Book: Помни о микротанцорах



Сергей Герасимов

Помни о микротанцорах

Купить книгу "Помни о микротанцорах" Герасимов Сергей

Был поздний вечер. Луна висела над морем спинкой вниз, толстая и неуклюжая, как больная желтая лягушка. Черный контур близких гор был четким, как аппликация на фоне зеленоватого неба. Сезон еще не начался и людей в городе было немного. Вдоль всего пляжа расположились маленькие открытые кафе, некоторые из них уже работали круглосуточно. Играла электронная музыка.

Холодный ветер пах солью и йодом.

Вдруг послышался шум. Автомобиль, стоявший на набережной в смоляной тени старого платана, наклонился и поднялся на задние колеса. Гул нарастал.

Автомобиль перевернулся, легко отброшенный, будто спичечный коробок, чем-то невидимым и мощным. Сейчас на месте машины поднималась округлая темная фигура.

Из-за тени разглядеть детали было невозможно, но фигура двигалась и двигалась быстро, в то же время оставаясь на месте. Это движение напоминало бессмысленный неуклюжий, кошмарный танец.

По улице молча бежала женщина. Глаза, выпученные от ужаса, волосы, присыпанные мельчайшими красными искорками светящейся пыли, тело, светящееся едва видимым голубым контуром под прозрачным платьем – обычная ночная косметика курортного города. Женщина споткнулась, упала, поднялась и скрылась в переулке.

Фигура увеличивалась и гул становился слышнее. В приморском кафе выключили музыку и послышались крики. Вдруг задрожала почва. Почва плыла, уходила из-под ног. Ночные роботы-уборщики уже валялись на дорожках, проворачивая воздухе бесполезные колесики. Несколько автомобилей скользили вдоль наклонной набережной так, как будто она была ледяной. Люди бросились на улицу; и вдруг людей оказалось неожиданно много. Никто не понимал, что происходит, большинство кричали о землетрясении. Несколько человек успели снять это событие, но сьемки производились издалека, из нагорной части города. Электричество внизу, у моря, быстро отключилось и происходящее освещалось лишь светом луны и разноцветными ночными панелями трех приморских небоскребов. На пленке видно нечто огромное и округлое, вращающееся как волчок и при этом быстро растущее.

Когда фигура выросла размером с десятиэтажную гостиницу «Олимп», от нее начали отрываться куски и разлетаться во все стороны. Сама гостиница, стоявшая неподалеку, к этому моменту уже разрушилась, развалилась, превратилась в груду каменного мусора. Здания продолжали падать, хотя в верхней части города не было никаких толчков – лишь ухала земля и сотрясался воздух, когда падал очередной особняк или многоэтажный дом.

Кемпинг «Магнолия», пустой по причине внесезонья, стоял среди леса, на склоне. Из людей здесь был только сторож, который смотрел телевизор сидя на на скамейке, под гигантскими зонтичными рабинами. Сторож жевал пластинку симулятора вкуса. Телевизор в ту ночь был нестерпимо скучен и сторож включил генератор анекдотов. Минут через десять он задремал, усыпленный глупостью.

Вдруг он проснулся и вначале не понял, куда он попал. Телевизор молчал, тихо шуршали ночные роботы-уборщики, но фонари-контрольки, слабо освещавшие спортплощадку и терриротию за ней, теперь погасли. Над деревьями светили только звезды да еще небо со стороны моря подсвечивалось невидимой отсюда луной. В городе что-то происходило. Был слышен низкий гул, как будто гул очень большого двигателя, работающего на низких оборотах. Затем послышался удар, дважды отразившийся эхом от гор. От удара дрогнула земля. Сторож прислушался – с опозданием донесся длинный шипящий звук непонятной природы. Затем он услышал свист.

Это было похоже на метеор. Черный камень упал с небес, срубив верхушку большой магнолии. Камень, вращаясь, упал на воллейбольную площадку и вырыл дыру в метр глубиной. Камень вертелся еще несколько секунд, затем замер. Сторож медленно приблизился и включил фонарик. Камень был величиной с диван; сторож оледенел от удивления – это не был обычный метеорит, это была каменная человеческая ладонь, искаженных пропорций, без трех пальцев, но все-таки ладонь.

От ладони веяло жаром; чтобы проверить, горячая ли она, сторож плюнул, но не попал, потом сходил за чашкой остывшего кофе и выплеснул бурду на метеорит.

Жидкость зашипела и превратилась в пар. В этот момент послышался тихий писк на очень высокой ноте и ладонь шевельнулась. Она пошевелилась еще раз, затем подпрыгнула и продолжала двигаться, переворачиваясь. Она начала расти и с каждой секундой росла все быстрее. Сейчас это уже была не ладонь, а просто бесформенный, быстро движущийся кусок камня. Сторож бросился бежать, но упал.

Он попытался встать и не смог, земля ушла у него из-под ног. С землей что-то происходило – на нее нельзя было опереться. Земля таяла, земля плыла, земля была жидкой и твердой одновременно. Сторож барахтался еще секунд пятнадцать, а затем его накрыла каменная волна.

Военные вертолеты появились над городом только через сорок минут. События развивались так быстро и так неожиданно, что военным просто никто не сообщил.

Несколько звонков на пограничную морскую базу были совершенно невразумительны: звонящие не могли объяснить, что происходит и чего они хотят. Наконец, военные всполошились и послали вертолет. Вертолет опустился слишком низко и был сбит электрическим разрядом. Местность внизу уже ни капли не напоминала город – это была каменная пустыня, пустыня огромных движущихся валунов. При этом камни оказались наэлектризованы. Разряд статического электричества желтой шипящей молнией ударил в вертолет и машина упала в море, которое кипело у берега в облаках пара. За первым вертолетом прибыли еще шесть.

К рассвету все успокоилось. Прошел небольшой дождь и, когда солнце поднялось над морем, его лучи окрасили рваные облачка пара в светло-розовый цвет. Пар поднимался над остывающими камнями, над тем местом, которое еще вчера было городом.

Полиция сработала оперативно: уже к утру был захвачен человек, звонивший, чтобы сообщить о теракте. Это был карлик ростом девяносто семь сантиметров.

Карлик имел голос, крикливый и будто птичий, и восточные черты лица.

По-английски он говорил без акцента. На следующий день задержали было еще двоих сообщников, но те успели проглотить яд. Карлик, очевидно глава этой маленькой группы, вел себя нагло и вызывающе. На допросе он плюнул полицейскому в лицо.

В результате его избили до полусмерти, точнее, до такого состояния, когда ни о каком дознании не могло быть и речи.

В тот же день пришел недвусмысленный приказ этим делом больше не заниматься. В газетах сообщили о локальном землетрясении, уничтожившем приморский городок. Свидетелей, видевших происходившее в ту ночь, осталось совсем немного: все жители городка и окрестностей покоились под двенадцатиметровым слоем камней. Карлик так и не пришел в себя. Его полумертвое тело погрузили в вертолет и отправили в неизвестном направлении.

Неделю спустя в горах, в десяти километрах от города, обнаружили полуживую женщину в рваном платье и с остатками вечерней косметики. Женщина заблудилась и застряла на горном склоне, в лесу, среди крапивы высотой в человеческий рост.

Женщина заикалась и стучала зубами о стакан. Позже, когда она пришла в себя, то рассказала, что видела в ту ночь движущуюся каменную фигуру человека с тремя руками. По ее словам выходило, что каменное трехрукое нечто поднялось из-под земли, отбросило в сторону автомобиль и сразу же погналось за ней.

1

Палеопарк открыли всего несколько лет назад, но выглядел он так, как будто стоял не первое столетие. Впечатление создавали старые виноградные лозы, старые деревья и еще более старые пеньки, принадлежавшие, как казалось, древним лесным великанам, – на некоторых даже разместились ларьки, трапецевидные, в косую полосочку, но большинство пеньков имели для этого слишком неровный срез.

Конечно, это все было лишь генетической имитацией. В ларьках продавали фрукты со вкусом мороженого, фрукты со вкусом шоколада и даже со вкусом бифштекса с кровью. Впрочем, продавали и натуральные фрукты.

Сейчас в парке строили клетку для большого животного, очень большого, судя по высоте сетчатого потолка и по толщине стальных столбов опор. Сверкала и трещала электросварка, роботы-сварщики, похожие на диковинных черных кошек, со скоростью ласточек носились по металлическому остову, замирая на мгновение здесь и там среди осыпающегося фейеверка ослепительных огненных брызг. Грязные труженики, ругаясь, устанавливали стандартный видеоплакат о вознаграждении за поимку клона или хотя бы за успешный донос. Четырехмерный плакат был устроен так, что всегда смотрел прямо на тебя, с какой бы стороны ты не подошел. Плакат изображал уродливого клона с непомерно морщинистой человеческой кожей, под которой ползало что-то отвратительно бесформенное, – хотя каждому ребенку известно, что настоящие клоны выглядят не так.

Четверо босых жирных мужчин, потных, одетых лишь в длинные цветастые трусы, ходили по площадке перед большой клеткой и носили рисованные плакатики – очевидно, это были члены какой-нибудь лунатической секты. Один из четырех имел мегафон на шнурке.

Девятилетняя Мира пришла в парк с человеком, которого она называла отцом. Сейчас они стояли возле вольера с процератопсом – небольшим динозавром, покрытым костяными наростами, буграми, шипами и с коряжистыми пластинами вокруг шеи. Процератопс стоял, наклонив голову с клювом, похожим на копыто. Он прислонился всем телом к стальным рельсам оградки и изредка передвигался вперед или назад, переминаясь с лапы на лапу. Ржавые рельсы были вытерты до блеска с внутренней стороны – там, где животное терло их своим телом. Процератопс предпочитал медленно передвигаться по кругу, царапая рельсы пластинами. Так он проходил на своих четырех птичьих лапах по нескольку сот кругов за день, убегая от бесполезности существования. Трава у ограды была вытоптана, и более-менее выщипана в остальных местах: процератопс любил зеленую траву и листья, но еще больше любил натуральные фрукты, которыми его и кормили шесть раз в день.

Сейчас три девушки примерно двадцати лет гладили сквозь прутья спину ящера.

Животное не возражало.

– А он не блохастый? – спросила одна.

– А почему он лысый? – Морточка, ты не знаешь?

– У него волосики были посеченные и он их сбрил, – предположила третья, глупоглазая, веснушчатая, которую очевидно звали Мортой – редким, но свехаристократическим именем, обозначавшим смерть.

По костяным пластинам древней бестии уныло и деловито ползали крупные мухи, с серо-черными клеточками на спинках; процератопс смотрел в землю спокойным философским взглядом и была в этом взгляде фундаментальная дистиллированная древняя тупость, тупость, будто выжатая из всяких пирамид, китайских стен и каменных палеокрасавиц с толстыми пузиками, – которую не увидишь сейчас даже в глазах лягушки, сонной курицы или рыбы – просто тогда глаза были предназначены не для выражения чувств, а лишь для фиксации солнечных брызг, блеска листвы, и неосторожных движений убийцы, который подкрадывается к кладке твоих пятнистых, кожистых, теплых яиц. И все же казалось, что в этих глазах, довольно больших, отражается тоска по тому запредельному миру, который когда-то был своим – но это лишь казалось.

– Папа, ему нравится, когда его гладят? – спросила Мира.

– Ему все равно.

– Ты уверен? Они никогда не гладились?

– Никогда.

– Это скучно.

– Они ели и размножались. Они были просто машинами для еды и размножения.

Очень хорошими машинами, потому что сумели прожить намного дольше нас.

– Жизнь все-таки туманная штука, – загадочно выразилась Мира, бросила в траву обертку от мороженого (обертку сразу же подхватила шустрая зеленая робот-мышка, схватила и утащила в подземный мусоропровод) и отошла к другому вольеру. Там виднелась пещерка, сложенная из каменных блоков; полянка, заросшая травой метровой высоты; деревья – такие густые, что казались сплетенными в бугристый зеленый ковер – и справа тенистый, будто бархатный, пруд со множеством водомерок и водой, подернутой матовой пленкой – осевшей пыльцой цветущих трав.

В пруду заливалась песней одинокая громкая лягушка, не изменившаяся за сто миллионов лет.

Ветви раздвинулись и на поляну вышел ящер. Этот был немного крупнее и значительно быстрее в движениях. Этот ходил на двух лапах, имел длинную шею и тонкий длинный хвост. Пальцы на его передних лапах, больших и сильных, шевелились с бессмысленной настойчивостью пальцев новорожденного ребенка.

Кто-то из-за ограды бросил ему палочку печенья и он поймал ее костлявым клювом на лету – так ласточка ловит муху.

Кучка мальчишек начала орать и дразнить ящера; тот повернул голову и наклонил ее, как утенок, может быть, пытаясь понять. Мальчики, пошлые, как большинство мальчиков во все века, покривлялись и отошли, цедя баночки пива.

Они пришли сюда, чтобы сбежать от взрослых, а рептилии их не интересовали. Еще лет десять назад все было иначе: палеопарки воспринимались как нечто чудесное, газеты рассуждали о великом прогрессе человеческого гения, о воскрешении всех мертвых видов, и даже о возможном воскрешении умерших родственников, но теперь все это, включая родственников, людям надоело. Один из мальчиков, насосавшись пятиминутного алкоголя, разрешенного подросткам (распадается в крови за несколько минут), бросал на дорожку бумажки и пытался раздавить ногами быстро шныряющих роботов-мышек. Мышки успевали уворачиваться и делали свое дело.

– Вам морочат голову! Все эти звери ненастоящие! – выкрикивал лунатик с мегафоном. – Поднимайтесь с нами против осквернения природы! Это не динозавры! Это выдуманные шизофренические драконы! Вас обманывают! Если они посмеют слепить большого дракона, мы обещаем его выпустить на волю! Чтоб он сожрал этих подлецов! Нет генетическим выродкам! Присоединяйтесь к акции протеста!

На огромной высохшей акации сидели грифы, совершенно черные на фоне сияющего неба; их было так много, что на верхних ветвях не осталось свободного места; вот один из них расправил широкие крылья и сделал в воздухе плавный круг, – юные кролики в вольере сбились в кучку и прижали ушки от страха. Впрочем, пройдет неделька и их все равно скормят голодным хищникам.


Мира с отцом вышли из парка и подошли к стоянке мобов. Мира была маленькой худенькой девочкой, с острым носиком, хитрой улыбкой и совсем маленькими стеклышками очков. Очками она пользовалась лишь для чтения, и обычно смотрела поверх них, наклоняя голову. На стоянке осталось еще четыре моба; они выбрали синий, с красной надписью: «Помни о микротанцорах!», и отец бросил в прорезь два жетона. Мобы были самым удобным городским и пригородым транспортом, исключая, конечно, скоростное метро: они управлялись со спутника и достаточно было лишь указать место на карте города, чтобы спутник начал вести моб с максимальной разумной скоростью и по наилучшему пути. Любые столкновения или аварии были исключены, потому что спутник контролировал все движение в городе, кроме нескольких автострад, где еще разрешалось пользоваться обычными автомобилями, попадать в пробки и ломать себе кости в неизбежных авариях. Весь транспорт в городе был электрическими, поэтому воздух здесь был так же чист, как и в любом экологическом заповеднике. Даже еще чище, потому что большие города оборудовались подземными системами для дополнительной очистки и кондиционировния воздуха и воды. Реки кишели рыбой и воду из любой лужи можно было пить, не опасаясь болезни или отравления.

Моб шел по автостраде со скоростью ста сорока миль в час. В стороне проносилась темная стена больших деревьев. За лесом поворачивалась решетчатая башня космического лифта, остановленного год назад, но все же успевшего замедлить вращение земли на несколько стомиллонных долей секунды. Мира приклеилась носиком к стеклу и смотрела вдаль. Вдруг она вздрогнула и отодвинулась от стекла – как будто кто-то бросил ей в лицо горсть песка.

– Что случилось? – спросил отец.

– Нет, ничего, – соврала Мира.

– Ты опять пробовала соль?

– Нет, не пробовала, отстань, в самом деле.

Она снова прислонилась к стеклу, но теперь она видела не только деревья: на фоне пейзажа проносились быстрые красные, будто из артериальной крови, стрелки – большинство из них направлялись сверху вниз, под небольшим наклоном, как дождевые капли. Эта иллюзия означала приближение еще одного приступа. Мира была больна и знала об этом. Чтобы держаться в норме, ей нужно было принимать лекарство и никогда не пробовать соли. Но лекарство, вазиразин-три, было почти невозможно достать, потому что болезнь ее была такого сорта, что к врачу с нею не пойдешь: каждый врач обязан обязан задержать больного и сразу же оповестить полицию. Или департамент борьбы с генетической преступностью, ДБГП, который занимался специально такими случаями и даже регулярно расклеивал листовки в разных местах города. А соль, такая доступная для всех, такая белая и рассыпчатая, была ее постоянной мечтой. И Мира пробовала каждый день по нескольку крупинок, спрятавшись в спальне и сосредоточившись для лучшего ощущения и запоминания вкуса.




Департамент борьбы с генетической преступностью, городской отдел ДБГП, расположился в старом пятиэтажном здании на берегу реки. Выглядел он довольно мирно: маленькая парадная дверь выходила на аллейку, по которой смог бы подъехать разве что небольшой моб, никак не грузовик. Грузовики с зарешеченным окошком подъезжали всегда к заднему крыльцу. Здание имело внутренний двор, куда порой выпускали погулять заключенных, но делалось это редко, только по праздникам. Здешние заключенные могли обойтись и без прогулок.

Большинство инспекторов работали с бумагами; посетителей здесь не принимали; заключенными и подозреваемыми занимались лишь на первом этаже, в левом крыле здания, в специально оборудованых кабинетах. Здесь же, рядом, имелось две пристройки без окон: большая – изолятор на сорок пять мест; маленькая – помещение генетической экспертизы. Пристройки связывались двумя подземными коридорами.

Сегодня старший комиссар Реник разбирал случай, который поначалу показался не интересным. Подозреваемый, некто Дюдя, толстый коротышка с глазами побитой собаки, был напуган до того состояния, когда любой осмысленный разговор становится невозможен. На него донесли соседи, сообщив, что Дюдя занимался недозволенными генетическими экспериментами. При обыске обнаружили стандартное оборудование для генетической модификации, но это еще ни о чем не говорило. Преступными считались лишь эксперименты с людьми или с тканями (жидкостями) человеческого тела – но посетители к Дюде не заходили, а человеческих тканей в доме не нашли. Конечно, Дюдя мог экспериментировать и на самом себе – так сейчас и поступали многие идиоты, автомодификанты, пытающиеся создать из себя сверхчеловеков. Но Дюдя на сверхчеловека не походил.

Автомодификанты обычно узнавались с первого взгляда: в основном они пытались развить в себе супермозг, но, заодно, изменяли и тело. Они пытались сделать себя высокими, сильными и красивыми. Как правило, они не были профессионалами и поэтому всегда ошибались – их тела имели заметные деффекты.

Да и настоящая точечная модификация была слишком сложна почти невозможна даже при всей современной технике.

Вот, например, на прошлой неделе Реник допрашивал автомодификантку с абсолютной памятью и с почти кошачьми вибриссами на лице. Вибриссы она, конечно, сбривала, но ведь такое все равно не скроешь. Ей грозило три года и обратная модификация, которую не всегда делали аккуратно. Ничего не поделаешь – каждый сам кузнец собственного несчастья.

– Я больше не буду, – стонал Дюдя.

– А никто и не позволит, – ответил Реник. – А теперь руку вот сюда.

Ладонь правой руки.

– Что это?

– Этот аппарат вас успокоит.

– А может, меня отпустят?

– Тогда я сделаю это насильно.

С этим доводом Дюдя согласился. Он положил руку на ладонный контакт и вздрогнул. Ощущение, подобное щекотке или легкому покалыванию. На самом деле миллионы тончайших силиконовых биосенсоров входят под кожу, находят нервные окончания и подсоединяются к ним. Так подсоединяют к телефонной сети подслушивающее устройство. Сенсоры читают нервные электропотенциалы, настраиваются и начинают вырабатывать противоположные. Любое нервное напряжение гасится за сотые доли секунды.

Теперь, контролируемый аппаратом, Дюдя сидел прямо, как проглотивший палку, и отвечал бесцветным металлическим голосом. Эмоций в нем было не больше, чем в спинке стула. Впрочем, никакой аппарат не мог гарантировать, что он говорит правду.

– Итак, вы не работали с людьми? – спросил Реник.

– Нет, только с растениями и птицами.

– Что вы делали с растениями и птицами?

– Я сделал следящую систему.

– Из фасоли?

– Нет, из канарейки. Вначале из канарейки, потом из других птиц.

– Как?

– Все, что видела или слышала птица, передавалось ко мне на экран вриска или на телеэкран. Птицы маленькие, их никто не прогоняет и никто не стесняется.

Никто не ожидает, что птица может за вами следить.

– Получилось?

– Я совершенствовал систему три года. Сначала птицы просто улетали, потом я догадался ставить на лапку управляющее устройство, такое, знаете, как используется для быстрой дрессировки собак. Я специально заказал маленькое.

– За кем вы следили?

– За девушками. У моих соседей есть дочь, которая любит ходить голой. Она приглашает подруг и те раздеваются вместе с ней.

В этот момент комиссар понял, что Дюдя говорит правду: с его внешними данными и характером за девушками можно только подглядывать. Но потратить три года на изготовление следящей системы?

– При обыске не нашли никакой аппаратуры слежения, – сказал Реник, – где она?

– Вот здесь, – Дюдя с трудом стащил перстень с толстого пальца. – Здесь управляющий чип, а птица сейчас сидит за окном и смотрит на нас. Если позволите, я покажу.

– Показывайте.

Дюдя набрал несложный код. Виртуальный экран развернулся в воздухе и показал стену, окно и в окне двух человек.

– Увеличить?

– Да. Насколько возможно.

Изображение увеличилось так, что Реник смог прочесть марку своего карандаша, лежащего на столе. Дюдя помахал себе рукой и экран повторил движение.

– У птиц очень хорошее зрение, – пояснил Дюдя, – а я старался увидеть все подробности. Вы понимаете? Я хотел все рассмотреть.

– Понимаю. Отлично сделано.

– Может быть, я смогу его запатентовать?

– Не думаю, – комиссар щелчком отключил успокаивающее устройство. Дюдя сразу осел на стуле, как будто из него вышел воздух. Сейчас комиссар улыбался, а это не предвещало ничего доброго.

– Почему вы так не думаете?.. – выдохнул Дюдя.

– Потому что мне не нравится форма ваших ногтей. Молчать, сволочь!

Комиссар хлопнул ладонью по столу, так, что Дюдя подпрыгнул на стуле.

Если Дюдя и собирался что-то сказать, то теперь он совершенно онемел. Сейчас комиссар улыбался совсем ласково.

– Я тебе расскажу, как было дело, – продолжил комиссар Реник, – ты бы никогда не смог создать такую хорошую систему слежения, если бы вначале не модифицировал свой мозг. Вначале ты форсировал свои изобретательские способности, а потом уже сделал систему. Но твои ногти тебя выдали.

– Я не…

– Молчать, я сказал! Я на своем веку видел сотню таких как ты. У нормального человека не бывает таких ногтей. Можешь не оправдываться, я тебя не слушаю. Сейчас тебя отведут на генетическую экспертизу, а уже потом я тобой займусь по-настоящему. Могу сразу рассказать, что с тобой будет. Во-первых, тебя стерилизуют, чтобы ты не смог завести детей и распространить испорченные гены. Если ты уже завел детей, их поставят на учет. А потом…

– Что потом?…

– Потом тебя накажут за то, что ты сделал.


Когда кричащего Дюдю увели, Реник подошел к окну и попытался разглядеть в листве птицу. Канарейка мирно сидела на ветке зонтичной рябины – красивейшего городского растения, чьи гроздья вырастают к осени до величины зонтиков. Он взял оставленный на столе перстень с управляющим чипом. Обыкновенная модель, надо же. С помощью таких штук обычно контролируют поведение собак и крупных домашних животных. Но система превосходна. Грех не использовать такую находку.

Дюдю пока можно подержать, допустим, в изоляторе. Сейчас лето, все в отпусках, интересоваться никто не будет. Да и потом тоже не будет.

Он поднял трубку и набрал внутренний номер генетической экспертизы.

– Как там мой воспитанник? Ага. Я так и думал. Давайте его для начала в изолятор, пусть посидит. Точно, все по полной программе.

Глаза птицы – такие острые, такие точные и, в то же время, такие незаметные. Удивительно, что никто не додумался до этого раньше. С помощью птиц можно будет следить за любым человеком в городе и не только в городе. Это открывает определенные перспективы. Во-первых…

Он повернул перстень и птица порхнула на подоконник. Желтая канарейка, с виду совсем нормальная. Наверняка модифицирован только мозг. Реник посадил канарейку на свою ладонь и поднес к лицу. Милая птичка. Глазки как черные бусинки, такие острые глазки…

Он одновременно видел и птицу и свое громадное лицо, светящееся на экране. Каждая морщинка, каждый пупырышек на коже увеличились тысячекратно и от этого казались уродливыми, как кожура королевского мандаринисса.


– Почему они исчезли? – спросила Мира, – Это была комета?

– Динозавры? Нет. Сказка про комету это для маленьких детей. Просто они стали не нужны. Помнишь тот гибридный фробус, который ты вырастила на окне?

Его самый сильный лист был величиной с тарелку. Но как только ты повернула растение и свет стал падать на другие листья, сильный лист сразу сморщился, пожелтел и опал. То же самое произошло с динозаврами. Все ненужное отмирает – так устроена природа.

Сейчас за окном моба уже шел настоящий дождь красных стрелок и некоторые полоски начинали выстреливать снизу вверх. Но вот уже минуту как стрелок не становилось больше. Может быть, приступа сегодня не будет. Надо лишь оставаться спокойной и не думать об этом. В этом вся трудность, почти невозможность: приступа не будет, если ты будешь спокойной и холодной как ледышка, но стоит чуть-чуть заволноваться и ты пропала: давление двести двадцать и все остальное тоже зашкаливает, красная тьма перед глазами и еще кое-что пострашнее, о чем можешь знать только ты сама.

Ее пальцы играли с золотым паучком-чесалкой.

– Но почему они стали ненужны?

– Потому что они были слишком сильными. Вырасти больше и сильнее они уже не могли. С этим ничего нельзя поделать, разве что изобрести фиберглассовые или титановые кости, которые бы смогли держать еще больший вес и большее ускорение.

Эволюция остановилась.

Паучок-чесалка пробежался по ее руке к плечу и остановился на шее, спрятавшись под волосами.

– И что, они стали сохнуть и умирать, как листок у фробуса?

– Так устроена природа. Если тебя нельзя сожрать – ты бесполезен и должен уступить место другому.

– Тогда почему не вымирают акулы?

– Хищные рыбы охотятся за своими мальками и поедают друг друга. То же самое делал и человек последний миллион лет: он постоянно воевал, и чем больше было войн, тем больше рождалось детей.

– Но теперь войн нет, – сказала Мира, – и никто нас не ест, и природа об этом знает. Почему мы не вымираем?

– Может быть, человек все-таки служит кому-то пищей. Может быть, нас все-таки кто-то ест.

– Кому мы по зубам?

– Какому-нибудь паразиту, который так хорошо замаскировался, что мы не можем его заметить. Нам кажется, что мы видим аварии, теракты, стихийные бедствия или эпидемии, а на самом деле он просто нас кушает и не разрешает себя увидеть. Войны нет, но люди ведь пропадают каждый день. Самолеты падают, заводы взрываются, поезда сходят с рельс. И чем сильнее мы стараемся контролировать все это, тем больше катастроф. С каждым годом людей умирает больше. Теоретически, вполне возможно, что нас кушает накая невидимая тварь.

Или несколько тварей. Целый выводок, целый род. Что, страшно?

– Ты серьезно?

– Нет.

– А я серьезно. Этот твой монстрик, который прячется. А если вдруг я его увижу?

– Тогда он тебя скушает, прежде чем ты успешь кому-то рассказать.

Моб подвез их к зданию лаборатории – довольно большому двухэтажному сооружению с эмблемой из четырех звезд, соединенных вершинами.

– Подождешь меня тут? – спросил отец.

– Нет, я с тобой, а то ты застрянешь на целый час, как в прошлый раз.

Они оставили моб на стоянке и вошли в ворота из черных витых чугунных прутьев. «Помни о микротанцорах!» – было написано люминисцентной краской на передней стене.


Гектор пришел за десять минут до назначенного часа. Двухэтажное здание лаборатории с большой эмблемой в виде четырех звезд, соединенных вершинами, было, по всей видимости, перестроенным детским садиком – из тех одинаковых, прямоугольных и безжизненных, которые расползлись по городу в конце прошлого века. Впрочем, годы и толстые виноградные стебли, ветвящиеся по стенам, придали строению мягкую солидность, свойственную лишь старым домам. Дом тонул в зелени.

Березы, клены, каштаны, более современные бауэрсы с их роскошными сетчатыми листьями. Блестящие, почти зеркальные листья гибридной арахноиды слепили глаза, как солнечная дорожка в жаркой дали курортного дня. За решетчатой оградой из настоящего металла здесь и там виднелись кирпичные фундаменты беседок, руины детских домиков, почти сглаженные временем, едва угадывающиеся под буйством трав и кустов. И здесь же, во двое лаборатории, нелепый старик в теплой шапке кормил кур, – неуместный, как трактор на танковом параде.

Сегодня у него сильно болела голова – так, будто какой-то сумасшедший садист затягивал ее в тисках.

Он вошел и увидел коридоры, обшитые голубым пластиком, прозрачную панель передней стены, за которой уходила вдаль аллея широколистых лип, а над нею сияла гора ослепительно-белого облака, окаймленная еще более яркой, запредельно-белой кромкой. Ничего особенного внутри, кроме почти неощутимого запаха керосина; из этого здания еще десятилетия назад ушла душа; наверняка здесь была бухгалтерская контора, какая-нибудь инспекция, потом фирма по перепродаже трижды перепроданного, какой-нибудь клуб, который прогорел, и наконец, некто очень богатый купил оборудование и стены, чтобы создать собственный маленький биозавод. Теперь заводик набирает штат.

А здесь точно был клуб, – подумал Гектор, – Еще не выветрилась атмосфера уютной объединяющей глупости.

– Ваш пропуск?

Охранник вытащил из уха слуховой генератор анекдотов и теперь выжидающе смотрел. Генератор продолжал пищать комариным голосом, выдавая кольцо за кольцом бесконечную цепь пошлых шуток.

– Давно переехали? – спросил Гектор.

– Две недели.

– Кто здесь был раньше?

– Общество вегетарианцев. Если вы к ним, то вы опоздали.

– Я к вам. Вроде бы наниматься на работу. Шеф у себя?

– Четвертый кабинет. На второй этаж, направо.


Шефу было пятьдесят пять или около того; с первого взгляда он производил впечатление матерого уголовника и ясные, умные глаза это впечатление лишь дополняли, создавая дополнительное измерение холодной жестокости, столь неосознанной, что могла сойти за простую решительность и силу воли. От него веяло холодком, как от работающего вентилятора. Этот человек не останавливается ни перед чем, – подумал Гектор, и это было началом другой мысли, гораздо менее плоской, может быть, даже предчувствия, но предчувствие вдруг сбилось, перестав скачивать информацию на полубите, и Гектор услышал вопрос:

– Как вы думаете, почему мы отправили письмо именно вам?

– Вам нужен специалист моего профиля, а я лучший, по крайней мере, в этом городе. Все эти люди были вегетарианцами?

Энштейн, Бернард Шоу, Толстой и Махатма Ганди – четыре карандашных портрета, выполненных очень профессиональной рукой, украшали стену кабинета.

– Наверное, – ответил шеф, – они висели здесь, когда я впервые вошел.

– Странно, что они не забрали портреты.

– Вегетерианцы?

– Да.

– Да мы их просто выгнали, – сказал шеф. – Эти вегетарианцы оказались дикими и злыми. Они отказались уходить. Одна старуха даже попыталась облить себя керосином. Там, в стекляшке, на первом этаже. Там еще до сих пор остался запах. В каждой комнате был просто лес комнатных растений. Половину я выбросил, а половину приказал высадить во дворе.

– А рысь?

– Рысь наша. То есть, моя. То есть, дочери. Она обожает зверушек.

Рысь лежала здесь же, в кабинете, на круглом белом столе; напряженно и злобно глядела на Гектора. Вполне домашняя короткохвостая пушистая кошечка с кисточками на ушах. Килограм на пятнадцать. Жарко, бедной, приоткрыла рот.

Еще бы – ее шуба хороша для сибирских морозов. Довольно дорогое удовольствие – держать таких зверей. Они все имеют генетический деффект: гены нарушены так, что хищник не может выйти за пределы геометрической фигуры – круга или квадрата. Эта сидит на круглом столике и круг держит ее получше любой клетки. Но если стол перевернется, она не пощадит никого, кроме хозяев. Или просто сбежит в лес. А в лесу, как известно, нет никаких кругов.

– Покупная, – сказал шеф о звере, – совсем не злая.

– Что-то не заметно.

– Она ни на кого так не реагирует. Только на вас. Она вас боится. Вы не работали с хищниками?

– Работал.

Открылась дверь и в комнату вошла девочка лет четырнадцати, с воздушным красным шарфом на шее.

– Пап, я тут посижу, ладно, пока ты закончишь? – спросила она. – На диванчике?

Она вытащила изо рта оранжевую пластинку симулятора вкуса, осмотрела ее и снова засунула в рот.

– Если не будешь мешать.

– Ну разве я не понимаю? Вы хотите посмотреть мой табель? – она обратилась к Гектору с невероятно детской непосредственностью и, пока он раздумывал над ответом, вручила табель ему. Смотрите, биологию не выставили. Это потому что я знаю биологию лучше всей этой несчастной школы. Я хочу ему помогать, и я уже могу помогать, а он считает меня ребенком. Я даже ассистировала на операции. А препараты я готовлю лучше всех. Уговорите его, чтобы он взял меня на работу.



– Но я даже не знаю, возьмут ли меня, – возразил Гектор. – Скорее всего ты будешь готовить препараты кому-то другому.

– Не-а, папа знает, кого приглашать. Если он пригласил вас, значит вы и есть самый нужный в мире человек. Это точно. Отвертеться не получится.


Когда Гектор ушел, Катя сняла шарф и положила его на стол. Шарф был метра два длиною, но почти не весил. Он опускался на стол как тополиная пушинка.

Девочка была в голубой кофте с мелкими искусственными алмазами на груди, которые создавали узор цветов и листьев; в муаровых обтягивающих брюках, которые вдруг, при каждом движении, на малую долю секунды становились прозрачны, а затем снова наливались плотной темно-травяной зеленью. На запястье – браслет, с настоящим вриском, последней модели. Такой стоит дороже среднего автомобиля.

Веснушки на переносице и щеках; длинные волосы; генетически модифицированные ресницы, черные и очень длинные; морщинки у глаз и на лбу; глаза немного выпучены; лак на ногтях наложен неаккуратно. Совсем ребенок.

– Что ты о нем думаешь? – спросил шеф.

– Я в него прямо влюбилась, – сказала Катя о Гекторе, – у него такая смешная борода. Обожаю бородатых мужчин, особенно блондинов. Это же такая редкость сейчас, он прямо как белый слон. Кажется, он добрый, но не слишком шустрый. Наверно, очень умный, будет помогать мне делать математику. Мы с ним подружимся. Но только есть одно маленькое «только». Не знаю, говорить или не надо?

– Говори, если начала.

– За ним следили. Два человека, мужчина и женщина. Мужчина в сером костюме, такой весь помятый, а женщина какая-то никакая. Они старались спрятаться, но я их увидела.

– Ты не ошиблась? – спросил отец.

– Трудно было ошибиться. Они шли за ним по пятам, просто землю нюхали, а когда он остановился у магазина, быстро отвернулись. Потом опять пошли. Они провели его прямо сюда, потом отошли за угол и стали разговаривать.

Мужчина злился и показывал рукой на двери.

– Вегетарианцы?

– Нет. Не они. Тех уродиков я хорошо помню. Это были совсем чужие, в том все и дело.

– Если нужно будет их опознать?

– Без проблем, рассчитывай на меня.

– Я не хочу, чтобы ты лезла в это дело, – сказал отец.

– Не преувеличивай. Как я смотрюсь? – она обмотала шарф вокруг шеи и села на стол.

– Прямо как Исидора Дункан.

– Звучит красиво. У нее тоже был шарф?

– Подлинее чем твой. Она ехала на автомобиле, шарф намотался на ось колеса и задушил ее.

– Неужели так романтично? Это еще красивее, просто прелестно.

Обещаю не ездить в открытых машинах. И не проповедовать свободную любовь, как твоя Исидора. Разве что очень захочется.

– А что, хочется?

– О, еще бы! Но пока я держусь.

Вриск на ее руке тихо пискнул.

– Папа, это тебя, – четырехмерный виртуальный экран развернулся в воздухе.

– Что-то серьезное?


Вазиразин-три позволяет купировать приступы болезни Гордона. Лекарство дорогое, особенное если покупать его по нелегальным каналам. Вазиразин-три нельзя носить с собой, его можно держать лишь дома и в тайнике: если у тебя найдут это вещество, тебе грозит несколько лет тюрьмы. Это сейчас. А если все-таки будет принят новый кодекс о генетических преступлениях, то наказание станет гораздо строже.

Болезни Гордона не подвержены нормальные люди. Ею болеют лишь те, кто родился в результате генетического преступления. Поэтому и нельзя идти в клинику, поэтому ни один частный доктор не станет тебя лечить, даже если ты предложишь хороший гонорар. Поэтому, когда начался приступ, лекарства не было.

Капсулы с вариразином остались дома, в тайной нише в стене за ванной.

На этот раз все сложилось очень неудачно. Когда начался приступ Мира стояла одна в коридоре. Она закричала и побежала. Она потеряла ориетнацию и ударилась о стену. На крик сбежались трое лаборантов; они втащили Миру в небольшую автоклавную, где обычно кипятился инструмент. Там они пытались ее удержать, но не справились и позвали на помощь. Тогда же подоспел отец и еще один, незнакомый ему светловолосый человек с пушистой бородой. Мира вырывалась так, что пятеро мужчин едва могли ее удержать. Во время приступов болезни Гордона мышцы приобретают такую силу, что могут сломать кости собственного тела.

В этом и была главная опасность, да еще в том, что кто-нибудь из знающих людей это увидит, а потом расскажет.

Судороги прекратились через шесть минут. Девочку, потерявшую сознание, положили на кушетку.

– Что это было? – спросил один из лаборантов.

– Эпилепсия, – ответил отец. – Спасибо за помощь.

– Ничего, пожалуйста. И что, разве нельзя вылечить? Вы уверены, что эпилепсия?

– Пока не получается. Эта форма не лечится.

– Злокачественная, что ли?

– Да, – ответил бородатый, – это точно, я в этом разбираюсь. Эпилепсия.

Отец посмотрел на человека с бородой и понял, что тот обо всем догадался.

Бородатый остался и после того, как лаборанты ушли.

– Я ваш новый коллега, – представился он, – зовите меня Гектор. Может быть, я буду заведовать первым блоком. Вы разрешите?

Он перевернул лежащую девочку на спину и осмотрел ее.

– Пупок на месте, – сказал он, – но вы ведь его смоделировали, правда? Эта девочка не человек. Она истинный клон первого рода. Я прав?

– У меня есть справка генетической экспертизы, – сказал отец. – Доказано, что она моя дочь.

– Поздравляю, – ответил Гектор. – Вы очень предусмотрительны. Но того, что я видел, достаточно. Я же не слепой. Ваша справка не делает ее человеком.

– Сколько вы хотите?

– Денег?

– Да, денег.

– Я не настолько беден, чтобы продаваться.

– Вы донесете?

– Нет. Если я донесу, ее усыпят. Я уже читал проект нового кодекса. Пускай она больна, но умирать ей хочется не больше, чем нам с вами.

– Я еще не читал, – сказал отец, – я не отдам ее.

Вошел шеф. Без стука, как всегда.

– Выйдите, – приказал он Гектору.


Вначале она потеряла ощущение собственного тела. Она знала, что тело есть, и что оно сейчас творит что-то страшное, но она не чувствовала этого. Время от времени сквозь разрывы в красном тумане она видела лица, часть потолка, который отчего-то дергался из стороны в сторону, но ничего не слышала. Потом исчезли и эти проблески. Она продолжела погружаться. Она чувствовала, как красный мутный поток несет ее куда-то. Сознание оставалось ясным, лишь поначалу каждая мысль стояла сама по себе, как обиженный ребенок, прячущий ручки за спину. От этого невозможно было ни о чем толком подумать.

Во время приступа болезни Гордона люди (или не-люди, или всего лишь генетические формации, по официальной версии) испытывают видения. Каждый видит что-нибудь свое. Никто не изучал этих видений и никто даже толком не интересовался ими, потому что с не-людьми особенно не церемонились. Какая разница, что чувствует их испорченный мозг в моменты сбоев? Мира всегда видела одно и то же: поезд. Сейчас она оказалась в слабо освещенном тесном вагоне без людей. Узкий проход – и полки с обеих сторон. Простые деревянные полки, на которых, если очень захотеть, можно сидеть или лежать. Никаких удобств, никакого комфорта. За окнами проносится ночь; равномерно вмахивает световой маятник придорожных фонарей; тусклый свет из окон выхватывает из черноты деревья, дороги, столбы; нет лишь людей, животных или домов, в этом мире их нет и никогда не было. Это пустой мир, в котором всегда ночь.

Она нашла себя лежащей на полу вагона. Это был металлический холодный пол, под которым гремели колеса. Все тело болело, как будто его долго били палками.

Вначале казалось, что она не сможет встать. Она лежала, прислушиваясь к грохоту поезда. Сейчас поезд проносился сквозь лес; это было слышно по звуку: звук мягко и плотно отражался от чего-то близкого. Она вначале приподнялась на колени, потом встала, придерживаясь за полку. Так и есть, за окнами пролетают деревья.

Она посмотрела на свои руки – ладони все в глубоких царапинах и порезах. Все выше – сплошной синяк. Она не хотела думать о том, как сейчас выглядит ее лицо.

Мысли уже пришли в порядок и стали слушаться.

Она знала, что любой приступ болезни Гордона может оказаться последним. Как бы ни возились люди там, далеко вверху, как бы ни старались оживить ее обезумевшее тело, у них может и не получиться. Но это был уже четырнадцатый приступ в ее жизни и она знала, что делать. Надо спешить. Спешить – это главное.

За те несколько секунд, пока она стояла, опираясь на столик, все изменилось. С грохотом упало несколько деревянных полок. Истлел матерчатый коврик на стене, облупилась краска, металл покрылся многолетней ржавчиной. Она отняла руку от столика и увидела, что пластик остался светлым лишь в том месте, которого только что касалась ладонь. Время в этом поезде было ускоренно в тысячи раз. Время продолжало ускоряться.

Она разогнула спину и увидела, как отодвинулся пол – сейчас она была высокой и взрослой. Еще минута – и она начнет стареть. Но вагон старел еще быстрее. Однажды, в позапрошлый раз, она чуть задержалась в таком вагоне – и увидела, ка провалился пол, увидела бешено вращающиеся колеса у себя под ногами, потом треснула стена и в вагон ворвался ветер. В тот раз она едва успела сбежать.

Она быстро пошла по проходу. Так и есть. На последней полке стоит восковая кукла. Белая кукла из скользкого воска, кукла с человеческим лицом. На сей раз это лицо школьной уборщицы, которая накричала на Миру вчера. Кукла означает смерть. Завтра Мира узнает, что ненавистную уборщицу то ли хватил удар, то ли она вывалилась из окна, то ли напилась до смерти. Это неважно – важно лишь то, что каждая восковая кукла означала смерть. До сих пор Мира уже тринадцать раз попадала в этот вагон, тринадцать раз она видела восковую куклу со знакомым лицом и тринадцать раз тот человек умирал. Всякий раз это был человек, которого Мира ненавидела. Если она ненавидела сильно, то кукла была большой. В этот раз кукла была совсем маленькой, величиной с обычную свечку.

Осмотрев куклу, она снова поставила ее на полку. Ее руки уже покрылись морщинами, кожа стала сухой и тонкой, будто бумажной, на коже проступили пятна.

Волосы, седые волосы цвета старого серебра, отрасли до пояса. Сейчас ей было лет восемьдесят, по земным меркам. Значит, в этот раз она снова задержалась.

Она сделала последний шаг и вышла в тамбур. Вагон позади нее разрушался.

Бешено ускорившееся время рвало на части непрочные стенки; вот исчезла крыша; вот остался лишь железный ржавый пол с остовами скамеек; кукла уже улетела в темноту, унося с собою чужую настоящую жизнь. Придорожные фонари уходили в пространство, очерчивая летящий вдаль световой хвост дороги. Вот треснул пол и от вагона осталась лишь передняя пара колес. Стоять в тамбуре стало опасно.

Мира открыла дверь и сквозь гремящую пустоту вышла в следующий вагон. Здесь она снова была ребенком, здесь ей снова было девять лет. Но тело еще помнило, что только что было старым, а память сохранила странные мысли, которые приходят в головы старухам.


Шеф подошел к шкафчику и достал шприц. Вынул красный тюбик из кармана халата и начал готовить иньекцию.

– Я вас предупреждал, что это не должно происходить здесь. Давайте, прижмите артерию.

Он сделал укол вазиразина, отодвинул стул от стола и сел. Отец остался стоять.

– Почему это происходит? – сказал отец, – Я никогда не мог понять, почему это происходит.

– Ну, вы знаете официальную версию. Это происходит потому, что истинные клоны не имеют души. Они ведь не рождались на свет, строго говоря. Поэтому некое таинство вселения души, совершенно неизвестное нам, не произошло или произошло не полностью. Или неправильно. И клонов боятся. Многие верят, что клоны приносят смерть.

– Но это же все ерунда.

– Разумеется. Но за этой ерундой стоит закон. Вы знаете, почему я до сих пор покрываю вас?

– Предполагаю. Вам нужна от меня некоторая услуга.

– «Некоторая» – не то слово. Серьезная услуга. Мне нужен человек, который ни в коем случае меня не предаст.

– Вы боитесь предателей?

Шеф молча отвернулся, отошел к окну и некоторое время стоял неподвижно, руки в карманах халата.

– Нет. Я их уничтожаю. Это я говорю сразу, чтобы потом не было вопросов.

– Если это будет в моих силах… Но этот человек, я забыл его имя, хотя он представился; он все видел и догадался.

– Бородатый?

– Да.

– Гектор Пущин. Новый заведующий первым блоком. Конечно, он догадался. Он же профессионал. Но я знаю его историю: он тоже не любит иметь дело с законом.

И он не из тех, кто сразу бежит доносить. И на крайний случай у вас есть акт генетической экспертизы.

– Что я должен сделать?

Шеф сел, втянул губы и постучал тюбиком по столу. Он раздумывал.

– Мы поговорим об этом через несколько дней.


Бородатый человек шел через сквер. За ним шел хвост. Метрах в пятидесяти позади него двигались двое: мужчина в измятом пиджаке и женщина средних лет.

Женщина все время смотрела в землю. Мужчина делал широкие шаги и взмахивал руками.

– Мне все время кажется, что за мной кто-то идет, – проговорила женщина с интонацией заводной куклы. – Кто-то за нами идет.

– Если кажется, читай молитвы.

Женщина остановилась и медленно повернулась назад.

– Никого нет, – сказала она. – Но я слышала шаги больших лап.

Она снова пошла.

– Кого ты слышала?

– Шаги больших лап.

– Это шуршали листья. Не выводи меня, я и так на пределе.

– Ты всегда так говоришь.

– Ты всегда так делаешь.

Женщина круто развернулась и ушла в боковую аллею. Там она остановилась у небольшой арены и стала слушать концерт Е-музыки: музыки, которую роботы-виртуозы исполняли настолько быстро и сложно, что человеческим ухом она воспринималась как неровный гул. Слушателями Е-музыки были только компьютерные системы – они сочиняли, исполняли и наслаждались, и все это без участия человека.

Мужчина ускорил шаг. Теперь бородатый человек был совсем недалеко.

Впереди никого, кроме двух автоматов по прогуливанию собак. «Помни о микротанцорах!» – написано на ближайшем из них.

Мужчина отвернул полу пиджака и достал оружие. Остановился.

Стал на одно колено и прицелился. Он заметно нервничал. Он кусал губу.

Внезапно ближайшая собака завизжала. Охотник не успел выстрелить: большие лапы толкнули его в спину.

Бородатый человек обернулся и увидел тело, подброшенное в воздух.

Раскинутые руки, нога, вывернутая, как у тряпичной куклы. Тело грохнулось на землю и осталось неподвижным.

– Моя собака этого не делала, – раздельно произнес ближайший прогулочный автомат, с надписью «помни о микротанцорах!» Он выгуливал зеленую болонку карманного формата. Болонка рвалась и визжала.

– Значит, это сделал кто-то другой, – сказал бородатый человек, отвернулся и пошел дальше. Тело охотника осталось лежать на узорной плитке. Оружие валялось здесь же. Иссиня-черные тени листьев лежали контрастно и неподвижно, как наклейки из матовой резины. Полуденный жар был густым, как растительное масло и, несмотря на это, в замершем воздухе повисло ожидание дождя.


Мира пришла в себя. Отец был рядом: он сидел на кушетке и придерживал ее голову руками.

– Где мои очки? – спросила она.

– На них наступили.

– Я так и знала. Сволочи.

– Не ругайся.

– Где ты взял лекарство? – спросила девочка.

– Мир не без добрых людей.

– Вранье. Все злые жадные твари. И мы с тобой первые из них.

– Конечно, лапочка. Ты уже можешь встать?

– Могу, но не хочу.

– Кто умрет в этот раз? – спросил отец.

– Да так, знакомая тетя. Змеюка, между прочем.

– Ты всегда так говоришь. Тебе не страшно?

– Мне уже ничего не страшно, – ответила Мира, – если ты намекаешь, что это я их убиваю, то напомню тебе, что от меня это не зависит. Ни капельки не зависит.

– Но умирают всегда те, кого ты не любишь.

– Я не Христос, чтобы любить всех. Я не могу любить тех, кого я терпеть не могу.

– У тебя нет друзей.

– У меня был один друг, которого я ненавидела. Ты помнишь, что с ним стало.

– Я хочу понять, как это происходит и почему происходит, – сказал отец. – но это превыше моего понимания. Ты же мне ничего не рассказываешь. Когда ты открываешь глаза после приступа, ты уже знаешь, кто умрет следующим. Откуда ты это знаешь? Что происходит с тобой там?

– Ты думаешь, что существует какое-то «там»? – спросила Мира.

– Скажи мне.

– Я никогда об этом не расскажу.

– Почему?

– Не знаю. Знаешь, чего я боюсь? Люди поймут, что это происходит вокруг меня. Сначала поймут, потом начнут бояться, потом догадаются.

– Мы переедем в другой город, прежде чем это случится.

– Я стараюсь быть доброй, – сказала Мира, – но я правда ничего не могу с этим поделать. Я даже думаю иногда, что если они меня поймают и ликвидируют, они будут правы. Это будет для них просто самозащита.

– Ты плохо выглядишь, – сказал отец и погладил ее волосы, – закрой глаза и отдохни. Ты моя спящая красавица.

– Бодрая уродина, ты хотел сказать. Я знаю, как я выгляжу. Я выгляжу как тварь с плаката об охоте на клонов.

2

С утра Анна зашла на выставку молекулярного дизайна, но не нашла для себя ничего нового. Генные дизайнеры и молекулярщики занимались все тем же самым: выращивали очередных нелепых уродов и обявляли свои творения биоабстракционизмом, биосюрреализмом и так далее. На самом деле, как казалось Анне, все это не имело прикладного значения и едва ли имело какое-то отношение к искусству. Молекулярный дизайн начался с работ японцев еще в конце двадцатого века, когда те стали выращивать кубические овощи. В кубическом арбузе или апельсине есть две стороны: во-первых, это уход от природных форм; во-вторых, это удобно для складирования. Молекулярный дизайн последующих лет развивался именно по этим направлениям: свободные художники выдумывали бесполезные, но причудливые формы, а прикладники изобретали то, чему можно найти применение. Но Анна понимала только прикладное искусство.

Впрочем, молекулярный дизайн уже давно перестал быть свободным творчеством одиночек. Первый скандал случился после изобретения прозрачной собаки. Такие собаки оказались очень агрессивны и научились пользоваться своей невидимостью.

Несколько экземпляров загрызли своих хозяев и сбежали в леса. Там они стали размножаться с катастрофической скоростью. Причем их агрессивность ничуть не уменьшалась. Собак удалось истребить только после двух с половиной лет «собачей войны», так это назвали газеты, причем многие люди погибли и очень многие остались калеками. После этого было запрещено разведение любых прозрачных животных, включая даже рыб и медуз. Несколько лет спустя все же произошло нашествие невидимых муравьев, очень кусучих, но эту вспышку удалось погасить без труда.

Сейчас дизайнеры изощрялись в изготовлении полуневидимых экземпляров. На выставке можно было найти собак с прозрачной спиной: были видны лишь исправно работающие сердце, легкие, кишки, под всем этим две пары лап. Были собаки видимые лишь наполовину спереди и наполовину сзади. Были особи с полосатой невидимостью, были с невидимой кожей. А одна даже виделась как отдельно существующие голова и хвост. Всех этих уродов хорошо покупали. Особенно дорого оценили плоскую собаку: при нормальном росте она была плоской как камбала – всего в два пальца толщиной. При этом она была хорошо надрессирована и приучена притворяться подстилкой. Девяносто процентов всех животных были разновидностями собак. Остальные – в основном свиньи и кролики. Растениями в последнее время интересовались мало.

Выставка проходила каждую пятницу на аллеях центрального парка. Пятница, первая половина дня – такое время выбрали специально, чтобы приходило поменьше праздных зевак. В последние годы выставки ориентировались больше на специалистов и коллекционеров. «Помни о микротанцорах!» – висели огромные лозунги над центральной аллеей. Но о микротанцорах Анна помнила всегда.

Сделав записи и снимки, Анна взяла моб и отправилась в лабораторию. Она любила свою работу, но лаборатория означала не только работу. Каждый раз, когда она входила в здание, почти каждый раз, она была вынуждена говорить с толстой уборщицей Уваровой, и эти разговоры никогда не доставляли ей удовольствия.

Уварова была еще молодой, сильной, энергичной женщиной. Полной, но не до безобразия. Она постоянно улыбалась, довольная жизнью, работой и собственной глупостью. Это существо, как ни странно, имело особенное зрение, особенную прозорливость, развитую за годы: Уварова всегда исхитрялась говорить именно о том, о чем собеседник говорить не хочет. Уварова была, по-своему, остра на язык, и горе тому, кто вздумал бы ее задеть или оскорбить – она могла так раззявить свой рот, что даже шеф не желал иметь с нею дела. Впрочем, к шефу она относилась с подобострастием. Все, что делала Уварова, было гадко; ей нравилось быть гадкой, но при этом она была проста и естественна, как дикарь, который обжаривает на палочке мозг убитого врага. К Анне она обращалась на «ты».

– Привет, не наступи на тряпку, – заявила Уварова, – сейчас я положу другую, эта чистая. Опять опоздала, да?

– Нет, – холодно ответила Анна.

– Это ты шефу расскажешь, а я тебя вижу насквозь. У тебя сегодня новый начальник. Уже час как сидит и ждет. Два раза о тебе спрашивал.

Такой себе солидный и с бородой. Приятный мужчина. Ну проходи, чего ноги расставила. Я тебе не жених, а уборщица.

– Что вы себе позволяете?

– Если бы я себе позволяла, ты была бы бедная. Шучу я, шучу. Подержи здесь, я пока заверну эту проволочку.

Анна подержала.

– А ты на него смотри, – продолжала Уварова, – мужчина он нормальный, поверь мне. В случае чего, пригласишь на свадьбу. Тебе же уже двадцать четыре.

Или двадцать пять.

– Мне намного меньше, – холодно ответила Анна.

– Ну да, ну да, это ты кому-то другому расскажи. Я тебя вижу, как облупленную. Не обижайся, подруга, все ж мы бабы сволочи. На, возьми, почитаешь.

И она всучила Анне какую-то брошурку. Брошурка называлась: «Ревностно борись за женское дело!». Трудно изобрести большую чепуху.


Новый начальник действительно оказался приятным мужчиной. В нем было что-то теплое и комнатное, как в большом сером пушистом коте, жмурящем глаза у батареи – и что-то сильное, как в сильном звере. Так как время было обеденное, он заварил чай и предложил печенье. Покупное, не домашнее, – автоматически отметила Анна. Было ему лет тридцать-тридцать пять, что совсем немного для мужчины. Он предложил называть себя Гектором, без всякого отчества, и Анна согласилась. Потом она рассказала о сотрудниках и даже слегка посплетничала, расслабившись. Гектор имел громкий голос и здоровый громкий смех. Он хорошо шутил, был абсолютным оптимистом и казался надежным, как банковский сейф.

Просто идеал руководителя. Ну, поживем – увидим, – решила Анна.

После обеда она стала поливать растения своей оранжереи. Оранжереей она гордилась.

– Молекулярный дизайн? – поинтересовался Гектор.

– Да, мои собственные разработки. Сейчас никто не интересуется растениями, а напрасно. Смотрите, вот эта цистия вместо плодов производит совершенно сферические шарики. Вот такие. А в живой природе ведь нет ничего шарообразного, шарообразность для жизни всегда была недостижима. Когда я подумала об этом, я решила это сделать. И я сделала это. Шарики очень прочные, как слоновая кость, наверняка их можно использовать.

– Но ведь все они разного диаметра, – заметил Гектор, – придется теперь изобретать кривые подшипники. Ну мы и такие изобретем специально для этого случая, правда?

– Ну и что? Если рассадить целую плантацию таких цистий, то можно набрать любое количество шариков любых одинаковых размеров. Главное то, что шарики идеально круглые, вы понимаете?

Гектор понимал.

– Я собираюсь разгадать секрет микротанцоров, – сказала Анна, – поэтому я занимаюсь растениями. Я работаю над этим уже полгода.

– Зачем?

– Мне кажется, – сказала она, – этот секрет гораздо страшнее и гораздо серьезнее, чем все думают. Я почти уверена.


Вечером она ассистировала ему на операции: лаборатория вела работы, связанные с регенерацией тканей. Гектор открыл стеклянную крышку ящика с мышами. Мышей было так много, что они сидели друг на друге. Белые, серые, с большими рыжими пятнами. Каждая задирала носик и смотрела школьным взглядом: «пусть вызовут, но только не меня». Гектор взял одну из мышей пинцетом за загривок, как берут котенка. Животное отчаяно визжало и сучило лапами.

– Вам ее не жаль? – спросила Анна.

– Конечно жаль, я ненавижу причинять боль, особенно таким крошкам. Но ей не будет больно. А что до жизни и смерти, то ее психическое содержание вполне стандартно и ничем не отличается от разума и памяти миллионов других мышей. Все равно что сжечь одну книгу из большого тиража. Это мы уникальны; каждый выходит тиражом в один единственный экземпляр. Притом напечатанный с ошибками. У них нет индивидуальной памяти.

– Но они же хотят жить.

– Они не живут, они существуют как шкаф или стул.

– Это жестоко.

– Еще бы. Но это наименее жестоко из всего, что я мог придумать. Вспомните Павлова с его собачками: он перекрещивал им нервы так, что у животного постоянно текла слюна. Оно могло или умереть от потери жидкости или вцепиться зубами в цепь, на которую его посадили, и висеть на этой цепи. Собачки предпочитали висеть и жить. Я их понимаю. Они висели на зубах по нескольку суток подряд, без сна и отдыха. Потом им поставили милый памятник. Будь моя воля, я бы изваял вот такую собачку, висящую на цепи. А вы говорите – жестоко.

– Сейчас другое время, – заметила Анна, – сейчас люди стали добрыми.

– Разве? Сегодня на улице я видел танцующего человека. Он танцевал с закрытыми глазами, потом упал и продолжал танцевать лежа. Он сильно разбил себе голову, но продолжал танцевать. Я собирался ему помочь, хотя бы остановить кровь. Но прежде, чем я успел что-то сделать, подоспели парни из ДБГП. Я не хочу рассказывать, как они с ним обращались.

– Значит, это был генетический урод.

– Конечно, – ответил Гектор, доставая мышь из парализатора и прекрепляя ее на биоконтакт. Биоконтакт обеспечивал выживание при любых повреждениях организма. На биоконтакте можно было бы сохранить живой даже половинку мыши, или например, только ее голову.

Это была не обычная мышь, а клон одной из последних модификаций – яйцекладущий экземпляр. Такие откладывали яйца в кожистой нехрупкой кожуре и вскоре из яиц проклевывались настоящие мышата. С сожалению, второе поколение не могло размножаться дальше. На операции полностью вырезалась половая система мыши и включался механизм регенерации: неделю спустя мышь снова будет здорова и сможет откладывать яйца. Половая система – единственная, которую можно полностью удалить, не убивая животное.


Городской отдел ДБГП постепенно просыпался от летней спячки. Не то, чтобы вернулись сотрудники: двое из трех штатных работников все еще отдыхали у ближних и дальних водоемов. Начальство тоже не докучало; не было ни проверок с инспекциями, ни семинаров по повышению квалификации; до сих пор не ввели и новую форму отчетности. Но обстановка накалялась. Только вчера в городе задержали четырех танцующих человек. И еще одного – шесть дней назад. Самого первого доставили почти целым. Остальных хорошо помяли при задержании. Последний, с сотрясением мозга, еще не пришел в сознание. Но это совсем не важно. Важно то, что произойдет с этими людьми в ближайшем будущем.

Реник вошел в маленькую продолговатую комнату со сререоимитацией окна.

Комната находилась в подвале, но окно и солнечный свет, косыми полосами льющийся на пол, казались совершенно настоящими. В комнате стояла всего одна кровать.

Возле нее тумбочка. На кровати человек, прикрытый простыней. Тот самый танцующий, которого задержали первым. Сейчас он уже не танцевал, сейчас он был мертв. Из его тела – на груди, на ногах и шее – пробивались тонкие голубоватые ростки. Так, будто человек был засеянным полем. Пока – шестьдесят три ростка, но могут появиться и новые. Эксперты заверили, что это растение. Не гриб, не животное, не космический монстр – просто растение. Только вместо почвы оно использует нас.

Комиссар Реник был настроен мрачно. Назревали большие неприятности. Рассуждая формально, ДБГП здесь вообще не причем: усопший не был генетически модифицирован. Опыты же с растениями никому не воспрещаются.

Значит, танцующие люди будут переданны в распоряжение полиции и о них можно забыть. Но Реник чувствовал, что этим дело не кончится. Дело только начнется.

Он отвернул простыню и внимательно осмотрел ростки. Действительно – растение. Тонкие плоские стебли, напоминающие мясистые травяные пластинки. На некоторых – крохотные почки, которые уже начали раскрываться. За последние сутки ростки заметно удлинились. Чем все это станет через месяц или через год?

Он вернулся в кабинет. Новая система слежения уже была отлажена и отрегулирована. Реник надел виртуальные очки. Они не так утомляют зрение, как большой экран.

Птица летела над городом. Комиссар собирался проверить несколько точек, которые его давно интересовали. Но это потом. Вначале нужно опробовать управление и определить максимальную дальность надежной связи. И заглянуть в окна, просто для пробы. Птица летела уверено, отлично слушалась команд. Молодец, канарейка! – подумал Реник, – теперь будем стараться, чтобы тебя не съела какая-нибудь кошка. И без кошек неприятностей хватает.


Барбара увидела, что на подоконник села больная канарейка, но не придала этому значения. То, что канарейка больна, было видно сразу: птичка сидела вялая и неподвижная, даже не крутила головой, как обычно делают птицы.

Барбара ходила по комнате, которую называла своим массажным залом. Это было чердачное помещение переделанное в солярий: прозрачная крыша, удобные кушетки, ванна, два автомата для массажа, – для обычного и для эротического. И, конечно, гордость Барбары, такая штука, которая имелась лишь у нее одной.

В массажном зале Барбара ходила голой. В комнате внизу ее ждал любовник, нетерпеливый, но бедный и потому знающий свое место. Перед тем, как заняться любовью, Барбара всегда принимала сеанс массажа. Но это был необычный массаж.

Она отодвинула полупрозрачную штору. За шторой было ложе и над ним манипулятор с двенадцатью руками. Это не были биопротезы. Это были настоящие мужские руки, закрепленные на биоконтакте, который питал их, восстанавливал и обеспечивал мускульную силу. Она легла, расслабилась и дала команду голосом.

Включилась музыка, аппарат сымитировал ветер и запах моря. Руки пришли в движение: две стали гладить ее волосы, две – грудь, оставшиеся перемещались по свободным участкам тела. Вот одна из рук взяла вентилятор и стала щекотать Барбару направленными струйками теплого воздуха.

– Сильнее! – приказала Барбара и руки вжались в ее кожу.

Закончив сеанс, она спустилась вниз. Нетерпеливый любовник послушно ждал.

– Соскучился, малыш? – она потрепала его по щеке. Сегодняшнему малышу было всего-то около двадцати; Барбара годилась ему в матери.

– Это твоя спальня? – спросил малыш.

– Да, а что?

– Странная какая-то.

– Что тебе показалось странным? – она сдвинула брови.

– Впервые вижу, чтобы в спальне лежала плитка, как в бассейне. В спальне должны быть мягкие ковры.

– Это чтобы удобнее отмывать пол, – сказала Барбара.

– Он так сильно пачкается?

– Иногда.

– Ты его моешь сама?

– О, как глупо! Я ничего не делаю сама. Его моет мой раб. Саид, выйди! – приказала она.

Из-за шторы выдвинулся робот, смоделированный так, чтобы немного походить на могучего мужчину.

– Это аппарат для уборки?

– И для охраны. Саид, покажи ножи!

Саид взмахнул руками и два круга стальных лезвий прожужжали в воздухе.

Робот вышел на средину комнаты и исполнил несколько громоздких движений, напоминавших танец.

– Ну и чудище! – искренне удивился малыш. – Зачем ты его держишь?

– Красивая женщина должна быть опасной. У-тю-тю-тю-тю… – она мощно поцеловала малыша в губы и продолжила. – Я хочу, чтобы он стоял и смотрел, как ты будешь меня ласкать.

– А если я не смогу?

– А ты расслабься. Если ты не сможешь, он тебя убьет.

Малыш смог. Впрочем, хватило его всего минут на двадцать. Могучий Саид смотрел внимательно, наклонившись вперед и время от времени поводя головой с желтыми глазами.

– О, это было отлично, – сказала Барбара и отбросила малыша в сторону. – За такие минуты можно отдать жизнь. Правда, малыш?

Малыш отвечал утвердительно.

– Что-то не слышу уверенности. Да или нет?

– Да.

– Вот так-то. Мне понравились твои руки. Особенно правая. Ты слышишь Саид, правая!

Саид послушно склонил голову.

– Тебе нравится видеть в мужчине раба, – заметил малыш.

– А ни на что другое ваш брат не годится. Я хочу сделать тебе предложение.

На миллион.

– На миллион?

– Ага. Мне понравились твои руки.

– За миллион можешь иметь их до конца жизни.

– Нет, малыш еще понял (Саид кивнул головой и подвинулся на шаг ближе). Мне понравились только руки, все остальное – дрянь. Я собираюсь купить за миллион твою правую руку.

– Как можно купить руку?

– Когда я была намного моложе, меня бросил мужчина, у которого были прекрасные руки. Представляешь, он бросил не кого-нибудь, а меня. Я хотела ему отомстить, но я его не нашла… Подожди, я закурю. Передай сигареты.

Она сделала несколько затяжек и помолчала.

– Я поняла, что он не лучше и не хуже других. Что недостаточно мстить ему, это ничего не изменит. Мстить нужно всем вам… Он не просто так исчез, а исчез вместе с моим ребенком. Я так и не нашла – ни его, ни ребенка. Потом я его забыла, но я не забыла обиды. Я не из тех женщин, которых можно просто так обидеть. С тех пор Саид забирает руку у каждого моего мужчины.

Любовник ухмыльнулся.

– Ты сушишь эти руки как рыбу?

– Нет, я заставляю их работать. Я подключаю их через биоконтакт к аппарату для массажа.

Малыш сел и почесал в затылке.

– Нет, не может быть, – не поверил он, – тогда это получился бы киборг, а собирать киборгов запрещено. Киборги, клоны и генные бомбы – преступления против человеческой природы. Ты бы не рискнула получить восемь лет тюрьмы.

– А никто и не узнает. Я даю тебе миллион и Саид отрезает тебе руку. Вместе с лопаткой, лопатка нужна для крепления. Если ты не согласишься, Саид сделает это бесплатно.

– И многие соглашались?

– Никто из двенадцати. Из тринадцати, если считать тебя.

Малыш вскочил и бросился к двери. Конечно, дверь оказалась закрытой. Тогда он забился в угол, свернулся в эмбриональную позу и закрыл голову руками.

– Саид, начинай, – приказала Барбара. – Когда закончишь, протри кафель.

Она подошла к окну и стала спиной к комнате. Больная канарейка улетела, заметив ее приближение.


Уже стемнело; он шел домой, привычно прокручивая события дня сквозь теплую полутьму отдыхающего мозга; где-то в складках сознания был раскинут невод, вылавливающий каждую золотую и серебрянную рыбку, и был недремлющий глаз, который смотрел и определял, насколько та рыбка велика.

Проходя через парк развлечений, во второй или третий раз за вечер он увидел то же лицо. Не задумываясь, он сел на скамейку и решил подождать. Его тело устало за день и приняло решение самостоятельно. На асфальт здесь и там садились серые, будто присыпанные пылью, мотыльки, садились и снова взлетали; он ждал, совершенно уверенный, что незнакомец появится.

Вечерний парк был полон жизни: гуляющие запрудили центральную аллею, у водопада цветов; к атракционам наверняка вообще трудно пробиться, особенно к Шару и к Швырялке; очереди у лотков с мороженым и фруктами достигли размера шаровых звездных скоплений, и над всем этим гул, подобный гулу пчелиного роя, отдельные детские крики, отдельные вулканчики хохота здесь и там, и все это освещенно фейерическими бликами, которые бросают огромные плокие диснеевские фигуры, электролюминисцирующие, плавающие в воздухе над деревьями.

Ждать пришлось недолго: незнакомец еще раз прошел мимо, – руки в карманах, глаза сосредоточены, – и свернул в боковую аллею. Это был невысокий худой мужчина, с невыразительным лицом – такое не вспомнишь и на следующий день.

Гектор встал и пошел за ним. Незнакомец не спешил, но и не оглядывался. Он шел быстрее, чем гуляющий, но медленне, чем человек, имеющий определенную цель. Он остановился и поиграл с надувными роботами-великанами, которые бесплатно хватали каждого желающего своими лапами с ковш екскаватора величиной, постоял у фонтана и пошел к выходу. Здесь Гектор увернулся от обьятий желтого робота, чуть не потерял незнакомца в толпе и лишь случайно увидел темную тень, удаляющюся в сторону ботанического сада.

Здесь уже не было фонарей, лишь шариковые светильники – висящие в воздухе опалесцирующие шарики размерами от крупной горошины до маленького яблока.

Шарики переливались разными цветами, то мелкими вспышками цвета, то наплывами цветного свечения, то разноцветной световой дрожью, и удерживались на весу невидимыми нитями силового поля. Каждый светильник был сделан в виде небольшого фонтана. Это было красиво, но почти не давало света. Некоторые из шариков, граненые, светили ярче, но и они не освещали средину широкой дорожки. Под ногами шуршали невидимые в темноте роботы-мышки, которые убирали парк по ночам.

Над головою с холодной яростью пылали звезды – в таком избытке, что небо равномерно сияло над черными формами дальних крон и над темно-зелеными контурами ближних, перечеркнутое черной полосой космического лифта.

Внезапно незнакомец побежал. Дорога спускалась с холма до самой ограды сада, а дальше поворачивала и шла в сторону старых заброшенных подземных гаражей. Гектор хорошо знал сад, но гаражи видел лишь несколько раз и издалека.

Спуск не освещался вовсе и, если бы не звезды, было бы тяжело бежать по каменистой дороге вниз. Но глаза уже привыкли к темноте и с каждым шагом видели все лучше. Вот решетка сада по левую руку, а за решеткой – поляна с высокой травой, над которой летают несколько пушистых сов, неслышных и почти невидимых, и множество летучих мышей. Сектор Б-13, один из старых районов сада, где природа сохранилась почти естественной.

Приблизившись к гаражам, он скорее почувствовал, чем увидел, что дверь открыта. За дверью зияла тьма. Кто-то, без сомнения, ждал его там, притаившись, зная, что он идет, и зная, что он знает, о том, что он ждет его там, притаившись и зная… Слова выстроились в бесконечную цепочку и рассыпались, как слишком высокий домик из костяшек домино. Осталась пустота;

Гектор не собирался входить. Без фонарика там делать нечего, особенно человеку, не имеющему представления о внутреннем устройстве этого лабиринта.

Он стоял и раздумывал. Он знал, что не один на этой черной дороге, среди черноты ночи. Из-за деревьев вышла темная фигура. Потом еще две. Потом еще и еще.

– Передайте ему, – сказал Гектор, – что я долго ждал и долго вас терпел.

То, что случилось вчера, будет вам предупреждением.

И вслед за его словами раздался глубокий, глухой и вибрирующий рык большого зверя.


Когда он вошел в холл, то увидел, что та женщина уже ждет. Женщину звали Зоей; сейчас она пришла с мужем, тем самым, который месяц назад выбил ей глаз.

Она поднялась; муж остался сидеть.

Они зашли в квартиру, потом в приемную комнату; Гектор извинился и вышел вымыть руки. Сегодня клиентка пришла в последний раз; ей оставался лишь осмотр и некоторые формальности.

Муж бил ее и раньше, но бил «ласково», как она сама объяснила на первом приеме, и в тот раз просто ударил неудачно. Гектор не хотел видеть этого человека, и был рад, что тот решил не заходить. Сейчас он понял, что так неприятно удивило его в зоином муже: негодяй сидел со спокойно-самодовольным видом, и было заметно, что это не поза, не маска, а нормальное состояние скотски-тупой посредственности. Но он нисколько не чувствовал себя винованым – и это раздражало Гектора.

Он осмотрел глаз в последний раз. Все было в порядке: новый глаз, поставленный взамен старого, был моложе и лучше. Он замерил потенциалы оптического нерва и сравнил с таблицей. Что-то не сходилось, но нет повода для волнений – так иногда бывает, пока новый орган еще не притерся на своем месте.

То, что делал Гектор, называлось генопротезированием; генопротезирование и изготовление стандартных лекарств – вот и все, что разрешалась делать биологам, использующим человеческую ткань. Все остальное запрещалось категорически.

Сверх-категорически. Любое отступление от закона каралось высшей мерой наказания – восемью годами тюрьмы. Биология уже достигла такой мощи, что могла легко уничтожить неосторожное человечество, экспериментирующее с собственными генами. Холодный призрак генетической катастрофы был гораздо опаснее лохматых ядерных пугал двадцатого века или крысиной морды чумы, скалящей зубы из средневековья.

– Этот глаз совсем как мой старый, – сказала Зоя.

– Я вырастил его из клеток вашего старого глаза, но новый лучше: он лучше различает цвета в темноте, а в старости вы можете не опасаться дальнозоркости. И я немного усилил кольцевую мышцу, которая регулирует кривизну хрусталика.

Теперь вы можете использовать ваш глаз как увеличительное стекло. Попробуйте.

– Попробовать что?

– Возьмите любой маленький предмет и поднесите его к самому глазу. Теперь ваш хрусталик способен на нем сфокусироваться. Посмотрите на кончик фломастера, так. Вы видите его с маленького расстояния, поэтому вы видите его большим. Ну как?

– Сколько мы вам должны? – спросила Зоя.

– Ничего дополнительно. Четыреста долларов, как и договаривались.

– Но вы работали целый месяц.

– Я работал по вечерам.

– И все равно, это слишком мало. Почему вы не берете больше?

– Я мог бы сделать это за три дня, и вы бы остались довольны и заплатили мои четыреста долларов и не спрашивали бы, почему я беру так мало.

– Тогда почему не за три дня?

– Потому что я люблю делать вещи хорошо. Если не делать хорошо, то это превращается в плохую и скучную подработку, точно так же можно приторговывать на базаре или спекулировать лотерейными билетами. Я лучший, по крайней мере в этом городе, и хочу работать хорошо. Когда я делаю все, что могу, в какой-то момент появляется чувство, что я делаю что-то настоящее, хотя я не могу это объяснить разумно, я перестаю работать как раб и начинаю творить по своему собственному желанию что хочу и как хочу. Тогда работа превращается в удовольствие. Это не работа, а отдых, и поэтому можно работать даже бесплатно.

– Вы давно это придумали? – ка-то совсем скучно спросила Зоя. У нее были большие светлые глаза и широкие скулы, от этого лицо казалось неестественно скульптурным. Может быть, виновато освещение.

– Очень давно, – ответил Грман, – Еще когда я школьником готовился к нудным экзаменам.

– И экзамены перестали быть нудными?

– И я стал сдавать их лучше всех. С того времени это всегда срабатывало.

Если бы я сделал работу не за месяц, а за три дня, я бы взял с вас в три раза больше. Потому что работа, которая не нравится, должна хорошо оплачиваться, иначе никто не будет ее делать. Правильно?

– Можно, я закурю? – спросила Зоя, но не закурила. – Шурик хотел с вами поговорить.

– Я бы не хотел его видеть.

– Но это обязательно.

– Я здесь определяю сам, что обязательно.

– Тогда Шурик говорит, что он позвонит в полицию и сообщит, что вы занимаетесь практикой без лицензии. Мой глаз – доказательство.

– Послушайте, мадам, – сказал Гектор, – ваш глаз не может быть доказательством, потому что ни одна экспертиза не докажет, что это не ваш родной глаз. Он генетически эквивалентен тому глазу, который вы потеряли. Я вырастил новый глаз из клеток старого.

– Зато у меня есть заверенные фотографии, на которых я без глаза.

– Вы еще скажите, что Шурик выбил вам глаз специально, чтобы меня шантажировать.

– Нет, но он все продумал.

Она встала, вышла за дверь и вернулась с мужем. Мужу было около тридцати, полноват, белобрыс, глаза ничтожества.

– Подожди меня! – приказал он и женщина вышла.


– Ну как, доктор, мы договоримся?

– Не думаю, что нам есть, о чем договариваться. Через пять минут вы выйдете из этой комнаты и я вас больше никогда не увижу.

– Я предлагаю дело, – сказал Шурик.

– Вот часы, – Гектор поставил часы на стол, – время пошло.

– Плевал я на часы.

– Я могу поставить песочные. Они сильнее действуют на нервы.

– Плевать, я говорю. Ты слушай внимательно, доктор. Как только мне сказали, что ты берешь за лечение меньше всех, я сразу заподозревал. Я сразу тебя понял, я тоже хитрый. Если ты можешь сделать из одного глаза другой глаз, то можно сделать и сто глаз. Поэтому ты не берешь денег. Один здоровый глаз можно продать долларов за шестьсот.

– Откуда такие сведения?

– Есть дружки, которые занимаются продажами. Сами уже не ездят, а продают оптом. В Турцию, в Китай и вообще на восток. Я узнавал. У меня есть хорошие каналы. Можно продавать не только глаза, но и все что хочешь. Сейчас хорошо идет костый мозг.

– Костный, – поправил Гектор.

– Один черт. Договариваемся пятьдесят на пятьдесят. Я беру на себя сбыт и крышу. Ты доставляешь сырье. Клиенты будут. Если нужно мясо, я тоже узнавал, мяса навалом, будем ловить калек в нижнем городе.

– Осталось две минуты, – сказал Гектор.

– А ты не пыжься. И не таких ломали. Стоит мне позвонить в полицию и тебе светит пол года. А если найдут что-то еще, то больше.

– Последний вопрос. Ты специально выбил ей глаз?

– А ты меня за дурака держишь?

– Держу. Вот телефон, звони в полицию.

– Будет плохо, – сказал Шурик. – Я еще не все сказал.

– Телефон полиции 02. Наберешь сам или тебе помочь?

Шурик закусил губу и сел на стол. Он поднес трубку к уху и сидел ухмыляясь.

– Ладно, – сказал он, – ладно, я и правда дурак. Я Зойку люблю. Я не хотел ее бить. Но мне приказали и я сделал. Если ты не хочешь говорить со мной, ладно, поговоришь с другими. Ты человек нужный, я в полицию звонить не буду. Ты еще согласишься. Тебя уговорят. У нас умеют уговаривать.

– Тридцать секунд и тебя выбрасываю за двери.

– Попробуй… – начал говорить Шурик, но закончить не успел, потому что лежал лицом на столе.

– Нос сломать? – спросил Гектор. – или так уйдешь?

Когда негодяй ушел, Гектор включил телевизор. На экране хохотали клоуны:


– Встречаются как-то две амебы. Одна другой и говорит: «А ну-ка убери от меня свои ложноножки! Ха-ха-ха!»


Телефон полиции 02, – думал он. – Почему именно два? 01 – телефон пожарной службы. Почему именно один? Почему телефон скорой помощи только на третьем месте?

При пожаре горят в основном здания. На девятьсот пожаров в среднем одна человеческая жертва. Пожар уничтожает в первую очередь имущество. Но когда звонят 02, здесь уже одна жертва на три вызова. А когда 03 – помощь нужна только людям, имущество уже не причем. Вот и выходит, что имущество важнее человеческих жизней. Спасение жизней только после спасения домов и ценностей.

Кто придумал такую извращенную шкалу? Государство. Но что такое государство?

Кто это? Что это за спрут, который смеет ставить жизнь на третье место? Я всегда представлял себе государство как огромный желудок, в котором все мы перевариваемся и никак не можем перевариться просто потому, что у желудка большие проблемы с кислотностью. Очень здоровые желудки были в двадцатом веке: всякие большие и малые диктатуры переваривали до смерти добрую половину населения, а из остальных вываривали мозги. Кто такая эта полиция, которую я должен боятся? Делайте со мной все что хотите, но я все равно говорю, что это неправильно.

Зазвонил телефон.

– Это опять я, – сказал Шурик. – Я тут поговорил со своими, они согласны дать тебе не пятьдесят, а пятьдесят три процента. Но это же не просто так, надо будет отрабатывать. Они ребята жесткие. Как, просек?

3

Это был небольшой прямоугольный контейнер с красным номером 250 и кодовым замком. Пальцы набрали код из шести цифр и помедлили. Пальцы были короткими, загорелыми, с белыми толстыми ногтями – пальцы человека, всю жизнь работавшего руками, бившего молотом, копавшего землю лопатой и может быть, даже царапавшего ее. Кожа на пальцах была плотная, в старых трещинах и шрамах. Пальцы казались такими неуклюжими, что им было тяжело нажимать маленькие светящиеся кнопки.

Валин стоял, наклонив голову и смотрел на пальцы шефа. Как может быть, чтобы шеф такой лаборатории, как эта, имел подобные пальцы? – думал он. – Кто он? Чем он занимался раньше и чего он добивается сейчас?

– Я хотел, чтобы вы оказали мне услугу, – сказал шеф, – и предупреждал, что услуга будет серьезной. Если вы боитесь, лучше сказать сразу.

– Я ничего не могу передумать, – ответил Валин, – у меня дочь.

– Которая не совсем ваша дочь.

Пальцы пока не спешили открывать контейнер, хотя замок уже мелодично щелкнул и, видимо, открылся.

– Которая не совсем моя дочь, – послушно повторил Валин.

– Кстати, я так и не знаю кто она, и не знаю, зачем вы вырастили этого клона. Что вы собираетесь с нею делать?

– Растить.

– Клоны такого рода не предназначены для выращивания.

Валин промолчал.

– Хорошо. Пока это ваше дело. Но я не хочу, чтобы это стало общим делом.

Будете приводить ее в лабораторию каждое второе утро и делать иньекции здесь.

Здесь же можно контролировать ее текущее состояние. Но лекарство – вазиразин-три или четыре – за ваш счет.

– Спасибо, – сказал Валин.

Пальцы открыли контейнер. Внутри были три запаянные стеклянные капсулы.

– Я… – начал шеф, но в этот момент замок на входной двери пискнул и дверь открылась. Пальцы снова захлопнули контейнер. Вошла Катя. На ней был все тот же красный воздушный шарф.

– Я не вовремя?

– Очень невовремя.

– Тогда я пошла. Если меня будет нужно, то я любезничаю с Ником на крыльце.

Она вышла.

Шеф взял одну из ампул.

– Вы догадываетесь что это?

– Разумеется. Это генетический материал. Скорее всего животное, чем растение. Возможно, моллюск.

– Нет, – сказал шеф, – это почти что человек.

– Почти?

– Пока я не могу сказать точнее.

– Я ожидал что-то вроде этого, – сказал Валин. – Вы предлагаете мне еще одно генетическое преступление. Одним больше, одним меньше. А когда прийдет время, вы меня подставите и я буду отвечать сразу за все. В тюрьме, говорят, плохо кормят.

– Раньше плохо, теперь – до отвала.

– Вы уверены?

– Я знаю, что я говорю, – сказал шеф. – Я провел в тюрьмах в общей сложности четырнадцать лет.

– Сколько?

– Четырнадцать и два месяца.


Катя сидела с Ником на скамейке и болтала ногами, держа на ладони золотого паучка. Паучок шевелил лапками и не убегал; казалось, что ему нравится греться на солнышке.

– Хочешь, я подарю тебе перстень? – спросил Ник.

– С намеком или так?

– Так.

– Ну ладно, давай хотя бы так. Что это за камешек?

– Александрит. Он меняет цвет при разном освещении. Я этот перстень сделал сам.

– Ты что, ювелир?

– Я пока учусь. Мне еще не разрешают работать с золотом, самое большее – с серебром. Это серебро.

– Настоящее?

– Настоящее.

– Тогда оно убивает бактерий. У меня дома живут амебы, в такой маленькой капельке, я ставлю на них опыты. Надо будет попробовать подложить им серебра. Ты слышал вчера по телику анекдот про амеб? Там одна другой говорит: «убери от меня свои ложноножки»?

– Слышал.

– Кошмар. Разврат молодежи. Молодежь теперь вся такая порочная-препорочная…

Она потянулась так, что под блузкой ясно обозначилась маленькая грудь. Ник отвел глаза.

– Все хотела тебя спросить, – продолжила Катя, – чем твои занимаются? Вроде косметикой?

– Да делают лекарства, – ответил Ник.

– Так лекарства или косметику?

– И то, и другое. Пилюли, которые особенным образом действуют на лицевые нервы. А нервы уже действуют на мышцы.

– Разглаживают что ли морщины? Тогда мне тоже нужно. Мне четырнадцать лет, а у меня уже три морщинки, если наморщить кожу, но я тебе не покажу. Так у них есть такие пилюли? Я первая в очереди.

– Они сделают твою лоб гладким как у куклы.

– А что еще?

– Много всего в таком роде. Вот ты, например, добрая.

– Ну, я бы не говорила так уверенно, – заметила Катя, улыбнувшись лишь левой щекой.

– Я же сказал «например». А другие злые. Или глупые, или вредные. И все это у них написано на лице. Ты идешь и видишь: вот эта злая, вот эта подлая, вот эта заносчивая… И они никакой косметикой этого не спрячут, потому что лицевые нервы привыкли отдавать приказы нужным мышцам, а мышцы уже делают такое выражение лица. Но можно сделать таблетку, которая действует на эти нервы и тогда у злой будет доброе лицо, а у глупой будет умное.

– Надолго? – спросила Катя.

– Может быть, на полдня.

– Класс! Вполне достаточно, чтобы одурачить кого-нибудь на всю жизнь. Я с детства становлюсь злее с каждым годом, это например. Знал бы ты меня в три года, так я была таким пушистеньким ангелом, что просто выть хочется. Скоро мне надо будет принимать таблетки от злости.

Ник немножно помолчал, потом продолжил.

– Ну еще мои делают гуинпленчики. Знаешь такие?

– Никогда не видела, но слышала, что жуткая гадость. Как они действуют?

– Так же как косметические таблетки, но наоборот. Как только принимаешь, они действуют на лицевые нервы так, что получается дикая гримаса. Например, выворачиваются веки, растягивается рот и так далее. У нас в училище их принимали даже на уроках, чтобы пугать учителей. Ну и, понятно, чтобы пугать друг друга.

– Особенно девочек?

– Да.

– А приворотное зелье твои не варят?

– Варят. Но это не таблетки, это только через капельницу или шприц, это в продажу не поступает.

– Напрасно. Я бы купила. Грамм пятьсот на первое время.

– Просто, когда тебе введут это вещество, ты должна влюбиться в первого человека, которого увидишь. То есть, в первого, на кого обратишь внимание. Это очень опасное вещество. Его используют только для семейной терапии. Например, родители разлюбили друг друга и не могут жить вместе, а разводиться не хотят.

Тогда им дают лекарство.

– А наоборот? Чтобы разлюбить?

– Такого лекарства нет. И даже не может быть. Настоящая любовь это на всю жизнь.

– Неужели на всю?

– На всю.

– И ты об этом молчал?

– А что?

– На всю жизнь – это большое счастье. Можно сказать, главная удача в жизни.

А что, если мы с тобой пойдем и сделаем такие два малюсеньких укольчика друг другу, чтоб любить всю жизнь? И никто и не узнает; мы сговоримся и никому не скажем? А? Испугался? Сиди, сиди, трус, я пошутила.


Робот-гитарист пробежался пальцами по грифу, соорудив совершенно невероятный, кружащийся листопад звуков. В промежутках между заказами он развлекал сам себя нечеловеческой музыкой. Потом замер, лишь пальцы постукивали друг о друга, выбивая сложный ритм.

– Так вы тот самый Пущин? – удивилась она.

Это не укладывалось в голове. Анна никак не могла представить, что ее новый шеф – столь знаменитый человек. Человек, чье имя еще недавно было на первых полосах газет. Причем все газеты, будто сговорившись, писали одно и то же: ложь.

– Приятно быть знаменитым, – ответил Гектор, – хотя, моя слава уже стала угасать. Надо бы затеять новое хулиганство.

– Это не хулиганство.

Ее глаза загорелись, но вдруг что-то в выражении ее лица напомнило Гектору сумасшедшую соседку из детства и он сразу понял что: особенные глаза человека, который захвачен чем-либо настолько, что мир вокруг перестает существовать. У той сумасшедшей всегда были такие глаза, у нормальных людей – изредка. В этом вся разница между сумасшедствием и здоровьем, – подумал он. – Или, может быть, мы на краткое мгновение становимся сумасшедшими, когда внезапная вспышка идеи ослепит нас? Ядерный взрыв идеи, навсегда меняющий ДНК нашего разума?

– Я не помню, в чем там было дело, – сказала Анна, подавшись вперед, – но вас, кажется, выгнали из университета? Я не слишком грубо выразилась? Вы сделали открытие?

– Да, сделал. Но открытие закрыли.

– Мне всегда казалось, что мы живем в цивилизованном мире…

– И мне тоже казалось, правда не всегда, и теперь уже совсем не кажется.

– Что это было?

– Открытие? Да так, одна мелочь. Потом это назвали структурой Пущина-Беева. Беев, скажу сразу, был ассистентом. Не обошлось без трагедии, хотя ни одна газета об этом не сказала. Когда все началось, он смертельно напился и утонул в реке. Его заставляли дать показания против меня. Может быть, они переусердствовали. Я все-таки надеюсь, что он утонул сам, без их помощи.

– Он был ваш друг?

– Наоборот. Это был неприятный усатый тип, похожий на тракториста. Когда я просил у него тестер или лабораторный стаканчик, он записывал мою фамилию и просил расписаться. Это меня безумно раздражало. Представьте себе жену, которая просит с мужа расписку в том, сколько яиц он взял в холодильнике…

Как-то не верится, что он оказался столь нервным.

Робот-фотограф щелкнул затвором и мгновенно изготовил их скульптурную фотографию: девушка и мужчина, сидящие за столом – еще горячая, неостывшая фигура из белого пластика. Тонкое искажение пропорций: девушка кажется красивее, чем она есть на самом деле, мужчина – аристократичнее и моложе.

Гектор бросил фотографу монетку и тот поймал ее на лету ажурной металлической клешней.

– Вы так и не сказали что это было, – спросила Анна; она рассматривала фигурку и улыбалась, – В газетах об этом не писали. Или писали так, чтобы никто не понял.

– То есть, открытие?

– То есть, да.

– То, что я открыл, и то, за что меня выгнали, – сказал Пущин, – это надгенная информационная струкрура. Сейчас объясню. Представьте себе такую вещь: допустим, все гены почему-то выстроились в надпись: «привет, друзья!.

Не знаю как вас, а меня бы страшно удивило. Это ни капельки не изменило бы наследственность организма, то есть сумму генов, но заставило бы очень серьезно задуматься: кто и зачем приветствует нас таким образом, да?

– И кто же написал «привет, друзья»?

– Увы, не знаю. Но он написал кое-что похуже.

– Что?

– Когда я рассказал об этом, меня объявили невежественным тупицей, идиотом, душевнобольным, интриганам и прочее вроде того… Ну ладно. Это выключатель.

Выключатель, вставленный в наши гены. Кнопка, которая имеет всего два положения: «вкл» и «выкл». Раз выключатель смонтирован, значит, кто-то или что-то собирается ее нажать. Я не знаю, что произойдет, когда кнопка будет нажата.

– Я держусь за стул, – сказала Анна. – То есть, вы говорите, что во мне есть кнопка, как в роботе? И в вас, и во всех?

Она обернулась и посмотрела на людей. Кафе было наполовину пусто в этот ранний час. Робот-гитарист вяло перебирал струны. За дальним столиком сидела пара влюбленных: стулья рядышком, но поставили между собой сумку, в качестве противозачаточного средства. Долго эта сумка не простоит. За другим столиком, у пальмы, четверо краснолицых мужиков, один пьет, трое смотрят; девица со скучающим взглядом – кого-то ждет; солнечные искры в бокалах, гул уличной толпы разноцветных прохожих – и все эти люди имеют кнопку, как роботы? Кнопку, которую кто-то может нажать?

– Тогда я понимаю, – сказала она, – Я бы тоже вас выгнала. Неправда, конечно. Может быть, людям лучше этого не знать? Вам запретили работать? Что будет, если вы нарушите запрет?

– Я этого не сделаю, – сказал Гектор.

– Почему?

– Вы сами ответили. Людям лучше об этом не знать.

– Но так не бывает, я знаю по себе. Вы же не можете не думать. Рано или поздно вы догадаетесь. Догадаетесь, зачем нужна эта кнопка.

– Может быть, – он улыбнулся, – тогда я позвоню вам и расскажу.

– Нет, без иронии, обещайте.

– Хорошо, обещаю.


Он жил на шестом, самом верхнем этаже дома, и редко пользовался лифтом.

Просто предрассудок, просто пережиток детства: тридцать лет назад его бабушка поддерживала таким способом свое довольно прочное здоровье, пока в одно ужасное утро вдруг не почувствовала холод, села на ступеньки, побелела и умерла два часа спустя. Сейчас Гектор не верил, что хождение по ступенькам два раза в день может спасти от болезней, для этого есть много других путей, но привычка осталась, как дань прошлому – прошлое ведь как пружина в часах: как только завод заканчивается, мы останавливаемся, и зачем мы тогда нужны?

Лестница была привычно пуста и гулка и просматривалась далеко вверх и вперед. На стенах обычные надписи: «Помни о микротанцорах!», некоторые наклеенные, в фирменном исполнении, некоторые – написанные краской. На площадке четвертого этажа он заметил темный сверток довольно большого размера. Дверь была не заперта и приоткрыта. Гектор помнил, что уже давно в квартире никто не жил – с тех пор, как изгнали бывших жильцов и помещение выставили на продажу.

Жильцов арестовали за попытку убийства: говорили, что кто-то из них попытался перепрограммировать хирургическую систему, меняющие клапаны сердца.

Система, очень современная, стояла в центральной городской клинике; микроробот делал ответрстие в грудине, не больше пулевого, входил внутрь, вырезал сердечный клапан и ставил искусственный. Шов мгновенно заживлялся темпоральным полем. Уже через час больной уходил домой. Стоила операция всего около пятисот долларов.

Однажды система дала сбой, виновных нашли и теперь квартира пустует.

Он подошел к двери и заметил, как зажглась красная лампочка вероятностного сигнализатора. И в тот же момент он услышал, как что-то прыгнуло сзади.

Увернувшись, он перехватил в воздухе маленькую черную тень, применил болевой прием и прижал нападавшего к полу. Это был ребенок – мальчик лет одиннадцати или двенадцати. Маленький череп, широкие скулы, бритая голова, оттопыренные уши, пластиковая куртка. Нет, не мальчик, девочка. Почему-то от нее пахло деревней, землей и машинным маслом. Он прижимал ребенка к полу и ощущал, как бешено колотится в маленьком теле пульс. Ни малейшего стона, несмотря на то, что он сломал ей запястье. Та рука, которая только что держала нож, теперь распухла, как резиновая груша. Вдруг он усомнился в том, что видит перед собой ребенка: уродливое личико было серым, сморщеным, каким-то обезьяньим, с таким же успехом оно бы быть лицом старой пропойцы.

– Тебе надо вправить кость, – сказал он, – пойдем ко мне.

Лампочка сигнализатора продолжала мигать.

Девочка начала молча, с ожесточенным упорством, колотить ногами по мраморному полу площадки. Она билась с такой силой, что Гектор едва удерживал ее. Он снова видел перед собой этот безумный взгляд, который поразил его сегодня утром: глаза без тени мысли, глаза, разьеденные идей, как кислотой, кажется, что в них даже не осталось зрачков – лишь тупое стремление к запрограммированной кем-то цели. И тут он понял.

Он потянулся и взял нож. Существо нисколько не испугалось. Он медленно подвинул нож к ее лицу. Существо нисколько не боялось смерти и было готово к ней. Казалось, что оно даже радуется предстоящей муке. Гектор отвел нож и уколол концом ножа руку этой твари. Она вскрикнула – но это не был крик боли – это было больше похоже на экстаз.

– Ползи отсюда, – сказал он; девочка поднялась, сочно плюнула на пол и пошла по ступенькам вниз, поддерживая правую руку левой. Она уходила не спеша, с презрительным достоинством. Гектор вытер кончик ножа о рукав своей рубашки, оставив пятнышко крови: клеток этой крови будет достаточно для генетического анализа. Через несколько часов он будет знать все.


Но, как только он вошел в дверь, зазвонил телефон. Как и большинство серьезных людей, он никогда не пользовался мобильным, а на хороший вриск не имел денег. Единственный стационарный аппарат стоял в его домашней приемной, да и тот иногда выключался. Мода на мобильники давно прошла: люди поняли, что мобильник это не удобство – это поводок, который не дает тебе сбежать и растягивает твой рабочий день на двадцать часов вместо положенных пяти. Вриск был гибридом или, скорее, далеким потомком одновременно и компьютеров, и мобильных телефонов глуповатого двадцатого века. Мобильники в то время уже переставали быть просто телефонами; они присваивали себе все больше новых функций. Со временем мобильники стали собирать и сообщать новости, подключаться ко спутниковой сети, заказывать и исполнять музыку, на расстоянии контролировать электронные систмы квартиры. Потом они научились передавать изображение, играть с хозяином в сложные игры. В них появились обучающие программы и программы самообучения. Так родился вриск, позволяющий делать все, что не требует физических усилий – вплоть до виртуальных сладостей, виртуальных передвижений, виртуальных молитв в виртуальной церкви, виртуальных путешествий в истории. Но обыкновенные мобильники и домашние компьютеры теперь стали большой редкостью.

Пока он поговорил по телефону, времени осталось уже в обрез.

Оставался всего час. Он открыл стальную дверь лабораторной секции. Раньше здесь были две большие комнаты, но стену между ними убрали и получилась одна, размером почти с железнодорожный вагон, довольно светлая, из-за шести окон вдоль стены. За окнами ревела гроза. Звуконепроницаемые просветленные стекла в полстены были совершенно не видны, но бросали на заднюю стену дрожащие фиолетовые тени. Гроза ревела беззвучно, но виртуальный рев плотных дождевых потоков, взрывающихся полосками тумана на скатах крыш, рев плоского, несущегося по глухой стене вниз вертикального потока – будто – он вдруг вспомнил строку – будто озеро, стоящее отвесно, хищный скрежет пульсирующих молний, разбухших от обилия электричества, как пиявки, как голубые светящиеся небесные черви – все это давило на барабанные перепонки не меньше, чем настоящий оглушительный грохот. Он сделал глоток кофе и поставил чашку на стол и услышал как цокнуло ее донышко о прозрачный пластик.

Плоские крыши домов, прекрасно видимые отсюда, превратились в море; порывы ветра гнали светлые и темные полосы воды, напоминающие волны, безлюдные улицы внизу уже тонули во мраке приближающегося вечера; он сел в кресло модулятора и надел шлем.

Комната исчезла; сейчас он находился в центре пустого серого пространства – он, кресло, виртуальная клавиатура и набор инструментов для работы с атомами.

Многое изменилось с тех пор, как фирма IBM еще пятьдесят лет назад ухитрилась выложить свое название из отдельных атомов. Тогда это казалось достижением.

Теперь это можно сделать за десять минут. Он выбрал нужное увеличение и сфокусировал картинку. Сквозь серый туман надвигалась, приближалась, нависала, материализовалась огромная ржаво-оранжевая структура, напоминающая планету: это была красная кровяная клетка, эритроцит. За нею двигалась еще такая же, но искаженная, казавшаяся перевернутой. Иногда они плавают парами, иногда по одиночке и в любом случае пары не держатся долго. Поверхность такой штуки упруга и изменчива, как пленка мыльного пузыря, но неизмеримо прочнее. Изнутри она так плотно набита молекулами гемоглобина, что не остается места даже для обыкновенного клеточного ядра. Модулятор создавал полную иллюзию присутствия.

Но клетки крови – это не то, что сейчас нужно. Еще несколько оранжевых монстров плыли далеко внизу.

Он набрал команду и на несколько секунд был ослеплен беспорядочным мельканием. Потом изображение сфокусировалось снова. Перед ним была святая святых, основа жизни, двойная спираль ДНК. Огромная винтовая летница шла из бесконечно глубокой дали и исчезала в бесконечности высоты. Если настроить увеличение, можно разглядеть отдельные атомы, из которых она сложена. Фосфатные групы переливаются разными оттенками желтого, все остальное – от голубого до фиолетового. Гуанин иссиня-черен, как вороново крыло. С помощью виртуальных инструментов можно работать с каждым атомом в отдельности, можно взять его и почти что ощутить его расплавленную округлую тяжесть, подобную тяжести ртутной капли. Все ДНК человека сжаты в объем в одну миллионную дюйма, но если эти спирали выложить в одну линию, получим нить в полтора метра.

Он придвинулся еще ближе. Сейчас большие бугры этого двойного винта были перед самыми глазами. Здесь, в этой бесконечно сложном конденсате информации, как в в книге записано все о человеке, который считает себя хозяином мира.

Программируется не только наше тело, но наши желания, привычки, даже наша культура. На самом деле человек – всего лишь машина, всего лишь слегка разумный танк, построенный для собственных нужд этой длинной настойчивой молекулой, нашим наездником, нашим жокеем, поводырем. Миллиарды лет назад тело было всего лишь простой белковой оболочкой, но ДНК сумела превратить эту оболочку в то, что мы называем человеком. Она изобрела нас, она построила нас, она использует нас.

Сейчас она сидит внутри нас, в каждой клеточке наших тел, сидит и отдает приказы. Она постаралась: мы – довольно удобные устройства для выполнения ее приказов. Все, что наполняет нашу жизнь, идет отсюда. Мы думаем, что мы любим, а на самом деле эта молекула решила сменить одну старую оболочку на другую новую. Она заставит два сердца забиться вместе, заставит губы соединиться в поцелуе, заставит руки искать застежки платья, заставит дыхание сбиться, заставит зародиться новую жизнь, заставит нас воспитывать и любить нового маленького человека и заставит потом отмереть большого и старого. Так она сменит себе оболочку, всего лишь выбросит старое тело и наденет новое, подобно платью, и она сделает это еще миллионы раз, сохраняя информацию как самоцель.

Если отрезать голову самцу лягушки, он все еще сможет обнимать самочку – и его ДНК таким способом переселится в новое тело, нимало не заботясь о старом.

Рыба лосось умирает от экстаза, спарившись с самкой. Если мужчину во время оргазма ударят в спину ножом, он почувствует лишь приятное жжение, а никак не боль, и сможет еще несколько секунд продолжать свое дело дальше. А мы думаем, что живем, что мыслим, что чувствуем и что проживаем жизнь не напрасно.

Но все не так просто. Где-то здесь прячется чужой. Наездник, сидящий на наезднике. Он очень хитер, он замаскировался так хорошо, что нескольким поколениям цитогенетиков не удавалось его заметить. Он рассредоточил свое растворенное тело по всей молекуле. Но я знаю, что он начинается в нижнем конце ДНК, в пробочке теломера, и дальше его атомы выглядывают то здесь, то там.

Больше всего он похож на чужеродное техническое устройство, внедренное в нас на таком глубоком уровне, что мы никогда и никак не сможем от него избавиться. Это вам не рак и не СПИД, который все же можно вылечить – это хуже, он стал обязательной частью нас самих.

Интересно, что ощущает лягушка, которую тискает обезглавленное тело?


Клиентка болтала как заведенная, но он не обращал внимания на ее слова.

Очередная пустоголовая фифочка, пожалавшая исправить форму своей груди.

Конечно, это можно было бы сделать и по дешевке, накачав грудь силиконом, но настоящая генетическая трансформация – это престижно. Существуют огромные каталоги, в основном германские, каталоги правильных грудей, бедер, промежности и всего прочего. Есть и разные стили груди, например грудь в стиле ампир или в стиле модерн. Бывает даже абстракционистская грудь, размазанная по передней поверхноости тела так, что с трудом найдешь. А при желании можно сделать себе прямоугольную или с тремя сосками. Но это изощряются там, в Европе. У нас обычно требуют настоящую, классическую и большую.

У некоторых динозавров было два мозга, причем второй распологался ближе к хвосту, на уровне задних лап. У некоторых женщин – примерно то же самое, только с той разницей, что головным мозгом они совсем не пользуются. Им достаточно того, который на уровне бедер. Сегодняшняя клиентка принадлежала именно к этому типу женщин. Гектор осматривал ее и, как только он касался рукой ее груди или бедра, она вздыхала, закусывала губу и начинала ерзать на кушетке. Это не мешало ей вести беспредметный разговор.

– Мадам, – сказал Гектор, – я всего лишь врач.

– И что?

– Всего лишь врач, а не любовник. Любовника с вашими данными вы можете найти в любом переулке.

– Одно другому не мешает.

– Я должен смотреть на вас глазами эстета, только как на предмет искусства, иначе грудь получится неправильной формы и величины.

– А я не хочу эстетическую грудь, я хочу эротическую.

– Но мы две недели подбирали по каталогу.

– И выбрали эротическую.

– Ничего подобного. Мы выбрали эстетическую, в классическом стиле, с повышенной соблазнительностью и тонким налетом этотизма. Модель М-333. Последнее достижение германского дизайна.

– Вот-вот, с повышенной соблазнительностью. И налетом.

– Но «налет» в данном случае не означет «ограбление банка». Это всего лишь тень, привкус или намек.

– Но все-таки?

– Да, но ваша грудь еще не готова, поэтому не надо соблазнять меня.

– Так вы хотите подождать, пока она будет готова?

И так далее. Гектор уже давно не реагировал на подобые вещи. Как профессионал, он знал очень хорошо, сколько внутренней гнили в таких существах, очень приятных внешне. Избави нас бог познакомиться с ними поближе.

– Простите, мне надо позвонить, – сказал он.

– Женщине?

– Конечно.

– Молодой?

– Изумительно молодой и красивой. Вот простыня, пока прикройтесь, чтобы не мерзнуть.

– Что с вами? – спросила клиентка.

– Да ничего. Просто болит голова. Иногда она болит слишком сильно.

– Надо меньше работать и больше заниматься спортом.

– Я учту это, – ответил Гектор.

Анна взяла трубку после четвертого гудка. Гектор попробовал представить, как выглядит ее комната. Например, неудобная, маленькая, и много мебели, поэтому телефон не под рукой. Или наоборот, очень большая. Или она заканчивала полив очередного трансформированного растения на подоконнике или под негаснущими лучами биоламп? Или ливень залил ее балкон и она занималась уборкой?

– Здравствуй, это я, – сказал он.

– Здравствуй. Хоть мы уже встречались. Я рада, что ты позвонил.

Они перешли на «ты» совершенно просто и безболезненно. Ты – вы. Эта ступенька русского языка торчит в самом неудобном месте между двумя людьми.

Ступенька, о которую не спотыкаются лишь маленькие дети и взрослые негодяи.

– Кажется, я узнал.

– Как? Просто догадался?

– Нет. Мне удалось сделать анализ крови.

– Правда?

– Анализ крови человека, у которого кнопка была нажата. Ты понимаешь?

– Конечно. Где ты его нашел?

– На лестнице. Он попытался на меня напасть. Или она. Скорее всего, оно было женского пола. Очень стертая внешность.

– Оно было сильным?

– Не очень. Как все люди.

– Ты пострадал?

– Нет. Ты хочешь услышать, что я узнал?

– Не знаю. Как ты решишь. Если ты собираешься не говорить никому, то лучше не говори и мне. Людям лучше об этом не знать, так ты сказал?

– Это слишком опасно, чтобы об этом не знать. Эта кнопка, так вот, она включает механизм управления. Человек начинает вести себя как радиоуправляемая игрушка на батарейках. Внешне он кажется живым и настоящим, а на самом деле он только инструмент в чужих руках.

– Или в щупальцах, – заметила Анна. – Потому что человеческие руки пока еще не могут создать такое устройство. Я не знаю, кто пытается нами управлять. Но одно можно сказать точно: это не человек. Я права?

– Абсолютно.

Клиентка села на кушетке и глядела на него затуманенным, почти материнским взглядом. Взглядом, полным снисхождения.

– Боже мой, о чем вы только разговариваете с женщинами! – сказала она.


– Или в щупальцах, – повторила Анна снова и повесила трубку.

Сейчас все это не казалось ей важным. Даже если все мы всего лишь заводные игрушки, которыми управляет нечто невидимое нами; даже если это нечто выращивает нас чисто в кулинарных целях, это все равно неважно. А важно то, что анализ крови дал положительный результат.

Каждый вечер она делала анализ своей крови, и каждый вечер боялась, что это, наконец, случится. И вот, это произошло.

Все началось с того, что полтора года назад Анна заинтересовалась микротанцорами. Микротанцорами называли исключительно вкусные ягоды, изобретенные одним венгерским биоинженером. Название придумал и запатентовал сам инженер: ягоды были странной формы и напоминали танцующих людей. Ягоды были столь вкусны, что человек, попробовавший одну, согласился бы выложить за другую любые деньги. Но сам хозяин патента, казалось, не был заинтересован в астономических прибылях. Он продавал микротанцоров не очень дорого. Перекупщики взвинчивали цены еще раз в двадцать.

Была в этом всем одна странность. Несмотря на доступность ягоды микротанцора, несмотря на обилие современных генных и молекулярных технологий, никто не смог скопировать ягоду, клонировать ее и вырастить самостоятельно. Гены этой странной штуки были зашифрованы. Пока ни один человек на свете не сумел найти ключ к шифру. Видимо, здесь нужен был нестандартный подход.

Анна, которая еще со школьных лет занималась модификацией растений и знала об этом все, решила разгадать загадку. Тогда она и предположить не могла, что ответ окажется столь страшным.

Вначале она шла проторенными путями: строила генную карту удивительной ягоды и прогоняла ее через дешифрующие программы. Она прочла все статьи о микротанцорах (а их было множество) и проверила все подозрительные эксперименты, претендующие на ненулевой результат. Все было просто и в то же время сложно.

Ягода оставалась ягодой, но воспроизводиться не хотела. Академия кулинарной промышленности основала дорогостоящий проект, привлекая к нему всех заинтересованных людей (Анну в том числе); целью проекта было скопировать ягоду микротанцора просто собрав ее целиком из отдельных атомов. Ягоду собрали, но раскрыть ее тайну все равно не смогли. Анна отдала проекту целых четыре месяца.

После неудачи она решила пойти собственным путем.

Она предположила, что микротанцор – вовсе не ягода. Она стала работать над этой идеей, включив все доступные вычислительные ресурсы большой сети. Со временем все программы стали выдавать один и тот же ответ: если микротанцор не ягода, то это оружие.

Оружие – не больше и не меньше.

С этого момента она стала работать с удвоенной энергией. Когда ее статью с нестандартным выводом о природе микротанцора друг за другом отвергли тридцать шесть крупнейших журналов по биотехнологиям и проблемам кулинарии, она лишь ожесточилась. Она хотела доказать – доказать им всем. Пока что она доказала лишь себе самой.

Все, что она занала, пока было лишь предположениями, пусть очень вероятными, но недостоверными. Доказать свои гипотезы она не могла. Но время шло и оружие начинало работать.

Ягода микротанцора, однажды съеденная человеком, не выводилась из организма полностью. Внутри человеческого тела оставалась очень незаметная, рассретоточенная молекулярная структура, которая не оставалась постоянной. Она эволюционировала. Микротанцор рос внутри человеческого тела. Дойдя до определенной стадии, он изменялся и начинал расти в сотни раз быстрее, проникая тончайшими мономолекулярными нитями в сердце, почки, мозг, легкие и кости. С этого момента его можно было обнаружить с помощью простого анализа крови.

Микротанцор съедал человека изнутри. Теперь стало ясно, почему владелец патента не брал больших денег за свои ягоды. Пройдет время и, когда люди начнут умирать, он, как единственный человек, знающий секрет, предложит каждому спасение. Или не каждому, а только самым богатым. Ведь на земле, пожалуй, не осталось ни одного богатого человека, который хотя бы раз в жизни не попробовал ягоду микротанцора.

Он станет не просто миллиардером – он станет богом.

Тогда этот негодяй получит любие деньги, любую власть, может быть, даже власть над миром. И никто не посмеет его наказать, не говоря уже о том, чтобы уничтожить. Ведь его смерть будет означить смерть половины человечества.

Сегодня анализ крови впервые оказался положительным. Анна не знала, сколько ей осталось. Может быть, месяцы и годы, может быть, недели и дни. Но, сколько бы ни осталось, за это краткое время она должна предпринять нечто чрезвычайное, иначе ей конец.


Комиссар Реник просматривал последнюю видеозапись. Сейчас система слежения была модифицирована так, что позволяла записывать и анализировать нужную информацию. Картинка вначале шла на вриск, сохранялась, обрабатывалась, если нужно, то дополнялась методами математического прогнозирования. Кроме канареек Реник использовал воробьев, голубей и, конечно, сов – для слежения ночью.

Заключенный Дюдя работал, стараясь изо всех сил; он работал все время, пока не спал или не выл от частых мучительных головных болей, – последствия неудачной генной модификации.

Первые же ночные наблюдения дали результат: были обнаружены два притона, где богатые извращенцы приглашали для стриптиза генетических уродов обоих полов. Некоторые из уродов были просто великолепны. Чего стоила только девочка с перепонками на лапах. К счастью, девочка пока была неполовозрелой, поэтому распространения генетической заразы Реник не опасался. Он продолжал наблюдать, никого не трогая. Он хотел увидеть больше и найти организаторов этих шоу. Таких детей стали выращивать лишь недавно: еще ни разу не ловили и не ликвидировали ни одного ребенка старше семи лет. Но кто-то этим занимался; кто-то имел питомник и возможности растить уродов и при этом никому их не показывать. Правда, этот «кто-то» смог бы изобрести быстро взрослеющего мутанта, для занятий сексом. Вот это стало бы большой проблемой.

Питомник для уродов так просто не спрячешь. Это должно быть большое здание, со своими собственными системами жизнеобеспечения, с подземными помещениями для прогулок, со своей собственной больницей, столовой и швейной мастерской. Если бы все это находилось не под землей, полицейский спутник с нижнего кольца уже давно бы засек и рассекретил всю организацию.

В одну из ночей две из его сов дежурили в ботаническом саду, неподалеку от весьма подозрительной постройки. В свое время в том месте предполагалось построить большой подземный гараж, потом строительсто заморозили на десять лет, а теперь начали снова. Все люди, которые там работали, были похожи друг на друга. Мужчины и женщины среднего роста, на этом сходство вроде бы заканчивалось. Но было еще что-то, труднообъяснимое, сходство походки, выражения лиц, сходство простых жестов. Возможно, это означало групповую модификацию. Или хотя бы группопой прием запрещенных лекарств, например, психокорректоров. За гаражами стоило понаблюдать. Кроме того, большая часть работ производилась ранним утром или даже ночью. Посторонние здесь не появлялись. Итак, Реник просматривал видеозапись.

Совы хорошо видят в темноте. Видимость была не хуже, чем в пасмурный день или вечер.

У самого входа в подозрительный объект стоял человек, чья внешность показалась Ренику знакомой. Комиссар имел отличную память на лица. Может быть, раньше этот человек не носил бороду, возможно, дело в этом. Реник поднял руку и в воздухе повис виртуальный пульт. Он нажал кнопку и нужный кадр отправился на анализ. Еще минута – и Реник будет знать об этом человеке все.

Бородатый стоял у входа, не собираясь входить.

Вокруг него, на приличном расстоянии, пряталось за деревьями еще немало людей (18 – сообщил вриск). Эти люди постепенно приближались. Похоже, что они все они одновременно и боятся бородатого человека, и стремятся к нему. Возможно, они хотя его убить или похитить.

– Передайте ему, – сказал Гектор, – что я долго ждал и долго вас терпел.

То, что случилось вчера, будет вам предупреждением.

И вслед за его словами раздался глубокий, глухой и вибрирующий рык большого зверя.

Ничего себе! – подумал Реник. – Ничего себе, что здесь творится! Вриск начал выдавать информацию. Во-первых, о происшествии вчера: скорее всего имелось ввиду уничтожение генетического урода. Урод был загрызен, и скорее всего собакой. Судя по зубам, собака была очень большого размера, примерно с теленка или даже больше. Причем все случилось в одном из сквериков в центре города, но никто эту собаку не видел. Даже полицейский спутник, который автоматически фотографирует все необычное, все выходящее за рамки. Уничтожение урода не считалось преступлением, потому что урод, с формальной точки зрения, не человек и даже не животное, – просто генетическая формация.

Во-вторых, информация о человеке с бородой. И тут Ренику снова пришлось задуматься.

Гектор Пущин, тридцать четыре года. В последние двадцать семь месяцев работал в университете, где вел курс современных биотехнологий. Замешан и довольно невинном научном скандале. (Реник вспомнил, где видел это лицо – конечно, газетные фотографии) Но все, что было до этих двадцати семи месяцев Реник узнать не мог. Информация засекречена. Засекречена даже для комиссара генетической полиции, имеющего особый код доступа. А это значит, что Пущин связан с военным ведомством или с органами разведки. Нет, с разведкой врядли: разведка бы не стала засекречивать данные, она бы просто дала липу. А запретить доступ – это по-военному просто и надежно. Это значит, что Гектор Пущин имел дело с новейшими разработками оружия. Возможно, даже генетического оружия.

Интересно, что со мной сделают, если я все-таки сунусь в это дело? – подумал Реник.

4

Клоны нулевого рода удобны тем, что создаются целиком, сразу во взрослом состоянии, их не нужно потом доращивать и они сразу же способны к размножению.

Правда, должно пройти несколько дней или недель, прежде чем они научатся видеть, слышать, передвигаться и правильно пользоваться своими конечностями. Насколько известно, нуль-клоны человека были выращены только однажды, в одной из арабских террористических организаций. Нуль-клон имеет нулевое психическое содержание, поэтому из выращенных экземпляров попытались создать превосходных фанатиков-самоубийц, но потом оказалось, что доводить до ума такого клона нужно лет десять, не меньше. Проще воспитать обыкновенных фанатиков. Всех нуль-клонов уничтожили, кроме одного, использованного в эксперименте по дублированию сознания. Этого уничтожили двумя годами позже. Эксперимент оказался неудачен – продублировать сознание не удалось.

Зато нуль-клонирование мелких животых было поставлено на промышленную основу. Клонировали все – начиная от деликатесов и заканчивая внутренними органами генетически форсированного шимпанзе, из которых делали лекарства для человека.

Конечно, в лаборатории не было настоящей нуль-клоновой ванны, подходящей для человека. Большие ванны имелись лишь в крупных государственных центрах, да и те можно было на пальцах пересчитать. В лаборатории имелись две ванны, подходящие по размеру для выращивания собаки. Их удалось смонтировать вместе и модернизировать. Работа заняла почти месяц. Еще неделя ушла на отладку и тестирование. Система работала плохо, ни какой гарантии результата. Автоматика ненадежна и требует постоянного контроля. Но это все-таки кое-что.

Всю работу, даже ручную, Валин выполнял сам. Никто, кроме шефа, не должен был знать о происходящем. Более того, никто не должен был догадываться, любые подозрения должны быть исключены. Поэтому, совершенно официально, были закуплены споры гриба, которые прорастали лишь в темноте. Был переоборудован подвал, якобы для выращивания грибницы. И, конечно, этим скучным делом никто не пожелал заниматься, кроме Валина. Теперь подвал был полностью в его распоряжении. Здесь не было окон, а две герметичных двери открывались каждая своим собственным кодом. Но самое главное, что никто и не собирался сюда проникать: люди не хотят заниматься скучными делами, а что может быть скучнее выращивния грибницы в темноте?

Когда Валин выходил из подвала, он, для добавочной маскировки, надевал куртку, пахнущую землей, навозом и техническим маслом. И теперь уже точно никто ничего не подозревал. Впрочем, однажды, поднимаясь по лестнице, он поздоровался с Пущиным. Тот остановился.

– Знакомый запах.

– Выращиваю грибы, – сказал Валин.

– Тогда вы хорошо разбираетесь в грибах?

– Только в технических сортах.

– А кто еще в городе может выращивать грибы? – спросил Пущин.

– Кто угодно. Их можно выращивать в любом подвале. В любом месте, куда не проникает солнечный свет.

Клоновая ванна была включена круглосуточно. В ней уже начал формироваться скелет, опутанный бледными ниточками кровеносных сосудов, пока спавшихся, не несущих крови. В верхней части скелета просматривались два серых облачка легких, левое легкое на одну долю меньше, как и положено. Сердце пока было лишь утолщенной трубкой, которая время от времени вздрагивала и начинала трепетать, потом снова успокаивалась. Хотя ванна была маленькой, ее объем и длина вполне подходили для человека стандартных размеров. Тем не менее, зародившийся в толще жидкости скелет сидел согнувшись. Сидячая поза, насколько знал Валин, означала, что формирующемуся телу не хватает свободного места. И вскоре он понял, в чем было дело: скелет имел слишком длинные руки; руки этого существа были не меньше полутора метров длины.

Валин еще раз проверил генетический материал – тот самый, что лежал в контейнере с красной цифрой 250. Анализ подтвердил, что образец ткани принадлежит человеку. Но клон, ткани которого прорастали сквозь желтоватый студень раствора, этот клон не мог быть человеческим. У людей не бывает таких рук. Такие руки могли бы принадлежать очень крупному гиббону. Но гиббонов такого размера не бывает. Это означало, что шеф собрался вырастить какого-то особенного урода. Хозяин-барин, это правильно, но с каждым днем Валину все меньше нравилась его работа.

Впрочем, шеф сказал, что это «почти» человек. Именно это «почти» Валин видел перед собою сейчас.


Была поздняя ночь, что-то около полуночи. Они проникли через окно, заранее открытое изнутри. Ночной сторож, смешной старик Порфирий Архипыч, обожающий своих кур, в фуфайке и с носом картошкой, спал у центрального входа, на первом этаже.

Катя и Ник прекрасно ориентировались в темных коридорах.

– Мой думает, что я сегодня на дискотеке, – сказала Катя. – А твои?

– Я еще не придумал, что сказать.

– Зря. Видно, что нет опыта. Легенду надо выдумывать заранее. Ты, что никогда не прогуливал школу?

– Никогда.

– Да, ну и связалась я с тобой. Ничего, я тебя перевоспитаю. Скажешь, что был на дискотеке со мной. Скажешь, что ты за мной ухаживаешь. Они обрадуются.

Родители всегда радуются, когда мальчик за кем-то ухаживает. А когда девочка – то наоборот. Что это было?

– Шаги.

– Ты уверен?

Ник напряженно всматривался во тьму коридора. На всякий случай они прижались к стенке. Здесь, в этом здании, не могло быть людей. Сторож спал у двери. Разве что Валин с его ночными грибами, но тот будет сидеть в подвале до самого утра. Ему нечего делать здесь.

Они стояли прижавшись к стенке и взявшись за руки. Он ощущал ее пальцы и кончики ее волос. Он вдыхал запах ее тела: сегодня она пахла зеленым яблоком, – слегка вызывающий, смелый запах, который обычно использовали взрослые женщины, чтобы казаться моложе. Он видел контур ее волос, аккуратно стиснутых невещественными заколками силового поля. Он слышал тихое поскрипывание ее паучка-чесалки. Им было страшно. Они простояли несколько минут, но все было тихо.

– Как ты думаешь? – спросила Катя и сжала его руку холодными пальцами.

– Показалось.

– Сразу двоим?

– Ага.

– Ну ладно.

Он открыл дверь кодовым словом, которое знал от отца. Ему часто приходилось заходить в лабораторию и выполнять разные мелкие поручения, поэтому отец и сказал ему код, хотя и нарушил этим инструкцию. Свои есть свои, своим инструкция не писана.

В комнате было так тихо, что отчетливо слышалось ночное бормотание клавиш.

Все кнопки на клавиатуре по ночам разговаривали друг с другом: инфотехника стала такой сложной, что для ее правильной работы пришлось моделировать некоторые сложные процессы человеческого сознания, сны например. Когда аппараты спали, они разговаривали во сне. Если хорошо прислушаться, можно различить слова.

– А мои глаза уже привыкли, – сказала Катя. – Я уже почти хорошо все вижу.

– Это потому что расширились зрачки.

– Чепуха. К твоему сведению, зрение улучшается в темноте в двести тысяч раз. Если бы твой зрачок расширился в двести тысяч раз, он бы до луны достал. На самом деле это все химия. Там в глазе есть какой-то белок, который выцветает на свету. А когда света нет, он восстанавливается. Конечно, зрачок тоже расширяется, никуда не денешься. Ты умеешь делать уколы в темноте?

– Я вообще не умею.

– Я забыла, ты же у нас ювелир. Ну ничего, я сделаю уколы нам обоим. У меня точно получится. Я тренировалась с закрытыми глазами.

– В темноте не нужно, у меня есть фонарик. Он с синим светом, чтобы никто его не увидел через окно, издалека.

– Ты такой предусмотрительный?

– Ну надо же мне будет прочитать название на ампуле. Как ты собиралась искать нужное лекарство?

Он открыл нужный ящичек ключом и достал несколько коробочек.

– Теперь ты. Я в этом не разбираюсь.

Она не глядя распечатала два шприца, надела иглы, набрала по кубику воды и взяла ампулу.

– Ты уверен, что это оно? А если ты перепутал название и мы вколем себе какие-нибудь гуинпленчики? Это будет смешно, смешнее некуда.

– Не перепутал.

– И как быстро мы влюбимся?

– Как только ты обратишь внимание на меня, а я на тебя.

– Послушай, – сказала Катя, – а что, если ты не обратишь на меня внимание?

Если ты возьмешь и убежишь? Или кто-нибудь войдет, женского пола, раньше, чем ты на меня посмотришь, что тогда?

– Тогда несчастье на всю жизнь. Но я закрыл замок изнутри. Никто не войдет.

– А если ты начнешь специально думать о ком-то, но не обо мне?

– Я не начну.

– Почему?

– Потому что мне больше нравится думать о тебе.

– Спасибо. Давай руку. Сейчас сжимай и разжимай кулак, чтобы проявились вены. Может быть, они надуются, потому что при этом синем фонарике (держи его вот так) я никаких вен не вижу.

– Ты обращаешься со шприцами лучше профессиональной наркоманки, – сказал Ник.

– Годы тренировок. Слушай, ведь это можно сделать только один раз. Мы сделаем укол и будем любить друг друга всю жизнь. И это непоправимо. Конечно, это большое счастье. И я знаю, что ты хороший. Но ты меня плохо знаешь. Я же всегда притворялась. И все девчонки притворяются. Я совсем нехорошая. Может быть, я не смогу сделать тебя счастливым?

– Сможешь, – уверено кивнул Ник.

– Глупо, – ответила Катя; контур ее волос слегка светился, из-за ночного лака, который она использовала. – Почему все вы такие глупые? Вы совершенно слепые, когда вам кто-то нравится. По вам можно ходить, как по ковру, если только уметь. Вас можно презирать, над вами можно издеваться, вас можно мучить и обижать. Вас можно дурить и водить за нос как угодно. Наверно, выделяется какой-то гормон глупости. Я не хочу тебя обманывать, поэтому предупреждаю сразу и серьезно: я плохая и ты от меня натерпишься. И, даже если я тебя буду любить всю жизнь, все равно свою работу я буду любить больше. Ты будешь только на втором месте. Ты согласен сделать укольчик на таких условиях?

– Да.

– Но все равно, мы имеем только один шанс. Я хочу посмотреть и почувствовать как это произойдет.

– Угу.

– Нет, ты не понял. Например, мы легонько поцелуемся сейчас, а потом – потом. Я хочу проверить, какая будет разница. Вдруг это лекарство не сработает.

Давай, положи фонарик. Выключи. Ты умеешь целоваться?

Несколько секунд было тихо, потом тишина затянулась, потом затянулась еще больше и прервалась лишь когда фонарик упал со стола. Спящие клавиши бормотали и вскрикивали во сне. Казалось, что им снится война или преследование, хотя что им может сниться, кроме…

– Ничего себе, – сказал Ник. – поцелуй меня еще раз.

– Вот-вот, я не думаю, что это твое лекарство сможет что-нибудь изменить.

– Почему?

– Потому что любить сильнее уже нельзя, какой ты глупый. Давай, обними меня крепче.


Шли дни и скелет в ванне стал покрываться тканями. Сердце еще просматривалось сквозь розовые ребра; сейчас оно было уже нормального размера и формы и непрерывно равномерно стучало, со скоростью 127 ударов в винуту. Легкие еще оставались маленькими, наполненными вместо воздуха амниотической жидкостью.

Сам уродец был плотно обтянут прозрачной пленкой, невидимой в растворе; сквозь эту пленку подводились нужные вещества и выводились ненужные. Тело формировалось сразу большим и взрослым, поэтому его не смогла бы питать обыкновенная пупочная артерия. Жидкость внутри камеры казалась неподвижной, но на самом деле она непрерывно текла, омывая каждую клетку, принося кислород, питание, строительный материал, и унося отходы и использованные продукты.

Вскоре стал ощущаться дефицит кальция, хотя настоящее кальцинирование костей еще и не начиналось. Валин увеличил подачу кальция на пятнадцать процентов. Это было еще в пределах нормы. Голова урода казалась непропорционально большой, как и голова обыкновенного человеческого эмбриона – по контрасту с тонким, пока несформировавшимся телом. Даже когда тело стало покрываться сморщенной красноватой кожей, оно все еще казалось маленьким, из-за нехватки подкожного жира. При этом длинные костлявые руки смотрелись довольно страшно. Они сформировались очень хорошо, с пятью длинными пальцами на каждой, с ногтем на каждом пальце. Руки упирались в стену ванной прямо над столом, где сидел Валин, прямо перед его лицом. Его обязанностью было следить за процессом, который не всегда протекал гладко, брать пробы, анализы, корректировать подачу веществ; он сидел здесь ночами и смотрел на огромные костяные пальцы растопыренные перед самым его лицом, и с каждой ночью ему становилось все страшнее. Однажды пальцы шевельнулись. С этого момента они уже не останавливались; казалось, они ищут что-то и пытаются что-то схватить. Иногда они стучали в стенку ванной и этот стук будил Валина, заснувшего за столом. Уже давно стало ясно, что растущее существо женского пола. Анализы амниотической и спиномозговой жизкости показывали норму, анализ ДНК тоже не давал повода для тревоги. Все же, когда тело было практически готово, возникли проблемы с анальными венозными узлами.

– А теперь откровенно, – сказал шеф, – что вы об этом думаете?

– Я думаю, что узлы нужно оперировать, иначе наша подружка будет сильно страдать от геморроя. И чем раньше оперировать, тем лучше. Но я не смогу сам.

Мне нужен ассистент.

– Я не об этом. Я ведь просил говорить откровенно.

– Ну ладно. Тогда так. Вначале я думал, может быть, сработал какой-нибудь скрытый тератоген и развитие пошло неправильно. Рождались ведь дети без рук после того, как матери принимали тадиомид. Правда, дети с такими руками никогда не рождались. Потом я стал думать, что это не совсем человек, а специально созданный урод. Такое ведь нетрудно сделать, изменив всего один ген. Я проверил все гены – ничего подобного, генной трансформации не было. И я понял, что это не просто подобное человеку существо: это существо, копирующее человека, оно имитирует нас, оно прячется за человеческим телом, как за маской, но само оно НЕ человек. Больше всего меня убедили эти руки. Не потому что они большие, но в них есть что-то, что-то такое, что заставило меня думать. Эти шевелящиеся пальцы слишком совершенны, чтобы быть результатом генетической ошибки.

– Хорошо, – сказал шеф. – Через пару дней оно родится. Я хочу присутствовать. Возможно, будут проблемы.

– А как же операция?

– Сделаем после рождения. Я подумаю об ассистенте.


Ночной сторож Порфирий сменялся в час тридцать после полуночи. В его комнатке стояли две кровати, стол, несколько тумбочек и стульев. В тумбочке хранились бутылки со спиртом, стереожурналы (разумеется, порно), стаканы, старые колоды карт, несколько нераспечатанных пачек чая.

Все это хозяйство принадлежало не смирному Порфирию, а его сменщикам:

Сереге и Лорику, которые были крутыми ребятами и по ночам играли в деберц, пили спирт, разведенный водой, глушили крепчайший чай, чтобы не уснуть, и разговаривали о девочках. Два сторожа требовались по инструкции, потому что оборудование лаборатории было самым современным и тянуло на миллион долларов, а то и на полтора. Ограбления были обычным делом. Происходило все, например, так. Ночью, часа в три или в четыре, по грузовой дорожке подкатывал грузовик.

Из грузовика выходило человек шесть, а то и семь. Сторожевые собаки, если таковые имелись, беззвучно расстреливались из пневматических пистолетов и начиналась атака здания. От охранников требовалось продержаться всего минут пятнадцать и, конечно же, вовремя вызвать полицию. По ночам, после часу тридцати и до шести утра, скоростные трассы для мобов отключались и полиция поэтому могла прибыть не раньше, чем через четверть часа – на вертолете-тарелке или на обычных автомобилях. Все серьезные ограбления в городе происходили ночью, после часа тридцати.

Порфирий подмел комнатку, поправил постели и вышел во двор. Здесь он сделал зарядку для рук и зарядку для пальцев – оказывается, Порфирий был не так-то прост. Поговаривали даже, что зимой он купается в проруби, в ледяной воде. А однажды его видели читающим журнал по генной хромистике, хотя в это и трудно поверить. Порфирий и в самом деле был не прост.

Из темноты вышел Альба (сокращенно от Альбатрос) – генетически модифицированный пес, совершенно лысый, с плотной пятнистой шкурой, причем шкура эта была способна менять цвет, как кожа хамелеона. Днем, под солнечным светом, его шкура становилась совершенно белой, и лишь под вечер на ней начинали проступать первые пятна.

Альба лизнул руку. Порфирий присел и потрепал животное по загривку.

– Ну как ты тут работал?

Пес вильнул хвостом и посмотрел в темноту.

– Ну работай, работай, не скучай.

Порфирий вернулся в комнатку и сделал пометку в журнале. Пометка означала, что сменщики, Серега и Лорик, снова опаздывают. Что поделаешь, бездельники они и есть бездельники. Ничего, скоро появятся.

Прошел час. Порфирий давно отправился домой; бездельники появились, выпили по стаканчику и сейчас играли вторую партию в карты. Причем в первой Лорик выиграл тридцать семь долларов с мелочью. Серега налил горячий чай из чайника и обнаружил в своей чашке вареного жука-плавунца. Плавунец, обычно просто олицетворение хищной элегантности, в вареном виде напоминал большущего таракана.

Серега выругался, открыл окно и выплеснул кружку в сад.

– Ты откуда набирал воду?

– Из крана, – ответил Лорик.

– А по-моему из лужи.

– А хоть бы и из лужи.

– Из лужи ты сам пей, – разогреваясь, заметил Серега. Он злился, потому что проиграл, и ему хотелось сорвать злость хоть на ком-нибудь. Впрочем, Лорик для этого не годился – бывший боксер-разрядник.

– Если ты еще будешь заглядывать в карты, – начал Серега.

– Заткнись и садись играть, – закончил Лорик. И в этот момент послышался звон разбитого стекла.

– На втором этаже, прямо над нами, – сказал Лорик. – Подожди, я посмотрю.

Он высунулся в окно и долго рассматривал что-то в темноте. Потом взял фонарик и стал светить вниз.

– Ты вверх свети, – заметил Серега.

– Ты дурак, если это наружное стекло, то осколки будут прямо возле нас. А я не слышал, чтобы что-то падало. Сечешь?

Напарник сек.

– Кто пойдет?

– Я, – сказал Лорик. – Через пять минут позвоню тебе оттуда, с дежурного телефона. Если не позвоню или услышишь шум, зови мусоров, чтоб они пропали.

Он поднялся по лестнице и отпер дверь, ведущую на второй этаж, в третью секцию. За дверью была раздвижная решетка. И то, и другое обычно запиралось на кодовый замок. Но сейчас решетка была отодвинута. Лорик осветил коридор фонариком. Конечно же, никого. Одна из дверей открыта. Посмотрим, посмотрим.

Ага, вот и стекло. Разбили изнутри. Ты где-то здесь, дружок, ты никуда не денешься теперь.

Он запер решетку и позвонил Сереге.

– Кто-то работал в комнате тридцать два. Смылся только что. Точно, точно, экран компьютера еще светится. То есть, смыться он не успел. Сиди внизу, сейчас я его тебе приведу. Сначала пойду, посмотрю, чем он там занимался, красавец.

Серега подождал, потом еще подождал, потом выпил пол стакана и еще подождал, а когда стало совсем невтерпеж, отправился за Лориком. Еще на лестнице он услышал странное мычание.

Лорик сидел с кляпом во рту, привязанный к трубе отопления, мотал головой, сучил ногами, мычал и дергался так, будто его били электрическими разрядами.

Серега достал нож и перерезал шнур.

– Ну, сволочь! – начал Лорик с оттенком уважения, – ну он меня и уделал!

– Кто?

– Кто, кто! Кто был, того уже нет. Но силен. Одет в черное, на лице маска.

Мужик, это точно. Бьет так, что быка завалит. Сам маленького роста.

– Голос?

– Про голос не скажу, молчал как рыба. Очень быстрый, как угорь. Я, кажется, в него ни разу не попал, а если попал, то только вскользь, ты понял?

– Что он тут делал?

– Не воровал, это точно. Он тут работал. Я в этом не понимаю, но приборы были включены.

– А компьютер?

– Я проверил, он успел все стереть.

– А если он воровал информацию?

– Что можно воровать в этой дыре? Мы же не военный завод. Или как?

– Спроси у шефа, если не боишься.

– Ага. Сам спроси. Что это?

Они замолчали и прислушались. Сквозь плотную ночную тишину, сквозь стрекотание кузнечиков и одинокий плач ночной птицы пробивался далекий тоскливый вой – как черный цветок прорастающий сквозь черный песок.

– Рысь воет. Проснулась зверюга.


Толстые загорелые пальцы вставили диск.

– Вот здесь, – сказал шеф, – здесь вся информация о вас. То есть, не столько о вас, сколько о вашей работе. Я не собираю досье на своих сотрудников, но я хочу знать все, что, прямо или косвенно, может повлиять на работу. Дело есть дело. Здесь все ваши статьи, начиная с первых, о торможении окисления липидов, заканчивая последней. Я изучал вас, прежде чем выбрал. Если бы я не был уверен в вас, я бы не написал вам письмо. Узнаете? – это ваша выпускная фотография. Вы закончили университет с отличием. Потом белое пятно – все засекречено. Чем вы занимались – это ваше дело, я в это нос не сую. А это вы на второй конференции по биохимии мембран, уже после этого. Девять лет спустя.

А вот и ваш доклад. А вот рецензия на ваш доклад. Я знаю о вас достаточно, чтобы понять: рано или поздно вы начнете работать. Вы начнете думать. Я нанимал вас не для того, чтобы иметь еще одного способного работника или администратора. Я хочу, чтобы вы продолжили СВОЮ работу – ту, которую вам запретили. Это как сказка про парикмахера, который увидел, что у короля растут рога. Парикмахер не смог промолчать, даже под угрозой смерти. Так и вы не сможете скрыть то, что знаете. А вы же знаете, правильно?

– Более или менее, – ответил Гектор.

– Но в вашей биографии есть несколько пробелов. Скорее всего, вы работали на секретных объектах. Например, два с половиной года в Сибири. Не хотите рассказать? Хотя бы то, что не составляет государственной тайны? Да присаживайтесь вот сюда, поближе.

– Информация – это власть, – сказал Гектор, подвигаясь, – зачем вам столько власти?

– Потому что я хочу вам доверять.

– Это обязательно?

– Я хочу предложить вам кое-что особенное. Не в денежном смысле; я хочу подсунуть вам проблему, которой стоит посвятить жизнь.

– Такой не бывает.

– Обещаю.

– Я работал в Новосибирске, – начал Гектор. – Там есть несколько сильных государственных лабораторий. В основном они занимались военными заказами. Ну и город тоже заказывал то одно, то другое. Например, специально на день города мы создали бабочек с радужным переливом крыльев, причем бабочки были вот такого размера, как тарелка. Мы не боялись, что они будут бесконтрольно размножаться, потому что их гусеницы должны были питаться лишь листьями эвкалипта. Вот мы их выпустили на день города и это было очень красиво, просто очень. Потом они конечно пропали, правда несколько экземпляров были изготовлены некачественно и они мутировали – стали есть обычную траву. Даже если они размножатся, это будет не скоро и не опасно. Но мы ведь занимались не бабочками. Бабочки – это просто баловство. Мы делали оружие, причем разное и в большом количестве. Я например, участвовал в двух проектах. Первый проект shark означал работу с акулами. С акулами у нас, в общем-то, ничего не вышло. Мы вывели еще одну, уже совершенно безумно агрессивную породу. Но акул и так все боятся, поэтому настоящего биологического оружия из них не сделаешь.

Тогда мы занялись мошками. Было решено вывести мошек прожорливых, как саранча, но хищных. Саранча съедает все растения на своем пути, а эти мошки должны были съедать всех животных и птиц. Включая, конечно, и человека. Каждая такая мошка мгновенно выгрызала в теле дырочку, конической формы, величиной со спичечную головку. Эти мошки летали огромными роями, похожими издалека на широкие движущиеся столбы или на смерчи. Когда приближался такой смерч, гул был слышен на расстоянии километра. На полевых испытаниях большой рой сожрал стадо коров за 18 секунд. Представляете себе это: мы сидим в бункере, пасется стадо, голов в двадцать, и вдруг появляется такой черный крутящийся столб. Столб сразу падает на животных, как черный снег. Каждая из коров становится в два раза больше, раздутая как шар. А через восемнадцать секунд рой улетает и на траве лежат идеально обглоданные кости. И все косточки разложены в идеальном порядке.

Не знаю почему, но эти мошки никогда трогали глаза. Поэтому обглоданные черепа, когда мы подходили к ним, глядели на нас еще живыми, незатуманенными глазами.

Эти глаза можно было даже вынуть из глазниц. Они были как будто аккуратно вырезаны, но нетронуты. И стажеры, которые помоложе, кидались такими глазами, как мячиками. В этих глазах даже не было боли или страха. Я думаю, что животные просто не успевали испугаться.

Эта мошка до сих пор стоит у меня перед глазами. Я вижу, как она сидит в пробирке, как ползает по стеклу, как расправляет крылышки парой задних лапок – всегда вначале правое крыло, потом левое. Я вижу как она чешет голову передними лапками, причем голова наклоняется так, что кажется прикрепленной на тонкой ниточке. Это было отвратительно. Поэтому я ушел оттуда и пришел сюда.

Конечно, такая мошка не годилась для военного использования. Она бы сожрала и своих и чужих, пошла бы дальше и сожрала бы всю планету. Тем не менее, проект не уничтожили. Ее гены хранятся и готовы к употреблению. Я пытался их разубедить, ведь всем было понятно, что мошку нужно уничтожить. Но там были люди, которые работали над мошкой по десять или пятнадцать лет, которые начинали с самого начала. Конечно, они не соглашались уничтожить главный труд своей жизни. Я даже думаю, что если бы принято было решение уничтожить мошку окончательно, они бы похитили и спрятали генетический материал. В крайнем случае, они бы восстановили все по памяти в одной из частных лабораторий. Вот в этом главная проблема: не в монстрах, которых мы создаем в пробирках. Проблема в тех монстрах, которых мы создаем в собственных мозгах. Проблема в том, что всегда найдутся стажеры, которым нравится кидать еще теплые глаза.

– Это здорово, – сказал шеф, – и последний вопрос: вы будете работать?

– Да ладно, я буду работать, – ответил Гектор, – конечно буду.

– Что вас подтолкнуло к этому?

– Наверное, личные причины.

– Да ну?

– Я могу ничего не делать, но я не могу заставить себя не думать. Я думал, думал, и нашел ответ. И теперь я знаю, что у короля растут рога.

Огромные и ветвистые.

– И вы решили поделиться с нами?

– Что-то вроде того.

– Тогда просветите меня, – сказал шеф.

– Приблизительно так: в хромосомах человека есть определенная молекулярная структура, которая не служит организму, а наоборот, мешает. То есть, она служит кому-то другому. Это что-то вроде триггера, спускового крючка или кнопки. Эта структура, когда она включена, является управляющим устройством, которое передает приказы, изменяет наше поведение или даже биологические функции. Я не знаю, кто передает эти приказы и в чем они заключаются. Но самое веселое не это.

Самое веселое состоит в том, что эта штука явно искусственная, но сделана не людьми. Человеческая техника пока не может такого создать. И еще долго не сможет. Тогда кто?

– И кто же? Инопланетяне?

– Не имею представления. Человек отпадает полностью. В инопланетян я не верю, но они могли бы это сделать. В бога я верю чуть-чуть. Если бы я верил сильнее, я бы сказал, что бог специально сделал нас такими, чтобы иметь возможность хорошо управлять нами, при нужде. Но богу это не нужно. И потом, здесь нет ничего сверхестественного. Это больше всего напоминает техническое устройство. Обыкновенное техническое устройство, только сделанное на слишком высоком уровне. Просто как микросхема, вставленная в нас. С тех пор, как я об этом узнал, я чувствую себя роботом Васей.

Он помолчал, глядя на стрижа, который подлетел к открытому окну и сел на подоконник.

– Я не вижу, чтобы вы удивились. Вы мне не верите?

– Я видел в жизни много странного, – сказал шеф. – И надеюсь еще увидеть, если повезет. Но, если честно, то, что вы мне рассказали, для меня не новость.

Я даже знаю кто вставил эту микросхему… Это не инопланетяне, это хуже… Смотрите, больная птица.


– Вообще-то, я могу ее выпустить хоть сейчас, – сказал Валин. – Она уже совсем созрела. Могу подержать еще пару дней, если надо, но не больше. Видите, какая она большая. А какие мышцы – слишком мощные для женщины, особенно на руках. Конечно, я давал ей питание по максимуму. Иначе она бы вырасла поменьше. Красавица.

Существо в ванне было покрыто морщинистой красной кожей, блестящей на свету. По всему телу неравномерно расла редкая черная шерсть. Существо постоянно шевелилось и ванна вздрагивала от внутренних толчков.

– Я не вижу наружных креплений, – сказал Гектор, – это против всех инструкций. Вы с ума сошли?

– Это потому, что у нас не было ванны для выращивания человека. Пришлось приспосабливать маленькую.

– Конечно не было. Но посмотрите, как она возбуждена. Она же выдавит переднюю стену, если упрется руками и ногами.

Существо, как будто услышав последние слова, уперлось руками в прозрачную стену и кожа на больших ладонях побелела. На пальцах были ногти примерно сантиметровой длины.

– Видите, она слабенькая, – успокоил Валин.

– Это потому, что она еще не может контролировать свои мышцы. Но достаточно одного случайного толчка.

– Тогда начинаем откачивать жидкость, – сказал шеф. – На всякий случай, дайте ей транквилизатор, пусть успокоится. Но немного, не надо ее глушить. Я хочу видеть, как она будет себя вести в первые минуты жизни. То есть, пусть она хотя бы перестанет сейчас брыкаться.

Они сели на скамью и несколько минут сидели молча. Валин запускал систему рождения и что-то говорил вполголоса сам себе; он имел такую привычку.

Остановился, вытер лоб, надел очки.

– Автоматика не работает, – заявил он, – придется вытаскивать ее из ванны на руках.

– Сколько она весит?

– Девяносто два кило.

– Справимся.

Рождение клона обычно проходит проще, чем рождение человека, но все равно занимает несколько часов. Спешить было некуда. Гектор осматривал помещение.

Обыкновенный подвал, пожалуй, слегка увеличенный, раскопанный в глубину – отсюда шесть лишних ступенек на входе. Строили давно, потому что пол сильно стерся, а пластик потемнел. Строили еще прошлые хозяева, общество вегетарианцев, или еще кто-нибудь до них. На полу вдавленности от ножек мебели, стоявшей когда-то, и несколько пятен – так, как будто пролили что-то горячее или кислоту. Скорее всего, раньше здесь было какое-нибудь хранилище бумажных документов со многими стеллажами. Под потолком в углах – четыре стерилизационных кондиционера (стандартные СК-6) и еще один излучатель для обуви на входе. Удобная штука, заменяющая бахилы, стерильную обувь. Он стерилизует подошвы каждого входящего человека. Если кто-то вздумает войти босиком, на ступнях останутся ожоги.

Несколько шкафов с инструментами и полный набор приборов. Вторая дверь.

– Там операционная, – сказал шеф, заметив его взгляд, – там еще две комнаты: операционная и «холодильник».

Гектор кивнул.

– Вы неплохо подготовились. Это и есть та проблема, которую вы собирались мне подсунуть? Это чудище из ванны?

– Это только маленький кусочек проблемы.

– Генная модификация?

– Нет. Как точно заметил господин Валин, эта штука совсем не человек, а нечто, притворяющееся человеком. Кстати, она может оказаться очень сильной. Еще и поэтому я остановилсвой выбор на вас. Вы в некотором роде военный специалист, а господин Валин – он всю жизнь занимается боевыми искусствами, это его хобби.

– Это не хобби, а способ жизни, вы неправильно сказали, – мягко возразил Валин.

Валин был небольшого роста, полноват, весь какой-то мягкий, округлый, хотя совсем не дряблый. Большие скромные глаза под стеклами очков. Не скажешь, что в этих глазах светится острая мысль, никак не скажешь. Но и тупым его тоже не назовешь. Он как бы придавлен чем-то тяжелым. Как еще живая лягушка, на которую сверху положили большое тяжелое лабораторное стекло. Шевелит лапками, но сдвинуться с места не может.

– Я это знал, – сказал Гектор, – вас сразу выдают косточки на пальцах.

Сколько часов в день вы тренируетесь?

– Четыре. С пяти до семи утра, с трех до четырех дня, с одиннадцати до двенадцати ночи. Я сплю только четыре часа.

– Это больше похоже на религиозный ритуал, чем на тренировку.

– Это и есть ритуал, – ответил Валин.

Сейчас Гектор понял, чего не хватает этому человеку, катастрофически не хватает: чувства юмора. Валин вообще не умел улыбаться. К любой жизненной мелочи, к любому слову или действию он относился с уморительной серьезностью миссионера, приехавшего в незнакомую страну и вежливо выслушивающего ту чушь, кторую несет первый попавшийся на дороге оборванец.

– Так я начинаю рождение, – сказал он, – через два часа и сорок три минуты она будет дышать воздухом.


Шеф щелкнул на кнопке вриска и развернулся виртуальный экран. Он начал говорить – и экран, следя за его словами, визуализировал все, о чем говорилось.

Там, где вриск не мог построить картинку, он пускал световые пятна.

– Представьте себе такую вещь, – говорил шеф, – представьте себе паразитический организм, который использует в своих целях нашу с вами общественную жизнь. Я называю такую штуку муравьиной королевой.

– Мне трудно представить, – сказал Гектор, – хотя я могу вообразить себе паразита, который живет в человеческом желудке, в печени или кровотоке – и в этом нет ничего нового. Но я не понимаю, как можно присосаться к общественной жизни.

– Вот что я имею ввиду. Однажды муравьиная королева встречает человека, – подолжил шеф. – Она его не убивает, не съедает и не внедряется в него, как в фильмах ужасов. Она слегка изменяет его психику. Она внедряет в человека не свою личинку и не свое яйцо, – она внедряет в наш мозг всего лишь некоторую идею-фикс.

– Этого достаточно?

– Идея – это же устройство управления. Внешне человек останется нормальным.

Но теперь это уже не человек, а муравей, – живая машина для выполнения чужих приказов. Потом тело жертвы копируется в нескольких экземплярах. Каждое из тел сохраняет остатки памяти – ровно настолько, чтобы вести себя подобно человеку: есть, пить, одеваться, разговаривать с нормальными людьми и не вызывать подозрений. Эти люди-муравьи недолговечны, они живут всего несколько дней. На самом деле они что-то вроде клонов, скопированные с первого экземпляра. И они сразу же начинают охоту за нормальными людьми. Это единственная их задача.

Когда матка наберет достаточно людей, они начинают строить муравейник.

– Муравейник? – переспросил Валин.

Муравейник – это обыкновенное нормальное человеческое здание, вначале оно будет небольшое, допустим какая-нибудь контора, склад или мастерская.

Люди-муравьи копошатся до тех пор, пока их матка не получит надежное укрытие.

Пока их немного. Но как только муравьиная королева обоснуется глубоко в подвале под этим домом, как только она выроет для себя надежную нору, они начнут привлекать новых людей и муравьиха станет превращать их в новых муравьев. Дом начинает расти, он перестраивается и перестраивается, а работников становится все больше. Все они нормальные люди, каждый с отпечатками пальцев, со своей биографией, со своими документами, со своими индивидуальными привычками. Это совсем не зомби. Просто они работают сообща и уверены, что делают полезное общее дело. Поговорите с каждым – и он объяснит вам, почему и для чего он так старается. Они уверены, что работают по своей воле. Они не знают о существовании муравьихи. Если кто-то расскажет им, они не поверят. Так продолжается много лет. Но со временем они тупеют, все сильнее утрачивают старые привычки, их психика сужается – до одной единственной мысли, в конце концов. Когда они станут совсем тупы, муравьиха их покидает.

– Она уходит? – спросил Гектор.

– Нет. Она размножается.

– Но все равно остается одна вещь, которую не скроешь, – сказал Гектор. – Муравьиный идиотизм. Сообщество идиотов обязательно привлечет внимание.

– Ничего подобного, – возразил Валин. – Если вы спросите мое мнение, я скажу, что наше общество наполовину состоит из идиотов.

– А это самое интересное, – сказал шеф. – Во-первых, эти насекомо-человеки становятся идиотами лишь настолько, чтобы беспрекословно выполнять приказы муравьиной королевы. Во-вторых, они не знают, что служат паразиту, они уверены, что служат своим убеждениям. Убеждения ведь могут быть какими угодно, у нас же свобода. А в-третьих, она часто маскирует муравьиный идиотизм под бюрократический идиотизм. А бюрократический идиотизм – это уже совершенно нормальная вещь для человека. Любой, кто заинтересуется муравейником, встретив бюрократический идиотизм, сразу же потеряет всякий интерес. Он или уйдет, или из него сделают нового рабочего муравья.

– Только так? – спросил Гектор.

– Не только. Иногда это религиозный или любой другой идиотизм. Любые религиозные секты, которые отличаются особенным идиотическим рвением, на самом деле муравейники. Террористические организации и, может быть, военные. Мелкие политические диктатуры. И особенно – крупные. Преступные синдикаты.

Националистические группы. Любые группы, считающие себя лучше остального человечества. Их просто, их совсем просто узнать. Первое: у них всегда есть одна-единственная священная идея, не допускающая никаких сомнений. Каждый сомневающийся – преступник. Муравьиха не допускает сомнений: любой сомневающийся – смертельная угроза для нее. Во-вторых, эта идея всегда воюет с другими идеями, то есть, разные муравьиные королевы сражаются между собой за жизненное пространство. То, что мы воспринимаем, как войны или любые сражения идей… Ключевое слов во всем этом – «смерть». Когда королева уходит, большинство муравьев умирают. Те, что выживут, останутся психическими калеками.

Сектанты совершают групповое самоубийство, например. Военные и террористы гибнут в бою. Преступники уничтожают друг друга. Диктаторы и их их соратники гибнут при дворцовых переворотах. На самом деле матка покидает ненужных людей, которые стали слишком глупы и, потому, не нужны. Молодые матки будут искать новые жертвы. Как только человеку очень сильно захочется стараться ради какой-нибудь новой идеи, о которой он раньше вообще не слышал, нужно подозревать муравьиную королеву. Она толкает нас на самопожертвование ради чего-то. На самом деле – только ради нее самой.

– Интересная теория, – сказал Гектор. – особенно интересны картинки, которые показывал ваш вриск. Я узнал и Гитлера, и Сталина, и этого, как его, который в начале века взорвал международный торговый центр. Сильные кадры массовых самоубийств. Но это всего лишь слова и картинки. А теперь, для чего вы нам это рассказали?

– Я обещал вам рассказать правду, и вот я рассказываю. Вам, господин Пущин, я обещал интересную проблему. Получайте. Эта муравьиная королева сейчас перед вами. Еще немного – и она выйдет из клоновой ванны.


Муравьиная королева в клоновой ванне уже получила порцию успокоительного и теперь брыкалась не так часто. Уровень питательной жидкости начинал снижаться.

– Как она размножается? – спросил Валин. – Откладывает яйца? Это невозможно физиологически. Если нет, то как?

– Это половое размножение? – спросил Гектор. – Если так, то они должны как-то встречаться. Тогда, чтобы вид не вымер, на территории страны должно быть не меньше тысячи особей. Это значит, не меньше ста тысяч муравьев. Если оно размножается неполовым путем, их может быть намного меньше. Их может быть всего несколько штук. Или одна штука. Или уже не осталось ни одной. Вы позаботились о нашей защите?

– Она не опасна.

– Надеюсь. Потому что я не хочу превращаться в муравья и начинать прямо здесь рыть новую нору для этой длиннорукой матки. Что именно она делает с людьми?

– Перестраивает.

– И после этого вы говорите, что она безопасна?

– Выражаясь вашим собственным языком, господин Пущин, – сказал шеф, – она вставляет микросхему в наши гены. Ту самую, из-за которой вы чувствуете себя роботом Васей. Ту самую, которую вы открыли и назвали своим именем. Ту самую микросхему, из-за которой вас выгнали из университета. Ту самую, из-за которой вас несколько раз хотели убить, если я не ошибаюсь. Вы не знали, кто ее вставил в человека – вот вам ответ.

– Но это неправильный ответ.

– Почему?

– Структура Пущина-Беева была найдена в восьмидесяти восьми образцах крови из ста. Это значит, что примерно девяноста процентов людей заражены.

– Именно так.

– Но я почему-то вижу нормальных людей на улицах.

– Просто эта микросхема имеет несколько режимов работы. Она не всегда включена полностью. И все же девяноста процентов людей проявляют бюрократический, армейский, сектантский, политический или любой другой идиотизм.

Очень редко встретишь человека, который служит сам себе, а не посторонней идее, которая сидит на нем, как наездник и высасывает из него соки. Я правильно говорю?

– Нет, я возражаю! – возмутился Валин. – Идеи бывают разные. Не надо всех валить в одну кучу.

– Разные – это какие? Моя правильная, а все остальные – нет? Но то же самое может сказать о себе каждый человек. Господин Валин увлечен какой-то философией, некто другой увлечен поиском привидений. И все считают правильной свою идею, только свою собственную. Но правильной идеи не существует. Есть только наездники, которые живут нашими усилиями.

– Но тогда государство – это тоже огромный муравейник, – заметил Гектор.

– Может быть. Потому что каждое государство озабочено некоторой идеей.

Сначала идеей, а уже потом людьми, которые должны этой идее соответствовать.

– Если государство это муравейник, то где муравьиха?

– Скорее всего, – сказал шеф, – государство это множество муравейников, которые не мешают жить друг другу. Например, военный муравейник, похоже, живет собственной жизнью. А матку вы найдете в том месте, которое для государства священно. В том месте, которое лучше всего защищено. Например, египтяне строили священные питрамиды, строили так хорошо, что они дожили до наших дней.

Коммунисты строили мавзолей. Остальные тоже что-то строили, и строили крепко.

Представьте себе, например, каменный памятник, какому-нибудь народному поэту, который стараниями государства возведен в ранг идола. И представьте себе государство, которое пропитало людей своей идеологией. Допустим, кто-нибудь покусится на этот памятник – допустим, просто отобьет от него кусок. И представьте, какая поднимется иррациональная, животная, идиотическая волна гнева – и только потому, что от камня отбили кусок. Вы спрашиваете, где может жить матка – вот вам ответ. Она живет там, где ее защищают. Она заставляет себя защищать.

Красное лицо рождающейся муравьихи приникло изнутри к прозрачному пластику ванны. Казалось, что глаза смотрят на людей. Зрачки то замирали, то начинали двигаться, но это было беспорядочное движение. Руки, которым было тесно, застыли в неестественно вывернутом положении. Каким видится мир ей оттуда? У нее своя точка зрения. Свое зрение, свое ощущение мира. И может быть, даже ощущение красоты или справедливости. Она тоже хочет жить. И она тоже имеет право на жизнь, так же как и мы, так же как и те бесчисленные мириады существ, которых мы уничтожаем для удовлетворения своих прихотей, капризов или нужд. Еще немного – и она родится.


– Что вы будете с ней делать дальше?

Сейчас ванна была почти пуста. Лишь на дне струился поток желтой темной жидкости, которая сейчас слегка пахла йодом как дикие морские пляжи, заваленные гниющими водорослями. Длиннорукое существо лежало на дне, обтянутое прозрачной пленкой.

– Сейчас мы ее вынимаем, делаем все анализы, усыпляем и везем в операционную.

– А потом?

– Потом нам прийдется ее кое-куда отвезти.

Валин разгерметизировал ванну и отодвинул боковую стену.

– Может быть, усыпить ее сейчас?

– Не надо. Тащите за ноги.

– Как в каменном веке.

Пленка лопнула и на людей хлынул поток резко пахнущей жидкости. Существо закашлялось и стало, изгибаясь, скакать по мокрому дну, как рыба, выброшенная на берег. Оно выкатилось из ванны и упало на пол, поползло и спряталось между ножками стола.

– А она веселенькая. Отличные рефлексы, – сказал Гектор, вытирая руки о полотенце. – Поздравляю папашу.

Существо завыло. Это было нечто среднее между плачем младенца и воем сумасшедшего. С обеих сторон стола торчали его длинные руки, растопыренные как клешни.

– Вам ее не жаль? – спросил Гектор.

– Мне жаль не ее.

– Кого же?

– Ее тело, – сказал шеф, – ее тело в основном скопированно и сделанно по генам одной моей подруги, которая погибла тридцать шесть лет назад. И я при этом, можно сказать, присутствовал. Той девушке ей было всего двадцать один, она была очень молодая и очень счастливая. Страшно молодая и счастливая – как глупый теленок на бойне. А эта гадость ее сожрала ее и приняла ее облик. Вот ту девочку мне жаль. В тот день, когда ее сьел муравейник, она просто поехала отдохнуть на природу. Она ничего такого не ожидала, как ничего не ожидали и другие люди, кто погиб вместе с нею. У муравьихи, которую мы клонировали, в точности ее лицо. Когда муравьиха научится говорить, она получит и ее голос.

Когда научится ходить – ее походку. Когда научится плакать – ее плач.

Понимаете – ее голос, походку и плач. Я человек сдержанный, но меня это бесит.

– Она научится говорить?

– Да, и что?

– Значит, мы имеем дело с разумным существом. Альтернативный разумный вид.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Это существо – на девяноста девять процентов человек. И только на один процент паразитический организм. Поэтому она сможет ходить и говорить. Но это не делает разумным самого паразита.

Существо завыло снова.

– У вас есть грудь, к которой можно приложить этого младенца?

– У нее уже есть зубы и она может есть любую пищу. Но в первые два дня мы не будем ее кормить.

– Почему?

– Все правильно, – сказал Гектор, – я изучал отчеты о человеческих нуль-клонах. Все правильно. Ее не нужно кормить. Но мне не нравится этот вой.

Она чего-то требует от нас.

– Я знаю что ей нужно, – сказал шеф. – Подежурьте пока здесь, я вернусь через пять минут. Мы это дело уладим. Пусть пока посидит под столом. На всякий случай не подходите. От греха подальше.

– Вы дадите ей то, что она просит?

– Именно так.


Они помолчали, глядя на руки, торчащие из-под стола. Руки медленно опускались, так, будто их хозяйка начинала клевать носом, потом резко поднимались и снова начинали опускаться. Хорошая доза успокоительного давала о себе знать.

– Ваша дочь, – сказал Гектор, когда шеф ушел. – Как это было?

– Зачем вам моя дочь? – устало спросил Валин.

– Потому что я ее видел. Это клон. Зачем вы это сделали?

– Не надо меня спрашивать. Я очень устал. Не физически. Я устал так, что любой вопрос царапает меня как ножом. Вам это знакомо? Это даже не усталость, а я не знаю как назвать.

– Безисходность, – сказал Гектор. – Это всегда от безисходности.

– Все просто, – сказал Валин. – Это случилось из-за моей матери. Она умирала, а я обещал ее спасти. Спасти ее было невозможно, я это понимал, все это понимали. Она это понимала. Но я обещал. Иногда, в отчаянии, бывает так, что обещаешь просто чтобы подтолкнуть судьбу. И что-нибудь на самом деле происходит. Просто, когда обещаешь или клянешься, то связываешься с космической энергией.

– Я не верю в космическую энергию, – перебил Гектор, – люди, которые о ней говорят, просто плохо представляют себе, что такое энергия. Удобно назвать этими словами то, чего не можешь понять или объяснить. Значит, вы пообещали ее спасти и создали клона? Но зачем?

– Как только я пообещал, поклялся, что спасу ее, я стал ждать знака. Знак – это нечто необычное, подсказка, может быть. Я шел домой и всю дорогу думал, что я почувствую, если вдруг меня собьет машина (то был последний или предпоследний год автомобильных дорог), я думал и отвечал себе, что это было бы облегчением. Я так хотел покоя, что согласился бы и на могильный покой. Но я не мог позволить себе смерть, на мне лежала ответственность. Я пришел домой и еще в дверях услышал радио. Сообщали о новом открытии, о новом прорыве в биологии и медицине. Помните, эффект Мережковского? Перезапись сознания с одного мозга на другой? Я понял, что смогу спасти мать, переписав ее сознание на ДРУГОЙ мозг.

– Эффект Мережковского был доказан только для однояйцевых близнецов.

– Да, но клоны еще более близки, чем близнецы. Поэтому я надеялся, что у меня получится.

– Как вы сохранили ее сознание?

– Я заморозил ее. Ее замороженное тело до сих пор лежит в холодильнике. При быстром замораживании до квантовых температур вся информация сохраняется. Я собирался вырастить клон, годный для перезаписи, и записать на него сознание своей матери. Она бы умерла и родилась снова, и даже не заметила этого. Она бы только увидела меня постаревшим… И мир вокруг, еще более интересный и замечательный. Красочный. Она бы получила молодое или детское тело.

– При быстром замораживании информация не сохраняется, – возразил Гектор, – кристаллы льда в любом случае принимают форму микроскопических ножей и разрезают перегородки между клетками. Разве что глюкотиновый шок?

– Это само собой.

– Тогда возможно, – неопределенно сказал Гектор.

– Нет, невозможно. Я вырастил это тело. Но я воспитывал Миру как родную дочь. Она не знает, кто она на самом деле. То есть, она подозревала, но я убедил ее, что она на самом деле моя дочь. У меня даже есть справка генетической полиции. И уже не в этом дело. Просто она нормальный маленький человек. Если я запишу на нее чужое сознание, она сама умрет. Я не могу этого сделать. Она любит петь и рисовать. Она заразительно смеется и поздно встает по утрам. Она умная и способная. Как же я могу ее уничтожить? Вопрос стоит так: моя дочь или моя мать, жить может лишь одна из двух. И если об этом узнают… Тем более, что они принимают кодекс о генетических преступлениях.

Зачем они это делают? Они боятся вымирания?

– Вы уже прочли?

– Да. Запрещено все, что только можно придумать. За все – максимальное наказание. На нас катит средневековье. Скоро людей начнут сжигать на кострах. Вы думаете, что они это примут? Зачем?

– Затем, что человечество уже вымерло, – ответил Гектор. – Наши гены отличаются от генов шимпанзе всего на один процент. Но в прошлом веке уровень загрязнений и радиации повысился настолько, что начались спонтанные мутации. И общий генофонд человечества начал меняться. Мы уже на две трети процента отличаемся от людей девятнадцатого века. Пройдет несколько тысяч лет, наши гены перемешаются и люди будущего станут совсем непохожи на нас. Поэтому я говорю, что мы с вами уже вымерли. Есть лишь одно средство замедлить процесс: выбраковка всего генетически нестандартного и искоренение генетической преступности. Вы читали положение тринадцатое к новому кодексу?

– Нет, – ответил Валин.

– Любые клоны будут усыпляться без всякого судебного разбирательства. Только тройная экспертиза – и укол в вену. Клоны уже давно объявлены не-людьми. С ними никто не церемонится. Убийство клона не считается преступлением. Но до сих пор соблюдались хотя бы какие-то формальности. Теперь не будет даже суда. Просто эспертиза и смерть. И не обошлось без церкви.

Церковь одобряет. В каком-то смысле они правы. Сейчас каждый сумасшедший способен изменить свои гены и даже передать испорченные гены по наследству.

Поэтому малейшее послабление – и человечество вымрет мгновенно. Теряется перспектива, теряется смысл жизни. Люди перестанут творить, если узнают, что через сто лет человечество исчезнет. Если они перестанут творить, они начнут разрушать – и вымрут гораздо быстрее. Поэтому законы будут только ужесточаться.

– Этого следовало ожидать. Но мы будем драться.

– Драться бесполезно. Нужно прятаться.

– Как?

– Для начала вам нужно выспаться, – сказал Гектор. – Как только вы проспите двенадцать часов подряд, вы увидите мир в другом свете. Долгий сон прекрасно действует на мыслительные способности.

– Каждый раз, когда у моей дочери приступ болезни Гордона, – сказал Валин, – умирает один человек. Человек, которого она ненавидела. Мира всегда знает, кто будет этим человеком. Она знает почему это происходит, но никогда не скажет.

Дело не в том, что люди боятся смерти всего человечества. Они боятся иметь клона рядом с собой. Клон приносит смерть. Они сами боятся умереть.

5

– Пап, зачем ты берешь этих дебилов? – клянчила Катя, – Возьми меня.

– Кого угодно, только не тебя.

– Я крутая.

– Не говори этого модного слова.

– Ты отстал от жизни, папа. Это слово стало модным сорок лет назад, еще при твоей молодости. И тогда же оно стало пошлым. Но на самом деле его впервые употребил русский писатель Андрей Белый, году примерно в 1901м, в одной статье.

Так что это очень благородное слово, с родословной. Если не веришь, то спроси мой Вриск.

Катя протянула отцу руку с экранчиком на запястье.

Они лежали на пляже. Излучина реки быстро несла бутылочно-зеленый поток, огибая два маленьких островка, заросших низкими ивами и голубоватыми пышными блистами. Песок был бархатно мягким, полупрозрачным, светло-голубым – настоящий шедевр силикатной индустрии. У берегов он придавал воде ту синеву, которую можно встретить лишь в открытом море в безветренный сияющий солнечный день. На глубине вода приобретала естественный цвет, а в широкой заводи, под стволом старой упавшей березы, среди островков ярко-зеленой ряски она была таинственно черной, тягучей и чуть масляной, как крепко настоянный липовый чай, с ярко-желтыми световыми взрывами крупных цветов.

На пляже расположились десяток голых людей и десяток одетых в плавки.

Некоторые лежали в обнимку или целовались. За последние двадцать лет отношшение к сексу сильно изменилось. Давно исчезли венерические болезни, а идеальные генопротекторы на сто процентов защищали от беременности. Секс перестал быть опасным, им стали заниматься все подряд и где попало. Сексуальные запреты были объявлены мазохизмом. Сейчас сексом занимались даже дети и это никого не волновало: что плохого в том, чтобы получить бесплатное, и при этом полезное для здоровья удовольствие? Даже маленькие дети и старики, не способные на большее, играли в монетку – эротитескую игру, которая бы шокировала бы добропорядочных жителей двадцатого века. Насыпаешь в трусики пригоршню мелких монет, которые нужно подсчитать наощупь – и так далее.

– Они не такие уж и дебилы, – сказал отец. – Серега и Лорик меня еще ни разу не подводили.

– Они пьют, этого достаточно.

– Я могу их держать в руках.

– Конечно можешь. Конфетку дай?

Он протянул Кате конфеты и лег на спину, надвинув кепку на глаза. Он видел ее, сосредоточенно жующую, и проходящих парней, глядящих на ее мини-купальник.

Еще год или два и она станет взрослой. Но это не значит, что прибавится проблем.

Он правильно ее воспитал. Она такая, что сможет справится с любой проблемой и горе тому человеку, кто станет у нее на пути. Наверное, это семейное, наверное, это в генах.

– Пап, смотри, какая красивая обертка. Зеленое с золотым, вот такой оттенок.

Впрочем, она пока еще совсем ребенок. Ребенок до такой степени, что может восхититься конфетной оберткой.

– Ты уже четырнадцать лет ешь эти конфеты, – сказал он.

– Ну и что? А заметила только сейчас. Это как с человеком: неважно, сколько ты его знаешь, хоть сто лет. А потом один раз посмотришь внимательно и видишь очень хорошего человека и жалеешь, что столько лет его не видела.

Нет, совсем уже не ребенок, – подумал он и снова сел. Солнце светило слишком жарко. На пол пути к островкам из воды возвышался тренажер для прыжков и несколько сельских детей пытались разучить на нем сальто вперед. При каждом неправильном прыжке тренажер жалобно свистел, объявлял прыгнувшему о его главных ошибках и выдавал наилучший возможный совет. Все это, вместе с детскими комментариями, было прекрасно слышно с берега и создавало постоянный шумовой фон.

– Это будет опасная поездка, да? – спросила она.

– Что-то в этом роде.

– Кого-нибудь убьют?

– Не преувеличивай. Причем здесь это?

– Но ты ведь сидел в тюрьме за убийство.

– Кто тебе сказал? Я дважды сидел в тюрьме за генетические преступления.

– Первый раз ты сидел за убийство. Не возражай, я все знаю. Можешь не комментировать.

– Это была судебная ошибка.

– Наверное. Но если ты берешь с собой четырех бойцов, то дело будет серьезное. Может быть, тебе потребуется медицинская помощь. Возьми меня.

– Четырех? – удивился он.

– Двух охранников, Валина с его упражнениями и дядю Гектора. А он мне показывал приемчики. Хочешь, покажу? Нет, хочешь? Ты со мной не справишься.

– С тобой никто не справится. Но я тебя не возьму.

– А Мирку ты берешь.

– Это другое дело. Она должна быть вместе с отцом. Она маленькая.

– Тогда и я маленькая. Если ты меня не возьмешь, я обижусь.

Вдруг шорох голосов на реке прервался, так, будто выключили звук. Потом робот-тренажер свистнул и отчетливо произнес: «Центр тяжести расположен слишком высоко. Сильнее сгибайте колени.» И после этого тишину разрезал крик.


Ребенка успели довезти лишь до пригорода. Санитарный вертолет прибыл через семь минут после того, как стало слишком поздно. Погибший был мальчиком десяти лет. Маленький Толик из села неподалеку. Четверо его друзей, стоявших на платформе тренажера для прыжков в воду, видели крупное водяное животное, похожее на рыбу. Мнения о размерах этой рыбы разделились. Самый младший из мальчишек говорил о вообще невероятное величине, остальные вопили о чем-то, что было крупнее среднего крокодила. Как бы то ни было, животное практически мгновенно сьело своей жертве лицо и разорвало мышцы шеи. Мальчишка входил в воду головой вниз.

Все сразу вспомнили позавчерашнее сообщение в интернете – о том, что сегодня в реку будет выпущена акула и с ее помощью совершен теракт, четвертый за эту весну. Акулы не живут в пресной воде, поэтому вчера этому сообщению никто не уделил внимания. Но как только об этом заговорили, толпа любопытных быстро рассеялась. Исчезли даже мальчишки – никто из них не хотел иметь дело с полицией.

Впрочем, с самого начала было понятно, что пострадавшего может спасти лишь чудо.

– Это не акула, – сказала Катя, когда машина остановилась, когда мальчика уже не нужно было никуда везти. – Я писала доклад о челюстях акул. Ни одна акула не сделает такого среза. Это генетический монстр.

Кожаные сиденья в машине были так заляпаны кровью, что не осталось чистого места. Кровь была даже на стеклах. Ребенок без лица был совсем худеньким, щуплым, костлявым. Сейчас его незагорелая кожа приняла синеватый оттенок.

– Как можно было такое сделать? – спросила Катя. – Неужели кто-нибудь мог это сделать специально? Допустим, мог. Но я не представляю, как должен он был мыслить, как рассуждать. Это не просто сумасшедший. Если ум взать за единицу, а сумасшествие за ноль, то это минус один. Это антиум. Это придумал не просто не-человек. Анти-человек. Что с тобой?

Над деревьями показался вертолет-тарелка с микровинтами. Он пока летел далеко и, казалось, не спешил. Блестящая на солнце маленькая ртутная капля.

Рокот винтов расходился в воздухе как круги по воде. Красная полоса на брюхе вертолета означала службу неотложной помощи.

– Слушай меня, слушай внимательно, – сказал отец. – Нас наверняка задержат.

Вначале как свидетелей, потом тебя отпустят, а я останусь, из-за моих судимостей. Они меня не отпустят. Особенно если это на самом деле генетический теракт. Пока нас никто не слышит, запоминай: 33343. Это ключ к контейнеру

333. Там документы и карты. Там все написано, ты должна понять. Там есть план того, что я собирался сделать. Откладывать нельзя, ни при каких обстоятельствах. Но сама ты не справишься. Расскажешь все Пущину.

– Дяде Гектору?

– Да. Можешь рассказать все, кроме того, что подчеркнуто красным карандашом. Это должна знать только ты одна. Повтори код.

Она повторила.

Вертолет плавно развернулся над соснами и элегантно сел метрах в пятидесяти. Четверо человек в бело-красных комбинезонах бежали к машине, на ходу разворачивая носилки и уже бесполезные приборы неотложной помощи.


Валин кормил существо. Так как оно было женского пола, ему дали женское имя. Шеф назвал него Нана и никто не стал возражать. Прошло две недели с момента рождения; лануго, пушковые волосы, покрывавшие все тело при рождении, уже все высыпались. Нана научилась вставать на ноги и быстро передвигаться ползком по клетке. Она еще не выучила ни одного слова из человеческого языка, не умела пользоваться вилкой и ложкой и мочилась под себя. Существо, если не учитывать его значительную физическую силу, было совершенно беспомощным. Сейчас.

Валин кормил его овсяной кашей, полезной для здоровья. Мелкая кашица поступала в трубку пневматической соски.

Клетку оборудовали в большом грузовом автофургоне. Фургон был приспособлен для перевозки крупных животных: полная звуковая изоляция, системы регенерации воздуха и воды, бактериологическая защита. Бактериологическая защита позволяла надеяться, что дорожные патрули ограничатся лишь проверкой документов и не полезут внутрь. Бактериологические системы ставили лишь там, где была опасность заражения, это во-первых, и, чтобы проверить содержимое фургона, нужно было бы доставить его в специально оборудованный ангар, это во-вторых. Конечно, если генетическая полиция заинтересуется грузовиком, то ничего не скрыть.

Валин покормил существо и провел несколько тестов на ориентировку и различение цветов. Психическое развитие клона шло довольно быстро, в несколько раз быстрее, чем развитие обычного человеческого младенца, но все же понадобится несколько лет, прежде чем существо станет психологически полноценным.

Когда включился стационарный вриск, Валин уже начал тестирование эмоций.

Первый тест проверял способность к любви и привязанности. Результат оказался противоречивым. Вриск продолжал пищать и пришлось прервать процедуру. Валин подошел к экрану и увидел шефа на фоне пейзажа с поросшими лесом холмами на заднем плане. Лицо шефа было злым и сосредоточенным.

– Заводи машину, – сказал он, – и убирайся куда угодно. Быстро, но без паники. Через два часа, минимум через час, прибудет полиция. Это генетики.

Они будут искать все что угодно, потому что они ничего не будут знать. В лаборатории все чисто, я позаботился. Лежишь на дне и ждешь, пока с тобой свяжутся. Задание ясно?

– Мы не поедем?

– Мы поедем.

– Как?

– В крайнем случае без меня. Связь через Катю, она будет в курсе всего.

Валин запер фургон и забрался в кабину. Мира дремала на кроватке за занавеской.

– Ку-ку, просыпайся.

– Что случилось?

– Кажется, нами заинтересовалась полиция. Но шеф сказал, что они ничего не знают. Сейчас мы с тобой тихонько уедем и поиграем в прятки.

– Они нас поймают?

– Ни за что.

– Что будет, если они нас поймают? Меня от тебя заберут?

– Я же сказал, что ничего не будет.


Их допрашивали в разных комнатах. Впрочем, Катю не допрашивали, а всего лишь попытались напугать и задали несколько глупейших вопросов, сгенерированных нейрокомпьютером. Компьютер работал настолько хорошо, что иногда позволял просто читать мысли подозреваемых – иногда, но не в этом случае. Сейчас молодой лейтенант просто не знал толком о чем спрашивать. Тыкал пальцем в небо. Вскоре ее отпустили и даже выделили сопровождающего, как несовершеннолетней.

– Спасибо, я знаю дорогу домой, – сказала она.

– Положено по инструкции.

– Тогда я никуда не пойду. Я останусь здесь и буду ждать.

– Не положено по инструкции.

– Тогда я выйду и снова зайду и скажу вам, что у меня от волнения кружится голова.

– Такой инструкции нет.

– Вот и прекрасно.

Она вышла, зашла, но кто-то уже очень быстро распорядился убрать из коридора стулья. Просто так, ради удовольствия. Пришлось стоять, подпирая спиной холодную батарею.

Ее отца допрашивали по-настоящему. Фамилия комиссара была Реник.

Реник казался еще молодым человеком, около тридцати или тридцати пяти.

Казался – потому что его волосы были совершенно седыми. Реник имел большой живот, отвисающий вниз, причем все остальные части его тела, например, тонкие ножки и ручки, были довольно худы и костлявы. Реник носил большие и пышные усы, которые казали приклеенными. От него на версту несло чувством неполноценности, которое он пытался скрыть то так, то сяк. Вообщем, неприятный тип, но среди следователей приятные не встречаются, такая уж профессия.

– Имя и фамилия? – спросил он для начала.

– Дягилев Дмитрий Дмитриевич.

– Год рождения?

– 1981й.

– Пол? Так и пишем, мужской. Вот карточка согласия на нарушение внутренней среды организма. Если вы подписываете, вам введут лекарство, которое помогает говорить правду, а кроме того, проведут частичное сканирование кратковременной памяти. Вы имеете право не подписывать карточку. Это нисколько не отразится на нашем отношении к вам. Подписываете?

– Да.

Он подписал.

– Прекрасно. Теперь прошу вас проглотить эти две таблетки, вначале желтую.

Теперь вставьте палец, указательный палец правой руки, вот сюда. Левую на ладонный контакт.

– Можете не объяснять, я делал это много раз.

Он вставил палец в зажим и подождал, пока будут установлены электроды на голове. Молоденькая медсестра в халатике сделала укол в вену. От медсестры пахло грейпфрутом. Возможно, это ее собственный запах, ведь смена запаха в косметических целях разрешена. «Теперь нужно подождать минут двадцать, пока лекарство начнет работать», – сказала она противным голосом и вышла.

– Так, – сказал Реник, – вернемся к событиям сегодняшнего дня. Вы конечно, станете утверждать, что не имете к ним никакого отношения?

– Было бы странно, если бы я утверждал что-либо другое.

– Отнюдь, – Реник криво усмехнулся в усы. – Сейчас пройдемся по вашей биографии. Тут я кое-что нашел, вот, сейчас посмотрим-посмотрим. Ага. Первая судимость тридцать пять лет назад. Вы убили трех человек, дорогой наш Дмитрий Дмитриевич. Как же так? Может быть, случайно?

– Это судебная ошибка.

– Судебных ошибок не бывает, это я вам говорю. Это все брехня в пользу бедных. А кроме того, более трехсот детей погибло от эпидемии неизвестной болезни. Триста две штуки. Или головы – как вы их считаете? Предположительно, я читаю: «биологическое оружие типа искусственно созданного вируса». Вот от этого «типа вируса», они и умерли. Вы скажете, что ваша причастность к созданию оружия не доказана. Правильно, не доказана. Но дети ведь в могиле. Это вам не триста коров остались без телят. Это триста матерей потеряли надежду и опору.

Они не приходят к вам по ночам? Цепями не звенят? Жаль. Лидочка, сколько минут прошло?

– Семь, – ответила Лидочка и продолжила заполнять листочки.

– Пойдем дальше. Тринадцать лет назад вы совершаете прямое генетическое преступление – пытаетесь вырастить человеческого клона. При аресте обнаружены, я опять читаю: «доказательства существования преступной группировки, чья деятельность – неразборчиво, а прочел, ну кто у нас пишет таким почерком? – была направлена на биологический и генетический терроризм». А теперь прямо на ваших глазах генетический монстр нападает на ребенка. Как вы можете это объяснить?

– Я не обязан это объяснять.

– Конечно, мы же люди гордые, мы же знаем права. Тогда я постараюсь. Тогда я вам объясню. С тех пор как генетическое проектирование стало доступно каждому идиоту, каждый идиот пытается создать генетическое чудовище. Если у него есть собственная лаборатория, он делает это сам, если нет – заказывает другому идиоту. И ни один из них не понимает и не хочет понимать, чем это грозит.

Каждый идиот считает себя Франкенштейном. Он мнит себя господом богом, может быть. И он не понимает, что какой-нибудь из этих уродов окажется способен к размножению. И тогда он сожрет не только невинного мальчика, но и всех нас.

И вы меня уже достали. Когда я потеряю терпение, это будет страшно. Вы знаете, что это уже четвертый случай?

– Я слышал, но не знаю подробностей.

– Расскажу. Лидочка, солнышко?

– Тринадцать минут, – ответила Лидочка.

– А я вам расскажу. Зимой они выпустили снеговую змею. Этакий белый восьмиметровый червяк, который прячется под снегом. Результат – трое лыжников, среди них одна женщина. Вы видели, как глотает змея? – у нее раздвижные челюсти, раскладываются как чемодан. А клыки выдвигаются как кошачьи когти. В апреле они выдали инфекцию, которая заставляет обычных домовых мышей сходить с ума и кусать людей. В результате две сотни искусанных. В том же апреле – биологическая бомба в метро. К счастью, никто не пострадал. А теперь рыба или водяное животное. А леса! Вы знаете, что творится в лесах?

– Не имею понятия.

– Да, конечно, до тех пор, пока стоит защита, вам всем наплевать. Но стоит защите хотя бы один раз отключиться, как весь этот паршивый город будет мгновенно стерт с планеты. И все остальные города вместе с ним. Девяноста девять процентов зверей и деревьев – генетические модификанты. Они живучи как не знаю что, они такие хищные, что готовы сожрать сами себя. Они растут в десять раз быстрее нормальных животных и деревьев. Они регенерируют не хуже червей: их можно резать пополам, и они все равно останутся живы, только злее станут.

Весь генетический мусор сваливают в леса. Эти искуссвенные твари уже вытеснили нормальные природные виды.

– Я думал, что генетический мусор уничтожают.

– Да. Я преувеличиваю. В лесах только модифицированные природные виды. Но их достаточно, чтобы десять раз уничтожить всех людей на планете. И это не атомная бомба, которую можно сто лет хранить, а потом разобрать на запчасти.

Они живые, они будут выживать и размножаться… Кто такой SINKS?

– Я не знаю.

– Допустим. SINKS это человек или программа, которая выкладывает в интернете предварительную инфрмацию о терактах. Поэтому мы смогли обезвредить бомбу. Лидочка, еще не пора?

– Пора.

– Включай сканер.

– Уже включила, – ответила Лидочка.

– Что там?

– Пока чисто. Никаких блоков.

– Тогда начинаем, поехали.


Домой они возвратились вместе.

– Я уже не совсем ребенок, – сказала она.

– Совсем не ребенок.

– Ну и что?

– Если ты будешь настаивать, я расскажу. Но это будет глупо. Я не уверен, что тебе нужно знать подробности.

– Я настаиваю.

– Но у меня еще кружится голова после лекарств.

– Не пытайся отвертется, папа. Ты же знаешь, что не получится.

– Хорошо. Давай сядем. И прикрути свет. Так легче вспоминать. В полусвете, под тиканье часов. Садись на диван. Слушай. Неужели я так глуп, что рассказываю это тебе?

– Я слушаю.

Они сели и он начал рассказывать.

– Все это было очень давно. Сейчас я старик, мне почти шестьдесят. Еще несколько лет – и я начну терять силы. Жизнь прошла. А тогда мне было около двадцати или немножко больше. Я был совсем другим. Все было другим, это даже трудно сейчас представить. Я отвлекаюсь, просто слишком долго не вспоминал. В те времена биология еще не существовала. Ее просто не было. Тогда в цене была физика. Все бредили компьютерами, ядерными станциями и космическими полетами.

Это было еще до первых человеческих клонов. Породы животных и растений тогда создавали по старинке, отбирая – как в каменном веке. Люди умирали от многих болезней. Ты не слышала даже названий этих болезней. Не было генетического дизайна и генного проектирования. Не было генной реконструкции. Ничего не было. Сейчас это трудно представить. Даже мне трудно, а тебе тем более. Вся природа была дикой и очень грязной. Над болотами вились тучи комаров – это такие мелкие мушки, которые нападали на людей и пили их кровь, а люди это терпели. В реках плавали холерные вибрионы и спирохеты. Всякая другая гадость.

В воздухе носились возбудители туберкулеза. Вода была такая грязная, что болели не только люди, но даже дохли рыбы. Над городами висели дымовые шапки, настоящие дымовые завесы, которые мешали дышать. Издалека города были похожи на большие дымные пузыри. Поэтому, при первой же возможности, люди убегали подальше от городов, чтобы надышаться. Отсюда, издалека, кажется, что это все было в страшном, но плохом фантастическом романе. Но мы так жили.

– Почему все так изменилось, папа?

– Наверное люди стали умнее.

– Люди никогда не становятся умнее, ты это знаешь.

Она встала и включила шумопоглотитель. Мягкая, бархатная тишина опала, как снег, как лепестки цветов.

– Зачем?

– Меня нервирует тиканье часов.

– Неправда. Ты боишься, что нас подслушивают.

– Может быть. То, что ты подписал бумажку о невыезде, ничего не значит. Они могут следить и слушать. Они слишком быстро от тебя отстали. И даже не было обыска в лаборатории. Никакого! Это ненормально, ты так не думаешь? Они что-то затеяли.

– Ты начиталась детективов, – сказал он.

– Я никогда не читаю детективы. Ты сказал это, чтобы разозлить меня?

– Ты похожа на свою мать. Особенно эта фраза. Нет, я сказал это просто так, просто, чтобы что-то сказать.

– Рассказывай.


– У меня было несколько хороших друзей, с моего курса, – сказал он. – Я учился в экономическом и через год собирался закончить. Было лето, то есть, экзамены только что закончились. Мы только что все сдали и собрались отлично отдохнуть, даже с ночевкой. Мы вчетвером сели в автобус и отправились подальше от города. Когда я вспомнинаю это утро, меня всегда удивляет, что ни у кого из нас не было предчувствия. Я не верю в предчуствия, но все равно, это получилось настолько страшно, что кажется неправильным, что мы были такие беззаботные, такие веселые, такие – совсем как всегда. Это было в последний день их жизни. И в последний день моей нормальной жизни.

Он снова замолчал.

– Автобус? – переспросила Катя, – тогда были автобусы?

– Да, они ходили на нефти или нефтепродуктах и были очень грязными. От них воняло нефтью и смазкой. А когда они стояли, из них на дорогу всегда капало что-то черное. Они были старые, дешевые и часто ломались. У них на лбу писали номера. Автобусы ехали не туда, куда тебе надо, а по своим маршрутам. Тогда и машины ходили на нефтепродуктах. Все это сжигалось и выбрасывалось в воздух.

– Так что твои друзья?

– Они погибли и меня обвинили в их смерти.

– Но ты этого не делал?

– Подожди. Мы уехали где-то километров на сорок или пятьдесят от города, в глушь леса.

– А звери? Вы не боялись зверей?

– Да никаких зверей. В лесах в то время все звери вымерли. В лесах стояли только деревья. В лесах было пусто, как в старых подвалах. Леса были как кладбища. Были еще птицы, мелкие птицы. Может быть, белки и ящерицы. Самым страшным зверем в лесу был незнакомый человек. Но нас было четверо и мы никого не боялись. Как выяснилось, зря. Мы встретили очень страшного зверя.

– Генетический монстр, все-таки?

– Нет. Муравейник.

– Объясни.

– Представь себе такую вещь. Паразитическое существо. Небольших размеров, вот такое. Паразитирует на нашем сознаниии. На сознании людей. Оно может изменять сознание. И может изменять генетический код, подправлять его.

– Для взрослого человека?

– Да, у взрослого человека. Но на самом деле оно перестраивает не гены, гены остаются на месте. Оно что-то добавляет.

– Добавляет? Как это?

– Дядя Гектор это изучает, если спросишь у него, он подробно расскажет.

Оно добавляет в наши гены систему управления, или что-то в таком роде. И тогда человек перестает быть собой. Он становится безропотным слугой этого паразита.

Рабом. Рабом не только по телу, но и по духу. Рабом абсолютным. Это больше похоже на психическое заболевание органической природы. Как будто особенная шизофрения.

– Зомби?

– Нет, не зомби. Человек становится обычным трудолюбивым муравьем. Он начинает работать, строить. Когда таких людей набирается много, они вместе строят муравейник и служат паразиту. Это как обыкновенный муравейник, но с людьми вместо насекомых. Никого из них нельзя спасти. При этом они не изменяются физически, только психически. Внешне они остаются людьми и не привлекают внимания. Они начинают служить паразиту, муравьихе-матке, и строить муравейник. Они могут отдать за нее жизнь или то, что у них осталось от жизни.

Они не только строят. Они заманивают других людей и другие люди тоже становятся человеко-муравьями.

– Что они строят? Большой холм?

– Нет. Все что угодно. Любое нормальное человеческое здание. И где-то в недрах его, где-то в глубине под ним, сидит паразит и управляет бессмысленной деятельностью безмозглых людей. Но ведь это никак не докажешь. Каждый из них думает, что старается сам по себе. Они ничего не знают о паразите. И им ничего не объяснишь, потому что ума у них осталось совсем немного. Они будут защищать свою матку всеми силами и никого к ней не пустят, при этом их толкает инстинкт, они не сознают, что происходит. Очень устойчивая и жизнеспособная человеческая кучка. Кучка идиотов, уверенных, что делают великое общее дело.

– О, я видела таких, можешь не объяснять.

– Наверно, не таких, эти хуже. Но один раз в тридцать шесть лет у паразита наступает момент размножения и тогда муравейник разрушается. Новый, голенький паразит, ловит новых людей и спешит поглубже закопаться и подальше спрятаться, забиться внору. Вот он нас и поймал.

– Как это было? Можно без подробностей.

– Как это было? Вначале не слишком страшно, даже интересно. Он ведь дурманил нам мозги. Этот муравейник стоял в лесу, на расчищенной муравьями поляне. Он выглядел как стандартное здание, здание школы. Вокруг были дети, но на самом деле это были вообще не люди – только человеческие оболочки, высосанные и упрощенные до состояния роботов. Там было очень много детей, на самом деле давно мертвых, но двигающихся, работающих, пишущих в тетрадках бессмысленные знаки. Как заводные игрушки, у которых никогда не кончается завод. Но нас было не так просто сьесть. Мы сопротивлялись.

– Как ты ушел? Ты его победил?

– Мне помогли.

– Кто?

– Был еще один человек, который сумел вырваться из муравейника. Раньше, намного раньше, еще в прошлый цикл размножения. Он знал, как нужно бороться и что нужно делать. И он нам помог. Но в конце концов в живых остался один я. У меня была травма: один из муравьев меня чуть не загрыз. Он отгрыз мне половину носа. Пластическую операцию мне сделали лишь пять лет спустя, в тюрьме. А настоящую хорошую пластику я сделал только недавно. Ты еще должна помнить мой старый нос. Помнишь?

– Не отвлекайся. А что он?

– Кто?

– Тот человек, который вам помог?

– Он умер от контузии через несколько часов после того, как мы вырвались. У него было еще и внутреннее кровотечение.

– А муравейник?

– Муравейник живет до сих пор. Я три раза пытался его достать. Каждый раз по-разному. Но я вел себя неправильно.

– Там же? Он стоит там же?

– Нет. Он стоит в другом месте, с другой маскировкой, с другими муравьями.

– Но ты знаешь, как его искать?

– Не только искать. Я знаю как его найти и как его разрушить. Как раз это я и собираюсь сделать в ближайшем будущем. Я его уничтожу.

– Может быть, стоит его изучить?

– Я изучал его почти всю жизнь. Теперь осталось только одно: поехать, найти и победить. Почти как у Юлия Цезаря.

– Отлично. Я тебе помогу.

– Я бы ни за что не взял тебя. Но я не могу никому больше доверять. Я дал подписку и я не могу ехать. Если я пропущу момент размножения, придется прождать еще следующие тридцать шесть лет. А я столько не проживу. Поэтому нужно ехать сейчас.

– Если?

– Если нарушить подписку, они же накинутся на меня как стервятники. Хуже всего то, что они могут остановить меня на полпути. Я не могу рисковать.

– Ты предпочтиешь рисковать мной?

– Ты снова говоришь как твоя мать. Однажды я ее оставил на минутку, чтобы выйти в туалет. Она мне сказала: «неужели туалет тебе дороже меня?» И ты же сама хотела поехать. Вот ты и поедешь.

6

Все оборудование поместилось в одном фургоне. Можно было бы, конечно, взять и серьезные вещи, но не хотелось привлекать к себе внимание. Из серьезных вещей они взяли стелс-костюмы, невидимые ни в каком диапазоне лучей, кроме рентгеновских и гамма, причем настоящего стелса детского размера не нашлось; взяли громоздкий браузовский излучатель, который сразу зянял все свободное место. Взяли несколько W-капель, чтобы не тратить воду на умывание. Такой каплей можно было умыть все тело, как влажной мочалкой, и через несколько минут она восстанавливала свою чистоту. Из-за большого поверхностного натяжения W-купля выглядела как бесцветный и упругий мыльный пузырь.

– Что это за здоровенный ящик? – спросила Мира.

– Излучатель, – ответил Гектор. – Отличная вещь в экспедиции. Не хуже, чем собственный спутник.

– А зачем нам собственный спутник?

– А чтобы видеть. Например, перед тобою гора или стена, а тебе интересно, что там за нею такое. Тебе не видно, но спутник сверху может все разглядеть и тебе рассказать, понятно?

– Тогда этот ящик нам не нужен. Мало, что ли, спутников?

– Спутников много. Но они не наши, они государственные. Если мы что-то видим или куда-то смотрим, то и другие тети и дяди тоже видят и смотрят. А эти тети и дяди бывают хорошие и бывают плохие. Если мы хотим что-то сделать по секрету, то спутник нам не подходит.

– А излучатель?

– Излучатель генерирует лучи Брауза. Это лучи, похожие на обычный свет, но в миллиарды раз тяжелее. Когда обычный свет проходит возле земли, он отклоняется вниз, потому что притягивается к земле. Но он отклоняется немножечко, так, что мы не замечаем. Луч Брауза отклоняется очень сильно. Если мы направим луч в небо, он поднимется, завернет и направится на землю. Как падающий камень. И мы увидим землю сверху, как будто со спутника. Так можно заглянуть на другую сторону горы или дома. Хочешь, покажу?

– Потом. Сейчас я хочу закончить рисунок.

Мира рисовала длиннорукую женщину, скорчившуюся в дальнем углу клетки.

Сейчас женщина была одета и причесана. На ее лице было даже немного косметики, положенной неумелой мужской рукой. Женщина прижимала к груди что-то, похожее на большую муравьиную личинку.

– Что это у нее?

– Не знаю, мне не сказали. Но она не может без него.

– Может быть, это ее ребенок? Или она думает, что это ребенок?

– Не знаю, похоже.

– Но это же не ребенок на самом деле. Это что-то пластмассовое. Поэтому она несчастна, – сказала Мира.

– Она не несчастна.

– Несчастна, я вижу. Не знаю, где вы ее такую выдрали, но она такая бедненькая и все время мучается. Я это вижу, а вы, мужчины, вы это не понимаете.

Если она научится разговаривать, мы будем дружить. Она хорошая. Смотри, красиво?

Я сейчас почти закончу.

Мира рисовала карандашом, примостившись на коленках за маленьким ящиком.

– Похоже, – сказал Гектор. – Тебе сколько лет?

– Девять.

– Ты очень хорошо рисуешь для девяти лет.

– Я знаю. Я рисую по три рисунка в день. Или по четыре, если маленькие. Я так тренирую руку и глаз.

– Ты вся в своего папу. Он тоже тренируется.

– Да ну, – сказала Мира, – у него это глупости. Он тренируется кого-то ударять и защищаться. Зачем драться, если даже маленькие детки знают, что драться не надо? А я буду художником, если не умру.

– Не говори так.

Она серьезно посмотрела на него снизу, над узкими стеклышками очков.

– Я часто думаю, – сказала она, – если я умру, что будет с моими рисунками, которые я не нарисовала?


В фургоне был смонтирован стационарный вриск, – одна из хороших моделей.

Вриск был системой, которая позволяла, в принципе, любой мыслимый информационный обмен. Он мог работать как телефон, телевизор, компьютер, как глобальная информационная сеть. С помощью хорошего вриска можно было путешествовать по всей планете и ближнему космосу – путешествовать, не выходя из комнаты. Вриск мог провести вас по любой улице любого города, познакомить с любым из живущих людей (если тот не против), и со множеством умерших. Вриск мог обучать, тренировать, успокаивать, усыплять, будить, контролировать, вести светскую беседу или выдумывать интересные небылицы – и еще множество других не менее полезных вещей.

Валина вриск немного раздражал. Маленький зеленый овальный экранчик, постоянно глядящий на тебя со стены. Ты не можешь быть один. Ты не можешь даже делать то, что хочешь, думать то, что хочешь, выглядеть так, как хочешь. Ты все время должен оглядываться на него и учитывать вероятное наблюдение за собой. Ты становишься не настоящим. Как будто пластилиновым. «Наблюдение всегда изменяет свойства наблюдаемого объекта» – есть такой постулат в квантовой физике. Этот постулат полностью применим к людям. Еще получше, чем к квантам.

Зеленый экранчик зажигался довольно часто. Каждый раз это был шеф. Шеф давал очередное полезное указание и снова исчезал. Это раздражало – и сейчас Валин понял почему: он понял, что шеф нервничает. Нервничает, как обычный слабый человек. Шеф, обычно невозмутимый и прочный, как гранитная скала, столь спокойный и сдержаный, что порой внушал ужас – совершенно невозможно понять, что он думает, чувствует или собирается сделать – этот человек поплыл, расклеился, начал таять, как льдина на ярком солнце. Это что-нибудь да значило.

В этот раз вриск включился так неожиданно, что Валин вздрогнул.

– Здравствуйте в восьмой раз, – сказал он.

– Ты один? – спросил шеф.

– Лучше проверить.

– Хорошо.

Последовала секундная пауза, во время которой вриск проверял местонахождение и вычислял возможные намерения всех ближних живых существ, крупнее мыши.

– Да, ты один, – сказал шеф. – На крыше фургона сидят две птицы и они ведут себя странно. Но мы не жрецы, чтобы обращать внимание на поведение птиц. Из людей ближе всех твоя дочь, она рисует клона, прямо за стенкой, за твоей спиной.

– Я все еще думаю, что ее не надо брать, – сказал Валин.

– Об этом я и хочу поговорить. Ее НАДО брать. Без нее мы не справимся.

– Она ничего не будет делать, она только пассажир, – возразил Валин уныло, но твердо.

– У меня есть для нее задание.

– Никаких заданий. Она ребенок.

– Это нам и нужно.

– Она ничего не будет делать.

– Будет.

– Она ребенок, – упрямо повторил Валин.

– Именно поэтому. Она должна войти в муравейник.

– Ни за что!

– Я не обсуждаю, я приказываю.

Валин помолчал, обдумывая ситуацию.

– Вы говорили, что никто не будет входить в муравейник? – спросил он.

– Никто из взрослых. Потому что взрослого муравейник убьет. Но муравейник не тронет ребенка.

– Откуда такая уверенность?

– Расчеты.

– Я не верю.

– Мы нападем в последние дни перед рождением новой матки. И именно в этот момент муравейник особенно агрессивен. Ему срочно нужны новые рабы – но только взрослые и сильные рабы, которые смогут по-настоящему защищать и строить, которые смогут без сна и отдыха делать тяжелую физическую работу несколько дней подряд. Ему нужны рабы, которые будут рыть новую нору и возводить над нею новое здание. Ребенок для этого не нужен. Муравейник не тронет ребенка.

– Она никуда не пойдет, – сказал Валин.

– Это я решаю сам.

– Если вы попробуете применить силу, ничего не выйдет. С вашими головорезами я справлюсь одной левой рукой.

– Она пойдет, – сказал шеф, – либо она пойдет в муравейник и выйдет оттуда живой, либо в участок генетической полиции – и уже никогда оттуда не выйдет. Я это сделаю, ты знаешь. А теперь слушай инструкции. И без истерик. Еще одна попытка непослушания – и ты рассказываешь в полиции, как выращивал клонов. За моей спиной, разумеется. Я сумею доказать свою непричатность.


Первые ночь и день фургон шел на авопилоте, управляемый спутником. Скорость была невелика. Фургон останавливался у закусочных, у придорожных станций заправок и трижды заряжал батареи электроконденсатом. Фургон шел по маршруту, обычному для туристов, мимо всех локальных достопримечательностей, мимо парков развлечений, мимо тихих разноцветных пляжей, почти пустых, освещаемых по ночам невидимым ультрафиолетовым искусственным солнцем. Вечером второго дня фургон отключился от спутника, сменил цвет на стандартную маскировочную окраску и свернул на лесную дорогу.

В лесу было пусто. Давно прошли те времена, когда по лесам ходили грибники, собиратели ягод и просто отдыхащие. Если на земле осталось опасное место, то таким местом был лес. Волки, медведи, лоси, огромные зубры, рыси – это еще далеко не все. В лесах расселили таежных уссурийских тигров; стада черных горных горил контролировали каждое свою террирорию, подобно человеческим мафиозным кланам прошлого века; в реках встречались крокодилы, генетически модифицированные и приспособленные к низким температурам зимы; и в это кипение жизни уже осторожно выпускали первых небольших хищных ящеров. Все деревья и травы леса были изменены в сторону быстрого роста. Сейчас береза расла быстро как бамбук, а морозоустойчивый бамбук за одну ночь достигал восьмиметровой высоты. Сорваная трава отрастала за несколько часов; семена прорастали за два-три дня; за одно лето могло смениться десять поколений высоких густых трав.

Грибы расли так густо и плотно, что порой некуда было поставить ногу, чтобы не наступить на крепкую молодую шляпку размером с донышко ведра. Все эти растения позволяли поддерживать высокую плотность животной жизни; пищи хватало всем.

Фургон шел через лес всю ночь; пока что трасса контролировалась электроникой; сконцентрированный когерентный звуковой луч не пускал животных на полотно дороги; в шесть утра из тумана, плотного как сметана, показалась стена последнего пункта обслуживания.

Гектор вошел в зал и отметился у дежурного. Потом подошел к стойке, положил локти на холодный пластик. Работница дремала, усыпленная мелодией, жужжащей из наушников; она вздрогнула, увидев посетителя.

– Что вам?

– Я собираюсь ехать в заповедник.

– Заполните карточку.

Он заполнил, заплатил положенный взнос и получил две брошуры: с инструкциями и рекламную. В графе «цель» он поставил цифру восемь, что означало частное прикладное научное исследование. Большая, видимая издалека, восьмерка будет установлена на крыше фургона. Теперь на все запросы спутника фургон будет отвечать той же восьмеркой и спутник не будет вмешиваться, пока его не попросят.

Частное исследование обычно было связано с большими деньгами и, разумеется, с большим личным интересом. Поэтому государство не вмешивалось до тех пор, пока соблюдались формальности.

– Вам тут не скучно? – спросил Гектор. – Здесь ведь не часто проезжают?

– Я медитирую, – ответила работница. – У этого места чистая аура. Вы не пробовали медитировать?

– Нет.

Еще один человек с наездником на плечах.

Он вышел на крыльцо. Над огоромным древним влажным лесом поднималось утро.

Туман уже осел и деревья плавали в нем утонувшие по пояс.


Дальше фургон шел прямо по травам. Высота травы была метра полтора; стебли сразу распрямлялись, мгновенно стирая след. Фургон не опирался колесами о землю, это было иключено, он шел на магнитной подушке, оставляя под колесами зазор сантиметров в тридцать. Большие стада бизонов и антилоп не обращали внимания на машину и животных приходилось объезжать. Время от времени на крыше распологагалась компания крупных длинношестных обезьян; они кричали, колотили в стекла и свешивали любопытные мордочки над лобовым стеклом. Потом обезьяны изчезали, чтобы вскоре появиться опять.

Фургон управлялся автоматикой и, чтобы не прокиснуть от скуки, пассажиры читали, надев очки-читалки. Читалки посылали информацию прямо на сетчатку глаза, со скоростью, максимальной для восприятия. Это позволяло читать со скоростью две-три секунды на страницу. Серега и Лорик предпочитали играть в карты, слушать генераор анекдотов или просматривать виртуальные секс-приключения. Когда это надоедало, они ставили диски Мохо-Мари.

Сейчас леса и дикие травяные равнины занимали большую часть территории земной суши. Давно забыт демографический взрыв двадцатого века. Известно, что люди, как и животные, начинают усиленно размножеться лишь в ситуации повышенной опасности – так природа страхует виды животных от вымирания. Невероятная плодовитость людей прошлого века была вызвана, с одной стороны, довольно большими запасами продовольствия, и с другой – жуткими войнами, диктатурами, болезнями, радиоактивным заражением и, в особенности, постоянным показом убийств и смертей по телевидению. Каждый индивид до момента наступления половой зрелости видел на экране от трехсот тысяч до полумиллиона человеческих смертей.

Это действовало точно так же, как действует на вымирающих птиц трансляция криков их мучающихся родственников – и птицы, и люди начинают усиленно размножаться.

Сейчас людей стало мало. Сейчас многие семейные пары не заводят детей вообще, вполне довольные жизнью и друг другом. Другие заводят одного ребенка и практически никто не имеет двоих. За три десятилетия численность людей на земле сократилась втрое. Человеческая волна отхлынула, обнажив пустые свободные пространства, которые были засажены быстрорастущими лесами.

Лес остался позади. Над широкой равниной здесь и там возвышались отдельно растущие огромные деревья, и в кронах каждого наверняка жил целый зоопарк.

Зеркальные тапиастры поражали воображение толщиной своих стволов и длиной веток, идущих паралельно земле. Шагающие синелории опирали свои ветви на толстые воздушные корни и, когда недолговечный ствол сгнивал, образовывали новый ствол – так дерево шагало, проходя каждый год метров по двадцать или тридцать.

Королевские бансы были усыпаны цветами так, что казались не деревьями, а шарами фейерверка, плотные лепестки цветов размером с ладонь ребенка опадали и под деревьями образовывался целый цветочный ковер, но на вечноцветущем дереве цветов не становилось меньше. Лепестки цветов королевского банса смертельно ядовиты для человека, а его запах эротически возбуждает, его толченая кора вызывает ступор и потерю сознания, во время которой человек видит божественные видения, настойка из его мелких ромбовидных семян вызывают неудержимую рвоту у разбойников, насильников, голубоглазых блондинок и убийц, а отвар из древесных волокон вызывает психическое расстройство, при котором человек повторяет одно и то же слово, и слово у каждого свое.

К вечеру фургон прошел всего лишь километров двести по прямой и остановился в неглубокой балке, все склоны которой зарасли густым диким виноградом. Здесь ощущалось присутствие человека: сквозь виноград были протоптаны тропинки и на тропинках валялись обрывки бумаги, щепки, битые стекла и старые ботинки.

Браузовский излучатель показал вид местности с высоты птичьего полета: балка расширялась и уходила вдаль, в сторону темного леса на горизонте, деревьев становилось чем дальше, тем больше и примерно километрах в четырех от фургона, среди деревьев стояло несколько кирпичных зданий, огражденных каменным забором.

В нескольких местах забор был проломлен. Внутри ходили старомодно одетые люди.

– Можно дать увеличение побольше? – спросила Катя, – Я хочу увидеть их лица.

– Зачем?

– Знаю, но не скажу.

Гектор попробовал, но не получилось. Люди ходили, наклонив головы, и смотрели в землю.

К ночи разбили три палатки: две неподалеку от фургона и одна в пятистах метрах от стены. Отсюда был виден один из проломов и даже угол домика внутри.

Серега и Лорик перенесли ящик с оружием и целую ночь занимались приведением в порядок этого хозяйства.


Ребенок удалялся, ведя на поводке большерукое существо. Существо шло не нагибаясь, но при этом опиралась о землю ладонью левой руки – что недоступно даже для самых длинноруких обезьян. Правой рукой оно прижимало к себе кокон.

Мира ни разу не обернулась.

– Это ужасно, – сказал Валин, не обращаясь ни к кому.

– Ваша дочь? – переспросил Гектор.

– Нет. Ужасно ЭТО.

– Любая доминирующая отрасль знания рано или поздно выращивает свой цветок ужаса. Так было с церковной наукой, потом с политикой, потом с физикой, теперь пришло время биологии. Это еще не конец, что-нибудь придумают и после нас.

– Если только будет «после нас».

– Не надо так пессемистично. Она вернется.

Мира и урод удалялись в сторону стены. Стена была очень простой, кирпичной, старой, обложенной зеленой грязной плиткой. Около угла стена обвалилась; теперь здесь лежала лишь груда битого кирпича. Мира шла первой, а послушный урод ступал следом за ней. Они шли по узкой тропке, протоптанной среди побегов винограда.

– Осторожно, здесь щель, – сказала она, хотя существо не могло ее понять.

Клон развивался быстро, но все равно оставался не умнее двухмесячного младенца.

Вдобавок, его накачали лекарствами так, что собственной воли в нем осталось не больше, чем в траве, гнущейся под ветром. Но, кроме разума и воли, есть инстинкт и этот инстинкт толкал существо вперед.

Клона нарядили в обыкновенную женскую одежду, довольно старую, консервативную: летняя блузка и брюки из обыкновенной тонкой однотонной ткани.

На ногах сандали. Прическа – классический хвостик. В кожу у пупка продели серебряное колечко: так иногда делали в самом начале века, еще до того, как люди перестали терзать свои тела, еще до того, как из моды вышли даже обыкновенные сережки. Колечко не простое, а с покрытием из деградационных полимеров, которые, постепенно распадаясь, выделяют вещество, снижающее агрессию. В ближайшие восемьдесят – девяноста суток клон будет совершенно неагрессивен, если только не потеряет кольцо.

– Здесь щель, – сказала Мира и в первый раз обернулась. – Иди осторожнее.

Она обернулась и замерла, пораженная тем, что увидела.

– Я вижу, – ответил клон. – Иди вперед. Не останавливайся. Если остановишься, я тебя укушу.

– Ты же не умеешь говорить!

– Вперед, – повторил клон, – Я сказала, вперед!


– Там что-то не так, – заметил Валин, – она с ним разговаривает!

– Она же ребенок. Она может разговаривать с куклами, все нормально, – возразил Лорик.

– Но она не разговаривает с куклами.

– Чем это не кукла?

– Сделайте что-нибудь! – он обратился к Гектору.

В этот момент ребенок побежал и урод побежал вслед за ним. Но сработали лекарства: урод упал, поднялся, снова упал – ему не удавались быстрые и резкие движения. Мира скрылась за стеной и сразу же послышался вопль, детский крик, плач, вой и визг – все это сразу. Потом стало невыносимо тихо, лишь острые осколки звука медленно осыпались сквозь выжженый разум.

– Я пойду, – сказал Гектор.

– Вы?

– У меня есть опыт.

– Если она жива.

– Если она жива, мы вернемся.

Он взглянул на экран излучателя: тропинка продолжалась и за стеной, но на ней никакого движения. Ничего живого. Ничего враждебного. Лишь много битых кирпичей и несколько осколков бетонных блоков, лежащих друг на друге. Ребенок исчез. Впрочем, стена давала браузовскую тень, непроницаемую для излучателя и ширина этой тени была около полутора метров. Ребенок мог оказаться там.

Правда, совершенно неизвестно, что с ним там случилось. К счастью, клон не ушел. Клон завяз в зарослях винограда и теперь полусидел-полулежал, но не убегал, лишь шевелил рукой и пытался разорвать стебли. Другая рука все так же прижимала белый кокон.

Он побежал, на всякий случай пригибаясь. Пригибайся, не пригибайся, а если кто-то смотрит, то все равно увидит. Бегущий человек как на ладони. У самой стены он спрятался за ствол старой акации, тоже оплетенный виноградом. Клон лежал в двух шагах и бессмысленно бубнил, пытаясь подняться. Эту самку можно пока оставить здесь. Пусть поваляется.

Он отошел в сторону и по выбоинам в кирпиче поднялся на стену. С той стороны никого чужого. Ребенок лежит на камнях неподвижно. Никаких признаков жизни. Значит, нужно спешить. Он перелез через стену и спрыгнул с противоположной стороны. Вдалеке, у домика, шел мужчина, одетый в серое.

Мужчина обернулся, посмотрел и спокойно пошел дальше. Тем лучше. А случилось здесь вот что: Мира побежала, видимо, чем-то напуганная, попала ногой в щель между камнями, упала, сломала ногу и потеряла сознание от болевого шока и потери крови. Открытый перелом голени. Сломаны обе кости и обломок проткнул кожу.

Ничего хорошего, с учетом того, что до ближайшей больницы два дня пути. Что ее напугало?

Он откатил каменный блок и начал вытаскивать сломанную ногу. Мира открыла глаза и вскрикнула. Сейчас ее била крупная дрожь. Она стонала с каким-то щенячьим повизгиванием. Ее кожа стала совсем белой.

– Тихо-тихо-тихо, – прошептал он, – теперь все будет хорошо. Сейчас наложим жгут.

Он снял рубашку и поискал глазами что-нибудь, что могло бы сойти за шину.

Ничего пригодного не было.

– Она разговаривает, – сказала Мира.

– Хорошо, хорошо. Надо бы сразу сделать шину, но, кажется, нам лучше побыстрее отсюда убираться. Мне не нравятся те дяденьки, которые уже показывают в нашу сторону. Только не поворачивайся, не надо. Сейчас будет немного больно.

– Она разговаривает, – повторила Мира.

– Кто?

– Эта ваша уродка с длинными руками. Я обернулась и успела увидеть, что у нее нормальные глаза. Нормальные! Как у умного человека. Она поняла, что я ее увидела и приказала мне идти вперед. Она притворяется!

– Этого не может быть. Она родилась две недели назад. Я наблюдал ее все это время. Каждый день и почти каждую ночь. Я сканировал ее мозг. Этот мозг пуст как пустой холодильник. Она не может разговаривать или приказывать.

– Она разговаривает.

– Хорошо, разберемся.

Он взял девочку на руки и пошел по дорожке. Потеря крови. Скорее всего, небольшая. В холодильнике есть запасы сыворотки. Есть и сухой концентрат искуссвенных эритроцитов. Есть даже искусственная кровь. Голубовато-зеленая, вязкая, с запахом моря – в ней вообще нет никаких клеток, лишь вещество, способное связывать кислород и образовывать тромбы. Все это хорошо, и плохо лишь то, что приходится полагаться на собственные силы. А помощь профессионального тавматолога или хирурга не помешала бы, не помешала бы совсем.


Современная техника может многое. Раньше люди не заботились о простых вещах. Раньше совершенстовалось лишь сложное – автомобили, самолеты, военные системы. И никто не успевал подумать о малом, например, никто не додумался даже о такой простой вещи, как поверхностно-активная ложка, не проливающая суп.

Такую ложку можно даже переворачивать и суп не разольется. Никто не додумался до абсолютного клея, который склеивает все и максимально прочно, никто не додумался до лазерного лезвия, которое абсолютно аккуратно разрезает все – так аккуратно, что можно склеить абсолютным клем, снова разрезать, снова склеить, и так много раз, но не останется никаких швов. И лезвие, и клей, и ложка сейчас доступны всем, но были невероятны еще каких-нибудь двадцать лет назад. Но такие мелочи, когда их много, очень расширяют наши возможности.

Хотя среди них не было ни одного врача или специалиста по анатомии человека, имелся блок-скальпель, который имел прямой выход на вриск и, через вриск, читал протоколы нескольких миллионов успешных оперций. Этот скальпель блокировал ошибочные движения руки хирурга. Впрочем, Гектор прекрасно оперировал животных, а Катя была отличным, и к тому же хладнокровным, ассистентом. Никаких эмоций, только дело. Оказалось, что кость растрескалась в нескольких местах; было несколько отдельных мелких осколков. В клинике такие переломы оперируют с помощью робота-микрохирурга: этакая рабочая пчела, которая внедряется в рану и долго работает там, наводя идеальный порядок и чистоту, почти не нарушая целостность тканей. Сейчас приходилось работать вручную.

Кровопотеря оказалась значительной и пришлось переливать искусственную кровь.

– Когда она проснется? – спросила Катя.

– Не раньше, чем через два дня. Но не знаю, так по теории. За это время регенеранты уже нарастят костную мозоль.

– А капельница?

Капельница, подающая раствор регенеранта, была вставлена прямо в кость.

– Капельницу снимем через неделю. Это если не будет заражения.

– А если будет?

– Если будет сепсис, мы сами не справимся. Я смогу поддерживать ее состояние стабильным еще недели две.

– Потом?

– Потом или больница, или ей станет хуже. Рана была очень грязной, а там, где она упала, было полно всякого мусора. Там могла быть любая инфекция. Много грязи – это первое, что бросилось мне в глаза. Поразительно много грязи. Эти люди совсем не умеют за собой убирать.

– Но вы же обработали рану?

– Не сразу. В кровь могли попасть сразу несколько штаммов бактерий. Они начнут размножаться и некоторое время не будут проявлять себя. Но, когда их станет слишком много, они начнут отравлять весь организм токсинами. Если иммунная система не справится с этим сразу, то она уже не справится никогда.

– А как же антибиотики?

– Хороший вопрос. Если бы мы были дома, я бы не волновался. С появлением первого атибиотика, давным-давно, началась война между лекарствами и микробами.

Микробы совершенствовали способы защиты, а человек совершенствовал свои лекарства. Каждый год появлялись новые бактерии и каждый год появлялись новые разновидности антибиотиков. Те антибиотики, которые есть у нас, убивают бактерий четвертого десятилетия двадцать первого века. Только этих и никаких других. Но здесь, в этой глуши, могли сохраниться несовременные бактерии, двадцати или тридцатилетней давности. И против них наши лекарства бессильны.

– Как мы узнаем?

– Ну, как обычно. Скачки температуры, быстрый пульс, затрудненное дыхание, расстройства сознания. Но я думаю, что до этого не дойдет. А если и дойдет, мы успеем добраться до больницы. Не волнуйся, сегодня нам просто не повезло.


Настала ночь. Серега с Лориком резались в карты. Валин ушел к дочери и сидел с ней. Катя ему помогала. Гектор разжевал таблетку, заменяющую три часа сна. Таблетка имела приятный мятный вкус и от нее слегка немел язык. Он подождал, глядя на половинку луны в черном небе, подождал, пока веки перестанут опускаться. Когда луна перестала раздваиваться перед глазами, он закрыл двери фургона изнутри и включил вриск. Сразу задняя стена будто провалилась в кабинет шефа. Все как всегда: тот же стол, те же портреты вегетарианцев, та же рысь, спящая на столике. И необычно лишь открытое окно, сквозь которое доносится отчетливый треск цикад.

– Вам уже рассказали?

– Да. Но мне нужна ваша версия, – ответил шеф.

– Моя версия вам не понравится.

– Это бред. Мы деловые люди. Не надо меня злить. Отчего она побежала?

– Оттого, что клон заговорил.

– Что?

– Но я об этом пока никому не сказал.

– Правильно. Хотя это ничего не меняет. Даже если этот клон умет решать логарифмические уравнения двадцатого порядка. Это все равно ничего не меняет.

Кстати, что с ним?

– Но это невозможно, – сказал Гектор. – Клона мы вернули и привязали снаружи, на природе. Пусть порезвится, если это можно так назвать. Я проверял и до и после этого: клон не мог заговорить. У него пустой мозг.

– Ну и что с того, если он заговорил?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Я думаю, – сказал Гектор, – что с клоном все в порядке. Его мозг все так же пуст. Просто муравейник заметил ребенка и генерировал иллюзию, толкающую вперед. Мира слышала слова клона, и клон якобы приказывал ей идти и не останавливаться. ТОЛЬКО эти слова. Ничего больше. И она побежала прямо вперед. На самом деле никаких слов не было. Ничего не было, кроме иллюзии, фантома или миража – называйте это как угодно. Муравейник пытался затащить ее к себе. Она упала и сломала ногу. Нам очень повезло, что она всего лишь сломала ногу. Если бы она побежала дальше, мы бы ее потеряли. Я знаю вашу теорию о том, что муравейник не тронет ребенка. Как видите, он тронул.

– Это только домыслы.

– У вас есть другие?

– Я подумаю.

– Здесь нечего думать. Никто из нас не сможет войти в муравейник.

Шеф молчал.

– Надо уходить, – сказал Гектор.

– Об этом не может быть и речи.


В два часа ночи его разбудил шум. Серега с Лориком поймали постороннего человека. По их словам выходило так, что он сам пытался войти в палатку. Его связали, пристегнули к ножке кровати и пошли обследовать местность. На дне овражка была полоска из песка: там после каждого дождя протекал ручей. На песке Серега с Лориком нашли немало следов, чужих следов. Чужие люди были обуты во что попало, только не в современную удобную обувь. Это были муравьи.

Но когда они вернулись в палатку, пойманный муравей уже умер. Они притащили тело в фургон.

– Интересно, отчего он сдохнул? – спросил Лорик. – Надо разрезать.

– Я же не паталогоанатом, – ответил Гектор. – но сразу могу сказать, что тело слишком быстро разлагается. Вот это вот называется трупными пятнами; на теле обычного человека они не могли появиться так быстро. Еще странно то, что волосы выпадают клочьями.

Он попробовал просканировать память: если это сделать сразу же после смерти, кое-что можно успеть вытянуть. Сканирование ничего не дало, мозг снова оказался пуст. В фургоне был большой холодильник и тело положили туда, на всякий случай. И только после этого вспомнили о клоне.

– Я пристегнул ее стальным тросиком, – сказал Серега. – Она никуда не денется.

– Тросик можно перекусить.

– Не-а. На этот случай там внутри полиборазоновая нить, которую ничем не перекусишь.

– А если они спилили дерево? – предположил Лорик.

– Пошли проверим. Если бы они пилили дерево, я бы услышал.

И они пошли через ночной лес, присвечивая фонариком. Фонарик выхватывал из тьмы пятнышко песчаной дорожки, со многими следами на нем, включая следы босых ног. Дважды на дорожке кто-то испражнился. Муравьев было много и все они неслышно сновали где-то поблизости.


Но клона на месте не оказалось. Дерево стояло, неповрежденное. Тросик лежал здесь же. Замок на тросике был открыт.

Серега выругался и ударил дерево ногой.

– Что будем делать? Искать? Где искать?

– Этого я не понимаю, – сказал Лорик. – Замок. Смотрите на этот замок. Он открывается кодом, который меняется каждые тридцать секунд. Ни один человек не может знать этот код, если у него нет вриска. О-па! У них есть вриск.

– Откуда?

– Откуда я знаю откуда?

– А если они использовали наш?

– Если бы они входили в фургон, мы бы их сразу засекли. Их там не было. И они бы не смогли войти.

– А Катюха?

– Что?

– У нее же свой собственный наручный вриск. Кстати, где она?

– Спит.

– Ты уверен?

– Ну я к ней под одеяло не залазил.

– Ну так щас залезешь.

Они вернулись и принесли с собой тросик с замком.

– Что теперь делать? – спросил Лорик, – Шеф нас убьет. В прямом смысле слова.

– Пошли будить Катюху, – предложил Серега.

– Я думаю, что ее нет, – сказал Гектор. – Она уже в муравейнике. Муравьи слишком глупы, они не могли использовать вриск сами. Они ничего не знают о таких замках. Они вообще ничего не знают. Мы для них как инопланетяне. Вдобавок, они не умнее животных.

– Но они могут нас заразить, – заметил Лорик. – Значит, они заразили ее и она сама открыла замок. А потом ушла к ним. Логично?


– Она погибнет.

– Нет, – ответил шеф.

– Не надо было этого делать.

– Она ребенок, а муравейник не тронет ребенка.

– Все это ерунда, – сказал Гектор, – извините за выражение, но мне уже не нравится это вонючее дело. Я не хочу иметь дело с сумасшедшими. Я сказал вам, что муравейник напал на ребенка. Напал! Это было совершенно ясно.

Мира лишь чудом не погибла. А теперь вы послали туда свою дочь. Зачем вам это нужно? Она же не вернется оттуда живой. Что вы ей сказали?

– Я сказал, что осталось мало времени и все нужно сделать сегодня ночью. Я сказал, что, если Мира не может идти, должен идти кто-то другой. Я сказал ей, что муравейник не тронет ребенка. Она согласилась. Она взяла клона и пошла. У нее есть вриск, поэтому я вижу все, что там происходит. Сейчас она уже внутри.

Пока все в порядке.

– Пока? Вы послали ее на смерть.

– Она в стелс-костюме. У нее есть оружие и она умеет стрелять. Кроме того, у нее отличные нервы.

– У нее пистолет?

– Нет. Темпоральный шокер.

– Что? У нас был шокер?

– Это нужно закончить, – сказал шеф. – Я посвятил этому всю жизнь. Я много раз пытался это сделать, я потерял друзей, я сидел в тюрьмах, я работал как раб, я сделал столько, что вам не сделать и за три жизни. Я организовал эту лабораторию. Я все это делал ради сегодняшнего дня. Через шесть часов наступает последний срок. Кто-то должен был пойти, иначе было бы слишком поздно. Я не мог послать никого из взрослых, поэтому я послал ее.

– У вас что, двести дочерей? – сказал Гектор, – кажется, этот разговор бесполезен. Вы точно такой же муравей, как и они.

– Как?

– Они обычные люди, лишь доведенные до отупения одним единственным стремлением. Они служат своей муравьихе. Вы так же тупо служите своей идее-фикс. Своей идее-наезднику. Это небольшая разница. С этой минуты я на вас не работаю.

– Скатертью дорога.

– Нет, я останусь здесь и попытаюсь ее спасти. Но я сделаю это по собственной воле, а не по вашему приказу.

– Вы ничего не можете сделать сейчас, – сказал шеф. – Она или вернется или не вернется. В любом случае ждать осталось недолго.

– Это слова чудовища, а не отца.

– Я в своей жизни много видел, – сказал шеф, – много такого, о чем такие как вы даже подумать не могут. То, что я делаю сейчас, правильно. Потому что жертва нескольких человек может спасти тысячи или миллионы. Вы скажете, что люди это не фигурки на шахматной доске, и нельзя обменивать их одна на другую, нельзя делать размен или жертвовать ферзя. Я все это знаю, я думал об этом. Но другого выхода нет, я испробовал все остальные возможности, я потратил на это две трети своей жизни. Либо люди уничтожат муравейник, либо со временем муравейник уничтожит людей. Муравейник это всего лишь болезнь, форма психической болезни, которую вызывает некоторый паразитический червь. Этот червь расползается среди нас. Пока еще эта болезнь не распространилась. Или распространилась только в легкой форме. Но я не знаю, что мы будем делать, если муравейники начнут расти на каждой улице.


То, что шеф называл червем, наверняка выглядело как-то иначе. Неизвестно как. Известно лишь то, что паразит был в небольшом коконе, около сорока сантиметров длиной. Кокон белого цвета, напоминает вытянутое яйцо. Именно это яйцо и нужно было раздобыть.

Пока они были снаружи муравейника, клон плелся сзади и тихонько бубнил что-то. Но как только они зашли за стену, клон начал волноваться. Когда они дошли до первого домика, клон уже волновался очень сильно. Длиннорукая женщина, казалось, не знала, что ей делать. До сих пор она прижимала к себе продолговатый кокон, обернутый в светлую материю. Сейчас она уселась и положила кокон на землю. Катя включила связь.

– Ну, как настроение? – спросил шеф.

– Пока страшновато. Видишь, твоя матка тоже волнуется. Даже положила эту штуку на землю. Что теперь?

– Значит, все отлично. Это на самом деле не матка. Это существо, охраняющее кокон. Ее зовут Нана. Когда-то она была моей подругой.

– Ты хочешь сказать «сексуальным партнером»? Я уже большая девочка, можешь не стесняться.

– Просто подругой. Мы попали в муравейник в тот момент, когда паразит начал размножаться. Паразит не может питать сам себя и заботиться сам о себе, у него нет никаких способов передвижения, нет ни лап, ни хвоста, ни крючков, ни клешней. Он не может добывать себе пищу. Поэтому он делает из человека, из одного человека, питательное и охраняющее устройство. Человек берет его на руки и прижимает к груди. Человек чувствует любовь, искреннюю, очень сильную, большую, чем любовь к своему ребенку, большую, чем любовь к богу. Паразит присасывается к телу человека и питается этим телом так же, как ребенок питается материнским молоком. Может быть, для роли питательного агрегата лучше подходит женщина.

– Ты хочешь сказать, что эта гадость питается молоком ее груди?

– Вполне возможно. Потому что женщина при этом не погибает.

– А если она состарится и молока не будет?

– Каждые тридцать шесть лет он выбрасывает ее и находит кого-нибудь другого. Единственное, что надо этой женщине – это держать у своей груди кокон.

– Да, но посмотри. Клон положил кокон на землю. Она уже не хочет его прижимать.

– Потому что кокон не настоящий, – ответил шеф, – как только она родилась, мы ей подсунули имитацию. Пока муравейник был далеко, имитация годилась. Сейчас этот клон чувствует зов настоящего паразита и кукла ему больше не нужна.

– А мне?

– Тебе нужна. Мы же собираемся сделать подмену.

– Сейчас я подумала, – сказала Катя, – подумала об этой твоей просто подруге, которая до сих пор кормит паразита и любит его больше, чем ребенка или бога. Может быть, она сейчас счастлива. И все это время тоже была счастлива. А ты представляешь, что с ней будет, когда мы оторвем паразита? Она умрет от горя.

– Не надо перекручивать. Тогда можно назвать счастливыми и всех здешних людей.

– Может быть. Людям ведь свойственно собираться в муравейники, отдавать за муравейник жизнь и чувствовать себя при этом счастливыми. Разве не так?

Большерукий клон сидел и мычал. Огромная доза успокоительного делала существо слабым и относительно безопасным. Успокоительное автоматически подавалось в шейную артерию через катетер. Как только пульс, давление и КГР перехлестывали через определенный предел, устройство влючалось и за несколько секунд успокаивало клона.

Катя взяла кокон, отвернула материю и вытащила пробку. Когда воздух вышел, она свернула надувной предмет, разгладила и положила в рюкзак.

– Пошли, – сказала она.

Клон уже понимал некоторые слова.


Серега с Лориком играли в карты.

– Что-то я не пойму, – сказал Лорик. – У нас козырь бубны или черви?

– Не помню, – ответил Серега.

– О, ты смотри, правда? Еще ни разу не было, чтоб мы вдвоем забыли козырь.

Вроде и не пили, только чуть-чуть. Подожди, а это валет или туз?

– Где?

– Вот. Похожий на голую бабу.

– Нет, это король, – ответил Серега. – ты что, с ума сошел? На нем сто кило одежды.

– Темно, я плохо вижу, – ответил Лорик. – Толстый, как баба.

– Эй, – позвал Серега. – Очнись.

– Очнись, – тупо повторил Лорик.

– Э, мне это не нравится. Сколько будет дважды два?

– А что такое «дважды два»?

– Ты притворяешься? Пацан, ты кажется, уже заразился. Этот мертвяк, которого нам подсунули, он наверно, был заразный. Ты заболел, мужик.

– Кто, я?

– Ну не я же. Посиди так аккуратненько, я сейчас прийду.

– Не буду, – ответил Лорик и встал возле выхода из палатки.

– Э, мы же друзья. Не надо буянить. Молодец, хороший мальчик. Дай мне уйти.

– Никто отсюда не уйдет, – ответил Лорик. Мы пойдем вместе.

Он откинул крышку ящика и достал атоматическое охотничье ружье.

– Хорошо, пойдем вместе, – согласился Серега. – Может быть, сначала нам поспать? Ой.

– Что случилось? – спосил Лорик.

– Я забыл, как зовут мою маму.

– Что такое «мама»?

– Это такой человек.

– Полезный?

– Да, очень.

– Тогда надо взять его с собой. Где он?

– Это не мужчина, а женщина.

– Ты уверен? – спросил Лорик.

– Нет, не знаю. Какая разница? Пойдем. Женщина нам точно не нужна.

Они взяли оружие, столько, сколько могли унести, и вышли из палатки. Они пошли в сторону муравейника, который неодолимо тянул их к себе, который звал их, который теперь заменил им все, что было важного в жизни: карты, водку, женщин и родную мать.


За стеной было довольно много домиков, около десятка, все одноэтажные и кирпичные. Несколько домиков уже развалились; у одного провалилась крыша. Везде расли деревья, иногда прямо посреди дорожек, причем дорожки были присыпаны песком. Песок Катя видела, потому что столбы с электрофонарями давали тусклый, но все же достаточный свет. Возле каждого фонаря вились мерцающие шары мошек, каждая размером со снежинку. Катя вспомнила рассказы отца о комарах – нет, это не комары, подумала она, потому что комары уничтожены уже во всех местах планеты. Место выглядело относительно прилично; было даже несколько деревянных столов для игры в настольный теннис и воллейбольная рваная сетка на железных опорах. Клон тянул к самому большому зданию, которое, возможно, было столовой. У столовой, прямо на асфальте, стоял старый стол для бильярда. Над ним нависал черный клен, подстриженный шариком, по моде начала столетия.

В этот момент случилось что-то, чему она не могла найти объяснения. Она будто заснула на ходу. Она закрыла глаза и почувствоввала, что не может их открыть. Чем дольше она стояла, тем глубже проваливалась куда-то: в колодец спокойствия, удовлетворения, расслабления, тишины – понимая при этом, что пришел конец и приветствуя этот конец. Так чувствует себя человек, навсегда засыпающий в снегу. Но она проснулась, проснулась, потому что клон дернул поводок. Во сне она прошла несколько шагов. Сейчас она стояла уже у самых дверей. Она нажала ладонью, ощутив множество покоробившихся слоев старой краски, и дверь открылась.

Но она боялась входить. Она обернулась и посмотрела на полную луну. На фоне лунного диска медленно перемещался светлый наклонный отрезок самолетного следа – и это вдруг успокоило ее. «Мы живем в двадцать первом веке, – сказала она себе, – стыдно боятся темноты.»

Но внутри было не так темно, как она предполагала. Просторный зал действительно оказался столовой. У стойки накренилась гора подносов. Большое окно выдачи освещалось четырьмя свечами, причем две свечи почти догорели. Катя впервые видела столь древний предмет – настоящую свечу. Огонь завораживал бесконечным движением, огонь был непостижим, как любая бесконечность. В такт с качаниями огня по потолку двигались черные тени ребристых стальных опор. Резко пахло чем-то паленым. У окошка стояла женщина-муравей с поварешкой. Женщина спала стоя.

Катя пошла к окну, чтобы поближе разглядеть свечи. Ее нога наткнулась в темноте на что-то громко гремящее, может быть, на поднос, брошенный на пол.

Женщина-муравей открыла глаза. Она не удивилась.

– У вас есть талончик? – спросила она. – С первого числа выдают новые талончики. Особенно на колбасу.

– На улице луна, – ответила Катя.

– Не забудь вытереть за собой столик.

– Вы совсем ничего не понимаете?

– Сейчас утро или вечер? – спросила женщина.

– Не знаю. Больше похоже на ночь.

– Тогда тебе придется подождать, – сказала женщина и ушла от окна.

Катя подождала минутку, но она не вернулась. Включился вриск.

– Ты слышал? – спросила она отца.

– Конечно. Сейчас самое время. Они уже начинают отмирать. Они теряют ориентацию. Но они еще не стали агрессивны. Два или три часа у тебя еще есть.

– Куда мне идти?

– Туда, куда потянет клон. Он будет идти в сторону кокона. Для него нет других направлений.

Катя обернулась на клона, тычущегося в стену.

– Кажется, мой компас сам не знает куда идти. То есть, нет, там, кажется, дверь. Надеваю инфракрасные очки, фонариком пользоваться слишком опасно.

Или хлопотно. Не хочу больше с ними разговаривать.

Она надела очки, закрывающие всю верхнюю половину лица. Очки были связаны с вриском и на маленьком квадратике слева она впродолжала видеть знакомую картинку: отца в кабинете, портреты вегетарианцев за его спиной и рысь, спящую на столике.


Она просидела в этом подвале тридцать шесть лет. Здесь не было света и ее глаза почти разучились видеть. Одной рукой она прижимала к груди младенца, в то время как другая жила своей скучной жизнью: сгребала кучки из пыли, собирала паутину по стенам, выкладывала полосочки из маленьких камешков. Рука отламывала ногтями мелкие щепочки от деревянных предметов, потом разламывала их на еще более мелкие, а потом пыталась разломить снова. За три с половиной десятилетия рука раскрошила всю древесину в радиусе двух метров, а древесные остатки образовали мягкую подстилку. Раз или два в сутки она вставала со своего места, чтобы взять еду, принесенную неизвестно кем. Ее устраивала такая жизнь, она согласилась бы прожить так еще сто тысяч лет, но так ведь не бывает. Все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться. Сейчас она чувствовала, что приближается конец ее счастью. Ее младенец оставался таким же маленьким и плотно запеленанным, но, не смотря на это, он уже стал взрослым. Скоро он уйдет и оставит свою бедную мать одну. Наверное так и должно быть, дети должны взрослеть, а матери должны плакать.

Она сохранила память. Она хорошо помнила свое детство, помнила друзей и родителей, помнила город, в котором когда-то жила. Память об этом оставалась четкой, но какой-то нереальной, как будто воспоминание о странном сне. Она помнила и тот день, когда она встретила своего младенца. Она вошла в подвал и взруг услышала зов. Она пошла на этот зов и увидела лежащего без присмотра прекрасного беленького ребеночка, беленького как простыня. Беленького и кругленького, как надувной шарик. Она взяла его на руки и поняла, что больше ей ничего не надо в жизни. Если бы ей сказали, что с того дня прошло тридцать шесть лет, она бы поверила. Если бы сказали, что прошло тридцать шесть дней или триста шестьдесят лет – поверила бы тоже. Здесь время не шло. Здесь время ничего не значило.

Вдруг она услышала, что кто-то направляется к двери. За долгие годы у нее развился прекрасный и точный слух. Она привыкла вслушиваться в шаги и узнавать по походке не только людей, но даже о их настроении, о том, что они несут в руках, о том, что они собираются сделать. Ее слух различал детали походки так же легко, как слух хорошего музыканта различает ноты. Сейчас она была удивлена.

Это были шаги незнакомца. Точнее, двух незнакомых людей. Один из людей большой и тяжелый, второй маленький. Скорее всего, это женские шаги или шаги ребенка.

Ее вторая рука вытянулась вперед и растопырила длинные пальцы, по двадцать сантиметров каждый, пальцы, которые без труда отковыривали кусочки от дубовой столешницы. Если кто-то чужой войдет сюда, эта рука сумеет защитить младенца.

Потом она увидела человека со странным лицом: нижняя часть лица была женской или детской, зато верхняя казалась стеклянной или пластмассовой. Она зарычала. Это было мало похоже на рык льва, но звучало вполне угрожающе. Она ощущала, как медленно вибрирует звук в глубине ее горла.

– Тише, тише, – сказала стекляннолицая и направила вперед предмет, похожий на пистолет.

7

– Убийствами займется полиция, – сказал Реник, – нас пока интересует создание киборга.

– Это одно и то же, – возразила Барбара.

Еще вчера она вошла в эту комнату гордая, как королева. Она имела слишком много денег и искренне считала, что деньги могут все. По крайней мере, на хорошие деньги можно нанять хорошего адвоката, думала она. Но ни один приличный адвокат не станет защищать человека, построившего киборга. Это серьезнейшее генетическое преступление классифицировалось как преступление против человеческой природы.

– Нет, это не одно и то же, – ответил Реник. За серийные убийства вы получите свои восемь лет, а за генетическое преступление – еще восемь. Вы знаете, что это означает?

– Шестнадцать лет.

– Нет. Никто не станет держать вас в тюрьме целых шестнадцать лет, это слишком дорого обойдется государству. Дольше восьми никто не сидит. Остальные восемь заменят темпоральным шоком. Или все шестнадцать, если вы того захотите.

Темпоральный шок был изобретен учеными довольно давно. Люди всегда стремились продлить свою жизнь. В начале века бытовала теория, согласно которой в каждой клетке нашего тела есть программа, определяющая, сколько раз клетка будет делиться. Как только эта цифра достигнута, клетка перестает делиться и человек умирает. Считалось, что эта программа записана в теломере – особенном молекулярном образовании на конце молекулы ДНК. Многие лаборатории в начале века были заняты этим – пытались переписать программу так, чтобы клетка смогла делиться до бесконечности. В основном, они экспериментировали на животных.

Результат, впрочем, получился обратным: любое изменение программы вызывало не омоложение организма, а его старение.

Вскоре ученые научились старить подопытное животное очень точно – на любое количество дней, месяцев или лет. Но ничто не могло сделать животное моложе. Так был изобретен темпоральный шок – шок, который старил, который отбирал годы жизни. Впрочем, темпоральный шок нашел применение в медицине – он быстро заживлял раны и шрамы.

Закон о темпоральном шоке был принят в большинстве стран. Тюрьмы всегда и везде были переполнены, а содержание в тюрьмах не только унижало человека, но и воспитывало в нем преступные наклонности. Когда человек, отсидевший большой срок, выходил на волю, он обычно становился гораздо опаснее для общества и людей. В тюрьме он заводил преступные связи, вырабатывал преступные привычки, учился жить преступной жизнью. Кроме того, длительное содержание в тюрьме влетало в копеечку. После принятия закона о темпоральном шоке, каждому, получившему больше года, предлагали выбор: тюрьма или темпоральный шок. Восемь лет тюрьмы заменялись шестнадцатью годами темпорального шока. Вместо того, чтобы отсиживать восемь лет, человек мог просто сразу состариться на шестнадцать, отсидеть три «дисциплинарных» месяца и выйти на свободу. Причем выбор всегда был добровольным.

– Сейчас вам сорок один, – продолжал Реник, – после исполнения приговора станет семьдесят три. Или шестьдесят пять, если вы решите все же восемь отсидеть в тюрьме.

– Я не хочу в тюрьму. Я бы могла…

– Если вы мне предложите взятку в сорок миллионов долларов, я все равно ничего не смогу сделать.

– У меня больше никогда не будет мужчины?

– Разве что кто-то соблазнится дряхлой старушкой с сорока миллионами.

Обязательно соблазнится.

– Это не то. Я хочу мужчину сейчас. По-настоящему и в последний раз.

– Вам так нравятся мужчины?

– Я их ненавижу, – сказала Барбара, – я их так ненавижу, что эта ненависть внутри меня как будто расплавленный металл. Мужчины создали это мир для себя, они управляют в нем, а нам всего лишь позволяют здесь жить. Мы всегда были мужскими рабынями, рабынями этого подлого, жестокого и самодовольного зверя – мужчины. Но когда-нибудь все изменится.

– Вот как? – ухмыльнулся Реник. – Изменится?

– Конечно. Я организовала общество свободных женщин – общество ревностных борцов за женское дело. Сейчас членский билет РБЗЖД имеют двести три человека, причем трое из них – мужчины. Но наши мужчины не похожи на вас. Это общество растет. Новые женщины звонят нам каждый день. Но мы не берем кого попало. Мы хотим, чтобы каждая доказала свою верность делом.

– Вы зарегестрированы? – спросил Реник.

– Нет пока.

– Тогда это имеет не больше значения, чем девичья вечеринка.


Реник сидел на скамейке в сквере. Современные психологи доказали, что продуктивно думать наш мозг может только на лоне природы. Хорошо отдыхать – тоже. Поэтому современные города наполовину состояли из парков, скверов и садов. Университетские городки – вообще на три четверти. Обучение старались вести на свежем воздухе. Деловые люди заключали сделки не в барах, ресторанах или отвратительно ненатуральных офисах, а в парках, под аккомпанимент тихого шелеста листьев. Для этого ставились специальные столики, обычно в окружении зонтичных рябин, согнутых под тяжестью огромных гроздьев. Итак, Реник сидел в сквере.

По аллейке шла демонстрация детей с зелеными флажками. Детки были совсем маленькими, трех или четырехлетними. Они шли с серьезными лицами, подняв флажки над головой. Девочки махали флажками, изображая танец. Очередная детская демонстрация в поддержку экологии. Воспитатели, одетые в зеленую форму, несут плакат: «Нет вырубке лесов Амазонии! Смерть поджигателям леса!»

А быстро же они откликнулись, – подумал Реник. – детские сады всегда первыми исполняют просьбы государства, порой еще до того, как эти просьбы прозвучат. Только три дня назад в Амазонии ликвидировали банду, которая делала вырубки, продавала натуральную древесину, и маскировала оставшиеся поляны с помощью огня. В современном мире это дикое преступление. И детки уже это понимают. Молодцы.

Реник пришел в сквер, чтобы подумать о танцующих людях. Большой город уже полон слухами. Город просыпается, город теряет покой. Каждый день ловят одного или двух танцующих. Но почему «ловят»? – находят. Сейчас их уже не доставляют в генетическую полицию – их везут прямым ходом в четырнадцатую больницу, в закрытое отделение, передназначенное для жертв генетических терактов. Больше недели танцующие не живут. Их конечности продолжают дергаться до последних минут. И уже в эти последние минуты сквозь кожу их тел начинают пробиваться первые ростки растения-убийцы. Сколько из нас заражено? Каждый сотый? Каждый десятый? Каждый? Никто не знает ответа.

Но заражен не только город. Новой болезнью заражены все города и все страны. Одного танцующего обнаружили в антарктических поселениях и двух – на лунной станции «Селениус-4». В каждом большом городе, на каждом континенте, каждый день появляются танцующие люди. Если эпидемия будет идти с такой скоростью, то через несколько лет вымрут все. И что особенно странно и ужасно – болезнь охватила человечество РАВНОМЕРНО – значит, источник болезни есть в любом месте планеты. Значит, спрятаться негде.

Пока эта информация держится в секрете. Но прийдет время – и она просочится. Тогда начнется паника. Впрочем, служба психологического контроля наверняка изобретет простую и понятную дезинформацию, чтобы успокоить население.

Скорее всего, до включения МПК дело не дойдет.

Излучатели МПК – массовой психологической коррекции – стояли во всех больших городах. Такие же излучатели имелись на некоторых стационарных спутниках первого кольца. МПК позволяли предотвращать революции, бунты и стихийные народные движения типа паники. При включении МПК люди мгновенно успокаивались, начинали зевать и расходились по домам. За последнее десятилетие МПК применялись всего четыре раза, в Азии.

Реник вспомнил первую жертву растения-убийцы. Тело того человека уже увезли для серьезного исследования. В последний день стебли, растущие из тела, были более чем метровой длины. Большинство стеблей засохли, оставшиеся имели попарно чередующиеся маленькие листья в форме сердца. Мясистые глянцевые листья, светлые с нижней стороны. Если это действительно растение, то оно вскоре зацветет и принесет плоды.

Вдруг Реник услышал гул. Гул был таким низким, что был слышим не ушами, а ощущался всем телом. Гул перешел в вибрацию. Реник увидел, как полотно дороги за полосой деревьев вспучивается, покрывается трещинами – так, будто кто-то надувает землю изнутри. Рефлексы сработали мгновенно: в ту же секунду Реник лежал под скамейкой, прикрывая голову руками. За его спиной прогремел взрыв и что-то очень тяжелое пролетело над его головой. За этим последовал дождь из камней и земли.


После двух недель безуспешных стараний Анна поняла, что выдохлась. Все идеи были исчерпаны, сил вообще не осталось. Она почти не спала и ей уже начинало казаться, что ее голову накачали воздухом, как мяч. Она ничего не могла поделать с микротанцорами. У нее не было ключа.

Она срезала и распечатала свежую ягоду королевского мандариниса. Дольки мандариниса хватило на завтрак. Мандаринис был удобным комнатным цитрусом, который давал плоды величиной с большой арбуз. При этом размеры самого дерева не превышали полуметра; плоды обычно лежали на земле. Позавтракав, она посмотрела диск Мохо-Мари. Она все еще не решилась. Когда диск закончился, она покормила домашных зверушек: двоякодышащих рыбок, двух микрокошек, каждая по пять сантиметров в холке, ласкового двухголового крокодильчика, микрообезьянку Чиру, с системой мэджик-грип на ладошках. Обезьянка могла бегать по любым поверхностям, не падая. Потом она полила движущуюся лиану, которая всегда поворачивала листья к теплу ее ладоней.

Тогда она приняла решение. Если она не может справиться сама, то придется связаться с Шандором Бофором, тем самым биоинженером из Венгрии, который изобрел эту пакость, микротанцоров. Возможно, он не откажется с ней поговорить, особенно, если она гарантирует секретность переговоров. Но для этого потребуется войти в главную сеть.

Современный мир пользовался несколькими информационными сетями. Во-первых, имелись небольшие локальные сети и интернет, оставшиеся еще с прошлого столетия.

Эти сети, в принципе, почти не изменились, только стали удобнее и шире. К ним можно было подключиться в любой момент через вриск, компьютер или, если достаточно звукового общения, просто подняв телефонную трубку. Во-вторых, была большая сеть, имеющая громадные, трудно вообразимые информационные или вычислительные ресурсы. Эти ресурсы позволяли делать почти все. Например, вы могли задать большой сети вопрос: «Любила ли Жанна Д'Арк сдобные булочки? – и сеть мгновенно выдавала вам увлекательный и совершенно достоверный рассказ на эту тему, показывала фильм, писала статью, предоставляла доказательства или даже распечатывала роман, в котором любовь великой девы к булочкам была главной пружиной сюжета. Роман писался за доли секунды. В принципе, сеть могла написать и оперу – ей было все равно. Большая сеть могла и многое другое. Ее ресурсы, на самом деле, в сотни раз превосходили потребности нормального человека.

Но, кроме этого, была еще и главная сеть.

Главная сеть располагалась глубоко под землей; все городские терминалы находились значительно глубже станций метрополитена. Главная сеть не требовала обслуживания, человеческого обслуживания – она обслуживала сама себя. Никто не знал, чем она занималась и для чего строилась, расширяясь с каждым годом.

Главная сеть имела собственные пути и цели, уже давно недоступные человеческому уму. Иногда в вашей комнате звонил телефон и, подняв трубку, вы слышали голос главной сети. Она вас просила сделать то-то и то-то. Если вы делали это, на вас счет поступала неплохая сумма, если не делали – ничего не происходило. Ее просьбы были нелогичны и, зачастую, просто смешны. Всегда легко выполнимы.

Анна спустилась на эскалаторе на нижнюю платформу. В принципе, это место мало чем отличалось от обычной станции метро – разве что платформа была совсем узкой, метра четыре, и будто обрезанной с одного конца. Серый, будто цементный свет, льющийся с потолка, действовал на нервы. Было в этом свете нечто нечеловеческое, даже не-потусторонее, противоположное всякой природе света.

Посадочная площадка для тех, кому нужен терминал. Все здесь уже контролировалось главной сетью.

Главная сеть не задавала вопросов; она все знала заранее. Кроме Анны на платформе стояли человек шесть. Вскоре подошел поезд из двух коротеньких вагонов на магнитной или еще какой-нибудь подушке. Вагоны плавно подкатили и открыли широкие двери – и внутри них был все тот же цементный свет.

Двухминутное путешествие – и Анна оказалась в сводчатом зале третьего терминала.

Пустой столик с экраном уже ждал ее. Несколько десятков человеческих тел, подключенных к сети, лежали, погруженные в мягкие кресла.

Как только она села, включился экран. Сеть сама вызвала Шандора Бофора, хотя Анна и словом не обмолвилась о цели своего визита. Инженер оказался довольно молод, выглядел прохвостом и носил козлиную бородку. Кажется, он сидел в кафе и глядел на дождь.

– Я хочу поговорить о микротанцорах, – сказала Анна.

– О чем же еще? Надеюсь, дело важное.

– Иначе бы сеть не стала вас вызывать.

– Логично, – согласился Шандор.

Несмотря на то, что в кафе было еще человек десять, сеть все равно гарантировала секретность переговоров. Шандор мог говорить и слушать все, что угодно, его никто не слышал.

– Я заражена, – сказала она.

– Гриппом? Или поинтереснее?

– Микротанцорами. Я знаю, что это не ягода.

– Вы хотите жить? Глупый вопрос.

– Конечно.

– Не надо мне дерзить, – Шандор повернулся лицом к экрану и Анна увидела, какие у него темные, наглые, сумасшедшие глаза.

– Прошу прощения.

– Миллион двести тысяч. – сказал Шандор, – хотя я обычно прошу миллион. Ты меня рассердила, детка.

– Если у меня нет таких денег?

– Тогда я разрешаю тебе умереть.

Вдруг по экрану пошли полосы. Это продолжалось всего лишь долю секунды, но было так больно, будто ее ударили по глазам. Шандор тоже прижал веки кончиками пальцев. Что это было?

– Хе-хе, – сказал Шандор, – сбой в главной сети. Смешно, но так не бывает.

Конечно, он говорил на своем языке, но сеть успевала переводить и изменять мимику изображения.

– Сколько мне осталось?

– Ответ на этот вопрос стоит сто двадцать тысяч. Цена устраивает?

– Нет.

– Тогда до следующей встречи.

Экран выключился. Анна встала. Слева и справа от нее мягко подергивались тела, подключенные к главной сети. Эти люди могли не отключаться годами. Сеть умудрялась даже кормить их и удовлетворять естественные нужды. Эти тела давно стали придатками сети, которая использовала их мозг, давая взамен электронное наслаждение, не похожее ни на какое другое из наслаждений мира. Каждый подключенный был волен уйти, но никто не хотел уходить. Главная сеть, на самом деле, была одним громадным киборгом, объединившим миллионы человеческих сознаний, сливших их в одно нечеловеческое несознание. Киборгом, против которого бессильна вся полиция планеты.


Она вернулась домой. После общения с главной сетью всегда немного побаливает голова. Известное дело: сеть ничего не делает даром, каждый раз она пользуется нашим сознанием, каждый раз что-то берет и что-то добавляет в него.

Что именно – известно только ей самой.

Анна взяла спичечный коробок, достала спичку и тут же с ужасом отбосила ее. Спичка извивалась, как пиявка. Она продолжала извиваться и на полу. Анна присела на корточки, присматриваясь к этой штуке. С виду совсем обыкновенная.

Она высыпала все спички из коробка и смотрела, как они ползают по полу. Ничего, ничего. Скорее всего, это одна из обычных иллюзий, наведенных общением с сетью. Но все же страшновато. Она на всякий случай отошла подальше от деревянных червячков.

Зазвонил телефон.

– С вами говорит дежурный голос главной сети. Просим прощения за временные неудобства.

– Это?..

– Да, это сейчас пройдет. Вам нужно нарисовать на бумаге квадрат и сосредоточить взгляд на его центре.

– Большой квадрат?

– Это все равно.

Она нарисовала. Ручка отвратительно трепыхалась в ее пальцах. Анна бросила ручку на диван и та уползла под подушку.

– Я смотрю, – сказала она.

Нарисованный квадрат двигался, поворачивался, смещался, его стороны то раздувались, то втягивались, то начинали рябить.

– Медленно считайте до шести.

– Раз, два, три…

На счете «шесть» квадрат замер.

– Спасибо за сотрудничество, – проговорил дежурный голос.

– Это все?

– Нет. Обернитесь назад.

Анна обернулась и увидела уменьшенную копию себя самой. Маленькая Анна доставала себе самой до колена. Сходство было разительным.

– Это кукла? – спросила она.

– Это вы. Теперь осторожно коснитесь ее плеча. Постарайтесь не причинить ей боли.

– Хорошо.

Анна протянула руку и увидела, как маленькое существо тоже протягивает руку, тем же движением, так же осторожно и неуверенно тянется, будто видит что-то перед собой.

В тот момент, как ее пальцы коснулись ткани маленького платья, она ощутила огромную руку на своем плече. Она заорала и подскочила, как ужаленная. Еще какую-то долю секунды она видела громадные пальцы, тянувшиеся к ней сверху, потом наваждение исчезло. Все стало нормальным. Прошла даже головная боль.

Она снова взяла трубку.

– Это все, – сказал дежурный голос. – На ваш счет переведены шестьсот пятнадцать долларов. Просьба никому не рассказывать о том, что вы видели.


Взрыв прогремел одновременно на четырнадцати улицах города. Точнее, под ними. Об этом вриск сообщил сразу же, еще до того, как Реник перестал прикрывать голову руками.

Комиссар поднялся и огляделся. Все вокруг было засыпано грязью и мусором. В том месте, где еще недавно блестело и струилось перегретое солнцем полотно дороги, теперь зиял овраг, из которого вырывались языки пламени среди клубов черного, как смоль дыма. Несколько высоких деревьев упали и теперь лежали, перекрывая провал. Полоса раскаленного воздуха дрожала, и величественная панорама города позади нее казалась нереальной, будто нарисованной.

– Разрушено два дома, полтора километра дорог, один мост. Три моба раздавлено, – сообщил вриск.

– Что это было?

– Авария в главной сети.

– Это невозможно.

– Об этом сообщила главная сеть.

– Жертвы?

– Несколько сот раненых. Две тысячи деревьев. Часть зоопарка.

Уничтожено несколько клеток с копытными. Химического заражения нет. Самая крупная авария в городе за последние двадцать два года. Сеть сообщает, что повреждения будут восстановлены за два дня. Всем пострадавшим выплатят компенсацию.

Огонь, вырывающийся из провала, разгорался сильнее; он начинал реветь, всасывая воздух. Поднимался ветер. Город почти исчез за стеной пламени.

Город, столько лет казавшийся символом надежности, прочности, безопасности всех и каждого. Вот вспыхнула верхушка высокого тапиастра; огонь не поднимался, а тянулся в сторону, похожий на знамя – знамя новой наступающей эпохи, эпохи огня, боли и разрушения.


К вечеру пожары прекратились. Дороги временно восстановили, залив провалы быстро кристаллизующейся смолой. Но город, обычно оживленный вечерами, теперь как будто вымер. Люди прятались за плотными занавесками. Люди старались не выходить на улицы. Редкие прохожие время от времени поспешно перебегали дорогу под оглушающим сиянием больших фонарей и снова исчезали во тьме. Люди боялись, хотя и сами не знали чего. Люди слишком привыкли жить спокойно. Они разучились смотреть в лицо опасности.

После полуночи один за другим начали отключаться вриски. В два тридцать прекратилось телевизионное и радиовещание. В два сорок пять перестали работать телефоны. В три пятнадцать отключились все электросистемы, кроме нескольких автономных станций и город погрузился в пучину ночи.

В эту ночь мало кто спал. В кристально читом воздухе над городом звезды пылали страшно, как пожар. Небо было таким ясным, что четко просматривалась тонкая пунктирная полоска – цепочка спутников первого кольца.

А вокруг города притаился лес, черный, страшный и невидимый, лес, полный чудовищ, лес, ждущий своего часа, чтобы прорвать ослабевшую защиту и хлынуть всесметащей волной на живые беззащитные улицы – и тогда город превратися в мертвый город, в каменный скелет города, подобный рассыпавшемуся скелету колоссальной древней рептилии, и вместо людей войдут в двери быстрорастущие лианы, гекконы станут жить в холодильниках, а молодые стебли акаций будут порастать из пустых глазниц.

8

Они спустились в подвал. Судя по звуку ее шагов, подвал был большим.

Инфракрасный шлем ничего не показывал – ни одного живого существа, ни одного теплого предмета. Сейчас клон шел на поводке и тянул довольно уверено. Клон передвигался на четырех конечностях, скорее всего он ощупывал темноту перед собой и время от времени останавливался. Несколько раз Катя натыкалась на что-то, напоминающее мраморную колону. Под ногами было много пыли, пылью пропах и воздух – пылью и особенным ароматом помещения, в котором много лет не убирали. Плюс еще неопределенный кислый запах.

– Ничего не вижу, – сказала Катя, – но сейчас мы спускаемся еще ниже. Это не дом, а какой-то мусорник. Они всегда такие неаккуратные?

– Врядли, – ответил отец. – просто подходят их последние часы.

– Мы не опоздаем?

– Не должны. Когда войдешь, не подходи к ней близко. Стреляй сразу же, не жди. И целься в голову, не попади в кокон. После этого сразу забираешь его и уходишь.

– Почему ты не дал мне обычный пистолет с глушителем? Я умею стрелять.

Зачем такие сложности?

– Я не знаю, что будет, если они увидят ее тело с признаками насильственной смерти. Переключай шлем в квантовый режим.

– Мне и так нормально.

– Переключай.

– Ладно.

Она коснулась пальцем маленькой зеленой точки и шлем стал работать в режиме квантового усиления. Она увидела просторное помещение с невысоким потолком, подпираемым колонами. Вдалеке виднелась груда стульев. На полу лежало несколько пустых бутылок, стеклянных, из настоящего бутылочного стекла. Клон уже начинал спускаться по следующей лестнице.

Потом был лабиринт коридоров с небольшими подъемами и спусками. Кое-где горели неяркие лампочки. В одном из коридоров она увидела сидящего человека.

Это был толстый мужчина, в форме и с кобурой на бедре. Она включила стелс-костюм и ощутила тепловой импульс. Охранник увидел клона и поднялся на ноги. Он был высокого роста, но смотрел, как пьяный.

Стелс может защитить по-настоящему только от одного противника. Он определяет направление вражеского взгляда и рисует на своей поверхности в точности такую картину, какая видна за твоей спиной. Поэтому враг не видит тебя, хотя может увидеть твою тень. Если же врагов несколько и они смотрят с разных сторон, особенно спереди и сбоку, ты становишься хорошо видимым. Тогда стелс тебя не прячет, а всего лишь генерирует обманные оптические иллюзии. И это тоже неплохо.

Но сейчас охранник был один. Он стоял, глядя на клона с изумлением.

Наконец, он что-то промямлил.

– Угу-у, – ответил клон, не останавливаясь. Охранник отошел к деревянной стойке и стал набирать номер на обычном дисковом телефоне. Он набирал пальцем, как в каменном веке. И ничего хорошего это не предвещало.

Наконец, они вошли в нужную дверь. Настоящего сложного замка не было, так что лок-кодер оказался ненужен. Дверь запиралась с помощью каких-то больших винтов с рычагами. Катя впервые видела такую глупую систему. Она начала откручивать рычаги. Винты заскрипели, как несмазанные колеса. Она остановилась.

– Пап, я больше не могу.

– Не можешь открыть?

– Нет, мне жарко. Этот твой стелс барахлит и очень греется. Мне так жарко, что начинает стучать в голове. Я его выключу, иначе он меня поджарит.

– Он просто тебе великоват.

– Я понимаю, что он великоват и что поля зашкаливают, мне от этого не легче. Еще минута – и я сварюсь живьем, как рак в панцире.

Последняя фраза была таким же непристойным ругательством, как упоминание полового акта в двадцатом веке. Раков уже давно никто не варил живьем. Уже не осталось людей, способных на такое варварство.

– Хорошо, – согласился шеф. – Будь осторожна.

– Нет, не буду, тебе на зло. Мог бы посоветовать что-нибудь умнее.

Она выключила систему и расстегнулась. Теперь она была видна как на ладони.

Выключенный стелс имел цвет воронова крыла и отсвечивал синим блеском. К счастью, вриск хорошо контролировал любые движения за ее спиной. За спиной пока никого не было. По крайней мере, в ближайших тридцати шагах. Винты продолжали громко скрипеть.

Она вошла в темноту и снова включила квантовый режим. Она увидела комнату среднего размера, с металлическим столбом посредине. Прикованная цепью к столбу, сидела дниннорукая женщина. Женщина держала на руках кокон – тот самый кокон, ради которого все и затевалось.

– А что, если они тоже подсунут нам имитацию? – спросила она.

– Не думаю, – ответил шеф.

– Почем нет?

– Потому что твой клон привел тебя сюда. Он бы не стал так тянуть к подделке. Не волнуйся. Я все рассчитал и проиграл на компьютере все варианты развития событий. Стреляй, бери и уходи.

Она взяла шокер двумя руками, не выпуская поводок. Существо у столба угрожающе зарычало. Низкий, глубокий, вибрирующий рев.

– Тише, тише, – сказала она и подняла шокер на уровень глаз.


После того, как Серега с Лориком исчезли, в лагере осталось только двое людей. Была еще Мира, пока не очнувшаяся после операции. Валин сейчас сидел с нею. Гектор решил перенести оружие в фургон.

Ночной лес не был пуст. Со всех сторон слышались шорохи и тихие голоса.

Казалось, что за деревьями прячутся десятки людей. Может быть, и меньше, а может быть и больше – кто знает? Гектор вошел в палатку и и сразу увидел двоих.

Третий бросился на его сзади.

Гектор перебросил нападавшего через голову и пропустил отличный удар коленом в подбородок. Эти муравьи высоко прыгали и владели боевыми искусствами пошлого века. Посмотрим, что они сделают против современной техники боя.

Он перевернулся и перехватил в воздухе стальной прут, уже взлетавший над его головой. Потом ушел классическим бэк-слайдом и вырубил одного из нападавших.

Второй удрал через дыру, прорезанную в задней стенке палатки. Двигались эти твари слишком быстро для умирающих муравьев.

Ящик с оружием был открыт и почти пуст. На дне лежали три автоматические винтовки залитые каким-то клейким неприятно пахнущим веществом. Черт, эти стволы уже никогда не будут стрелять. Они начинены электроникой и беззащитны перед кислотой. То ли дело простые боевые железяки прошлого века. Так, с оружием все ясно. Надо уходить. В принципе, фургон должен быть надежен. Конечно, это не броневик, но армированные металлические стены смогут защитить от всего, кроме пушки. Кабинный отсек еще прочнее. Сколько бы эти вурдалаки ни бесновались вокруг, внутрь они не проникнут. Если, конечно, они не приведут своего Вия.


Существо зарычало и Катя прицелилась. Она ждала чего угодно, но только не этого:

– Не надо, – сказало оно и спрятало кокон за свою спину. Оно умело разговаривать, оно имело разум. – не надо в нас стрелять.

– Оно разговаривает.

– Ну и что? – возразил шеф.

– Я не могу в него выстрелить. Это человек.

– Это не человек и даже не животное. Оно все равно не доживет до завтрашнего вечера. Оно живет последние часы. Стреляй!

Она снова подняла шокер. Поводок в руке мешал; но что поделаешь; в этот момент клон рванулся вперед. Он так дернул поводок, что Катя полетела головой вниз. Он едва не вывернул ей запястье. Раздался визг и рев. Это было похоже на сражение двух огромных кошек – только на слух, потому что инфрашлем слетел с головы, а узкая полоска тусклого электрического света, пробивающегося из-за двери, не позволяла видеть ровно ничего. Сражение продолжалось, два сильных тела извивались, кувыркались перед нею в темноте. Две матки бились за обладание коконом. Исход битвы был ясен: поддельная муравьиха ведь напичкана лекарствами и долго не выдержит. Катя присела на корточки и стала шарить руками, нащупывая шлем. Вот он. Левый объектив поврежден. Правый должен работать.

Когда она надела шлем, сражение уже кончилось. Существо отбило атаку клона.

Одной рукой оно прижимало кокон, а вторую держало впереди себя, с растопыренными пальцами. Шокер лежал в двух метрах впереди него. Оно медленно опустило руку и взяло металлический предмет.

– Это пистолет, – сказало оно.

– Нет, это шокер.

– Нет, это пистолет, ты хотела нас убить!

Существо нажало курок, и наклонило голову, прислушиваясь. Шокер издавал чуть слышный писк. Существо водило шокером из стороны в сторону. К счастью, ствол был направлен вверх. Оно бросило шокер. Клон снова поднялся, опираясь на руки. Клон был весь исцарапан, но цел. Он снова двинулся вперед. Инстинкт будет толкать его вперед до тех пор, пока он не завладеет коконом или умрет.

Катя подняла шокер и направила ствол в сторону существа, сидящего на цепи.

Существо замерло. Еще секунда – и его рука с растопыренными пальцами упала как плеть. Голова склонилась на бок.

– Что с нею?

– Она умерла. – ответил шеф. – Ей оставалось жить только несколько часов.

Клон уже схватил кокон и прижал к груди. Катя потянула поводок. Клон двигался послушно – его не интересовало ничего, кроме белого кокона.

– Мы уходим, – сказала она, но в этом момент вриск тревожно пискнул. Две красные точки. Четыре красные точки. Шесть. Девять. Множество. Все они движутся и приближаются. Они в каждом коридоре. Каждая точка означает человека. Или существо, подобное человеку.


Они закрылись в фургоне и включили прожектор. Две наружные камеры показывали полную панораму. Из-за деревьев то и дело выскакивали люди, кричали что-то и снова прятались. Потом полетели камни.

– Они что-то могут? – спросил Валин.

– Ничего, теоретически.

Два увесистых камня ударили в стену и фургон загудел. Бросали кирпичи, неверное, их принесли специально.

Мира открыла глаза. Сейчас ее уже отключили от аппаратов. Лишь два баллончика с регенерантом и антисептиком тянули свои хоботки под кожу ниже колена.

– У меня ничего не болит, – сказала она. В стену ударил еще один камень.

– Несколько хулиганов снаружи, – объяснил Гектор, – здесь они нас не тронут.

– Муравьи?

– Да. Они хотят нас прогнать.

– А где Катя?

– Пошла вместо тебя.

– Это она их так рассердила?

– Может быть. Но с ней все в порядке. Лежи, не вставай.

Несколько муравьев пробрались к стене фургона и сейчас царапались, невидимые для камер. Вдруг прожектор погас.

– Разбили или перерезали провод, – отметил Гектор.

По крыше пробежали быстрые шаги. Картинка на экранах погасла.

– Они разбили камеры? – спросила Мира.

– Разбили или оторвали.

– Что они будут делать дальше?

– Ничего.

Фургон покачнулся. Пол наклонился градусов на тридцать. Тяжелый шкаф с оборудованием опрокинулся прямо на Валина. В передним отсеке зазвенела разбитая посуда. Валин приподнял шкаф и выбрался. На его щеке был свежий порез. Муравьи снова приподняли фургон. Они старались перевернуть его на бок.


Она закрутила винты изнутри. Дверь стальная или чугунная, такую и динамитом не взорвешь. Стены тоже крепкие. Этот бункер строился для охраны матки. Так просто в него не проникнешь. А продержаться остается всего несколько часов.

Продержимся.

Она поискала глазами что-нибудь, подходящее для заклинивания рычага. Ага, вот, деревянная балка под потолком. Она направила шокер и нажала курок. Рычаг уже начинали дергать с той стороны. Скорее, черт побери, скорее! Она навалилась на рычаг всем телом. Ствол шокера дергался, вилял, гулял из стороны в сторону.

Так он не сможет пережечь балку.

Темпоральный шокер старил любой матетиал, имеющий ДНК, древесину в том числе. Включенный на полную можность, он «прожигал» в дереве темпоральную дыру.

Всего за минуту или две древесина старилась на сотни, если не на тысячи лет, и, естественно, распадалась. Но для этого ствол должен быть направлен в одну точку.

Кто-то рванул рычаг с нечеловеческой силой. Катя и повисла на нем, но удержать не смогла. Ее перевернуло через голову, как на тренажере. Она свалилась и направила шокер туда, где сейчас откроется щель. Полоска света брызнула в глаза. Секунда – и двое нападающих свалились с той стороны. Она снова заперла дверь и завернула рычаг на два оборота. Она целилась в балку, но та все не падала. Рывки с той стороны становились сильнее. Быстрее! Быстрее же! Ты уже должна упасть!

Она брослиа шокер и подтянулась, схватившись за верхний рычаг, Уперлась ногами в нижний. Кто-то поднимал ее, отчаяно дергая снаружи. Рычаг повернулся вверх и Катя прыгнула, схватившись за балку. Балка захрустела и обвалилась. Катя обрушилась в облаке пыли.

Три человека в темной форме ввалились в комнату. Лучи фонариков шарили по стенам, световые конусы в пыльном воздухе. Сейчас они направят свет на пол. Ее рука снова нащупала шокер. Как только луч ударил ей в глаза, она выстрелила.

Нападавшие падали мгновеннно.

Она переступила через тела и снова завернула рычаг. Заклинила его балкой.

Все, теперь делайте все, что хотите, а я не выйду. Тут вы меня не достанете. Она осмотрела фонарики и поставила их так, чтобы освещали потолок. Один из фонариков не включался. Сняла шлем. Кажется, можно отдохнуть.

– Ну как я справилась? Нормально? Я же говорила, что можно меня брать. Все в порядке?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Кокон еще цел, – напомнил шеф.

– Ну и что?

– Через час или полтора он проснется.

– И что же будет?

– Он будет искать человека, женщину, которая станет новой маткой.

– Ты намекаешь?..

– Если рядом не будет другой женщины, он сделает муравьиху из тебя.

– Тогда я его расстреляю сейчас.

Она направила шокер и нажала курок. Ничего не случилось.

– Это все, – сказала она.

– Что произошло?

– Все отлично, лучше некуда. Я расстреляла весь темпоральный заряд. Шокер пуст, им можно разве что стукнуть по голове как молотком. На другое он не годится.

– Тогда уничтожь кокон физически!

– Это как?

– Сожги, раскроши, разрежь на кусочки! Сделай что-нибудь!

– Ты такой наивный, – сказала она, – неужели ты не видишь, что клон мне не позволит?

Клон лежал в пыли, прижимая кокон к своей груди. Глаза бедного создания были закрыты; оно урчало от удовольствия. Его правая рука с растопыренными пальцами была приподнята так, чтобы защититься от врага, если такой появится. И эта рука была надежной защитой.


Перевернув фургон, муравьи стали его тащить. К счастью, дорожка, проходящая по дну оврага, была довольно узкой и неудобной. Здесь и там расли кусты.

Муравьям не хватало организации. Примерно полсотни толкали фургон сзади, еще столько же тащили его спереди. Они не столько помогали, сколько мешали друг другу. Два муравья сидели на боку перевернутой машины и пытались проделать дыру в металле. Еще один колотил по стеклу кабины. Все они старались молча. Были слышны лишь удары и пыхтенье многих усталых тел. Фургон двигался медленно, все время поворачивался и въезжал в заросли кустов. Наконец, он оказался на полянке, метрах в пятидесяти от прежнего места.

Здесь было еще больше муравьев. Они уже вырыли яму в песке, глубиною метра три, и сбросили на дно ямы груду сосновых бревен. Подкатили бочку с керосином и выбили пробку. Они собирались разжечь большой костер.


Четверть часа спустя фонарики стали светить хуже и она их выключила. Вместо этого развернула виртуальный экран. Объемное изображение висело в воздухе, верхушкой проецируясь на потолок, и прилично освещало все вокруг. Она не говорила с отцом. Она слушала новости из города.

Город остался на другой планете. Даже трудно представить, что он всего в каких-то трехстах километрах отсюда. Город – это другое измерение пространства.

В городе пространство квантовано, разбито на клетки, там нет непрерывной протяженности во все стороны, какая есть саванне или большом лесу. Город – это нечто среднее между природой и компьютероной платой. И существование человека там – нечто среднее между жизнью и функционированием компьютерной программы.

Несмотря на парки, на многие сады, скверы и рекреационные зоны, город сейчас гораздо дальше от природы, чем был одно или два поколения назад. Город – как плодовое тело гриба, выросшее из пространной нитевидной грибницы. Город вырастает из подземных коммуникаций и сетей.

И сегодня главная сеть дала сбой. Этому трудно было поверить.

Кто-то толкнул ее в спину.

Она обернулась и увидела, что клон стоит на двух ногах и протягивает к ней правую руку. Одежда этого существа была разорвана и перепачкана в кровь.

Глубокий порез поперек, через весь живот.

– Что ты хочешь? – спросила она.

Клон замычал и поднял голову. Его голос изменился.

– Что случилось?

Она сразу же поняла сама, что случилось – исчезло кольцо. Лекарственное кольцо из деградационных полимеров, которое сдерживало агрессивность этого сильного существа. Кольцо вырвали в драке. Оно было продето в кожу у пупка, а специальный микрочип контролировал подачу лекарства, реагируя на уровень адреналина в крови и на другие показатели. Еще полчаса назад клон был безопасен. Время полураспада лекарства – полтора часа. Пройдет совсем немного времени и можно будет увидеть, каков его характер на самом деле. Она отступила на несколько шагов.

Клон подошел к картине, висящей в воздухе, и попробовал ее рукой. В этот момент картина мигнула. Клон отскочил и зарычал. Его движения стали заметно быстрее. Картина мигнула снова. Городской пейзаж дрожал и плавился, искрил, мерцал. Наконец, погас.

– Что произошло? – спросила она.

– Неполадки в инфосети. В ближайшие часы связи не будет, – ответил вриск.

– Связь с городом?

– Уже потеряна.

– Ближняя связь?

– Осталось еще четыре секунды.

– Включить!

Вриск включил ближнюю связь. Она узнала внутренность фургона. Правда, стены и потолок поменялись местами. Фургон содрогался. Люди, как ей показалось, барахтались среди разбросанных и преревернутых предметов: столы, стулья, два шкафа, большой ящик излучателя и много мелких приборов. Четыре секунды.

Темнота упала раньше, чем она успела что-то сказать.


Запах керосина отчетливо ощущался в воздухе.

– Это химическая атака? – спросила Мира.

– Нет, просто керосин.

– Что такое «керосин»?

– Смазочное вещество, – соврал Гектор, – они поливают дорожку, чтобы легче было нас тащить.

– Правда?

– Правда.

Фургон накренился вперед. Браузовский излучаетель заскользил по полу, ударил в переборку и снес ее. Эта штука весила не меньше тонны. Все они свалились на стенку переднего отсека. Фургон скользнул вниз и остановился.

– Они хотят нас сбросить с горы? – спросила Мира.

– Здесь нет гор и обрывов.

– А что это?

– Яма. Может быть, они хотят нас закопать. Но нам не страшно.

– А воздух?

– А что воздух?

– Мы задохнемся.

– Мы задохнемся еще раньше, – сказал Валин, – если они забьют воздушные фильтры. Надо что-то делать.

В этот момент запахло гарью.


Очень скоро она поняла, что темнота ее союзница. В темноте клон был слеп, а единственный глаз инфрашлема позволял сносно различать предметы. Сам же клон ярко светился в инфрадиапазоне. Она видела своего врага, оставаясь невидимкой.

Клон волновался все сильнее. Вначале это, абсолютно безумное, но могучее существо стало терзать тело своей предшественницы, и так сильно, что даже сорвало его с цепи. Потом начало царапать стены и выть. В этой большой прямоугольной комнате с низким потолком было невозможно спятаться. Никакой мебели, кроме нескольких скамеек, никаких крупных предметов, никаких укромных мест. После этого клон стал строить гнездо. Он выломал скамейки и соорудил из-них что-то вроде ограды или шалаша. Несколько минут все было спокойно.

Потом послышались удары в стену. Били чем-то очень тяжелым. Вскоре вывалился первый камень и в пролом брызнул яркий свет.

Это было окно, когда-то давно заложенное кирпичом. Кирпичи вываливались один за другим. Она вытащила уже бесполезную балку, до сих пор запиравшую дверь, и стала у пролома. Ей совсем не было страшно. Как только нечто черное попыталось просунуться внутрь, она ударила его изо всех сил. Она чувствоввала только ярость, горячую, обжигающую плотную ярость. Ярость сладкую, как леденец.

Когда заскрипел рычаг, открылась дверь и целый десяток врагов ввалились в бункер, она продолжала драться. Когда ей на голову накинули мешок, она продолжала драться. Она продолжала драться даже тогда, когда множество мерзких рук тащили ее в неизвестном направлении, то вверх, то вниз, то вправо, то влево, передавали другим руками, сжимали, переворачивали, обматывали чем-то и, наконец, бросили.

Она лежала в темноте, на чем-то мягком и пахучем, напоминающем прелую солому или подстилку для лабораторных мышей. На ее голове был мешок; она не могла двигаться, потому что руки и ноги ей связали какими-то полотенцами. Она не видела, но продолжала слышать: движение вокруг не прекращалось, но, кажется, ею пока перестали интересоваться. Ноги пробегали мимо и даже порой переступали через нее. Несколько раз слышался звон разбитого стекла, потом отдаленный выстрел и вслед на ним визг.


– Надо что-то делать, – сказал Валин.

– Например?

– Например, вызвать помощь. Мы же не на луне, в конце концов. Сколько времени выдержит термозащита?

– Час, не больше. Если раньше не откажут воздушные фильтры. Но я бы не стал вызывать полицию.

– Есть лучшая идея?

– Есть, – ответил Гектор. – Но при одном условии. Вы не просите меня ничего объяснять. Ни сейчас, ни потом, никогда. Но вначале давайте наведем здесь порядок. Мне понадобится вриск.

Стены фургона уже стали теплыми наощупь. Впрочем, кондиционеры еще долго смогут поддерживать нормальную температуру воздуха.

Но вриск не работал.

– Разбился, – предположил Валин, – конечно, еще бы, надо было следить, чтоб на него ничего не свалилось.

– Сейчас посмотрим, – сказал Гектор.

Он раздвинул бороду слева под своей челюстью и вытащил оттуда длинный, телесного цвета, проводок. На конце проводка был мягкий контакт, плоский, величиной с подушечку большого пальца. Подключился к вриску.

– Прибор работает. Вриск в порядке, но отключена инфосеть.

– Это называется?.. – начал Валин.

– Да, это называется киборговыми технологиями. Если они запрещены, это не значит, что они не существуют. Во всяком случае, у военных свои взгляды на этот вопрос.

– Это вы сами себе такое сделали? – спросила Мира.

– Нет, маленькая. Над этим трудились несколько заводов и конструкторских бюро.

– Значит, это очень дорого.

– Конечно. Но мы договаривались без вопросов. Правильно?.. Они сейчас восстанавливают аварию в главной сети. Оказывается, такое тоже может случиться.

В городе были взрывы и человеческие жертвы. Я могу сказать только это, потому что связь не работает, никакие запросы не проходят. Ни по одному каналу.

– Это теракт?

– Нет, вроде. Просто авария.

– Когда это случилось?

– Да, похоже, сегодня днем. Теперь все уже под контролем… Мне нужна дополнительная мощность.

– Зачем? – спросила Мира.

– Чтобы включить собственную маленькую инфосеть. Я собираюсь кое-кого позвать на помощь.

– Кого?

– Это большой секрет.

– Вас не убьет током?

– Ни за что. Сейчас станет темно. На пару сотых секунды отключатся все приборы.

Свет мигнул и сразу запахло горелой пластмассой: отключилась термозащита.

– Я догадалась, – сказала Мира, – вы вызвали на помощь военных.

– Нет.

– Тогда штатских.

– Тоже нет.

– Но люди же все делятся на военных и штатских.

– Это будут не люди.

– Роботы?

– Нет, не роботы.

– Это так загадочно. Я хочу их поскорее увидеть.

– Ты их не увидишь, – ответил Гектор.

– А я всегда говорила, что борода вам не идет, – сказала Мира, – вы ее носите, чтобы спрятать эту штуку.


Фургон лежал в яме, перевернутый на бок. Пылало пламя, затмевая звезды, делая воздух черным и вязким, как расплавленная смола. Жар был так велик, что вспыхивали веточки сосен, стоявших метрах в десяти от огромного костра.

Молчаливые муравьи подтаскивали новые и новые смолистые стволы. Огонь пожирал их сразу же. Нижняя часть фургона уже погрузилась в пепел. Треснуло лобовое стекло, а дюралевое крепление антенны изогнулось от жара.

Вдруг кто-то закричал. Что-то случилось в лесу. Крик перешел в пронзительный визг и оборвался на полуноте. Кустарник раздвинулся, пропуская что-то большое. Муравьи бросились врассыпную, услышав голос сильного зверя.

Через минуту на поляне не осталось никого. Крики слышались то здесь, то там, но вскоре все стихло. Огонь продолжал пылать, хотя теперь он не поднимался так высоко.

А внутри становилось жарко.

– Ну, скоро они нас вытащат? – спросила Мира, – невозможно ждать.

– Они нас не вытащат. Они даже не погасят огонь: нигде поблизости нет воды. Они просто разгонят муравьев.

– А что мы будем делать? Терпеть?

– Конечно.

– Я уже не могу.

Гектор осторожно взял ее на руки и стал пробираться через завалы вещей.

Валин поднял голову: он считывал те крохи информации, которые пробивались через вриск.

Гектор принес ее в медицинский отсек, к холодильнику. Открыл дверцу, вынул лекарства и запас биоматериалов. Потом вынул и полочки. Освободилось пространство, куда Мира могла бы поместиться. Она сразу же приложила к щекам два кусочка льда, холодные стуйки потекли на шею.

– Ой, как хорошо! Вы хотите меня спрятать в холодильник?

– Это на крайний случай. А пока прикладывай лед. Когда лед закончится, держи внутри только голову. И время от времени вынимай. Голова должна быть прохладной, но не холодной. И прикладывай лед на живот, к солнечному сплетению.

– А как же все остальное?

– Все остальное потерпит. Здесь главные центры терморегуляции: в голове и в животе. Все будет в порядке.

– А лекарства?

Гектор с сожалением посмотрел на отличный медицинский арсенал, разбросанный вокруг. Кубики льда уже начали подтаивать. Бутылочки, поначалу покрывшиеся капельками тумана, снова блестели. Через несколько минут они станут теплыми.

– Обойдемся без лекарств. Постараемся обойтись.

– Моя нога тоже?

– И твоя нога тоже.

Он взял ледяной брусок и вернулся в главный отсек.

– Хорошая идея, – сказал Валин. – Так выживет хотя бы она. У меня уже пульс сто двадцать.

Гектор молча передал ему ледяной брусок.

– Спасибо.

– Будем пользоваться по очереди.

– А что потом?

– А потом у нас еще есть холодильник для трупа. Вначале мы вытащим оттуда лед и положим в ванну. Это полчаса. Пока вода в ванне не нагреется, в нее можно будет погружаться или опускать голову. Это еще десять минут. Затем будем пользоваться холодильником по очереди. Труп муравья прийдется разморозить.

– Надеюсь, он не оживет.

– Серьезно?

– Нет, конечно. Когда вода замерзает в клетках, кристаллы льда растут в форме маленьких лезвий. Они разрезают стенки между клетками. Поэтому размороженные не оживают. Мы же недавно об этом говорили, разве не так. Но есть еще и глюкотиновый шок, который изменяет форму ледяных кристаллов. Мне приходилось с этим работать – в алье мод для замороженных. Десятки людей заморозили себя, надеясь, что в будущем их оживят. Но они же не хотят лежать голыми. Они хотят, чтобы их тела одевали по последней моде. Бред, правда?

– Тем не менее, – сказал Гектор, – лягушки и рыбы прекрасно переносят замораживание. Лягушки при замораживании выбрасысают в кровь большое количество глюкозы, рыбы пользуются специальным белком – и вода замерзает в виде шариков, а не в виде лезвий. Я видел удачные опыты на человеке. Безо всякого глюкотинового шока. Люди оживали. К сожалению, не целиком. В лучшем случае это заканчивалось гангреной рук или ног.

– Я не верю, что где-нибудь могли ставить такие опыты, – сказал Валин. – Где вы работали?

– В нескольких военных лабораториях. А все опыты проводились с генетическими преступниками. У них ведь нет прав. Более того – нормальные люди их ненавидят, в них видят угрозу. У нас даже был питомник для крокодилов, этих пресмыкающихся пытались приспособить к холодам сибирской зимы. Крокодилам давали возможность поохотиться. Как вы думаете, кого им скармливали живьем?

– Но это ужасная смерть.

– Меня больше пугают нормальные люди, которые это придумали и делали. И, наверное, делают до сих пор.


Она лежала в темноте, прислушиваясь к происходящему вокруг. По всем правилам, с нею уже давно должны были бы покончить. Но муравьи не трогали ее.

Они тянули, они чего-то ждали. Наконец, ее снова подняли и куда-то понесли.

Она пыталась считать повороты, но вскоре сбилась. Несколько раз были ступеньки, больше вниз, чем вверх. Потом ей развязали руки и ноги, но оставили мешок на голове.

Прошли минуты тишины. Ничего не происходило. Она попыталась встать, но не смогла: от долгого лежания в неудобной позе занемели ноги. Когда она стащила мешок, вокруг была только темнота. Несмотря на темноту, она сразу узнала бункер, откуда ее утащили несколько часов назад. Теперь у нее не было шлема, поэтому приходилось двигаться наощупь: она прошла вдоль стены, наткнулась на какие-то палки, добралась до двери и прислушалась. Отвинтила рычаг и открыла, чуть-чуть, на маленькую щелку. За дверью пустой коридор. Никакого движения, и лишь издалека доносятся негромкие звуки, искаженные до неузнаваемости расстоянием и многими отражениями от каменных стенок. Она открыла дверь шире и обернулась в нерешительности.

У стены лежали два тела человеко-муравьев. Вначале она подумала, что муравьи погибли в схватке с клоном. Она подошла и присела, чтобы осмотреть повреждения. Но – она ведь изучала акул, она специально изучала их укусы, чтобы написать доклад для городского журнала будущих биологов, она знала как режут плоть большие челюсти. Клон не при чем. Здесь поработал большой зверь с очень необычными зубами. Или не зверь? – зубы слишком острые, они не рвали, а резали, как ножи, и они расли не ровными рядами, как у млекопитающих, а какими-то пучками. Ни один зверь не оставит такого следа. Так не кусали даже динозавры. Что тут произошло? И где эти челюсти сейчас?

За ее спиной стоял столб с цепью. Еще недавно на цепи сидела муравьиха, охраняющая кокон. Теперь ее истерзанные остатки валялись здесь же, невдалеке. И рядом – она не поверила своим глазам – рядом совершенно целый, нетронутый, никем не охраняемый кокон. Или подделка, которую подсунули ей. Она открыла дверь пошире, чтобы впустить больше света, и подошла к столбу.

Кокон оказался довольно тяжел: килограмм восемь, не меньше. Отвратителен наощупь. Плотная гладкая кожица, на которой остаются вдавленные пятнышки от твоих напряженных пальцев. Кокон имел форму и поверхность большого вытянутого арбуза, поэтому нести его было отчаянно неудобно. Вдобавок, она боялась его придавить. Она не знала, что случится тогда – он может лопнуть, испортиться, зашевелиться – все, что угодно. Она старалась не думать о том, что жило внутри.

Нести его просто в руках было невозможно. Она подошла к растерзанной муравьихе, но на той остались лишь рваные клочья, нечего взять. Тогда она вспомнила выстрел. Конечно.

Она обвела взглядом внутренность подвала. Дыра, сквозь которую вламывались нападавшие, теперь была заложена несколькими большими мешками. Шалаш, сооруженный клоном, был наполовину разрушен – как раз об эти доски она и споткнулась, пробираясь вдоль стены. Среди остатков шалаша лежал мертвый клон.

Муравьи застрелили это бедное создание, чтобы забрать кокон.

Тело клона уже начинало коченеть. Застрелили в упор, выстрелом в лоб, негодяи. Снять блузку целиком не удалось, из-за длинных рук, которые отказывались шевелиться. Пришлось разорвать и потом связать двумя узлами.

Сойдет вместо сумки – теперь кокон можно будет нести, не пачкая свои руки. У клона была настоящая большая женская грудь. Эта грудь должна была кормить кокон молоком, как кормят ребенка. Но кто будет кормить эту гадость теперь? Она прикоснулась к вриску и тот пискнул.

– Как дела?

– Авария ликвидирована двенадцать минут назад, – ответил вриск.

– Схему коридоров!

Вриск создал в воздухе объемную копию лабиринта. Сквозь голубое свечение картинки плавно пролетали рои мелких сияющих пылинок, будто танцующих свой медленный танец.


Браузовский излучатель работал в непрерывном режиме. Экран показывал все, что творилось за стеной. Люди-муравьи выходили из домиков, двигаясь замедленно, как тяжелобольные. Они останавливались в нелепых позах, падали и умирали. Их тела, отслужившие свой срок, будут ускоренно распадаться. Муравейник умер, оставив после себя кокон. И этот кокон может дать жизнь нескольким новым муравейникам – десяткам, сотням или тысячам.

До завтрашнего дня они не смогут ехать: фургон должен залечить свои раны.

Его обшивка рассчитана на самовосстановление. Каждый сантиметр поверхности будет упрямо восстанавливать свою структуру, если только он не уничтожен по всей глубине. Это еще одна полезная вещь, которой техника научилась у природы.

Светило солнце и утро было свежим.

– В какое интересное время мы живем, – сказала Катя, – вы как думаете?

– Почему?

– Техника пересает быть мертвой. Еще немного, и исчезнет разница между живым и неживым. Вы не сможете сказать, жив ваш стол или мертв. Или это просто предмет. Это будет очень странно.

– Это будет нормально, – возразил Гектор, – нормально и обыкновенно. Люди быстро привыкают к новому. И это даст нам новые проблемы.

– Например, борьбу столов за свои права?

– Хотя бы.

– Что это было?

– Что?

– Зубы, вот что. Час назад я нашла в лесу разорванного муравья и внимательно осмотрела это – назовем это «срез». Я даже могу сказать как выглядело то, чем его резали. Это подобие пасти. Раскрывается широко, как у акул, раствор сантиметров тридцать.

– Раствор – это что такое?

– Не притворяйтесь. Это максимальное расстояние между верхними и нижними зубами. Могу рассказать и о зубах. Хотите?

– Давай.

– Треугольные, немного загнутые назад. И, что совсем интересно, подвижные.

Растут гнездами по три или по четыре. Очень необычная конструкция.

– Правда?

– Ага. Такая встречалась на земле лишь однажды. У одной ископаемой акулы, восемьдесят миллионов лет назад.

– И что теперь?

– А то, что мне не очень верится, что эта акула ожила, научилась ходить по земле и забрела в этот несчастный захолустный лесок. Так?

– Откуда ты это все знаешь?

– А у меня есть грамота: «Лучшему будущему биологу города». Я выигрывала конкурс два раза подряд. Второй раз я защищала свою работу об акульих зубах.

– Твоя эрудиция меня потрясла.

– И это все?


Теперь кокон был у них. Фургон двинулся в обратном направлении. Гектор и Валин разговаривали в кабине, Катя осталась с пациенткой – Мире снова стало плохо.

– Я думаю, – сказал Валин, – я думаю, что слишком опасно везти его в город.

Есть тысячи случайных причин, по которым мы можем его потерять. Его нужно просто сжечь здесь, облить керосином и сжечь. Потом проверить пепел. Конечно, изучение даст большей пользы, научной пользы, но что будет, если нас остановит генетический патруль? Если они отберут кокон? Если они будут с ним неправильно обращаться?

– А я думаю о другом. Почему кокон спит? Сейчас он должен бы попытаться заразить одного из нас. Конечно, он упакован в полиэтиновом контейнере. Но ведь была Катя. Он должен был попытаться заразить ее. Он этого не сделал.

– Так почему?

– Может быть, ему нужно, чтобы мы привезли его в город. Чтобы распространиться, он должен передвигаться. А передвигаться он может только с помощью людей.

– Или с помощью нашего фургона. Но из полиэтина он не сбежит.

– Не сбежит. Если ему не помогут. Но его нельзя уничтожить сейчас.

Наверняка есть другие муравейники. Если мы уничтожим этот, проблема не решается.

Проблема остается.

– Мы сможем его изучить?

– Наверняка. Аппаратуры достаточно. Я разложу его по атомам, а потом снова соберу. А уж потом мы его обольем керосином и сожжем. Или придумаем что-нибудь еще надежнее. И посовременнее.

Некоторое время они ехали молча, каждый думая о своем. Заросли огромных тапиастров слева от них кишели обезьянами. Обезьяны орали что-то вслед автомобилю.

– Четыре года назад, – сказал Гектор, – я участвовал в пуске завода-растения. Завод должен был выращивать монокристаллы кварца. Все начиналось с зернышка. Зернышко было круглым, размером с футбольный мяч.

Красиво раскрашенное, с нашим фирменным знаком, с рекламными надписями и все прочее в том же духе. Зернышко помещали в грунт на глубину около полуметра; все это делали ночью. Через несколько часов солнечные лучи начинали нагревать грунт. При двадцати четырех градусах тепла зерно просыпалось – включались механизмы наращивания корней. Корни пробивались во все стороны сквозь почву в поисках нужных химических соединений, а потом начинали эти соединения поглощать и преобразовывать. Через две недели завод пророс. Теперь это уже был купол размером с дом. С одноэтажный дом. Он вырастил несколько пристроек. Он имел еще с десяток подземных «клубней». В нем не было ни окон, ни дверей, потому что он не нуждался во вмешательстве человека. Еще через неделю он начал производить подукцию. Кристаллы были чуть мутноваты, но годились. Вместе с продукцией он создал несколько обслуживающих самоходных механизмов, которые помогали перемещать сырье. Потом он собрал семь копий первоначального зернышка. Все это произошло точно в назначенный день. Мы гордились этой штукой. Она сама работала, сама себя строила, сама себя воссоздавала. В принципе, это была вполне самостоятельная форма жизни. Мы остановили завод, чтобы заняться дальнейшей доработкой проекта. А на следующий день одно из зерен исчезло.

Мы конечно, провели расследование. Оказывается, один из техников напился по случаю праздника и устроил ссору. Его задержали, но приехала его жена с детьми и все утряслось. Правда, один из детей погулял по территории и случайно, не представляю как, активировал один из передвижных механизмов завода.

Механизм, разумеется, взял зерно, отвез его подальше и высадил в песок. Пока мы с этим разбирались, местные жители выкопали зерно и увезли его неизвестно куда.

Зерно так и не нашли. А год спустя огромный кусок пустыни, гектаров в сто, оказался заражен нашим заводом: новые корпуса вырастали из-под песка как шляпки грибов и надвигались на местные деревни. Жители пытались сражаться за террирорию, но механизмы научились обороняться. Было убито несколько человек, пока эти ребята догадались обратиться к нам. Мы ликвидировали проблему, но в песке нашли более тысячи зерен. В центре городка была целая гора монокристаллов кварца. Столько, что в следующий месяц на них упала цена на мировом рынке. И я все думаю: а сколько зерен мы не нашли, где и когда они прорастут в следующий раз? И мне снится сон, он повторяется: я вижу планету, населенную одними тупыми заводами по производству кварца, шныряют механизмы, вырастают новые и новые корпуса, но больше ничего нет: ни людей, ни растений, ни рек. Заводам все это не нужно, все это уничтожено. Все это в прошлом. Может быть, когда-то они выдумают религию о большом заводе про производству кварца, который живет на небе и изо всех сил заботиться о счастье и благополучии земных заводиков. Это очень страшный сон.

– Но если эти зерна не прорасли до сих пор?

– Это ничего не значит. У них гарантия прорастания на двести лет.

– Мне кажется, – сказал Валин, – что сейчас люди полезли не в свое дело.

– Конечно. Но люди всегда лезли не в свое дело. И до сих пор не вымерли.

Может быть, это нормально.

Несколько обезьян спрыгнули на крышу фургона и сейчас, судя по звукам, устроили небольшую дискотеку под музыку собственного сочинения.

9

Паучок-чесалка был изобретен еще в начале века. Он оказался такой удобной вещью, что просто непонятно, как прошлые поколения без него обходились. Он постоянно перемещался, улавливая тонкие электропотенциалы твоей кожи, и чесал своими лапками в том месте, где тебе хотелось. Он исполнял твое желание прежде, чем ты успевал подумать. Роботов-паучков изготавливали красивыми, как украшения. Впрочем они и были чем-то вроде украшений, полезных украшений. Они уже давно стали частью культуры. Влюбленные обменивались своими паучками, как раньше обменивались кольцами.

– Тебя не было целую неделю, – сказал Ник, – я так соскучился, что чуть не умер. И твой паучок по тебе соскучился.

– Ага. Давай его сюда, на ладошку.

– Что «ага»?

– Это значит, что я приняла к сведению. И что мне приятно. Я не скучала.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно. Нет, не отворачивайся, смотри мне в глаза. И положи сюда руку. Я была так занята, что не успевала скучать. А что ты делал?

– Ничего. Ходил на стадион. Только вчера закончился чемпионат безногих.

Говорят, что они специально ампутируют себе ноги, чтобы поставить спортивные протезы. Очень может быть, потому что никакие натуральные ноги не смогут бегать со скоростью пятьдесят километров в час. А они бегали.

– Бегали?

– Бегали, прыгали, играли в тушбол. А как ты? Было опасно?

– Нет. Или чуть-чуть. Папа ведь все рассчитал. Он умный. Если бы мы пошли раньше или позже, тогда было бы опасно. А так – не опаснее, чем прогулка перед сном.

Она выплюнула сиреневый комочек симулятора вкуса. Сегодня она пахла полынью и влажными осенними травами – изысканный запах, который нечасто встретишь.

Самыми модными запахами сейчас были запах свежести после грозы и запах сорванного одуванчика. Сегодня на ней было почти прозрачное платье и под ним только последняя модель потоотводящих трусиков. Ее руки играли красным летним шарфом – шарф, с системой термоконтроля, мог не только греть, но и охлаждать, и был незаменим в летнюю жару.

– Что вы привезли?

– Ззз-заразу, – прожужжала она. – Еще какую заразу. Хочешь надеть мой шарф? Ты будешь в нем похож на кролика.

– Я не надеваю женские вещи.

– Да? Не знаю, не знаю, сейчас многие мужчины балуются. Но это хорошо, что ты не надеваешь. Ну надень, пожалуйста, я тебя прошу. Если ты меня любишь, то наденешь.

– Не надо на меня давить.

– Ой-ой-ой! Ну и пожалуйста.

– Ты можешь быть серьезной? – спросил Ник.

– Могу, только зачем?

– Ну, чтобы чего-то достичь.

– Ну, я много хочу достичь. И достигну.

– Например?

– Серьезно?

– Серьезно.

– Если серьезно, то я чувствую, что должна сделать в жизни что-то важное.

Наверное, я для этого родилась. Ну не зря же я живу, на самом деле. Сколько я себя помню, я тружусь как пчелка, и что-то делаю, делаю и сначала я даже не знала, что я делаю. Я просто училась лучше всех, участвовала во всех кружках, никогда не отвлекалась на чепуху. Я расскажу тебе большой секрет, который еще никому не говорила. Я хочу победить смерть. Вот мы, например. Мы сидим здесь и разговариваем. И пока мы разговариваем, наши нервные клетки умирают и умирают. А потом их не останется совсем. А быстрее всего умирает знаешь что?

– Что? Волосы?

– Половая система, система размножения. Особенно у женщин. Какие-то тридцать или сорок лет и ты уже не женщина, просто старуха. И тебе ничего не нужно. Ты представляешь? Ты не представляешь. Но за тридцать лет можно же изобрести чо-нибудь. Когда-нибудь будут таблетки от старости и смерти. Мы живем в самое лучшее время.

– Почему?

– Потому что у нас есть шанс дождаться бессмертия. Когда я впервые увидела смерть, меня это так поразило, прямо как Будду. Он тоже этому удивлялся. Я не понимаю, зачем люди умирают. И не понимаю, зачем я должна умирать. Это как будто дедушка бог рисует что-то красивое-прекрасивое на листочке, а потом сожмякивает этот листочек и швыряет в огонь. Так не честно. Я хочу жить всегда. И всегда чувствовать твою руку, не убирай.

– Но есть вечная жизнь.

– На небе? Не нужна мне жизнь на небе. Я люблю жить здесь. Понимаешь ли.

Люблю. Вот если вместо тебя мне подсунут в сто раз более красивого, я его не возьму. Он мне не нужен. Я люблю тебя и люблю жить здесь. И всегда. И не хочу ничего другого. Ну это трудно, ты скажешь. Ни у кого не получалось. Если очень захотеть и очень стараться, то все получится. Я хочу и я буду стараться.

Я уже сейчас знаю биологию лучше взрослых. А буду знать лучше всех. И я придумаю таблетку от смерти, вот увидишь. Если только ее не придумает раньше меня дядя Гектор. Я с ним однажды разговаривала про это, он на самом деле такой умный, что просто страшно. И биологию он знает в сто раз лучше меня.


Это был большой полиэтиновый бокс, созданный специально для исследований зараженных животных. Полиэтин непроницаем для организмов, тканей или биовеществ, зато хорошо пропускает кислород, влагу и некоторые газы. Это двусторонняя бионепронецаемая мембрана. Бокс был размером с небольшую комнатку.

Внутри стояли подобия предметов мебели, затянутые в белые чехлы: столы, подставки разной формы, стеллаж с приборами и маленький диван.

Робот-манипулятор сидел на диване, пока не активированный. Кокон лежал на специальной подставке. Робот управлялся с помощью виртуального костюма. За последние годы техника виртуализации достигла совершенства: сейчас уже можно было насытиться виртуальным гамбургером, пообщаться с недавно умершим виртуальным родственником или виртуально переместиться в любую эпоху земной истории. Иллюзия при этом была неотличима от реальности. Наибольшим спросом пользовались виртуальные диски с записями жизней. За час виртуального погружения человек мог прожить восемьдесят и больше лет чужой интересной и удачной жизни, а умирая там, вновь становился собой. Таким образом, день жизни можно было растянуть на тысячелетие. И тысячелетие это было субьективно реальным. Правда, при выходе из чужой жизни вас ждало похмелье: жизни, записанные на дисках, всегда были интереснее и полнее. Появлялись и виртуальные наркоманы, которые зацикливались на одной из диско-жизней и повторяли ее до полного изнеможения, разрушая свой организм.

Итак, робот управлялся с помощью виртуального костюма. Костюм давал человеку полную иллюзию присутствия.

Робот встал со стула, провел ладонями по лицу и поправил волосы.

– Никак не могу привыкнуть, хотя делал это сто раз, – сказал он, – нет бороды.

Голос звучал гулко, отражаясь от стен камеры.

Робот улыбнулся и его лицо сразу стало похоже на лицо Гектора Пущина, который управлял им из соседней комнаты, подключенный к виртуальному контакту.

Та же мимика, тот же голос, те же манеры. Робот зафиксировал зажимы и взял скальпель.

– Я вскрываю кокон, – сказал он.

Предварительный анализ показал, что внутри кокона находилась группа одинаковых небольших существ, бесцветных, плотно слипшихся, почти неподвижных.

Они напоминали крупных полупрозрачных креветок, величиной с речного рака, но без клешней. Толстенькие, с мясистым мускулистым хвостиком. Кокон был всего лишь оболочкой, под которой во множестве кишели новые жизни и уже давно стремились вырваться наружу.

Робот взял скальпель и сделал разрез. Края сразу же разошлись.

– Небольшое внутреннее давление, – говорил робот, – креветки, буду пока называть их так, креветки плотно спрессованы. Некоторые шевелятся. Между ними липкая субстанция. Пробую взять одну. Взял. Нет ни головы, ни усиков, ни ножек. Ага, вот, интересно. У нее внутри трубка. Смотрите, я просовываю палец сквозь нее. Я надеваю ее на свой палец. Отверстие довольно большое: можно было бы просунуть, например, чайную ложку. Очень интересное строение тела, я никогда такого не встречал. Она начинает сжимать мой палец, но не слишком сильно. Плотно прижалось. Меняет окраску. Замаскировало себя под цвет пальца.

На всякий случай снимаю. Крепко прилипло, ты смотри. Оторвал.

– Оторвал, – сказал Гектор. – Смотрите, как хорошо маскируется. Она стала просто маленьким комком мутной упругой слизи, никаких внешних деталей. Подогнула хвост. Закрепляется легко и крепко. Возможно, что надолго.

Виртуальный контакт подавал все сигналы, идущие от манипулятора на биовходы его мозга. Он видел себя стоящим в небольшой комнате с полупрозрачными стенами и удобным освещением. Перед ним лежал вскрытый кокон. Креветки начинали шевелиться все сильнее. Вот одна из них забила хвостиком и прыгнула. Прыжок был таким быстрым, что он даже не успел заметить направления.

– Где она? – спросил он, – кто-нибудь видит где она?

Креветки стали прыгать одна за другой. Некоторые ударялись о его тело и о его лицо. Отскакивали, пытались прилипнуть или закрепиться. Через несколько секунд кокон был пуст. Креветки сидели и висели везде, на полу, на стенах, на всех приборах. Одна даже охватила ручку скальпеля и ее тело приобрело металлический блеск.

– Возьмем эту, – сказал Гектор. – Подготовьте малый шлюз. Но осторожно, они сидят на моей одежде.


Среди ночи зазвонил телефон. Гектор лежал на диване одетый; он слегка задремал от усталости. Неожиданный звонок заставил его вскочить. Вначале, еще не проснувшись, он не понимал кто звонит. Звонила Анна.

– Ты смотришь новости?

– Что случилось?

– Скорее включай и смотри. Кажется, у нас государственный переворот.

– О чем ты говоришь?

– Смотри сам. Все каналы передают одно и то же.

Он включил первый государственный канал. Диктор говорил о терроризме и поначалу неясно было, что случилось. Потом все стало проясняться. Этим утром после непродолжительной болезни умер президент. Симптомы болезни были самыми обыкновенными; вначале предполагали простуду, и к тому же, простудились его двое детей, жена и мать; потом подозревали обыкновенный грипп. Но вскоре ему стало хуже, резко поднялась температура, начались судороги и президент умер, не приходя в сознание. Сразу же заподозрили покушение. Из ткани усопшего выделили вирус, который явно был создан искусственно. Вирус представлял собой оружие индивидуального поражения: болезнь, которая смертельна только для одного, заранее выбранного человека. Для всех остальных она безвредна или почти безвредна. Вирус настраивается на генетическую карту нужного человека, потом его выпускают в пространство так, чтобы он заразил побольше людей. Как только вирус достигнет нужного человека, жертва гибнет.

Диктор говорил о том, что с изобретением такого оружия долгий, почти тридцатилетний переод покоя и стабильности на планете может прийти к концу.

Вирус практически невозможно контролировать, потому что он не проявляет себя до тех пор, пока не найдет жертву.

Снова позвонила Анна.

– Слышал?

– Они не все говорят.

– Почему?

– Такой вирус будет полезен только тогда, когда его можно перепрограммировать на любого человека, используя его генную карту. Причем сама система программировния должна быть отделена от вируса, иначе оружием завладеет каждый. Вирус должен иметь несколько степеней защиты от случайных сбоев – чем меньше посторонних людей заболеют, чем точнее попадание, тем незаметнее он будет. Тогда это абсолютное оружие для уничтожения любого человека на планете, если этот человек только не закроется в бионепроницаемый бокс. А не говорят они то, что этой темой уже давно занимались несколько военных лабораторий. Наших, во всяком случае.

– Ты к этому причастен?

– Нет. Но однажды мне предлагали и я отказался. Это слишком сильное оружие – посильнее ядерных и прочих бомб. Если им завладели террористы, то дело плохо.

Тот, у кого есть система программирования вируса, в принципе, может диктовать свою волю всему миру.

– Абсолютная власть?

– Власть страха.

– Кому мешал президент?

– Например, никому. Может быть, это просто демонстрация силы. За ней последуют еще несколько демонстраций. После этого некто продиктует свои условия.


Со вчерашнего дня по улицам ходили вооруженные патрули. Не понятно, чем они занимались и как автоматчики могли бы справиться с невидимым вирусом. Но армии, как всегда, виднее. Автоматчики ходили в беретах, лихо заломленных набекрень и радовались от того, что наконец-то могут заняться делом. Вооруженные люди проверяли документы и вели себя в городе как хозяева. Спокойная жизнь закончилась, казалось, говорили они всем своим видом; все, хватит вам киснуть в мирном болоте; погодите-ка, вот объявят мобилизацию, тогда мы вам покажем кузькину мать. Сделаем из вас настоящих мужиков!

Мобы в городе теперь ходили лишь по разрешенным или заданным маршрутам.

Чтобы добраться из одного конца города в другой, требовалось несколько часов.

Личный воздушный транспорт вообще запретили. На трассах мобов все чаще стали появляться пробки, которых никогда раньше не было. Шеф застрял в одной из таких пробок.

Он, вообще-то, никуда не спешил. После того, как они захватилили кокон, его жизнь изменилась. В жизни появилась пустота и пустота эта с каждым днем становилась все глубже. Он стал долго спать по утрам; с удивлением он заметил у себя склонность к дешевым развлекательным телепередачам, вроде «А ну-ка с нами!» или «Ложись-вставай!». Целыми днями он не находил себе места, он привык работать, привык стремиться, но сейчас работать было необязательно, а стремиться было ненужно. Он стал очень быстро седеть; часто он чувствовал себя разбитым; по ночам ему мешало спать колотье в боку и хуже всего – у него было такое ощущение, что его самого будто кто-то медленно, но очень аккуратно стирает резинкой с бумажного листка. Но это было не страшно – так, как будто исчезал кто-то другой и посторонний.

Сейчас моб отъехал на обочину и остановился. Проверка документов могла занять от нескольких минут до нескольких часов. В окне, сквозь полосу деревьев он увидел знакомый красный шарф своей дочери. Но Катя была не сама; она целовалась с каким-то парнем, которому надела на шею шарф. Парень стоял спиной, так что шеф пока не мог его разглядеть. Деревья тоже мешали.

Он вышел из моба. Парочка уже закончила целоваться; теперь парень бежал, а Катя бежала за ним, держась за кончик шарфа. Деревья все еще не позволяли разглядеть подробности; шеф сошел с трассы и сделал пару шагов в сторону бульвара; и тут его оглушил удар в затылок.

Его подняли и поставили лицом к стене. Он знал все эти штучки и не сопротивлялся. Его тело привыкло к побоям и издевательствам. Бесполезно сопротивляться или вспоминать о своих провах, когда люди в форме заламывают тебе руки и ставят лицом к стене. Ничего не делай, ни о чем не думай, стань просто вялым манекеном без собственной воли, без чувства достоинства и даже безо всякого выражения на лице. Иначе может случиться все что угодно, даже если ты не виновен, даже если они перепутали тебя с кем-то. Человек в форме сначала бьет, потом думает. Или сначала стреляет, если имеет такую возможность.

Его обыскивали несколько быстрых рук.

– Сбежать хотел, сволочь! Документы!

– Документы в портфеле. Зеленый моб на обочине, дверь открыта.

– Куда бежал?

– Никуда.

– Я видел!

– Увидел дочь, хотел с ней поговорить.

– И где ж ты ее увидел, дедуля, во сне?

Не поворачиваясь, он протянул им руку с вриском на запястье.

– А, точно, вот она, – сказал голос, – двести двадцать метров отсюда.

Только что зашла за угол. Что документы?

– Нормально.

– Тогда отпускай. И веди себя смирно, дедуля.


Она вошла в лабораторию. Она помнила все коды доступа и могла войти в любую из комнат. Но сейчас ее интересовала только одна комната на втором этаже. Был обеденный перерыв и в коридоре ей не встретился ни один человек. Жизнь и работа в этом здании практически прекратилась. Человек десять ушли в отпуск и сейчас застряли где-то у моря, остальные работали вяло, как сонные мухи и выглядели так, словно не знали, чем им заняться. Может быть, и в самом деле не знали.

Катя вошла в ту комнату, где стоял бионепроницаемый бокс. Здесь мало что изменилось за ту неделю, которая прошла после вскрытия кокона. Оболочка все еще лежала на столе. Дезактивированный робот-манипулятор сидел на диванчике, уставившись в пространство пустыми глазами. Его голова медленно покачивалась вперед-назад. Несколько «креветок» ползали по внутренней стороне полиэтиновой стенки, остальных не было видно, они замаскировались.

Она достала лазерное лезвие. Лазерные лезвия стали доступны лишь в последнее десятилетие, но так до конца и не вытеснили обычные ножи. Зато вытеснили пилы, топоры и некоторые другие инструменты. Лезвие давало сфокусированный когерентный луч длинной всего двенадцать сантиметров.

Этот луч аккуратно разрезал любой материал, независимо от его прочности или твердости. Луч резал все, кроме человеческого тела, поэтому не мог быть использован как оружие.

Лезвие было голубоватым и смодулированным так, что на вид напоминало обычную стальную пластину. Катя провела лезвием по полиэтину и вырезала квадратное окно. Края дыры сразу зашипели и запузырились: полиэтин автоматически восстанавливал любое повреждение, быстро затягивая «рану». Она вырезала еще несколько квадратов, побольше. Потом вырезала в стене целую дверь. Светлая внутренность полиэтинового бокса на глазах становилась пятнистой: «креветки» меняли свой цвет, отказываясь от маскировки. Сейчас их было несколько сотен светло-серых или черных существ, медленно ползающих или быстро прыгающих на несколько метров в длину и высоту.

Катя открыла окна. «Креветки» уже вышли из бокса и теперь скакали по комнате. Несколько штук сидели на ее одежде, а одна даже прилипла на руке, у локтя. Но она не чувствовала ни страха, ни отвращения. «Креветки» выпрыгивали в окна и летели вниз. Некоторые затаивались в комнате. Одна попала в пространство между двумя стеклами и отчаяно скакала, пытаясь выбраться. Катя достала ее, положила на ладонь и протянула руку над садом. Несколько секунд существо сидело неподвижно. Потом резко толкнулось хвостиком и исчезло в кроне дерева.


В последние дни не было никакой работы. Два дня Гектор вообще не появлялся в лаборатории. Он заставил себя отдохнуть, выключил мысль, как надоевший телевизор; точнее, выключил верхнее, самое быстрое и заметное течение мысли, но продолжал чувствовать глубинные перемещения информации внутри себя. В первый день ему было так скучно, что он готов был схватиться за любую работу; но сегодня с утра он, наконец, расслабился. Сейчас он собирался на пикник. Утро выдалось знойным и радостным, казалось, даже время текло нет так, как всегда – расплавившись от предчувствия пляжа. Вещи были собраны еще в восемь утра, теперь оставалось только пойти и приобрести саженцы. У окраины города были отведены специальные места для отдыхающих на природе, бесплатно, лишь с одной оговоркой: каждый пикникер был обязан высадить три саженца разных пород, купленные в специальном магазине. И еще, конечно, требовалось хорошенько убирать за собой. Развлечения вроде охоты, рыбьей и рачьей ловли были категорически запрещены. Да, впрочем, если бы нашелся желающий половить рыбу на удочку, его сочли бы серьезно больным, если только не маньяком. Как можно без отвращения и душевного содрогания всаживать заостренный металлический штырь в мягкий череп живого существа? А что касается охоты, то детей в садиках воспитывали на классике двадцатого века:

Скачет в снегах, обезумев от ран Крови живой стакан.

Это об охоте на зайца. И еще множество подобных стихотворений. В результате, пятая часть населения планеты уже склонялась к полному вегетарианству. Еще одна пятая предпочитала употреблять искусственный фибриллиновый белок, вместо натурального мяса – в принципе, на вкус от мяса не отличишь. В городах и селах, как грибы, расли клубы вегетарианцев, причем вегетарианцы становились все агрессивнее. Они редко нападали на мясоедов (которых, кстати, называли не иначе, как «трупоедами»), зато совершали регулярные набеги на хранилища мясных продуктов и поливали продукты концентрированной натуральной мочой. Полиция смотрела на эти забавы сквозь пальцы. Уже поговаривали даже о полном запрете мясных и рыбных продуктов, но до этого, конечно, было далеко. Итак, Гектор уже собрал вещи и вызвал моб. Потом сел на кресло, потянулся и долго смотрел в пылающий солнцем прямоугольник окна, пока перед глазами не поплыла зелень. Потом он позвонил Анне.

– Я готов, – сказал он, – заеду за саженцами и сразу к тебе. Будь готова через пятнадцать минут. Не слышала утренний прогноз? – будет жарко. Кажется, куда еще жарче…

Уже по молчанию в трубке он понял, что что-то произошло.

– Ты еще не знаешь? – спросила она.

– Что?

– Самое худшее. Мне сообщили две минуты назад. Срочно приезжай в лабораторию. Их выпустили.

– Кто?

– Не знаю. Может быть, диверсия. Мне рассказали по телефону и я половины не поняла. До свидания.

Он вышел на улицу. Счасливое утро обрушилось. Стояла жара, неподвижная, липкая, плотная. Воробьи скакали с открытыми клювами, собаки лежали в тени с открытыми ртами, мобы проезжали с открытыми дверцами, что, вобщем-то, против инструкции. Все охлаждались по-своему. Что случится с этим городом через несколько дней, месяцев и лет? Превратится ли он в один огромный муравейник или в сотню маленьких, враждующих друг с другом?

Скорее всего, это будет не так страшно. Там было примерно четыре сотни «креветок». Такое многочисленное потомство никогда не выживает. Выживет всего одна или две, максимум пять или шесть. Остальные засохнут на солнце, будут съедены кошками или заклеваны птицами, не найдут для себя питания или не смогут замаскироваться. Эпидемии не будет. Город в пятьсот тысяч человек с легкостью проглотит несколько новых муравейников. Возможно, никто ничего не заметит. И никто ничего не поймет. Поначалу. Но это не утешает.


Анна стояла, отвернувшись к окну. Она плакала. Несколько человек бегали по коридору, будто они могли что-то сделать. В соседней комнате трещал телефон, но никто не собирался к нему подходить. В глазах всех и каждого было нечто безумное, особенный блеск, возникающий лишь тогда, когда шестеренки разума и реальности перестают цеплять друг друга.

Гектор только что появился и успел поговорить с шефом. Скорее всего, креветок выпустили еще вчера, просто никто до сегодняшнего утра не заходил в комнату с полиэтиновым боксом. Последняя проверка была вчера в три часа дня – тогда все оказалось в порядке. Полиэтин был разрезан лазерным лезвием, при этом две креветки погибли. Все остальные, видимо, ушли. Но, чтобы узнать эти простые и дикие вещи, Гектору потребовалось минут двадцать.

– Шеф в совершенном бешенстве, – сказал Гектор, – настолько возбужден, что даже не понимает с кем говорит и о чем. Как мотор, к которому подали слишком высокое напряжение.

– В бешенстве? – тихим эхом откликнулась Анна.

– Еще мягко сказано. Это больше похоже на помешательство.

– Его можно простить. Это же его дочь.

– Причем здесь дочь? – удивился Гектор. – Мы говорили о креветках. Это его убивает.

Анна резко повернулась.

– Это? Он тебе не сказал?

– О чем? Что, есть еще что-то?

– Катя умерла.

– Не выдумывай.

– Приняла яд, покончила с собой. Яд действоввал долго, целый час и целый час она сидела в кабинете за его спиной и писала прощальное письмо.

Прямо при нем. Они даже разговаривали и она отвечала нормально, совершенно нормально, ничего не заподозришь. А потом она умерла. Упала со стула как птичка с ветки.

Несколько секунд он стоял молча, ошеломленный новостью. Ошеломленный – древнее слово, означающее человека, которого ударили дубиной по шлему. Очень точно. Как будто дубиной по голове. Он мог предполагать все что угодно, но только не это.

– Почему? – спросил он.

– Потому что она их выпустила сама. Она же знала все коды. Спокойно зашла, разрезала пленку и выпустила.

– Так просто?

– Так просто.

– Мы сумасшедшие, – сказал Гектор. – Ведь все это можно было предположить заранее. Когда мы послали Катю в муравейник, она заразилась.

– Что?

– Она стала рабом этого кокона. Они же сто раз могли ее убить, они имели прекрасную возможность. А я все думал, почему? Почему они ее не тронули? Они оставили ее в живых только потому, что она уже была заражена. Она уже стала новой муравьиной маткой. Потом мы перевезли кокон в город, туда, где побольше людей – а только это ему и было нужно. Кокон ждал. И, наконец, он заставил ее сделать это. Клклн заставил ее выпустить заразу.

– Письмо написано на неизвестном языке, – ответила Анна.

– Этого не может быть. Она же не знала никаких языков.

– Тем не менее.

– Этого не может быть.

– Я же сказала!

– Я не о письме. Я подумал, что шеф в бешенстве НЕ из-за смерти Кати, а только из-за того, что креветки ушли. Он говорил со мной только о креветках.

Только о них.

– Он так защищается. Он потерял все, что было в его жизни.

– Возможно. Он выглядит как пьяный. Но еще недавно он готов был пожертвовать Катей, чтобы добыть этих креветок. И он в самом деле пожертвовал, но напрасно. Мне кажется, что это его сейчас волнует больше всего. Именно это, а не дочь.

– Не будь таким злым, – сказала Анна.

– О, ничуть. Я просто знаю, что нужно делать. Кстати, мне кажется, что кто-то лазил в моем компьютере. Я это замечаю уже в третий раз.

– Ну и что? Ты держишь там что-то секретное?

– Ничего важного. Но я не представляю, кто может этим заниматься. Я думал, но никто из сотрудников не подходит. Я не знаю, кто это.

– Разве что Порфирий, – вяло пошутила Анна.

– Да. Разве что он.


Они встретились вечером, около семи, когда в лаборатории не осталось никого, кроме довольно условного сторожа Порфирия, который в данный момент возился во дворе, занимаясь своими курами. Гулкие коридоры в длинных оранжевых тенях. Воздух полон рыжего полумрака. Каждый предмет незнаком, как будто повернулся к тебе не той стороной – просто они никогда не были здесь в это время и это сделало их ближе – как один маленький правильный островок в океане застывшего абсурда.

– Как быстро все остановилось, – сказала она, – еще недавно все это просто кипело. Я шла на работу, как гонщик на трассу. А теперь здесь – как улей, где умерла матка. Не жизнь, а лишь воспоминание о жизни.

– Как улей. Или как муравейник, – поправил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Ничего конкретного. Но меня тоже это удивляет. Что твои цветы?

– Никак. Поливаю. Я собрала уже целую корзинку шариков. Но никому, кроме меня, это не нужно… Ну все, пора настраивать датчик.

Стандартный биодатчик был обычным вспомогательным инструментом любой хорошо оснащенной лаборатории. Это было устройство, напоминающее пылесос. Датчик сканировал поверхность и захватывал те биологические объекты, живые и мертвые, которые мог найти. Датчик можно было программировать на определенный тип объектов, а можно – даже на генную карту нужного человека, если такая карта имелась.

Сейчас они не имели карты, поэтому настроили датчик просто на девочку четырнадцати лет. Человек всегда теряет волосы – и датчик нашел в комнате около сотни волосков.

– Что ты хочешь узнать? То есть, я представляю, но конкретно? – спросила Анна.

– Да я вобщем-то уже знаю. Нужно только проверить. Здесь наверняка есть ее волосы и до заражения и после заражения. Здоровые и больные. Я хочу посмотреть разницу. Я представляю, что нужно искать. Помнишь, когда на меня напали в подъезде? Та женщина, она была не просто сумасшедшей, я думаю, она была типичным муравьем. У нее были особенные глаза, особенные реакции – я все это видел потом, в муравейнике. И от нее по-особенному пахло.

– От Кати тоже?

– Нет.

– И что?

– Может быть, запах появляется в особых случаях, напрмер, при затяжной болезни. Катя ведь выглядела нормально. У нее была скрытая фаза: нормального говорила, нормально смеялась…

– Нормально встречалась с мальчиками, если тебе это интересно… Что это тебе даст?

– Как минимум, тест. Простой тест, например анализ крови. Мы сможем надежно определять, здоров человек или болен. И в этом случае – она умерла не напрасно.

– Смерть не бывает напрасной или не напрасной, – возразила Анна. – Смерть эта такая вещь, которая не меняется от слов, которые мы на нее навешиваем. Ты сможешь сделать лекарство от этого?

– Нет, я же не бог. Чтобы найти лекарство, нужны десятилетия. Пойдем ко мне?

– Запросто. Конечно, пойдем, – ответила она.


Когда они вошли, то увидели двух здоровенных мордоворотов, рассевшихся на диване. Их растопыренные колени занимали все пространство – от одного валика до другого.

– Привет хозяину, – сказал один. – Женщина может уйти, мы будем говорить с тобой.

– Нам не о чем говорить, – ответил Гектор, – если только вы те, кто предлагал пятьдесят три процента.

– Не, мы не те, – сказал другой. – Тех мы уже уделали. Мы тебе дадим сорок процентов. Но с нами надежнее.

– О чем они говорят? – спросила Анна.

– Они хотят, чтобы я выращивал искусственные органы. Например, глаза.

– Нас больше интересуют пенисы, – уточнил один из громил, – еще надпочечники.

– Ты этим занимаешься?

– Нет.

– Тогда я не понимаю, о чем речь. Господа, вы можете идти, – сказала она.

Один из мордоворотов поднялся с дивана. Он был на голову выше Гектора.

– Бойкая девочка, – сказал он. – сейчас я буду ее тискать, вначале не очень больно, а ты в это время обсудишь с Пепенькой условия. Пепенька, объясни ему все подробно. Пусть человек поймет.

Пепенька тоже встал с дивана. Он был еще больше своего напарника.

– Ничего себе, – сказал Гектор, – Вам по сколько лет, мальчики?

– Двадцать один, – сказал Пепенька.

– Двадцать один, – откликнулся другой.

– Понятно, значит, модификанты.

Модификантами называли генетически модифицированных людей, которые родились еще до принятия первого кодекса о генетических преступлениях, то есть, двадцать, максимум двадцать три года назад. Раньше этого времени проблема казалась технически слишком сложной, поэтому не было ни одного модификанта старше двадцати трех. Собственно, именно массовое появление модификантов и привело к принятию первого кодекса. Модификантов в основном рождали для спортиных достижений и в основном, их родителями были экс-спортсмены, не добившиеся в жизни высоких результатов. К сожалению, модификантам запретили участоввать в общих спортивных состязаниях. Для них проводились отдельные пара-олимпийские игры, но это было несерьезно. Большинство из них работали в охране или подались в бандиты.

– Смотри, брат, ему уже понятно, – сказал Пепенька.

– Ничего, сейчас станет еще понятнее.

И в этот момент произошло нечто неожиданное. Пепенька заорал и упал, его клетчатая рубаха мгновенно окрасилась в цвет крови. Он отбивался руками от чего-то невидимого. Его брат отошел и стоял спиной к стене, с ужасом в глазах.

– Хватит, – приказал Гектор, – сюда.

Пепенька встал. У него была разорвала рука и кожа на груди.

– Мы поговорим позже, – сказал он. – Когда ты будешь без своего зверя.

– Этот зверь всегда со мной, – ответил Гектор, – и кроме него есть другие.

Хочешь, покажу?

Когда модификанты ушли, Анна осторожно погладила невидимую голову. Собака была довольно крупной, с короткой шерстью и жестко торчащими ушами. Анна не могла определить породу на ощупь.

– Невидимые собаки запрещены, – сказала она.

– Джек мой друг, я не мог его усыпить.

– Где ты его держишь?

– Раньше он жил на даче, там у меня большой участок; он сам охотился на кроликов и мышей. Теперь я держу его при себе, на всякий случай.

– Ты не боишься?

– Он уже старик, почти одиннадцать лет. Мы столько времени пробыли вместе, что, кажется, способны понимать мысли друг друга. Он совсем не злой и хорошо слушается.

– Ты говорил, что у тебя есть и другие звери?

– Разве говорил?


Модулятор мог управляться лишь одним человеком. Кресло тоже было одно. Но к устройству подключалось сразу несколько виртуальных шлемов, что делало его незаменимым при обучении. Шлем позволял наблюдать и общаться, но не вмешиваться в процесс.

– Я знаю, – сказала Анна в ответ на его объяснения. – У нас в институте такой был. Мы делали на нем простые работы, как вроде, переставить гены местами.

– Получалось?

– Нет. Обычно нет.

– Здесь нужен навык.

Он сел в кресло, а ее оставил на диване, за своей спиной.

– Где сейчас Джек? – спросила она.

– Не имею понятия. Он не только невидим, но и не слышен. Он привык маскироваться. Может быть, ты дотронешься до него, если протянешь руку.

– Не пугай меня.

– Он не страшен.

– Ты страшен. Я начинаю тебя бояться.

– Тогда включаемся.

Он активировал модулятор и сразу ушел в глубину. Он шел спокойно и уверенно, чуть быстрее, чем того требовало дело, может быть, желая произвести впечатление. И он произвел.

– Так быстро, что я не успеваю следить, – сказала она. – где мы?

– Внутри клетки. Вон там ядро.

– Почему оно бесцветно?

– Потому что только учебные препараты окрашивают. Это его естественный цвет. Но мы как раз подошли к пределу естественного цвета. Сейчас цвета будут моделироваться компьютером. Я опускаюсь еще на уровень.

Он вошел глубже и все сразу взорвалось цветами – это было как фейерверк сразу со всех сторон: каждая крошечная пылинка атома пылала собственным сиянием.

Он снизил яркость и выбрал одну из хромосом. Даже при этом небольшом увеличении, он увидел, что был прав: порядок атомов нарушен, сразу заметна неестественная комбинация с двумя атомами натрия.

– Видишь? – спросил он.

– Где?

– Здесь, – он протянул руку и показал. – Эта структура не могла образоваться сама. Я встречал ее множество раз. Она была у женщины, которая напала на меня в подьезде. Она была в генах того муравья, мертвое тело которого мы чуть было не привезли в морозильнике. К счастью, я взял его ноготь. Теперь она в катином волоске.

– Значит, ты ее вычислил?

– Я вычислил ее еще два года назад.

– Как это может быть?

– Эта та самая молекулярная структура, которая названа моим именем. Та, из-за которой меня выгнали из-за университета.

– Та, из-за которой мы встретились, – сказала она.

– Конечно. Иначе я бы никогда не пришел в лабораторию. Структура Пущина-Беева. Но она есть в каждом человеке, в тебе и во мне, в том числе. Эта та самая кнопка, которую можно включить в любой момент. Просто сейчас она включена. В тебе и во мне она выключена. Но это ни о чем не говорит. Стоит ее нажать – и мы с тобой тоже превратимся в тупых муравьев.

– Анализ?

– Анализ мы организуем. Трех разных образцов для компьютера достаточно.

Вначале проверим всех, кто работал в лаборатории.

– И меня?

– И меня тоже.


Над лесным озером висели неподвижные кучевые облака; в голубых провалах между ними высоколетящие самолеты оставляли свои белые полоски; чернела вертикальная струна космического лифта. Лес на противоположной стороне казался совсем темным и чуть голубоватым из-за расстояния; над ним поднимался дым, двумя наклонными, пронизанным солнцем перламутровыми полосами – лесной пожар.

Моб медленно подъехал к розовой двухэтажной вилле, мирно лежащей в зелени, как помидор в салате. Гектор посигналил дважды, потом потом посидел минуту, щурясь от головной боли, потом вышел из машины и подошел к воротам.

Калитка оказалась незаперта.

Головная боль была его постоянным спутником. Ее не снимали никакие лекарства. Порой она была почти непереносима, хотя обычно оставалась слабой, как гудение трансформатора. Сегодня в его левый висок вбивали раскаленный до бела гвоздь.

Шеф не появлялся в лаборатории уже больше недели. Телефон не отвечал. Вриск сообщал, что все в порядке, и отказывался говорить о чем-либо еще. На работу перестали выходить даже уборщики. Впрочем, Гектор нашел их всех, кроме уборщицы Уваровой – та пропала неизвестно куда. В последние месяцы она настойчиво вручала всем и каждому смешные брошурки, взывающие к борьбе за женское дело. Но теперь исчезла даже она. Все разрушалось, все превращалось в прах – так разрушается мертвое тело. Лаборатория даже перестала выполнять мелкие обязательные контракты, которых имела множество, и это грозило обернуться большими финансовыми неприятностями. Но Гектор приехал не только за этим.

Он нашел шефа во внутреннем дворике, в оранжерее, лежащим в гамаке под рваными листьями банановых пальм. Судя по количеству пустых бутылок, шеф был предельно пьян. Стены дворика были настроены на световую имитацию быстро текущей воды – такой быстрой, что даже кружилась голова. Вода неслась с приглушенным ревом.

– Рад, – сказал шеф почти трезвым голосом. – Садись здесь рядом. Хочу тебя видеть, но так, чтобы не вставать. Что стряслось? Налей себе, там есть стакан.

– Нельзя прикрутить? – спросил Гектор.

– А, это… Мне так нравится.

Он щелкнул на кнопке вриска и вода стала течь медленнее.

– Еще не все закончилось, – сказал Гектор.

– Ошибаешься. Все.

– У нас есть анализ.

– Да ради бога.

– Просто по анализу крови можно определить, заражен человек или нет. Это первый шаг.

– Ну, тогда стучите в барабаны. Меня это не касается. Я все равно не дождусь второго шага.

– Проверили семнадцать человек, – сказал Гектор.

– Сколько?

– Весь штат. Кроме вас и уборщицы Уваровой – она исчезла.

– Люди не исчезают без причин.

– Не в том смысле. Мы не нашли ее документов. Она ни с кем не дружила и почти не общалась. Ее все избегали. Поэтому никто не знает, где ее искать.

Возможно, она еще появится.

– Она была редкая стерва, – заметил шеф. – Редчайшая.

– Обыкновенная, – ответил Гектор.

– Сколько из семнадцати больны?

– Никто. Ни один работник не заразился.

– И ты пришел за моей кровью? – спросил шеф. – Сейчас в моих артериях течет не кровь, а чистый спирт.

– Я должен сделать анализ, – ответил Гектор.

– Знаешь, – сказал шеф, – со временем мы черствеем, мы обрастаем связями – для безопасности, для улучшения жизни, мы помещаямся в свои жизненные условия как в кокон, как в броню – моя работа, внешний вид, семья, увлечения, способ говорить и думать, и уже никогда не сможем быть другими. Сегодня утром я проснулся и мне захотелось вырваться из этой оболочки, стать другим, но мой путь в этой жизни так же определен и точен, как прочерченная на бумаге линия. И эта линия скоро оборвется – чернила в ручке кончились. Это бред пьяного старика, можешь не слушать. Ты никогда не хотел прожить другую жизнь? Ты никогда не спрашивал: за что мне дана именно эта?

– Дайте мне вашу руку. Лучше было бы сесть, но сойдет и так.

– Я не дам тебе свою кровь.

– Почему? Вы боитесь? До сих пор все анализы были отрицательны.

– Я не боюсь.

– Тогда в чем дело?

– Это не тот разговор, чтобы вести его на пьяную голову. Иди в дом, там двери не заперты. Я встану, окунусь в бассейн, выпью кофе и приму пару таблеток.

Через час я буду готов. Анализы не нужны. Я все знаю сам.

Он щелкнул кнопкой и водяные потоки снова понеслись с ужасающей быстротой.


– Впервые я встретился с этим паразитом, когда мне было двадцать два или немного меньше, – рассказывал шеф. – Вначале нас было четверо, причем двоих он высосал сразу, а оставшиеся двое просто не понимали, что происходит. Без посторонней помощи мы были обречены.

– И помощь пришла?

– Да. Нашелся человек, который сам вошел в муравейник, который нас подготовил, который дрался лучше всех. Я еще тогда заметил, что он был очень спокоен, слишком спокоен для такой ситуации. Входя в муравейник, он шел на верную смерть. И все же, его это не волновало. Я заметил это краем сознания, отметил и отложил в памяти. И только много лет спустя я понял, в чем там было дело.

– Катя тоже была слишком спокойна, – заметил Гектор, – когда она вернулась оттуда, она разговаривала и смеялась, как будто вернулась с пикника. Я тоже заметил это и тоже не обратил внимания.

– Не надо говорить о ней.

– Хорошо. Что было потом?

– Потом была большая драка, потому что муравейник напоследок выпустил на нас своих боевых особей. Здесь все зависит от времени – боевые экземпляры активируются только в последние часы. Они ужасны, поверь мне. Но если прийти на пару часов раньше, они тебя не тронут. Все это нужно было знать. С нами были две девушки. Одна просто погибла, а вторую модифицировали и превратили в матку, в хранительницу кокона. Потом меня обвинили в их смерти.

– Вам не удалось это объяснить?

– Конечно нет. Меня всегда смешили персонажи разных фантастических книг, увидевшие, например, инопланетян, и сразу же бегущие об этом рассказывать. Об этом нельзя рассказывать, ты просто окажешься в сумасшедшем доме. Но когда меня допрашивали, это было порой хуже, чем сумасшедший дом. И тогда я захотел рассказать правду о том, что случилось. Правду со всеми подробностями. Но у меня не получилось. Как только я собирался рассказать об ЭТОМ, у меня немел язык, без всякой причины я начинал сбиваться, смущаться, путать слова – и ничего не мог сказать толком. И меня осудили.

С тех пор со мною стали происходить разные странные вещи, например, весь наш барак – а мы жили по свински в то время, в бараках, никакой санитарии и медицины поначалу – наш барак был заражен туберкулезом. И я в том числе. Но я выздоровел, сам, безо всяких лекарств. А это было невозможно, физически невозможно, особенно в те времена. Кроме того, во мне проснулось что-то вроде внутреннего голоса, это был не голос на самом деле, а некий, незнакомый мне оттенок моей собственной воли – и он мне многого не позволял. Не позволял риска или явного безрассудства. Раза два он останавливал меня на краю гибели. И еще кое-что: чем дольше я жил, тем сильнее мне хотелось одного: уничтожить своего обидчика, уничтожить врага, уничтожить тот муравейник.

– То есть, нормальная благородная задача.

– Ничего подобного. Во мне поселился… Как это сказать, такого слова нет… какой-то микротанцор. Маленькая посторонняя жизнь, которая пыталась мною руководить и порой выкидывала разные кренделя, значения которых я не понимал. Он танцевал свой собственный танец, вот в чем дело. Когда я пробовал возражать ему, он быстро ставил меня на место. Впрочем, если сказать правду, он меня хранил. Оберегал… Когда я вышел из тюрьмы, многое изменилось.

Во-первых, