сорок назад. – Какая честь, милорд, предстать перед вами, поистине…

– Вам сообщили, для чего приглашена ваша труппа? – прервал Энгус излияния актера.

– Весьма лестно, милорд, перед столь просвещенною публикой…

– Достаточно ли в вашей труппе актеров для классического представления, и каково их мастерство?

– Сама блистательнейшая Нэлл Гвин [17] просилась в нашу труппу… однако скромность налагает печать на мои уста, и я не могу сказать, милорд, отчего она была не с нами. – Он притворно опустил глаза и бойко продолжал: – Друри-Лейн [18] неоднократно пытался сманить моих актеров самым бесчестным способом, но они знают разницу между высоким искусством и современными штучками. «Дидона и Эней» величайшего Перселла [19] в нашем исполнении истинное наслаждение для просвещенного и знающего…

– Что из драмы вам знакомо? Надеюсь, никакого Уичерли? [20] – подозрительно перебил Энгус.

– О, нет, как можно! – брезгливо поморщился человечек и с достоинством перечислил: – Джон Драйден [21], Бен Джонсон [22]. Из молодых у нас только Конгрив [23] и Фаркер [24]. Разумеется, Шекспир.

– Сейчас не играют Шекспира. То, что мне доводилось видеть, лишь унизительное и преступное усекновение величайших произведений до позорного фарса.

– О, сэр, – с чувством воскликнул актер, – как я вас понимаю! Я так и слышу своего батюшку. Он был учеником великого Марло [25], времен, когда в Саутворке собиралась самая знающая и благодарная публика, для которой и творил великий гений.

Они увлеченно углубились в беседу о театре, о великих драматургах. О тех временах, когда в театре понимали и актеры, и публика, когда солнце было теплее и вода мокрее.

Глава 17

– Вот раньше жизнь была – людей было много даже в таких небольших городках, как этот. И погода была правильнее, зимой была зима, по крайней мере.

Куки забыла, когда в последний раз высыпалась. Все ночи напролет она проводила, прислушиваясь к бессвязному бормотанию брата.

Вел он себя все так же странно, говорил все так же непонятно и все так же не признавал ее в качестве своей публики. Куки пыталась задавать ему вопросы, он делал вид, что не слышит ее.

– Ты совсем ничего не помнишь? – в который раз повторяла Куки.

– И бабушка на месте, вот странно-то!

Девушка, вздрогнув, похолодела. Бабушкой называлось старое заслуженное кресло в большой гостиной. Оно страшно не вязалось со всей остальной мебелью, но Куки, оставшись почти единоличной хозяйкой (отец обращал на мебель внимания еще меньше, чем на дочь), не допускала даже мысли, чтобы с ним расстаться.

О том, что скособоченное и облезлое кресло носило такое же уютное, как и оно само, прозвище, знала только Куки. И Кристофер.

Обретя таким странным и внезапным образом брата, Куки размышляла, что делать. Как помочь человеку, который не понимал, да и вряд ли когда осознает, кто именно он такой?

Она прочла, что в случаях аутизма помогали встречи пациента с объектом, который послужил толчком к заболеванию. Воссоздание травмировавшей ситуации помогало вытащить аутистов из их собственного мира в реальность. Куки в крайней степени волнения бегала из угла в угол своей комнаты.

«Что мне о нем известно? Ничего или почти ничего. Еще меньше, чем было известно о миссис Кассандре Фэйрфакс. И, тем не менее, вот же история ее жизни, вот она сама аккуратно сложена в коробке под кроватью. Хотелось бы мне, чтобы мой брат был настолько же реальным. Настолько же доказанным и… живым. Пусть когда-то давным-давно, но живым и существовавшим!»

Куки, остановившись на мгновение, кинулась к столу и, достав из него папку, распахнула ее пустое бумажное нутро. Посомневавшись, вложила в нее первый раритет – газетную статью.

Папка уже не пуста – и это как-то воодушевляло. Перевернув обратно титульный лист, она зачеркнула НЕИЗВЕСТНЫЙ и вывела твердой рукой КРИСТОФЕР.

Да, но с чего начать? Обычно с другими клиентами все начиналось с ближайших родных, семьи, друзей. Куки виновато оглянулась на запертую дверь, за которой, громко вздыхая, ходил отец. Первый свидетель уже есть. Но прежде будет логичнее перетряхнуть свои собственные воспоминания.

«Мне было… не меньше семи-восьми лет. Ему около четырех. Когда случилось ЭТО». Вообще, как ни странно, первые воспоминания Куки были связаны с появлением в ее жизни младшего брата.

Обычно люди помнят себя с более раннего возраста, но, сколько Куки ни старалась, вспомнить что-либо из своей жизни до появления в ней брата она не могла.

А вот яркий летний день, в который ей предъявили белоснежный мягкий сверток, в который, как конфета, был завернут ее брат, – включался электрической лампочкой, реагируя на затребованные «самые первые воспоминания».

Папа, огромный, усатый и шумный, подозвал ее к себе, сорвав с клумбы как цветок. Сказал, что это ее братик и ей следует любить его, если она хочет быть хорошей девочкой.

Куки очень захотела быть хорошей девочкой. Так как думала, что до этой благосклонно предоставленной возможности она сидела на грядке, одинокая и возможно даже зеленеющая.

На самом деле Куки подозревала, что до рождения брата не была хорошей девочкой. Вовсе не была никакой девочкой, если точнее. А была, предположим, гладиолусом. Таким розовым с желтой сердцевиной, с длинными изрезанными листьями и прозрачными волосинками на стебле.

Были у нее корешки – целый клубень. Поливали ее нерегулярно, и растеньице выходило довольно чахлым.

Поэтому, когда отец воззвал ее из этого цветочного небытия, она с радостью откликнулась и, переступив через грядку выросшими из тонкого стебля крепкими ножками в синих лаковых башмачках, торопливо подбежала к этому всемогущему и богоподному хозяину вселенной, открывшейся ей с нового ракурса.

Передвигаться, а тем более сразу на двух конечностях, было очень непривычно. Приходилось спотыкаться и, едва удерживаясь на ногах, преодолевать это немалое, как оказалось, расстояние.

Подойдя к отцу, Куки все же растянулась почти у самых его ног. Одной ручищей-клешней помогая ей подняться, он громогласно смеялся, не выпуская из второй руки нарядный конверт из одеяльца, отороченного кружевами.

Сама себе Куки могла помочь мало – в одной руке ее оказался совок с налипшими на него комьями влажной черной земли, в другой – пучок травы, сорняк самого препротивного плана.

– Ну что? – спросил отец, наклоняя сверток к ней поближе. – Будешь хорошей девочкой, Куки?

– Буду, – убежденно ответила она, разглядывая розовое личико с чмокающими влажными губами и заплывшими узкими щелками глаз.

– Вот и умница! – похвалил ее великан.

– Рэйли! Немедленно верни ребенка в кроватку! – требовательно заверещал голос невидимого обитателя дома.

Куки, испугавшись, отскочила от отца, державшего брата в руках, и уж было совсем решила вернуться на грядку, но передумала.

Во-первых, все-таки желание стать девочкой, тем более хорошей, а не оставаться бессмысленным растением было гораздо больше страха перед чудовищем в доме.

Во-вторых, уже невозможно было оставить на растерзание монстра это беспомощное создание. Без нее брат не выживет, это точно. А великанище, похоже, сильно трусит перед владельцем страшного гласа.

«На него надежды мало», – вздохнув, признала Куки.

– Хорошо, хорошо, Мими!

– И никогда не называй меня Мими! Сколько раз тебе говорить, что я не потерплю твои глупые привычки, мы не в борделе. И не в хлеву. Мими – коровья кличка.

Из дома на зеленую, залитую солнцем лужайку выплыла фигура в белом. Сначала Куки увидела просто белое (не Роза Альбиони, у той слегка зеленоватый оттенок). Потом белое облако.

Оно, сгустившись в некоторых местах, предстало вторым великаном, менее устрашающим по размеру, но более ужасающим по опасности. Это были минус и плюс (как позднее, начав учиться в школе, узнала Куки). Это были Мама и Папа.

Постепенно привыкая к ним, пытаясь защищать маленького брата от них и от враждебного мира, Куки училась быть «хорошей девочкой». Это было сверхсложной задачей. Для бывшего цветка.

Все было незнакомым, чужим, холодным и сухим. Сухая была даже вода. Раньше, насколько помнила Куки, вода была свежая, мягкая и… гладкая, что ли, слитная такая. Теперь же стала сухой, колючей, жесткой и не своей. Изменилась ее плотность, тяжесть, насыщенность и структура.

«Куки, глупая девочка, оставь брата в покое!»

«Куки, пей воду, ты ведь просила пить!»

«Мерзкая девчонка, немедленно оставь в покое брата!»

«Пока не съешь свою кашу, ты не выйдешь из-за стола, какой пример ты подаешь малышу!»

«Малыш, никогда не делай так, как эта нехорошая девочка!»

«Куки, ты уже большая девочка (но я хочу быть всего лишь „хорошей девочкой“!) и не должна бояться пылесоса».

«Немедленно отойди от малыша, гадкая девчонка! Он испугался вовсе не шума от пылесоса, а того, что ты схватила его своими мерзкими, грязными руками! Сейчас же пойди и вымой руки с мылом и щеткой».

«И чтобы никакого нытья, марш!»

Упорно высиживая перед тарелкой с ненавистной кашей или еще более презираемыми хлопьями, Куки несколько переоценила новую реальность.

Здесь есть приятные вещи и есть неприятные. Есть враги и друзья. Но есть и тот, кого надо защищать ценою жизни, кто нуждается в тебе, как в воде. Тот, благодаря кому можно стать «хорошей девочкой».

Глава 18

Наконец завершилось многодневное путешествие Корки и Ролли из зимы холодной и снежной Шотландии прямиком в лето благословенного мягкого климата центральных графств Англии.

Лондон уже издали дал о себе знать темнеющим облаком дыма от сотен и тысяч печных труб, которые топили углем, привозимым на барках из Ланкастера и с Тайна. Десятки фабрик стекольных, ткацких, фарфоровых испускали столбы черного смога.

Добравшись до особняка леди Фрэнсис, прибывшие, под кислым взглядом дворецкого, обосновались в правом гостевом крыле и, получив в полное распоряжение двух лакеев и одну горничную, провели ночь в самых комфортных за последние две недели путешествия условиях.

На следующее утро Корки в полном облачении, при новом парадном парике и алом жустикорпе, купленном в Шотландии, которая несмотря на военное положение продолжала торговые связи с Францией, собрался выйти в город.

Зрелище он собой представлял весьма красочное – такой изящный джентльмен – с пеной золотистых кружев в раструбе расширяющихся рукавов расшитого золотом кафтана.

Драгоценные, на первый взгляд по крайней мере, пуговицы сияли так, что резали глаз. Пара золотых часов на длинных цепочках весело позвякивала на каждом шагу. Белоснежный шейный платок из голландского шитья, скрученный и продетый в специальную петлю на весте [26], стоил как минимум две гинеи.

– Бесподобно, сэр! – Задохнувшись от восторга, мистер Ролли обозрел своего господина от макушки тщательно расчесанного и уложенного живописными волнами парика до черных блестящих ботинок на высоких каблуках. И принялся прилаживать огромную меховую муфту, завязывая ее на талии хозяина.

Удовлетворенно оглядев себя в высоком зеркале, Корки был склонен согласиться с мнением камердинера. Насвистывая веселую песенку, манерно переставляя тонкую трость с позолоченным наконечником, он вышел на Мальборо-стрит.

– Французская собака! – тут же раздались со всех сторон крики уличных мальчишек.

Не обращая на них никакого внимания, Корки, задумавшись, повернул не в сторону Сент-Джеймского парка, как намеревался вначале, а пошел по Странду в кофейню «Менз» напротив Скотленд-Ярда. Там собиралась публика, которая могла по достоинству оценить его великолепие. Впрочем, и здесь, на улицах Лондона, его колоритная фигура снискала достаточно внимания.

Старьевщик, представитель самой наглой и шумной братии из всех сортов уличных торгашей, с видом знатока оглядывал Корки, прикидывая в уме, через руки скольких покупателей дойдет до него великолепная треуголка блестящего лорда.

А что? Ведь продавец был уверен, что среди пяти-шести шляп, надетых сейчас на его собственной голове и предлагаемых всякому желающему их приобрести, есть, возможно, и та, коя украшала лорд-мэра на пышной процессии в день вступления его в должность!

В конце концов, весь Лондон одевается в одно и то же платье, которое, совершая кругооборот от богатеев, оседает на плечах и голове такого старьевщика, как он.

Он так засмотрелся на Корки, что не заметил, как мальчишка, сидевший в корзине на голове у проходившего мимо верзилы, ловко подхватил палкой с крюком одну из его шляп.

В общем-то, такие жулики охотились за дорогими париками, но раз уж подвернулся ротозей со шляпами, отчего бы и такую рыбку не поймать? Парик ценой пять шиллингов или две шляпы ценой в два с половиной шиллинга – всякий улов хорош!

Лондон кипел. Деловой люд спешил на обед в свои дома или в кофейни, оставив лавки и конторы на клерков и помощников. В каретах и портшезах [27] важно ехали состоятельные горожане.

Тут же женщина со следами невзгод на темном от загара лице, облаченная в бедное мантуанское платье, несла на голове овощную корзину, а в руке еще одну с горшочками масла. Она пронзительным голосом извещала хозяек близлежащих домов, какую провизию предлагает на продажу.

Старик водонос, со спиной, скрюченной самым удобным образом для переноски бочек с водой, подвязанных к коромыслу на его плечах, предлагал хозяйкам воду. Его фартук был насквозь мокрым от расплескавшейся воды.

Только самые богатые горожане имели водопровод в доме, остальным приходилось воду покупать или носить из уличных колонок и фонтанов.

Госпожа спешила за материей на новое платье. Служанка бежала в ближайшую аптеку за настойкой от подагры для хозяина. Лакей, шедший ей навстречу, остановился и, отвесив поклон, стал любезничать, забыв дела и не замечая подозрительного типа, примостившегося рядом с преступными намерениями освободить его карманы от кошелька.

Лондон ничуть не изменился, подумалось Корки. Стоит слегка отвлечься, и ты станешь добычей для тысяч воришек и бандитов, промышлявших своим опасным бизнесом на улицах и в подворотнях самого большого и опасного города в мире.

– Эй, любезнейшая, от души советую оставить при мне мои часы, – произнес Корки тихим голосом и повернулся на сто восемьдесят градусов как раз вовремя, чтобы успеть схватить за край широкого плаща женщину, как будто совершенно спокойно шедшую по своим делам.

– В чем дело, сударь, я позову на помощь! – не очень любезно ответила та, стараясь освободиться и продолжить путь по неотложным, видимо, надобностям.

– К чему беспокоить доброго человека, а ведь в констебли таковых и выбирают, ради сущего пустяка? Вы, сударыня, вернете мою вещь, и мы разойдемся с миром, – продолжал упорствовать Корки, обратив уже внимание окружающих на свое странное поведение.

– Да как вы смеете обижать честную вдову… – начала было, с возмущением повернувшись к обидчику, женщина. – Корки!

– Рад нашей встрече, милая сестрица, – улыбаясь, ответил джентльмен. – Но мы стали объектом изучения немалого числа добрых граждан, что не может меня не угнетать. Прошу вас составить мне компанию и отобедать со мною, как бывало это раньше.

– Ах, Корки, все такой же галантный кавалер! – мурлыкала дама, опираясь на его руку и оглядывая всю его нарядную фигуру. – И все такой же франт!

– А ты, милая сестрица, все так же рискуешь оказаться на виселице.

Дама резко отдернула свою руку от облаченной в перчатку руки Корки. Но, задумавшись, все же продолжала путь рядом с ним.

Разочарованная толпа растаяла, так и не дождавшись продолжения спектакля. Зайдя в таверну, Корки со своей спутницей заняли отдельную комнату и, расположившись со всеми возможными удобствами, завели приятную беседу.

– Мисс Бетти, я намеревался встретиться с вами. Надеялся, вернее.

– Зови меня миссис Джонсон.

– Ммм… Миссис Никто! Ты снова побывала замужем?

– И снова вдова, увы! А ты, милый братец, кем нынче называешься?

– Тем же, кем и рожден.

– Мммм… Как увлекательно! – Дама обладала удивительно богатой вьющейся шевелюрой. Множество рыжих кудряшек довольно живописно обрамляли ее лицо с крутыми скулами, полными губами, высоким лбом и веселыми карими глазами.

Это была довольно статная и высокая дама в скромном, но богатом полутраурном платье. Вся ее гибкая, затянутая шитым лионским шелком фигура, исполненная жизненной силы, пленяла с первого взгляда.

– Как, миссис Джонсон, – Корки со значением кивнул собеседнице, – поживают ваши детки?

– Корки, мелкий ты ублюдок! – не сдержавшись, вскричала уважаемая дама на всю таверну. – Не смей говорить со мной в подобном тоне!

– Прости меня, милая сестрица, – вовсе не виновато склонился в поклоне Корки. – Даже не думал задевать свою любимицу. Ах, я так надеялся, что этот пригожий мальчик – или девочка? – выживет. Женщина, нанятая тобой в услуги как няня и кормилица для малыша, выглядела вполне достойной, чтобы оправдать самые смелые надежды наилучшего родителя из всех возможных… Но мы ведь с тобой знаем о пользе воспитания в чужом доме на свежем деревенском воздухе.

– Тебе превосходнейшим образом известно, что у меня только маленький чудесный мальчик. Один. И ему живется сносно. Женщина, которой я плачу ежегодно по десять гиней, выглядит вполне порядочной и доброй… Она чиста и опрятна и во всех отношениях достойна всяческого доверия! – Бетти, все больше возбуждаясь, раскраснелась и выглядела прехорошенькой. – Как ты можешь сравнивать нашу попечительницу и… и кого бы то ни было!

– О, никак. Хуже этого трудно себе и представить. – Корки, грустно покачав головой, сделал большой глоток хересу из своего стакана и с печальным интересом посмотрел на собеседницу.

– Если ты хочешь прервать нашу нежную дружбу, можешь продолжать в том же духе, но предупреждаю тебя, братец…

– Прости, сестрица, прости. – Корки, откинувшись на спинку кресла, уже лукаво покосился на Бетти. – Но неужели светлой памяти достопочтенный мистер Джонсон не соизволил оставить тебе наследство?

– Как же! Оставил, и преизрядное. Долги были столь внушительны, что мне пришлось, заложив свои драгоценности и замечательное голландское белье, позорно бежать из-под ареста.

– Удивляюсь тебе, сестрица, при твоем практическом уме и оборотистости, ты могла бы уже успокоиться в тихом семейном гнездышке…

– И, уверяю тебя, не было бы жены более покладистой и домовитой, менее требовательной и перечливой, – горячо подхватила его собеседница. – Казалось бы, давно уже я исцелилась от пороков неопытной юности. Однако тщеславие и гордыню за свой ум да красоту я променяла на другой грех. Но только нужда толкнула меня на эту пагубную дорогу. Нужда, которая и есть мать всех пороков и могила всех добродетелей. Если бы нашелся такой добропорядочный человек, который принял бы меня, как честную женщину, с моими достоинствами и красотой всего лишь в приданом, я бы пошла с закрытыми глазами. Очень трудно без совета и поддержки в этом мире. Даже ты, Корки, не поймешь этого, ты мужчина и сам себе голова. Да и учился ты. Женщины могут надеяться только на себя и на свои капиталы, – она горько добавила: – Если они у них есть.

– Милая Бетти, скажи, неужели теперь, вот прямо сию минуту, у тебя меньше средств к существованию, чем было, когда мы обитали в доме нашей попечительницы, будучи полностью от нее зависимы и слишком молоды, чтобы найти пропитание своим трудом?

– Хорошо, Корки. Ты прав. Да, сейчас у меня уже есть кое-какие средства. Но в любой момент их может не стать без совета опытного человека или…

– Или потому, что хозяйку этих средств замели на уличной краже (или чем там ты еще промышляешь?), а добрые присяжные и славный судья Олд-Бэйли приговорят ее к виселице в худшем случае, а в лучшем так сошлют в Виргинию, – жестко добавил Корки.

– Зачем ты мучаешь меня, братец! Разве я не корила себя, разве не рисовала себе тысячу раз страшные картины Ньюгейта? Каждый раз я себе говорю, что в последний раз выхожу на улицы Лондона за добычей. И каждый раз, проходя мимо открытой лавки с выложенными на прилавках штуками шелка и сукна или мимо подоконника с оставленным на нем колечком, или мимо таверны, полной серебряных бокалов, я беру их и снова говорю себе: «Бетти, это в самый последний раз, Бетти».

– Успокойся, дорогая. Я буду последним, кто упрекнет тебя за такую жизнь, – смягчился, наконец, Корки. – Но, поверь, я искренне беспокоюсь за тебя. Виселица Ньюгейта и Виргиния дожидаются в конце пути всякого, кто встал на эту кривую дорожку. Никто уже не сможет помочь тебе. Даже я.

– Я понимаю. Сердце сжимается, как только я подумаю об этом. Хорошо, братец, я постараюсь уняться. Попробую вспомнить уроки шитья. Ведь в школе я была лучшей! Конечно, белошвейкой мне уже не быть, но перебиться кое-как, не трогая основного капитала, я, пожалуй, смогу.

– Вот, дорогая, то немногое, что я могу тебе уделить. Хотя что-то мне подсказывает, что ты богаче меня во много раз.

– От помощи я все же не откажусь, – сноровисто схватила протянутый кошелек дама. – Нам, честным швеям, редко перепадает такой куш.

– Плутовка! Но часы вернуть придется. Не упрямься, дорогая, за эту фальшивую безделушку ты все равно много не выручишь, а я к ним уже привык.

Женщина нехотя достала из потайного кармана золотые часы, с кражи которых и началось столь неожиданное свидание. Сердечно попрощавшись и обменявшись клятвами держать друг с другом связь, они расстались у дверей таверны и разошлись в разные стороны.

Глава 19

Тот день начался совсем обычно, как многие до него. Уже с утра повалил снег. Штормовое предупреждение мало впечатлило жителей небольшого приморского городка. О настоящих штормах не предупреждают, они всегда приходят неожиданно, полагали самонадеянные потомки суровых моряков, кровь которых на четверть состояла из морской воды.

Мама опять работала в ночную смену. Отец еще не вернулся из рейда, застряв в главном порту, и телеграфировал, что, если непогода будет продолжаться, он вернется сухопутным путем.

Накормив детей и договорившись по телефону с соседской девушкой Бэби, время от времени подрабатывавшей у них приходящей няней, мама, в последний раз осмотрев стоявших перед ней детей, натянула поверх белой формы медсестры пуховик.

– Куки, где ты умудрилась опять испачкаться? Я только что поменяла тебе передник. Немедленно переодень. Что за грязнуля растет в этой семье! Кристофер, малыш, слушай тетю Бэби и вынь палец изо рта. Она, наверное, уже выходит, а я и так опаздываю, так что будь хорошей девочкой, Куки, посмотри за братиком, пока не придет эта бестолковая девчонка. Двери никому не открывать, к камину не подходить, телевизор не включать.

– А Бэби включает, – наябедничал Кит, вынув для этого мокрый палец изо рта.

– Бэби уже большая, ей можно.

«Но я еще с ней побеседую», – про себя пообещала мама, закрывая двери.

Ветер на улице заметно усилился, снегу навалило уже по колено, а снегопад, казалось, только набирал силу. Едва удержавшись на ногах, женщина плотнее запахнула пальто и, добежав до машины, быстро юркнула в стылый салон.

Первым делом она включила дворники, которые, с трудом смахивая тяжелое одеяло рыхлого снега, открыли вид на сахарно-желтые в свете фар сугробы.

– Да, если так будет продолжаться, как бы мне не пришлось обратно возвращаться пешком, – пробормотала она, но, решительно вставив ключ в замок зажигания, завела машину.

– Куки, Куки! Мама отъезжает, иди скорее смотреть, – звал сестру Кит, пританцовывая у подоконника.

– Не буду я ничего смотреть! Это из-за тебя меня отругали. Зачем тебе понадобилось разбивать горшок с фикусом? – ворчала Куки, пытаясь совладать с безнадежно запутавшимися лямками передника, которые никак не желали скрещиваться на спине. Они скрещивались, но только если передник надеть наизнанку.

Немного поразмыслив, Куки решила, что хорошая девочка скорее наденет фартук, как сказала мама, пусть даже неправильно, чем не наденет его вовсе.

В гостиной брат увлеченно водил по ковру свои автомобили. Старательно изображая жужжание моторов, он устроил авторалли по пересеченной местности и уже не обращал внимания на Куки.

Она расположилась с книгой на старом кресле, которое они с братом называли Бабушкой. За место на нем порой происходили нешуточные баталии, пока дети, примирившись с совместным владением, не устраивались на кресле вдвоем.

Бэби задерживалась. Такое случалось раньше, но на улице становилось все темнее. Все громче завывала метель, все отчетливей дребезжали стекла под напором ветра со снегом. Бисер жестких снежинок хищно клацал по ледяным стеклам.

Кит уже оставил свой автопарк и, примостившись рядом с Куки, настороженно притих.

– Куки, а если Бэби не придет?

– Придет. А не то ей не хватит денег на билет. Я сама слышала, что она говорила про концерт… – Оглянувшись на окно, а затем на брата, Куки, подумав, добавила: – Даже если не придет, подумаешь! Мы уже большие. По крайней мере я точно.

– Я тоже уже большой! Я знаю четыре действия и почти весь алфавит. Вот, послушай: A, B, C, D…

– Ты еще не очень, – отрезала Куки. – Большие не держат пальцы во рту.

– И я не буду, – демонстративно вынув палец, мальчик показал его сестре.

– Ну, раз мы такие большие, мы можем включить телевизор, – решила Куки и, слегка помедлив, встала с кресла. С некоторой опаской ступая по ковру, она прошла к тумбе, на которой стоял телевизор.

Пустая и страшная комната вдруг наполнилась голосами людей, обрывками музыки, перестуком стрельбы и визгом тормозов. Огромная гостиная с темными углами, в которых вполне могли сидеть монстры, с мебелью, из-под которой запросто можно было ожидать нападения корявой руки, – стала маленькой и уютной.

Успокоенные дети снова свернулись калачиками на кресле. Куки принялась читать. Кит начал разбирать по винтикам игрушку, складывая на широкие подлокотники детали, надеясь в дальнейшем рассортировать их на нужные и ненужные. Метель больше не беспокоила – ее и слышно-то не было. Бэби все не приходила.

Утомившись, Куки потянулась и оглянулась на брата. Тот сладко спал. Было поздно. Было очень поздно. Так поздно детям не позволяли бодрствовать даже в сочельник. По телевизору шел скучный нецветной фильм. А если Бэби так и не придет до утра?

Внезапно свет погас. Скрутилось в точку изображение на экране. Стало так темно, как никогда не помнила Куки, обычно спавшая с ночником и приоткрытой дверью в детской. Закрыв от страха глаза, она подумала, что даже так ей все же светлее, чем снаружи.

– Куки, Куки, включи свет, – шепотом попросил Кит, дергая ее за рукав.

– Сам включи, – огрызнулась Куки.

– Куки, мне страшно, – он горько вздохнул.

– Ну ладно, ладно. Трусишка, – наигранно раздраженным тоном сдалась Куки и открыла глаза.

Оказалось, на самом деле не так уж и темно. Из окон вливался снаружи какой-то белый незнакомый свет. Он делал все ранее цветные предметы серыми и схематично отражал комнату не такой, как она была раньше.

До выключателя было довольно далеко. Хорошо, что под Бабушкой почти нет пространства, – коварной руке там точно не спрятаться. Но прямо по курсу стоял столик, под которым, как вход в нору, чернела дыра. Оттуда может выпрыгнуть кто угодно. Оглянувшись на брата, с надеждой смотревшего на свою взрослую храбрую сестру, Куки решительно встала и, обогнув столик, подлетела к выключателю. Раздался отчаянный треск кнопки. Свет не загорелся. Обратная дорога была еще страшнее.

– Что ли, нет света? – по-детски неправильно заговорил Кит, встретив ее в кресле.

– Будем ждать маму здесь. – Куки уже не играла во взрослую.

Ветер, обрадованно завывая, с новой силой набросился на дом. Но окно оставалось самым светлым, а потому самым безопасным местом в новой вселенной, полной монстров и чудовищ.

Это определенно уже не была та старая знакомая гостиная, в которой они так часто собирались все вместе – мама, папа и дети. Это был мир чужой и враждебный, только и ждавший малейшей оплошности со стороны беззащитных, одиноких детей.

Не отрывая глаз от светлого пятна окна, они сидели, прижавшись друг к другу в кресле, и молчали. Через некоторое время стало совсем уж невыносимо страшно.

Так же не отводя глаз от окна, будто боясь, что оно исчезнет, стоит им отвернуться, брат с сестрой сползли с кресла и общими усилиями подвинули Бабушку вплотную к подоконнику. Кресло теперь стояло спинкой к комнате. Снова умостившись на сиденье, они стали смотреть в окно.

Окно решило развлечь столь внимательных зрителей и вовсю заботилось, чтобы зрелище, представшее их глазам, было даже более увлекательным, чем в телевизоре.

Сначала стекло мало менялось. Но вот из матового белого и шершавого нароста в углу вдруг стала расти веточка. Она росла и росла, разветвляясь и завиваясь в чудесные узоры. Вскоре уже целый лес узорных цветов покрывал часть стекла.

– Куки, это снежные цветы? – осмелился, наконец, спросить Кит.

– Наверное. Я тоже никогда не видела такого. Но читала. Это бывает от мороза. – Куки, вытянув руку, поскребла ногтем иней. От окна веяло ледяным холодом.

– Куки, я хочу в туалет.

– Потерпи.

– Я уже давно терпел.

– Потерпи еще.

– Я больше не могу.

– О-о-о-ох. Ну хорошо, пойдем. – Она не знала, действительно ли отважится встать и обернуться к темноте, притаившейся за спиной.

– Я боюсь, – выдернул свою руку из ее холодной ладони Кит.

– И что же мы будем делать? – в растерянности спросила Куки.

– Принеси горшок, – предложил брат. Не так давно отученный от этого предмета, мальчик знал, где тот находится. – Он в ванной на втором этаже.

– Ничего себе! – Куки тяжко вздохнула, собираясь с духом, но, только оглянувшись, тут же уставилась в окно – Я боюсь.

Новая ветка узора выросла, закручиваясь на черном стекле.

– Ладно, делай свои дела здесь, – наконец сказала она после длительного молчания.

– А если мама узнает? – засомневался Кит.

– Мама! Мы пойдем к маме! – вскричала обрадованная Куки. – Как я раньше не додумалась?

– Точно, только сначала зайдем в туалет.

Как по волшебству, исчез страх. Монстры, испуганные одним словом «мама», попрятались в свои темные углы. Дети, вскочив с кресла, побежали к дверям, уже не боясь никого, думая только о том, что скоро увидят маму, и все будет хорошо.

Уютная, знакомая улица казалась менее страшным местом, чем это безграничное темное пространство в их пустом доме. Забежав по пути в туалет, они в потемках отыскали свою одежду и ботинки и, весело смеясь, выскочили в пургу.

Глава 20

– Добрый день, сэр! – Мистер Ролли, чуждый страданиям хозяина, который слишком поздно вернулся вчера, жизнерадостно распахнул плотные шторы окон, а затем и полог на кровати. Напевая, он деловито сновал по комнате.

Разлепив веки, Корки недовольно проворчал:

– Сколько времени?

– Час пополудни, сэр, – начал трещать камердинер. – Вы слышали о новых проделках Немецкой Принцессы? Эта дерзкая воровка, по которой уже давно виселица плачет, провернула очередную аферу: она уговорила хозяйку дома, где снимала комнату, позволить ей поставить у себя гроб умершей подруги до дня похорон. Якобы они с ней были словно сестры, а близких у той не оказалось. Хозяйку весьма впечатлила печальная судьба покойницы и похвальная верность подруги… а скорее всего, посуленная мзда. Ну, взяла она напрокат покров за двадцать шиллингов и оформила комнату серебряными канделябрами, графинами, золотыми чашами и всем, чем положено. А в ночь перед погребением Немецкая Принцесса исчезла со всей утварью через окно – вот ловкая плутовка! – Пригласив хозяина восхититься аферисткой, мистер Ролли немного помолчал в знак уважения перед славной дамой.

Корки со скучающим видом внимательно прислушивался к повествованию, живописующему приключения столь неординарной особы. Затем отдался мистеру Ролли для процедуры бритья.

– А подруга? – Осторожно двигая подбородком, спросил Корки, не выдержав затянувшейся паузы.

– Что?.. Подруга? – Сделав вид, что не сразу понял вопрос, хитрец продолжил: – А не было никакой подруги! Хозяйке остался гроб с муляжом мертвой девушки. И ко всем несчастьям, обманутая вынуждена была оплатить счет в сорок фунтов за пропавший покров. Эта глупая женщина взяла его напрокат в гильдии ткачей, в которой работал ее покойный муж. По чести говоря, – Ролли задумался, подсчитывая в уме цифры, – я думаю, что покров гильдии ткачей стоит подороже жалких сорока фунтов. Она еще и восковые факелы прихватила, эта бестия.

– Тяжеловато, верно, было скакать по подоконникам с этакой добычей, – кисло улыбнулся Корки.

– Говорят, она из себя страшная красавица! – мечтательно произнес Ролли. – И волосы у ней золотые.

– Скорее, рыжие, – поправил Корки.

– Что вы изволили сказать? – очнулся камердинер от созерцания внутренним взором красавицы воровки.

– Парик, говорю, подай!

– Сию минуту! А еще рассказывают, что эта ловкая мошенница выходит сухой из воды и в самых отчаянных ситуациях показывает смелость настоящего бандита. Бывало, она переодевалась в мужское платье и давала фору самым отчаянным головорезам. Однажды она сняла ожерелье со спящей женщины и проглотила его, а потом невинно предложила обыскать себя. Не знаю, правда, – засомневался Ролли, – как ей до сих пор удавалось избегать Ньюгейта. Воспитана она вроде настоящей леди, а поет словно ангел небесный. Устроившись раз в учительницы вокала, вынесла у леди Арабэллы Новард с Сохо-стрит посуды на пятьдесят фунтов стерлингов!

– Да она, видно, богата как Крез!

– Я считаю, что ни Моль Рэйби, ни знаменитая Нэн Холэнд, не могут с ней равняться! Тем более что тех уже повесили, а повешение этой я еще могу посмотреть, вот будет замечательное развлечение! Мистер Корки, вы позволите мне сегодня отлучиться?

– По какой это надобности? – подозрительно покосился на слугу Корки.

– Хочу посмотреть на умершего Кола Врэтса. Королева разрешила привезти его тело на родину. Врэтса забальзамировали одним из первых тем чудесным способом, который открыл гробовщик Уильям Рассел. Тело, говорят, сохраняется чудесно свежим. Покойник, говорят, мягкий, полный и розовый, словно не умер, а спит, хотя со дня его смерти прошло целых пять дней. Хочу успеть взглянуть на него, вдруг на шестой день действие закончится? – испугался Ролли.

– Хм. Сегодня я собирался в госпиталь Святого Варфоломея, хотя… новый вид бальзамирования, говоришь? – Корки задумался. – Пойдем вместе. Где это?

– В Саутворке, на ярмарке.

– Тогда точно пойдем вместе. Одного я тебя на ярмарку не пущу.

– Как угодно, сударь, – несколько обиженно ответил мистер Ролли.

– Не дуйся, Ролли. Поди узнай, что с завтраком.

– Слушаюсь, сэр, – повеселел камердинер.

Но не успел он подойти к выходу, как двери распахнулись и в комнату влетела леди Фрэнсис. Она сияла как майский день, разрумянившись от утреннего воздуха после прогулки.

В одной руке леди держала хлыст, другой уже снимала прелестную соломенную шляпку «молочницу». Бросив шляпку на пол, она тут же принялась освобождать бурно вздымавшуюся грудь от галстука стейнкерк.

– Ну и жара! Подумать только, а в Шотландии все еще лежит снег. Корки, ты обещал мне показать обратную терцию. – Протянув руку для поцелуя, леди Фрэнсис поздоровалась с Корки: – Здравствуй, мой мальчик, здравствуй!

– Фрэн, я думал, ты в Эдинбурге. – Корки склонился над тонкой бледной кистью. – Давно в городе?

– Вчера еще прибыли. Королева плохо себя чувствует, поэтому отказалась от утомительного путешествия по северной дороге. Но отменять празднование Великой Унии благоразумно не рискнула. Лорд Болингброк [28] настоял, вероятно. Бал будет здесь, в Вестминстере. Я только с прогулки, эта трещотка Хантли меня совсем утомила. Но не настолько, чтобы я отказалась от урока фехтования. Так что через полчаса жди меня в северной галерее. – Вскочив с кресла, леди упорхнула.

– Сэр, – прервав размышления застывшего Корки, произнес Роли, – я отнесу шляпку в покои леди.

– Мэри сама за ней придет. Готовь шпаги, подай голубую весту, – приказал Корки. Действительно, при полном параде глупо фехтовать в день и не такой жаркий, как этот.

Через тридцать минут он уже прохаживался в северной галерее, по одной стороне которой шла череда высоких окон. На другой стене были развешены виды холодного оружия, вышедшие из широкого употребления.

Хотя Корки предпочитал свою малую шпагу, не расставаясь с ней ни в каком обществе, он, не в пример чересчур изнеженным и невнимательным господам, изучал технику владения даже редким двуручным мечом.

Собственно, в недавней стычке с Аргайлом у противника Корки не было ни единого шанса. Даже обладай Джорджи большим мастерством, его неуклюжий колишемард [29] не шел ни в какое сравнение с трехгранным клинком малышки, принадлежавшей Корки.

Всматриваясь в бастарды, эстоки [30] и старинные рапиры со стреловидными эфесами, Корки думал о том, кровь скольких людей изведали эти клинки.

– Итак, Корки, я готова. – Леди Фрэнсис опоздала всего на десять минут (неслыханная для нее точность!). Она была облачена в мужской костюм и натягивала грубые кожаные перчатки.

– Выбирайте клинок, миледи, – учтиво поклонился ей Корки, предлагая на выбор несколько шпаг и рапир.

– Только не эти тяжелые колишемарды. Вот эта выглядит очень изящной, – остановилась на плоской малой рапире с чашевидной гардой прекрасная воительница.

– Возьмите лучше шпагу с трехгранным клинком, – посоветовал Корки. – Вы поймете, насколько легче будет круговое парирование именно с ее помощью.

– Вот почему ты носишь такую же!

– Итак, миледи, сегодня урок посвящен круговому парированию. Французы именуют этот прием «парад с контросвобождением». Мы же предпочитаем называть его обратной терцией.

– Полно лекции читать, Корки, к делу! – нетерпеливо воскликнула леди, встав в позицию и довольно вызывающе постучав шпагой по плечу учителя.

– Ангард, – улыбнулся Корки.

Коротко остриженный, без парика, с несколько оттопыривающимися ушами, Корки совсем уж походил на подростка, значительно уступая в росте статной Фрэн.

Облачен он был в простую рубаху с широкими кружевными манжетами и линялую голубую весту, с которой были срезаны все драгоценности, а золотое шитье истерлось настолько, что даже мистер Ролли уже не позарился бы на такую вещь.

Столь скромный костюм тоже не придавал значительности худощавой фигуре Корки, обычно скрытой под внушительными новомодными костюмами.

– Итак, Фрэнсис, резкий выпад, как я тебя учил.

– Смотри же и восхищайся! – хищно оскалившись, улыбнулась леди. И сделала выпад, притопнув правой ногой. При этом она далеко отвела назад левую руку.

– Ммм! Весьма недурно, – ловко отскочив, похвалил Корки. – А теперь следите внимательно за моей рукой.

Резко нырнув шпагой под правую руку леди, Корки схватил ее клинок у самой гарды и, внезапно отбросив оружие, снизу вверх провел шпагой в дюйме от лица обезоруженной Фрэнсис.

– Негодяй, как тебе это удалось! – вскричала она сама не своя. – Я ничего не заметила, хотя следила…

– Вы следили за рукой, в которой находилась шпага, а надо было за другой, – посмеиваясь над горячностью леди, поучал Корки. Бросив ей оружие, он предложил: – Еще раз выпад!

– Ну держись у меня! – Леди, встав в позицию, снова отчаянно устремилась на Корки.

– А это парирование терцией и опять обезоруживание захватом, – менторским тоном огласил Корки, на этот раз отбивая выпад полукруглым движением шпаги сверху вниз. Он, снова выхватив шпагу Фрэнсис, остановил движение клинка напротив ее сердца.

– Но, Корки, помилуй, я ведь не смогу выхватить твою шпагу, нельзя ли обойтись без захвата? – отдышавшись, спросила леди.

– Да, пожалуй, довольно будет простого парирования. Итак, ангард!

Спустя некоторое время, после замедленной демонстрации и неоднократного повтора основных движений, Фрэнсис уже настолько освоила новые приемы, что в процессе тренировки могла щебетать как обычно, сообщая последние новости двора своему преподавателю.

– Сэр Джеймс Лей женился на семнадцатилетней Элизабет Батлер.

– Насколько я помню, ему около шестидесяти, – поднял бровь Корки, делая очередной выпад.

– Ах! – огорчилась неудачному парированию Фрэнсис. Снова занимая исходную позицию, она поправила: – Шестьдесят восемь. Ботуэлы все еще не вернулись из Италии, как они выносят тамошний климат? Ужасный пожар уничтожил замок графа Энгуса. В Эдинбурге только об этом и болтали, когда я выезжала… Ага! Ты убит!

– Сгорел? – не обращая внимания на торжество своей ученицы, переспросил Корки, заметно побледнев.

– Да, но ведь у него такого добра немало, переберется в другую развалину, подумаешь!.. – легкомысленно успокоила Корки леди.

– Что тебе еще известно об этом деле?

– Да, собственно… Какие-то бродячие актеры, толком не знаю… А что, у тебя с ним дела? – уже более пристально вглядываясь в застывшего Корки, поинтересовалась Фрэнсис.

– Кто-то погиб? – побледнев еще больше, уточнил Корки.

– Не знаю, да, наверное, поскольку весь замок разрушен. Может, кто из слуг пострадал, какая разница? Но ты не ответил… Знаешь, я хотела тебе сказать, вернее, дать совет, – леди, решив что урок закончен, стала стаскивать перчатки, зажав свою шпагу под мышкой, – по поводу твоих связей с северными баронами. Я бы держалась подальше от них, никогда не доверяла католикам.

Глава 21

– Куки, а ты знаешь дорогу? – засомневался Кит, после того как они уже полчаса блуждали в каких-то кустарниках, занесенных снегом.

– Конечно, знаю. Ты разве не понял, что это сад Миллибенксов? Сразу за ним будет главная площадь и улица, на которой больница мамы.

Буря выла и стонала, будто распевая старинные песни. Метель налетала на них со всех сторон, обдувая ледяным ветром и покалывая песчинками белой крупы. Но холодно не было, напротив, дети запыхались и обливались потом под теплыми куртками, так много сил отнимало вытаскивание ног, увязавших на каждом шагу в глубоких сугробах.

– Куки, – подергал за руку Кит.

– Ну, что еще? – Она обернулась к брату.

– Я, кажется, потерял ботинок.

– Как потерял?!

– Ну, так. Он в снегу застрял, когда я ногу вытаскивал. – Он показал на ногу, действительно оставшуюся в одном носке, уже порядочно облепленном комьями снега.

– Что же ты раньше не сказал? – озабоченно оглядываясь назад, спросила Куки, начинавшая жалеть, что они пошли к маме, а не зашли, скажем, к соседям. Досадуя на себя за то, что упустила такой простой и очевидный план, она все еще надеялась, что ботинок где-то рядом. – Давно?

– Давно, – виновато кивнул брат. – Я боялся, что ты будешь ругаться.

– Эх ты, растяпа! Стой здесь, с места не сходи, а я поищу твой ботинок. Мама точно отругает, если ты без ботинка к ней заявишься.

– Только, пожалуйста, побыстрее, миленькая Куки! Мне ужас как холодно.

– Я мигом. Читай алфавит, не успеешь дойти до конца, как я уже вернусь.

Оглядываясь на каждом шагу, Куки двинулась в обратный путь. Довольно быстро одинокая маленькая фигурка брата исчезла из виду, зачеркнутая черными ветками кустов, замазанная серым снегом, стеной падавшим с неба.

Сосредоточенно всматриваясь в следы на снегу, Куки искала потерянный ботинок. Но то ли слишком сильный шел снег, то ли слишком глубоко в сугробе увяз ботинок, она так и не нашла его. Решив, наконец, прекратить поиски, Куки повернула обратно. Однако, дойдя до места, на котором оставила брата, она никого не увидела.

Не веря своим глазам, она села и руками поводила по смятому снегу. Может, заблудилась? Не может быть. Вот яблоня, вот кусты, за которыми стоит дом Миллибенксов. Куда же он делся? Сказала ведь не двигаться, что за противный мальчишка!

– Кристофер! Кристофер, где ты? – сначала негромко позвала Куки. Но ее голос потонул в свисте и визге вьюги.

Девочка бросалась из одной стороны в другую, теперь уже во весь голос выкрикивая имя брата. Ей стало по-настоящему страшно. Куки боялась, что уже никогда не найдет его и эта бурная ночь никогда не кончится и что она, так и не ставшая хорошей девочкой, в наказание будет всегда метаться среди голых деревьев и цепко хватавших за одежду кустов.

Горячие слезы текли по холодному лицу, причиняя такую сильную боль, будто они были расплавленным железом, а не соленой водой. Ноги уже безнадежно промокли, но, только подумав, что придется все рассказать маме, Куки разражалась новым приступом рыданий и продолжала кружить на одном и том же месте.

В конце концов, она повернула домой в последней безумной надежде, что брат каким-то чудом проскочил мимо нее и самостоятельно вернулся домой. Отчаянно рисуя себе картины, что он сидит сейчас в теплом доме на старенькой Бабушке и дожидается Куки, она едва не увидела все это взаправду.

Споткнувшись, оттого что не смотрела под ноги в стремлении поскорее увидеть свой дом, Куки растянулась и уткнулась лицом в ботинок брата. Вскочив на ноги и прижав к груди ботинок, полный снега, Куки, уже совсем поверившая в счастливый исход, бросилась к дому бегом.

Из-за угла на нее хлынул поток желтого света – фары автомобиля.

– Куки, что ты здесь делаешь? Почему ты вообще вышла из дома? – Мать, оставив дверцу машины открытой, подскочила к дочери. – Немедленно домой, куда смотрит Бэби?

– Мамочка, Бэби не пришла, – начала было жаловаться сквозь всхлипы Куки. – И свет выключился.

– Как не пришла? – рассердилась мама – Свет выключили во всем городе. Авария на станции из-за шторма. Но зачем ты вышла наружу, и как ты могла оставить брата дома одного?

Схватив за руку Куки, она потащила упиравшуюся дочь в дом. Куки рыдала в голос, заранее ужасаясь тому мгновению, когда мама поймет, что Кит вовсе не дома. Остановившись у крыльца, Куки бросилась на снег и закричала:

– Он не дома, мама! Я его потеряла.

Одним движением подняв Куки на ноги, мать стала трясти ее, крепко держа за плечи:

– Что ты такое говоришь, где потеряла?

– Не знаю! Около дома Миллибенксов. Я стала искать ботинок, а он ушел…

– Мерзкая ты девчонка! – От звонкой пощечины с головы Куки скатилась шапка с веселым помпоном. Ботинок брата, который она крепко сжимала в застывших от холода руках, помешал схватиться за горящую щеку.

– Пойдем. – Упиравшуюся Куки потащили за шиворот к машине.

Все остальное Куки помнила как один большой размытый кусок жизни, чужой, а вовсе не своей. Это не ее привезли к соседям. Это не она слушала встревоженные переговоры матери с мистером Эндрюсом, поспешно одевавшимся и дающим инструкции маме, которая торопливо набирала номер полиции по телефону.

Миссис Эндрюс увела Куки в гостиную, а там уже раздела-разула и стала поить горячим молоком, завернув ее в теплую шаль. Осторожно попытавшись забрать ботинок из рук девочки, она вынуждена была оставить его.

Сквозь вату полусна доносились голоса соседей, собиравшихся у дома Эндрюсов для того, чтобы, разбив округу на квадраты, отправляться на планомерное прочесывание местности в поисках пропавшего.

Перебегавшие синие и красные огоньки врывались через окна гостиной, изменяя черно-белый до сих пор мир, в котором желтоватый свет керосиновых ламп добровольцев-спасателей выглядел бесцветным.

Только одно отчетливо запомнилось об этих событиях Куки. Снежная Королева. Это произносили едва не шепотом, придав голосу таинственные ноты, и, кто бы ни говорил, каждый был очень испуган.

– Говорят, это снова Снежная Королева.

– Тшш! Миссис Элиот, девочка не спит. И потом, все это слухи.

– Но, Лилиан! Ведь все сходится, снова снегопад, снова маленький ребенок. Правда, до сих пор были только девочки…

– Ах, Сара, и авария на станции, разумеется, тоже дело рук Снежной Королевы? В любом случае будем надеяться. Жаль бедную Вильгельмину. Бэби лучше некоторое время не попадаться ей на глаза, хотя все мы понимаем, что ее вины здесь нет.

– А малышка Куки ничего не говорит?

– Куки сама в шоке. Впрочем, полицейские сказали, что утром хотели бы поговорить с ней, но не знаю, чем сможет помочь бедное дитя.

Куки только глубже зарывалась в подушки и одеяла. Жаркая волна душила ее, воздуха не хватало, но, все что угодно, только бы не слышать этот шепот. Снежная Королева – что бы это значило?

Ни думать, ни бояться сил больше не было. Опустошенная усталостью, замученная слезами и обессиленная переживаниями, Куки наконец провалилась в спасительный сон.

Проснулась она на руках отца. Он переносил ее домой от Эндрюсов.

– Что, Куки, учинила ты переполох! – подмигнул ей отец.

– Папа, я потеряла его. – Оказывается, Куки вовсе не разучилась плакать, и запас слез оставался вполне достаточным.

– Тише, тише, Куки. Его уже нашли. Он сейчас с мамой в больнице.

– В больнице? – еще больше испугалась она.

– Он просто немного промерз, только и всего. Еще бы, ночку для прогулки вы выбрали не самую подходящую.

– Но как же Снежная Королева, она его не увезла на Северный полюс?

– А что ты об этом знаешь? – чересчур ласково спросил отец.

– Миссис Эндрюс говорила…

– Поменьше слушай эту… Никого не слушай, дочка. Он просто заблудился, но, слава богу, нашелся, вот и все.

– Вот и все, – послушно повторила Куки, но в душе не верила тому, что все может стать как прежде.

Мама никогда не забудет и не простит Куки. Да и не верилось ей, что после такого ужаса брат как ни в чем не бывало вернется к своим машинкам, валявшимся забытыми на ковре гостиной. Нет, никак не может с Куки случиться ничего такого хорошего… теперь. И про «хорошую девочку» тоже следует забыть. Но никак не забывалось.

Действительно, вечером мама уже вернулась. Пока без Кита. Но и его, сказали, отпустят на следующий день. Мама вошла все в том же белом халате, в накинутом на плечи пальто. Устало прислонившись к закрытым дверям, она позволила отцу снять с себя сапоги и сразу поднялась в спальню.

На Куки, уставившуюся в пол, она не обратила внимания. Только отец потрепал дочь по макушке и поднялся вслед за мамой по лестнице.

Через некоторое время девочка, обмерев от ужаса, услышала сдавленные рыдания мамы и увещевавшего ее отца. Потом все успокоилось, и отец спустился вниз, осторожно ступая своими огромными ногами по скрипучим ступеням.

– Она просто устала, Куки. Путь поспит. Пусть отдохнет. – И, спохватившись, он посмотрел на нее: – А ты ведь, пожалуй, у меня голодная, а, Куки? Пойдем, приготовим яичницу с беконом, самую настоящую – морскую.

На следующий день привезли Кита. Но ей даже не позволили поздороваться с ним. Еще неделю в доме все жили так, как обычно бывало, если кто-то болел. Куки не разрешали заходить в спальню Кита, и она сильно сомневалась, действительно ли он в своей комнате. Может, он все еще лежит где-нибудь под сугробом?

Впрочем, за эту неделю снег почти весь растаял. После шторма наступила оттепель. Куки снова стала ходить в школу, только с ней обращались иначе. Преподаватели меньше спрашивали. Дети опасливо обходили сторонкой, перестав приглашать в свои игры.

Однако о происшествии с ее братом говорили меньше, чем о найденной наутро после шторма убитой дочери дока Миллибенкса. То, что малышки вообще не было дома всю ночь, выяснили уже после того, как нашелся Кит.

Не успели разойтись по домам поисковые группы, как снова по району курсировали полицейские машины, снова миссис Эндрюс открыла на своей кухне полевую столовую, литрами готовя кофе для уставших и промерзших мужчин, группами приходивших и снова уходивших в раннее холодное утро.

Девочку нашел сам док. Никому не позволив прикоснуться к ней, отец отвез ее в больницу. Но всем было очевидно, что девочка в веселой лимонной пижаме с Гуффи и Микки давно и безнадежно мертва. На ее ресницах лежал пушистый иней, синие губы были запорошены снегом, а копна русых кудрей, заиндевев, совсем потемнела.

Детей в школу и обратно сопровождал непременный конвой взрослых. Как-то Куки привели домой и сказали, что на неделю отстраняют ее от учебы. За драку. А никакой драки и не было. Она всего-то стукнула по уху мальчика, спросившего, не ее ли брата убил маньяк.

Однажды, когда мама отлучилась из дому, Куки прокралась в комнату Кристофера.

Сначала ей показалось, что спальня пуста. Было непривычно чисто, на полу не валялись как обычно игрушки. Шторы плотно задернуты. В такой полутьме Куки не сразу заметила, что на кровати кто-то лежит. И только подойдя вплотную, она увидела маленькое личико на огромной подушке.

– Кит, ты чего, спишь?

Кто же спит с открытыми глазами? Нет, он не спал. Но на нее не реагировал совсем. Помахав над его лицом рукой, Куки вздохнула. Постояла еще, не зная, что предпринять. Вдруг он, все так же уставившись в потолок, едва различимым голосом произнес:

– Больше я не буду тебя целовать, а не то зацелую до смерти. Волосы на голове Куки зашевелились. Как бы тихо ни говорил брат, это был не его голос.

ЧАСТЬ II

ПРОЩАНИЕ

Глава 1

– Ролли!

– Сэр, мы собираемся в Саутворк?

– Саутворк? Нет… Нет, срочно возвращаемся в Шотландию. Собирай сундук, живо. Только самое необходимое. – Корки резкими движениями складывал свои бумаги. – Едем верхом, возьмем лошадей ее сиятельства. С первой заставы пошлем их обратно.

– Но, сэр! Как же Кол, как же Мэри? – Камердинер, не веря, что вероломство человеческое может достичь таких пределов, взирал на хозяина с несчастнейшим видом. В один миг лишиться возможности лицезреть самую прелестную девушку в мире и самого первого забальзамированного государственного преступника – что может быть ужасней? – Мы никак не можем вернуться в Шотландию!

– Мистер Ролли, мы выезжаем через пятнадцать минут, – с металлом в голосе тихо произнес хозяин. – Поспешите же. Или мы двинемся в путь как есть – без багажа, или вы вспомните наконец свои обязанности и перестанете испытывать мое терпение.

С хозяином, пребывавшем в подобном настроении, Ролли спорить не решился. По зрелым размышлениям придя к выводу, что бессмысленно слабому сыну человеческому идти наперекор стихиям, а Корки в данный момент был чернее самой черной тучи и суровей самой отвратительной зимней бури Ролли уложил сундуки. Он вынес их наружу, где уже ожидал конюх, который держал под уздцы двух лошадей, и занялся приторочиванием поклажи к седлам.

С тоской оглядываясь на город, в который так недавно въехал вместе со своим хозяином, Ролли болтался в седле – он предпочел бы путешествие в карете – и еле поспевал за рвущимся вперед Корки.

Проехали Стони-Стрэтфорд – городок, не страдавший отсутствием приличных гостиниц. Поскольку близился вечер, можно было бы остановиться на ночлег здесь, но Корки мчал свою лошадь дальше, будто сам дьявол гнался за ним, и даже не ответил на робкое предложение Ролли.

Только доехав к ночи до местечка Брикхилл, Корки все же вынужден был остановиться, но, не столько вняв стенаниям камердинера, хоть и ставшим более настойчивыми, сколько ввиду усталости лошадей, уже покрытых пеной и дышавших с опасными хрипами.

Найдя более или менее приличную таверну, они договорились о комнате и ужине на двоих. Не получив и половины того, на что могли рассчитывать в Стони-Стрэтфорде, они удовлетворились куском холодной телятины и бутылкой хереса.

Путники уже поднимались в отведенные для них покои, когда хозяин предложил им захватить с собой «Ньюгейтский вестник». Ролли обрадовался газете с горячностью человека, лишенного самого большого развлечения в жизни и готового довольствоваться хотя бы письменным изложением интересующих его событий.

Смыв дорожную пыль при помощи ведра горячей воды, Корки уже было совсем собрался почить, как внимание его привлекли взволнованные возгласы Ролли, примостившегося с газетой у свечи.

– Поймали Немецкую Принцессу! Ах, какая жалость, посмотрел бы я, как ее вешают. Если бы ее схватили вчера! – И, с укоризной посмотрев на хозяина, добавил: – Или если бы мы отложили нашу поездку хоть на день.

– Что ты мелешь! Как поймали? – Корки, взревев, кинулся к Ролли, который никак не ожидал такой странной реакции на свое сообщение. Слуга отпрыгнул от хозяина в сторону, но недостаточно проворно и через мгновение уже лежал поверженный на полу, покрытом соломой, в то время как Корки сосредоточенно вчитывался в смятые листки.

Дальнейшее поведение Корки внушило слуге более серьезные опасения за хозяйский рассудок. Камердинер с трепетом взирал на впавшего в буйное помешательство господина. Тот носился в крайнем смятении по комнате, рычал и с силой стучал кулаками по столу.

Спустя несколько минут, одних из самых страшных, что довелось пережить Ролли, хозяин наконец успокоился. Но повреждение в уме, судя по его приказу, отнюдь не прошло вместе с бурей чувств.

– Седлать лошадей. Выезжаем тотчас.

– Э… сэр, слушаю, сэр. – Ролли ретировался к дверям, к спешившему на шум испуганному трактирщику. Передав приказ лорда, он не решился вернуться к господину, а предпочел дожидаться внизу.

Через несколько минут появился мрачный Корки и, не спросив, расплатился ли его камердинер за несостоявшийся ночлег, сразу же вышел во двор.

Не успел Ролли умоститься на лошади, предоставленной хозяином взамен почти загнанной накануне, как они тронулись в путь. Однако, к крайнему удивлению Ролли, не к северной дороге, а обратно в сторону Лондона.

Сколько ни кричал он хозяину, что тот, видно, ошибся направлением, что Шотландия совсем в другой стороне, что камердинер не поспевает за ним и что ему кажется вполне вероятным нападение разбойников в столь поздний час и в столь глухой местности, все было тщетно.

Прибыв утром в Лондон, они расположились в тех же апартаментах, что так поспешно оставили в прошлый день. Удивленный и вовсе не обрадованный столь кратким расставанием мажордом встретил их еще менее радушно, чем в предыдущий раз. Перед утренней прогулкой их навестила леди Фрэнсис.

– Корки! Я думала, что ты уехал. – Она подозрительно осмотрела горы разбросанных вещей и раскрытые сундуки. Стараясь заглянуть через плечо Корки, занятого письмом, она прошлась к окну мимо секретера.

– Как видишь, нет, – только и ответил Корки, на удивление не жантильный этим утром.

– Что ж, я рада. Позанимаемся сегодня фехтованием? – не подала виду крайне удивленная леди.

– Сегодня не могу, Фрэнсис. – Вспомнив о приличиях, он добавил: – Прости меня, дорогая.

– Ну что же, тогда в другой раз, в другой раз, – промурлыкала Фрэнсис и, заинтригованная, удалилась, бросив последний испытующий взгляд на сосредоточенного и мрачного Корки.

«Решительно, с ним что-то происходит. Как бы он не ввязался в эту сомнительную аферу с заговорщиками». – Фрэнсис уже неоднократно пожалела, что ввела его в кружок северных баронов.

Тогда ей казалось, что это неплохой шанс для Корки пробиться в высшее общество: ведь когда же, как не после революций, образовывались новые поместья и появлялись новые титулы!

А впрочем, Корки нигде не пропадет. Изворотливость и умение извлекать выгоду в самых проигрышных ситуациях уже неоднократно помогали ему выкрутиться из самых сомнительных обстоятельств.

Постукивая гибким стеком по подолу амазонки, недавно вошедшей в моду на острове, Фрэнсис скорым шагом вышла во двор, где грум прогуливал ее жеребца. Корки уже вылетел из ее головы, и, взмыв на коня, леди помчалась в Сент-Джеймский парк. Там ее давно уж верно поджидал лорд Пемброук.

– Ролли! – Корки, не оглядываясь, протянул в руки едва подоспевшего камердинера запечатанные конверты. – Это срочно отправишь в особняк лорда Денвера. Это – с нарочным в гостиницу «Три кубка» и далее с дилижансом в Эдинбург по указанному адресу.

Вернувшись, камердинер застал хозяина облаченным в самый дорогой кафтан и полностью готовым к выходу. Хлопая глазами, Ролли стоял, вытянувшись в струнку, и всем видом своим изображал полнейшую покорность любому приказанию хозяина.

– Оставаться здесь. Ждать приказаний.

– Слу…

Недослушав, Корки уже вылетел из комнаты, предоставив слуге гадать, какие дела заставляют его хозяина вести себя столь вопиюще странным образом.

Если бы Ролли знал, куда направился вслед за этими событиями Корки, он бы не простил своего хозяина никогда. Вернуться в Лондон только затем, чтобы прибыть на свидание к Немецкой Принцессе, и оставить при этом его дожидаться дома – этого не простил бы и святой. Мистер же Ролли был так далек от небес, как никакой слуга во всем этом городе, а ведь это была столица воров, бандитов и преступников всех мастей.

Меньше всего Корки думал о страданиях своего камердинера. Вся его голова была забита только мыслями о печальной судьбе, ожидавшей мисс Бетти. Недавно был принят новый закон, по которому за воровство имущества на сумму пять шиллингов и выше грозила смертная казнь.

Если хотя бы малая доля россказней про подвиги Немецкой Принцессы имеет отношение к действительности и будет подтверждена двумя свидетелями по каждому эпизоду, виселицы ей не миновать.

К его великому огорчению, ближайшая сессия Большого Жюри уже состоялась. Молодой человек выяснил у адвокатов, что именно сегодня и не далее чем час назад присяжные заслушали свидетелей по многочисленным делам, вменяемым знаменитой воровке. Что она дерзко не признала себя виновной ни по одному из пунктов обвинения, но что дело ее, безусловно, передадут в Олд-Бэйли, а там ее ждет неизбежный смертный приговор.

Выслушав все эти сведения, Корки выложил за них десять шиллингов. В колонне арестантов, возвращавшихся с ЛадгейтХилл обратно в Ньюгейт, он пытался высмотреть Бетти. Между зловонных оборванцев ее не оказалось.

Ни запах перегара от колонны, ни аромат с цветочных клумб, протянувшихся вдоль скамеек, – ничто не могло перебить исходивший от подсудимых смрадный тюремный дух.

Приговоренных к клеймению наказывали тут же. Душераздирающие стоны и вопли осужденных прерывал возглас палача, возвещавшего судье: «Справедливость восторжествовала, сэр!»

Справедливость, усмехнулся Корки. Что только не торжествует в этой адской кухне, где запах жженого мяса сопутствует запаху страха и гниения, – только не справедливость!

Да, это были воры, разбойники и подчас убийцы – но все же люди. Люди, рожденные когда-то в муках и любимые хоть одно мгновение своими матерями. Они были когда-то невинными детьми, которых нужда или окружение толкнули на путь, закончившийся здесь.

Глава 2

Куки шла по улицам, погруженная в воспоминания, впервые за много лет потревоженные хозяйкой. Как будто после долгого отсутствия она очутилась в городе детства, внезапно прервавшегося в день, когда мама увезла Кита из дома.

Так вот запросто, утром Куки тайком забежала к брату перед школой, как вошло у нее в обычай с недавнего времени, а вернувшись, застала уже пустой дом. Отец сказал, что Кита увезли в больницу. Ни маму, ни младшего брата Куки больше никогда не видела.

Сначала девочка все ждала их возвращения. Потом отец сказал, что у них начинается новая жизнь. Но она все никак не начиналась. Только и старая жизнь застыла на том же самом месте, как сломанные часы на городской башне.

Постепенно и отец, и Куки привыкли к этому междубережью, этому странному недосуществованию. Никакое дело не доводилось до конца. Мебель, постепенно ветшая, навеки оставалась на своих местах, а Куки чувствовала себя гостьей в чужом доме, постоялицей временного пристанища.

Вот он, дом Миллибенксов. Док с женой уехали сразу после похорон дочери. Дом пытались продать, но так никто и не прижился в чужом, когда-то счастливом гнезде. Соседи суеверно обходили становившийся все более запущенным сад, заколоченный дом и заросшую подъездную аллею.

Река воспоминаний вынесла Куки на главную площадь, до которой они с братом так и не дошли в ту снежную ночь. Отсюда уже виднелся кафедральный собор с кладбищем, напротив которого располагалась похоронная контора Питера. Куки спешила, машинально переставляя ноги и не следя за дорогой.

Внезапно остановившись, она резко развернулась и пошла в другую сторону. Из ближайшего автомата она позвонила Питеру и предупредила, что сегодня не появится в конторе.

Объяснение о плохом самочувствии она предъявить не смогла, боясь, что ложь ее сразу раскусят, и сослалась на семейные обстоятельства. По тону, которым Питер ей отвечал, она не поняла, как он отнесся к ее прогулу. Но вряд ли ему это особенно понравилось.

Как попасть в клинику – может, ей удастся найти там что-нибудь, что навело бы на след матери? В статье, найденной Куки в газете, не значилось никакого адреса. Только абонентский ящик почтамта в Лондоне. Если адрес дала мама, как ее найти?

Но сначала Снежная Королева. Куки миновала еще один квартал и зашла в здание городской библиотеки. Устроившись в пустом зале у компьютера, она запросила все городские газеты за период, когда случились те далекие события. О происшествии в бурную ночь Большого Снегопада было написано везде.

В основном излагалась одна и та же версия событий. Маньяк, орудовавший, как оказалось, уже несколько лет с большими или меньшими перерывами, убивал девочек возраста от восьми до пятнадцати лет. Предпочитая для этого самые снежные ночи. В год, когда заболел Кит, он объявился в последний раз. Выходит, Сэмми, Саманта Миллибенкс, была его последней жертвой…

О том, что в эту же ночь терялся еще один ребенок, упоминала, да и то вскользь, только одна журналистка. Одна из многих, занимавшихся расследованием этого дела. Стэйси Дэннис.

Куки вспомнила, как однажды отец яростно с кем-то ругался, едва не вытолкав посетителя взашей. Он громовым голосом, привычным перекрикивать морской ветер, посоветовал не соваться в чужие дела и оставить честных людей в покое.

После этого события только однажды в их дом пришли с расспросами. Это был полицейский сержант, с красным обветренным лицом и морскими ухватками.

Сначала поговорив о чем-то с отцом в закрытой кухне, он вышел в гостиную, в которой сидела притихшая Куки. Дождавшись, когда отец, успокоительно потрепав Куки по макушке, выйдет из комнаты, полицейский сел рядом с девочкой и заговорил:

– Куки, меня зовут сержант Энтони Эдвардс. Я хочу задать тебе несколько вопросов, ты ответишь мне? – Разглядывая свои руки, почти такие же огромные, как у отца, он бросил быстрый взгляд в сторону опущенной головы Куки.

– Я постараюсь, – прошептала несчастным голосом она.

– В ту ночь вы с братом сами вышли из дома или, может, вас кто-то позвал?

– Мы… Я сама вывела его из дома.

– А зачем?

– Было темно, мы испугались. Хотели пойти к маме в больницу.

– Хорошо. А как вы оказались в саду около дома Миллибенксов?

– Я думала пройти коротким путем, а потом Кит… Кристофер сказал, что потерял ботинок. Я стала искать, а когда вернулась, его уже не было. – Одинокая крупная слеза быстро скатилась по щеке Куки, перелившись через край ставшего вдруг горячим глаза.

– Так, – немного помолчав, проговорил сержант. Все ответы Куки он записывал в потрепанную черную записную книжку. – А вы никого не видели в саду? Никаких взрослых?

– Нет. Я нашла ботинок и пошла домой. – Подняв исполненные отчаянием глаза на сержанта, Куки продолжила: – Думала, что он вернулся домой. Там была уже мама.

– Так, так… Она подъехала только что или уже была там, когда ты подошла к дому? – уточнил полицейский.

– Не знаю, – выдавила Куки. – Потом мы сразу поехали к мистеру и миссис Эндрюс.

– Хм… Ну хорошо, Куки. Спасибо тебе, ты хорошая девочка, – закончил сержант, не понимая, отчего Куки тут же разразилась рыданиями.

В комнату ворвался отец и, бросив разъяренный взгляд на сержанта, стал успокаивать дочь. В ответ на извинения полицейского папа гневно кинул, чтобы тот убирался ко всем чертям.

О показаниях Куки ни в одной газете не упоминалось вовсе. В одном из выпусков она нашла статью с психологическим портретом маньяка и его фотороботом, составленным со слов предполагаемого свидетеля.

В другой статье приводилась старинная легенда. По этой легенде, Снежная Королева Брэнна раз приблизительно в пятьдесят лет забирала жизнь двенадцати девочек для того, чтобы сохранить свою молодость. Автором статьи была Стэйси Дэннис.

Глава 3

Решительно направившись в Ньюгейт, Корки внутренне содрогнулся, когда вошел под сень страшного здания. Сделал он это со стороны чистенькой Пресс-Ярд, а не с грязного проулка, через который вводили и выводили преступников. Но все равно для последнего шага через порог этой обители ужаса ему пришлось сделать серьезное усилие.

Стражник, повинуясь короткому приказу важного господина, провел его к надзирателю. Уильям Робинсон собирался, как все честные граждане Лондона, отобедать в положенный час, после исполнения утренних обязанностей. Посему начальник тюрьмы сначала довольно нелюбезно согласился принять неурочного посетителя.

Однако, оценив по достоинству великолепное платье и огромный парик знатного лорда (у кого же еще будет столько деньжищ?), он забыл на время о голоде и, пригласив посетителя в кабинет, вежливо спросил, чем может ему служить.

– Видите ли, достопочтенный мистер Робинсон, – начал Корки, брезгливо оглядываясь и серьезно размышляя, стоит ли присаживаться в предложенное кресло, которое имело по новомодному стилю удобную высокую спинку и обивку из дорогого дамаста. – Я узнал, что удалось, наконец, поймать преступницу, именуемую Немецкой Принцессой. И желал бы – за вознаграждение, разумеется, – взглянуть на эту особу. Полагаю, не сложно удовлетворить столь невинную прихоть?

– Э… сударь… ваше сиятельство, я хотел сказать… – Выжидательное молчание надзирателя могло означать что угодно. Но, судя по загоревшемуся глазу на заплывшем одутловатом лице благородного служителя закона, скорее всего, означало, что предметом его размышлений служит размер суммы, которую можно стребовать с обладателя такого роскошного кафтана.

Корки нисколько не сомневался, что его допустят к любому заключенному на выбор, если только плата удовлетворит сего помощника Фемиды, прославившегося своей жадностью.

Заключенные платили немалую мзду Одноглазому Робинсону, прозванному так за то, что он лишился глаза, сражаясь с французами в Голландии. Тучи законников, кормившихся, как мухи на падали, тоже выделяли ему из своих гонораров определенную часть только за то, что их пускали к подзащитным.

Обыватели платили за возможность посмотреть на страдания несчастных заключенных, вынужденных влачить столь жалкое существование, что звери не выжили бы в этой бездонной пропасти насилия и жестокости.

– Уверяю вас, вы будете довольны тем, что я оставлю здесь, – подбодрил Робинсона Корки. – А также и некоторые из моих друзей, если я дам им рекомендации…

Это было последней каплей, и честный надзиратель мгновенно проникся не только уважением, но и самой искренней любовью к великолепному и щедрому лорду, заранее согласному платить ту сумму, которую назовет Уильям Робинсон. А уж он, будьте уверены, готов жизнь положить на ниве удовлетворения малейшей прихоти такого высокородного, такого…

– Да, да, да! – отмахнулся от захлебнувшегося восторгом надзирателя Корки и намекнул, что не прочь бы уже взглянуть на знаменитую узницу.

Робинсон вызвался лично проводить Корки к указанной особе. Надзиратель откровенно предупредил, что с непривычки лорда может несколько… поразить обстановка в камерах.

Преступники – дикий, по большей части неотесанный народ… Это не высокопоставленные (платежеспособные) узники, как, например, майор Бемарди, изволивший проживать в славных стенах Ньюгейта уже тридцать шестой год и приживший за это время десятерых отличных ребят от второй жены.

О том, что вышеозначенный джентльмен платит за чудесный вид на Пресс-Ярд, открывающийся из комнаты, являвшейся частью квартиры самого Робинсона, по двадцать гиней одиннадцать шиллингов еженедельно плюс десять шиллингов в неделю за мебель, добросовестный служака скромно умолчал.

Не предпочтет ли лорд посетить майора? Весьма поучительная беседа, вероятно, получится между двумя такими высокородными господами, да и идти надо не в пример ближе и значительно более чистыми коридорами.

Вежливо отказавшись от столь заманчивого предложения, Корки добился-таки того, чтобы Робинсон бросил исполненный неподдельной печали взгляд на обеденный стол, где остывали жареная говядина, смешанное рагу из крольчатины с ягнятиной и восхитительный олений пирог.

Впрочем, ведь все это можно включить в счет, который надзиратель собирался предъявить любопытствующему джентльмену.

Обменявшись последними заверениями в уважении и доскональном соблюдении всех местных правил, они, наконец, тронулись в путь.

Выйдя из личных апартаментов надзирателя, молодой человек едва удержался от рвотного позыва – так невыносим был смрад, ударивший в нос густой серной волной. Прижав надушенный платок к лицу, он не сдержал гримасы крайнего отвращения.

Корки был просто ошеломлен оглушительным шумом, который производили сотни обитателей самой страшной тюрьмы Лондона.

Заключенные толпились повсюду, гремя кандалами, распевая пьяные песни. Спиртное по грабительским ценам можно было приобрести в местном баре, весь доход которого поступал в руки надзирателя.

Больные бредили, сумасшедшие дико смеялись. Удушающий едкий запах немытых тел смешивался с табачным дымом и скапливался в темных камерах и коридорах.

Привычный к этим миазмам, а скорее счастливо лишенный обоняния вследствие той же травмы, из-за которой потерял глаз, Робинсон, полновластный хозяин этой клоаки, шествовал знакомыми ему лабиринтами между забитыми камерами с видом торжественным и важным, оглядывая свои владения и подданных.

Отвратительный проводник по этим полям скорби уже заслужил презрение и ненависть Корки, но еще наивно надеялся потрясти лорда своей безграничной властью над здешними обитателями.

Корки чувствовал скорее, чем слышал, как под ногами хрустят раздавленные вши и тараканы. В газетах писали, что сыпной тиф был здесь обычным делом и еще до исполнения наказания уносил многие жизни.

В душе попрощавшись с великолепным костюмом, Корки следовал за Робинсоном, освобождая себе путь, тростью отодвигая грязное рванье, служившее арестантам постелями.

Наконец они пришли на женскую половину, положение в которой было ничуть не лучше. Осматривая камеры в поисках Бетти, Корки все не верил, что она находится в этом месте. Но тут посетитель услышал свое имя.

Обернувшись на зов, он попытался разглядеть в общей массе растрепанных, оборванных существ свою знакомую и не увидел ее до тех пор, пока она не упала к его ногам, с трудом пробравшись сквозь теснившихся преступниц.

– Я здесь, здесь! – Больше она не в силах была ничего произнести и лишилась чувств.

– Я могу отвести вас в уголок почище, ваша… светлость. Отдельных камер здесь нет, но там все же немного тише, – предложил Робинсон, ногой проверяя, не притворяется ли чертовка.

– Был бы весьма признателен вам, мистер Робинсон, – холодно ответил Корки и, не оборачиваясь на служителей, поднявших Бетти на руки, двинулся вслед за своим провожатым.

Оказавшись в обещанном месте, действительно более спокойном, но все же не уединенном, Корки дождался, пока тюремные смотрители принесут бесчувственную Бетти и положат ее на скамью.

Робинсон же отвернулся, сделав вид, что не собирается слушать. Наконец Бетти пришла в себя.

– Добрый день, любезная, – холодным тоном проговорил Корки. – Как же ты дошла до этого?

– Ах, сударь… – начала слабым голосом Бетти, но Корки высокомерно прервал ее:

– Называй меня милордом, женщина.

– Милорд, меня, честную женщину, бедную вдову, оболгали и по ложному доносу поместили сюда…

– Не лги, мерзавка! – не удержавшись, тут же встрял Робинсон. – Тебя взяли с поличным, когда ты украла из лавки два отреза шелка! И это еще не все, что вменяется тебе. Уже обратились несколько добропорядочных и даже высокородных господ, узнавших в тебе, презренная, обокравшую их наглую воровку.

– Довольно, мистер Робинсон, – скучающим тоном прервал кипящего праведным гневом надзирателя Корки. – Здесь мне невыносимо беседовать с этой дамой. Прошу вас выделить ей отдельное помещение, предоставить уход, чистую одежду и хорошую еду. Я вернусь сегодня вечером и продолжу беседу. Судьба этой особы меня чрезвычайно заинтересовала.

– Но, милорд, – опешил надзиратель, – отдельные камеры не выделяются даже осужденным перед смертной казнью…

– Надеюсь, это может послужить достаточным оправданием для исключения? – заметил Корки, вынимая из кармана кошелек с заманчиво зазвеневшим золотом.

– Ах, милорд!.. – Робинсон задохнулся от восторга. Он и не мечтал о такой прибыли с этой заключенной, которой не хватило денег даже расплатиться с сокамерницами. Как новенькая, она должна была выложить штрафных семнадцать шиллингов. Не избежать бы ей сегодня же вечером Танжера, где она подверглась бы жесточайшему обращению, побоям и унижениям! Хотя была еще одна возможность для такой статной и красивой барышни. Можно было сдать ее за деньги в мужскую камеру. Но сделать это никогда не поздно. – Непременно, милорд, тотчас же, милорд!

Не слушая его, Корки стремительно направился к выходу. Прочь из этого хаоса, подальше от этой мерзости, в дымный воздух Лондона, улицы которого хоть и были покрыты слоем грязи, но человеческое уродство не так бесстыдно открывалось взору и не были столь неприкрытыми язвы гуманного общества.

Глава 4

Тщательно исследовав телефонный справочник, Куки так и не нашла в нем сержанта, занимавшегося делом Снежной Королевы. Зато наткнулась на адрес и телефон журналистки Стэйси Дэннис, проживавшей с мужем на ферме в пяти милях от города.

Полчаса беспрестанно набирая номер, Куки пыталась дозвониться, но трубку никто не брал. Конечно, дома никого нет. Это же ясно. Но, с другой стороны, возможно, они вышли и не слышат телефон. Надо ехать.

«Даже если Стэйси Дэннис действительно нет дома, я все равно могу кое-что выяснить. Многие держат старые архивы у себя дома». – Куки даже знала, где именно.

Захватив мастер-ключ, купленный ею в Лондоне у сомнительных типов и неоднократно уже сослуживший ей службу, она собралась в дорогу.

Разыскав ключи от машины, Куки открыла гараж и вывела старенькую, покрытую слоем пыли машину отца. Его самого дома не оказалось, поэтому спрашивать разрешения было не у кого. И она с чистой совестью поехала по побережью к западу от города.

В приемнике намертво была установлена волна, передававшая хиты шестидесятых. Устав бороться с ручкой поиска каналов, Куки смирилась и стала подпевать: «She’s not there…» [31]. Девушка сначала не заметила, как проехала указатель с названием фермы, которую искала.

Поскрипев тормозами, сдавая назад, она свернула с шоссе на грунтовую дорогу и уже через несколько минут остановила машину перед бревном на цепи, загораживавшим проезд.

К бревну была прибита табличка с надписью «Частная собственность», поэтому Куки вылезла из машины и, даже не вынув ключ из замка зажигания, пошла дальше пешком.

Дорога раскисла от обильных дождей, и в глубоких колеях сверкали на солнце лужи. Порадовавшись, что догадалась надеть резиновые сапоги, Куки, весело чавкая размокшей землей и продолжая по инерции напевать под нос, замечательно прогулялась по свежему морскому воздуху четверть мили.

Деревянный, почти черный от влаги дом утопал в саду. «Летом, должно быть, здесь очень красиво», – подумалось Куки.

Яблони, груши и вишневые кусты стояли теперь с обнаженными ветвями. Чуть поодаль рядком выстроились ульи, укрытые на зиму соломой и обвязанные шпагатом, как подарочные коробки.

В палисаднике перед домом еще цвели кое-какие поздние цветы. Опустившись перед левкоями довольно рядовой окраски, Куки отметила, что садовник был хотя и дилетантом, но аккуратным и достаточно вдумчивым человеком. В правильной последовательности и грамотной сочетаемости растений чувствовалась душа.

Сначала позвонила в дверь, затем постучала, но так и не дождалась ответа. Прошлась вдоль стены. Попыталась разглядеть что-нибудь в окнах, потом, вернувшись, толкнула дверь. Та сразу же поддалась и бесшумно открылась, чем Куки и воспользовалась. Она сняла грязные сапоги и, оставив их у порога, вошла в дом.

– Э-эй! Кто-нибудь есть дома? – позвала она осторожно.

Огонь, горевший в камине, и стол с включенным компьютером говорили о том, что хозяева только что вышли. Присев на корточки рядом с камином, Куки протянула к огню озябшие руки.

Было очень уютно в этом доме. Легкий беспорядок. Масса открытых книг на креслах, столиках и шкафах. Светлые шторы в мелкий цветочек, потемневшие от времени деревянные панели, которыми были обшиты стены.

Стада фарфоровых пастушек и старинный бело-голубой фарфор на каминной полке… Все вещи были уместны, законны и приручены. Не то что скопище забытых, заблудших странников в их доме, которые никому никогда и не были нужны.

Оглядывая комнату, Куки обнаружила просторную клетку с огромной черной птицей. Подумав, что это чучело, Куки подошла ближе и чуть не упала, когда ворон моргнул, на секунду опустив розовую пленку на желтые бусины глаз.

– Хорош, сторож! Хоть бы звук подал для приличия, – услышала Куки за спиной мужской голос.

Она резко развернулась и задела рукой клетку. Птица отчаянно замахала крыльями. И хотя ворон не издал ни звука, Куки была оглушена. Ей показалось, что сотни птиц застучали твердыми перьями.

– Ну-ну, барышня, – смеясь, проговорил человек. – Все в порядке, не надо так пугаться.

Когда сердцебиение немного успокоилось, Куки внимательнее всмотрелась в хозяина дома. Оказывается, ее ожидал еще один сюрприз. Вот уж кого она никак не ожидала встретить, тем более в этом доме.

На нее вдруг волной ледяного воздуха накатилось тщательно забытое воспоминание о той страшной зимней ночи, о тех еще более страшных днях после нее.

Глава 5

Оставив стены Ньюгейта, Корки спешно направился в особняк леди Фрэнсис. Он облегченно вздохнул, не застав хозяйку, отправившуюся на суаре [32] с кружком избранных друзей, а затем на прогулку по Темзе (насколько Корки мог понять из торопливых каракулей в оставленной ему записке).

Не увидев камердинера в своих покоях, молодой человек выругался и начал раздеваться самостоятельно. Когда мистер Ролли вошел в комнату, то застал хозяина прыгавшим на одной ноге в попытках стянуть с себя оставшийся чулок.

– Э… сэр, вам помочь?

– Где ты шляешься, негодяй? – Иногда его хозяин мог забыть правила хорошего тона. Порою же он вел себя, как не всякий пьяный лодочник отваживается, плывя в своей барке по быстрому течению Темзы перед Большим Лондонским мостом.

– Я, сэр, с вашего позволения, обедал, – с достоинством просветил хозяина оскорбленный камердинер.

– Я приказал тебе ждать меня здесь!

– Но я ведь и ждал вас, сэр! Я из дома ни на шаг, хотя грумы все как есть отправились смотреть на Кола Врэтса. А чем это здесь так… пахнет? – Подозрительно принюхиваясь, слуга нагнулся было собрать с пола вещи хозяина, когда тот вдруг закричал не своим голосом:

– Не прикасайся к ним, Ролли!

Камердинер как ужаленный отскочил от чудесного камзола, которому совсем не место на полу. Отойдя на всякий случай поближе к двери, он стал следить за дальнейшими действиями хозяина.

Тот, сняв наконец последний предмет своего гардероба, сдернул с кровати покрывало и свернул всю одежду в большой тюк.

– Горячую воду сюда. Всю, что есть на кухне, и греть еще, – бросал отрывистые указания Корки. – Узел сжечь немедля.

– Сжечь?! Сжечь ваш великолепный кафтан?! Мой любимый шейный платок?! – вскричал Ролли. – Да у меня рука не поднимется, сэр!

– Делать что я приказал! – взревел Корки. – Это заразно, болван!

Через сорок минут принявший ванну, основательно отмытый щелоком и мочалом Корки снова облачился, но уже в более скромное платье. Костюма, равного по роскоши только что сожженному под непрестанные стенания Ролли, имевшего на него большие виды уже в следующем году, в гардеробе не имелось. Очень скоро молодой человек опять вышел в город.

Надеясь, что письмо застало графа Денвера в его особняке, Корки отправился в их излюбленную кофейню. Там уже дожидался Дуглас. Зная, что только крайние обстоятельства заставят друга обратиться к нему с просьбой, Денвер, поприветствовав вошедшего, сразу же озабоченно спросил:

– Что произошло?

– Ты говорил, что я могу… – Но решительное начало речи Корки прервали громкие вопли и быстро нарастающий шум толпы, которые ворвались в распахнутые по случаю ранней жары окна.

Взглядам джентльменов предстала беснующаяся толпа в самом страшном своем проявлении. Как правило, вполне мирные лондонцы, спешившие по своим делам, сейчас были похожи на жестоких дикарей.

Они с яростными криками набросились на какого-то несчастного, теперь уже потерявшегося в месиве рук, ног и тел… Все вместе сплелись в живой клубок и катались по улице перед кофейней.

В комнату влетел взволнованный мальчик в повязанном на талии полотенце, обычно занятый разливом кофе по чашкам посетителей. Едва выговаривая от радостного волнения слова, он пояснил господам, что на улице поймали с поличным воришку-карманника. Толпа, по всей видимости, не стала откладывать наказание в долгий ящик.

Через несколько минут отчаянной свалки подоспевшим констеблям удалось растащить наиболее рьяных поборников справедливости, а прочие уже и сами пришли в себя, с удовлетворением отряхивая одежду и вытирая разбитые кулаки о полы камзолов. На камнях лежало то, что осталось от несчастного.

– Я видел его, джентльмены, честное слово видел! Совсем еще молодой, с виду лет девяти, – сообщал подробности захватывающего происшествия мальчик. Его круглое лицо горело от восторга, русые кудри развевались, а большие карие глаза блестели почти так же, как кровь на камнях.

– Подайте кофе, – неприязненно приказал Корки мальчику. – Скажи мне, друг, разве может общество, в котором лишение жизни и кража имущества одинаково караются виселицей, так разве может такое общество, спрашиваю я, называться цивилизованным? Или может оно считать себя христианским? – горько спросил лорда Денвера Корки.

– Ну-ну, Корки, не следует судить обо всем обществе по этому позорному происшествию. Все эти люди – добропорядочные горожане, доведенные возмутительной наглостью разбойников и воров до отчаяния. У них есть семьи, для прокорма и ради благополучия которых они честно трудятся. Не зарясь на чужое, не отнимая последний кусок у голодных.

– Добропорядочные горожане? Способные собственными руками растерзать голодного ребенка только за то, на что само же ваше общество его и толкнуло? Редкий вор или преступник занимается столь опасным делом лишь потому, что считает его своим призванием, – покачал головой Корки.

– Не торопись, Корки. Эти люди делают все, что в их силах, чтобы помочь нуждающимся удержаться на честной стезе. Все они платят налоги в пользу бедных. Со времен королевы Елизаветы благодаря этому и системе отчислений приходам обстановка с нищими значительно улучшилась. Я же читал сводные ведомости, ты не представляешь, как огромна была армия нищих еще сто—сто пятьдесят лет тому назад. Какая опасная для здоровья государства это была сила! – Дуглас, увлекшись, стал в волнении расхаживать по комнате. – Я не говорю, что теперь на острове царит благоденствие, однако у нас все же людям живется лучше, чем в той же Шотландии.

– Прочти «Два трактата о государстве» Локка. За последние пятьдесят лет количество преступлений, карающихся смертной казнью, возросло с семидесяти до трехсот пятидесяти! Их в самом деле так много, что англичанин никогда не знает, за что его могут повесить.

– Я читал эти труды, достойные всяческого внимания, Корки. Напомню, что состою в палате лордов, – скептически усмехнулся Денвер. – Не буду следовать твоему примеру и поучать в области, знатоком коей является мой собеседник, а не я. Хотя пример пользы кровопускания для общего оздоровления организма и облегчения многих болезней широко известен и вне пределов хирургии. Но, помилуй, ведь в действительности же вешают не всех подряд из числа приговоренных к смерти! Эвон просто виселиц не хватит, – попытался он перевести слишком серьезный разговор в шутливую плоскость.

– Да, некоторых ссылают в Виргинию. Причем в условиях корабельных трюмов счастья доплыть туда и удовольствие быть проданным в рабство дожидается всего четверть всех отправленных, – не поддался Корки. – А остальных заклеймят. Так что им просто больше ничего не остается, как вернуться сначала к своему ремеслу, а потом обратно на скамью подсудимых и… в Ньюгейт.

– Довольно, Корки, будет уже язвить меня одного за пороки всего общества. В своем поместье я стараюсь как могу. Помогаю в голодные годы, осушаю земли, учу, как получить больший урожай и большую выгоду с земли и пастбищ. Леди Катерина занимается школой и теперь еще больницей, выражаю тебе, кстати, благодарность за возможность менее часто наслаждаться ее вниманием! Мы, как видишь, не самые жестокие и бесполезные члены нашего общества.

– Да, разумеется, ты прав. Прости меня, Дуглас, но причины личного свойства заставляют меня слишком живо откликаться на эти вопросы…

– Забудем, друг. Тем более что во многом ты прав. Просто я всегда предпочитаю делать, а не рассуждать. Словами голодных не накормить и голых не одеть. Но ты мне так и не сказал, зачем вызвал меня сюда. Не затем же, чтобы цитировать мне лекции по юриспруденции и государственному устройству?

– Нет. И еще раз приношу свои извинения за столь неуместные выпады.

– От всей души прощаю, старина. Итак…

– Мне нужна твоя помощь. Один мой друг, очень давний и хороший друг, оказался в Ньюгейте. Ему угрожает виселица. И это не тот случай, когда вынесение смертного приговора судьи будут склонны заменить клеймением и ссылкой.

– Дьявол, Корки! – не выдержав, выругался Дуглас. – Надеюсь, ты пошутил!

– Увы, нет, – несколько натянуто вынужден был признаться тот.

– Во что ты опять влип? Сколько у нас времени?

– Это дело чести, Дуглас. Я не могу оставить этого человека без защиты. Если ты откажешь, я пойму. Буду решать это сам…

– Не вздумай, если тебе действительно так важен этот человек. Разумеется, я сделаю все, что в моих силах. Говори! Имя? Когда состоится суд?

– Ее называют Немецкая Принцесса. – Корки вздрогнул, когда граф, не сдержавшись, присвистнул. – Настоящее имя неизвестно. Суд уже состоялся. Присяжные рекомендовали повешение. Судья утвердит – в этом нет никаких сомнений – приговор со дня на день.

– Кто она тебе? А впрочем, молчи. Дело чести, говоришь, – задумчиво протянул Дуглас. Корки напряженно следил за выражением его лица и облегченно вздохнул, когда складки на высоком лбу друга разгладились. – Я сейчас же поеду к лорд-мэру Лондона, вечером встречусь в парламенте с генеральным судьей. Ты остановился на…

– У Фрэнсис. Там всегда будут знать, как меня найти. Спасибо, Денвер. Даже если ничего не получится, я заранее признателен тебе за все, что ты сделаешь. Знаю, что это будет большее, на что способен человек. – Корки протянул графу руку, насколько припоминал тот, впервые за все время их знакомства.

– Кем бы она ни была, ей сильно повезло с другом, – пожал в ответ руку Корки Дуглас. Тотчас же выйдя из кофейни, они разошлись в разные стороны.

Лужи крови на мостовой уже засыпали песком и опилками. По улице вновь деловито сновали лавочники, купцы и клерки, спеша по домам к своим очагам и семьям.

ВНьюгейте его уже поджидал дородный Уильям Робинсон, сгорая от нетерпения показать, с какой тщательностью исполнены все приказания Корки и насколько надзиратель достоин дальнейшего поощрения в виде звонких гиней.

Хотя джентльмен на этот раз был одет не в пример скромнее, блеск, сопровождавший его предыдущее появление, навсегда остался сиять ореолом вокруг Корки в глазах честного надзирателя. Теперь уже, к счастью Корки, не было нужды идти по грязным камерам среди кишащих насекомыми арестантов.

Комната, выделенная Немецкой Принцессе, была хоть и без окон, но вполне чиста и опрятна, обставлена простой, но удобной мебелью. И, что немаловажно, хорошо вентилировалась через отверстие в потолке, забранное решеткой.

Пожалуй, эта решетка была единственным свидетельством того, что помещение находится в здании тюрьмы, а не в скромном отеле где-нибудь в Патни или Минте.

Как только надзиратель деликатно, если это слово вязалось с его грубой личностью, удалился, оставив их наедине, Бетти вскричала и кинулась на грудь Корки. Тот заметно пошатнулся под натиском столь бурного проявления чувств довольно рослой дамы. Успокаивая ее, похлопывая по плечу, он осторожно подвел ее к кровати, а сам устроился в кресле напротив.

– Ах, Корки, ты не представляешь, что значит для меня дружеское участие в моей несчастной судьбе. Как же я себя корю сейчас за все пороки и преступления! За все мое легкомыслие и попустительство грехам. С каким отвращением я смотрю сейчас на свое прошлое!

– Бетти, милая сестрица, что я слышу? Твои ли это слова или, может, слова того мерзкого служителя Божьего, что крутился здесь недавно? – смеясь, спросил Корки.

– Корки, этот жалкий расстрига не сможет пробудить благие мысли даже в невинном младенце, но скорее развратит его до уровня здешних обитателей. – Хлопнув по руке собеседника, Бетти одарила его слабой улыбкой, согревшей в груди Корки место, которое должно было занимать сердце, если бы таковое имелось.

Глава 6

– Сержант Энтони Эдвардс! – тонким голосом воскликнула Куки.

– Отставной капитан Энтони Дэннис, – поправил ее бывший полицейский и предложил присесть в одно из кресел напротив камина. – Итак, раз уж вам известно мое имя, может, вы назовете свое? – полюбопытствовал он.

– Возможно, вы меня не вспомните. Однажды вы допрашивали девочку лет восьми, по делу…

– О Снежной Королеве. Да, помню. – Оглядевший Куки холодным профессиональным взглядом хозяин дома сразу напомнил ей того сержанта с цепким глазом и вниманием к деталям. – И зачем вы меня нашли?

– А я вас и не находила. Вернее искала, но нашлись вы сами. В общем, я приехала к Стэйси Дэннис.

– В чем дело, Тони? – вошла в гостиную женщина лет пятидесяти с серебряными волосами и открытым лицом. Выражение неподдельного интереса делало ее глаза умными и молодыми.

– Здесь к тебе пришли. По делу. – Притянув ее к своему креслу, он оставил руку женщины на своем плече.

– Мы знакомы? – удивленно спросила Стэйси у Куки.

– Нет. Но я хотела узнать, что вам известно о деле Снежной Королевы. Вы ведь занимались им около двадцати лет тому назад?

– Вы читали мои статьи?

– Читала. Да. Но, возможно, у вас есть сведения, не опубликованные в прессе, какие-то догадки или параллельные версии?

– Вы как-то связаны с одной из жертв? Кто вы? – Журналистскую хватку эта женщина не потеряла. И уж перед кем она не спасует, так это перед заикавшейся и бледной незваной посетительницей, которая, судорожно сжав руки на коленях, уставилась в ковер. Куки подняла глаза на Стэйси и затем обратила их к сержанту, в безмолвной мольбе протянув в его сторону руки.

– Стэйси, это сестра мальчика, которого ложно считали жертвой преступника. Его потеряли в ночь, когда нашли последнюю девочку Снежной Королевы.

– Ах! Дети, заблудившиеся в ночь Великого Снегопада! – кивнула Стэйси. – Но, позвольте, если кому что-то рассказывать по этому делу, то это вы и есть. Самое удивительное в этой истории то, что убийства прекратились именно в ту ночь. Но зачем вам все это ворошить?

– Затем, что в ту ночь не все закончилось. И Саманта Миллибенкс была не самой последней жертвой, – сдавленным голосом начала Куки.

– Если вам есть что сказать, мы внимательно слушаем, – выпрямился в кресле бывший сержант. – Но для начала: вы с этим обращались в полицию?

– Тони, – перебила мужа Стэйси. – О чем ты говоришь! Прошло двадцать лет, кому до этого есть дело?! В полицейском управлении давно уже и радоваться забыли, что тогда прекратился этот кошмар.

– Преступление всегда остается преступлением, – не согласился с ней муж. – Куки, вас ведь, кажется, так зовут? Вы мне не все сказали, когда я с вами разговаривал в последний раз?

– Нет. То есть да. О том, что произошло в ту ночь, все. Но есть обстоятельства…

– Продолжайте, – подбодрил ее сержант.

– Ну, во-первых, вы знаете, что Кристофер, это мой брат, после всего этого заболел.

– Это и не скрывалось. Переохлаждение… – начала было Стэйси.

– Нет. Болезнь душевная, и я уверена, что ее причина в том, что мой брат пережил той ночью. – Куки перевела дыхание, оценивая впечатление, произведенное на собеседников ее рассказом.

– Странно, зачем ваши родители скрывали это?

– Я не знаю. Отец, пожалуй, в этом не участвовал. Мама, забрав Кристофера, уехала. Почти сразу сообщили, что он умер. А мама решила больше не возвращаться к нам.

– Н-да… – потер бровь бывший сержант. – Но все же о событиях той ночи вам нечего добавить?

– Нет, – уверенно ответила Куки. – Я никого не видела. Оставила его на несколько минут, а вернувшись, уже не застала. Где он провел все остальное время до того, как нашли сначала его, а потом Сэмми, даже не догадываюсь. Может, вы что-нибудь выяснили по следам на снегу, я не знаю…

– Да уж! Следов таки было порядочно, – с досадой вздохнул бывший полицейский. – Поисковые группы вытоптали все что можно. Но, даже если бы там не ступала нога никого, кроме преступника, все равно был такой снегопад, что место преступления буквально на глазах у экспертов заносило снегом.

– А кого подозревали? – настаивала Куки.

– Да у вас бульдожья хватка! – рассмеялся сержант. – Стэйси, тебе никого не напоминает?

– Тони, я всегда была так элегантна, так артистична, ты меня с кем-то путаешь. – Улыбаясь, она встала. – Пожалуй, пора выпить чаю. Отказа я не приму, Куки. Вы позволите так вас называть?.. Вот и отличненько, как говаривает мой муженек. Пойду на кухню, поставлю чайник.

– Она славная, хоть и крутовата порой бывает, вы уж не обижайтесь на нее, Куки, – проводив жену теплым взглядом, попросил сержант. – Но, знаете, в криминальной хронике только акулы и выживают. Я, кстати, перед нашей первой встречей акулой ее и представлял…

– Вы… когда вы с ней познакомились?

– Сейчас уже и не вспомнить, по какому делу. Но, встретившись, мы не расставались. Как-то так получилось, само собой. Когда я вышел на пенсию, вернее, когда меня выставили из полиции, она тоже ушла из газеты, и мы поселились здесь.

– И теперь живем на полузаброшенной ферме, – подхватила Стэйси. – Он занимается пчелами, а я цветами. Качественное взаимодополнение, не так ли?

– Надеюсь, вы проголодались, ее хлебцы только с голоду и можно есть, – шутливо обратился к гостье сержант, помогая жене расставить чашки и блюдца на столике.

– Да, что правда, то правда, в кулинарии мне пока блеснуть не удалось, – состроила забавную мину Стэйси.

Казалось, свет их взаимного чувства освещает все вокруг, согревая всех, кто оказался рядом. «Вот почему и дом их кажется таким уютным, вот отчего каждая вещь в нем на своем месте», – подумалось Куки.

Огонь весело трещал в камине, ворон важно молчал. «Как добры люди и животные!» – хотелось бы воскликнуть Куки, не знай она наверное, что среди людей есть подобные Снежной Королеве.

– А вы знаете, Куки, – вырвал ее из состояния благостной задумчивости Тони, – мы ведь подозревали вашу мать.

– В чем? – не сразу поняла Куки, но, отставив чашку, потрясенно воззрилась на сержанта.

– Да. Алиби у нее не было. Из больницы ушла на полтора часа раньше, чем было необходимо, чтобы доехать до дома. По возвращении почти сразу, по вашим словам, обратилась к Эндрюсам.

– Но ведь вы не можете всерьез… – пролепетала Куки.

– Отчего же? Когда приличных версий нет, приходится предполагать самое невероятное, если это вписывается в рамки фактов.

– Я все же почти уверена, что преступник мужчина, – привычно вступила в пререкания с мужем Стэйси. – Заключения психиатров…

– Психиатры!.. Да любой полицейский знает о психологии человека больше самого дипломированного профессора. В смысле если этот человек – преступник, – не соглашался с ней Тони.

– Практика дает большое преимущество, никто этот факт не оспаривает, дорогой. Но теоретические выкладки порой помогают достичь результата там, где практики топчутся на месте. Так и со Снежной Королевой, признайся же, что полиция ходила по замкнутому кругу.

– То, что мы, в конце концов, потеряли нить, это верно, – вздохнул Тони, видимо, до сих пор переживая то поражение. – Слишком темное дело, слишком большие перерывы между эпизодами, слишком большой накал страстей. Власти боялись паники, родители боялись за детей. Но ваша мать, Куки, была не из тех… испуганных домохозяек. Не знаю, как она теперь…

– Я тоже не знаю. Больше мы с ней не виделись.

– Гм-гм… Ну так вот, тогда ее путаные объяснения списали на волнение за детей. Но, честно говоря, более спокойного и выдержанного человека, попавшего в подобные обстоятельства, я себе не представляю.

– Ты не упоминал об этом. – Стэйси задумчиво помешала ложечкой остывший чай с молоком. – На вашу семью, Куки, тогда мало обратили внимания. Но все это выглядит поистине странно, даже сейчас. Еще и эта легенда…

– Ох, я тебя прошу, только не приплетай сюда эту изъеденную молью сказку, – смеясь, воскликнул Тони. – Выкладки психологов еще куда ни шло, но это!

– А я не уверена, что легенда не имеет никакого отношения! – запальчиво воскликнула его жена. По ее загоревшимся глазам было видно, какое удовольствие доставляют ей споры. – Разумеется, дело не в бессмертной старухе, которая раз в пятьдесят лет убивает девочек ради вечной молодости. Но ведь есть вероятность имитатора.

– Ты только что говорила, что преступник это мужчина, как предположили твои хваленые психологи, – уличил ее муж. – Откуда же тогда женщина, тем более… хм-хм… королева!

– Было еще одно обстоятельство, – помявшись, добавила Куки. И в полнейшей тишине, вдруг установившейся в комнате, продолжила: – Меня не пускали к брату во время болезни. Но до того, как его увезли, я несколько раз пробиралась в его комнату. Он, и правда, выглядел очень больным. Как будто его так и не нашли в ту ночь. И почти ничего не говорил…

– Постойте, но ведь ваши родители утверждали, что он вообще ничего не говорил…

– Да, похоже, что ни с кем, кроме меня, он не обмолвился ни словом. Но мне он кое-что сказал. – Куки в волнении зябко потерла плечи, обхватив себя руками. – Вернее, это были не его слова, и голос тоже был не его, а незнакомой мне женщины: «Больше я тебя целовать не буду, а не то зацелую до смерти».

Даже несмотря на то, что Куки произнесла эту фразу срывающимся бесцветным голосом и без какого бы то ни было выражения, всем присутствующим стало не по себе.

Супруги молча переглянулись. Сержант достал трубку и начал усердно ее раскуривать. Огонек длинной спички в его руках трепетал, как бабочка, попавшая в лампу.

Вдруг ручной ворон, беспокойно встрепенувшись, забил огромными крыльями о прутья клетки. Все, вздрогнув, посмотрели в его сторону и, будто расколдованные, разом расслабились.

Снова стал слышен веселый треск огня в камине, зазвенели чашки, которые Стэйси собирала обратно на поднос. Встав со своего кресла, Тони прошел к письменному столу и, отперев ящик, вынул оттуда папку:

– Здесь некоторые документы по делу. Из тех, что мне необязательно было сдавать. Чаще всего копии с копий. Но, думаю, больше помощи окажет вот это, – сказал он, достав из папки черную записную книжку, потрепанную и выцветшую, но не настолько, чтобы Куки ее не узнала. – Я никогда не надеялся на свою память и основные факты находил именно в ней. Почему-то так получалось, что в нее я записывал более важные вещи, чем запоминал во время допросов. Надеюсь, поможет, – пожал он плечами, передавая документы Куки.

– Спасибо. Большое спасибо! – сказала Куки, крепко прижимая папку к себе.

– А это вам от меня, – произнесла Стэйси, протягивая удостоверение. – Внештатный сотрудник «Геральд Трибьюн». К столичным изданиям пиетет в архивах куда больший. Надеюсь, пленки с допросами всех проходивших по этому делу не повреждены. Кроме вас, никто этот голос не опознает.

– Удачи, – пожал руку Куки сержант.

– Вот вам на дорожку, погрызите, – протянула пакет с сахарными крендельками Стэйси. – Счастливо.

– И, Куки! – сказал сержант. – Не вините себя. Вы ни к чему не придете, если возьметесь за расследование только для того, чтобы оправдать себя. Поверьте мне.

Кивнув, она в последний раз посмотрела на пару, стоявшую обнявшись в дверях. Огромный сержант, крепкий еще мужчина лет шестидесяти в толстом вязаном свитере кирпичного цвета. Его элегантная моложавая жена в белой пушистой кофте. Их теплый и какой-то заполненный дом… «Наверное, он знает, о чем говорит», – подумала Куки, направляясь к машине.

Глава 7

– Как, милая сестрица, ты устроена, приходит ли прислужница убирать комнату? Как тебя кормят? – начал расспросы Корки, чтобы отвлечь свою подругу от мрачных мыслей, сомкнувших ее тонкие рыжеватые брови и опечаливших ясный взор. На ней была надета скромная, но чистая одежда.

– О, сносно! Гораздо лучше, чем я заслуживаю, братец.

– Вели ей менять блохоловки ежедневно. Воды не пей. Вино пей только неразбавленное, из бутылок, откупоренных на твоих глазах, – наставлял ее Корки. – Я принес тебе запас зубных щеток, ты же знаешь, я недавно был в Шотландии. Товары из Франции поступают исправно только туда.

– Корки, что с моей судьбой? Ты ничего не скрываешь от меня? – встревоженно спросила Бетти.

– Пока ничего нового. Я предпринял меры, остается надеяться, – помолчав, ответил Корки.

– Тюремщик сказал, что дело мое ясное, свидетельские показания так несомненны и многочисленны, что ничего нельзя возразить. Поскольку я закоренелая преступница, то вряд ли мне окажут снисхождение.

– Не отчаивайся, дорогая. У нас еще есть шанс.

– Корки, Корки, я не хочу умирать! Почему, зачем кому-то понадобилось, чтобы я больше не жила? Вот закрою глаза и представляю на своей шее колючую веревку. Как она душит меня. Как я не могу освободиться и вздохнуть… – Она расширившимися от ужаса глазами смотрела на запертую дверь, схватив свое горло руками. – Это, верно, больно… Так больно умирать, должно быть!

– Бетти, прекрати себя истязать! – Корки отнял ее руки от горла, на белой шее остались красные отпечатки пальцев. Позволив уложить себя, она скрестила руки.

– А что, если ад существует? Что, если я и в загробном мире буду лишена возможности видеть своего мальчика, как здесь, на земле? – снова села она на кровати. – Или там вообще ничего нет? Как же так, солнце, небо, этот город есть, а меня нет… А вдруг я буду бесконечно умирать? Может, это нам только кажется, что люди умирают мгновенно, а мы на самом деле всё мучаемся, мучаемся, задыхаемся…

– Бетти, прекрати немедленно, а не то сделаешься совсем больной, – строго приказал Корки.

Обычно бывшая живой, обворожительной, блиставшей всяческими талантами, здоровой и сильной женщиной, Элизабет никогда не впадала в такую степень отчаяния. Несчастная представлялась скорее бесноватой, чем прежней его знакомой.

Испытав в жизни немало страданий и горести, она никогда так не опускалась, никогда не теряла веры в свою звезду и в свое право на счастье. Это было крайне тяжелое зрелище, особенно для того, кто пока ничем не мог помочь, кроме дружеского участия и призывов не терять надежду.

– Я и так больна. Не могу сомкнуть глаз. Тотчас представляю, что это в последний раз. И что я вижу, уходя из этого мира? Не прелестное лицо моего сына, не зеленые луга или цветущие яблони. Эти стены, решетку и грязь. Этих мерзких людей… настоящие отбросы человеческие.

– Ну, в данный момент ты видишь всего лишь меня. Я, разумеется, не претендую на звание святого, однако все же не могу равнять себя с милыми аборигенами.

– Ты единственный и самый достойный из всех людей, которых я знала, – с непоколебимой убежденностью ответила Бетти. – Помню, когда увидела тебя впервые, я подумала: «Господи, такой маленький и беспомощный!» Но какими мудрыми глазами ты смотрел на все несправедливости, которым подвергался. Ты всегда был и остаешься самым верным другом, единственным другом.

– Ну вот, благодарствую, сестрица. Впредь буду знать, к кому обращаться за справедливой рекомендацией на мой счет! – Корки говорил уже шепотом. Он смотрел, как слипаются веки Бетти.

– Нет, не смогу я уснуть. Вчера весь день и ночь проливала слезы. Не смогу и сегодня.

– Вот именно сегодня и будешь спать как… ребенок.

– Ты хотел сказать как мертвая, – сквозь сон улыбнулась Бетти.

Но вдруг она открыла безумные глаза и тихим голосом произнесла:

– Рождена в Ньюгейте безымянной воровкой. Здесь же дни свои кончу, тоже без имени. Одно хорошо, сына я родила, будучи честной женщиной, и имя у него от честного отца. Может, хоть он избегнет такой же участи, как моя и моей матери.

Это было похоже на бред, а не на речи вменяемого человека. К облегчению Корки, она тут же уронила голову на подушку и забылась тяжелым сном. Прождав еще немного и вполне убедившись, что Бетти крепко спит, он встал. Еще раз проинспектировав комнату, Корки вышел в коридор.

Тюремщик запер за ним дверь и проводил к надзирателю. Тот был вне себя, не чая уж и дождаться, когда джентльмен изволит оставить даму. Дело в том, что настал час, когда мамаша Уайли должна была привести своих девушек.

Содержательница нелегального публичного дома дважды в неделю привозила проституток в Ньюгейт, где они предлагали свои сомнительные услуги арестантам, имевшим достаточно монет для удовлетворения своих нужд. Часть заработка девушек перекочевывала в карманы Одноглазого Робинсона.

– Милорд, – предупредительно бросился надзиратель к джентльмену.

– Никого к ней не допускать, – отдавал распоряжения Корки. – Особенно священника. В случае перемены в положении известной вам дамы немедленно известить меня запиской по этому адресу.

Взяв бумагу и увидев адрес, надзиратель воспылал прямо-таки отеческой любовью к жителю такого дворца. О, вне всяких сомнений джентльмен может положиться на Уильяма Робинсона! Будьте уверены, ваше сиятельство! Поморщившись, Корки кивнул на прощание и вышел из Ньюгейта во второй раз за этот день.

– Писем из Шотландии нет? – спросил он Ролли, вернувшись домой. Впрочем, в отрицательном ответе он был уверен. Никакой дилижанс не преодолеет северную дорогу за два дня.

– Никак нет. – Мистер Ролли уже перестал удивляться поведению своего господина. Какие письма? Их ждать еще недели две, не меньше. И то если разбойники не нападут на почтовую карету. Они теперь не боятся ничего и не уважают даже королевский герб.

«Чего еще ожидать от сумасшедшего, загубившего такой камзол! Кафтан, тридцать восемь фунтов стерлингов, – продолжал терзать себя Ролли, помогая разоблачиться хозяину. – Золотистые кружевные манжеты, сорок четыре фунта. Французские перчатки, пропитанные ароматом жасмина, тридцать шиллингов за пару. Шейный платок, чудеснейшего голландского полотна, почти уже мой! А прекрасный парик, двадцать два фунта, к тому же совсем недавно было заплачено десять шиллингов за его чистку у парикмахера…»

– Что леди Фрэнсис?

– У себя. Просила навестить по прибытии.

– Что ж ты молчал?

– Прошу прощения. Я увлекся воспоминаниями о том, как красочно Нэд и Томми описывали Кола Врэтса.

Пройдя на половину Фрэнсис, Корки застал ее перед зеркалом. По краям столика стояли две свечи в серебряных подсвечниках искусной работы. Все предметы на столике были сплошь из серебра – коробочки для мушек, пудреницы, креманки с притираниями, великолепные гребни.

– Корки, – увидев посетителя в холодной грани зеркала, Фрэнсис протянула ему руку. – Ты сегодня был так занят! Приятно, что для меня все же нашлась минутка.

Она сидела в манто, которое пока не всякая юная модница отваживалась надевать. Блестящая в свете свечей голубая ткань удивительно сочеталась с цветом глаз леди и делала ее настолько легкой и воздушной, что Фрэн казалась просто сотканной из прохладного голубого эфира. Открытая спереди мантия с V-образным вырезом до самой талии обнажала украшенный вышивкой и кружевами корсет.

– Вы прекрасны, мадам, – не удержавшись, воскликнул Корки.

– Я знаю, – улыбнулась Фрэнсис, поправляя маленькие завитки блестящих золотых волос около ушей и откидывая за спину «сердцеед» [33].– Что делал, где был?

– Была встреча с графом Денвером, – пожал плечами Корки, зная по опыту, что его пригласили скорее слушать, чем рассказывать. И действительно, леди начала говорить сама.

– Умница этот молодой Денвер, далеко пойдет. Слышал бы ты, какие сплетни ходили о его деде во времена оные! А я только что от герцога Бедфорда. Леди Фитцгардинг развлекала сегодня общество не щадя себя. Как обычно, старушка несколько увлеклась напитками, а затем и вовсе потеряла всякий контроль над собой. Нелестно высказывалась о новой моде на манто, не правда ли, оно великолепно! – пригласила еще раз восхититься чудесной вещицей Фрэн. – И это при леди Саре [34], прошу заметить, которая только что рассказала о терзаниях королевы по поводу того, какого цвета манто надеть на бал.

– Как суаре на Темзе?

– Мило. Лодочники закидали меня похвалами. Не знаешь случайно, что они могли иметь в виду, называя даму «аппетитной»? – озабоченно спросила она.

– Это значит, что ты произвела на них впечатление, – улыбнулся Корки. Растянувшись на кровати, под мерный щебет леди он едва не засыпал.

– Хм… Ну, я так и объяснила этому… Бернарду де Мандевиллю [35].– Она наморщила лоб, вспоминая фамилию. – Меньше я преуспела в объяснении сему пытливому мужу, задавшемуся благородной целью изучить дикие обычаи островитян (то есть нас), смысл закона, по которому лодочникам на Темзе позволено говорить все что вздумается, пусть даже и самому королю, и никто обижаться не смей!

– Вероятно, он снискал у них несколько иные отзывы, чем ты, – лениво предположил Корки.

– Это верно. Но точно не знаю, я закрыла уши. Ммм, как ты полагаешь, что, если я закажу Годфри Нэллеру [36] свой портрет аля неглиже? Мне понравилось, как он изобразил Джона Драйдена в домашнем платье и тапочках. А у меня только парадные портреты, ужас какие скучные.

– Ты будешь великолепна, – одобрил Корки.

– Льстец, – довольно улыбнулась Фрэнсис. – Ну поди уже! Завтра опять урок фехтования, не забудь.

Но вот Корки снова остался один на один с бедами, обрушившимися на него. Сначала пожар в замке Энгуса. Что, если Хэтти не спасли? Бедная слепая девочка. Он даже не простился с ней толком в последний раз. Надеялся, что вскоре вернется в замок… возможно, надолго.

Хэтти, Фрэнсис, Бетти. Только бы знать, что они в безопасности, живы и здоровы, – вот и все, что ему надо. Он не стремится обладать ими, он не желает любить их. Он даже, напротив, всячески старался отстраниться от них, чтобы не делать их зависимыми от такого ненадежного и не властного над миром человека, как всеми презираемый бастард.

Незаконнорожденный, который выжил исключительно по доброте маленькой девочки, рожденной когда-то в Ньюгейте и заботившейся о нем, как о брате.

Так бы и остался он грязным оборванцем, если бы Фрэнсис, удивленная его живучестью, не приложила усилия и средства, чтобы дать ему образование, достойное джентльмена.

Так бы и остался он презираемым всеми и презиравший всех, если бы не встретил он благодетеля, кидавшего ему подачки, как бросают кости собакам. И не появись на пути Корки маленькая слепая Хэтти, разбудившая в нем желание жить.

До этого он жил, не считая возможность существовать чем-то, за что можно быть благодарным. Жизнь для него была наказанием.

Но вот теперь Бетти в Ньюгейте и рискует окончить свою жизнь на виселице. Хэтти, возможно, погибла страшной смертью, сгорев в огне. Фрэнсис… Фрэнсис вела себя странно.

Эти разговоры о смерти крайне необычны для очаровательной и легкомысленной великосветской леди. Зачем ей нужны уроки фехтования? И куда, черт возьми, она собирается уехать?

В своих покоях он застал бодрствовавшего камердинера, сразу же протянувшего ему записку. Прочитав сообщение надзирателя, Корки похолодел и, в ярости смяв бумагу, бросил ее на пол.

С рычанием пробежав по комнате круг, он кинулся к записке и снова прочел:

Если милорда интересует судьба известной ему дамы, находящейся в известном ему месте, то ему пристало незамедлительно прибыть в этот дом, ибо ей угрожает опасность. Господа, именующие себя «Клубом Серебряной Лилии», решительно намерены развлечься. А власть вашего доброжелателя имеет границы, в отличие от его преданности, которая, он верит, не останется без вознаграждения.

Глава 8

Вчерной записной книжке были приведены даты, имена и обстоятельства, при которых сержант занимался допросами по делу о Снежной Королеве. Сам этот персонаж возникал только на последних страницах. Сержант записывал сюда все более или менее относившееся к одному делу. Интуитивно он подбирал события, подходившие под общее определение.

Несколько страниц, особенно в начале, были тщательно вымараны. Видимо, впоследствии сержант признал их не относящимися к Снежной Королеве. Внимательнее вчитываться Куки начала именно в конце книжки. Она вообще имела скверную привычку читать книги, газеты и журналы с самой последней страницы.

Пожелтевшие, с проявившимися строчками с обратной стороны листки были исписаны обстоятельным и убористым почерком сержанта. О себе он сказал, что простой трудяга и что раскрывал дела исключительно трудом – тщательно собирая все факты, которые потом сами выстраивались в стройные версии, удивлявшие своей законченностью и логичностью.

На последних страницах были показания Куки, далее шли слова ее отца, матери, соседей. Сержант был, как оказалось, уверен, что только чудо помешало в эту ночь свершиться двойному убийству.

Возможно, это вписывалось в психологический портрет убийцы. Возможно, он принципиально не убивал двоих за раз. Возможно, Кит или Куки не подходили ему как жертва. Почему именно? (Помечен вопрос сержанта.) То, что мальчик стал свидетелем убийства Саманты Миллибенкс, было очевидно ему с самого начала. Однако, верный своим методам, он не признал этого до самого конца – когда Кита увезли в клинику.

Считалось, что Снежная Королева унесла в царство мертвых около двадцати детей. Так говорили соседи. Некоторые газеты писали о тех же цифрах. И все это на протяжении двух-трех лет.

За этот период было много смертей случайных и, вполне возможно, не связанных с этим маньяком. Однако тех жертв, которых сержант оставил на счету Снежной Королевы, насколько поняла Куки, значилось только двенадцать. Двенадцать маленьких девочек.

Легенда, прочитанная Куки в записках Стэйси, говорила о том, что такие серии убийств повторялись именно в этой округе уже многие века. С тех пор как начали вести статистику подобных дел, журналистка накопала три серии убийств.

Повторяющийся сюжет, возраст детей, обстоятельства… Уж чересчур все было невероятно. Снежная Королева упорно продолжала возвращаться в эти места за новыми девочками. Куки передернула плечами, мороз пошел по коже – слишком была фантастичной эта версия, слишком невероятной, но такой логичной. И эти подозрения насчет ее матери.

Итак… Итак… Допрос Куки живо помнила сама. Отец много и не мог сказать – его просто-напросто не было в городе. Алиби проверено, подтверждено тремя свидетелями – сержант точно знал свое дело и вел дознание очень скрупулезно.

Соседи тоже допрошены. Все они подключились к поискам почти одновременно, искали группами, были друг у друга на виду. Искали сначала только брата Куки. Саманта, предположительно, спокойно спала дома. Док Миллибенкс пришел одновременно с несколькими людьми, никуда не отлучался.

Допрос дока Миллибенкса почти ничего не дал. Тот попросту молчал, бросая странные взгляды на копов, потом стал откровенно грубить и, наконец, сорвался. Его с трудом успокоили и не забрали в полицейский участок только ввиду причины его душевного состояния.

Сэмми в это время осматривали судмедэксперты в ледяных кафельных покоях морга. Никаких повреждений у нее не нашли. За исключением полного отсутствия крови в ее маленьком теле.

Насколько помнила Куки, Миллибенкс с женой уехали из города сразу же после похорон. Никто из соседей не понимал, как они могли оставить девочку лежать одну в своей могиле на кладбище без присмотра?

Но, возможно, доку и его жене было невмоготу смотреть на сочувствующих соседей – тех, кто помнил малышку живой и озорной, светлой и ловкой. Никто не знает.

Самой Куки ничего не оставалось, кроме как продолжать жить. Она не представляла дома вне их улицы, города, графства. Какая-то невидимая сила держала ее, как пришитую, к этому городу.

Дальше. Допрос ее мамы. Точные, резкие ответы. Куки просто слышала ее голос, настороженный и спокойный, колючий и подозрительный. Сержант не давал оценки допрашиваемым, однако разница его отношения к ним была видна невооруженным взглядом.

Вильгельмину он стал подозревать с самого начала. И она это поняла сразу – интуиция у нее была дьявольская. Ответы ее были крайне осторожные. Ничего нового она не рассказала. Помечена значком, которым сержант отмечал подозрительных или не внушающих доверия свидетелей по делу.

Спустя несколько страниц интересное замечание по поводу Вильгельмины. Выяснилось, что стопроцентного алиби все-таки нет. В больнице была суматоха, персонал ничего сказать точно не мог.

Журналы были заполнены с ошибками. К тому же всплыли подробности о романе подозреваемой и одного из врачей. А что, если она вовсе не в больницу уехала, а на свидание с любовником?

Допрос Бэби. Эбигайль Уотерсмит. Девочка четырнадцати лет, обычно присматривавшая за детьми всех соседей на этой улице. За небольшую плату она позволяла родителям выйти в город или навестить родственников.

Девушка только и делала, что плакала. Потом вовсе впала в истерику, допрос по требованию родителей пришлось отложить. Следующий допрос всего через несколько часов. Она ничего не знала, ничего не видела. Миллибенксы в этот день ее не приглашали.

В самом начале бурана девушка позвонила Вильгельмине сказать, что родители не отпустят ее вечером присмотреть за детьми. Бэби попросила оставить сообщение в больнице, поскольку дома миссис Мэтьюз уже не застала.

Возможно, в больнице сообщение затерялось из-за паники, возникшей после отключения света. Тогда жизнь нескольких больных оказалась под угрозой, генератор автономного электричества так и не заработал (показания медсестер и врачей той смены).

Бэби была полностью уверена, что миссис Мэтьюз вернулась домой к детям. Больше ничего сказать она не могла. Но все же чем-то она заинтересовала сержанта. За девочкой была установлена слежка.

Неделю следили по ордеру прокурора, и еще пару недель сержант проявлял собственную инициативу. Ничего необычного. Сидела дома под присмотром родителей. Ходила в школу. Встречалась с дружком. Обычная девчонка.

Куки попыталась вспомнить Бэби и не смогла. Ничего о дальнейшей судьбе ее она не знала. Ни слухов, да и откуда им взяться? Куки не общалась с соседями. В школы ходили разные – Куки в младшую, Бэби в старшую – они даже в разных зданиях располагались.

Так-так-так… Надо поговорить с Бэби, решила Куки. Была на удивление тихая и ясная погода – такая обычно бывает, когда природа собирается с силами для какой-нибудь ужасной бури или очередного шторма.

Остановившись у ближайшего автомата, она нашла в телефонном справочнике фамилию семьи Бэби. Самой ее там не было. Впрочем, у нее было полным-полно шансов уехать или выйти замуж. Итак, навестим стариков Уотерсмитов.

Через полчаса она уже звонила в калитку перед домом, таким ухоженным и чистеньким, какие, казалось, существуют исключительно на обложках журнала «Образцовый дом».

Дожидаться ответа пришлось довольно долго – видимо, хозяева искренне надеялись, что кто-то ошибся адресом или вспомнит о приличиях и сначала договорится о визите по телефону, как в старые добрые времена. Но Куки некогда было вести переговоры о визите. Ей нужна была Бэби.

Наконец дребезжащий старческий голос спросил, кто это и какого черта ему надо от честных людей на ночь глядя. Куки, как могла, попыталась объяснить, кто она и что ей нужна Бэби. Ее и слушать не стали.

Через несколько бесплодных минут ожидания она поняла, что в доме отключили звук звонка. Постояв некоторое время просто так, она решила зайти с другой стороны.

Пробравшись в сад через заднюю калитку, она миновала гараж. Подошла к окнам. Окна были из кухни. Старики громко разговаривали, точнее, ругались. Еще точнее, ругался старик. Его жена молчала и пугливо вздрагивала, как кошка при громком звуке, однако смотрела не на него, а в пол.

Видимо, после особенно грубого выпада она решилась поднять голову и заметила Куки, стоявшую снаружи и не успевшую вовремя спрятаться. Однако виду женщина не подала, из чего Куки заключила, что у нее в этом домике есть союзница и стоит немного подождать.

Через пятнадцать минут, которые Куки провела в ближайшем переулке, из дома, повязывая на голову платок, вышла та самая женщина – мать Бэби. В руках она держала сумочку и корзину, с которой обычно ходят на рынок или в продуктовую лавку.

– Здравствуйте, миссис Уотерсмит, – выступила из темноты Куки. – Это я вам звонила. Мне надо знать, где сейчас Эбигайль, Бэби. Дело важное и срочное, вы мне поможете?

– Да, я поняла. Муж не любит вспоминать, что у него была дочь. Он запретил мне даже имя ее упоминать.

– Она жива, с ней все в порядке?

– Да, все хорошо. Если можно так сказать. Жива, и я надеюсь, в порядке. Она с детьми живет в Гринчерч. – Куки знала этот район, но бывала там редко и только днем. Он славился своими притонами, бандитскими разборками и был излюбленной темой криминальных хроник.

– Как мне ее найти там?

– Вот адрес. – Женщина торопливо сунула в руки девушки скомканный листок бумаги. – Не приходите больше к нам. И… передайте привет ей от меня.

Глава 9

Подобно демону Корки несся по улицам Лондона. Редкие прохожие шарахались от бешеного всадника в стороны и крестились, поминая нечистую силу.

Ни один бандит не позарился на его отличного вороного коня и подбитый мехом плащ, считая, видимо, Корки одним из своих. А он твердил про себя: «Только бы успеть, только бы успеть!»

Бросив коня поджидавшему его прислужнику, бледному от страха и не способному молвить ни слова, Корки быстро поднялся по лестнице в апартаменты Одноглазого Робинсона.

Там было шумно и людно. Около дюжины джентльменов, пьяных и разошедшихся не на шутку, горланили песни или дико орали. Визжали проститутки, две шлюхи валялись на полу – Корки не удивился бы, если бездыханные.

– Как здесь весело! А я-то думал, что в Лондоне развлекаются только на скучных суаре, – протянул он нежным голосом, оглядываясь. Робинсона видно не было, как и лорда Аргайла.

– Корки, чертяка, что ты здесь делаешь? – воскликнули несколько молодчиков, знакомых по карточным столам. – Тоже решил поразвлечься? Опоздал, старина, всех приличных уже разобрали.

– Аргайл… – без выражения поинтересовался Корки.

Кое-кто уже начал подозревать, чем все это может закончиться. Пара из них даже тихой сапой просочилась к выходу. Однако путь им преградила быстрая как молния шпага Корки:

– Я еще не попрощался с вами, господа, куда же вы спешите? – ласково произнес он. – Я с радостью присоединюсь к веселью благородных господ. Особенно помог бы Аргайлу.

– Он в отдельном кабинете, Корки, – наконец произнес кто-то. – Что ты шумишь? Подумаешь, тебе не досталась. Ты ведь не любитель девочек!

– Да, ты ведь не состоишь в нашем клубе, чего ты здесь делаешь?

– Всем известно, что ты предпочитаешь другой пол, – дурашливо подхватил кто-то, сообразив наконец, что численное превосходство на их стороне.

– Н-да, действительно, я не состою в славном Клубе «безносых»! – внимательно посмотрел на одного из наиболее смелых господ Корки.

– Дьявол, откуда ты знаешь?! – побледнел тот, опустив приготовленное было оружие.

– Опомнись, Стенхоуп, весь Лондон знает про твою ковентгарденскую подагру, – подбодрил товарища другой, надеясь рассеять этим напоминанием ощущение, что осведомленность Корки имеет отношение к преисподней.

– Правда? – удивился Корки и мило улыбнулся. – Я в Лондоне совсем недавно. Итак, господа, или вы меня пропустите передать от вас привет Аргайлу, или я сам туда пройду, – и пояснил: – По вашим трупам.

Воцарилось напряженное молчание. Все знали про убийственную «малышку» Корки. Некоторые даже лично были свидетелями, как он с ее помощью расправился с несколькими самыми отчаянными рубаками Англии и Шотландии. Корки действительно был легендой. Но ведь их было так много, черт! Джентльмены, не сговариваясь, набросились на Корки одновременно.

Тот, выхватив кинжал, с таким успехом оборонялся, что вскоре двое лежали без движения на полу и еще один со страшными стонами отползал под стол. Остальные, протрезвев и поняв, какую неблаговидную роль играют, напав все вместе на одного, отступили.

Освободив себе подобным образом путь, Корки полетел в апартаменты, которые Робинсон выделил для Бетти за его золото. Не завернув еще за поворот коридора, ведущего в нужную ему камеру, он услышал протяжный усталый стон.

Волосы встали дыбом на его руках под золотистыми кружевными рукавами. Голос был настолько не похож на все, что до сих пор он слышал от Бетти, что Корки едва не раскрошил свои зубы – так он их стиснул.

Ринувшись вперед, он чуть не снес Робинсона, стоявшего на страже. Ни слова не произнеся, тот распахнул двери перед Корки. Внутри было темно и дымно. Огонь полыхал в жаровне, устроенной в комнате вместо камина.

На кровати было распростерто белоснежное обнаженное тело лежавшей навзничь Бетти. С края до самого пола свисало покрывало густых огненно-рыжих ее волос.

Над ней стоял Аргайл, с видом сюзерена, посвящавшего мертвого воина в рыцари. Он словно Люцифер мог бы внушить чувство не страха, а ужаса всякому простому смертному. Но только не Корки. Корки увидел нечто, что не имело право на жизнь, что должно прекратить свое существование тут же, прямо на месте.

Всего доли секунды – и вот уже оглушенный Аргайл валяется у кровати. Корки склонился над Бетти. Две изошедшие волдырями лилии багровели на груди и животе девушки. Она была без сознания.

Корки позвал Робинсона, который опасливо оглянулся на лежавшего без звука Аргайла. Выслушав распоряжения Корки, он побежал в служебное помещение. Все, кто пришел на это заседание клуба, предпочли благоразумно удалиться восвояси.

Неся чистые тряпки, воду и золу, как приказал Корки, Робинсон вернулся в камеру. Пока джентльмен занимался Бетти, все еще не пришедшей в себя, Робинсон попытался осмотреть Ар-гайла. Вскоре к нему присоединился Корки.

– Он жив? – спросил дрожащим голосом грозный Робинсон. Повязку впопыхах он надеть забыл и теперь зиял пустой глазницей, как настоящий циклоп.

– Боюсь, что да, мистер Робинсон. Прикажите отвезти этого джентльмена, – саркастичным тоном обозвал тело у своих ног Корки, – в дом на Боу-стрит в Ковент-Гарден, расходы стребуйте с принимающих. И скажите, что Корки вызвал этого… на дуэль, скажем в Баньо, Лонг-Айленд или в Гайд-парке – тоже по пути. Условия любые. Итак, следующим утром в парке, спросить дом Ринга, помнится, там отличный глинтвейн. Секундантов я пришлю. Все запомнили? Ну, живо.

«Распоряжается в моей тюрьме», – ворчал Робинсон, который успел прийти в себя от всех треволнений. Впрочем, к его счастью, все как будто обошлось. Две мертвые проститутки. Но с мамашей Уайли он это уладит полюбовно, не забыв взять с Корки за ущерб бизнесу. Все джентльмены только ранены. Один, правда, настолько серьезно, что стражи предпочли бросить его на перекрестке.


Вэто же утро Денвер навестил Аргайла и вынудил его принести извинения Корки заочно. Не понимая за что и будучи сильно разозленным неджентльменским поведением Корки, тот долго препирался с Денвером, но потом вынужден был признать, что им, представителям одной семьи, не следует затевать дуэль, которая при любом исходе будет позором именно для Аргайла.

Денвер, покидая дворец Аргайла на Боу-стрит, напомнил, что начинается заседание парламента и будущий граф как пэр должен уже, наконец, принять участие в прениях по поводу войны с Голландией и Францией.

Корки тем временем направился к сэру Томасу Эддингхему, состоявшему в Королевской коллегии хирургов. Когда-то давно этот медик, увлеченный наукой, убежденный вегетарианец и любитель-садовод, приметил маленького Корки в школе Захарии Уффенбаха, где преподавал естественные науки. С тех пор они стали друзьями, иногда занимались сообща исследованиями в медицине, горячо спорили о роли науки в жизни общества.

Вернувшись вместе со старым учителем и лекарствами, Корки еще раз осмотрел Бетти, озабоченный ее долгим забытьем. Они с облегчением вздохнули, когда удостоверились хотя бы в том, что ее не насиловали. Это уже хорошо.

Но женщина была очень слаба. Нервное потрясение и ожидание смертной казни могли принести серьезный ущерб, если не убить менее выносливый организм.

Посовещавшись еще, друзья доплатили Робинсону за дополнительный уход за больной и соблюдение тайны – по этому поводу тот с ними не препирался.

Беседа Корки и сэра Томаса продолжилась за плотным завтраком в таверне. О чем они говорили, не слышал даже мальчишка подавальщик. А если бы и услышал, то все равно не понял бы – латынь он в школе изучал недостаточно усердно.

Денвер же, чуть позже днем, по поводу своих дел навестил министра юстиции и главного судью города. Между прочим, он договорился об отсрочке казни Немецкой Принцессы на неопределенное время. Дуглас своими собственными глазами видел, как ее бумаги были переложены в самый конец стопки дел на этот месяц.

Аргайл, весь день подвергавшийся нещадным насмешкам за неясного происхождения толки, распространившиеся в обществе, был зол как никогда.

Заглянув проведать своего дядю – главного судью Лондона, он слышал Денвера и тут же решил, как и каким образом отомстить Корки. Когда Джорджи покидал кабинет судьи, на лице его змеилась довольная улыбка, а в глазах холодно светилось торжество.

Глава 10

Решив не откладывать надолго, Куки села в автобус и в надвигающихся сумерках направилась в Гринчерч. Дома становились все более обветшалыми, хозяева их давно не заботились побелкой и покраской. Разбитые стекла злобно скалились в подслеповатых окнах, забитых кусками фанеры или затянутых мутным бельмом полиэтилена.

Дети здесь были настороженными, и глаза у них были слишком уж взрослыми. Чтобы это произошло с пятилетним ребенком – надо было особенно постараться окружающим или родиться в Гринчерч.

Мальчишки, не отрываясь от футбола с пустой консервной банкой, исподлобья провожали всех прохожих, возникавших в свете нечастых уличных фонарей.

Куки с трудом ориентировалась в наступающей темноте и домах с отсутствующей нумерацией. Многие из них оказались просто-напросто трейлерами. Несколько раз Куки нарвалась на отборную ругань в ответ на вопрос, где ей можно найти Бэби.

Наконец постучалась в нужный дом. Ей не ответили, хотя в доме кто-то был. Горел свет, сквозь грохот телевизионного ящика явственно слышались крики и плач детей.

Попробовав толкнуть дверь, Куки едва не выпала с улицы в аквариум шумного электрического света. Пройдя коридором, заваленным сломанными колясками, старым барахлом и детскими игрушками, она вышла в гостиную. Это было довольно большое помещение, в одном углу которого стоял телевизор, издававший дикий шум.

Огромное, как показалось Куки, количество детей в разных концах комнаты стояло, сидело, ползало – и все непрестанно вопили. Двое из них с умными беличьими мордашками оторвали глазенки от экрана и, не вынимая пальцев изо рта, уставились на Куки.

В кроватке с сеткой стоял, уцепившись за перекладины своего узилища, малыш и, не прекращая реветь, тоже с интересом посмотрел на Куки, которая вторглась в их уютный мир.

Впрочем, никого из них девушка не заметила. Ее внимание захватили три огромных бульдога, подскочивших к ней с явным намерением полакомиться человечиной. Они смотрели на Куки так свирепо, точно и впрямь хотели сожрать ее, но лаять не лаяли. «Наверное, боятся испугать детей, воспитанные собачки!»

– Стэнли Кейз, козел ты сраный. Если сию минуту ты не поднимешь свою задницу и не притащишь ее домой, считай, что больше у тебя нет дома!

С этим смелым ультиматумом, оповещенным громовым голосом в трубку, прижимаемую плечом к уху, вошла Бэби. Одной рукой она держала грудного младенца со смелостью, не доступной пониманию Куки. Другой потряхивала бутылочку молока, в надежде остудить его до приемлемой температуры.

Да, это, несомненно, была Бэби. Несмотря на прибавившиеся двадцать лет и сорок килограммов. Ни те, ни другие не красили некогда живую, озорную тростинку и аккуратистку Бэби. Кардинально изменившись в плане одежды и внешности, Бэби все же удалось остаться самой собой.

В детстве она всегда ходила чересчур отглаженная, со слишком правильной прической, неизменно свежевыстиранная и просто хрустела от крахмала.

Сейчас ее светлые волосы были выкрашены в неестественный ультрачерный цвет, причем относительно давно – судя по неопрятно отросшим корням. Шевелюра была стянута на макушке в неописуемый хвост, который рассерженной пальмой колыхался над ее полной фигурой.

Облачена Бэби была в растянутую футболку с черной свастикой и черепами в области обширного живота. На плече лежала грязная тряпка со следами неоднократного срыгивания младенца. Джинсы с пятнами и оттянутыми пузырями у колен дополняли ее колоритный облик.

Остановившись на пороге и заметив, наконец, Куки, она, чуть помедлив, прошла к дивану напротив телевизора. С креслом, на котором, поджав тонкие ножки, сидели близнецы-бельчата в одинаковых несвежих майках и трусиках, этот диван в родстве никогда не был. Как и вся остальная мебель, видимо, собранная по городским свалкам, они являлись частями совершенно разных гарнитуров.

– Тот самый Стэнли? – спросила Куки.

Она помнила, как иногда вместе с Бэби приходил мальчик. С сигаретой в зубах и длинными грязными волосами, он составлял разительный контраст тогдашней Бэби.

Они загоняли малышню в спальни, а сами обнимались и целовались, по-детски страстно и неуклюже. Куки подглядывала за ними с верхней площадки лестницы сквозь столбики поручней, раздумывая над их странным поведением.

Ей и в голову не приходило рассказать взрослым об этом отступлении от правил – тем более маме. Но как-то у отца она поинтересовалась, чем это могут заниматься люди в такие моменты.

«Они целуются, малышка», – смеясь, ответил ей отец. – «А зачем?» – «Затем, что любят друг друга». – Он, с хохотом подбросив дочь над головой, поймал и пощекотал усами ее лицо.

– Кто вы, и какого черта вам здесь надо? – Положив ребенка в кроватку, в которой уже томился не прекращавший выть ребенок, Бэби повернулась к девушке и, грозно уперев руки в мощные бока, уставилась на непрошеную гостью.

– Куки… Каролина Мэтьюз, вы присматривали за мной и моим братом в детстве. – И, не видя никакой реакции, пояснила: – На Гарден-стрит.

– Ну и что?

– Я… мне надо кое о чем вас спросить…

– Это тебя мамаша твоя надоумила? Передай этой старой стерве, что, если она не бросит свои шутки, я найду на нее управу. Стэнли живо с ней разберется.

– Ничего не понимаю! – пролепетала Куки, от неожиданности присев на стоявший рядом колченогий стул. Тот, вероятно, не привык к подобной фамильярности и, подломив ножку, моментально оказался на полу, где к нему не замедлила присоединиться Куки.

Оглушенно вертя головой, но не чувствуя особого урона, кроме уязвленной гордости, она нерешительно рассмеялась. Чуть погодя с удивлением обнаружила, что смеется не в одиночестве.

Сначала дети чересчур усиленно рассмеялись, а вслед за ними уже и Бэби не сдержалась и тоже мелодично расхохоталась, заколыхавшись своим необъятным телом.

Спустя какое-то время они с Бэби, оставив младших детей на попечение старших в гостиной, сидели на кухне и попивали пиво, гостеприимно предложенное хозяйкой.

– Я все рассказала сержанту. Все как было, – сказала Бэби, покачав головой, отчего пальма на макушке сделала смелый пируэт. – Родители меня не отпустили. Я сама попыталась позвонить вам домой, но трубку никто не брал. На работе Вильгельмины в больнице приняли сообщение и обещали передать его, как только она появится. Передали или нет, я не знаю. Вот и все.

– Что вы имели в виду, когда говорили о звонках?

– Да… Твоя мать стала названивать мне и угрожать, что подаст на меня в суд, что подкараулит и убьет меня, что это я во всем виновата. Всякую чушь, короче. – Бэби отхлебнула из бутылки и, пристальнее посмотрев на Куки, спросила: – Так ты, значит, говоришь, ничего не знала?

– Понятия не имела. Я вообще не знала, что она винит тебя. Тем более что она тебе звонила с угрозами. Как долго это продолжалось?

– Да это и сейчас продолжается! – воскликнула Бэби, со стуком поставив на стол пустую бутылку. Пройдя к холодильнику, она вынула оттуда следующую, резко захлопнув дверцу.

– Как, до сих пор? – едва не поперхнулась Куки. – Я ее больше не видела и не слышала. С тех самых пор.

– А я таки слышала и удовольствия получила мало, доложу я тебе, – гневно заявила Бэби.

– А… она ничего не говорила о том, где она живет? – осторожно поинтересовалась Куки.

– Как же! – саркастически осведомила Бэби. – Поздравительные открытки присылала, с обратным адресом. Ты рехнулась? Я же говорю, что она только ругалась да проклинала, старая ведьма. Но Стэнли это наконец достало. Он как-то раздобыл определитель номера, и мы его записали. А потом он у своих дружков (непростые ребята, вот что я тебе скажу, допляшутся они – и этот болван Стэнли вместе с ними) пробил адресок по телефону. Где-то он был. – Прошлепав босыми ногами по грязному линолеуму мимо Куки, сидевшей с замершим сердцем, она прошла к буфету, заваленному всякой всячиной, среди которой самым безобидным предметом были объедки, покрытые зеленой плесенью.

– Вот. – Она сунула грязный листок бумаги в лицо Куки.

– Это же… это клиника Инсайд-Хилл! – Куки не могла поверить, что мать так и продолжала себе проживать в клинике, где до недавнего времени содержался якобы умерший Кит.

– Забери-ка эту гадость совсем, – отбросила от себя бумажку с адресом Бэби. – Я не хочу, чтобы Стэнли в это ввязывался. Ты знаешь, он ведь на условном, и, если что, его сразу упекут в тюрягу. Всем же наплевать, что на мне останутся пятеро детишек. – «Оказывается их всего пятеро», – подумала Куки, но благоразумно промолчала. – Буду тебе очень признательна, если ты придержишь эту грязную старуху. И чтоб никаких мне больше звонков с угрозами, – сурово зыркнула Бэби.

– Я постараюсь. Спасибо. Спасибо, Бэби. – Куки заторопилась к выходу, но, у самых дверей обернувшись, сказала: – Тебе привет от миссис Уотерсмит.

Лицо Бэби внезапно коренным образом переменилось, и она вновь стала беззащитной и хрупкой, чрезмерно опекаемой девочкой-отличницей. Не вынеся этого сокрушающего зрелища, Куки вышла в холодный и сырой вечерний воздух.

Не обращая внимания на посвист компании подозрительных подростков, чем ввергла их в шок, она в состоянии крайней задумчивости прошла к остановке, к которой как раз подъехал нужный автобус, последний на сегодня в этом районе, куда таксисты заезжать не рисковали ни за какие деньги.

Глава 11

Не от недоверия к Дугласу, а скорее из привычки все всегда дублировать и страховать, Корки придумал, как спасти Бетти в крайних обстоятельствах. Мало ли что может случиться, рассуждал он, не доверяя судьбе больше, чем Денверу. Введя в курс дела сэра Томаса, он разработал запасной план.

В связи с этим планом им предстояло наведаться к Джеку Хитчу – палачу города Лондона. Именно в его полную собственность поступали тела и платья казненных преступников. Что помимо ежегодных девяти фунтов составляло источник заработка городского палача.

Друзья заручились письмами от Гильдии цирюльников, которая обычно выкупала трупы повешенных для анатомического театра в госпитале Св. Варфоломея. Корки и сэр Томас отправились в темные подвалы Ньюгейта, похожие на ад гораздо больше, чем вполне еще веселые камеры наверху. Мало кто из стражников отваживался добровольно спускаться сюда.

Мрачными были владения Джека Хитча, известного своим изуверством, огромной физической силой и самое главное – мифической жадностью. Сам же он особенно гордился тем, что мог одним ударом меча перерубить не только руки иного при четвертовании, но и голову.

Все помещение было завалено одеждой, которую предстояло отчистить от посмертных выделений казненных и отправить путешествовать из рук в руки по разным владельцам. Несколько старьевщиков копались в куче тряпья в надежде найти то, что они могли бы продать потом, и отчаянно торговались с Джеком за каждый пенс.

Пока почтенный палач улаживал свои дела, Корки и его учитель прошли чуть дальше. Не решившись присесть на стулья у стола, они стали молча ждать хозяина этой преисподней.

Оглядевшись, Корки поморщился и попытался обнаружить источник тошнотворного запаха, который распространялся по всему подвалу. Им оказалось черное варево на плите в огромном чане.

Не веря своим глазам, Корки вынужден был поверить своему обонянию – это кипела смола. Все, как и положено у Сатаны на кухне. Но что же это за огромные куски вытянутой и шаровидной формы, которые, шипя, плавают в вонючем серном сиропе?

– А это, знакомьтесь, отъявленнейший плут, ворюга и убийца Джон Тис в компании с презренным пиратом Далзиэлом. Я, господа, недаром получаю чаевые от почтенного общества брадобреев за помощь в сохранении отведенных для них трупов. – Гордость так и переполняла этого лоснящегося чернобородого гиганта. – Здесь я их вывариваю в смоле, чтобы они были свеженькие, как овечки для пасторского стола. Итак, чем я могу вам служить?

– Э… – начал сэр Томас Эддингхем – Мы знаем, что Королевская коллегия врачей и почтенная Коллегия цирюльников имеет право на десять бесплатных трупов для своих нужд. Мммм… Возможно, если мы заплатим за них по обычной цене, мы сможем получить именно те трупы, которые приметили и почли наиболее интересными для наших опытов.

– По таксе выше, – виновато улыбнулся палач. – Вы же понимаете, это не совсем законно. И потом, мне надо кормить жену и детей. Сэлли, – взревел он громовым голосом. – Я просил поддерживать огонь постоянно!

В помещение вошла женщина с грубым лицом забитой крестьянки, которое, впрочем, почти полностью скрывалось под грязным чепцом, и принялась подбрасывать дрова в огонь под котлом.

– Этих красавцев я вывешу на главных воротах, – отвлекся на предмет своей гордости палач, но, опомнившись, продолжил: – Итак, господа, по два фунта за здоровых, два с половиной за калек и уродов. Женщины и дети по полтора. Кого вы присмотрели?

– Вот список обязательных, еще четверых – на ваше усмотрение. Из обязательных – непременно вот эту и того. От коллегии мы вам обещаем возместить любую неустойку. В разумных пределах, – поспешил добавить сэр Томас.

– А! Понял, понял, – закивал палач, просматривая список и соображая, сколько сверх обычной платы он может с них содрать.

Его посетители уже с превеликой поспешностью покидали подвал.

Далее они обсудили способ, как замедлить жизненные процессы в теле Бетти. Настойка опия поможет ввести в заблуждение палача, и друзья успеют снять еще живую, но выглядящую мертвой Бетти с виселицы и унести в карету, в которой обычно Гильдия увозила свою долю трупов.

Корки от души надеялся, что этот способ так и останется излишним, что Денверу удастся не только отложить казнь, но вовсе ее отменить. Возможно, несмотря на то что Бетти боялась Виргинии больше, чем смерти, удастся добиться для нее ссылки.

На обратном пути он зашел к подруге. В ее камере суетилась сиделка. Сама Бетти, бледная и изнуренная, но вполне живая лежала на подушках. Она уже прибрала свои роскошные волосы. Откуда-то появившийся гребень сверкал в сложной прическе. Свежая сорочка с кружевами, несколько новых вещей в скудной тюремной обстановке…

Все-таки у нее талант. Талант к жизни, вкус к жизни – как это ей удается? Где она впитала его, с чем? Ведь она выросла там же, где и Корки, так же, как и он, была безродной, никому не нужной незаконнорожденной.

У него-то еще был шанс, благодаря образованию, оплаченному леди Фрэнсис, а у слабой женщины, которых считают никчемными тюльпанами в саду, ни на что не пригодными кроме деторождения, не было никаких возможностей. И все же именно она всегда показывала ему, что значит жить по-настоящему.

Нет, он не допустит, чтобы эта молодая и сильная женщина кончила свои дни на веревке.

– Дорогая моя, я вижу, ты прекрасна, как всегда! – С улыбкой вошел он к ней и кивком отпустил прислужницу.

– Корки! Братец! Ну как, скажи же мне скорее, как там мой малыш?

– Все хорошо, Бетти. Деньги вовремя переданы твоей воспитательнице. Она и впрямь славная женщина, которая без денег продолжала бы холить мальчика как родного. Ее хозяин тоже всей душой полюбил твоего сына, тебе не о чем беспокоиться.

– Ах, если бы я могла поцеловать ясные глазки моего сыночка, его мягкие кудри! Нет, кажется, более сильного желания. – Одинокая слезинка скатилась с ее ресниц и побежала по бледной щеке, оставляя блестящую дорожку.

– Крепись, дорогая, совсем скоро все закончится. Я вытащу тебя из тюрьмы, и ты сколько угодно сможешь целовать своего мальчика. Немного терпения, совсем чуть-чуть.

– Да, совсем скоро все закончится, – сказала Бетти, вперив отсутствующий взгляд в серую стену.

Глава 12

Увидев в окно автобуса знакомые пейзажи центра города, Куки вышла намного раньше, чем надо бы. Она решила пройтись по ночным улицам, с яркими веселыми огнями и продолжавшей, несмотря на позднее время, бурлить жизнью. Люди, расслабившись после напряженного дня, полного забот и волнения, окунулись в иллюзорное море праздничных огней.

Одинокая задумчивая Куки медленно брела среди всей этой суеты и толкотни, не обращая ни на кого внимания. Из очередного бара вывалилась на улицу вместе со снопом яркого света и пульсирующего музыкой шума разномастная толпа.

Куки инстинктивно приостановилась, чтобы переждать, когда этот плотный ком смеющихся и кричащих людей рассеется по улице. Но вдруг ее задумчивость прервали самым фамильярным образом:

– Куки! Куки, это ты, где ты пропадаешь, как ты? Я забегала как-то к тебе, но твой отец ничего конкретного не сказал.

Прелестная девушка с шапкой негритянских волос повисла на шее Куки, утесом возвышавшейся над волнами веселья. Роузи всегда была обворожительна, а теперь стала чрезвычайно красива.

Работала она декоратором в театре, имела множество друзей и еще больше знакомых, которых обаяла и навеки сделала рабами своей веселой и добродушной персоны. Вокруг нее всегда были праздник, смех и веселье.

– Э… я, я работала. Работаю, – поправившись, промямлила Куки, надеясь, что Роузи исчезнет так же внезапно, как и появилась. Тем более что компания, с которой она вышла из бара, все никак не расходилась и, видимо, твердо была намерена вернуть в свои ряды звонко смеявшуюся Роузи.

Но та, махнув им рукой, пошла вместе с Куки, подстраиваясь под ее медленный и степенный шаг.

– Давай пройдемся, погода просто чудо, скоро пойдет снег. Даже пахнет снегом, чувствуешь?

– Удивительно теплое начало зимы.

– А потом зайдем в какое-нибудь местечко и поболтаем всласть. Боже мой, как давно мы не виделись! Я слышала, что ты уехала в Европу, потом ботаническая энциклопедия… Ты не поверишь, это единственная энциклопедия, которую я купила за всю свою жизнь! Но что за рисунки – просто чудо! Цветы как живые! – щебетала Роузи.

– А… ты в театре?

– Да. Как-то застряла, знаешь, сначала думала, на время. Но оказалось… Впрочем, что я такое говорю, мне все это безумно нравится. Вся эта кутерьма, актеры, новые постановки, реставрация старого…

– Я слышала, что тебя в Лондон часто приглашают? – поинтересовалась Куки у Роузи, присаживаясь у барной стойки первого подвернувшегося кафе.

– О, да. Возможно, скоро совсем туда переберусь. Хотя жутко привыкла работать здесь, да и друзей жалко будет оставить. Ну а ты как?

– Работаю.

– Где?

– Ты не знаешь… Бюро Питера Эммерсли.

– Ты счастлива?

– Да, пожалуй, да. Папа рядом. Работаю…

– Кто-нибудь у тебя есть?

Спустя несколько минут неловкого молчания Роузи покачала головой. Подозвав кивком бармена, она положила на стойку деньги.

– Опять я все испортила. Прости меня, Куки, не хотела тебя обидеть. До свидания, я завтра опять уезжаю. Но, когда приеду, надеюсь, мы встретимся и как следует поговорим. Обещаю не доставать тебя глупыми вопросами. Ты покажешь мне свои новые работы, договорились?

Поцеловав в щеку нешелохнувшуюся Куки, Роузи слетела с высокого стула. Куки сидела с опущенной головой. Она в действительности вовсе не обиделась. Она вообще мало внимания обратила на этот эпизод, так увлечена была своими мыслями о расследовании.

Книжка сержанта, конечно, очень содержательна, но все эти подробности не помогли ему, одному из лучших профессионалов, найти убийцу или хотя бы понять, кто мог им быть.

Кто? Не заезжий чужак, незнакомый с обитателями нашего района, – это точно. Дети исчезали при совершенно обычных обстоятельствах, на них в порядке была домашняя или уличная одежда, следов борьбы, травм – никаких.

Скорее всего, они подходили к хорошо знакомому человеку – иначе как бы убийце удавалось красть их без всякого шума и крика, которых никто из свидетелей или родных не слышал?

Двенадцать девочек были убиты. Разброс времени большой. Связи между жертвами вообще никакой, кроме их возраста и места проживания. Воспользовавшись удостоверением Стэйси, Куки просидела весь остаток вечера в архиве судопроизводства общественной библиотеки.

Она вслушивалась сквозь сухой шорох пленки в голоса, записанные много лет тому назад полицейскими и судебными секретарями. Но так и не услышала знакомого голоса. Того самого, который воспроизвел ее брат.

Куки уже дошла до своего дома. Отца с братом не было. Она заперлась в своей комнате и стала листать уже в который раз черную записную книжку. Надо будет продолжить изучение полицейского архива и прослушивание пленок с записями допросов.

Благо что сержант очень аккуратно ставил даты, время и даже номера архивных папок, куда потом поместили все материалы и диктофонные записи касательно этого нераскрытого дела.

«А завтра я еду в Инсайд-Хилл». – И Куки погрузилась в глубокий сон.

Глава 13

Пора было одеваться на бал. Леди Фрэнсис, по сведениям из достоверных источников, уже почти готова и отправится в своей карете раньше Корки. Сведения были, разумеется, от бойкой служанки. Мистер Ролли обладал определенной долей обаяния, перед которым не устояла даже столь амбициозная особа, как горничная леди Фрэн.

Корки задумчиво позволял собирать себя, не особенно следя за привычным ритуалом одевания и болтовней Ролли. Молодой человек все еще раздумывал, решится ли он воспользоваться ядом для спасения Бетти… взять на себя ответственность за ее возможную смерть…

Денвер – истинный друг и влиятельный человек, но и над ним властна судьба. А она имеет обыкновение забавляться тем, что срывает самые надежные планы смертных. Даже самых влиятельных из них.

Молодой человек хмурился, глядя на золотистые кружева рукавов, которые поправлял слуга, когда мрачные размышления нарушило имя, поразившее как гром, хотя и было произнесено несколько гнусавым, ломким голосом Роли:

– …и кого, вы думаете, я встретил в этом шатре? Под видом оракулы (эти балаганщики знают такое греческое слово, курам на смех!)… Хэтти! Ну, помните, эту слепую садовницу в замке лорда Энгуса? Это зрелище почище мумифицированного разбойника, который, кстати, розовый совсем не оттого, что сохранился как живой, а оттого, что был накрашен как непотребная девка! Я считаю, это позор, – так надувать почтенную публику, которая платит по два пенса, между прочим, за вход в палатку!..

– Хэтти?! – мертвенно побледнев, замер Корки. – Ты видел своими глазами?

– Теми самыми, которыми сейчас смотрю на ваш великолепный бирюзовый камзол! – Во избежание ошибки, Ролли оттянул веко на своем выпуклом, по-младенчески бледно-голубом глазу. – Сидит себе, плутовка, а ведь всегда такая скромная да гордая. Правда, в индийском платье… не стесняясь, врет всем подряд. Просто позор, сэр!

Но не найдя в лице застывшего Корки благодарного слушателя, Ролли, пожав плечами, продолжил укладывать волны парика. Промурлыкав популярную песенку, он снова вернулся к животрепещущей теме:

– Но то, что она говорит, осмелюсь заметить, весьма презабавно! Лакею нашему она сказала, например, что Мэри его тоже любит. МОЯ Мэри, сэр, каково? Кстати, то, что этот лопух сам втрескался в нее по уши, ни для кого не секрет, ха!..

– Ролли, это именно та самая Хэтти, из замка? – раздельно и четко спросил Корки, прервав разглагольствования камердинера. – Когда ты ее видел?

– Да сего же дня, сэр! – удивляясь непонятливости и необъяснимой заинтересованности хозяина, повторил тот. – Вы… сами разрешили мне посетить ярмарку, – на всякий случай соврал он с честными глазами.

В дверь постучали, и мистеру Ролли вручили записку для его хозяина. Камердинер с таким же важным видом, с каким принял клочок, подал его Корки. Тот, уже сорвав с себя нарядную весту и драгоценные кружева, в нетерпении выхватил бумагу из рук слуги.

Остолбеневший Ролли в дальнейшем стал свидетелем еще более противоестественного поведения окончательно, как выяснилось, сошедшего с ума хозяина.

Корки нырнул в гардеробную и через несколько секунд, которых не хватило бы и лакею для того, чтобы натянуть фартук, вернулся полностью одетый в самый скромный и неприметный наряд.

Прихватив шпагу и ни словом не удостоив открывшего в изумлении рот слугу, он стремительно вышел из комнат. Опомнившись, мистер Ролли бросился ему в след с воплями:

– Сэр, но как же бал…

– Жди здесь, я вернусь и отправлюсь на бал, – не оборачиваясь, кинул ему хозяин и исчез в длинной анфиладе коридоров, уже тонувших в наступающих сумерках.

Невзирая на осмелившегося возразить форейтора, он взял карету, приготовленную для леди Фрэнсис, и помчался к Северным воротам. Судя по уже начавшемуся движению украшенных экипажей в сторону Вестминстера, Лондон был готов приступить к самому большому празднеству после назначения лорд-мэра – столь редкому при нынешнем дворе, роскошнейшему за последние годы балу.

Но Корки направился в противоположную сторону. В район, улицы которого редко посещала карета с гербом. Оставив ее на перекрестке Сент-Джордж-стрит с каким-то грязным переулком, Корки растворился в полутьме.

Путь его лежал в «Три Кубка», гостиницу для путешественников с севера, готовых на не самые большие траты и соответствующий комфорт. Вывеска с грубо намалеванными бокалами не оставляла сомнений в том, что это именно та самая гостиница, о которой говорилось в записке, присланной Корки.

Он миновал общий обеденный зал на первом этаже, где уже начали собираться уставшие путники, из тех, кто не хотел или не мог платить за отдельную трапезу в своем номере. В дымном воздухе темной комнаты витали тяжелые ароматы жирного жаркого и кислого пива.

Вовсю шумели извозчики почтовых карет ее величества, счастливые от того, что живыми и здоровыми вернулись в город, дороги к которому так и кишели разбойниками и ворами, не гнушавшимися грабить корону и ее подданных.

Корки поднялся по темной лестнице вслед за мальчишкой, который, видимо, поджидал именно его, и прошел по коридору второго этажа в номер гостиницы. Получив монетки за услуги, мальчик ушел, унеся свечу.

Он оставил гостя в комнате, освещенной только огнем камина. Углы и стены тонули в кромешном мраке – окна были темны. На первый взгляд, в помещении никого не было.

– Рад, что вы отложили бал. Приятно быть важнее, чем сама королева, – из кресла у камина раздался тихий, спокойный голос.

– Вы льстите себе. Или северным баронам, как пожелаете, – усмехнулся Корки, пройдя к камину и протянув руки к огню. Затем, развернувшись спиной к свету, он взглянул в упор на Крысолова.

– Лорд Энгус сообщил мне о вашем намерении предать этот славный союз. Я надеюсь, что смогу переубедить вас. – Долговязая фигура, расслабленно вытянувшаяся на кресле, отнюдь не внушала доверия. Обманчиво спокойная поза была удобна как для защиты в случае необходимости, так и для нападения. Корки, откинув фалды кафтана, тоже положил руку на эфес шпаги.

– Ну-ну, сэр, – насмешливым тоном подчеркнув обращение, произнес Юбер. – Я мирный гонец. «Не убий вестника». Вы ведь понимаете, что я всего лишь жалкая пешка в вашей большой игре. Чужестранец, занесенный бурей на ваш островок…

– Как я имел удовольствие лично известить лорда Энгуса, в «игре» я уже не участвую, – не поддавшись доверительному тону беседы, резко бросил Корки.

– Он сказал мне об этом прискорбном факте. Я заметил, как граф огорчен вашим непостоянством. Впрочем, ветреность – это так модно нынче в среде молодых людей… Однако далеко не всех, надо признать. Никого честнее и вернее юной Хэтти мне встречать не доводилось. – Крысолов бросил испытующий взгляд в сторону молодого человека.

– Надеюсь, вы не имеете в виду достопочтенную леди Хэтти Доусон? Совсем недавно ее родители вынуждены были в срочном порядке отбыть в колонии, прихватив чадо во избежание скандала. Презабавная история, – томно усмехнулся Корки.

– О, нет! Разумеется, во дворцах я не рискнул бы обрести образец добродетели. Только там, среди цветов, вересковых пустошей и свежего ветра может расцвести такое чудо. Я имею в виду бедняжку Хэтти, воспитанницу Энгуса. Мне казалось, вы с ней знакомы?

– Садовницы знакомыми не бывают, – цинично пояснил Корки.

– Странно… а впрочем, оставим. Я только уполномочен передать, что союз северных баронов и сам лорд Энгус рассчитывают на вас, – со значением сказал Крысолов.

Корки скучающе зевнул и, оглянувшись вокруг, довольно натурально удивился, что он, собственно, здесь делает. Крысолов был вынужден пуститься в объяснения:

– Теперь, когда лорд Энгус при смерти, кто-то должен занять его место во главе заговора. Северные бароны ничего не могут сделать сами! Без должной организации это скорее стадо баранов, несмотря на то что каждый из них в отдельности готов драться как лев за свои привилегии и свою истинную веру – католическую. Их предводителем должен стать именно ты, Корки. Ты умен, хитер, настоящий политик и дипломат – если бы не обстоятельства, я готов был бы поклясться, что передо мной истинный француз! Милорд так не похож на этих увальней и драчунов.

– Спешу осведомить вас, что поскольку имя моего отца неизвестно, то все может быть. Вполне возможно, что он даже и француз. Однако для меня лично это ничего не значит. На Францию мне плевать, как и на Англию. Единственное, что меня волнует, – это моя, Корки, персона и все, что ее касается. Мне нужны деньги, имя и поместье. Откуда придет все это, значения не имеет.

– Есть вещи куда более желанные для любого смертного. Спасение души, например.

– Уж не о моей ли душе вы так беспокоитесь? – осклабился Корки.

– Граф Энгус также поручил мне еще одно дело, – не обращая внимания на тон Корки, продолжил Крысолов. – Я уполномочен предать правосудию убийцу нескольких несчастных девушек. Больше дюжины, если быть точным.

– Не уверен, что совсем правильно понимаю вас. Потрудитесь изъясняться более определенно, – насторожился Корки.

– Молоденькие девушки, подданные нашего дорогого друга, расстались с жизнью.

– Весьма опечален, но не имею понятия, как это может быть связано со мной.

– Вы можете получить прощение и отпущение всех грехов от святой католической церкви…

– Да вы в уме повредились, любезнейший папа! – Корки решительно шагнул в сторону двери.

– Мистер, как вас там… Я уполномочен сделать предложение. В вашей воле принять его или отказаться. Но за оскорбление церкви вам придется отвечать лично передо мной. Мне известно, какого рода литературой вы увлекаетесь! Да и ваш пособник, некто Олаф Лимерик, признался во всем. «Клуб Серебряной Лилии» – так, кажется, называется…

– Он мог признаться лишь в одном. Я проводил исследования с целью узнать особенности кроветворения и кровотока в человеческом теле. К сожалению, это доподлинно можно выяснить, только изучая самого человека. Я никогда не убивал невинных, все попадали ко мне уже безнадежно мертвыми.

– Но Гитхель и авторы, подобные ему, тоже в некотором роде человеком интересовались, – возразил Крысолов – Полно, сударь! Ваши мелкие увлечения и страсть к чернокнижникам…

– Я лично не увлекаюсь литературой, далекой от науки, – равнодушно пожал плечом Корки. – И другим не советую.

– Хм… Ну тогда леди Фрэнсис… – начал было после непродолжительного молчания Крысолов.

– А вот этого имени я не рекомендовал бы касаться никому, кто желает продолжить свой скорбный путь в земной юдоли. – Корки решительно направился к двери. – Не думаю, что вы можете заинтересовать меня и далее. Засим прощайте, даже королева интереснее, чем бред сумасшедшего.

Дверь оглушительно стукнула, захлопнувшись за Корки. Крысолов, в задумчивости следивший за огнем, никак не откликнулся на то, что его собеседник так резко и невежливо прервал беседу.

– Старый лгун, прохвост. – Три свистящих удара стека рассекли воздух, пока слова вырывались сквозь сомкнутые зубы Корки.

Одно определенно. О Хэтти он лгал. Ничего ему о ней не известно. Скорее прав Ролли, и каким-то невероятным путем она оказалась на ярмарке в Саутворке. Как и почему Хэтти перенеслась из горящего замка в туманной Шотландии в балаган под Лондоном?

История странная и темная, но к ней вряд ли имеет отношение союз северных баронов и эта французская собака. Крысолов еще пожалеет, что вознамерился шантажировать Корки.

Тут из-за темного поворота коридора на него с сухим свистом упала чья-то шпага. Фехтовальщик оказался на удивление силен. По крайней мере молодому человеку понадобилось лишних минуты три, чтобы успокоить неизвестного и переубедить его в твердом намерении прекратить жизнь Корки, весьма своевременно закончив свою.

Корки заметил, что манера фехтования его противника была довольно необычной в этих местах. Мастер клинка великий д’Анджело, который любил Корки как родного и учил его больше из желания передать свое мастерство достойному бойцу, чем ввиду немалых гонораров леди Фрэнсис, называл эту манеру тайным искусством. В нем кинжал играл не меньшую роль, чем шпага. И обучались ему тайные агенты Ватикана.

Не особенно надеясь узнать знакомого в убитом, Корки повернул того лицом вверх. Чужое лицо, тонкие черты, суровая складка у губ и оливковая кожа, редкая в этих северных широтах.

«Хэтти жива. Я знал, я чувствовал это!» – Забравшись в карету, Корки, дыхание которого даже не сбилось за кратковременную, но жестокую схватку в узком коридоре, стал размышлять над тем, отчего он чувствует себя таким счастливым.

Глава 14

Утром Куки пила кофе, разглядывая все еще не склеенную чашку. Отца в доме не было. Никаких записок от него, ничего на автоответчике – когда и куда он уехал. А ведь уехал – машины, на которой Куки собиралась отправиться в клинику, в гараже не оказалось.

Она торопливо оделась и ринулась в контору. Питер, наверное, позволит воспользоваться его машиной – сам он в городе на ней не ездил, а за город среди зимы, конечно же, не поедет.

Однако на печальный стон колокола, исполняющего роль дверного звонка в конторе, никто не ответил. Прождав напрасно еще несколько минут, Куки решилась воспользоваться своими ключами – куда все подевались?

Открыв двери и войдя в прохладный полумрак, наполненный сырыми запахами листьев, лепестков цветов и земли, Куки озиралась по сторонам, пытаясь заметить признаки обитателей. Напрасно.

Она зашла за широкий деревянный прилавок, где обычно работала, составляя букеты и венки. Положив на гладкую широкую поверхность обе ладони, глубоко вздохнула.

Вот они – ключи. Висят на панели рядом с ножницами и другими инструментами, листками из блокнота, на которых обычно записывались заказы.

«Честно ли будет воспользоваться машиной Питера без его спроса, в своих личных целях?» Связка ключей, вызывающе поблескивая, висела на крючке… Через пару секунд Куки уже выбежала из бюро и, лихо вскочив в фургон, рванула из центра.

Голова ее была прочно забита мыслями о предстоящей поездке и возможной встрече с матерью. Какая она стала? Сильно ли изменилась, как встретит дочь, от которой когда-то отказалась? «Нет, нет, неправильные мысли, прочь, прочь их из головы!»

Машина выехала из города и плавно двинулась поедать серую ленту шоссе в сторону гор, постепенно удаляясь от моря. Вслед за ней наползала плотная и тяжелая пелена темно-серых туч. Штормовое предупреждение пунктиром звучало в однотонной пастиле популярной музыки.

Туман белым молоком залил окрестности и постепенно стал настолько плотным, что яркий свет фар размывал его лишь на метр-два в глубину.

Попытавшись сбавить скорость, Куки отвлеклась от дороги и стала подряд дергать все рычаги. Безрезультатно – тормоза не реагировали. Она неслась по шоссе, в незнакомой глухой местности, на разваливающейся машине с отказавшими тормозами. Пора бы уже начинать и бояться.

Но испугаться как следует Куки не успела. Оглушительный грохот, с которым мир вдруг перевернулся снизу вверх, а потом, как будто нехотя и пораздумав, снова и снова, – помешал Куки обдумать реакцию на столь резкое изменение реальности. А потом и вовсе наступила тьма. Тишина, сопутствующая ей, была не менее оглушительной, чем гром до этого.

– Эй, не умирай, не смей даже думать об этом варианте! – раздался вдруг совершенно незнакомый голос прямо внутри темноты, заполняющей Куки.

«Это даже интересно. Ангел, что ли? Так я уже… или пока еще нет? – Куки попыталась сосредоточиться и мысленно перебрала ощущения своего тела. – Вроде ничего не болит…»

– Вот ч-ч-ч-черт! – Это было сказано от души, пожалуй, все-таки не ангелом, а очень даже человеком. Только все равно незнакомым. «А что, если у меня амнезия! Вот ужас-то будет. Голос точно незнакомый. Возможно, стоит взглянуть на его обладателя, вдруг я вспомню?»

– Бэби меня точно прибьет, – упаднически вздохнул голос. «Бэби я помню, ура, прощай, амнезия!»

– А-а-а-а… – застонала Куки, приоткрыв один глаз. Яркий свет ножом полоснул по обнажившемуся мозгу. «Голова болит». – Помогите…

– А я что, по-твоему, делаю? Ты только не умирай, а то у моей жены характерец и впрямь крут.

Болтая подобным образом, неизвестный спаситель постепенно растормошил Куки, зацементированную в своем страхе перед ожиданием боли. Боль пришла, но была вполне терпима.

– Кровищи-то сколько, значит, рана на голове пустяковая… Ну ни фига себе! – Это восклицание насторожило Куки, проследив за его взглядом, она скосила голову набок. – А вот это уже посерьезнее!

– Что, что там? – в тревоге залепетала Куки. Ничего адекватного такому восклицанию она не чувствовала. Пока. «Болевой шок, кажется, это так называется. О, Господи!»

– Шутка! Всего лишь царапина. Ну, может, ключица сломана… Эт ерунда. Я их знаешь сколько переломал?

– Неужели все две? – попыталась сострить Куки, начиная и в самом деле чувствовать боль. Хотя он прав, это действительно не смертельно.

– Чего? – Ощупав последовательно ее руки и ноги, он, слегка крякнув, поднял девушку на руки.

Глядя из-за плеча доброго самаритянина, Куки увидела печально смятые останки старого пикапа. Что скажет Питер?

– Да уж, разделала ты старушку! – заметив ее унылый взгляд в сторону кучи металлолома, сказал… «да кто он, в самом деле?».

– Кто вы такой? В смысле спасибо, конечно. – Она все-таки еще в некотором роде ехала на нем.

– Это все Бэби. Езжай, говорит, присмотри за ней. Нашла няньку!

– Стэнли!

– Вспомнила наконец. Конечно, он самый. На ком еще может ездить Бэби? Какой дурак поперся бы черт знает куда черт знает за кем?

– Вы меня спасли…

– Да уж. Вряд ли по этому шоссе часто ездят машины. Тем более спасатели. Интересно, сколько времени ты провалялась бы еще? Не знаю как, но она это предвидела. Умная она, конечно, с этим не поспоришь.

Устроив Куки в своей машине, он стал разворачиваться.

– Стойте, что вы делаете? – вцепилась в руль Куки.

– Тебе надо в больницу, причем срочно! – Стэнли начал разговаривать с ней как с ребенком. Опыт, судя по всему, у него был большой. Куки сразу почувствовала себя маленькой и капризной глупышкой.

– Нет, нам надо ехать в клинику. Там ведь тоже могут оказать медицинскую помощь? – По лицу Стэнли Куки видела, что говорит вполне убедительно. Лишь бы он согласился!

– Ну, в общем… – Он с подозрением оглянулся на Куки. Постучав пальцами по рулю, щедро украшенному черепами, Стэнли тяжело вздохнул. – Ладно, едем. Только Бэби сама все объяснишь!

– Само собой! – обрадовалась Куки.

Ехать по ее подсчетам оставалось еще час-полтора. Все это время она проспала. По крайней мере она надеялась, что уснула, а не потеряла сознание. Очнулась Куки от совершенно ясного ощущения, что они приехали.

Туман по-прежнему пеленал машину и скрывал окружающую обстановку. Но четко отслеживалось присутствие чего-то громадного, темного и каменного – совсем рядом.

– Кажись, прибыли. – Почесав затылок, Стэнли тоже вышел из машины. Заметив, что Куки слегка пошатывается, подставил ей плечо. – Дальше не проехать.

Подойдя ближе к высокой каменной стене, они остановились перед запертыми воротами. Но чуть дальше заметили боковую калитку. Стэнли, толкнув ее, удивился, когда та с легким скрипом поддалась.

Переглянувшись, они прошли дальше и по выложенной камнями тропинке направились к темнеющему зданию. Деревья по краям дорожки заслоняли его, но то, что оно было там, сомнений не вызывало.

Почти с удовольствием вдыхая ледяной и влажный воздух, Куки шла, поддерживаемая Стэнли, и, как ни странно, не думала ни о чем.

Хотя нет. Думала, что деревья сбросили еще не все листья; что еще рановато для такого дикого холода; что тихо вокруг до странности – ни ветра, ни шума деревьев; что как-то стало светлеть, причем сверху.

Посмотрев наверх, для чего пришлось с легким стоном запрокинуть голову, она увидела однородное заполненное белыми низкими тучами небо, изливавшее этот неясный беловатый свет.

За поворотом открылось здание клиники. Как будто выскочив из засады, оно закидало путников снопами желтого электрического света и подавило своими размерами – действительно внушительными. Непроизвольно остановившись, Стэнли и Куки молча смотрели на клинику.

Когда-то давно это был величественный замок. Замков в этих местах было немало. Северные территории всегда были опасным местом для проживания, и любой дом здесь строился как надежная крепость. Высокая стена фронтона заканчивалась недвусмысленными зубцами над третьим этажом высоких окон, забранных чугунными решетками.

Куки смотрела вверх и, когда ей на лоб опустилась первая снежинка, – едва не вскрикнула от ее прикосновения.

– Н-да… Гм… – откашлялся Стэнли, не желая показывать, какое сильное впечатление на него произвело старинное здание. – Нехилый домишко для психбольницы. Ну что, зайдем, что ль?

Они уже было двинулись к входу, обозначенному деревянными дверями с железными кольцами на них, когда сверху тяжелой черной птицей к их ногам рухнуло тело женщины.

То, что это была женщина, Куки поняла не сразу. Сначала она просто испугалась и инстинктивно отшатнулась в сторону. Ее попутчик выругался и тоже отскочил, загородив собой Куки.

– Что за дьявол! – выдохнул он.

Еще до того, как Стэнли повернул на спину тело, лежавшее на боку с неестественно вывернутой ногой и головой, с которой слетел чепец медицинской сестры, Куки поняла, кто это. В отличие от Стэнли.

– Ну и хрень! Мертвая. Кто же это?

– Вильгельмина Мэтьюз. – На удивленно вскинутое к ней лицо девушка пояснила: – Это моя мать.

Выпрямившись, Стэнли обхватил Куки покрепче, и они одновременно посмотрели наверх. Туда, откуда беззвучно упала к их ногам страшная птица, чтобы умереть на этих холодных камнях, уже начинающих белеть под свежим снегом, падавшим все более плотной стеной.

Несмотря на усиливающийся снегопад, Куки заметила наверху неясную фигуру, без звука и движения смотревшую вниз.

Глава 15

Подъехав к дворцу, Корки влетел в свои апартаменты. Ролли, задремавший в кресле, вскочил как ошпаренный.

– Ее сиятельство уже уехала на бал в сильном… огорчении от того, что не в своей карете. – Он схватил камзол, подставляя рукава, и с надеждой подсказал хозяину: – Одеваться?

– Одеваться, – кивнул Корки. – И едешь со мной.

– Как?! Куда? Прямо туда на бал? – задохнувшись от удивления, залепетал Ролли.

– На ярмарку, Ролли, на ярмарку, – подмигнув остолбеневшему камердинеру, ответил Корки, едва сдерживая радостное возбуждение.

Спустя всего лишь несколько минут они уже мчались в карете к Западным воротам Лондона. Притихший Ролли с мрачным подозрением косился на хозяина, непривычно весело насвистывавшего задорный мотивчик.

Видимо, душевное заболевание зашло уже очень далеко. А какой славный был хозяин, как понимал в модах и хороших вещах! Ах-ах, как умел устраиваться с комфортом! Жаль. Где теперь бедному Ролли найти такого нескупого и ловкого господина? Эх-хе-хе, конец хорошей жизни.

– Прекрати вздыхать, Ролли, ты здесь бурю устроил своими вздохами.

– Ах, сэр, – горестно вздохнул еще раз Ролли. – Может, вам показаться сэру Томасу? Давненько вы его не навещали, – заискивающе начал он.

– Я встречался с ним не далее чем три часа тому назад, к твоему сведению. Прекрати же стонать, как старая прачка! С чего это ты? – раздраженно, но все же довольно бодро спросил Корки.

– И… он ничего вам не посоветовал? – вкрадчиво продолжал Ролли.

– Да что с тобой?

– Ваше сиятельство… хорошо себя чувствовать изволят?

– Отлично изволят. Болван! Никто не сошел с ума. Мы сейчас заберем Хэтти и отвезем ее домой. Вернее, ты ее отвезешь. А я, в конце концов, поеду уже на этот проклятый бал, – вздохнув в свою очередь, сказал Корки, смирившись перед необходимостью рассеять волнения слуги.

– Чудесно, сэр! – просияв, ответил камердинер, но тут же насторожился: – То есть как это «заберем»?

– Желательно молча и без шума.

– Н-н-не знаю, сэр. Может, было бы лучше утром. Или днем. Или там, не знаю, как-нибудь на неделе? Я слышал, что в Саутворке по ночам небезопасно. Тем более похищать девиц из шатров. И потом, кто знает, может, малышка сама так захотела. Может, ей там нравится, – затараторил Ролли, определенно не испытывая особого желания продолжать этот путь в кромешной ночи. Даже с такими благородными целями. Даже в сопровождении такого отменного фехтовальщика, как его хозяин. Шпагой он владеет виртуозно, никто не спорит, только вот Ролли испытывал непреодолимое отвращение к любому оружию. И потом Корки один – а один в поле, как известно, не воин.

– Храбрец, – рассмеялся Корки. – Успокойся, мы попытаемся решить это дело миром. – Он потряс тяжелым кошелем, в котором зазвенело золото.

– С вашего позволения, сэр, не самый разумный поступок, – осуждающе покачал головой Ролли, откровенно не одобряя напрасные траты. – Во-первых, связываясь с этим сбродом, не стоит показывать, насколько вы состоятельны. Во-вторых, они добровольно не расстанутся с мисс Хэтти. Ее аттракцион пользовался оглушительным успехом. И зарабатывают ее хозяева на ней больше, чем вы можете им предложить.

– Хм, пожалуй, ты прав, – задумчиво произнес Корки. – Будем действовать наудачу. Чувствую, она нам не изменит в таком благом деле. Выше голову, мистер Ролли, пусть вас утешит сознание благородства предстоящей нам миссии.

Корки так сильно хлопнул слугу по плечу, что тот окончательно потерял всякое желание продолжать разговор на эту тему и стал размышлять над своей несчастливой судьбой, которая, будто издеваясь, кидает его из огня да в полымя.

Внезапное помешательство горячо любимого хозяина (видит Бог, лучшего из хозяев!) сменяется верной возможностью потерять жизнь самому – от рук ярмарочных проходимцев. Не сдержав еще более горестный вздох, мистер Ролли добился только взрыва смеха не в меру развеселившегося Корки.

Въехав на территорию ярмарки, они оставили карету.

– Ваше сиятельство! – прошептал Джимми, свесившись с форейторского места. – Если мы останемся живы, не соблаговолите ли упомянуть дворецкому, что я только в точности подчинялся вашим приказаниям…

Дальше Корки с Ролли пошли пешком, соблюдая всяческую осторожность, производя как можно меньше шума. Ролли, озираясь по сторонам, готов был дать стрекача в любую минуту.

Корки же, напротив, шел за проводником уверенной, скользящей походкой, не утратив своей подозрительно спокойной и умиротворенной улыбки. Нет, все-таки с его головой явно не все в порядке.

На удивление быстро, к счастью дрожавшего как осиновый лист Ролли, они добрались до палатки, в которой днем принимала всех желающих знать свою судьбу Хэтти. Оттуда не доносилось ни звука.

А вот из соседнего шатра раздавался пьяный смех и крики загулявшей компании. Переглянувшись с хозяином, Ролли указал в сторону темной и на вид совершенно пустой палатки с «прорицательницей».

Корки, державший шпагу наготове, кивком отпустил Ролли обратно к карете, а сам стал обходить палатку вокруг. Можно было осторожно распороть плотную ткань и войти внутрь, незаметно для взгляда со стороны площади и соседнего шатра с пьяными обитателями.

Услышав слабый шорох позади себя, Корки мгновенно развернулся всем корпусом, держа шпагу на уровне сердца возможного противника.

Молниеносное и бесшумное движение вдруг замедлилось для Корки и, остановившись в конце дуги, кончик шпаги прикоснулся к горлу Хэтти. Замерев в ужасе от того, что он мог убить девушку, Корки стоял и смотрел в ее незрячие глаза.

Потрясенно присмотревшись к белым пушинкам, которые падали на клинок, холодно поблескивающий в скудном лунном свете, Корки повел взглядом, но ничего, кроме снега и девушки, не разглядел. Снег. Снег?..

В тот же миг он увидел, что стоит не на грязной площади ночной ярмарки под Лондоном, а на снежной вершине горы, и перед ним простирается кристально чистое синее озеро.

Опустив шпагу, Корки переступил с ноги на ногу и ошеломленно разглядел свои следы на светлой простыне свежевыпавшего снега.

– Вы пришли за мной, – произнесла Хэтти. И хотя говорила она почти шепотом, Корки дернулся, будто от боли, так оглушил его нежный голос: – Я готова.

Встряхнув головой, он опомнился и снова оказался в ночном Саутворке, рядом с темной палаткой. Забыв убрать шпагу в ножны, он осторожно, как драгоценный цветок, взял руку Хэтти.

Ролли, в нетерпении переминавшийся с ноги на ногу, радостно распахнул дверцы перед появившимися, наконец, девушкой и хозяином.

– Вот и славно, а теперь быстрее убираемся отсюда, – возбужденным шепотом заговорил камердинер, забравшись уже внутрь.

Корки, подняв Хэтти за талию, попытался подсадить ее в карету. Но замер, когда тонкие пальцы, легко порхая, прикоснулись к его лицу.

– Отпустите меня, – строго сказала девушка. – Я не нуждаюсь в вашей помощи. У вас лицо в крови.

Вздрогнув, как от удара, Корки опустил девушку. Ничего не ответив, с потемневшим лицом, он сел в карету, стараясь занять место как можно дальше от Хэтти. Карета резко тронулась с места и полетела обратно в город.

Мистер Ролли, изумленно уставившись на гостью, не обращал внимания на хозяина. Затем он стал нетерпеливо вертеться на своем месте. Наконец, не выдержав, он возложил руки девушки на свое лицо и затараторил:

– А я, мисс Хэтти, скажите, я буду богат? Я женюсь на богатой и будет у меня большой дом, много кур и детей?

– Ты вор, – просто ответила Хэтти.

Открыв рот, мистер Ролли повернулся к хозяину:

– Это правда! Сэр, она права, – призвав в свидетели Корки, воскликнул он.

Качая головой и с опаской поглядывая на гостью, мистер Ролли благоговейно затих.

Доехав до Вестминстера, Корки постучал тростью в крышу кареты, давая форейтору знак остановиться. Выбравшись из кареты, он мрачно оглянулся на камердинера и бросил ему через плечо:

– Отвечаешь головой! Устроишь в моих покоях, слуг не пускать. Ужин подашь сам. Управляющему все объяснит леди Фрэнсис. – И, немного помедлив, нерешительно и совершенно другим тоном он добавил, обращаясь уже к Хэтти: – Это для вашего же блага… Прощайте.

Не дождавшись ответа, он, закусив губу, соскочил с подножки кареты и стремительно зашагал в сторону Вестминстера, ярко освещенного по случаю уже бывшего в самом разгаре королевского бала.

Никогда еще Корки не был обуреваем столь сильными и столь разными чувствами одновременно. В нем горе чернело сквозь жаркую волну радости. Сильнейшее волнение никак не могло улечься, несмотря на успешное завершение дел.

Счастье обретения, казалось, навсегда утерянной драгоценности очернялось сознанием того, что никогда не обладать ему этой волшебной девушкой. Слишком хороша, неземна была она для такого, как он.

Глава 16

Впервые за свою взрослую жизнь столкнувшись с полицией, Куки была потрясена жесткостью и беспощадностью слуг закона ко всем – свидетелям, подозреваемым, уликам.

Как только полицейские машины прошили синими и красными огнями сирен плотную пелену снега, замкнутый мирок врачей и пациентов затянуло железными шестернями безжалостного и мощного механизма.

Все эти люди в форме и без точно знали свое дело. Привычными жестами свершали свои ритуалы. Бросалось в глаза, что для них это ужасное событие не более чем наевшая оскомину рутина.

После беглого осмотра тело в мешке на молнии увезли на каталке к одному из полицейских фургонов. Куки, не возражая, молча следила за трупом, пожираемым машиной.

Не будь Стэнли, девушку, наверное, приняли бы за одну из постоялиц клиники. Тот вел себя довольно рискованно, пытаясь оградить ее от неприятных формальностей.

Из опрашиваемых основными свидетелями оказались Куки и Стэнли, которые видели завершающий эпизод трагедии. Последними же, кто застал старшую сестру в живых, были ночная сестра и сторож.

Вообще, все дело выглядело странным. Начиная с того, что непонятно, по каким причинам именно в день смерти (самоубийства?) старшей сестры к ней неожиданно приехали посетители, до этого лет двадцать ее не навещавшие.

Стэнли просто не внушал никому доверия, но, к сожалению, оказался в клинике слишком поздно, чтобы стать реальным подозреваемым.

Сержант Джеймс Тревеллиан – молодой следователь, совсем растерялся. Хотя не показывал вида и держал марку перед старым криминалистом, усмехавшимся в свои пышные усы и зорко наблюдавшим за всеми действиями следователя. Эх, жаль, что этот Стэнли так не вовремя приехал сюда!

Всякого понавидался за короткий срок службы полицейский. И с самого начала, если откровенно, был склонен к версии самоубийства.

То, что женщина покончила собой именно в момент наибольшего внимания, тоже объяснимо. С психологической точки зрения. Детектив был большим поклонником психологии в своем деле.

– Ну, что скажешь, Дон? – Задержав каталку у машины, сержант приоткрыл молнию и заглянул в мешок. – Самоубийство?

– Повреждений, характерных для нападения, нет. – Старик покусал пышный белоснежный ус, скривив рот для удобства, и добавил: – На первый взгляд. Могу только сказать – она была так пьяна, что вряд ли сильно испугалась. Подробности после обследования. Отчет, как всегда, завтра. Можешь зайти с утра.

– А ведь я и не знал про такое место. Заколдованный замок какой-то! – оглядываясь, заметил молодой человек. – Со свидетелями, конечно, свезло!

– И не такие бывают. Хотя я лично предпочитаю свидетелей более молчаливых. Улики, они, знаешь, реже лгут, чем люди. – Ветеран, еще раз оглядев место происшествия, забрался в машину. Кивнув на прощание, он отъехал, разворачиваясь в сторону города. Работать ему предстояло всю ночь.

Вздохнув, детектив вернулся в клинику, где в сестринской под присмотром карабинеров его дожидались свидетели. Все остальное здание находилось в прочных оковах сна.

Несмотря на сирены, суету экспертов, до сих пор осматривавших кабинет потерпевшей и крышу, никто из обитателей как будто не знал о трагедии, свершившейся рядом с ними.

Самой спокойной, удивительно и даже подозрительно спокойной была эта странная девушка. Как выяснилось, дочь погибшей. Пытаясь найти хоть какие-нибудь родственные черты с матерью в невозмутимом и бледном лице, сержант внимательно всмотрелся в нее.

Даже не почувствовав его пристального взгляда, она продолжала безучастно сидеть в ряду свидетелей. Сомкнув руки на коленях, девушка выглядела самой ненормальной в этом ряду не самых обычных людей. Голова ее была перевязана, плечо неестественно приподнято, одежда со следами крови в беспорядке. Странная девушка, странная.

Тип, с которым она приехала сюда, выглядел законченным бандитом. «Наверняка несколько отсидок он уже имеет, это точно, – определил наметанным взглядом сержант. – Но для виновного он выглядит чересчур спокойно. Хотя трогательно беспокоится о девушке».

Сторож, слишком старый, чтобы работать, слишком стар, видимо, и для того, чтобы быть уволенным. Вряд ли на его место есть куча претендентов – кто добровольно поедет в такую глушь? От него ничего толком узнать не доведется.

«Н-да. Со свидетелями повезло», – тяжело вздохнув, детектив прошел в кабинет главного врача, кивнув полицейским, чтобы они проводили туда же для снятия показаний девушку, дочь потерпевшей.

– Итак, мисс Мэтьюз, – он вопросительно взглянул на Куки, пытаясь понять, угадал ли с фамилией, – вы предупреждали Вильгельмину Мэтьюз о вашем визите сюда?

– Нет… я не была точно уверена, что она здесь.

– То есть… – удивился Тревеллиан. – Угу, ясно. Есть у вас предположения, что именно здесь произошло и почему?

– Вы считаете, ее могли убить? – Куки наконец вскинула голову и внимательно посмотрела в его глаза. «Господи, ну и глазищи… – Сержант был поражен в очередной раз. – Да она не так проста, как прикидывается». – Вы что-нибудь нашли, там, на крыше?

– Криминалисты пока работают. Если что-то есть, мы найдем обязательно. – Он поежился под взглядом этих необыкновенной красоты прозрачных глаз.

– Есть подозреваемые?

«Да у нее железная хватка». – Сержант не сдержал улыбку, но, тут же опомнившись, привел лицо в порядок. Чтобы скрыть заминку, он стал внимательно читать предварительный протокол, заполненный карабинером. И снова удивленно посмотрел на допрашиваемую:

– Каролина Мэтьюз? Та самая?

– Что вы имеете в виду? – снова закрылась Куки, уткнувшись взглядом в свои руки на коленях.

– Каролина и Кристофер Мэтьюз! Дети, заблудившиеся в ночь Великого Снегопада. Мы в Академии проходили дело Снежной Королевы.

– Как пример успешной работы полиции?

– Свободны. – Когда она уже покидала кабинет, он окликнул девушку: – Будем держать вас в курсе расследования, из города ни на шаг. Карабинер, главного врача.

Главный врач оказался человеком, не внушившим сержанту ни капли доверия. Лощеный, молодившийся мужчина был профессионально высокомерен, хотя некоторое беспокойство все же проявлял.

Слишком точно выверенная доза волнения и печали ввиду скоропостижной кончины ценного сотрудника, старшей сестры, трудившейся уже двадцать лет в стенах этого уважаемого учреждения… Однако просьба сержанта принести отчетную документацию и финансовые бумаги клиники несколько выбили доктора из колеи. Что-то с ним не чисто.

– Конечно. Конечно… хотя, честно говоря, не совсем понимаю, как это поможет вам понять причины самоубийства…

– Следствие еще не пришло к такому выводу, – поправил врача Тревеллиан. – Скажите, а вы сами так же проживаете в клинике, как и старшая сестра?

– У меня здесь есть, безусловно, кабинет. Мне иногда приходится оставаться в случаях… Вот как раз вчера…

– Хорошо, пригласите ко мне сторожа, пожалуйста. – Сержант кивнул врачу. «Надо будет подняться на крышу к криминалистам».

Уже через пять минут допроса сторожа он потерял надежду выяснить хоть что-то. Махнув рукой, он скрепя сердце выслушал бредни всех остальных.

К утру, потерев воспаленные глаза, он собрал свои записи, протоколы, подписки о невыезде из графства и отправился в город.

Странную девицу ее спутник, с которым человек, не связанный с криминалом, на соседнюю лавку сесть поостережется, уже увез. Все-таки жаль, что он подъехал сюда так поздно, да еще со свидетелем. Вот уж кто убил бы несчастную женщину, даже не поморщившись!

Хотя он, скорее всего, воспользовался бы огнестрельным оружием, с которым, очевидно, умеет обращаться, чем заманивал бы свою жертву на крышу, а потом сталкивал бы ее оттуда. На это у него мозгов не хватит.

Усевшись на заднее сиденье машины, Тревеллиан закрыл глаза и попытался сосредоточиться, вспоминая показания по этому необычному делу.

Казалось, после допросов почти не осталось никаких сомнений в том, что это было самоубийство. Но почему же ему в эту версию верится гораздо меньше, чем в самую первую минуту расследования?

Остается надеяться на результаты медицинской экспертизы. И еще было несколько штрихов… Глядя из-под полуприкрытых век на окутанные белоснежным саваном поля и деревья, детектив развалился на заднем сиденье полицейской машины. Голова отказывалась переваривать сведения по этому делу, глаза слипались, бесцветная картинка за стеклом убаюкивала.

Неожиданно за очередным поворотом сквозь веки прорвались яркие огни – техническая команда аварийных спасателей грузила останки разбитого пикапа на платформу. Это, видимо, та самая машина, на которой ехала девушка.

Попросив остановиться, сержант понаблюдал за работой дорожников. Чуть поразмыслив, Тревеллиан все же выбрался из машины и, подняв воротник пальто, двинулся в сторону почти уже заканчивающихся работ.

Предъявив свой значок, офицер побеседовал с агентом страховой компании, следившим за погрузкой. Машина была разбита вдребезги. Оставалось только удивляться, что девушке не просто удалось выжить после такой катастрофы, но оказаться почти невредимой.

Оценив повреждения автомобиля, сержант по-другому посмотрел и на вчерашнюю свою знакомую. Честно говоря, если бы он сам лично не беседовал с ней всего несколько часов тому назад, он готов был бы поклясться, что водитель, попавший в такую переделку, вообще не сможет сказать ни слова.

Оглянувшись на дорогу, детектив признал, что поворот довольно опасный. Однако аварию нельзя было объяснить тем что водитель не справился с управлением, – тем более что вчера днем еще не начался снегопад.

Агент подтвердил, что, скорее всего, дело было в самой машине. Бросив косой взгляд на детектива, он переспросил, действительно ли никто не пострадал, имея в виду, почему этот случай заинтересовал полицию.

Договорившись, что агент пришлет ему заключение техосмотра и вывод специалистов, полицейский, так и не ответив, вернулся в свою машину. Через пару минут он заснул и, не просыпаясь, приехал в город уже к середине дня.

Глава 17

Пройдясь по главным залам, рассеянно оглядывая танцующих, Корки глазами поздоровался с Денвером, который беседовал с министром правящего кабинета. Подходить к нему и тем самым компрометировать друга он не собирался. Даже кивнуть пэру означало продемонстрировать их неблаговидное знакомство.

Блеск и роскошь собрания не трогали Корки. Неотвязные мысли о Хэтти, ее жестоких словах, ее прекрасном тонком лице, так давно уже не виденном, кроме как во снах, преследовали молодого человека.

Однако со стороны он не казался рассеянным больше обычного. Выглядел он не менее, а даже более изящным, нарядным и светским, чем все остальные гости и обитатели этого дворца.

При условии соблюдения неписаных правил, заставлявших его держаться скромнее с определенными людьми и не показываться рядом с «родственниками», Корки был совершенно таким же гостем, как несколько сотен других приглашенных на это празднество.

Перекидываясь остротами с хлыщами и завсегдатаями его любимых кофеен, партнерами по карточным играм, немногими аристократами, признававшими свое знакомство с бастардом, Корки фланировал по огромным убранным свежими цветами и освещенным сотнями свечей залам, казалось, без всякой цели.

Он дошел до отдельных помещений, заставленных ломберными столами и забитых игроками. В этом блестящем собрании было немало людей, предпочитавших карты танцам.

Душные комнаты, заполненные разогретым свечами воздухом и испарениями разгоряченных тел, не могли проветриться даже благодаря распахнутым в теплую ночь окнам.

В одном из залов увлеченно играла леди Фрэнсис. Азартно поблескивая глазами, она кокетливо обмахивалась веером и обменивалась шутками с партнерами по игре, зорко следя за картами на зеленом сукне.

Ее тонкие молочно-белые руки, унизанные сверкавшими при свете многочисленных канделябров бриллиантами, порхали над столом, то и дело вызывая разочарованные возгласы игроков и восхищенные – зрителей, наблюдавших за игрой.

Бросив взгляд на Корки, неизвестно каким образом заметив его появление в многолюдном помещении, леди Фрэнсис завершила игру. Незаметно кивнув ему, она встала из-за стола.

Несколько озадаченный, он проследовал за ней, соблюдая дистанцию. Пройдя анфиладой залов, он вышел вслед за Фрэн на балкон, заставленный огромными кадками с экзотическими растениями, привезенными королеве из Вест-Индии.

– Дорогая, ты обворожительна, – начал он совершенно искренне, чем вызвал улыбку на нахмуренном было лице Фрэнсис. – Я не видел ни одной женщины в этом унылом месте, которая могла бы сравниться с тобой!

– Мальчик мой, – польщенно улыбнулась леди, кокетливо стукнув Корки веером по руке. – Хитрец! Я только хотела отчитать тебя за похищение моей кареты. Ну же, выкладывай, что у тебя за важные дела, я сгораю от нетерпения!

– Ничего особенного, право! А впрочем, я как раз хотел попросить тебя приютить одну знакомую и позаботиться о бедной девушке, как ты одна сумела бы.

– Ну ты и наглец! – возмутилась леди. – Такого еще не бывало, чтобы я присматривала за твоими девицами. Ты, верно, в уме повредился?

– Но, дорогая моя, она и ваша знакомая, уверяю вас! Никакого урона для вашей чести не будет, клянусь! Напротив, внимание, которое вы окажете подопечной лорда Энгуса, спасенной из лап отвратительных похитителей, только послужит доказательством вашей несравненной доброты, моя бесценная леди! – Корки, защищаясь, шутливо поднял руки.

– Боже, как романтично! Что за подопечная и каким боком в этой истории оказался ты? – Прекрасное лицо леди мгновенно сменило капризное выражение на заинтересованное. В этом освещении умело накрашенная женщина казалась совсем юной. Глаза сияли молодым блеском, споря с блеском драгоценностей в парике и на лилейной шее леди Фрэнсис.

– Мисс Хэтти, похищенная из замка лорда Энгуса труппой бродячих актеров во время того самого пожара, была против воли привезена в Лондон. Мне стало это известно совершенно случайно. И я подумал, что вам приятно будет оказать услугу старому знакомому, – с притворной скромностью опустив глаза, пояснил Корки, хитро покосившись на сгоравшую от любопытства леди. Немного отойти от истины, разве это не самое меньшее, что сделал бы каждый, преследуя благое дело?

– Та самая миленькая садовница? Но ведь, если не ошибаюсь, она слепа, – задумчиво произнесла Фрэнсис. – Бедная девочка, ну, разумеется, я окажу ей помощь в таком трудном положении. Теперь-то вся библиотека Энгуса будет в полном моем распоряжении! – Фрэнсис сразу же стала соображать о дивидендах доброго дела, да еще такого необременительного и к тому же сулившего новые развлечения в этом не самом интересном сезоне. Затем вдруг испытующе посмотрела Корки в глаза и спросила: – А тебе-то что за дело до несчастий слепых садовниц?

Слегка поперхнувшись, Корки отвел глаза и, поразмыслив, ответил:

– Разумеется, ради выгоды. Как же иначе. – И, пожав плечами, сорвал удивительной красоты белый цветок с невыносимо дурманящим ароматом.

– Ну, разумеется, как же иначе, – недоверчиво хмыкнула Фрэнсис. – А я думаю, что это ты такой счастливый, да на таком скучном балу.

– Ах, Фрэн, что ты выдумываешь! – оскорбился в лучших чувствах молодой человек.

– Ну-ну, дорогой, кого ты хочешь обмануть? – покровительственно покивала леди. – Я тебя насквозь вижу, поверь мне.

Корки задумчиво смотрел в густые заросли сада, начинавшегося сразу у стены. Что он видел в непроглядной темноте, этого не могла понять леди. И, вздохнув, она вошла обратно в шум и свет бальной залы, оставив погруженного в молчание Корки в прохладе ночи, густой и вязкой от ароматов молодой зелени и пения ночных птиц.

Бал подходил к завершению. Многие гости уже разъехались, пудра с бледно-серых лиц и сухих париков оставшихся гостей уже осыпалась. Свечи в канделябрах оплыли почти до конца. Утомленные музыканты устало водили смычками по струнам, вызывая заунывные звуки.

Королева, отличавшаяся болезненностью, ненадолго удостоив гостей своим посещением в начале бала, удалилась много раньше. Слуги под руки выносили гостей, перебравших вин за роскошным обедом и заснувших в креслах.

Корки по знаку Фрэнсис тоже направился вслед за ней к лестнице, к которой подъезжали кареты. Дожидаясь своей, они стояли и беседовали, обсуждая гостей, предоставивших им богатый источник для насмешливых, ироничных и откровенно саркастичных замечаний.

Леди Фрэн томно обмахивалась веером, но была так же свежа, как и в начале вечера. «И как ей это удается?» – думал Корки, с мягкой улыбкой глядя на Фрэнсис.

Вдруг гости, дожидавшиеся карет, притихли. В наступившем молчании, отчетливо звеня оружием, подошел караул с офицером во главе. Для дворцовой стражи они были чересчур серьезно вооружены.

Выискивая среди гостей нужного человека, офицер достал из кармана документы. Фрэнсис с любопытством смотрела на разворачивающееся перед ней зрелище, когда солдаты с офицером во главе подошли к ее спутнику.

Корки, высокомерно взглянув на офицера, снова повернулся к Фрэнсис и продолжил было беседовать с ней.

– Сэр, по приказу Тайного совета, вы арестованы!

– С кем, вы полагаете, в данный момент разговариваете? – надменно спросил заговорившего Корки, не удостоив его даже взглядом.

– Мистер Коркдейл, вы обвиняетесь в измене и заговоре против ее королевского величества, – не смутившись, но все же более тихим голосом настойчиво продолжал офицер. – Сдайте шпагу, сэр.

– Дорогая леди, простите, однако обстоятельства вынуждают меня отказаться от удовольствия сопровождать вас. – Корки наклонился к руке Фрэнсис. Леди сохраняла ледяное спокойствие. И только он, знавший ее слишком хорошо, заметил, как напряженно подрагивает ее тонкая изогнутая бровь и как царственная осанка стала несколько принужденной. Корки успел пожать ее руку, когда подносил ее к своим улыбающимся губам.

– Извольте, сударь, – скучающим тоном произнес Корки, со вздохом вынимая свою шпагу из ножен. – Могу я знать, когда я отправлюсь в Тауэр?

– Сударь, мне приказано сопроводить вас немедленно. – И, с небольшой заминкой, продолжил: – Но не в Тауэр, а в Ньюгейт.

Не дрогнул ни один мускул на лице Корки, но ледяной холод сковал все его внутренности при одном упоминании места, в которое его отведут сейчас в качестве узника и бесправного пленника. Не оглядываясь на Фрэнсис, он ушел, окруженный солдатами, бряцавшими оружием.

Подали карету леди Фрэнсис. Вскочив в нее, она крикнула форейтору:

– Дворец лорда Денвера, немедленно. Гони!

Карета понесла с места в карьер. Залихватски щелкая кнутом, лакей присвистывал на лошадей, которые и без того неслись по улицам Лондона с недопустимой скоростью.

Всего через несколько минут леди Фрэнсис без доклада ворвалась в гостиную, где к ней почти немедленно присоединился Дуглас.

– Лорд Денвер, я знаю, вы истинный… единственный друг Корки. Только вы можете помочь ему. Мои родственники лишь обрадуются, если избавятся наконец от этого позорного пятна на семейной чести. – Фрэнсис, не в силах совладать с волнением, вышагивала по ковру гостиной. – Если они о чем и побеспокоятся, то только о том, чтобы шума было как можно меньше.

– Огласки избежать не удастся, – сурово покачал головой Дуглас, выслушав Фрэнсис. – Если его арестовали в связи с заговором северных баронов, дело будет шумным… Но скажите, он и в самом деле связан с ними?

– Не думаю… – слегка запнувшись под пристальным взглядом Денвера, ответила Фрэнсис. – Кто-то еще арестован?

– Полагаю, теперь уже да. Единственное, чего я не понимаю, это почему Корки отправили не в Тауэр. Вы ничего не напутали? И все же странно… – Устало вздохнув, Дуглас сел в кресло у камина, внимательно глядя на всполохи огня. Но, очнувшись от мрачной задумчивости, он с состраданием взглянул на взволнованную женщину. И добавил уже значительно мягче: – Езжайте Фрэнсис, я сделаю все от меня зависящее, клянусь.

– Поклянитесь лучше, что спасете его!

– Я сделаю все, что в моих силах, – твердо повторил Денвер. – Вам следует отдохнуть. Я сейчас же еду в Тайный совет. Буду держать вас в курсе дела.

– Превосходно, – решительно встала Фрэнсис. – Тогда по дороге заедем ко мне. Я дам вам некий рескрипт. Отличный образец росписи «веселого короля».

– Вы имеете в виду Карла? [37] – нахмурился Денвер.

– Я имею в виду человека, который имеет непосредственное отношение к рождению Корки.

Глава 18

– Н-да… Ну и ночка, – заговорил Стэнли, покосившись на притихшую Куки. Обратная дорога, занесенная уже снегом, казалась незнакомой и совсем не той, по которой они несколько часов назад ехали, направляясь в клинику. Тогда они даже не догадывались о том, что их там ожидает.

Куки, резко вскинув голову, повернулась к Стэнли:

– Стэнли. Как вы думаете, это самоубийство?

– А черт его знает. Только не думаю, что этот щенок разберется. Не нравится он мне, ей-богу!

– Вы ведь тоже кого-то увидели там, на крыше? – испытующе посмотрела она на Стэнли, не отрывавшегося от занесенной дороги. – Но я ничего полиции не сказала. Может, показалось из-за снега…

– А я и не уверен, что на самом деле видел. Мне лично сразу вспомнилась та паршивая история со Снежной Королевой, – пожав плечами под потертой кожаной курткой и скривив рот, ответил Стэнли. – И снегопад, будь он неладен, очень к месту. Не знаю… Только с трудом верится, что тот самый псих, который душил тогда детишек, и в самом деле проявился спустя столько лет. И для чего? Для того чтобы сбросить с крыши какую-то старуху… Э-э-э-э, прости сестренка, не хотел тебя обидеть. Но, как вспомню, сколько Бэби нервов попортила из-за этой ведьмы… Тьфу ты черт! Извини. Только я бы сам ее скинул с крыши. Причем с удовольствием.

– Странно все это… – не обратив внимания на чертыханья Стэнли, продолжала размышлять Куки. Значит, ей не показалось, что она заметила кого-то на крыше. Господи, как сказать отцу, что мама умерла… – Вы знаете, а ведь полиция тогда подозревала, что Снежная Королева – это моя мама и есть.

– Нормально… Ну не знаю. Стало быть, что, баба, что ли, выходит? Я всегда думал, что маньяк – это какой-нибудь рехнутый мужик. Помню, мы с пацанами следили за школьным сторожем. Думали, это он пришивает кого ни попадя.

Тишина, которая воцарилась в салоне автомобиля, нарушалась только скрипом дворников, смахивавших с лобового стекла все еще шедший снег.

Доехали до поворота, с которого слетела вчера Куки. Аварийная команда суетилась рядом с эвакуатором. Чуть замедлив движение, Стэнли проплыл мимо места действия. Рабочие смотрели на проезжающих Куки и Стэнли с равнодушием и скукой.

– Да уж, разделала ты машину, сестренка! Как тебе удалось синяками отделаться, ума не приложу, – восхищенно оценив уникальные способности Куки, цыкнул Стэнли. И философски добавил: – Повезло.

– Повезло, – горько усмехнулась Куки. – Что же я теперь Питеру скажу?

– Так это еще и не твоя! – восхитился Стэнли, Куки подросла в его глазах не на один сантиметр. – Угнала?

– Что? – удивленно подняв брови, очнулась Куки. – Нет, разумеется, нет… взяла взаймы. Это моего хозяина. Питер Эммерсли, похоронное бюро.

– Фью! – присвистнул Стэнли и осклабился. – Знаем, знаем.

– В самом деле? – не поверила Куки.

– А то! Он в парке, по субботам, встречается со своими дружками-извращенцами. Хе-хе! А ты поди и не знала, что дружок-то наш предпочитает иногда подружкой заделаться.

– Стэнли, что ты такое говоришь? – качая головой, сказала ошеломленная Куки. – Ты ничего не путаешь?

– Вот еще! – оскорбился Стэнли. – Да я их в лицо знаю. Мы там частенько разгон устраиваем, а то оккупировали парк, педики!

– А-а-а… э-э-э… трансвеститы, ты, вероятно, имел в виду? – Куки подозревала, что чрезвычайная осведомленность Питера в модах и парфюмерии имеет основания солиднее, чем банальное любопытство. Эти его руки, мягкие и женственные, ухоженные ногти… Куки не была ханжой и не особенно обращала внимание на утонченный вкус своего работодателя, его пристрастие к вычурной и нарочито изысканной композиции в икебане. Но неортодоксальность Питера била в глаза, как свет лампочки, не прикрытой абажуром политкорректности.

– Н-да, блондинка, известная под именем Королева, ты только подумай… Тьфу! А вдруг эта Снежная Королева – того же поля ягода?! Все думают, что это баба, а он мужик. Ну и дела! – В восторге от своей сообразительности Стэнли возбужденно покачал головой.

Всю оставшуюся дорогу он только о том и говорил, сколько развелось сейчас всякой погани и как близко от извращенца, надевающего парик с длинными белыми локонами, до маньяка, убивающего направо и налево всех подряд.

Уставшая Куки, прикрыв глаза, почти не слушала своего попутчика. В конце концов, вполне возможно, что ей показалось… Не было на крыше никого, и все тут!

Въехав в город, Стэнли спросил, куда ее подвезти. Тяжело вздохнув, она попросила подвезти ее домой. Хотя Стэнли и заявил, что правильнее было бы заехать в госпиталь, спорить он не стал. Но добился от нее предварительно обещания позвонить Бэби и заверить ее, что Стэнли сделал все что мог из того, что сделать был обязан.

Еле отделавшись от него и высадившись задолго до своего дома, Куки предпочла пройтись пешком оставшиеся кварталы, чем выслушивать болтовню Стэнли.

С трудом волоча чугунные ноги, не привыкшая еще к странно съезжающей время от времени картинке в глазах, Куки шла домой.

«Мама умерла, мама умерла, – повторяла она все время. – Но как же так? Почему я совсем ничего не чувствую? Это ведь она, моя родная мать… и вот сейчас она умерла. Ее не стало».

Понять или оценить это событие она никак не могла. Куки привыкла думать, что мама где-то живет отдельно от них с отцом, что она отказалась от дочери и мужа, от их большого запущенного дома, яблоневого сада. И теперь осознать переход в другое состояние уже давно отделенной от нее матери никак получалось.

Брат всегда был с Куки – в ее мыслях, воспоминаниях. Кристофер, собственно, никогда и не покидал их. А вот мать – нет. Мать уехала. Отказалась от них и умерла именно в тот день, когда Куки, вернувшись после школы, не застала ее дома.

«Ну что же я за деревяшка такая?! – наконец рассердилась на себя Куки. – Что за бесчувственное бревно! Мама умерла. Мама умерла…»

Вышла из состояния крайней задумчивости Куки только тогда, когда почувствовала, что кто-то схватил ее за руку. Голубая Фея внимательно осматривала запястье Куки.

Увидев голубую нитку, все еще остававшуюся на руке пленницы, сумасшедшая, таинственно улыбаясь и все так же не проронив ни слова, увлекла ее в ближайший переулок.

Куки попыталась освободиться. Но, убедившись, что это не так-то легко сделать, решила подчиняться неведомым желаниям городской сумасшедшей, пока это никому не вредит.

И потом ей было любопытно, что же задумала эта Голубая Фея, о которой в городе никто ничего толком не знал. Похоже, Куки представилась возможность удовлетворить любопытство по этому вопросу из первых рук. Фея привела ее к дому, в котором она, судя по всему, проживала.

Пройдя по ведущей к дому аллее, заваленной опавшими листьями, они подошли к дверям с виду нежилого строения.

Шевелившиеся на ветру лохмотья облезшей краски делали дом похожим на старуху в прозрачном шифоновом платье с тончайшими кружевами.

Очутившись в темной прихожей, Куки, привыкая к освещению, вернее, почти полному его отсутствию, первым делом обратила внимание на странный запах, витавший в воздухе.

Сам воздух был очень влажным и спертым, но не затхлым и пах сырой землей. Если бы Куки не знала, что она в помещении, она была бы уверена, что оказалась в тропическом саду.

Ненадолго плотно зажмурив глаза, чтобы отвыкнуть от уличного света, Куки открыла их и увидела полутемное, заваленное всяким хламом, совершенно нежилое помещение.

По бокам двери, отворившейся с хрустальным перезвоном колокольчиков, сидели две деревянные кошки почти с человека ростом.

Открыв от удивления рот, Куки разглядывала чудесных животных с умными и хитрыми мордочками. Их усы местами отломались. Скрутив хвосты у деревянных ног, кошки изящно изгибали узкие спинки. Протянув руку, Куки погладила одну из них и почти удивилась, ощутив под ладонью теплое полированное дерево, а не шелковистую шерстку.

Голубая Фея, сняв свою широкополую шляпу, расписанную васильками, с довольной улыбкой наблюдала за гостьей. Она смотрелась скорее третьей кошкой, чем обычным человеком. Впрочем, разумеется, женщина не была обычным человеком, вот уж нет!

Раздумывая, что же ее ожидает дальше, Куки продолжала озираться вокруг. И поэтому едва не упала, когда хозяйка дома ласково заговорила с ней:

– Ах ты, бедная крошка! – сказала она. – Как это ты попала в такую страшную и запутанную историю?

– Э… – Куки не могла придумать, о чем бы ей поговорить с Голубой Феей. Не о погоде же, в самом деле?

– Ну, пойдем. Да, расскажи мне, кто ты и как в нее попала, – предложила женщина и повела ее в глубь дома, не забыв, однако, запереть дверь на старомодный ржавый ключ.

Дом был щедр на всякие чудеса. Зайдя в следующую комнату, вероятно гостиную, Куки оказалась в слоеном радужном свете. Оглядевшись, она поняла, что это из-за цветных витражей, заменявших в окнах обычное стекло.

У самых дверей на столе стояла корзинка с яблоками. Протянув Куки одно из яблок, сумасшедшая усадила не сопротивлявшуюся от удивления гостью на стул и принялась расчесывать ее волосы, раскрутив предварительно старушечий бублик, в который они были уложены. Повязку с головы Куки сняла еще в машине Стэнли, не решаясь въехать в город в подобном героическом виде.

– Давно мне хотелось иметь такую славную девочку! – бормотала Фея под хруст уплетаемого Куки яблока. – Вот увидишь, как ладно мы заживем с тобою!

Куки поперхнулась. То есть как это «ладно заживем»? Уже опасливо покосившись на вне всякого сомнения безумную женщину, Куки начала беспокоиться за исход этого визита.

Внимательнее осмотревшись, она обратила внимание на то, как много здесь было цветочных горшков. Вот отчего и сырость, и запах зелени. Осторожно освободив свои волосы из рук хозяйки, она встала и прошлась по комнате, разглядывая растения.

Здесь были самые разные цветы. Садовые, комнатные и даже полевые, которые, как ранее была уверена Куки, не могли цвести в теплицах, тем более уж никак не одновременно!

Здесь было несколько редчайших видов орхидей, которые, как доподлинно она знала, стоили целое состояние. Огненная лилия стояла рядом с широкой кадкой, полной цветущих подснежников.

Из кашпо на стене свисали вьюнки и горошек. Гиацинты издавали резкий сладкий аромат, перебивавший тонкий запах нарцисса. На ломберном столике стоял горшок с яркими желтками одуванчиков.

В сопровождении невнятного лепета больной женщины Куки, не веря своим глазам, подходила к цветам и, осторожно прикасаясь к ним кончиками пальцев, чувствовала живые, свежие и упругие стебли, травянисто-мягкие лепестки и перетирала оставшуюся на подушечках пальцев сухую пыльцу.

Пройдя в другой конец садика, Куки остановилась перед кадкой с розовым кустом. Увлеченная рассматриванием роз необычного оттенка, она не сразу обратила внимание на фотографию в рамке под треснувшим стеклом, висевшую над розами.

На почти выцветшем снимке были изображены три человека и маленький ребенок. В мужчине Куки без колебаний признала своего отца. Одной из женщин была ее мать, все в том же привычном белоснежном облачении медицинской сестры, разве что устаревшего фасона.

Женщиной, державшей на руках маленькую девочку, была Голубая Фея. Но Куки поразило даже не то, насколько изменилась эта женщина (из-за болезни ли, из-за давности лет), и не то, что она держала на руках двух-трехлетнюю Куки, а то, насколько были похожи обе женщины… Как сестры.

Глава 19

Одноглазый Робинсон принял Корки со всеми возможными почестями, как старого приятеля. В денежных вопросах тот еще раньше зарекомендовал себя с самой благоприятной стороны. «Неужели на себя он будет тратить звонких монет меньше, чем на какую-то безродную преступницу?» – справедливо рассуждал практичный тюремщик.

А к высокородным лордам ему, старому служаке, не привыкать. «Поместим новенького по соседству с его подопечной – куда как хорошо видеть знакомое лицо в таких печальных обстоятельствах». Выглядел Корки в течение всей процедуры передачи караулом арестованного в тюрьму вполне спокойно.

«Надо полагать, – усмехнулся в седой ус Робинсон, – он уже всех знакомых в Тайном совете известил о своих печальных обстоятельствах. Но да не так скоро это все делается».

По своему опыту старый тюремщик наверное знал, что успеет вытянуть из нового постояльца немалые средства за разного рода услуги, в которых Робинсон был большим знатоком.

Корки ни на градус не изменил свое обращение с надзирателем. Несмотря на перемену статуса с почетного посетителя на не менее почетного постояльца. Разговаривал он все тем же надменным голосом, смотрел на всех все с тем же легким оттенком презрения и голову держал все так же высоко.

Это понравилось повелителю всех заключенных, и он с удовольствием предвкушал, когда время, невзгоды и лишения (а возможно, и казнь, кто знает?) внесут свои коррективы в облик и манеры его гостя.

– Добро пожаловать, – совершенно искренне приветствовал он Корки, закрывая камеру, за которую тот выложил все, что при нем было, добавил: – Если пожелаете послать друзьям письмо, я к вашим услугам, не извольте беспокоиться.

– Не сомневаюсь, – слегка поморщившись, ответил Корки и, выразительно посмотрев на Робинсона, дал понять, что на данный момент не нуждается в его обществе.

На столе горела свеча. Ни бумаги, ни перьев – а впрочем, кому же и о чем он будет писать? Подойдя к столу, узник задул свечу. Камера вместо теплого, золотистого и живого света погрузилась в мертвую, каменную и холодную тьму.

Спустя какое-то время глаза, привыкнув к почти полной темноте, стали смутно различать предметы скудной обстановки. Столб голубого света полной луны пробивал штольню от высокого окна, забранного решеткой, к узкому ложу.

Растянувшись на кровати, положив руки под короткостриженый затылок, Корки без единой мысли смотрел в потолок. Странное ощущение свободы, непонятное и необъяснимое в сложившихся обстоятельствах, преисполнило его.

Что же это, конец? Сквозь непроницаемое гранитное равнодушие пытались пробиться черви тревожных мыслей. Однако имена столь дорогих ему людей падали без звука, как тяжелые камни в бездонный колодец.

Даже стук сердца не откликался на образы трех женщин. Тонкая и нервная Фрэнсис, живая и пылкая Элизабет, светлая и нежная Хэтти. Тишина.


Тягостный сон, похожий на забытье, не принесший ни отдыха, ни покоя, прервался столь же неожиданно, как и сразил Корки вчерашней ночью.

День наполнил камеру звуками проснувшейся улицы, тюремными запахами, источаемыми каменными стенами Ньюгейта, и металлическим скрежетом открывающегося замка.

– Корки, старина! Надеюсь, ты простишь меня за столь ранний визит. – Дуглас был мрачен и предельно собран. Его нахмуренное лицо не соответствовало шутливому приветствию.

– Как леди Фрэнсис? – откликнулся Корки, из уважения к другу поднявшись с кровати. Однако надеть парик, лежавший на столе, было выше его сил. Вчерашняя апатия не покидала его, сковав тело и душу надежнее самых тяжелых кандалов.

– Ты доставил нам всем преизрядное волнение. – Дуглас внимательно всмотрелся в ссутуленную фигуру Корки. – Однако это не повод для того, чтобы примеривать столь кислую физиономию, дружище. Я надеюсь, все устроится вполне превосходным образом. Мы скоро тебя отсюда вытащим.

– Брось, Дуглас, – без выражения ответил Корки, даже не взглянув на высокую фигуру напротив. – Будь это возможно, мы с тобой сейчас беседовали бы в другом месте. И я имею в виду отнюдь не Тауэр.

– Да… крайне странная история… и неприятная. Во всяком случае, это недоразумение с помещением тебя именно сюда, а не в Тауэр значительно затрудняет прояснение дела. – Дуглас, озабоченно поглядывая на друга, мерил шагами маленькое пространство камеры. – Скажи мне, ты в самом деле не связан с заговорщиками?

– Какое теперь это имеет значение? – Корки безразлично пожал плечами.

– Есть бумага, подписанная одним из остолопов, стоявшим во главе этой дурацкой авантюры. В ней упоминается твое имя в связи с заговором, и причем довольно однозначно. Я должен быть абсолютно уверен, что документ подложный. От этого зависит, каким путем мы тебя отсюда вытащим, официально оправдав или…

– Дуглас, ты должен удержать леди Фрэнсис от опрометчивых шагов! – Корки наконец проявил признаки оживления.

– М-да. Это, пожалуй, будет самой сложной задачей, – улыбнулся Дуглас. – Как ты понимаешь, она не из тех женщин, что будет сидеть в саду, пока мужчины решают свои проблемы…

– Боюсь, она пойдет на все… – покачав головой, сказал Корки.

– Пожалуй, что и до конца. Это будет первый вооруженный штурм Ньюгейта, совершенный леди, – серьезным тоном подхватил Дуглас. – Так что я постараюсь не допустить такого урона для чести короны. По крайней мере с этой стороны.

– Дуглас, что с Элизабет? – не улыбнувшись, поднял голову Корки.

– Дело пока отложено. Есть небольшая надежда, что оно не закончится на эшафоте. Но даже в лучшем случае проститься с родиной этой славной дочери острова все же придется.

– Виргиния, – задумчиво произнес Корки и, вздохнув, согласился: – Возможно, это к лучшему.

Кивнув своим мыслям, Корки уже забыл о присутствии друга:

– Стало быть, все, конец.

– Что ты несешь?! – Дуглас гневно встряхнул его, крепко схватив за плечо. – Не смей говорить так. Не смей! Пока не наступил самый последний день, пока не…

Тут в дверь деликатно постучали, и Робинсон, застенчиво откашлявшись, доложил, что к заключенному пожаловал сэр Томас из Коллегии хирургов. Дуглас, вскинув голову, внимательно вгляделся в друга:

– Ты, надеюсь, не наделаешь глупостей?

– Успокойся, в нашей семье на глупости способен только Джорджи, – усмехнувшись, успокоил его Корки.

– Тогда зачем тебе этот помешанный шарлатан? – недоверчиво уточнил Денвер. – Ты знаешь, что его исключили из Королевской Академии наук? Я думал, что тебя интересует наука, а не…

– Я приму к сведению официальное мнение о моем друге, – холодно остановил его Корки, подчеркнув последнее слово. И, встав, дал понять, что аудиенция окончена.

Тяжело вздохнув, Дуглас покачал головой и, надев шляпу, вышел не прощаясь. Тут же влетел сэр Томас. Он заговорщицки оглядывался и потирал руки, ежесекундно рискуя выронить сверток, который зажал под мышкой.

Корки бросилось в глаза, насколько неряшливо и не светски выглядит его учитель. Годы печально сказались на нем, его характере и внешности.

Прежде, еще до безвременной кончины его горячо любимой жены, сюртуки и парики сэра Томаса не выглядели так… эксцентрично. Сколь много Корки задолжал тем, кто его любит. И расплачиваться времени уже нет.

– Сын мой, – начал старый учитель. – Пришел наконец «Кориолан» из Вест-Индии. К сожалению, несчастья преследовали его. Несколько сильнейших штормов, и… да, груз сильно испорчен. Почти все отсырело и утеряно безвозвратно.

Сокрушенно качая головой, он присел на единственный стул у деревянного стола и грязным платком стал отирать пот со лба, сдвинув парик на затылок. Его высокий лоб, покрытый длинными бороздами морщин, светился глубокими залысинами над густыми белыми бровями. Удивительно молодые синие глаза лихорадочно блестели, освещая худое лицо, обтянутое желтоватым пергаментом кожи.

Сэр Томас, поглощенный своими размышлениями, не замечал пристального изучающего взгляда Корки, необыкновенно спокойного на фоне взволнованного гостя.

– Почему вы не сказали мне про исключение из Академии? – Корки задал свой вопрос, застав врасплох пожилого человека, и вынужден был ждать ответа довольно продолжительное время, пока собеседник соберется с мыслями.

– Ты не спрашивал, мальчик мой. Да и не пристало досаждать подробностями жизни… молодым. Итак, о деле. Все, что мне удалось спасти, – в этом пакете. Только-только хватит на одну дозу. Надеюсь, что хватит. Так что второй попытки не будет, применять в крайнем случае – у самой виселицы.

– Судьба, – задумчиво протянул Корки, выслушав учителя. – План остается прежний. За одним исключением. Вам в карете помогать будет мой слуга. Я пришлю его к вам за инструкциями.

– Э-э-э… понятно, – озадаченно кивнул сэр Томас. – Ваша милость будет отсутствовать в городе?

– Наша милость, вполне вероятно, будет занята. Не беспокойтесь, мистер Ролли смышленый и ловкий малый.

– Давайте обсудим все это за кружкой доброго эля! Возможно, мне удастся убедить вас лично присутствовать при этом интересном эксперименте…

– Увы, друг мой. Постояльцам сего уважаемого заведения никак невозможно наслаждаться свободой передвижения, даже ввиду крайней необходимости освежиться столь заманчивой жидкостью. – Корки развел руками.

– Постояльцам? – Помотав головой в надежде, что проблемы со слухом оставят его, сэр Томас непонимающе воззрился на молодого человека.

– Я нахожусь здесь в качестве арестованного и по этой причине несколько ограничен в исполнении насущных нужд.

Глава 20

Забрав фотографию, Куки под благостный лепет Голубой Феи, мерно качавшейся в кресле, прошла к дверям. Но, открыв замок и прозвенев колоколами, она вернулась. Голубая Фея, вперив взгляд в одну точку пространства прямо перед собой, под скрип кресла качалась с точностью метронома.

Она шептала о девушке, не дождавшейся своего рыцаря и бросающейся из замковой башни. О детях, пускающих мыльные пузыри из глиняных трубочек. О трех воздушных красавицах, парящих в гробах над лунным озером. О королеве Брэнне и волшебной птице Маре, которую она обманула.

Куки укрыла женщину пледом, погладив по бледной вялой руке с голубыми венами под тонкой кожей, и тихо вздохнула. Затем снова направилась к двери, чтобы уже окончательно покинуть это странное место.

Родной дом встретил ее пустыми теплыми комнатами. В жирных столбах света, проникающего через щели между портьерами, кружились пылинки. Не обратив внимания на их танец, Куки сразу увидела записку, не замеченную вчера.

Отец сообщал, что они с Мишель повезли Кристофера к знакомому – отставному судовому врачу. Куки тяжко вздохнула – чем поможет судовой врач психически больному человеку? Если даже в клинике ему не помогли…

Первым делом она стала искать старый семейный альбом. Основательно перерыв антресоли, накинув теплый, растянувшийся до невообразимой длины свитер, долго копалась в буфетах на прохладной веранде.

Оставалась комната отца. Однако Куки не отважилась на обыск, решив предварительно спросить его самого.

Заходя на кухню с веранды, она споткнулась у порога и, едва не растянувшись на полу, всего лишь больно стукнулась коленом. Зато сразу же нашла то, что найти и не пыталась. Недостающий осколок чашки, так и стоявшей недоклеенной рядом со старинным серебряным чайником.

Осторожно положив осколок рядом с чашкой, Куки увидела, что альбом, на поиски которого она потратила битый час, спокойно лежал себе тут же.

Замечательно. Папа, видимо, решил устроить здесь алтарь воспоминаний. Эта несчастная чашка, теперь еще и альбом. Ну что же, поклонимся и мы минувшим денькам счастья. Посмотрим, как поживала самая счастливая семья в мире.

Открыв выцветшую кожаную обложку с вытертыми золотыми вензелями вокруг надписи «Самая счастливая семья в мире» Куки сразу же наткнулась на свадебную фотографию родителей.

Нефтяная плавучая вышка, вокруг серое северное море. Группа людей с открытыми смеющимися ртами на лицах, обросших старомодными бакенбардами. Бутылки шампанского в руках.

Было довольно прохладно и ветрено, судя по тому, с каким трудом они удерживали на плечах наброшенные куртки и как отчаянно билась тонкая вуаль на подвенечной шапочке-таблетке красавицы невесты.

Поверх ее короткого белого платья была наброшена огромная мужская куртка. Из-за этого, видимо, и еще, возможно, благодаря высокому, под горло, воротнику на ее платье, эта тонкая длинноволосая девушка выглядела трогательно хрупкой и юной.

Отец казался на фотографии молодым и бесшабашным. Этакий сорвиголова, которому по плечу и горы свернуть, и даже стать счастливым с такой вот нервной и красивой женой. Куки никак не верилось, что именно эту женщину увезли сегодня полицейские из Инсайд-Хилла.

Друзья… Беззвучно поющие мужчины, суровые и сильные, искренне радовались за молодоженов. Непонятно, при чем здесь Голубая Фея, кем она приходится ее родителям? Пролистав на четверть заполненный фотографиями альбом, Куки так и не нашла ни намека на эту необычную женщину.

Большинство карточек запечатлело Куки. Куки и смеющийся папа. Испуганная Куки и строгая мама. Куки и лошадка. Куки и телефон. Куки и большая красивая кукла с открывающимися ресницами и длинными волосами.

Эта кукла так и сидит в гостиной, чинно склонив голову, почти не тронутая – Куки ее страшно боялась и прикасалась к ней только по настоянию мамы.

– Куки, дочка, мы уже дома, – громогласно сообщил отец.

Спустя несколько минут он, отфыркиваясь и сотрясая крупной седой головой, вошел в кухню к притихшей Куки, застывшей над столом с разложенным на нем альбомом.

– О, нашелся! Осколок, говорю, нашелся! Здорово. Съездили мы к врачу. Говорит, время, только время поможет. Ну а ты где пропадала? – Он поставил чайник на огонь и достал чашки.

– Там, сям, – пожала плечами Куки.

– Нашла старый альбом?

– И старую фотографию, – согласилась Куки, доставая из-под альбома портрет из дома Голубой Феи.

– Где… – Удивленно замолчав, отец испытующе посмотрел на Куки.

– Я сегодня ездила в Инсайд-Хилл, – холодно и отстраненно сказала Куки.

– Зачем?

– Мама умерла.

– Что ты… – начал было отец, но осекся.

– Разбилась, упав с крыши Инсайд-Хилл. Она, оказывается, там и жила все это время. – И жестко добавила: – Тело в морге. Полиция ведет расследование. Итак, кто на этой фотографии?

– Умерла… Сколько лет прошло, сколько… До того как я познакомился с мамой, я ухаживал за ее сестрой. У нее была сестра. – Отец произносил все это так, будто наговаривал текст на пленку. Или вспоминал давно забытые стихи. – Но через год, когда мы уже обручились, с юга приехала Мина, в смысле твоя мама… ну и вот, мы полюбили друг друга и поженились. Я тогда работал по контракту на нефтяной платформе, около Шпицбергена. Оставалось еще месяца три, как Ясперссон, наш диспетчер, по громкоговорителю объявляет: летит, мол, твоя невеста, встречай, старик. Представляешь, на всю платформу. В тот же день нас капитан и обвенчал. Через два часа она улетела вертолетом обратно на материк. А потом я вернулся домой уже к ней.

– А сестра?

– Она всегда была немного странноватой. Но не сумасшедшей, в этом Мина ошибалась. Нервная, да. Но они обе этим отличались. Ты родилась здоровой, крепкой девочкой, я и не знал, что она родила от меня. Подумал, когда Мина предложила забрать тебя к нам, что все равно родная, чего уж там. А бедняжке становилось все хуже и хуже. Ее перевели в Инсайд-Хилл. Через лет пять… – он, нахмурив брови, вспоминал, – шесть, около того, она вернулась в город. Но уже совсем, совсем другая. Нас она не узнавала. Других знакомых у нее и не было. Вот и все.

– Значит, моя мама на самом деле не… – Куки не могла уложить в голове смерть женщины, которую всю жизнь считала своей матерью, а тут оказывается, это самая настоящая мачеха была. Как у них все складно получается!

– Дочка, прости… – начал было Рэйли, но Куки его перебила:

– И когда ты собирался мне рассказать эту трогательную историю? Ты вообще думал когда-нибудь открыть мне все это?

– Я думал, – в свою очередь повысил голос отец. – Но…

– А почему вы кричите друг на друга? – голосом обиженного ребенка встряла Мишель, которая появилась на пороге кухни рука об руку с Кристофером.

– Все в порядке, Мишель, уведи отсюда Кристофера, – успокаивающе зарокотал Рэйли.

Куки едва не подпрыгнула на месте.

– Нет, зачем же! Останься здесь, Мишель, ты же должна знать все о своей семье. Мы ведь ее тоже удочерили? – зло кинула она отцу.

– Да что с тобой, Куки, успокойся! – взревел Рэйли. – Ты уже взрослая, чтобы устраивать истерики по такому поводу!

– Какие же вы дураки! Какие вы все… Ненавижу! Ненавижу вас всех! – Куки уже кричала в голос, которого в себе до сих пор не подозревала.

Но тут Рэйли дал дочери звонкую пощечину. Это возымело эффект. Хотя не совсем тот, на который он рассчитывал. Истерика прекратилась, застыв на самой высокой ноте, но Куки, замерев на миг в полной тишине, вдруг развернулась и бросилась в свою комнату.

Лихорадочно разбрасывая коробки, она в секунду достала из-под кровати то, что искала. На кухне все оставались без движения и звука, будто это была фотография или экспозиция в музее мадам Тюссо. Никто не шелохнулся и тогда, когда Куки ворвалась в кухню обратно.

– Кит, посмотри, видишь это? – Она сунула под нос брату маленький детский ботинок. – Я его нашла тогда, Кит! Ты понимаешь меня? Ты меня слышишь?

Глава 21

На следующий день Корки разбудил гул, ворвавшийся сквозь тесное оконце под потолком. В сыром туманном воздухе утра, встающего над закопченным Лондоном, медленно и тяжело плыл приглушенный звон колоколов, возвещавший горожанам о наступлении времени казни, первой из восьми в этом году.

В камеру Корки неожиданно зашел Робинсон и, по-свойски присев в кресло у кровати, сообщил, что в этот день казнят и Корки.

– Боюсь, вы принимаете желаемое за действительность, любезный, – высокомерно скривился Корки.

– Никак нет, сам лично видел списки, присланные из канцелярии Тайного совета и подписанные главным судьей, – заверил его тюремщик, – и вашу знакомую тоже. Честное слово, даже жаль расставаться с такими щедрыми гостями так быстро… Хотите, я отправлю весточку сэру Томасу? Бесплатно.

Приговоренных к виселице первым делом отвели в церковь. Все остальные узники Ньюгейта были лишены благодати божественного слова и прощения, дарованного священником.

Покачав головой и мысленно призвав на головы осужденных дожди из расплавленной серы и огня, пастор громогласно возвестил:

– Надеюсь, что Бог отпустит вам грехи, за которые вы сейчас взойдете на столб позора, являя собой печальное и ужасающее зрелище для всех окружающих! И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную. – Он перекрестился в сторону обшитых черным гробов, приготовленных для приговоренных.

На выходе поджидали те, кто в состоянии был заплатить за лицезрение отъявленных преступников и негодяев, – среди посетителей редко встречались родные и близкие несчастных, больше было любопытствующих, заменивших посещение зверинца в Саутворке таким вот зрелищем.

Корки ничего не чувствовал, ни о чем не думал. Слегка недоумевал, отчего это ему ни капли не страшно и какой все-таки замечательный денек выдался для его смерти.

Лондонцы готовы были к большому празднику. Именно так они и относились к казни. Даже для преступников, по большей части бедных и необразованных людей, – это было самым знаменательным событием в их тусклой и непримечательной жизни.

Горожане (как и осужденные) приоделись в самые нарядные платья. Наиболее благоразумные и состоятельные лондонцы выкупали места на балконах и крышах домов, мимо которых предстояло пройти свой последний путь преступникам, – газета «Лондон Пост» постоянно печатала сообщения о нечаянных жертвах, задавленных в толпе.

Заключенные взошли в повозки, куда уже были водружены их гробы. Гремя цепями, взобрался в свой последний экипаж и Корки.

Следом за ним ехал лорд Фергюс. Специально для этого дня он приоделся в белый атласный свадебный костюм. Бог весть на какой большой дороге он раздобыл его – после убийства своего управляющего за баснословные растраты он, ставший нищим в одночасье, отправился заниматься грабежами на дорогах ее величества, где был пойман специальным отрядом солдат, организовавших на него облаву в одном из южных графств.

Презрительно сплюнув в сторону охранников и галантно поклонившись дамам, наблюдавшим за процессией из карет, лорд Фергюс гордо уселся на телеге и занялся чисткой ногтей.

Рядом с бледной и скромно одетой Бетти ехал разбойник с крепкой шеей. Про него говорили, что он тренировал мышцы в надежде, что когда его вздернут, то петля, как бы крепко она ни обхватила его могучую шею, не задушит до конца.

О том, каким образом он сможет спастись дальше, этот наивный человек с голубыми глазами ребенка и мощным телом титана подумать не удосужился.

Многие преступники из числа ехавших сейчас на казнь сделали ставки на него – тоже, как видно, не озаботившись раздумьями, зачем им, уже мертвым, могут понадобиться деньги в случае выигрыша. О случае проигрыша они и не думали иначе чем с тайной радостью, как о простейшем способе избежать долга.

Около церкви Гроба Господня колокол прозвонил двенадцать раз. Затем звонарь произнес ритуальную фразу, занесенную в городской устав:

– Все добрые люди молятся за бедных грешников, идущих сейчас на смерть и по ком звонит колокол. Кайтесь со слезами, просите милостивого Господа Иисуса Христа, ходатая за кающихся грешников перед Отцом. Да помилует вас Бог! – Затем он вручил каждому осужденному по кружке вина и по цветку.

Корки жадно выпил прохладную влагу, непроизвольно обрадовавшись ей, и облизнул пересохшие губы. С недоумением повертев в руках тонкий стебель простого цветка, он растер между пальцами зеленый листок и, поднеся к лицу, с удовольствием вдохнул нежный аромат, напомнивший ему Хэтти.

Вся дорога в направлении Тайберна была запружена множеством зевак, которые собрались насладиться долгожданным зрелищем. Собственные горести и тяготы существования в этом огромном и жестоком городе отступили перед желанием поглазеть на чужие страдания.

Карманники усердно трудились, стараясь не упустить свой шанс, пока внимание их жертв было сосредоточено на шествии. Тем гуще была толпа, чем ближе была огромная треугольная виселица, на которой вздергивали преступников.

Джек Хитч повеселел, и на его лице засветилась мина, несколько напоминавшая улыбку.

Оглянувшись вокруг, Корки, всю дорогу не поднимавший головы, заметил в одной из карет знакомую лазоревую робу. Получив позволение Джека, он подошел к карете. Распахнувшиеся дверцы открыли взору самых близких ему людей.

Поочередно всмотревшись в лица Фрэн, Хэтти и Ролли, он не смог сдержать горестного вздоха, едва не разорвавшего его грудь, скованную, как чугунными цепями, попытками понять окончательность и невозможность изменения всего происходящего с ним.

Да полно! С ним ли это все происходило? Это было больше похоже на гнетущий и тягостный ночной кошмар, никак не желающий прекращаться. Роли, не стесняясь, рыдал в голос.

Фрэн яростно кусала губы, и кровь ярким алым расцветала на ее бледных устах. Хэтти тихо роняла слезы из своих прекрасных ничего не видящих глаз.

«Жаль, что нет Денвера», – подумалось Корки. Но осуждать друга он не имел никакого права.

– Все будет сделано в соответствии с нашим замыслом, – заверил сэр Томас, который, как оказалось, тоже пребывал в темных и прохладных недрах кареты. – Мы спасем несчастную девушку, клянусь могилой моей обожаемой жены!

Глава 22

– Куки, что ты делаешь! – Отец попытался оттащить Куки от брата, который отчаянно отворачивал от нее лицо.

– Кристофер, слушай меня, слушай, – заклинала в исступлении Куки. – Я нашла его, нашла твой ботинок! Посмотри – это же твой ботинок, помнишь его? Помнишь снег, много снега…

Кристофер зажмурил глаза и, пытаясь отгородиться от яростного натиска сестры, закричал. Он кричал так страшно, как никогда и ни от кого не слышала Куки.

Мишель обхватила его голову, стараясь заглушить этот крик руками. Наконец Кристофер упал и забился в припадке.

Мишель тоже упала на пол и накрыла его своим телом – через несколько секунд припадок закончился. Кит без сознания лежал на полу – Мишель сидела рядом, обнимая его и рыдая в голос.

– Ты плохая, Куки! Ты нехорошая! – только и могла сказать она, заикаясь.

Отец поднял Кристофера с пола и без слов вынес его из кухни. Куки, оставшись одна, бессильно опустив руки, стояла посреди комнаты.

Девушка так и стояла, когда приехала «скорая» и увезла в больницу Кристофера, остававшегося без сознания, и отца с рыдающей Мишель. Очнулась Куки, только когда раздался громкий стук в деверь.

– Да открывайте же, черт вас возьми! – раздался из-за нее раздраженный голос Стэнли. – Куки… э-э-э… я подумал, тебе будет интересно знать. Сегодня вечером в парке у них сходка.

– У кого у них? – усиленно стараясь понять, о чем идет речь, Куки пристально вглядывалась в гостя.

– Ну, этих же, придурков! Ну, извращенцев. – И, закатив глаза, как бы удивляясь тугодумию Куки, Стэнли стал старательно объяснять, щедро дополняя недосказанное живой жестикуляцией и мимикой. – Тип, о котором мы с тобой говорили. Он и его дружки сегодня в парке, ночью… Ну, ты понимаешь…

– Извини, Стэнли, но, кажется, не очень, – вынуждена была признаться Куки, опомнившись. – Ты можешь говорить по-человечески?

– Уф, ну ладно. Короче, тот тип, твой гробовщик, который извращенец-трансвестит, он и его милая компания сегодня собираются в парке. Так вот я тебе говорю, что это он и есть та самая Снежная Королева! И я сегодня собираюсь с ним посчитаться, – гордо и веско закончил Стенли.

– Никто никуда не пойдет! – отрезала Куки и заговорила самым убедительным тоном: – Это все просто догадки и притянутые за уши факты, никак не связанные друг с другом. Ты понимаешь, что нельзя подозревать человека в убийстве… убийствах, на основании только того, что он одевается не так, как ты.

– Ну да! Пусть он, значит, убивает себе на свободе преспокойненько. Только потому, что у некоторых слишком правильное понимание прав человека. И потом, чем же это не доказательство? Столько лет рядиться в белое тряпье, надевать парик и краситься как непотребная девка! От этого недалеко и до того, чтобы пачками душить маленьких детей и скидывать с крыш старых ведьм. Вот за это, кстати, ему большое спасибо! Что я еще и собираюсь ему высказать сегодня, когда пойду навестить его. Поэтому мое дело маленькое. – Стэнли, высокомерно поглядывая на Куки, отряхнул руки, изобразив Понтия Пилата. – Предложить. Не хочешь присоединиться, пожалуйста! Сами справимся…

– Сами? Стэнли, не вздумай никуда ходить, слышишь? Тем более со своей оравой. – Не зная, чем прошибить железную решимость на лице оппонента, Куки добавила: – Вы ведь так все испортите, сам подумай! Без доказательств нам нечего обращаться в полицию, никто и слушать не будет. А что, если ты ошибаешься? Что, если сейчас ты собираешься наказать невинного человека, а настоящий убийца, воспользовавшись этим, будет продолжать свое дело. Вспомни, сколько лет все это длится, сколько раз уже преступник ускользал! И как раз из-за того, что такие, как ты, находили ему замену.

Глава 23

Корки в последний раз взял за руки Хэтти. Вдруг он увидел ответ в устремленных на него глазах.

– Хэтти, ты… ты меня видишь? – не веря себе, спросил Корки.

Доктор повернул ее бледное лицо к свету и кивнул, заметив реакцию сузившихся зрачков. Мистер Ролли, перекрестившись, осторожно отодвинулся от девушки.

– Зачем, зачем мне видеть именно теперь?! – в отчаянии воскликнула Хэтти.

– Все в руках Господа нашего, – пробормотал доктор, покидая вместе с Корки друзей и продвигаясь в направлении эшафота.

Джек Хитч с сомнением посмотрел на более чем скромный наряд Корки, выглядевший откровенно бедным на фоне разодетого лорда Фергюса, заслужившего его благосклонный кивок.

Палач налакался спиртного не меньше, чем сами приговоренные, и сочетал в себе качества, казалось, несовместимые в пределах одного человека, – он выглядел одновременно и комично, и ужасающе.

В целом же он имел как раз тот отталкивающий и отвратительный всем добрым горожанам вид, которым они пугали детей. Его предшественник закончил на виселице, где исполнял свои страшные обязанности, и мало кто сомневался, что Джек Хитч достоин такого же славного конца.

На этот раз горожане могли полакомиться нечастым аттракционом. Постные, приевшиеся уже блюда в виде обычной казни преступников, которых вешали сразу по несколько человек, разбавило предстоящее четвертование.

Злоумышлявшего против короны должны были сначала повесить, но не до самой смерти. А затем вынуть полуживого для дальнейших страданий. Здесь-то Джек Хитч и намеревался показать все свое умение – ведь надо было точно определить, что повешенный в полной мере настрадался в петле, но при этом достаточно жив для продолжения мучений.

Корки будто сквозь сон слушал сэра Томаса. Как представителю Коллегии хирургов ему позволили пройти к виселице. Старый доктор в последний раз пытался убедить Корки самому воспользоваться настойкой опиума, которую они приготовили для Бетти.

– Теперь это надо использовать тебе, сын мой, – уверял доктор молодого человека. – Не спастись, но хотя бы не страдать. – Но Корки настоял, чтобы план спасения Бетти остался неизменен, и взял с сэра Томаса слово джентльмена, что тот спасет его подругу.

Первая из трех перекладин уже была заполнена: на ней болтались мальчишка с отцом в ногах и еще нескольких бедолаг. На их тела, как стая воронов, уже налетели представители Королевской коллегии хирургов и почтенной Компании цирюльников. Щедрые урожаи мертвецов, поставляемые больницами Святых Фомы и Варфоломея, были недостаточны для нужд этих двух славных организаций.

Вот настала очередь несчастной Бетти. Она, уже одурманенная настойкой, в полузабытьи, шатаясь, взошла к виселице и со странной улыбкой на бледных устах позволила палачу накинуть петлю на свою полуобнаженную шею, чуть ниже которой багровело клеймо «Клуба Серебряной Лилии».

Публика благоговейно замолчала, и отчетливо послышался треск деревянных перекладин, скрипевших под тяжестью повешенных.

Сэр Томас приготовился, чтобы снять Бетти сразу же, как только позволит палач, признав ее мертвой. Лишь бы успеть донести ее до кареты и произвести все манипуляции, необходимые, чтобы вернуть дыхание в ее легкие и кровь в ее сердце!

Тут раздался всеобщий вздох, и Бетти вытянулась, повиснув в петле. Корки бросился к ее ногам, делая вид, что оттягивает их к земле. Он старался по возможности облегчить вес ее тела и не дать переломиться позвонкам на шее.

Как будто услышав его молитвы, она, не шевелясь, замерла на веревке. Кровь отлила от ее лица, руки обвисли и, как плети, слегка покачивались вдоль бездыханного тела.

Порядком разочарованные слишком быстро прекратившимся зрелищем смерти почтенной воровки, зрители недовольно зароптали. Теперь они обратили свои взоры на следующего преступника. Благо им оказался эффектный и изящный лорд Фергюс, из сословия, являвшегося нечастым гостем на виселице.

На ритуальную фразу палача, извещавшего о смерти Немецкой Принцессы и исполнении приговора магистрата, никто не обратил внимания. Тут же на помощь Корки подскочил сэр Томас. Вместе они сняли тело Бетти с виселицы. Старый врач при помощи Ролли быстро понес девушку в карету.

Корки стал напряженно ждать условленного знака из-за занавесок кареты о результатах усилий врача. Каждое мгновение тянулось неимоверно долго, с такой неторопливостью стекая на эту площадь, с которой не стекает тяжелая капля меда по стеклу.

Время замерло, в прозрачном уже воздухе разгоревшегося дня застыли звуки и краски. Люди, не двигаясь, оставались в том положении, в котором их застигло это мгновение. С раскрытыми ртами и вскинутыми руками, с застывшими на лицах выражениями радости, ужаса или волнения.

Корки, не в силах поднять руки, даже шевельнуть пальцем или сомкнуть глаза, все стоял со взглядом, устремленным на карету, в которой сейчас происходило нечто, значительно превышающее по важности все, что его окружало.

Лишь снежинки, медленно кружась в танце, опускались на землю, пытаясь прикрыть своей чистотой все те ужасы, которыми люди очерняли ее лик.

Как только белоснежное покрывало опустилось на эшафот, забрызганный нечистотами и почерневший от крови, как только белым закрасило лица, осклабившиеся на горе и страдание – из окна кареты выплеснулся носовой платок сэра Томаса.

Тут же Корки был оглушен всеми шумами и грохотом площади, которые оставили его на несколько томительно долгих минут. Свет, цвет и звук мощным валом едва не сбили его с ног, дрожавших так, как они, вероятно, не тряслись и в момент совершения первых шагов в жизни.

Счастье волной захлестнуло Корки и исторгло из него страшный крик, перекрывший вой толпы. Изумленный палач оглянулся на внезапно сошедшего с ума человека, до этого момента бывшего самым спокойным из всех приговоренных сегодня.

Внезапно оборвав крик, Корки в радостном возбуждении гордо оглядел толпу живых и трупы, качавшиеся рядом… Переведя взгляд на ясное небо, он стал наблюдать за скорым бегом легких белых облаков в небесной лазури. Облака были так похожи на снег, только что прикрывавший землю, что отрывать от них глаза никак не хотелось.

– Ну что, дорогой сэр, теперь и ваша очередь пришла порадовать честных горожан! – благожелательно сообщил палач и подошел к молодому человеку, гулко топая по мокрому эшафоту.

– Изволь, старина, изволь! – весело ответил Корки оторопевшему Джеку. – Все что угодно и с превеликим удовольствием!

– Надо же, вон оно как! – еще более удивился палач. – Да, но хочу напомнить милорду, что придется вам после казни послужить наукам. То есть в смысле обойтись без погребения. Заплатили-то вы только за дамочку, про вас уговора не было.

– А это уж как вам заблагорассудится, почтенный. Поступайте так, как вам посоветует ваш кошелек и милейшая ваша супруга, – посмеиваясь, ответил Корки.

– Ага… Хм. Ну-ну… Так я, значит, могу приступать? – совсем растерявшись, спросил палач у Корки.

– Приступай, уважаемый, окажи такую милость, – уже оскалившись, сверкнул зубами Корки.

Глава 24

Куки в сопровождении Стэнли отправилась в парк. Пусть дома все уляжется… Если это вообще возможно. Жизнь Куки перевернулась вверх дном.

Она попыталась перечислить события, которые имели такие последствия: «Мама умерла; мама оказалась мачехой; мама сошла с ума; папа ударил меня; Кит не пришел в себя; я иду с буйным типом черт знает куда черт знает зачем. – Куки взглянула на фотоаппарат, который захватила, выбежав из дома вслед за Стэнли. – Я сошла с ума…»

Куки считала, что затея была лишена всякого смысла и обречена на бесславный провал. «Да, – кивнула она себе, – без вариантов». Ну и бледно же она будет выглядеть следующим утром перед Питером и Труди, когда придется извиняться за беспочвенные подозрения.

Чем ближе они подходили к парку, тем более густой и враждебной становилась темнота. Несмотря на отчетливое понимание, что это связано, скорее всего, с поздним временем, что район рядом с парком, а тем более сам парк освещались из рук вон плохо, Куки все труднее удавалось сдерживать нервную дрожь и озноб, сгустившиеся где-то в позвоночнике.

– Ну и ночка! – Похоже, Стэнли тоже чувствовал себя не совсем уютно.

Оттерев Куки, как только они подошли к кованым воротам парка, Стэнли первым ступил на главную аллею. Дальше они шли, стараясь как можно меньше шуметь.

Луна слабо просвечивала сквозь голые ветви деревьев. Размытые тени облаков торопливо проносились по звездному небу, ненамного изменяя степень освещенности окрестностей.

– Ну что, подруга, где-то здесь, – неуверенно оглянулся на Куки Стэнли. – Так, значит, план таков: по-быстрому оглядеться и завалить урода?

– Ни в коем случае! Никого заваливать у нас в планах нет и в помине! – Куки закатила глаза: «Ну и болван!» – Мы просто взглянем, что это за сборище, и есть ли вообще среди них Питер.

– …а если есть – завалить его! – подхватил Стэнли.

– Стэнли! Прекрати сейчас же. Во-первых, нам надо убедиться, выглядит ли он так же, как преступник, который совершил убийство в клинике. Для этого нам достаточно сфотографировать его.

– А это еще зачем? – подозрительно покосившись на старенький аппарат, спросил ее попутчик.

– Затем, что из всех улик у нас есть только свидетельские показания, – отрезала Куки. – И для полиции они ничего не значат, если не будут подтверждены опознанными фотографиями.

– Ага… А если он сам на нас бросится, тогда-то я смогу его завалить? – Стэнли хватался за соломинку.

Куки решила ее протянуть:

– Тогда можешь. Но только не насмерть. Нам его надо еще судить… короче, все как положено. – Заметив, как Стэнли поморщился при упоминании о суде, Куки задумалась, насколько она может положиться на этого отчаянного хулигана.

Через несколько минут, в течение которых они крались по ответвлению от основной аллеи, Куки и Стэнли одновременно услышали шум. Постепенно этот невнятный звук стал формироваться в дребезжание музыки, начав с низких ударных звуков, обозначивших ритмы, затем вырастая в более высокие ноты «I Will Survive» [38].

– Эй, подруга, а что во-вторых-то? – вдруг ни с того ни с сего заговорил Стэнли, испугав Куки до чертиков.

– Что?

– Ну, во-первых – улики. А что во-вторых?

– А. Ну я не знаю… там посмотрим, – нерешительно протянула Куки, мысленно пускаясь в дикие предположения, к чему приведет ее приключение с таким вот попутчиком.

Между тем они подобрались предельно близко к куску желтого света, прибитому к высокому фонарному столбу и полоскавшемуся на ветру, как мокрые простыни. Там было много людей, до того странно одетых, что Куки, не привыкшая к таким нарядам, смотрела во все глаза, разинув рот от удивления.

Только спустя несколько секунд она поняла, что именно ей показалось таким странным и неестественным, помимо буйства красок, перьев и пышных локонов, ни на секунду не вызывавших сомнений в их искусственности.

Все эти ярко разодетые люди были мужчинами. Кто больше походивший на обычных мужчин, кто меньше. А кто и вовсе создавал полное ощущение принадлежности к женскому полу. Но все равно все они, безусловно, были мужчинами.

– Я ж говорю, уроды! – беззлобно пробормотал Стэнли. И Куки подумала, что он вовсе не такой кровожадный человек, каким иногда хочет выглядеть и каким иногда действительно может показаться из-за своего невежества.

Все эти странные люди постоянно перемещались в пределах освещенной фонарем площадки, громко приветствуя друг друга, изображая поцелуи в щеки, не прикасаясь при этом к коже, чтобы не смазать густой слой косметики. Из-за толстого грима все они больше казались призраками клоунов. «Слет привидений клоунов», – прищурилась Куки.

– Смотри, смотри! – вдруг дернул ее за рукав Стэнли и кивнул, в нужную сторону направляя ее взгляд.

Пока ничего не заметив, Куки водила головой, вытаращив глаза. Так ничего и не увидела. В глубине души она была уверена, что никакой Снежной Королевы здесь нет и быть не может.

Тем более среди этих необычных раскрашенных людей – не может быть Питера с его большими руками, спокойными глазами и степенными манерами владельца похоронного бюро, которому скорбящие родственники могут доверить хлопоты последних проводов своих горячо любимых родственников!

Но он был здесь. Определенно и без всяких сомнений. Не сразу и не окончательно, но в рослой шумной блондинке с копной белоснежных волос Куки признала своего хозяина.

Блондинка была в ударе, она постоянно курсировала среди «подруг», целовалась с ними, пританцовывала и вообще создавала полное впечатление веселой и общительной участницы невинной вечеринки, устроенной домохозяйками в отсутствие своих супругов.

– Гляди-гляди, веселится вовсю! Да снимай же ты ее, вот тетеха! – С азартом охотника Стэнли подтолкнул застывшую как соляной столб Куки.

Тут Куки опомнилась и, достав свой фотоаппарат, стала наводить его на Питера, выжидая лучший кадр. Вот он остановился и на мгновение, посерьезнев, стал именно так, как было нужно Куки.

Склонив голову, Питер стоял и будто нарочно позировал своему тайному фотографу. Куки нажала на кнопку аппарата и одновременно с этим услышала грохот выстрела, едва не разорвавший барабанные перепонки.

Она, не отрываясь от камеры, смотрела на Питера, боясь, что картинка изменится, если она станет наблюдать ее своими глазами, а не в объектив старенького фотоаппарата.

Питер между тем, пребывая все в той же задумчивости, вдруг начал плавно, как в замедленной киносъемке, оседать на землю. Через пару секунд Куки все так же сквозь линзу объектива следила за ним, неподвижно лежащим на том самом месте, где он остановился незадолго до этого.

Как по сигналу, небольшой участок аллеи, освещенный фонарем, стал ареной стремительно разворачивающихся событий. Все участники сборища с воплями кинулись в разные стороны, и на их место высыпали люди в полицейской форме, тоже дико орущие что-то друг другу и тем, кто от них убегал.

Только Питер, безучастный к страшной суматохе вокруг него, лежал без движения. На его лбу растекалось пятно непонятной черной жидкости, которая зловеще поблескивала в свете фонаря.

– Кажись, каюкнули Снежную Королеву-то, – шепотом произнес Стэнли.

Переведя дыхание, Куки обрадовалась, что кроме нее есть еще свидетель этой дикой сцены.

– Сколько было выстрелов? – спросила она у Стэнли.

– Ну, пара-тройка точно…

– Одновременно?

– Н-н-нет… – произнес, задумавшись ненадолго, ее спутник. – Сначала один, потом еще два. – И уже более уверенно: – Да, точно, последние два почти одновременно. А что?

– Так. Угу.

– А вы что здесь делаете?! – раздался вдруг за их спинами раздраженный голос.

Подскочив на месте, как раненые олени, наблюдатели обернулись на гневный окрик. И столкнулись нос к носу с сержантом Тревеллианом.

Глава 25

– Какой прекрасный вид!

Корки передернуло от одного только звука голоса. Этот голос невозможно было спутать ни с чем. Даже в шумном многоголосье заполненной толпами людей площади он оставлял в воздухе четкий след, как змея, переползающая через пыльную дорогу.

– Братец. – Корки повернулся с ослепительной улыбкой к Аргайлу. – Как любезно и в высшей степени по-родственному явиться сюда в такой час!

– Ни за что на свете не согласился бы пропустить такое событие, – заверил тот. – Наконец-то ублюдок получает по заслугам и обретает свое истинное место.

– Как и подлый предатель, – вышел из-за спины Аргайла Крысолов.

– Прелестная компания, – скривился Корки, – крысолов и крыса.

– Мерзкий ублюдок, наконец-то я увижу твою смерть! О, как же долго мне пришлось ждать этого! – злобно выкрикнул Аргайл.

– Встретимся в аду, мой братец. Я, право, буду скучать без вашего очаровательного общества, так что постарайтесь тоже здесь не задерживаться, – парировал Корки.

– Как жаль, что тебя нельзя повесить дважды, щенок! Трижды! Какое облегчение знать, что благодаря моему родству с лорд-канцлером я лично отправил тебя и твою подружку на виселицу в ближайший день казни. Это даже слаще возможности проткнуть тебя собственными руками, насадить тебя на шпагу, как на вертел… – Безумный огонь пылал в сузившихся глазах лорда.

Несколько секунд они молча испепеляли друг друга взглядом. Сколько ненависти было во взгляде одного, столько веселого блеска во взгляде другого.

– А теперь оставьте меня, господа, – ровным голосом сказал Корки, – наслаждайтесь зрелищем.

Доктор, поджидавший Корки у самого эшафота, подал ему на прощание свою трясущуюся от старости и волнения руку. Вот и все.

Поднявшись на эшафот, Корки оказался над цветным морем толпы. Отсюда уже не особенно различались отдельные лица и голоса. Ровный гул стелился теперь у его ног, и тихо плескались волны людей у дощатого помоста.

Солнце залило верхние слои воздуха над площадью, оставляя в прохладном полумраке всех, кто стоял на грязных камнях, которыми была вымощена площадь.

Запрокинув голову, Корки, даже зажмурившись, все равно продолжал видеть синеву ясного неба. Вдруг он ощутил на шее колючую веревку и, резко открыв глаза, отшатнулся от темной бездны. Придя в себя, он увидел на месте этой бездны расплывшееся в улыбке лицо Джека.

Внезапно опора из-под ног Корки ушла, и страшная боль пронзила все его существо. Но эта боль, сколь ни была она бесконечно велика, – имела свое начало.

Огненное кольцо обхватило горло и отделило тело Корки, ставшего тяжелее, чем весь земной шар, ускользнувший из-под его ног, от головы, которую пронзил клинок ярчайшего света, затопившего разум.

Глава 26

– Итак, что вы делали в парке в это время? – с профессиональной терпеливостью, в который уже раз задавал свой вопрос сержант.

– Гуляли, – в один голос ответили Куки и Стэнли.

– Значит, сотрудничать с полицией не желаем… Так и занесем в протокол. – Пристально взглянув на странную парочку, полицейский тяжело вздохнул. Придется их отпустить.

– Да мы сотрудничаем! Отвечаем на все ваши идиотские вопросы, – сорвался Стэнли и крикнул уже в сторону огромного зеркала, занимавшего одну из стен камеры для допросов: – Уберите вы от нас этого болвана!

– Стэнли! – Куки испуганно одернула друга. – Может, вы объясните, что именно произошло? Сержант, мы правда ничего не делали и ничего не понимаем.

– Похоже, что так оно и есть… – устало вздохнул Тревеллиан и потер переносицу. Глаза его были красными. – Во время операции по аресту предполагаемого убийцы нескольких человек полицейскими был застрелен Питер Эммерсли пятидесяти шести лет, владелец похоронного бюро… в котором работает некая Каролина Мэтьюз, двадцати девяти лет.

– Почему вы застрелили Питера? – воскликнула Куки. – Почему вы вообще его заподозрили?

– Мы получили неопровержимые улики, и у нас есть свидетель… точнее, анонимный свидетель, но он готов дать показания на своих условия. – И, болезненно поморщившись, сержант добавил: – Никто не собирался убивать Питера Эммерсли, он погиб случайно во время перестрелки, которую спровоцировал…

– Вы хотите сказать, что чувак в парике и платье имел при себе оружие, из которого он выстрелил и тем самым вынудил нашу доблестную полицию проделать в его физиономии аккуратную маленькую дырочку? – язвительно осведомился Стэнли, встряв в разговор.

– Свидетель сообщил, что у подозреваемого есть оружие. Обстоятельства выясняются, подробности будут известны после патологоанатомической экспертизы и сверки табельного оружия с пулями в теле подозреваемого, – проигнорировав Стэнли и обращаясь только к девушке, продолжал сержант.

– Ах, так, значит, еще и не одна аккуратная маленькая дырочка! – обрадовался Стэнли, вынудив Куки шикнуть в его сторону.

– О результатах экспертизы мы сообщим всем, кто связан с этим делом. Даже в случае внутреннего расследования вам придется давать показания в суде.

– Вот черт! – Это не могло понравиться Стэнли ни под каким видом. Наконец Тревеллиан был отмщен.

– Да. Долгие, утомительные показания в скучном суде, – повторил Тревеллиан, вставая. – Из города ни на шаг. По первому требованию являться в полицию. Свободны. – И нехотя добавил: – Оба.

Переглянувшись со Стэнли, Куки поднялась с неудобного стула и устало повела плечами.

– А фотоаппарат?

– Приобщен к делу. Вернем, как только посмотрим, что вы там наснимали.

Куки в сопровождении Стэнли направилась к выходу из полицейского участка, куда их доставили для снятия показаний сразу же после ночного происшествия в парке.

– Ну и дела! – с энтузиазмом воскликнул Стэнли, шагая рядом с Куки, и после недолгого молчания оглянулся на девушку со смесью зависти и подозрительности во взгляде. – Ну ты, подруга, даешь! Почище меня насобачилась попадать в переделки. С тобой гляди в оба, враз влипнешь в передрягу с полицией и трупами. Весело живешь, вот что я тебе скажу!

– Веселюсь от души, – мрачно огрызнулась Куки.

Почти у самых дверей на улицу, где уже входило в свои права утро, их догнал сержант. Не дождавшись, когда на Стэнли подействуют его значительные взгляды, призывающие оставить их наедине, он сказал:

– Ну хорошо, вы, собственно, тоже участвовали… Мисс Мэтьюз, эксперты сообщили, что тормоза в вашей машине были намеренно испорчены. Подумайте (и серьезно!) над тем, кто бы хотел вас убить. Рекомендую подать заявление в полицию, мы начнем официальное расследование. Думаю, что все это связано. – Развернувшись на каблуках, он исчез в темных коридорах полицейского участка.

– Ни слова, Стэнли! – предупреждающе подняла руку Куки. Оставив остолбеневшего друга, она вышла на улицу в синее солнце. Сразу же влившись в поток спешивших по делам прохожих, Куки с ходу подхватила ритм.

Она шла по улицам города. Казалось, уже наступила весна. Остановившись перед знакомой дверью, она поняла, что пришла на работу. Ноги, не получая приказа от занятой напряженными раздумьями головы, привели ее привычным утренним маршрутом – на работу.

Двери оказались открытыми. Войдя с улицы, Куки сначала зажмурилась, привыкая к слабому освещению внутри помещения. С верхней площадки лестницы раздался странный звук. Попискивание, тонкий свист или… поскрипывание.

Куки, вздрогнув, вскинула голову, пытаясь рассмотреть во мраке неясную угрозу. Тут раздался голос настолько необычный, что Куки не сразу осознала, что он не является плодом ее воображения.

– Кто там? – спросила Труди.

Странно. От звука голоса этой женщины Куки вздрогнула, будто стояла под самым колоколом башни городского собора. Что бы это… голос. Какой знакомый голос. До сих пор Куки ни разу не разговаривала с женой Питера.

– Труди, это я, Куки. Можно мне войти к вам? – И, помявшись, добавила: – Мне надо вам кое-что сообщить.

– Куки, конечно, проходи. Как я рада тебя видеть! – Похоже, она действительно была рада приходу незваной гостьи.

Куки стала подниматься по лестнице к Труди. Та сидела в своей коляске и смотрела на Куки сверху, как птицы обычно разглядывают людей с деревьев или столбов.

Только теперь Куки пришло в голову задуматься, каким образом она сообщит этой непонятной малознакомой женщине, что ее мужа убили в сомнительном месте полицейские по подозрению в серийных убийствах?

И тут же облегченно вздохнула, сообразив, что, вероятнее всего, полиция уже известила жену о гибели ее мужа. Все эти мысли бурей пронеслись в голове Куки, и поэтому она совершенно не была готова к встрече с глазами Труди.

– Куки, ты пришла! Я очень рада. Чаю?

– Спасибо, – машинально ответила Куки, проходя вслед за слегка жужжавшей коляской дальше.

На кухне с белой безликой мебелью, лишенной всякой индивидуальности, на плите уже закипал медный чайник. Куки присела к столу с двумя приборами и принялась крутить свою чашку на блюдце, усиленно пытаясь припомнить, где она могла слышать голос Труди.

После первого же глотка Куки стало не по себе. «Странный привкус, – подумалось ей, – что это? Мелисса?» Легкое онемение сопровождалось жжением – а мята холодит.

– Труди… я должна вам сказать. Что-то, что касается вашего мужа… – неловко начала Куки.

– Если ты про то, что Питера убили, то я все знаю, – мягко остановила ее Труди.

– Позвонили из полиции, – с облегчением вздохнула Куки.

– Нет. Я просто знаю. – Труди задумчиво перекладывала с грани на грань замысловатую шкатулку, которую вертела в руках до этого. Золоченая инкрустированная перламутром коробочка тускло поблескивала в свете электрической лампочки.

Вдруг картинка перед глазами Куки резко изменилась. Все стало абсолютно белым. «Это что, потолок, что ли?» – подумала Куки. Потом его заслонила огромная гора.

– Труди, ты стоишь!

– Еще как. И хожу. Я не такая уж беспомощная, как ты думаешь. Как вы все думаете. – Труди рассмеялась.

Вот! Этот голос изобразил Кит перед тем, как его увезли в клинику: «Больше я тебя не буду целовать, а не то зацелую до смерти». Вот при каких обстоятельствах Куки впервые услышала этот нежный и ласковый голос!

– Знаешь, в общем и целом странно. – Труди внимательно посмотрела в лицо Куки и осторожно поправила прядь волос на бледном ее лбу. – Если бы не малышка Саманта, это ты могла бы стать той, самой последней. Тринадцатая девочка… Какие странные иногда коленца выкидывает судьба…

Ничего более страшного, чем смех Труди, Куки себе представить не могла. Кроме, пожалуй, осознания того факта, что она не может пошевелить даже пальцем. Тело совершенно не слушалось свою хозяйку.

– Объявление в газете, которую ты оставила просушиться на столе, я читала уже не в первый раз. И почему вы взялись спасать мальчика? Неужели ни разу не пришло в голову, что ему может быть хорошо там, где он находится, вместе со мной? Мне очень помогла ваша мать, Куки. Бесценная помощница – без нее я, возможно, не смогла бы задержать твоего брата у себя в гостях. Все эти таблетки и уколы, ах, какая прелесть эта ваша медицина!

Но сначала Мишель, потом ты, а потом и Питер, не сговариваясь, решили окончательно все испортить. А ведь как гладко все складывалось! Ты благоразумно погибаешь в автокатастрофе, как только выезжаешь за город. Мишель предусмотрительно остается слабоумной. И мальчик мой навсегда. У Кристофера не было бы ни одной нити, связывающей его и этот мир, ни одного якоря в вашей скучной гавани.

Но тут вмешивается противная девчонка Мишель. А глупый Питер никак не соглашается, чтобы я избавила нас от этого никчемного создания. Подумать только, он в своей отцовской любви заходит так далеко, что пытается угрожать мне! Мне! Он, жалкий червяк, чей век настолько короток, что я с трудом успела запомнить его имя.

Ну хорошо же. Один звонок в полицию, сообщающий имя Снежной Королевы, и вуаля! Я, скорбящая вдова, единоличная владелица доходного предприятия. Единственная опекунша слабоумной девочки. Думаю, через несколько лет Мишель вернулась бы в родные края – поумневшая, похорошевшая… А там, глядишь, Снежная Королева снова спасла бы от старости несколько маленьких девочек.

Вот уж никак не ожидала, что ты станешь свидетельницей блестящей операции в парке. Но согласись – обвести вокруг пальца полицейских, как слепых котят… Это я выстрелила, чтобы они стали стрелять в ответ и застрелили Питера. Согласна, гордиться здесь нечем, я всегда предпочитала холодное оружие. Или яд. – И она холодно улыбнулась.

Легенда гласила. Когда-то в королевстве кельтов, еще за тысячи лет до Дал-Риады и за тысячи лет до Альбы, лето длилось круглый год, люди жили по сто лет, а умирали молодыми и без боли.

От брака смертного короля Балэра и цветочной феи Этайн, вечно юной и бессмертной, родились две дочери – Брэнна Управляющая Снегом и Северным Ветром и Эйтлин Понимающая Язык Растений.

Пришло время, прекрасный король Балэр умер, а его жена живой сошла с ним в могилу и навеки была там замурована. Их дочери стали править королевством. Правили они по очереди, и когда королевой была Брэнна – наступала зима. Королева Эйтлин приносила с собой лето. Так появились времена года и остались навсегда.

Королевы-дочери в отличие от бессмертной матери были смертными, как и их отец. Эйтлин умерла, когда невидимая птица Мара сняла руну жизни со лба королевы.

А Брэнне предстояло еще жить да жить, ведь холод и снег продлили ей век. Однако судьба сестры испугала ее, и стала она думать, как избежать участи смертной Эйтлин.

На время лета Брэнна удалялась все дальше и дальше на север и возвращалась только с наступлением зимы. Много раз приходила Брэнна на могилу родителей и взывала к матери, спрашивая ту, как может она избежать смерти. Молчала прекрасная и вечно живая Этайн.

Тогда Брэнна в отчаянии обратилась за помощью к женщине-друиду Бирог. Та сказала, что есть только один способ – в полнолуние особой ночи выйти на берег священного Озера и дождаться, когда волшебная птица Мара с человеческой головой, забирающая у людей жизнь, прилетит напиться.

А когда Брэнна заморозит Озеро, Мара улететь не сможет, ибо даже птица Мара не может поднять целое озеро льда. В обмен на свободу птица исполнит любое желание.

Только коварная Бирог не сказала Брэнне, чего именно попросить у Мары, и та попросила лишь вечную жизнь, не упомянув о вечной молодости. Отныне Брэнна должна жить вечно – но старухой! Это было для нее страшнее смерти.

Прошел срок, и Брэнна выведала у сжалившейся над ней матери, что, для того чтобы жить вечно и оставаться молодой, она должна каждые пятьдесят лет забирать жизнь двенадцати девочек. И сейчас среди людей бродит бессмертная Брэнна – Снежная Королева.

Часть III

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

Куки всегда ощущала присутствие в своей жизни брата. Именно с его появлением сама Куки и родилась. Вернее, перестала быть растением и начала превращаться в человека.

Большой Снегопад стал разломом, который разделил ее жизнь на «до» и «после». Где-то в сердце снежной бури, все еще бушующей в разломе, остался красный колышек– ее потерянный брат.

Дальше Куки шла одна. Кит был маркером, который задавал масштаб вселенной Куки. Отныне и навсегда она измеряла расстояние между ним и ею сегодняшней. Той, которой она становилась с течением времени и по мере удаления от брата.

Кристофер оставался ровно на том же месте. В том же времени года. И сам он никогда не изменялся, оставаясь маленьким мальчиком. Куки же все время ощущала, как увеличивается по сравнению с ним. Как тело ее постепенно раздувает, а душу наполняют повседневные опилки жизни.

Поначалу она покрылась коростой горя. Казалось, вся ее кожа – это сплошная рана. Любое прикосновение к ней – вольное или невольное – причиняло страшные муки. Любое напоминание о тех событиях заставляло ее сочиться слезами, совсем как исходит соками дерево с раной на коре.

Постепенно кора грубела, рана зарастала. Долго потом облетали с нее струпья этой коросты. Долго она приноравливалась к своей ране изнутри и закрывала ее снаружи, наращивая все новые и новые слои покрова.

* * *

Исподволь пустые каждодневные заботы разбавили насыщенный и густой сироп из горя. Надуманные или насущные заботы промокнули сукровицу. Слова человеческие обветрили и отполировали рану. Куки стала такой, какой стала.

И вот теперь пришел ее час. Она почувствовала, как вихрь, больше похожий на сильное течение в жидком и гладком воздухе, подхватил ее и понес обратно. Туда, к самому началу, к маленькой точке в метели.

Там остался ее брат. Покинутый, потерянный и так до сих пор не найденный. Теперь Куки предстояло найти его. Теперь она знала все, что ей надо было для этого знать.

Куки чувствовала, как, по мере приближения к нему, меняется сама. Еще немного, и она снова стала девочкой восьми лет. Она брела в метели, увязая то и дело в глубоком снегу и прижимая к себе окоченевшими руками с чужими пальцами сокровище. Маленький детский ботинок.

* * *

Но вдруг она перешла невидимую границу. За эту волшебную стену уже не проникала метель. Воздух здесь еще больше стал походить на жидкость. Жидкий кислород.

Отныне уже не испытывала Куки никакого сопротивления, слегка оттолкнувшись от земли, она подпрыгнула да так и осталась висеть в этом необыкновенном воздухе.

Чуть пошевелив плечами, она поплыла дальше, к центру странного и тихого снежного сада. Здесь густо произрастали морозные цветы, какие появляются на стеклах зимними ночами. Цветы, не имеющие никакого отношения к ботанике, известной Куки.

То там, то сям росли пышные кусты с изумительно красными ягодами. Ничего подобного Куки никогда не видела. Заинтересовавшись, она подлетела ближе к одному из кустов.

Облетев вокруг, Куки с трудом оторвала заиндевевшие пальцы от ставшего железным ботинка и прикоснулась к рдеющей огнем ягоде.

Полированный блестящий шарик тут же осел на ее пальце обжигающей каплей крови. И хотя категории тепла и холода не действовали в этом саду, Куки поняла, что кровь эта настоящая, густая и жгучая. Растерев между пальцами каплю, Куки совсем иначе посмотрела на кусты. Сколько же здесь крови!

Между кустами, в густой хрустальной траве прогуливались мохнатые белоснежные курицы. Они деловито выискивали среди кружевных былинок ягоды, скатившиеся с кустов, и, запрокинув синие клювы вверх, проглатывали их, довольно кудахча. Ягоды то и дело с легким звоном падали им под ноги и гранатовыми бусинами выстилали редкостный узор на пушистом ковре снега.

Куки выдохнула возглас удивления и тут же заметила еще одну странность. Несмотря на то что в саду Снежной Королевы стоял такой мороз, что он потрескивал, наполняя воздух, как электричество, – от дыхания Куки не образовывалось ни облачка пара, как это обычно бывало в нормальном мире.

Отодвинув ветку очередного куста, Куки увидела просторный чертог. Идеально правильный, с ровнейшими стенами, как зеркала отражавшими всполохи северного сияния.

Пол чертога представлял собой совершенный круг. Смахнув рукой иней со льда на полу, Куки пригляделась. Под толстой стеклянной коркой внизу плескалась вода. Она постепенно темнела, жадно затягивая свет и взгляд в сине-зеленую глубину.

Подо льдом, в этих глубинах происходило какое-то ленивое движение. В попытке разглядеть, что же там такое творится, Куки не на шутку увлеклась и расчистила довольно большое окошко.

Бесцветный, ничем не окрашенный лед был настолько прозрачен, что, встав в середине расчищенного от инея места, Куки покачнулась от легкого головокружения. Ей показалось, что нет границы из толстого льда и что она парит над бездной зеленоватой воды.

Все же девочке так хотелось рассмотреть происходящее внизу, что она, поборов тошноту, закрыла один глаз, а другим пристально всмотрелась в дно. Там, несомненно, что-то было.

Меланхолично проплывавшие тени качались в глубине, размытые слоями воды. Вдруг Куки вздрогнула. К самому зеркалу льда с той стороны подплыла огромная толстая рыба и, покачавшись, нехотя повернулась к Куки своим белым брюшком.

Только это была вовсе не большая рыба. То была маленькая девочка. Ее русые волосы дымкой полоскались в воде, закручиваясь в кольца и снова выпрямляясь в мягкие побеги водорослей.

Прозрачная белая кожа с не смытыми до сих пор веснушками на коротком носике издавала свечение, которое тихой музыкой разливалось в воде и пробивалось даже сквозь толстый слой льда.

Пронзительные синие глаза Саманты уставились снизу на Куки, прожигая в той дыру от пят до самой головы. Из отверстия, образовавшегося в черепной коробке Куки, вырвался наружу отчаянный крик.

Теперь Куки уже видела, что вся глубина, вся толща зеленоватой воды густо заполнена продолговатыми телами тысяч и тысяч девочек. Стайками они плавали, то и дело цепляясь и путаясь синими пальцами в длинных волосах друг друга.

Поскорее засыпав колючим инеем страшное окно с потревоженными детьми, Куки выпрямилась и полетела дальше. Ей во что бы то ни стало надо найти Кристофера. Надо найти его до того, как он присоединится к этим бедным девочкам…

Он был в самом центре ледяного озера. Трещины мириадами ломаных линий уходили от центра к перифериям линзы льда. Мальчик сидел прямо на ледяном полу с мохнатым ковром белого инея и строчил цифры в своей черной потрепанной книжечке.

* * *

– Кристофер! Кит, как я рада, что нашла тебя, – воскликнула Куки, кинувшись к брату. – Милый мой, маленький мой мальчик… Пойдем скорее домой, мама нас уже ищет!

– Я не могу, – упрямо сомкнул брови Кит и продолжил бормотать про себя. – Я не могу. Простые числа… как же вас приручить? Где же система? Должна быть формула, я ее найду, непременно найду!

– Здесь так страшно, так холодно, – беспомощно пролепетала Куки тонким голосом. – Пожалуйста!

– Все равно нас отсюда не выпустят. Даже не пытайся. Я пробовал много раз.

– Детки, где вы? – послышался голос. – Отзовитесь!

– Молчи, – кинулся брат к сестре и закрыл ей ледяной ладошкой рот. – Это она.

– Ау! Я вас не вижу… – Говорила Голубая Фея.

Куки выдохнула, отчего рука Кита оттаяла. Это причинило ему боль. Он вскрикнул и отдернул ладонь.

– Мы здесь… мама! – всхлипнув, выкрикнула Куки. – Здесь! Голубая Фея оказалась совсем рядом, но водила руками, как слепая, с опаской переставляя ноги в васильковых башмачках.

– Здесь все совсем белым-бело, я не вижу вас, – приговаривала Голубая Фея, подслеповато щурясь в попытке увидеть детей, которые скорчились у самых ее ног.

Куки, не выдержав, сама схватила мать за руку и яростно потрясла ее, привлекая к себе внимание. Наконец, та остановилась и присела, наклонив свое лицо с алыми розами на щеках. Ее дыхание окутало детей голубоватой дымкой, которая, как лакмусовая бумажка, проявила их скорченные фигурки.

– Маленькие мои, бедненькие, бледненькие! – воскликнула Голубая Фея и, вынув из кармана легкие, как тополиный пух, шали из цветочных лепестков, набросила им на плечи. Покрывала благоухали лесными травами и садовыми цветами, они были такими же тонкими и невесомыми, как паутина, но дети в них сразу согрелись, будто их посадили на печку.

Кристофер огляделся, и Куки увидела, что он все понимает. Что он стал таким же, каким был прежде, еще до снегопада. Взявшись за руки, они встали и, получше укутавшись в волшебные пледы, шагнули навстречу Голубой Фее, в облако из теплой пудры пыльцы и желтого аромата нагретых луговых ромашек.

– Ну что, мои дорогие, пора домой, – улыбнулась им Голубая Фея. Куки услышала пение птиц и древний шум летнего леса.

– Не думаю, дорогая сестра, – раздался хрустальный перезвон голоса Брэнны.

– Не упрямься, сестра. Ты ведь знаешь, что уже проиграла. – Голубая Фея, оказывается, могла быть строгой.

– Не знаю, не знаю – задумчиво протянула Брэнна. – Куки, девочка моя, ты действительно хочешь назад, к своей… сумасшедшей мамочке?

– Куки, подумай, прежде чем ответить, – предупредила Голубая Фея.

– Нечего здесь думать, упрямая девчонка! – раздраженно перебила сестру Брэнна. – Отпусти мальчика и иди себе с миром. Ты, в конце концов, уже слишком стара для меня. А он останется у меня. Мне с ним не так скучно…

– Я… я не уйду без него, – твердо проговорила Куки непослушными от страха губами.

– Ну зачем тебе мальчик?! – окрикнула сестру Эйтлин.

– Затем, что он мне нужен, – огрызнулась Брэнна. И добавила уже почти просительно: – Ну что тебе стоит? Что он тебе, Геккуба? – Она даже подмигнула сестре.

– Затем, что я не Геккуба, – жестко прервала ее сестра. – Отпусти детей. Сейчас уже не то время.

– А что сейчас за время такое? Ну-ка поделись со мной, сестрица, – вкрадчиво проворковала Брэнна, подбираясь кругами к детям. Те, обхватив Эйтлин, прятались от нее.

– Не наше время, – умиротворяюще проговорила Эйтлин. – Наше время давно прошло. Как и время наших врагов…

– О! У нас есть враги, дорогая моя? – обрадовалась Брэнна. – И кто же они, любезная моя сестра?

– Забыла Крысолова и его испанский сапожок?

– Фу, какая ты вредная! – отшатнулась Брэнна. Вихрь острых снежинок серебристо взметнулся вокруг нее. – Надо тебе поминать эти ужасы…

– У каждого свои кошмары, – наставляла тем временем Эйтлин. – Отпусти этих детей, прошу тебя!

– Этих? Ну что же… – Брэнна задумчиво сомкнула свои синие брови. – Этих ладно, так уж и быть, отпущу. Идите, детки, – взмахнула она крылом своего кипенного рукава, – забудьте все.

– Умница, сестренка! – улыбнулась Эйтлин. – Идите… Куки, веди брата и не оставляй его потом.

– Куда, куда? – кричала Куки сквозь вихри холодных ветров.

– Куд-куда? Куд-кудах? – вторили ей снежные курицы, взбаламученные бураном.

– Идите медленно, – услышала Куки голос Эйтлин. Глаза открыть она так и не решилась. – Поглубже натяните пледы, и ни звука, умоляю вас!

Девочка обняла рукой брата и завернула концы шали. Но вдруг раздался злорадный хохот Брэнны, и непреодолимая сила отняла у нее Кристофера и унесла куда-то в сторону от внезапно отяжелевшего тела повзрослевшей Куки.

Глава 2

– И по велению королевы Англии, и Шотландии, и Ирландии, и графства Уэльс предписываем освободить барона Коркдейла и Уэстенберри, графа Аргайлского от оков и восстановить во всех правах.

Такой родной голос Денвера:

– Корки, вставай, ты свободен, брат. Вставай!

– Дуглас! Как я рад, что успел…

– Да успел. Благодарение Богу!

– Как я рад, что успел попрощаться с тобой, друг! Только что его повесили, и он испытал все муки перехода на тот свет. Только что он пережил все отчаяние прощания с мечтами, надеждами и близкими. И вдруг ему дается последний шанс попрощаться с единственным другом, об отсутствии которого он жалел в последний миг своего существования.

– Да, да, попрощаться и поздороваться! Друг, ты прощен, ты будешь жить!

– Как, я ведь на кресте!

– Ну и что? Теперь ты свободен! Палач, сейчас же освободить графа Аргайлского!

– Да я что? Раз по приказу…

Корки, все еще не веря, потирал стертые грубыми веревками запястья, которые освободил Джек.

– Вставай, друг, вставай. Надо скорее убираться отсюда. Честные горожане не особенно любят, когда их лишают десерта. Вот, держи свою шпагу. – И Денвер протянул другу трехгранный клинок, без которого Корки до сих пор себя не мыслил.

Но стоило только недавнему висельнику взглянуть на сверкающий камнями эфес, как холод неминуемости смерти вновь поразил его. Отведя глаза от оружия, протянутого Денвером, Корки медленно встал. Пошатнувшись на неверных ногах, тут же оперся о плечо друга:

– Клянусь, что никогда больше не возьму в руки ничего, что может приблизить смерть живого создания. Дуглас, я не хочу никого убивать… Никогда.

– Как пожелаешь, дружище, как пожелаешь. А сейчас пойдем. – И лорд Денвер кивнул сэру Томасу, подхватившему Корки с другой стороны.

– Кто позволил?! Стоять! – взревел подскочивший Аргайл.

– Оставь, Джорджи, – жестко приказал Денвер. – Тебе еще предстоит объясняться с лорд-канцлером по поводу того, каким образом приказ о казни Корки был подписан без ведома Совета. И не забудь сменить герб на своей карете. Аргайлом теперь стал мистер Коркдейл.

– Это не имеет никакого значения! Преступление совершено, и наказание не замедлит. – Брызжа слюной, Джорджи выхватил свою шпагу и приставил ее к груди Корки.

– С дороги, или клянусь, ты пожалеешь о своем рождении на этот свет. – Денвер рукой отвел клинок от сердца Корки и прошел мимо побелевшего Джорджи.

Глава 3

Темно. Сыро. Вдруг плоскость перевернулась, и все, что было внизу, стало наверху. Куки увидела себя на столе. Она попыталась сесть и встряхнула головой, фокусируя зрение. Сверху ее придавливал сырой ворох гладиолусов.

Издалека звучали тихие голоса. Голова страшно кружилась, ноги дрожали и едва удерживали ее ватное тело. Руки вовсе не слушались и висели жалкими, бесполезными веревками.

Ничего не соображая, девушка пошла в сторону от лестницы, за которой слышалась Труди. Куда девушка шла, она не понимала, но отчетливо осознавала, что если остановится, то тотчас же упадет и больше уже никогда не встанет. Она шла и шла, не представляя, что когда-нибудь выйдет из этого подвала.

Готические колонны поддерживали стрельчатый потолок. Листья… Они шуршали, едва послушные слабому сквозняку. Листьев было много, вероятно с прошедшей осени их сюда насыпало сквозь слуховые оконца под потолком. Высохшие листья были похожи на скрюченные кисти умерших. Плющ вился по стенам.

Но вдруг, за очередной колонной, открылась лестница наверх. Оттуда шел приглушенный свет и шум, какой бывает в больших пространствах, даже если они пусты. Это был зал кафедрального собора. Двери церкви распахнулись, и в темень и прохладу ворвался жесткий свет дня.

Но тут же в белом графитном свете образовалась черная мягкая фигура и поплыла навстречу Куки. Куки чувствовала страшный холод внутри, он примораживал ее кожу к костям и сковывал движения. Тошнота плотным комом стала пробиваться откуда-то снизу, из живота и вырываться наружу, раздирая горло и упираясь в нёбо.

Только бы дотянуть до человека, не спеша идущего ей навстречу, только бы успеть укрыться в кольце его рук, уже раскинутых ей навстречу! Но что же он так медлит, что же так невыносимо раздумывает перед каждым шагом навстречу ей?! Собрав жалкие остатки сил, Куки рванулась к нему сама.

– Куки! Наконец мы вас нашли! – раздался утробный голос сержанта Тревеллиана. «Тромбон приятен мертвецам, там-тарам-пам-парам… Значит, это он. Как хорошо!» – И поток горячей рвоты извергся из Куки на грудь Тревеллиана. Вслед за ним туда же рухнула освобожденная Куки, издав по пути блаженный вздох удовольствия.

В следующий раз Куки пришла в себя в больнице. Она поняла, что это больница, по особенному запаху стерильности и болезни, который витает в подобного рода заведениях. Его не могли заглушить даже цветы в нескольких довольно недурных букетах, стоявших на столике и подоконниках.

Телевизор на полке под потолком работал с выключенным звуком. По крайней мере так надеялась Куки. Ей не хотелось объяснять тишину тем, что она оглохла.

– Ночь… – прошептала она, обрадовавшись звуку своего голоса. Очень уж было тихо.

– Уже, – согласился кто-то.

– Кто здесь? – Она заметила в изголовье кровати мужчину, который сидел в кресле.

– Не волнуйтесь… Это я, Джеймс Тревеллиан.

– Кристофер?

– Все в порядке. Он пришел в себя. Ваш отец повез его домой.

– Труди?

– Ее упустили. Простите.

– Вы не смогли бы, – великодушно ответила Куки. Но смотреть на него она больше не рисковала. Хотя было ужасно любопытно, что же он здесь делал? – Ближайшие пятьдесят лет она здесь не появится…

– Гертруда Эммерсли исчезла. Мы попытались выяснить ее прошлое – оно, как оказалось, не существует… Да, мы раскрыли убийство вашей матери. Это сделал врач Инсайд-Хилл. Он уже много лет подделывал завещания постояльцев клиники, умиравших в ней. Видимо, они с Вильгельминой Мэтьюз что-то не поделили. Убийство он замышлял уже давно, и, по странному стечению обстоятельств, вы приехали именно в тот самый момент, когда он его осуществил. Совпадение… Мы, скорее всего, не обратили бы внимания на некоторые улики и признали бы случай самоубийства, если бы не вы. Вероятно, его ждет пожизненное заключение, повестку в суд вам пришлют.

– Это была моя мачеха, а не мать, – поправила его Куки.

– Хм-хм… Мы с вашим отцом по очереди дежурим у вас. Вам не повезло прийти в себя во время моего дежурства. Думаю, вам было бы приятнее первым увидеть отца, – извинился Тревеллиан.

– Мне ужасно приятно прийти в себя. Пусть ночью и без отца. А… знаете, зимой чаще умирают. Большинство ночью.

– Рождаются большинство тоже зимой, и тоже ночью. Вы не знали? – Сержант задумался.

Как странно. Странно было разговаривать здесь, с этим человеком. В такой час…

– Да… а, собственно, что со мной?

– Она вас отравила. Не знаю, как, но вам удалось выбраться. Мы проявили пленки, снятые вами в парке в ту ночь. На них была Труди. Это она начала стрелять, чтобы полиция, ну… убила Питера. – Он оглянулся в сторону двери, в которой появился отец Куки.

– А теперь отдыхать, – докторским голосом сказал сержант. – Для вас сейчас это самое важное.

– Я буду в коридоре, – подмигнул ей отец, недовольно проворчав что-то в адрес щенков, только и знающих, что отдавать распоряжения.

На следующее утро она была все еще очень слаба. Голова кружилась, правда, уже не с такой амплитудой, и подташнивало только слегка.

Капельницы вынули из вен, и Куки могла вволю шевелить руками и ногами, всякий раз как ей вздумается. Этим она и занималась, когда в палату, не постучав, влетела Роузи. Цветущая, живая и яркая, как всегда.

– Ой, какая ты смешная! – воскликнула она, только после этого Куки вспомнила про свое выражение лица и сменила его. – Надо же, как всегда!

– Ничего подобного! – буркнула Куки. – Обычно я еще смешнее.

– А мы решили навестить тебя вместе. Джеймс, – «Ого! да они уже на короткой ноге…» – не захотел отдыхать после ночного дежурства. Какая ты у нас героическая девушка!

– Кто бы мог подумать! – саркастично заметила Куки.

– У нас дурное настроение? Ну да это позволительно. – Роузи присела на край кровати и взяла Куки за руку. Та сразу же устыдилась своего поведения. Тем более что она все никак не могла понять его причины.

– Нет, просто голова болит, – соврала Куки и тут же пожалела, так искренне распереживалась Роузи.

– Я принесла тебе альбом и акварель, чтобы не скучала. – Роузи вынула из сумки обещанное.

– Довольно, Роузи, давай оставим Куки одну. Я думаю, ей надо отдохнуть. – Сержант взял девушку под локоть.

– Полицейские все такие зануды? – невинным голоском спросила у Куки Роузи, подчинившись и даже не пытаясь спорить. Куки, не удержавшись, прыснула в подушку. Она все еще продолжала улыбаться, когда все вышли из палаты.

Следующая неделя была одной из самых лучших за все последние годы жизни Куки. Больше всего ей нравилось, когда дежурил сержант. Они много разговаривали, даже ночами напролет. Куки врала, что у нее бессонница, а сама тайком выплевывала снотворное, которое ей приносила медсестра.

Никогда ни с кем она не разговаривала настолько открыто. Она и не знала, что может так много говорить, тем более о себе.

– Вот уж не поверю, что вы действительно такой себя считаете! – поднял руки в недоверчивом жесте сержант.

– И какая же я? – смеясь, заспорила Куки. – Наверное, вам лучше знать, вы ведь видите меня уже целых… постойте-ка, целых сорок три часа, с тремя перерывами.

Глава 4

Вособняке леди Фрэнсис царило лихорадочное оживление. Лорд Денвер, сопроводив друзей домой, тут же отбыл. Но вернулся довольно скоро.

Почти одновременно с ним прибыли курьеры с гербом самой королевы и в сопровождении невозмутимого дворецкого проследовали в апартаменты, которые занимал Корки.

Достойный дворецкий ничем не выдал бездну удивления тем фактом, что столь высокие послания адресованы всего лишь мистеру, безродному гостю леди Фрэнсис.

Впрочем, все дальнейшие события были не менее удивительными. Странная гостья – молодая, с золотыми волосами леди, судя по наличию при ней врача, больная, была помещена в соседние с Корки покои. Однако она почти сразу же пришла в себя и вполне была способна помыкать приставленными к ней горничными.

К обеду подоспели еще несколько гостей. В парадной зале накрыли стол для господ. Дождавшись, пока выйдут слуги, Денвер начал первым:

– Поедешь в Шотландию, Корки. Королева пока не готова видеть своего брата в Лондоне. Графство Аргайл – солидный кусок, тебе придется потрудиться, принимая дела… Надо же, кузен королевы! – Дуглас коротко оглянулся на Элизабет. – А вам, мисс… миссис, придется срочно покинуть остров. Достаточно ли у вас средств?

– Да, но нельзя ли остаться здесь?

– Ни в коем случае. Вам все равно невозможно вести здесь прежний образ жизни. А новую жизнь вы можете начать только в Новом Свете. Подумайте, – продолжал настаивать Денвер, видя упрямое несогласие в задумчиво опущенном лице Элизабет. – Вы едете туда по собственной воле, а не как заклейменная ссыльная. Сможете купить небольшое поместье и пользоваться всеми правами честной, уважаемой женщины. Здесь ни я, ни даже брат королевы ничем помочь вам не смогут.

Повернувшись к Корки, Дуглас продолжил:

– Грамоты, доставленные тебе сегодня от королевы, – прямой намек на то, что от тебя ожидают всяческой поспешности в отъезде и приеме графства. Посвящение в пэры произойдет на следующей сессии парламента, но до этого в столице показываться я не рекомендую. Надо дать улечься илу после шторма…

– Энгус… – начал было Корки.

– Из всех последствий заговора – твоя, к счастью несостоявшаяся, казнь. Но думаю, в Шотландии тебя примут как героя. По крайней мере там Джорджи будет вне твоей досягаемости. Не вздумай устраивать дуэли или другой глупости, надеюсь, дела тебе не оставят на них времени.

– Милый мой мальчик! – Фрэн радостно пожала через стол руку Корки. – Наконец ты стал тем, кем хотел! Ну а я, господа, отправляюсь в путешествие. Без Корки мне в Лондоне будет невыносимо скучно. Поеду в Европу! Лимоны, Везувий… Я уже приказала снарядить мою барку. Ты ведь меня проводишь, Корки?

– Да, разумеется, Фрэн. – Корки хмурился и вовсе не выглядел самым счастливым человеком в это утро. – Э-э-э… Пойду узнаю, как Хэтти.

Дуглас распрощался с друзьями, настоятельно напомнив, что этим же вечером им следует покинуть Лондон.

* * *

– Сэр Томас, что наша пациентка? – Корки бросился к врачу, едва тот успел прикрыть за собой дверь в комнаты Хэтти.

– Она уже пришла в себя. Но просила вас не пускать. – Сэр Томас отвел руку Корки от двери. – Ей сейчас нужен покой. Покой и затемненные окна, ее зрение еще не привыкло к свету, а солнце может повредить.

– Но отчего она не хочет меня видеть?

– Думаю, нам следует уважать желания юной леди. К тому же она совсем слаба…

Корки остановился. Прислонив разгоряченный лоб к прохладному полированному дереву дверей, он стоял, раскинув руки в проеме дверей, будто пытаясь сдержать напор непреодолимой силы.

– Хэтти просила меня взять ее в Виргинию. Она думает, что не пара графу. – Незаметно подошедшая Элизабет положила руку на плечо Корки.

– Что за чушь! – Корки сардонически скривил губы. – Я всегда был горячим сторонником неравных браков.

– Подумай, Корки. – Элизабет боялась затронуть гордость Корки, но все же продолжала: – Ты теперь граф, а она всего лишь дочь фермеров…

– Прежде чем продолжить свою мысль, Бетти, серьезно подумай, – предостерег Корки.

– Ну, как знаешь, в конце концов… – Встряхнув рыжими колечками, Элизабет новым тоном проворковала: – Леди Фрэнсис просила передать, что выезжает сейчас же, и, если ты желаешь проводить ее в порт, она ждет тебя в карете. О, Корки, умоляю тебя, возьми меня с собой, пожалуйста, пожалуйста!

* * *

– Ну, вот и все. – Леди Фрэнсис, свежая и в идеальном дорожном платье, с мушкой-«кокеткой» у уголка полных губ, просто сияла. – Я рада, что так удачно сложились обстоятельства. Прощай, мой мальчик.

– Ах, Фрэн, такие грустные слова. – Корки взял ее за руку в тончайшей перчатке. – Ты на самом деле не хочешь больше меня видеть?

– Когда-нибудь я навещу тебя, когда-нибудь, – легкомысленно махнула рукой Фрэнсис.

Чайки старались перекричать моряков, готовивших барку к отплытию. Элизабет стояла поодаль и, отвернувшись, незаметно переклеивала свою мушку «страстная» с виска на положение «кокетки». Заметив, что Фрэнсис и Корки уже пожали друг другу руки, она подошла.

– Элизабет, – Фрэнсис царственно кивнула.

– Миледи, – склонилась в реверансе Бетти.

– Я рада, что судьба не ошиблась, доверив тебе той бурной ночью… моего мальчика. – И скрылась в портшезе, который расторопные слуги понесли по трапу в корабль.

– Счастлива была помочь вам, миледи, – просияла Элизабет в ответ.

– В чем помочь? – Корки насторожился.

– Так, Корки, это… – Элизабет замялась, чем привела Корки в окончательную уверенность, что от него что-то пытаются скрыть, – это пустяк, и к тому же дело старинное уже…

– Элизабет! – строго и веско проговорил Корки.

– Ох, ну хорошо, хорошо, – надула губки Бетти. – В конце концов… Но знаешь, до сих пор сомневалась, что она понимает. Что за леди, настоящая королева!

– Не уклоняйся, дорогая, ты ведь знаешь, что со мной твои фокусы не пройдут, – совсем уж тихим голосом сказал Корки.

– Я скажу тебе, скажу, но давай сначала сядем в карету. – Элизабет проворно побежала к экипажу.

– Итак, – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, требовательно и властно произнес Корки, когда карета тронулась.

– Об этом знала только я и… как оказалось, миледи, – вздохнула Элизабет.

– Не тяни, – чересчур доброжелательно предупредил Корки.

– В тот день, когда леди Фрэнсис привезла в пансион своего сына, из церкви принесли еще одного младенца. Его положили на порог завернутым только в грязный фартук кухарки. И он… так плакал, так жалобно пищал, что я не выдержала и поменяла вас местами. Сынок леди умер, почти сразу умер, но мы боялись сказать мистрис Хэкни, ты ведь помнишь, как она не любила, чтобы ее будили среди ночи. И я подумала, что ничего страшного не случится, если заберу одеяло у мертвенького и отдам живому. А тот мальчик уже небось на небе с ангелами поет, и Отец наш небесный согревает его в своих объятиях.

– Ты хочешь сказать, что поменяла местами незаконнорожденного сына леди Фрэнсис и ублюдка кухарки? – мрачным голосом с расстановкой произнес Корки, не глядя в сторону Элизабет.

* * *

– Письмо лорду Денверу, графу Нортамберлендскому в собственные руки. Немедленно! – Вернувшись из порта, Корки был в таком дурном настроении, что Ролли предпочел укрыться в покоях Элизабет, изобретя насущную и срочную необходимость узнать подробности жизни всемирно знаменитой и неподражаемой Немецкой Принцессы.

Поэтому письмо принял дворецкий, с недавних пор дежуривший у дверей в кабинет брата самой королевы. Такие высокородные господа еще не удостаивали его личными и конфиденциальными приказаниями, и дворецкий был решительно настроен оказаться полезным столь сиятельной особе.

– Слушаю, – с апломбом поклонившись, отчеканил дворецкий, еще недавно проклинавший всяких нахлебников и дармоедов, которые не имели права на проживание в одном дворце с таким добропорядочным служащим, как он.

Дворецкий почти не удивился, когда спустя менее часа знатный лорд, член парламента и один из основных владельцев Ост-Индской компании не замедлил явиться пред светлые очи новоиспеченного графа. Еще бы, брат королевы и сын короля – это вам не шутки!

– Вас ждут, – склонился перед Денвером дворецкий и проводил лорда в кабинет Корки.

«Кто знает, возможно, моего властного голоса и таланта управляющего еще ждут Вестминстер и Холируд…» – серьезно стал раздумывать почтенный старикан.

Два часа высокородные господа провели, запершись в кабинете. Время от времени слышались громкие голоса и даже звук падающей мебели, но дворецкий никого и близко не подпустил в анфиладу, которой можно было пройти в кабинет.

Хотя видит Бог, как тяжело пришлось обороняться от навязчивого плута Ролли и чрезвычайно много о себе полагавшей особы с огненной, совершенно не аристократичной шевелюрой.

Наконец, джентльмены успокоились и приказали принести в кабинет бренди. Спустя две бутылки самого лучшего напитка, ценившегося на вес золота с тех пор, как Франция и Англия вступили в войну за испанское наследство, двери распахнулись, и изнутри проревели громогласный приказ: немедленно привести в кабинет мисс Хэтти.

После того как бледную девушку сэр Томас препроводил в кабинет, оттуда не слышалось ни единого звука в течение часа. Но вот двери открылись, и славный дворецкий стал свидетелем удивительного разговора.

– Значит, все решено? – Лорд Денвер, положивший руку на плечо Корки, возвышался над тем на две головы.

– Окончательно и бесповоротно, – качнул головой Корки и несколько неуверенно сделал шаг в сторону от друга.

– Это была бы самая большая из всех глупостей, которые ты до сих пор совершил. Тебе придется постараться, чтобы превзойти ее.

– Приложу все усилия, дабы не разочаровать тебя, Дуглас, – улыбнулся бледный Корки.

– Тебе повезло, что Хэтти согласилась. Иначе не избежать бы тебе снова Ньюгейта.

– Мне с рождения везло. – Корки сказал это так искренне, что никаких сомнений не возникло в том ни у кого из тех, кто присутствовал при разговоре друзей.

– Выезжаешь сегодня?

– Вечером.

– Ты упрямый черт, и я надеюсь, в аду об тебя обломает рога не один из твоих собратьев! Ну да ладно… Итак, значительная часть Аргайла закреплена за графами Аргайл. Лэрды подвластных тебе кланов уже извещены, готовься к горячей встрече.

Есть еще несколько земель, не меньших по значению и богатству, но далеко на севере, в горах Клайдсайда.

– То что надо…

– Еще одно «спасибо», и я сам отправлю тебя в преисподнюю, – всерьез предупредил Денвер. – То, что ты рассказал, не покинет стен этого кабинета. Катерина одобрила бы твое решение.

– Счастлив, что смог угодить леди. – Корки улыбнулся. Внимательно посмотрев в глаза Дугласу, он добавил: – Прощай, друг.

– До встречи, друг, – в тон ему ответил Денвер и, развернувшись, стремительно пошел прочь.

* * *

Элизабет должна была без промедления ехать в Ливерпуль, откуда отходил «Фаворит» – судно компании Денвера – в Новый Свет. Ей предстояло покинуть, возможно, навсегда Англию, в которой она обрела такую известность и пережила взлеты и падения, которых хватило бы на несколько жизней.

Теперь, с документами на имя почтенной вдовы, с довольно приличными деньгами и бумагами, свидетельствующими о капитале в одном очень уважаемом банке, она рисковала провести тихую и спокойную жизнь.

Все слуги были заняты сборами в дальнюю дорогу. Вечером одновременно выезжали несколько карет – Элизабет к кораблю в Новый Свет, Корки и Хэтти – в суровые края снежных вершин Клайдсайда.

Улицы Лондона уже погружались в сумрак, когда путешественники покинули особняк леди Фрэнсис. Путь обоих экипажей лежал на север. Элизабет в сопровождении Ролли, вызвавшегося помогать ей до отплытия в Виргинию, предстояло еще заехать за сыном.

В последний раз пожав руки, друзья расстались. Сэр Томас, стоя рядом с Денвером, смотрел вслед отъезжающим каретам.

– Жребий брошен, и запечатаны их судьбы, – тихо прошептал он.

* * *

Через несколько часов пути в кромешной тьме Джимми, правивший каретой, не заметил дерева, поваленного прямо посреди дороги, и экипаж с Хэтти и Корки перевернулся.

Оглоблей переломило шею возничему. Опомнившись, пассажиры бросили сундуки и коробки и продолжили путь верхом. Они надеялись добраться до ближайшего городка или деревни и отправить людей на место происшествия.

– Что случилось, Корки? – Хэтти на удивление легко переносила все тяготы этого пути.

– Тише. Я слышал что-то… в той стороне. – Он указал направление.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме шелеста листьев и резкого крика ночной птицы. На дорогах было неспокойно, и встреча с разбойниками могла произойти в любой момент, но так близко от Лондона?

– Вот вы где! Милая картинка. Не помешаю? – Глумливый голос нарушил тишину ночи.

– Джорджи! – воскликнул Корки. – Какого черта ты здесь делаешь?

– А где же Фрэнсис? Я думал, что она с вами и сможет насладиться правосудием… Я здесь, чтобы защитить честь семьи! Вызываю тебя на дуэль, и будь уверен, убью тебя, жалкий ублюдок. Все будет по правилам, клянусь честью… Вот же и Денни Пемброук здесь. Денни, где ты, болван!

– Я здесь… О Боже всемогущий! Корки! Мы видели ваш экипаж, вы целы?

– Сейчас будет дуэль… Денни, не смей падать в обморок!

– Ты смешон. Убирайся отсюда, я не могу вынести твоего присутствия в одном лесу, – почти простонал Корки.

– Очнись уже, Денни! – в нетерпении Джорджи пощекотал шпагой лорда Пемброука: – Ну, давай, говори!

– Ох, простите меня, Корки, э-э-э… миледи. – Он подслеповато щурился в сторону Хэтти. – Но я дал честное благородное… – оправдывался пришедший в себя Денни. На всякий случай он старался держаться от Корки подальше. – Г-г-господа… как там… бой должен продолжаться, пока один из вас не попросит пощады…

– Никто просить пощады не будет, – устало сказал Корки, бережно снимая Хэтти с лошади.

– Пощады не будет! – Джорджи уже встал в позицию. – Прохвост, ублюдок! Я убью тебя!

– Как, опять? – скучным голосом переспросил Корки, даже не глядя в его сторону.

Криво улыбаясь, он встал напротив родственника. Однако шпаги в его руках не было. Он стоял и молча смотрел на противника.

– Нет! Корки, нет, – умоляюще протянула к нему руки Хэтти.

– Не беспокойся, Хэтти. Никого убивать я не намерен. Надеюсь, хоть умру я хорошим человеком. – Усмехнувшись, Корки оглянулся на побледневшую девушку. – Я поклялся там… на плахе. Поклялся, что никогда не оскверню свои руки оружием. И никого не убью. Даже такое ничтожество, как мой горячо любимый братец.

– Слава богу! – успокоилась Хэтти. Она, сложив руки, села и больше не выказывала никакого интереса к тому, что происходило вокруг нее. Так она могла выглядеть летним вечером в своем саду, среди цветов и пения птиц.

* * *

Спустившись в свою роскошную каюту, Фрэнсис меланхолично наблюдала, как горничная распаковывает ее вещи.

Мэри вынула из сундука шпагу и, задумавшись, куда бы ее поместить, обратила взгляд на свою госпожу, затем положила оружие на стол рядом с тонкой кистью, затянутой в перчатку.

Странности хозяйки продолжали ее пугать так же, как и в тот день, когда дворецкий впервые определил девушку в личное услужение к леди Фрэнсис.

Путешествие предстояло недолгое, и уже следующим днем они ступят на берег Франции, чтобы проследовать далее в Италию… Мерно постукивая ноготком по золоченой инкрустированной пудренице, Фрэнсис задумалась, однако даже не вздрогнула, когда в каюту без стука осторожно ступил незваный гость.

– Что вам угодно, сударь? – холодно процедила она, когда Крысолов вышел в скудный свет, отбрасываемый свечой.

– Сударыня, Римская католическая церковь имеет к вам несколько вопросов…

– Передайте своей хозяйке, что я побеседую с ней в угодное мне время, – высокомерно произнесла Фрэн. Левая рука, скрытая фижмами от ее собеседника, нащупывала тем временем кинжал, спрятанный в богатых юбках.

– Не стоит затруднений, я помогу вам сказать все, что пожелаете, – любезно ответил Крысолов, осторожно доставая свою рапиру и не выпуская при этом из виду шпагу, лежавшую перед Фрэнсис. – Кровь невинноубиенных вопиет о правосудии…

– О! Всего лишь плоский саксонский клинок. – Она, улыбнувшись, легко парировала внезапный выпад Крысолова, мгновенно ухватив свою шпагу за гарду и направив клинок в сторону врага. – Давно пора уже перейти на трехгранный. – Фрэнсис ловко увернулась от финта и сама перешла в наступление.

– Итак, вы требуете правосудия? Оно будет вам оказано. По крайней мере то, на которое можно рассчитывать на этом свете. – Фрэн терпеливо вынуждала его открыть защиту, хотя долго это продолжаться не могло, слишком уж были неравными силы. – Что же касается полного правосудия, вам придется подождать до Страшного суда. – Наконец ей удалась обратная терция, и с победным криком она отшвырнула шпагу Крысолова в сторону.

Мэри, онемевшая от ужаса, забилась под кровать, но слабо вскрикнула, заметив сапоги еще одного посетителя, который подкрался к Фрэнсис со стороны двери.

– А теперь бросайте оружие, – мрачным тоном приказал Крысолов. – Не то мне придется привезти в курию его святейшества вас и вашу голову отдельно.

– Ваше счастье, что мы уже вышли в Ламанш… эта лужа несколько больше той, что мне когда-то довелось превратить в лед… – разочарованно усмехнулась Фрэнсис и отбросила шпагу.

* * *

– Защищайся, ублюдок! Я убью тебя так или иначе! – прорычал Аргайл, наставив клинок на Корки. – Я требую правосудия!

– Он безоружен! – Денни не мог поверить в вероломство Аргайла. – Джорджи, как можно!

Лорд Пемброук в ужасе отер пот снятым в забытьи париком и укоризненно почмокал толстыми губами. То, что происходило, ему очень не нравилось. Аргайл обещал, что все уладится быстро, и уже к ужину Денни сможет насладиться талантом своего повара.

– Итак, ангард! – Аргайл вскинул рапиру.

Вдруг он, вскрикнув, закатил глаза, и на его месте из темноты возник Ролли, с увесистым валуном в руках.

– Что… что тут у вас происходит?

– Роли, как ты здесь оказался?

– Я искал вашу милость сообщить, что больше не смогу быть у вас в услужении… А что? Мы только что видели карету, перевернувшуюся там, на дороге. Бедный Джимми, старина Джимми. Прости ему Господь за то, что он пытался отбить у меня Мэри.

– Что? Какую еще такую Мэри?! – Подоспевшая Элизабет сурово посмотрела на Ролли сверху вниз. Она значительно превышала в росте круглого Ролли.

– Э… Бетти! Я ведь просил тебя не выходить из кареты! Как ты могла оставить маленького Бенджамина одного?!

– Ничего! За тобой глаз да глаз нужен. Кто это тут валяется на земле? – Она подозрительно уставилась на растянувшегося в ее ногах Аргайла.

– Видишь ли, я его стукнул… по голове. – Ролли протянул камень, который до сих пор держал в руках.

– Угу… сама избежала участи каторжанки, так мне в муженьки достанется висельник!

– Что ты… что ты такое говоришь! – Испуганный Ролли покосился на тело, все еще лежавшее без каких бы то ни было признаков жизни, и поспешно отбросил камень в сторону.

– Все в порядке. – Корки проверил пульс у предварительно связанного Аргайла. – Ты его только оглушил.

– Уф! – отер взмокший лоб Ролли. – Спасибо вам, господин! Как я счастлив!

– Хм-хм… Муженька, значит. – Корки, подняв бровь, пристально взглянул на Элизабет.

– Да… Я тут, в смысле мы тут… – Бетти пихнула в бок Роли. – Да говори же ты!

– Мы надумали ожениться, – важно закончил тот, – и уехать, значит, туда. В Виргинию. Будет, стало быть, у меня большой дом. И много кур.

– Какие куры?! Мы будем заниматься хлопком! – тоном, не терпящим возражений, поправила его Бетти.

– Думаю, Ролли, тебе стоит довериться деловому чутью твоей будущей женушки, – серьезно сказал Корки.

После того как Денни увез раненого Джорджи, изрыгающего проклятия представителям его семьи (он дошел уже до прадеда и прабабки, когда наконец голос перестал доноситься до маленького лагеря), все молча сели вокруг огня. Корки осторожно обнимал Хэтти, которая дремала на его плече.

Утром, распрощавшись перед поворотом в сторону порта, куда далее следовали Бетти, Ролли и светлоголовый мальчуган, они направились в сторону Шотландии. Корки всю дорогу не выпускал Хэтти из рук.

Из Эдинбурга, запасшись провиантом, теплой одеждой и одеялами, они и нанятые ими проводники, почти ни слова не понимавшие по-английски, выехали к далекому озеру на снежной вершине Скеххалиона.

По мере продвижения на север все больше прояснялось угрюмое лицо Корки. Все дальше оставался свет с его заботами и правилами. Он уже не представлял себя в парике и сияющем камзоле.

Руки его огрубели от жестких ремней упряжи и холода. Волосы начали отрастать. У всех проводников были длинные, свободно развевавшиеся волосы, и суровые горцы с улыбкой следили за изменениями во внешности Корки.

Уважение же их он заслужил совсем не умением ловко управляться со шпагой (тем более что сами они были вооружены тяжелыми палашами), а тем, что обладал редким среди мужчин умением лечить людей.

Хэтти же вызывала у них неподдельный трепет и почтение. Между собой они называли ее «Та, Которая Видит Все» и не сомневались, что она дружна с эльфами и свободно говорит на волшебном языке.

Останавливались они в буроках, хижинах горцев, сделанных из торфяника и скрепленных глиной. Каждый вечер Корки собственноручно делал постель для Хэтти из вереска, укладывая стебли цветами вверх. Каждое утро она будила его своими песенками.

Все реже и реже попадались им населенные людьми места. Постепенно чувство гадливости, презрения и омерзения, которое Корки испытывал по отношению к себе, покинуло его.

Глава 5

– Куки, Куки! – Мишель была вне себя от волнения, но произносила каждое слово с театральным выражением и не забывала поправлять свои длинные локоны, которые развевались на весеннем ветерке. – Где же ты пропадаешь, мы не успеем собраться!

– Мы все распрекрасно успеваем, – не отрываясь от мольберта с наброском, на котором выписывала розовый лепесток на ветке цветущей яблони, ответила Куки. – У нас еще целый час, а идти до дома мамы всего двадцать минут. Пойди лучше проверь, как там дела у Кристофера.

– У него уже все готово. Я и говорю, что мы не успеем!

– Ну что мне с ними делать? – Куки обратилась к Джеймсу, невозмутимо позировавшему ей. Он сидел под яблоней в старом плетеном кресле и глупо улыбался. – И я очень прошу тебя оставаться таким, как я тебя начала рисовать. Ну вот чего ты улыбаешься, спрашивается?

– Спорим, она сейчас приведет всех, чтобы убедить тебя выдвигаться незамедлительно?

– Кит, Рэйли, скажите ей! – Мишель притащила Кристофера с отцом и, поставив их перед Куки, демонстративно сложила руки на груди.

– Пирог готов, – промямлил Кристофер, переминаясь с ноги на ногу и уставившись на свои ботинки.

– Ну ладно, – вздохнула Куки. – В благодарность за то, что ты не цитировал мне Шекспира ни разу за целый день, я, пожалуй, закончу прямо сейчас. Но учтите, это невежливо приходить в гости раньше назначенного часа!

– В день рождения все должны быть готовы к сюрпризам. – Мишель уже потянула за собой Кита. Рэйли, немного потоптавшись, угрожающе нахмурился в сторону сержанта.

– Ну и вас тоже приглашаем, раз уж вы здесь, – недоброжелательным тоном проворчал Рэйли.

– Спасибо, – все так же лучезарно улыбаясь, поблагодарил его Тревеллиан.

– Простите, пожалуйста, – выглянула из-за мольберта Куки, когда отец оставил их одних. – Не понимаю, почему он так настроен против вас…

– Ничего страшного, – успокоил ее сержант. – Он еще привыкнет.

КОНЕЦ

АРХИВ ПЕРСОНАЖЕЙ

Элизабет

Элизабет, Немецкая Принцесса. На момент начала повествования ей было около тридцати шести лет. Крайне обворожительная, высокая, статная и красивая женщина, полная сил, свежести и привлекательности зрелой красоты. Рыжие ее волосы завивались в бесчисленное множество колечек, обрамляя молочной белизны овальное лицо с длинными бровями вразлет и высокими скулами. Ее большой красивый рот, казалось, был создан для веселой улыбки и страстных поцелуев.

Эта физически развитая, здоровая женщина в расцвете лет была очень умна, ловка и обладала весьма быстрой реакцией, мгновенно принимая решения в трудных и опасных ситуациях, столь часто возникавших при ее роде деятельности. Ее умение очаровывать, мелодичный сильный голос, яркие голубые глаза могли обмануть самого архангела Михаила и ввести в искушение самого святого Иеремию.

Двигалась она легко, обладая природной пластикой, позволившей ей в свое время преуспеть в искусстве танца. Врожденное чутье, неистребимая вера в себя и свою удачу, уникальные актерские способности и талант перевоплощения помогли ей достичь доныне небывалых высот в тонком искусстве воровства и с полным правом именоваться лучшей мошенницей всех времен и народов. За исключением, пожалуй, только Нэн Холленд, неподражаемой и великолепной. До тех пор, пока ту не словили.

Внебрачная дочь воровки. Мать Бетти, эта несчастная женщина, чье имя история не сохранила, была приговорена к виселице. Она сослалась на живот, срочным образом забеременев от вора же из соседней камеры. Чем продлила себе жизнь на положенное число месяцев, а также обогатила свой тощий кошелек на несколько монет за услуги постельного свойства. Младенец же – прелестная, на удивление здоровая девочка – был отдан приходом женщине, державшей пансион для детей в пригороде Лондона.

Пестунье сей препоручали своих детей и состоятельные лондонцы, так как считалось, что детям полезно жить на свежем воздухе деревни, а не в задымленном многолюдном городе. Это имело смысл, однако смертность в пансионе миссис Хэкни была ничуть не меньшей, чем среди городских детей. Едва ли половина из препорученных ее заботам детей выживали, впрочем, в те времена это принималось за норму и властями, и родителями.

Девочка, доказавшая свою живучесть в грязной тюрьме, совсем расцвела в условиях пансиона. К тому же она с кровью матери усвоила привычку выворачиваться в самых неблагоприятных условиях.

Она редко бывала голодна, несмотря на все усилия служанок и самой миссис Хэкни, отличавшейся бережливостью, переходившей в скаредность. Причем частенько Бетти избегала наказания за воровство, удачно сваливая вину то на нерадивых служанок, то на забывчивость самой хозяйки.

Даже более того, она смогла уж неизвестно как заслужить высшую степень доверия крайне недоверчивой к людям хозяйки и достигла такого положения, что могла не беспокоиться о своем пропитании.

Хозяйка, будучи бездетной, прочила Бетти великое будущее своей преемницы на посту воспитания детей. Несчастная и не подозревала, что эта стезя отнюдь не является желанной для красивой и статной девочки.

Другие высоты манили Бетти. Она заметила, что многие дети, родители которых, разряженные в пух и прах, приезжали в роскошных каретах навестить своих отпрысков, значительно уступают ей в сообразительности и красоте.

Она не видела причин, почему бы ей самой не стать барыней, а не служанкой. Этой главной цели она поставила на службу все свои достоинства. Не щадя себя, она занималась танцами, пением и игрой на клавесине. Она соблюдала свое тело и одежду в чистоте, чего, кстати, было гораздо сложнее достичь, чем умения петь и танцевать.

Однажды Бетти была потрясена красотой и грацией леди, привезшей маленького мальчика к ее хозяйке. Леди была грустная и бледная, но самая прекрасная из всех виденных Бетти за короткую жизнь.

Возможно, эта неземная красота и подвигла Бетти на принятие эпохального решения стать барыней. С первого взгляда девочке стало ясно, что мальчик – не жилец на этом свете. Несмотря на значительно лучший уход, который гарантировала самая высокая плата, оставленная леди, он должен был уйти к Иисусу на небо. Опытная в этих делах Бетти оказалась права.

Отчасти из жалости к леди, видно сильно любившей сыночка, отчасти из желания и дальше иметь возможность наслаждаться время от времени прекрасным зрелищем высокородной дамы, Бетти подменила ребенка, когда однажды ночью тот скончался в своей колыбели.

Девочка принесла из другой, более бедной комнаты мальчика, походившего по возрасту и облику на почившего (им, по счастливой случайности, оказался младенец, принесенный приходским священником, а до этого подкинутый неизвестно кем к дверям церкви). Плутовка переодела его, умыла – в общем, сделала все, чтобы подмену не заметили.

Относительно прекрасной леди Фрэнсис Бетти питала вполне справедливые сомнения, а вот для хозяйки подмена прошла незамеченной. Она-то видела детей очень редко, переложив обязанности по уходу за ними на плечи служанок, которые в свою очередь использовали в этих целях самих сирот более старшего возраста.

Но поскольку мать промолчала и продолжила оплату, а самое главное – посещения пансиона – Бетти успокоилась. С этих пор она и взяла под свою опеку этого мальчика.

Она заботилась о его питании, она следила за его чистотой и ухаживала в его болезнях. Мальчик тоже едва не умер, но заменить его было уже некем, да и ввиду возраста просто невозможно. Поэтому Бетти приложила все свои умения, доброту, заботу и ловкость, чтобы спасти малыша.

Никаких определенных планов по поводу его использования в будущем у Бетти не было. Однако постепенно она стала ухаживать за ним просто оттого, что всем сердцем к нему привязалась.

Никто, кроме нее, не знал, что это был безродный, никому не известный подкидыш, а не сын графини. О титуле леди Фрэнсис Бетти узнала в скором времени и воспылала совсем уже огромной любовью к чудесной даме. Общаться с ней лично, разумеется, бедной сиротке не довелось, но то, что у них была общая тайна, сильно поднимало собственную персону во мнении Бетти.

К тому же малыш рос таким умненьким, таким потешным в своем стремлении быть самым лучшим, что не любить его не было решительно никакой возможности. К сожалению, дети росли. Корки, маленького мистера Коркдейла, отдали в математическую школу, куда девочкам идти не позволялось.

У Бетти появились свои заботы. Ей надо было осуществить свои планы стать барыней. Но время от времени они с Корки встречались, и каждый раз они обнимались и целовались, потому что в целом свете не было у них никого роднее друг друга.

Тем не менее она никогда не говорила о своей роли в судьбе Корки. И всей душой разделяла его восхищение и любовь к прекрасной леди Фрэнсис. Что вполне устраивало Корки и вписывалось в жизненные принципы Бетти, считавшей, что богатство и красота сами по себе достойны всяческого уважения и почитания, наряду с обычными человеческими добродетелями.

Тем более что эта леди действительно хорошо заботилась о воспитании Корки, тратя большие средства на его образование и содержа его как настоящего барчука. А большего Бетти от нее получить и не рассчитывала.

Поэтому, успокоившись насчет своего маленького братца, чья судьба казалась вполне устроенной, она занялась своими собственными делами. Для начала она добилась расположения одного лакея, выманив у него достаточно денег. Соединив их со своими сбережениями, она смогла обзавестись гардеробом, приличным для молодой, состоятельной вдовы, и сняла скромную, но хорошую квартирку в Чатни.

К несчастью, став любовницей состоятельного и знатного господина, Бетти потеряла честное имя, родила прелестного мальчика и, сдав его на попечение деревенской жительнице (чего когда-то клялась не допустить со своим ребенком), она связалась с женщиной, которая и научила ее нехитрым премудростям карманницы-воровки.

Благодаря своей ловкости, небывалому везению и тому, что никому и никогда не доверяла, она постепенно стала накапливать денег для своей жизни, питая надежду выйти когда-нибудь за хорошего человека и зажить тихой и спокойной жизнью честной, уважаемой женщины.

Да и возраст уже был серьезным. Нет, Бетти выглядела еще очень привлекательной, но сердце ее все сильней екало в груди, когда она совершала свои аферы. А для воровки это самое последнее – идти на дело и представлять виселицу или Ньюгейт. Этого она страшилась больше всего – закончить свои дни так же, как ее мать.

Однако соблазн стать еще богаче был пока непреодолим. И поэтому она снова и снова выходила на свой опасный промысел, стараясь не повторяться и не работать в одних и тех же районах.

До сих пор ей фантастически везло. Ни разу ее не ловили. Ни разу она не подвергалась действительной опасности быть схваченной с поличным или узнанной своими многочисленными жертвами. Она старалась не жадничать, не зарываться и никому никогда не доверялась.

Речь подсудимой

Священник (тоже честный человек, скажу я вам!) пытался наставить меня на путь истинный. Знаю я, чего он на самом деле добивается. Слышала, сколько посулил он процентов с книги о моей несчастной судьбе этому одноглазому чудовищу. Мне отлично известно, что они выманивают сведения о жизни всех, кого собираются вздернуть, и наживаются потом на их смерти. Стервятники.

Нельзя никому верить на этом свете. Никому. И внутреннему голосу, который твердит вопреки разуму, что, может, все обойдется на этот раз, тоже нельзя доверяться. Я это сделала в одну злосчастную минуту, и вот смотрите, что из этого получилось!

О, это ужасно! Все мои предположения о Ньюгейте не оправдались. Я думала, что это ад. А оказалось, что гораздо страшнее. Я думала, что нет ничего отвратительней смерти, но ожидание ее в этом кромешном ужасе стократ хуже. Как я теперь сожалею о том, что не послушала себя и Корки.

А ведь он за день предупреждал меня и так умильно упрашивал оставить мое ремесло, что я сказала себе: «Все, хватит, это в последний раз. Действительно в самый последний раз».

Уж больно Корки мне напомнил мои молодые годы, когда, совсем еще крошкой, я ухаживала за ним, учила его всему тому, чему должна была бы учить своего маленького сыночка, оставшегося теперь сироткой.

Что сделается с моим сыночком, когда некому станет платить той женщине за его пищу и кров? С виду-то она вполне добра и приветлива, и малыш мой привязался к ней, а ведь дети чувствуют хорошее отношение.

О, они все чувствуют! Никто не говорил маленькому моему, что я его мама, а как он бежал ко мне всякий раз, когда я навещала его, как поворачивал ко мне свое личико, как крепко его тоненькие ручонки обнимали меня за шею!

Теперь только пеньковая веревка и обнимет меня. Как страшна смерть, и именно такая. Господь по справедливости воздает мне за грехи мои. Но не совсем, о нет! Я никого не лишила жизни, даже никого не лишила последнего куска хлеба или последней возможности пропитания. Я брала только то, что по рассеянности или разгильдяйству мне подсовывалось под самый нос.

И поделом было нерадивым слугам, оставлявшим без присмотра прилавки, корзины с добром или вещи. Поделом было рассеянным хозяйкам и распутным лавочникам, грешившим в задних комнатах, оставив на разграбление свое добро. Поделом кабатчикам, выставлявшим свое серебро напоказ и не следившим за мальчишками, должными убирать его со столов после посетителей.

Теперь за них всех расплачиваюсь я. А ведь я такая же жертва, как они сами. Может даже, я пострадала еще больше. Их матери не рожали их перед собственной казнью, изрыгая хулу на небо и справедливый суд. Не передали их в младенчестве из одной тюрьмы в другую – к злобной и жестокой женщине, мучившей безответных малюток.

Нет! Несправедливо со мной обошлась эта жизнь. Ни у кого нет большего права роптать на жестокий рок, чем у меня, бедной и несчастной. Я только и делала, что пыталась выжить в этом суровом мире. Разве есть моя в том вина, что мне хотелось жить? Разве виновата я, что не умерла при моем несчастливом рождении или пережила трех моих несчастных мужей? О, горе мне, горе!

Если бы не Корки, я бы сошла с ума в первый же день пребывания в Ньюгейте. Да благословит его Господь за то, что он помогает мне. Даже если ему не удастся меня спасти (да и кому удалось бы, безумная?!), он уже отплатил мне за все добро, которое ему сделала я, тогда, в те далекие дни! Никто не относился ко мне лучше, чем он, этот бедный маленький подкидыш.

Беседа

– Бетти, скажи, ты считаешь, есть Бог и Божественное провидение?

– Я искренне верю в Бога нашего Иисуса Христа и всех его святых. И в справедливость и Провидение тоже. Но не со всеми оно поступает по делам их. Меня никак нельзя казнить. Нет, о нет!

– Разве ты не грешила?

– Кто не грешил? Но всегда это было вынужденно, а не по велению сердца.

– Детство и правда было тяжелым?

– Корки многого не знает, а ведь он считает это время самым жестоким в своей жизни. Сколько мне пришлось мерзнуть, сколько вынести позора и унижений!

– Расскажи, как тебе удалось войти в такое доверие к хозяйке пансиона?

– Это была страшная женщина, вот кого надо в Ньюгейт навечно! Она совратила меня. Нам, девочкам, приходилось спать в одной постели, и мы привыкли к таким играм, но одно дело, когда грешат дети, невинные и несчастные, которым всего-то и хотелось, что согреться и получить капельку любви от такого же несчастного создания. А другое дело, когда ребенка заставляет этим заниматься взрослая женщина, в чьей полной власти он находится.

– Это ужасно и печально. Как тебе удалось выжить самой и спасти Корки?

– Поистине чудом. Что-то проснулось в сердце этого дракона, видимо, и у них бывает сердце. Она стала бояться меня, ей стало стыдно за грехи ее. Возможно, такое влияние на нее оказал удар, который она как-то перенесла. После этого она стала просить у меня прощения и даже дала немного денег. Но я уже стала к тому времени совсем взрослой и не позволила бы вертеть собой.

– А зачем вообще тебе понадобилось спасать Корки?

– Мне стало невыносимо жаль это бедное создание. Ведь, если бы не я, смерть его была бы неизбежной. Несчастный сынок прекрасной леди, на которого я заменила Корки, был в куда лучших условиях, хотя тоже и внебрачным, так какая ей разница, ее ли сын пользуется благодетельством или совсем другой мальчик. Только не верю, чтобы она не почуяла подмены. Нет, не такое у нас, матерей, сердце. Ума не приложу, зачем она продолжала делать вид, но, видимо, ей это было нужнее, чем правда.

Корки

Корки. Уильям Коркдейл. Молодой человек, двадцати семи лет. Худой, жилистый. Темные глаза круглого рисунка, тонкая переносица, короткий нос. Темные волосы коротко пострижены – в те времена мужчины носили парики. Иногда заметна хромота (его подкинули к дверям прихода уже с переломом бедра), нога постепенно залечена.

Маленький рост и худоба объяснимы как плохой наследственностью (ведь его родителями были служанка и вор), так и жестоким недоеданием в младенчестве. В те времена богачи, аристократы, питавшиеся отменно и самыми лучшими продуктами, были заметно выше ростом, чем простые люди.

Подвижные черты лица, горькая складка у губ. Вообще, на его лице постоянно присутствует сардоническая мина, которая сменяется только томным, скучающим видом. Его Корки принимает, находясь в обществе.

Корки побаиваются и за острый язык, и за виртуозное владение шпагой, на его счету несколько дуэлей, не доказанных благодаря его ловкости и везению, иначе не избежать бы ему виселицы.

Очень сильные кисти рук, натренированные постоянным фехтованием. Левша, но шпагой владеет обеими руками. На правой кисти руки шрам, тянущийся от большого пальца к запястью, – типичное ранение для фехтовальщика.

Двигается медленно даже в бою, растягивает движения и приволакивает ногу, создавая ложное впечатление усталости. Походка плавная, скользящая, «кошачья».

Внимательный взгляд его темных глаз из-под полуприкрытых век настораживает действительно сообразительных окружающих, внушая тем мысль о скрытой силе и недюжинном уме.

Зубы белоснежные, вообще, он отличается необыкновенным для того времени пристрастием к чистоте, как медик и как ребенок-сирота, особенно ценит отсутствие грязи. Так же родом из его бедного детства любовь к дорогой одежде. Почти все деньги, разными путями попавшие в его руки, превращаются в предметы туалета.

Отличается экстравагантными вкусами, предпочитает французские фасоны и ткани, одним из первых надевает новинки моды. Табак употребляет курением, что считается в некоторых кругах моветоном.

Является завсегдатаем лондонских кофеен, в которых принято играть по-крупному. Это один из источников его доходов. Также находится на содержании у нескольких аристократов, каждого из которых считает возможным отцом. В матери он уверен более.

Считается, что он незаконнорожденный сын леди Фрэнсис, баронессы Кингстон, графини Мансфилд, носительницы графского титула Аргайл, рожден той от неизвестного отца, поэтому имя Коркдейл (семейный майорат без поместья) Корки носит не совсем законно. Родив его, леди отдала ребенка на воспитание к доброй женщине с хорошей репутацией – еще бы, больше половины отданных ей детей выживало!

Леди исправно платила за содержание и воспитание малыша. Ей это почти ничего не стоило. И несмотря на болезненность, он выжил и стал проворным, ловким, хотя и щуплым мальчиком. Он был слабее и меньше ростом всех своих сверстников, но благодаря заботам миссис Хекни, а в большей степени заботам маленькой Элизабет, он выжил.

У миссис Хекни была еще и школа, которую посещали мальчики из довольно знатных семей Лондона. Особенные успехи юного Корки в точных и естественных науках позволили гордившейся его достижениями наставнице рекомендовать леди Фрэнсис отдать его в математическую школу при госпитале Христа.

Нигде в то время лучше не преподавали навигационные науки, как в классе Захарии Конрада Уффенбаха. Там же любознательного молодого человека приметил и взял себе в ученики известный медик сэр Томас Эддингхем.

Так и поселилась в душе Корки любовь к этим двум дисциплинам. Но не только в них он преуспел. Ему, как никому другому, удалось отличиться также в сложнейшем деле приобретения врагов.

Дело в том, что мальчики, вместе с которыми он посещал школы, были знатными и признанными детьми известнейших фамилий. Были там и представители Аргайлов, к семье которых принадлежала леди Фрэнсис.

Некоторые из родственников не обращали внимания на Корки, некоторые, сами будучи всего лишь младшими сыновьями, держались на равных с ним, но один из них – молодой Джорджи, питал истинную неприязнь к бастарду, выросшую в лютую ненависть, по мере того как росли успехи Корки в науках.

Это были самые тяжелые для Корки времена, тогда он еще не научился защищаться. Однако постепенно уроки фехтования, которые посещали все мальчики, стали приносить свои плоды в плане повышения самоуверенности Корки и способности его защищаться от недружелюбия старших товарищей.

Учитель фехтования Генри д’Анджело (сын знаменитого Доминика Тремомондо), имевший свою школу в центре Лондона, питал особенную привязанность к талантливому ученику и давал тому уроки отдельно, обучая его тонкостям, недоступным большинству его учеников.

А в Оксфорде Корки, достигший больших успехов, чем все стальные, преуспел и в поисках истинных друзей. Таковым стал Дуглас Денвер, граф Нортамберлендский. Это был вполне состоявшийся молодой человек, введенный в титул еще при рождении, женившийся в возрасте четырнадцати лет и начавший управлять огромными поместьями и состоянием еще при жизни деда с самого юного возраста.

Денвер был уравновешенным, наделенным всеми благами и талантами молодым человеком старше Корки на семь-восемь лет. Несмотря на все богатства в его глазах жила какая-то горечь, и голос выражал скорее усталость, чем довольство столь завидным для многих его товарищей положением.

Сойдясь на почве любви к математике, молодой граф и незаконнорожденный Корки вместе посещали лекции сэра Исаака Ньютона, уроки фехтования д’Анджело и впоследствии даже поселились в одном корпусе Оксфорда.

Вскоре, в немалой степени благодаря влиянию Корки, лорд Денвер примирился со своим дедом, своим положением и определенностью будущего, сулившего ему пэрство, политическую карьеру и огромнейшие прибыли с капиталов и поместий, оставленных ему в наследство.

Рецензия Корки на историю своей жизни

Право, это скучно – рассказывать о себе. История жизни, не занесенная в семейную библию, не должна быть источником вдохновения, как я считаю.

Матушка моя получается в вашем рассказе не особенно положительной героиней. Тогда как я преклоняюсь перед ней, люблю всей душой и благоговею. Думаю, что редкая женщина способна на проявление такой смелости и отваги, на которые решилась она.

В ее семье не принято рожать детей вне брака, знаете ли, тем более признаваться в этом столь откровенным способом. С малых лет я имел возможность получать образование и пользоваться почти всеми правами, которыми наделены мои более удачливые сверстники, и все благодаря ей. Не ее вина, что миссис Хекни отличалась такой жестокостью во взглядах на воспитание и содержание препорученных ее заботам детей.

Вместе с нами воспитывались и дети из многих знатных фамилий, правда, отношение к ним, надо признать, было куда более гуманным. Но я ведь бастард, и, право, то, что я выжил, уже большая удача. Удача и заслуга Бетти. Вот поистине благородная душа, она ничего не выигрывала в своем печальном положении, когда оберегала меня и опекала, неоднократно спасая мою жизнь, ей я обязан тем, что живу. Я ценю ее как самого верного друга.

Иногда я опасаюсь за нее, но она действительно умная и ловкая особа. Я знаю, как нелегко в этом мире таким, как она и я, поэтому ни в коей мере не осуждаю ее за образ жизни и способы пробиться в люди. Для женщины сия задача втрое сложнее, чем для мужчины. Любой, кто причинит ей боль или малейший вред, почувствует на вкус сталь клинка.

На свете есть всего несколько людей, ради которых я пожертвовал бы многим. Леди Фрэнсис, моя милая матушка, взбалмошная и ветреная красавица. Моя бесценная подруга, озорница Бетти. Дуглас Денвер может всегда рассчитывать на мою верную шпагу. Малышка Хэтти. Хэтти… Сама нежный цветок, как и ее подопечные. Невозможно себе представить, что такие хрупкие создания могут родиться от обычных людей. Ее печальная история может тронуть самое каменное сердце, я испытываю к ней смесь странных чувств – отеческих, покровительственных и еще… Вместе с тем я уважаю ее, как никого другого. Мне бесконечно жаль ее.

Вы говорите, что Джордж Аргайл ненавидит меня. Пожалуй, если бы эта слизь была способна хоть на какое то чувство, я бы согласился. Но этот человек, если его можно так назвать, скорее в силах летать, чем чувствовать что-то сильнее тривиальной изжоги от несварения. Тот, кто издевается и физически измывается над более слабым, – не заслуживает ничего, кроме презрения, и я его презираю. Впрочем, так же, как и большинство остальных представителей так называемого высшего света.

О, я много вращаюсь среди них, они не считают необходимым скрывать от такого ничтожного человека, как я – без титула и земли, – свою низменную сущность, переполненную пороками и слабостями самого отвратительного толка. Никакого сожаления к ним я не испытываю, обирая их за игорным столом или убивая на дуэли.

Отлично знаю, что сам ничем не лучше их. Но и не хуже, клянусь честью! Эти ленивые, ничтожные людишки не дают себе труда озаботиться собственным образованием, имея для этого все возможности. Подлые, жалкие и никчемные распутники.

Мистер Ролли лучше любого из них – будь у него хоть малейшая возможность, он никогда не стал бы вором. Хотя нет, он, возможно, и стал бы. Человеческая природа такова, что плут всегда останется плутом.

Но, по крайней мере, его я уважаю больше, чем ленивых свиней, просаживающих свои состояния и пропивающих свое здоровье в многочисленных тавернах. Все эти глупцы только того и заслуживают, чтобы их карманы облегчили, а их бока не менее основательно намяли.

Да, я ненавижу. Но есть и то, что доставляет мне удовольствие. Математика. Цифры для всех одинаковы. Четырежды четыре дают одинаковое множество как для вора, так и для барона. Чистый, сухой и холодный мир цифр – самое прекрасное впечатление от моего детства. Учеба единственная давала мне надежду жить, как и встречи с леди Фрэнсис.

Медицина… Сэр Томас Эддингхем открыл мне другую сторону равенства всех людей. Он показал мне, что и бедный, и богатый внутри устроены одинаково. У всех равно сердца, легкие и селезенки. Все одинаково болеют и умирают. Уроки анатомии стали для меня уроками жизни. Если бы я не был рожден матерью-графиней, я пошел бы в медики и, возможно, заработал бы состояние на этом. Но я заложник своего рождения, так же как и Денвер, так же как и Аргайл.

На политику мне наплевать. Мой лагерь – тот, что сможет обеспечить мне состояние и поместье, титул и должность, достойные имени моей матери. В отличие от Дугласа, я не склонен проявлять верность в политических воззрениях. У меня свои собственные понятия о чести и верности. И родина для меня – не то, что для других. Моя родина – это мое будущее поместье, титул и матушка.

Поэтому я примкну к любой партии, которая пообещает мне помощь в достижении этого. Но я понимаю, что это возможно единственно как чудо. Слишком велика разница между честным человеком и безродным бастардом. Даже обладай я всеми достоинствами, умом, знаниями и благородством вселенной, я не стану равным в обществе без денег. И титула, который можно приобрести на них.

По чести признаться, я был бы счастлив умереть во младенчестве, как и многие мои ровесники. Жизнь для меня не подарок, не наслаждение. Это скорее кара и жестокое наказание. За то, что имел несчастье родиться вне брака. За то, что имел «счастье» быть рожденным знатной дамой. За то, что обладаю умом, большим, чем положено безродным беднякам. Должен с иронией заметить, что все это в значительной мере осложняет мое нелегкое положение.

Наказание следует за все наслаждения и излишества. И за любовь в том числе. Страдания Бетти стали для меня тяжелым испытанием. Возможно, более тяжелым, чем для нее.

Хэтти я боюсь любить, в страхе за нее саму, не меньшем, чем за себя. Ничего даром мне не дается, даже горе. Даже любовь имеет свою цену. Тем непосильнее они для меня, чем я беднее.

Поэтому ничего удивительно, что я так ироничен, так зол на мир, так жесток с окружающими. Я просто не имею права на чувства, они не по карману мне, вот и все.

Беседа с мистером Коркдейлом в кофейне

– Ну, понятно уже, что, найдя на дороге кошелек с золотом, вы его присвоите. Но хоть какие-то принципы у вас есть?

– Я не надену ношенного не мною платья. Не выйду из дома, не приняв ванну. Не возьму денег Бетти. Что еще?..

– Лежачего убьете?

– Опасно оставлять противника живым. История полна примеров, когда рыцарское поведение возблагодарилось ударом кинжала в спину. Я не так глуп.

– Ну а зависть? К Дугласу, к Джорджи, например?

– Дугласу я не завидую. Надо обладать силой, духом, добротой и родословной графа Денвера, чтобы жить его жизнью. Меня вполне устроила бы менее блестящая жизнь. Так, баронетство, небольшое поместье, которое я смог бы не стыдясь передать в наследство. А маленький Джорджи… Право, этому ослу ни в чем не позавидуешь. Мне его даже не жаль. Ничтожество.

– Круто. Насчет Бетти никаких мыслишек не было?

– Вы имеете в виду?..

– Ну, она очаровательна…

– Как вы смеете! Я отношусь к ней как к сестре.

– Угу… Ну а как с женщинами вообще?

– Разумеется, я не давал обета целибата, и я не евнух. В Париже местные дамы меня многому научили. И без приличного запаса презервативов (кстати, сколь необходимых в век чрезвычайной распространенности сифилиса, столь и дорогих) я никуда. Знаете ли, многие дамы высшего света предпочитают меня таким, как Аргайл. Может, поэтому ему и приходится развлекаться своими способами.

– А как насчет любви?

– Чушь.

– Ясно. Но вы же собираетесь когда-нибудь жениться?

– Не факт. Исключительно, только если у меня будут титул и поместье. И в таком случае это будет брак по расчету. Не знаю… Я чужд гипотетических рассуждений. Жизнь такого человека, как я, сопряжена со многими испытаниями, ничего нельзя сказать наверное. Возможно, завтра меня убьют на дуэли, хотя… надо будет постараться (холодно улыбается), возможно, мне придется бежать из страны в случае неудачи заговора. Черт побери, может случиться все что угодно! Я реалист. Живу в восемнадцатом веке. Какое будущее у бастарда может быть здесь и сейчас?

– Так уж все мрачно?! Ну а Хэтти?

– Хэтти повезло с покровителем. Не знаю, что с ней будет после смерти Энгуса. Он не имеет права, кстати, рисковать, ввязываясь в политические авантюры, одновременно неся ответственность за стольких людей. Печальная жизнь этой девушки может стать еще печальней после его смерти. Кто позаботится о бедной слепой девочке, рожденной крестьянами, но воспитанной как леди? Дуглас обещал мне принять участие в ее судьбе. Его жена леди Катерина, славная и благородная душа, тоже не сможет остаться к ней безучастной. Надеюсь, с Хэтти все обойдется благополучно. Мне большее беспокойство внушает Элизабет. Эта чертовка сильно рискует. Но я не могу отговорить ее вести образ жизни, который она ведет. Каждый выбирает за себя.

– Что вам до медицины? Вы ведь не собираетесь лечить людей…

– Да. Из-за этого, между прочим, я и разошелся во взглядах с достопочтенным сэром Эддингхемом. Этот славный старикан искренне считает миссию исцеления самой благородной из всех возможных. Но все эти дрязги между корпорациями брадобреев, аптекарей и врачей… Нет, я далек от этого. Я граф.

– Тц-тц-тц. Граф! С грязной кровью. И потом, даже дворяне чистейшей крови не гнушаются судейской мантии, лавки торговца или медицинского колпака, в случае если они младшие сыновья.

– Но я-то не младший. И потом кровь у всех одинаковая, знаете ли.

– Хм, понятно. Спасибо.

Хэтти

Хэтти. Кетрин Хеттауэй Макалистер. Шестнадцати лет. Хрупкая, тонкая, миниатюрная девушка. Длинные русые волосы, всех оттенков серого и коричневого от песочного до ореха. Огромные глаза орехового цвета.

Родилась в семье далеко не бедного фермера. Макалистеры входили в клан Энгуса Монтроуза. Жили на своей земле. Разводили скот. Однажды их дом подвергся нападению банды нищих. Число и могущество попрошаек в Гэллоуэе достигло того уровня, что они могли безнаказанно врываться в дома фермеров и вымогать у них продукты под угрозой оружия.

Этой холодной весной Роберт, отец Хэтти и друг Энгуса, только-только вывел ослабших овец на зазеленевшие пастбища. Еды в доме было мало. Озверевшие нищие зарубили палашом отца и мать, изнасиловали Хэтти, которой было девять лет, и на ее глазах засунули ее двухлетнего брата в горящую печь.

Вы когда-нибудь видели двухлетнего ребенка, зажаренного в печи? Хэтти видела, и это было последним, что она вообще хотела видеть. С тех пор она ослепла.

Энгус, приехавший со своими людьми через четыре дня после нападения, никого, кроме Хэтти, в живых уже не застал. Девочку привезли в замок, и леди Мабел Монтроуз, жене Энгуса, с помощью местной знахарки Игл удалось спасти дитя от смерти, казалось уже простершей свои темные крыла над бедной девочкой.

Постепенно любовь и забота сделали свое дело, и Хэтти вернулась к жизни почти такой, как была раньше. Только слепой. И очень уж тихой. Знахарка, помогавшая леди ухаживать за Хэтти, приучила девочку к работе в саду и уходу за растениями.

Больше из замка Хэтти никуда не выезжала. Когда похоронили леди Мабел, дитя так и осталось жить здесь на положении воспитанницы. Энгус так же, как и его жена, полюбил девочку всей душой. А когда ушла его ненаглядная Мабел, он продолжал видеть в малышке отблеск любимой. В замке все любили Хэтти. К тому же она стала частенько заменять свою спасительницу вдову Игл в лечении челяди, когда та по возрасту прихварывала.

Воспоминания Хэтти

Хэтти помнила, что тот день ничего страшного не предвещал. Никого сначала не испугало нашествие толпы нищих. Многие их недолюбливали, но кто же будет всерьез их опасаться, находясь на землях лорда Энгуса?

Сначала они просто появились и спокойно себе сидели в хлеву вместе с овцами. Служанка вынесла им немного хлеба и эля. Все приняли их за «разрешенных» нищих, которые обычно переносили новости, которых, собственно, ждали в каждом доме. Но нет. Пришли грязные, опустившиеся личности, темные и необразованные, уже забывшие, когда они были нормальными людьми. Кем же они тогда были?

Солдатами, сражавшимися на стороне Франции против Англии и Австрии? Разорившимися владельцами собственных ферм? Матерями, братьями и сестрами? Вовсе нет. Сейчас они были просто стаей диких животных, которая не пропитания ради, а повинуясь болезненному бешенству, убивала себе подобных. Они кромсали и жгли то, что им не принадлежало и, стало быть, не имело право на существование.

Пока они, поскальзываясь на мокром от крови полу бурока, рыскали в сундуках и печах, маленькая Хэтти следила за тем, как нашли ее брата. Как они схватили мальчика, оцепеневшего и молчавшего от ужаса, как потащили его, обездвиженного, в центр хижины – к очагу. Зачем они его туда?

Хэтти, ничего не понимая, отвлеклась от брата на крики их слуги Уоллеса. Того вытащили наружу со связанными за спиной руками и, охрипшего от безумных криков, рвущихся из окровавленного разбитого рта, бросили посреди двора.

Один из главарей, поставив его затем на колени, сосредоточенно оглядывался вокруг в поисках чего-то. Из-за горевшего овина во дворе было светло как днем, каждый предмет на земле перед домом отчетливо вырисовывался на фоне чернеющей за ним тени.

Заросший буйной рыжей бородой мужчина, деловито осмотревшись, нагнулся и поднял с земли увесистый камень. Он подкинул его вверх, проверяя вес. Затем, спокойно примерившись, стал методично выбивать плечевой сустав из руки Уоллеса, приноравливаясь, чтобы было сподручнее.

В целом разбойник выглядел так же, как мог бы выглядеть любой другой человек – даже тот самый, что сейчас находился в полной его власти – за привычной и вполне нормальной работой. Такое же выражение лица Хэтти видела у матери за вязанием снопов или у отца, занятого стрижкой овец.

Тупой стук камня о человеческое тело, треск костей и утробное урчание истязаемого не сразу и как бы сквозь толстый слой одеяла проникали в сознание девочки.

Выбив таким образом еще несколько суставов Уоллеса, разбойник утомился и вернулся в дом. Тут Хэтти почувствовала тошнотворно-сладкий запах жареного мяса. Удивленно оглянувшись, с трудом оторвав взгляд от слуги, оставшегося лежать на земле без движения и других признаков жизни, она обратилась к тому, что происходило в доме.

В очаге лежала груда обуглившейся плоти. Она уже почти совсем сгорела. Почернела и скрючилась. Что именно? Рука? Такая тонкая, такая… это ведь не может быть братом? Нет?!

Побеседовать лично с графиней Аргайл, урожденной Хэтти Макалистер, нам не удалось.

Дуглас Денвер

Дуглас Денвер, граф Нортамберлендский. Высокий, крепкий, атлетического сложения молодой еще человек, однако слишком серьезный для своего возраста. Темные глаза, черные волосы, смуглая кожа делали его похожим на валлийца. Вполне возможно, что в крови Денверов течет кровь этих диких детей Запада.

Суровые черты лица всегда прибавляли ему лет и без помощи высокомерного выражения. Густые брови, прямой нос, высокие скулы. Каждый понимал, общаясь с ним, что имеет дело с одним из самых влиятельных и благородных представителей высшего света.

Воспитывался дедом, Ричардом Денвером. Мать Дугласа умерла родами. Отец Дугласа, оставив его младенцем на руках деда, увлекся политикой, да так и сгинул на эшафоте за свои взгляды в возрасте сорока шести лет.

Дед, погоревав над смертью своего единственного сына, отныне уповал только на внука, однако ему трудно было надеяться дожить до того времени, когда внук возмужает. Поэтому мальчика с раннего детства воспитывали в строгости и готовили к управлению огромным семейным достоянием.

К счастью, Дуглас обладал врожденными деловыми качествами и с самого раннего детства привык к ведению дел и в дальнейшем блестяще справлялся с этим нелегким трудом.

Отличается упрямством, верностью своим друзьям и своей земле. Имеет твердые политические принципы. Бескомпромиссный, но благоразумный человек. Благоразумием, осторожностью и дальновидностью он пошел в деда. Верностью – в своего отца. Упрямство – самая заметная наследственная черта вообще всех Денверов.

Именно из-за упрямства и погиб его отец. Именно из-за упрямства его дед и дожил до того времени, когда Дуглас осознал свою ответственность перед родом. Поначалу же он выказал большую строптивость, противореча деду буквально во всем.

Долго не мог простить тому своевольство, проявленное в устройстве его личной судьбы. Дед женил его в возрасте четырнадцати лет на одиннадцатилетней Катерине, наследнице второго из самых влиятельных директоров, управляющих Ост-Индской компанией.

Эта свадьба, больше похожая на фарс, к счастью, стала началом долгого и счастливого брака. Девочка выросла в разумную и прекрасную молодую женщину, внушившую большое чувство своему мужу.

И сама она души в нем не чаяла, принимая живейшее участие во всех его начинаниях, оказывая ему неоценимую помощь и поддержку во всем. Это была умнейшая и образованнейшая женщина своего времени, которая отнюдь не довольствовалась декоративной ролью жены-тюльпана.

Дуглас тоже учился в школе Захарии Уффенбаха, но в отличие от Корки увлекся не математикой, а навигацией. Кораблями он просто бредил и смог в свое время уговорить деда отпустить его в море. Прошел за два года тяжелый путь от богатого мальчика, всего лишь владеющего судном, до человека, умеющего применить свое образование на деле, управлять кораблем и заслужившего уважение свой команды.

Затем уже Денвер учился в Оксфорде, особое внимание уделяя всем тем наукам, которые могли бы пригодиться в управлении огромными поместьями, Ост-Индской компанией, главным акционером которой он являлся, и несении должностных обязанностей в верхней палате лордов.

Политических взглядов он придерживался умеренных, примыкая к правящей партии. Обладал влиянием столь же большим, сколь большим пользовался уважением среди своих друзей и среди своих врагов.

В школе они с Корки учились одной, хотя и в разное время. В колледже, в который поступили одновременно (Дуглас после того, как несколько раз ходил в Индию), они сдружились.

Денверу внушали уважение недюжинные способности этого ершистого, угрюмого задиры, наставником которого его назначили. Он понимал, что весь скептицизм и сарказм, которым, как ядом, исходил этот мальчик, основаны на несправедливости, унизительности его общественного положения.

Однако долго не соглашался с ним, считая свое собственное положение не менее, а скорее более зависимым, чем у своего товарища. В этом только вопросе они и расходились, иногда в спорах доходя довольно далеко, несмотря на природную сдержанность Дугласа и приобретенную осторожность Корки.

Почти с младенчества Дугласу прививали чувство ответственности за свои имения, своих людей и служащих, за своих несчетных родственников, главой которых он был с рождения. Только научившись мыслить, он сразу же стал приучаем дедом и многочисленными учителями к управлению поместьем.

Его положение и связанные с ним обязанности стали отныне неотъемлемой частью его бытия. В седло он сел не для того, чтобы развлекаться охотой, но чтобы объезжать свои владения. Грамоте он научился не для того, чтобы читать романы, но чтобы вести обширную переписку с деловыми партнерами и своими подчиненными. Его эмоциональным образованием, состояние которого было бы плачевным при таком положении вещей, занялась, и весьма успешно, леди Катерина.

Она пользовалась вполне заслуженным уважением всех окружающих, и Корки в их числе. Сама она к последнему испытывала чувство печального сострадания, считая, что этот человек сам не позволяет себе быть счастливым. Всем же несчастным леди Катерина старалась помогать, чего, к своему великому сожалению, не могла сделать в случае друга своего обожаемого мужа.

Леди Денвер ценила Корки как умного человека, сведущего в медицине среди многого прочего, полагая, что уже за одно это он достоин ее участия больше, чем большинство из более родовитых и уважаемых, но совершенно бесполезных и безграмотных членов высшего общества.

В их счастливом браке с Дугласом уже родилось трое детей: двое прекрасных мальчиков и совершенно чудесная девочка. Кстати, жизнь единственной дочери, однажды оказавшуюся под угрозой вследствие заболевания, спас не кто иной, как Корки. За что он пожизненно пользовался безграничной любовью и благодарностью нежных родителей.

Однако сам Корки склонен был недооценивать свои качества человеческие и профессиональные, считая себя недостойным благодеяний и искренних чувств таких людей, как леди и лорд Денвер. Он не считал себя вправе даже называть себя их другом. Держался с ними почти так же холодно и отстраненно, как с множеством других своих знакомых, не позволяя себе злоупотреблять их благоволением.

Этим он огорчал и леди, и лорда, которые старались, тем не менее, принимать друга таким, как он есть, не пытаясь его изменить. На момент начала повествования Дуглас был озабочен идеей осушения болот, распространенных почти на всей территории одного из его поместий. Это были земли, до сих пор не возделанные, без развитой животноводческой деятельности.

Леди Катерина организовала школу и собиралась открыть больницу для своих людей по примеру лондонского госпиталя Св. Варфоломея, который был передовым заведением такого рода.

В их планы не особенно вписывалась насыщенная общественная жизнь. Ежегодный королевский бал, единственное событие придворной жизни, избежать участия в котором они себе позволить не могли.

Леди пока находилась в своем поместье. Лорд Денвер приехал в город уладить кое-какие дела в парламенте, в дирекции Ост-Индской компании и встретиться с Корки, доставлявшим в последнее время много поводов для беспокойства своему старшему другу.

В частности, Дугласа тревожила вражда Корки с Аргайлом, свидетелем зарождения которой он был, и достигшая в последнее время опасного накала страстей с обеих сторон.

Корки, в других вопросах такой холодный и благоразумный, в этом деле проявлял крайнюю запальчивость и неосторожность, чреватые в его шатком положении.

Строго говоря, Аргайл не внушал ни уважения, ни сочувствия никому из знакомых. Своей спесью, чванством, подлостью он заслужил неприязнь почти всех, с кем сталкивался в свете. Но это был весьма и весьма опасный враг.

Беседа

– Добрый день, ваше сиятельство. Для начала скажите, почему вы так умеренны в своих политических взглядах?

– Это наиболее разумный способ уберечь голову от топора и состояние от кредиторов.

– Поместье, семья и люди – это главное дело вашей жизни?

– Так уж распорядилась судьба, сделав меня единственным наследником Денверов. Я в ответе за них всех.

– В колледже как вы победили свою злость на деда и отца?

– Мне помог Корки. И время.

– Вы встретились с ним, будучи уже взрослым, сложившимся человеком, облеченным властью, титулом и влиянием. Как вы могли всерьез относиться к мальчику без имени и состояния?

– Вы не знаете Корки. В его глазах горит огонь. Мрачный, порою страшный, но такой сильный! Это один из самых сильных и опасных людей, которых мне доводилось встречать. А ведь я несколько раз ходил в Ост-Индию, принимал участие в сражениях с пиратами, общался и с самыми отъявленными негодяями, и с самыми высокопоставленными людьми, в своих руках они, как игрушки, держали страшное оружие и государственные армии. Ни один из них не мог сравниться с Корки, когда он брался за шпагу или когда его захватывала сложнейшая математическая задача.

– К моменту вашего знакомства он уже обладал знаниями в математике и медицине, такими как сейчас?

– Он был тогда и остается сейчас одним из самых умнейших и образованнейших людей нашего времени, я в этом убежден.

– Возможно, вы несколько субъективны, ведь он спас вашего ребенка.

– В таком случае я всегда предвзято относился к Корки, потому что уважаю его с первой минуты нашего знакомства.

– Ему повезло с другом.

– Нет, это мне с ним повезло.

– Вы считаете, что у него нет недостатков, кроме его упрямства?

– Я считаю его моим другом. Это все.

– Намек понят. Скажите, вы действительно так любите леди Катерину?

– Она моя жена. Перед людьми, перед Богом и в сердце моем.

– И у вас никогда не было кроме нее женщин?

– Как вы смеете!

– Извините, это останется между нами, но мне как автору надо знать все о своих героях…

– Исключено. Об этом джентльмен не говорит ни с кем.

– Угу. Ну, в любом случае спасибо, что уделили мне минуту. Я знаю, лишних у вас не бывает.

– Поистине так.

Куки

Каролина Мэтьюз. Куки. Возраст двадцать девять лет. Среднего роста, слегка полновата, но изящна. Дерево – яблоня. Цветок – гладиолус. Волосы светлые, пушистые, средней длины, на висках и затылке вьются. Глаза удивительные – то серо-голубые, то зеленоватые.

Черты лица резкие, но хорошей лепки, нос и рот крупные. Лицо круглое, кожа «кровь с молоком», тонкая, на носу веснушки. Довольно привлекательна, хотя считает себя некрасивой. Косметикой не пользуется. У нее скрытый, но большой потенциал женственности. Двигается медленно, осторожно.

Обычно чересчур задумчива и погружена в себя. Замкнута. Очень сдержанна. Болезненно стеснительна, если дело не касается ее расследований. Всегда старается держаться в тени.

Голос тихий, не наполненный, звуки выходят сдавленные. Приятный голос, из тех, что называют нежным. Кисти рук и ступни изящные, небольшие. Странно, что обувь она предпочитает грубую, детскую – туфли без каблуков, ботинки, сандалии.

В детстве подвергалась постоянным и несправедливым нападкам матери. Очень любила отца и по его поручению оберегала и заботилась о младшем брате, надеясь стать «хорошей девочкой», на что получила «разрешение» отца.

В школе считалась среднеуспевающей, учителя были уверены, что она учится на пределе своих возможностей, и многого от нее не требовали. Показатель коэффициента интеллекта в сто двадцать девять баллов посчитали ошибкой.

Отец мало обращал внимания на ее учебу. Проявляла девочка интерес только к ботанике. Хуже всего дело обстояло с литературой. Территория чувств для нее была минным полем. Она не понимала поэзию, не любила романы.

Обладая развитым пространственным мышлением, могла бы успевать по геометрии, но на нее не обращала внимания. История давалась ей довольно легко, но прошлое ее тоже мало интересовало. Твердая тройка – вот все, что учителя привыкли ей давать и на что она привыкла надеяться, считая себя посредственностью.

Был в школе один эпизод, когда она участвовала в постановке Шекспира. Ввязалась она в эту затею только потому, что в ней роль Меркуцио играл мальчик, в которого она тогда была тайно влюблена, Томми Деквинси.

Ей досталась роль священника брата Лоренцо. Со своей ролью, к вящему удивлению учителя литературы и английского языка, ставившего этот спектакль, она справилась блестяще. Это был самый приятный момент за все время, проведенное ею в школе.

После окончания средней школы Куки училась в художественном колледже. По мнению преподавателей и сокурсников, она весьма талантливый и своеобразный художник, обладатель своей манеры. Сама же себя Куки считает бездарностью и поэтому после учебы пошла на первую работу, которая подвернулась.

Но был еще один значительный период в ее жизни. Год Куки путешествовала по Европе, как и большинство ее сверстников. Полгода она работала во Франции няней (изучала французский язык). Пережила там страстный и стремительно завершившийся роман.

Ее возлюбленный, студент Сорбонны, не воспринимал всерьез отношения с молчаливой и стеснительной англичанкой («шотландкой? Ну да все равно, какая разница!»), которую лишил девственности.

Вернувшись домой, Куки пыталась писать картины, но затем искусство окончательно забросила и пошла работать. Работая в похоронном бюро Питера Эммерсли, увлеклась цветоводством, причем настолько успешно, что цветочная лавка при конторе стала давать ощутимо заметные прибыли, как с удивлением сообщила Питеру его жена, ведущая бухгалтерию в их небольшой фирме.

Вот уже четыре года Куки работает у Питера. Ни с кем не общается, кроме отца, отношения с которым довольно напряженны. Одинока. Но три года назад Куки открыла для себя интерес в работе. Она стала составлять досье на клиентов.

В толстые папки она собирала историю жизни, ключевые моменты и предметы, повлиявшие на становление личности и формирование характера своих подзащитных, как она называла покойных.

Это была попытка осмысления смерти, с которой она столкнулась слишком рано и в слишком уродливой форме. Теперь она почувствовала свою власть над смертью, отвоевывая, таким образом, ее жертвы, превращая их из безликих мертвецов, неодушевленных тел, лежавших в лаборатории Питера, в живых, исполненных страстями, чувствами, желаниями и эмоциями людей.

Чаще всего она к концу сбора информации знала этих людей гораздо лучше, чем их мог знать даже самый близкий человек. Почти все свои сбережения она тратила на эти расследования. Проявляя в них ловкость, отвагу и сообразительность, наличие которых в себе ранее не подозревала.

При этом она не гнушалась никакими методами, переходя границы морального и уголовного права, вторгаясь в частную жизнь, дома, архивы в поисках документов и предметов, являющихся доказательством жизни своих «друзей».

Ей приносило удовлетворение, что никто лучше, чем она, не знал человека, только что похороненного конторой Питера. Пожалуй, этим она пыталась перебить свой страх перед смертью, отнявшей у нее брата, мать и возможность стать «хорошей девочкой».

Не умея сблизиться с живыми людьми, она находила себе настоящих друзей среди клиентов Питера. Возможно, это была подготовка, подсознательный тренинг перед сбором доказательств по самому главному ее делу – своему.

От счастливого детства – а по ее ощущениям до восьми лет она была счастлива, не осталось никаких доказательств. Она совершенно не знала мать и брата, а для нее это было равносильно их потере.

Возможно, внутренне она готовилась к тому, что следующим станет ее личное дело. Но пока она на него не решалась, несмотря на то что квалификация ее как частного сыщика выросла, подкрепленная опытом и врожденными способностями.

Трезво мыслила она всегда. В Бога не особенно верила, впрочем, никогда всерьез о религии не задумывалась. Сущностей сверх необходимого не выдумывала, да и не была на это способна. Даже как художник Куки не проявляла фантазию, а скрупулезно следовала действительности.

Она была флористом. Ее рисунки цветов были настолько точны и хороши, что одно время она выполняла их для энциклопедии. Но контракт закончился, и рисование она бросила.

В общем и целом сейчас она вполне довольна собой и своей жизнью. Ах да, она замечательно готовит. Готовит просто удивительно. Но редко балует себя и отца своими блюдами и пирогами. Считая себя полной, она бы предпочла похудеть и не искушает себя кулинарными изысками. Особенно расстраивается, когда отец готовит свою ядерную яичницу с беконом.

Любит шоколад. Предпочитает черный, швейцарский. Не отдает себе отчета, но в этом выражается ее тоска по детству, когда отец, возвращаясь из рейса, привозил ей шоколадки. Мать шоколад отбирала и выдавала по воскресным утрам маленькими порциями, считая, что даже это вредит здоровью маленьких детей.

Теперь, будучи уже взрослой, Куки сама старается себя ограничивать и позволяет себе плитку шоколада только раз в неделю. Съесть шоколад в постели воскресным утром для нее самое большое удовольствие. И она крайне редко находит в себе силы от него отказаться.

Отвергает всякую попытку увиливания от ответственности, принятия решения. И еще – не может себе представить, что кто-то, подобный Питеру, будет заниматься ее трупом… Нет. Только не это. Предпочла бы умереть на необитаемом острове, и пусть бы ее нашли спустя много-много лет в виде чистеньких и белых косточек.

Письмо

Даже и не знаю, что написать о себе. Писем я в принципе никогда не писала, просто некому было. Тем более о себе. Я ведь так неинтересна, скучна и совсем обычна.

А что во Франции? Это было всего полгода, и мы с отцом несколько раз перезванивались, чего было достаточно. В Италии я рисовала цветы. О Голландии тоже мало что помню. Я вообще не ходила по музеям и городским улицам. В основном останавливалась в деревнях, писала с натуры, в оранжереях.

Цветы – это самое интересное, что есть в мире. После покойников. У них, кстати, много общего. Молчание, например. Неспособность себя защитить или оправдать. Вот этим я и занимаюсь. Кроме меня ведь некому? Даже и не помню, чем была заполнена моя жизнь до этих расследований. Я была почти на краю, но теперь мне уже лучше.

Вы здесь написали обо мне в том ключе, что я не любила мать. Это неправда. Я ее мало знала, побаивалась и восхищалась. Восхищалась ее умением организовывать всех вокруг себя в полезных и нужных людей. Со мной в этом плане ей не повезло, вот кто был сама бесполезность, так это я. Приходилось все время меня поправлять, исправлять, одергивать, я ведь в детстве была очень неаккуратна. Пожалуй, и сейчас не самым лучшим образом выгляжу.

Одеваться я никогда не умела. Предпочитаю вещи просторные и удобные. На мою фигуру смешно натягивать узкие и современные платья или костюмы, никогда и не пыталась.

Даже тогда, во Франции… Вы не подумайте, пожалуйста, что Поль меня обманул или поступил как-то нечестно. Хотя тогда я испытала сильную боль. Но ведь я сама виновата – придумала, можно сказать, навязалась.

Я сама не ожидала от себя такой прыти. Поль, честно сказать, тоже. Может, от неожиданности, он сначала и поддался, но затем, как честный человек, ушел, увидев, что я слишком серьезно воспринимаю наши отношения.

Потом, ему ведь надо было учиться, он подавал большие надежды, да вообще был очень-очень-очень талантливым художником. Собственно, на этюдах мы с ним и познакомились. Я с малышом рисовала в парке, и Поль поставил свой мольберт рядом с нами. То есть не с нами, разумеется. С этого места открывался удобный вид на Нотр-Дам, а мы с малышом рисовали клумбу у стен.

Потом он проводил нас и, наверное, из вежливости пригласил меня в кафе. Иногда мы ужинали вместе, потом прогуливались по Монмартру или до площади Этуаль. Я сама предпочитаю узкие улочки с маленькими кафе, там народу меньше.

А я стеснялась идти рядом с таким привлекательным, интересным мальчиком. Какая я была тогда глупая. Поль немного напоминал Томми, своей бесшабашностью, русой челкой надо лбом… Конечно же, ему скоро стало скучно со мной.

Он сам удивился, когда я приперлась к нему в мансарду (он снимал ее и как-то раз пригласил меня туда, чтобы показать некоторые его работы) посреди ночи. Но вот уже двенадцать дней он мне не звонил, сама я не решалась, честно говоря, думала, что он забыл, как я выгляжу. Зато прийти решилась, курица! Я, видимо, была очень расстроена, почти не в себе. Неудивительно, что такой добрый человек, как Поль, пожалел меня.

На следующее утро подумала, что вот она, началась моя жизнь! Я не представляла, что это будет за жизнь, не догадывалась, как мы смогли бы быть вместе, но надеялась, что узнаю. Он попытался мне тогда же все объяснить, но разве я могла тогда думать? Я, впрочем, и сейчас не очень умна. В школе, кстати, училась так себе.

В общем, было еще несколько случаев, когда я проявила свою глупость и упрямство, успешно ставя и себя, и Поля в довольно неприятное положение. К счастью для всех, начались каникулы, и он уехал к родителям. А я этим же летом уволилась из семьи Балантрезов и вернулась домой.

Упряма я была всегда. Сама от этого страдала. Но иногда ничего не могу с собой поделать. Бывает, что сама сознаю – лучше сделать, чем страдать. Мучиться, оттягивать, убеждать себя, что все обойдется, не для меня. Теперь понимаю, что, если мне что-нибудь взбредет в голову, дешевле это сделать.

Сейчас я живу с папой. Нормально. Если бы вот еще перестала объедаться шоколадом! Любовь к шоколаду и упрямство я считаю своими главными пороками. Достоинств у меня почти нет. Ну, может, разве что готовлю я неплохо.

Цель моей жизни – научиться делать хорошие букеты. Лучшие. И чтобы мой букет занял первое место на ежегодном конкурсе графства. Питер становился золотым призером дважды.

Питер очень добрый, он дал мне неплохую работу. А ведь с моими скромными способностями найти прилично оплачиваемую работу очень сложно. В таком небольшом городке особенно.

Работаю у Питера уже пятый год. Мне кажется, я не бесполезна в его конторе. Без моей помощи ему было бы гораздо сложнее управлять. Это говорил и он сам, и его жена. И сама я вижу, я же не полная дура.

Если бы не Питер и болезнь его дочери, мне бы не светила такая классная работа, на которой я смогла бы видеть так много цветов и не рисовать их. Я рада, что со мной разорвала контракт та ботаническая энциклопедия. Лучше для них, что они поняли это раньше, чем позже.

И для меня так лучше. Мучилась бы я сейчас, продолжая воображать себе бог весть что по поводу своего несуществующего таланта. Писать должны талантливые люди, я так считаю. Если нет таланта, то и кисти в руки брать нечего. Хотя я иногда очень скучаю, просто во сне снится, что я пишу.

Как там сейчас Поль? Наверное, стал известным художником. Женился на красивой девушке… Ну хватит, хватит. Слишком я себя иногда жалею.

Вы неверно заметили, что я виню себя в смерти брата. Я не виню, я точно знаю, что убила его, а это куда страшнее, чем просто обвинять. Я точно знаю также и то, что не заслуживаю прощения. Это я должна была умереть, а не он.

Бедная мама, я понимаю ее. Конечно, тяжело было бы видеть изо дня в день того, кто убил твоего сына. Вполне простительно, что она больше не вернулась.

Только папу жаль, мне кажется, что он пострадал ни за что. Он ведь ни при чем, его тогда даже дома-то не было. А без мамы он скучал, пытался возместить ее отсутствие друзьями, пабами, своим клубом.

Хорошо, что он такой общительный, что у него так много друзей. Его есть за что любить и уважать. Он добрый, веселый, справедливый. Хотя немного слабохарактерный. Не тряпка, как мама его считала, но не такой жесткий и строгий, как она.

Беседа

– Куки, что за дурацкое имя!

– Так меня всегда звали. Мне оно, собственно, тоже не особенно… Но какая из меня Каролина, разве не смешнее получилось бы?

– Куришь?

– Нет. Пробовала, тогда, в Париже. Но тоже смешно выглядело. И потом, я люблю, как пахнут цветы. Аромат цветов очень помогает их правильно рисовать. Каждый оттенок цвета имеет свой оттенок запаха. Характер цветка во многом определяет то, как он пахнет.

– Любопытно. А что насчет твоей теории о похожести цветов и людей?

– Не моей теории. И не только цветов, а вообще растений. Деревья тоже, кустарники. В это верили друиды…

– Ах, ну да, ну да, мы же в Ирландии.

– В Шотландии.

– Прости. Тогда, в Париже, у тебя действительно все серьезно было?

– Я думала, что умру. Было очень больно осознавать, что он ко мне ничего не испытывает. Но чему здесь удивляться? Сейчас я отчетливо вижу, что все это – следствие моего заблуждения. Я сама запуталась и его втянула. Бедный Поль. Это было несправедливо по отношению к нему.

– То, что он тебя трахнул, не любя при этом?

– Грубо и пошло (недовольно морщится). С его стороны это был акт сострадания, рыцарский поступок…

– Ты себя слышишь, Куки? Рыцарь, лишающий девственницу невинности и бросающий ее на следующее утро.

– Хирурги тоже выглядят иногда жестокими.

– Понятно… Мать, отец, брат. Почему только они? А друзья, подруги? Как эта Роузи, например.

– Роузи? Не смешите меня. Вы не представляете, какая это красавица. Тогда мы так часто общались только потому, что преподаватель колледжа составил из нас пару. Это были парные задания на практических семинарах. Она вынуждена была со мной так часто общаться, даже обедать вместе. Наверняка Роузи даже не замечала меня. Сейчас она декоратор в местном театре. Но ее приглашают и в Лондон, причем все чаще и чаще. Она талантлива.

– Я вижу, наличие таланта тебе кажется непременным качеством для любого человека?

– Для человека вообще. У меня, например, его нет.

– Опять это самоуничижение!

– Если я вам надоела, я с радостью прекратила бы этот пустой разговор, мне пора на работу.

– Минуточку, пожалуйста! Как тебе было с Полем в постели?

– Что за…

– Пожалуйста, это очень важно для определения твоего образа.

– Не особенно помню… Я тогда очень волновалась, но сначала все было просто потрясающе. Он был так нежен, что совсем неожиданно у меня слезы из глаз полились в три ручья. Правда, разревелась как дурочка! Впрочем, я дурочкой и была. Он даже слегка позабавился или испугался. Я уж не помню. В любом случае, я была занята собой, а не им. Иначе меня бы там не оказалось…

– Понятно. Ну а что насчет твоих расследований? Что они для тебя значат, зачем ты это вообще делаешь?

– Все началось не с моего брата. Вы ошиблись, когда писали мою биографию. Все началось с миссис Кассандры Фэйрфакс. Она лежала тогда совсем голая, эти ее синие волосы… Не должен человек позволять вытворять с собой такое! Это подло и унизительно. Я не понимала, кто может так спокойно сносить посторонние взгляды и прикосновения незнакомых людей. Я не про Питера, он, возможно, не самый плохой из похоронщиков. Я в принципе. Это просто ужасно. У нее отняли все – одежду, имя, гордость, прошлое. А я ей все это вернула. Думаю, ей это принесло успокоение. По крайней мере один человек знает историю жизни Кэсси.

– Благородно. Только какой от этого прок?

– Да. Это, пожалуй, и вправду лишено смысла, но мне это очень важно.

– Так, но откуда у тебя способности к сыску? Где научилась обманывать людей, взламывать квартиры и сейфы?

– Я стараюсь ничего не взламывать. Иногда я забираю оригиналы, но обычно просто делаю копии. И, разумеется, ничего ценного – не путайте меня с воровкой! Да, у меня есть пара отмычек, некоторые представления о прикладной химии, используемые обычно в криминалистике.

Приходится играть роли и людей обманывать… Просто иногда они более склонны открываться, скажем, племяннице умершего, пытающейся вспомнить родственника, чем постороннему человеку. А мне как-то с детства удавалось перевоплощаться. Моему священнику в школьной постановке «Ромео и Джульетты» верили даже первоклашки. Они меня не узнавали потом, кстати, когда я была в обычной одежде. Смешно. Это действительно волнует.

Но меня, право, настораживает, что вы упорно называете мою маленькую причуду расследованиями. Это же не детектив.

Я обычный средний человек, живу обычной скучной жизнью. Просто время от времени собираю сведения о частной жизни уже умершего человека. Это никому не повредит. Назовем это лучше безобидным хобби. Мне так будет спокойней, а у вас сложится обо мне более верное впечатление.

– Ну хорошо. И последний вопрос, если позволишь.

– О, пожалуйста.

– Каким ты сейчас представляешь свое будущее?

– Обычным. Ничего сногсшибательного. Скорее всего, останусь одна (вздыхает), папе уже шестьдесят восемь лет. Сейчас он на пенсии. Но он вполне крепкий мужчина, думаю, проживет лет до восьмидесяти. Надеюсь, что и больше, – в его роду как будто были случаи долгожительства. Мы будем жить вместе, тихо и мирно. Дальше загадывать не хочу.

– Спасибо, Куки, ты очень мне помогла.

– Пожалуйста, не знаю, правда, в чем.

Кристофер Мэтьюз

Кристофер Мэтьюз. Кит. Кей. Физически крепкий, тонкий и прочный, как капроновый шпагат. Цвет кожи – бледный. Волосы темные, но всегда полностью скрыты под трикотажной шапкой с голубыми и белыми полосками.

Глаза широко расставлены, длинного и узкого рисунка, серо-голубые. Нос тонкий, короткий. Скулы острые, высокие. Рот большой, узкие губы. В отличие от сестры пошел в мать. Руки все время в движении, перебирают одежду. Пальцы бегают, суетятся.

Глаза тоже перебегают от предмета к предмету, никогда не останавливаются, не фиксируют взгляд. На людей смотрит сбоку и снизу – мельком и быстро. Одет всегда в большие по размеру вещи, чем нужно, помятые и неряшливые. Слишком много вещей, не по сезону теплых и объемных. Но всегда это вещи чистые. На чистоте Кристофер зациклен.

Образование обрывочное, избирательное. Уникальная память – может цитировать однажды виденные трагедии Шекспира, к творчеству которого имеет необъяснимую слабость.

Математические способности великолепны – цифры в памяти держатся шестизначные, причем подвергаются сложным преобразованиям в уме. Любит простые числа, испытывает зависимость от них. Никогда не говорит напрямую, только загадками и метафорами.

Панически боится врачей, больницы, лекарства, уколов. Женщины в белом повергают его в кататоническое состояние. Абстрагируется от реальности, исключая зрительное восприятие окружающих людей – избирательно.

Друзей нет, родных не признает. Мать свою панически боится. До психической травмы в возрасте пяти лет был гиперактивным, но в пределах нормы, сообразительным и живым ребенком.

Кристофер был привязан в детстве к матери. А сестру любил очень, гораздо больше, чем мать. Отца уважал и побаивался, тот был слишком шумным, крупным и нечастым гостем в его детстве.

В среде ровесников не был лидером, однако ценился за фантазию и сообразительность. Вероятно, в школе проявил бы недюжинные способности в математике, уже к пяти годам бегло читал и знал все четыре действия с числами.

В ночь Великого Снегопада стал свидетелем убийства девочки. Женщина в белом, склонившись над полураздетым ребенком, душила его, схватив руками за горло и глядя прямо в глаза. Кит был слишком близко к ним и слышал все, что она говорила. Когда убийца заметила мальчика, она подошла к нему и поцеловала.

Претерпев ломку сознания, Кит перестал говорить (запрет убийцы) и перестал двигаться (запрет Куки, ушедшей искать его ботинок). Без движения и звука он пролежал в клинике около трех лет. Однажды в его отделении появилась больная девочка со склонностью к самоубийству. Звали ее Мишель.

Аудиодневник

Что? Что, что… Простое число 479 не делится ни на одно правильное. Простые делители здесь тоже не помогают… Но я не о том. Мишель. Это… Это лучший человек во всем мире, во всех вселенных. Ей не должно быть больно. Это нехорошо. Правильных чисел не выходит, по теории игр 359… Ради нее я готов носить костюм и галстук. Он душит меня, число Пи равно 13 целых 14 сотых…

Белые люди ее заметают, закрывают. А она все красит, цветными, красными, синими, зелеными цветами. Все белые поверхности она закрашивает. Создает цвет, цветы, миры и числа.

Все числа имеют цвет. Все ее картины я вижу в математических формулах. Она может нарисовать формулу Вселенной. Я боюсь людей, я их не люблю. Особенно белых. Они все притворяются. Как ОНА. Но она не целует как Мишель, нет. Я понял разницу. Одна любит, другая убивает. Одна отдает, другая забирает.

Простые числа. Мишель – простое число, она не может жить в клинике. Она должна быть рядом со мной. Если я смогу заботиться о ней, она будет счастлива. Мишель должна быть счастлива. Я могу это сделать, я хочу. Куки мне поможет. Куки всегда мне помогала, она главная, главнее мамы, больше папы. Куки мне поможет.

Но я не могу с ней говорить. Она не может меня видеть. Куки, Куки-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!!!!!!!!!! Помоги мне. Никто, кроме тебя. Я свою задачу выполнил, я нашел тебя, я пришел к тебе, я сказал тебе. Больше я ничего не смогу сделать. Если я не вернусь до того, как пойдет снег, все, конец. Мишель умрет. Я умру. Куки, ты должна нас спасти. Одна надежда на тебя. Один – простое число.

Беседа

– Кит, скажи, ты любишь маму?

– Мама? Кто это?

– Старшая медсестра.

– Это плохо, плохо. Осторожно. Нельзя говорить. Нельзя двигаться. Нельзя, а то смерть. Смерть – это плохо, это бесконечность. Правила игр не действуют.

– Так, спокойно. Кит, ты здоров, говоришь только каждое тринадцатое слово из тех, что приходят тебе на ум. Итак, мать, сестра, кого ты любишь?

– Тринадцать – простое число. Мать – это страшно. Белая, большая женщина, душит, убивает, забирает жизнь и дыхание, когда целует. Куки – это хорошо. Это защита. Она найдет ботинок, и все будет хорошо. Мишель и я выйдем из клиники, будем свободны. Белая женщина больше не будет быть.

– Почему чистота?

– Чистое – необязательно белое. Белое может быть не чистым. Белое – грязное.

– Математика?

– Числа… Когда ушла Куки, я читал алфавит. Он кончился. Буквы – это слова. Алфавит – это буквы. Алфавит кончился. Я начал считать. Числа бесконечны.

– У тебя и Мишель секс был?

– У меня и Мишель Любовь. Есть.

– Как ты представляешь свое будущее?

– Я и Мишель будем жить в маленьком домике. Она будет рисовать, я вычислять. Друзья будут к нам приходить три раза в неделю и в дни рождения.

– Как ты выжил в клинике?

– У меня есть Мишель. Я могу жить и там, но Мишель нет.

– Как поможет Куки?

– Она здоровая, умная. Я умный, быстро считаю. Мишель видит людей, Куки видит цветы. Я знаю, потому что видел в детстве, как Куки разговаривает с цветами. Потом я вроде говорил ей про Снежную Королеву, больше никому, никогда. Даже Мишель.

– Снежная Королева? Ты знаешь, кто это?

– Это белая женщина. Забирает девочек как Мишель.

– Как ты выбрался из клиники?

– Ключи у старшей медсестры.

Вильгельмина Мэтьюз

Вильгельмина. Мина. Мать Куки и Кристофера. Жена Рэйли Мэтьюза. Сестра Голубой Феи.

Ее отец – тихий алкоголик. Погиб из-за несчастного случая (пьяным разбился на машине), когда Мине было лет двенадцать. Мать, врач-лаборант в местной больнице, растила детей одна.

Мина – стройная темноволосая и светлоглазая женщина. Тонкой кости, изящные щиколотки и кисти. Нервная, но со временем, как трава после сильного ливня, стала прибитой. Хотя нервность не ушла, а трансформировалась в злость на мир.

Злость на недотепу мужа, который так и не смог забыть первую любовь, несмотря на явное сумасшествие той. Злость за то, что вынуждена воспитывать их отродье, эту медлительную и неповоротливую Куки. За то, наконец, что у нее отняли ее маленького мальчика.

Она всегда думала, что все в мире делается так, как ей хочется. Что вся земля вертится под ее дудку. Младшая сестра была у нее на посылках. Отец послушно исполнял все ее прихоти. Мать тщательно следила за этим.

Сразу после школы Мина сбежала с одним крутым парнем, но тот оказался тряпкой. Бросив его, она окончила медицинские курсы и поехала работать медсестрой в маленьком городишке, где остановилась сестра.

После побега Мины мать как-то слишком уж внезапно умерла. Кстати, ничего не оставив после себя. Зельда сказала, что в их городке так славно. Сама она работала учителем истории и заочно училась в университете. Хотела стать профессором. Мина считала ее малохольной дурочкой, которая пропадет, если оставить ее без присмотра.

Приехав в городок и осмотревшись, она не нашла его таким уж милым. Зато, к своему удивлению, увидела, что сестрица подцепила мужчину. Настоящего, моряка. С собственным домом, хотя и запущенным.

Зельда втрескалась в Рэйли по уши и была на седьмом небе от счастья. «Теперь-то мы заживем», – радостно восклицала она, обнимая обеими руками и жениха, и сестру. В первый раз она была так счастлива после смерти мамочки и папочки.

«Мамочки и папочки!» – восклицала Мина, в сердцах разбивая очередную мензурку с анализами больного во время смены в больнице. Эта глупышка не сможет удержать Рэйли. Мина отлично знала таких ухарей, с ними надо быть предельно осторожной, а эта девочка, витающая в облаках, слишком нежная, слишком неопытная, он разобьет ей сердце, да и только.

И Мина решила сама его окрутить. С ее опытом, красотой и обаянием ничего не стоило воплотить план в реальность. А Зельда поплачет да и перестанет, за ее книжками это будет несложно, все равно любить по-настоящему эта рыба не умеет. Если она еще есть. Эта любовь. Раз решив действовать, Мина уже никогда не отступала. Невзирая на слезы и мольбы сестры, Мина однажды купила белое платье, фату и билет в Исландию.

Всеми правдами и неправдами она прорвалась на эту ледяную платформу. Но когда девушка уже оказалась на месте, что-то тревожное закралось в ее сердце, какое-то предчувствие страшного…

Впрочем, быстро прогнав незнакомое чувство, справившись с дрожью в коленках, она отважно ступила на платформу со ступенек трапа вертолета, летавшего, как маятник часов, под ногами.

Ее испугали медвежьи манеры рабочих, друзей Рэйли. Сам он был испуган скорее ее решимостью и все спрашивал, как на это отреагировала Зельда.

Пришлось пустить слезу, сказать, что она бросится в воду, холодную и черную, с мертвым плеском бившуюся где-то там далеко внизу о борта платформы. Тут ему уже отступать было некуда.

Это была самая первая фотография в их альбоме, единственной вещи, которую Мина принесла в его дом. Там она и поселилась в ожидании мужа из рейса.

Зельда, несмотря на уговоры Мины, так и не переехала к ней. А ведь Мина всегда мечтала, что они заживут все вместе… Но, видимо, это было даже лучше. Для всех.

Потом выяснилось, что эта тихоня вовсе не так проста, как выглядит. Она, оказывается, забеременела тихой сапой. Рэйли и позабыл совсем, что переспал с одной сестрой, когда женился на другой, – вот они, мужчины!

Это было последней каплей, и слабенькая Зельда рехнулась. Крыша у нее поехала и раньше – кто же в своем уме будет спать с моряком до того, как он наденет тебе на палец кольцо? Но рождение ребенка стало для нее концом.

Пришлось девочку забрать. Мина хотела бы конечно совсем избавиться от девчонки, но этого болвана Рэйли вдруг стала мучить совесть. Это они, видите ли, виноваты во всем. Они! Замечательно, как это некоторым удается свалить свою вину на других.

И вот они стали жить. Все вроде наладилось. Рэйли ходил в рейсы, неплохо зарабатывал. Хотя и пить стал больше – но ведь у мужчин у всех это в крови. К тому же Мина вскоре забеременела и родила сына.

Казалось, все совсем уже хорошо. Ее уважали, мужа любили (его собутыльники), Зельда вернулась из клиники (правда, совсем другая). Но она ведь и раньше не блистала нормальностью, так что все путем. Мина взяла сестру на поруки и подкармливала лекарствами. Подкидывала продукты и вообще ухаживала за ней – совесть ее была чиста.

Малыш рос и радовал Мину, впервые в жизни давая возможность почувствовать себя счастливой. Даже Куки иногда вела себя вполне сносно, учитывая ее печальную наследственность, да и вообще. И вот вдруг пошел снег. Это было самое страшное происшествие в богатой на события жизни Мины. Такого она не ожидала от этого жестокого мира. Нет.

Сначала его не стало. Но она верила, что мальчик жив, что она его найдет. И в самом деле, его нашли. Однако волна радости быстро схлынула, и, не дав передохнуть, Мину поглотила еще более страшная пучина.

Она не хотела верить, что это не просто шок. Она обивала пороги лучших докторов, лучших консультантов, и все без толку. Сразу поставили диагноз – аутизм. Скажите спасибо, что не кома. Спасибо? За что? За то, что вместо сына теперь у нее на руках это бессловесное создание?

Ворота рая захлопнулись, и она оказалась в беспощадной пустыне. Никто ее не слышал. Рэйли повторял, что все обойдется. Он как будто не понимал, что ничего уже не будет хорошо. Что все кончено. Даже человек без медицинского образования и даже совсем болван мог бы это понять. Но только не он. Он, перед глазами которого ежедневно ходила Зельда.

Забрав Кристофера, Мина ушла. Она поместила сына в клинику Инсайд-Хилл и сама стала работать там медицинской сестрой, со временем заработав должность старшей сестры. Пока однажды мальчик не исчез.

К мужу, теперь уже бывшему, она и не думала обращаться. Еще лет пятнадцать назад Мина сообщила ему, что мальчик якобы умер, а сама она возвращаться к нему не намерена.

Это она сделала, чтобы отделаться от его надоедливых визитов, после которых мальчику становилось только хуже. И потом, у нее завязался роман с главврачом, впрочем, никуда так и не приведший. Она сама стала понемногу спиваться, хотя от персонала ей это удавалось скрывать. Пока.

Отныне же главной задачей ее жизни было вернуть себе сына.

Письмо Вильгельмины

Что тут говорить, я неудачница. Это у меня от папаши, от него, алкоголика. Лучше бы я осталась в Лондоне, а не ехала в этот паршивый городишко к своей сестре. Может, и ей было бы лучше. Вряд ли она не сошла бы с ума – это у нее, видать, на роду написано, но я бы этого не видела, по крайней мере. И Рэйли женился бы на ней, узнал бы тогда, каково это – жить с полным барахлом и психом.

Если бы да кабы. Не люблю я эти рассуждения. Вся жизнь моя – несчастная наука. Всем добрым девушкам совет – не будьте дурами, не думайте о своих близких, они-то о вас не думают. Делайте так, как лучше вам, вот и все.

Я слишком уж обо всех беспокоилась – о сестре, о муже. Вообще, все мужики сволочи, верно мне мама говорила. Что ни кадр, то ублюдок, или предатель, или алкоголик. А то и все вместе разом – как этот главврач.

Всего и было радости в моей жизни, то веселое путешествие в Лондон да моя семейная жизнь сразу после рождения Кристофера. Что это был за малыш! Такого умницы я не видала ни разу, куда там этой Куки—вот что значит мать! Даже при почти полностью идентичном наборе генов – какая разница! Была, до того как малыш заболел. Это ужасно. Лучше бы он умер той ночью. По совести вам говорю, этому доку Миллибенксу можно позавидовать.

Только такая сильная женщина, как я, могла бы все это вынести. А ведь испытаний в моей жизни было предостаточно!

Интервью

– Скажите, Мина, вы любили мужа?

– Когда выходила замуж?

– Хоть когда-нибудь?

– Не знаю. Того, самого первого, я любила до безумия, как кошка. Могла простить ему все. Почти все. Но когда он стал ради героина приторговывать мной, я уже не вытерпела. Тут как раз пришло письмо от Зельды, я и поехала.

– Да или нет?

– Ну, я чувствовала, что он хороший человек. Слабый, бесхарактерный, но Зельда плохого человека не смогла бы полюбить, так что да, он был хороший.

– У вас талант не отвечать на вопросы.

– Задавайте правильные вопросы, только и всего.

– Что вы чувствуете по отношению к сыну?

– Любовь, жалость, стыд, отчаяние.

– Вам не кажется, что есть что-то роковое в этих событиях: сумасшествие Зельды и аутизм Кристофера?

– Между этими двумя событиями нет никакой связи. Ничего рокового в слабоумии Зельды не было. Она всегда такой была, просто со временем это неизбежно прогрессировало. То что случилось с моим мальчиком, ужасно. Я бы своими руками задушила того, кто виновен в его болезни. Несколько раз я порывалась задушить Куки.

– Вы ее считаете виноватой?

– В первую очередь. Во вторую – эту мерзавку Бэби. И мужа тоже – ведь он мог бы вернуться пораньше, и не надо было бы оставлять детей на няню.

– Вы пьете?

– Вовсе нет, с чего вы взяли?

– В нижнем ящике вашего стола всегда лежит початая бутылка виски.

– Бред. Я не алкоголичка. Я ведь не мужчина! Бывает, что меня выводит из себя больной или кто-нибудь из персонала… Мне надо расслабиться. При моей жизни, моих испытаниях…

Рэйли Мэтьюз, отец Куки

Рэйли Мэтьюз. Среднего роста, крепкий (несмотря на возраст, физически очень силен), ходит вразвалку, хотя в море не бывал уже много лет. Кожа выдублена в бурый цвет, волосы вьющиеся, некогда рыжие, теперь белые, особенно сильно контрастируют с цветом лица.

Несколько шрамов – на правой ладони, огромный рубец на бедре – сорвался металлический канат с нефтяной лебедки, на боку вдоль четвертого ребра – след от финки.

Говорит всегда, сначала подумав. Голос, как ни странно при столь внушительной внешности, довольно тихий, деликатный. Манера разговаривать такая, что все окружающие прислушиваются к каждому его слову.

Словарный запас богат, но не всегда это видно сразу. Много читает, интересуется практически всем, особенно любит применять свои дедуктивные способности – довольно неплохие.

К моменту смерти отца Рэйли с матерью жили в арендуемом на пенсию доме. После смерти мужа Жизель (мать Рэйли) стала портнихой, довольно известной в городе, и выкупила закладные на дом, в котором и умерла почти сразу после того, как сын впервые ушел в море.

Рэйли начал ходить в море простым юнгой, постепенно приобретая опыт и навыки, а также уважение товарищей. Ходил под разными флагами торговых компаний, побывал на всех континентах. Время от времени возвращался домой, из чувства сентиментальности, – мать уже давно умерла.

Привык жить в суровом мужском обществе, постепенно снискав репутацию честного и смелого малого. Повышенное чувство справедливости позволило ему с успехом справляться с обязанностями третейского судьи, решать конфликты среди товарищей, которые его уважали.

Имеет небольшой пунктик – стремится в любом обществе (обычно в ограниченном мужском коллективе) стать лидером, и чаще всего удачно. Его уважают за мужество, силу (и физическую в том числе – никто, даже обладая большим, чем он, весом, не мог равняться с ним в поднятии гантелей, гирь и пр.). Считают «настоящим мужиком», своим, даже если он и занимал должности. Впрочем, выше бригадира и боцмана не поднимался, хотя карьерист по натуре.

Однако с женщинами были проблемы. В каждом порту его ждала шлюха, а он всегда мечтал о семье. С настоящей женой, которая его ждала бы из рейсов, устраивала бы его запущенный после смерти матери дом, возможно, растила бы детей.

Однако при его образе жизни приличных девушек ему не попадалось. Однажды, находясь в отпуске между рейсами, он в библиотеке, куда пришел за очередной книгой, обратил внимание на тихую и скромную девушку.

Она была светловолоса, тиха и приветлива. Говорила умно и ласково. Имя у нее было чудное – Зельда. Они разговорились, и, несмотря на то, что она была намного образованней, чем Рэйли, он не чувствовал себя ущербным, как обычно бывало с приличными девушками. Несколько раз повстречавшись, они поняли, что им хорошо друг с другом. И он предложил Зельде пожить вместе.

Он был старше нее, но то ли оттого, что она была очень серьезной девушкой, то ли оттого, что он рядом с этим нежным белокурым созданием как будто молодел, разницы в возрасте особо не чувствовалось.

Несмотря на то что времена были бунтарские, они решили оформить свои отношения (инициатором был Рэйли, Зельда только ласково улыбалась). Она лишь испросила его позволения вызвать свою сестру в город, чтобы ей не было скучно в большом доме одной во время его рейсов.

Он с радостью согласился, тем более что ему и самому было совестно так надолго оставлять молодую девушку одну. К его удивлению, сестра Зельды оказалась девицей совсем другого толка.

Как только приехавшая пересекла порог дома, тихий и нежный мир, к которому уже стал привыкать Рэйли, разбился вдребезги, как старая и хрупкая ваза, привезенная матерью еще из Франции. Поскольку Вильгельмина, представившаяся при знакомстве как Мина, была похожа на ураган.

Это была очень живая, нервная и активная девушка. Она покровительственным тоном разговаривала со своей сестрой, несмотря на то что ее образование явно и бесповоротно уступало образованию Зельды.

Как ни странно, Зельда с радостью принимала главенство сестры и буквально заглядывала той в рот, когда Мина несла чушь или пыталась поучать ее с точки зрения своего житейского опыта (весьма богатого, судя по темам и определениям).

Рэйли мало общался с Миной, старался избегать ее и даже стал как можно чаще бывать вне дома, благо друзей на суше, истосковавшихся за время его походов, было немало.

Вот, например, Дэнни, бухгалтер из портовой компании. Они знакомы были с первого рейса, когда оба юнгами поступили на один борт. Только родители Дэнни вернули его из Найроби, прилетев аэропланом (это была зажиточная, но не богатая еврейская семья, и на билет ушли почти все их сбережения), тогда как Рэйли пошел с судном дальше.

Кстати, Дэнни сразу предупредил друга и попросил быть осторожнее с Миной. Странно, однако Зельда тоже не внушала доверия старому товарищу. Дэниэл считал ее повернутой, так и говорил другу, что, мол, у тебя выбор небогат – или психованная, или юродивая. Сам он был давно уже женат на помощнице лучшего дантиста в городе, умной и настороженной Саре, так за девять лет их брака и не родившей ему ребенка.

Рэйли не особенно обратил внимание на предупреждение друга, главным образом протестуя против нелестного определения Зельды, к которой питал настоящее теплое и невыносимо родное чувство. Про Мину он и подавно не думал. И напрасно, как выяснилось, всего за пять часов до его отъезда в Северное море по очередному контракту с нефтедобывающей компанией.

В этот вечер, теплый и мягкий, первый этой весной, Зельда была на конференции в центральном городе графства и должна была вернуться только утром, как раз чтобы проводить своего будущего мужа (как уже окончательно было решено) в полугодовой рейс.

Рэйли вернулся домой поздно и застал Мину в очаровательной белоснежной и совершенно прозрачной рубашке в саду, на подвесных качелях у старой яблони, которую помнил еще с самого раннего детства.

Мина, загадочно улыбаясь и раскачиваясь на качелях, попросила побыть с ней этой тихой лунной ночью. У нее всегда бессонница, сказала она, в полнолуние. Подвыпивший Рэйли, забывший некоторое смущение, обычно сопровождавшее его при общении с сестрой своей невесты, как-то слишком уж легко переключился на тон, в котором обычно разговаривал с проститутками в портах Каира, Сингапура или Кадиса.

Ее цыганские волосы, раскосые серые глаза заворожили Рэйли, лишили его воли и свободы выбора, а вернее всего, просто переключили его сознание с нормальной, такой желанной и «правильной» жизни на привычное портовое полусуществование. Когда ничего не считалось всерьез, все было только «на сейчас» и никакого «потом» не имелось (ведь завтра в море).

Так и случилось это грехопадение Рэйли. Не решившись встретиться с Зельдой, он уехал на судно раньше, чем предполагалось. Переночевав в портовой гостинице, он предупредил вахтенного, что никого видеть не хочет, и тот вынужден был соврать приятной девушке, что такого-то отпустить обратно с судна никак не могут. Вахтенному не привыкать, а что хорошему человеку не помочь?

Так Рэйли и уехал, не простившись и не попросив прощения. Несколько дней он мучился и страдания по поводу своего предательства переносил с большим терпением и самоотречением.

Однако текущие заботы, проблемы на работе и необходимость решать вопросы в коллективе оторвали его от своих собственных переживаний, не свойственных «настоящему мужику». Спустя пару месяцев он и совсем позабыл о своей любимой и ее сестре, втянувшись в суровую, порой жестокую жизнь севера, стали и холода.

А потом приехала Мина. Такая белая, нежная, мягкая и пушистая. Потому что в подвенечном платье, фате и шубке. Сказала, что с Зельдой все улажено. Что именно улажено, Рэйли переспрашивать не стал. Он малодушно принял происходящее, скорее как наказание, чем как улаживание проблем. Все друзья завидовали – отхватил такую славную девочку.

Примечания

1

У. Шекспир. Ромео и Джульетта (перев. Т. Л. Щепкиной-Куперник). – Здесь и далее примеч. ред.

2

Прерафаэлитизм (Pre-Raphaelitism) – направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX века. Излюбленные темы художников-прерафаэлитов – героини Шекспира и средневековых легенд. Например: «Офелия» – картины Джона Эверетта Милле, Артура Хьюза и др.

3

Героиня поэмы Альфреда Теннисона «Леди из Шалотт» из-за проклятия могла смотреть на мир только через волшебное зеркало. Однажды она увидела в зеркале Ланселота, влюбилась в него и, оставив зеркало, отправилась к нему, несмотря на то, что обречена была умереть еще до встречи с ним.

4

Меч, годный для работы как одной, так и двумя руками, имеет гарду в виде простой крестовины и открытой рукояти в виде пальцевых дуг – так называемой «ослиной подковы» (нем. Eselshuf, фр. pas d’а^ne), для защиты от удара внешней стороны кисти.

5

Персонажи книги Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес».

6

Персонажи шотландского фольклора.

7

Песня группы «The Beatles».

8

Термин фехтования, здесь – твердо, уверенно; не сходя с места (фр.).

9

У. Шекспир. Гамлет (перев. М. Л. Лозинского).

10

Бархатный камзол с широкими рукавами.

11

Шотландский аналог шерифа или олдермена, мелкий чин служащего.

12

Присвоение титула.

13

Род секиры, двуручный топор.

14

Во время учебного или тренировочного поединка на клинки надевали пуговицы, во избежание ранений.

15

«Черным народом» назывались углекопы, жившие в самых плачевных условиях. Чаще всего в шахты ссылались преступники, отбывавшие таким образом наказание.

16

Нижняя мужская одежда XVII века, широкие складчатые штаны-юбка.

17

Нэлл Гвин (Nell Gwyn, 1650–1687) – знаменитая английская актриса.

18

Королевский театр Друри-Лейн (Theatre Royal, Drury Lane) – главный театр Лондона с XVII по начало XIX в.

19

Генри Перселл (Henry Purcell, 1669–1695) – английский композитор ирландского происхождения, представитель стиля барокко, один из крупнейших композиторов-пессеников своего времени. Созданная им «Дидона и Эней» – первая настоящая английская опера.

20

Уильям Уичерли (William Wycherley, 1640–1716) – английский драматург эпохи Реставрации. Его пьесы из жизни аристократии изобиловали натурализмом.

21

Джон Драйден (John Dryden, 1631–1700) – английский поэт, драматург, критик, баснописец. Период с 1660 по 1700 г. в английской поэзии принято называть «веком Драйдена».

22

Бен Джонсон (Ben Johnson, 1573–1637) – английский поэт и драматург, теоретик драмы.

23

Уильям Конгрив (William Congreve, 1670–1729) – английский драматург эпохи классицизма.

24

Джордж Фаркер (George Farquhar, 1677–1707) – англо-ирландский драматург.

25

Кристофер (Кит) Марло (Christopher (Kit) Marlowe, 1564–1593) – английский поэт, переводчик и драматург елизаветинской эпохи, один из наиболее выдающихся предшественников Шекспира.

26

Длинный жилет-камзол, надеваемый под жустикорп.

27

Легкое переносное кресло, вид паланкина.

28

Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк (Henry Saint-John Bolingbroke, 1678–1751) – английский государственный деятель и писатель.

29

Разновидность холодного оружия, с клинком, широким у эфеса и резко сужающимся к концу.

30

Европейский колющий меч XV–XVI вв. с длинным мощным треугольным, квадратным или ромбовидным в сечении клинком, предназначенным для колющего удара. Рукоять эстока имела более сложную гарду, чем обычный меч. Постепенно эстоки стали обладать более короткими и уплощенными клинками, которые дали начало новому оружию – шпагам.

31

Песня группы «The Zombies».

32

Званый вечер.

33

Длинный завитой локон с затылка.

34

Леди Сара Черчилль, герцогиня Мальборо (Sarah Churchill, Duchess of Marlborough, 1660–1744), – благодаря тесной дружбе с королевой Великобритании Анной (1665–1714) была одной из самых влиятельных женщин в британской истории.

35

Бернард де Мандевилль (Bernard de Mandeville, 1670–1733) – английский философ, сатирический писатель и экономист.

36

Готфрид Нэллер (нем. Gottfried Kneller, в Великобритании был известен как Годфри (Godfrey, 1648–1723) – живописец, портретист. Родом из Любека, поселившись с 1674 г. в Лондоне, состоял придворным живописцем и исполнял заказы английской знати.

37

Карл II (Charles II, 1630–1685) – король Англии и Шотландии с 1660 года, старший сын Карла I и Генриетты Французской. Карл II известен как «веселый король», имел большое число любовниц и внебрачных детей (признал себя отцом четырнадцати), давал тем и другим герцогские и графские титулы, сильно умножив сословие пэров Великобритании.

38

I Will Survive (Я буду жить) – самая неоднозначно знаменитая песня в творчестве Глории Гейнор.


Купить книгу "Пепел Снежной Королевы" Хакимова Эля

home | Пепел Снежной Королевы | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу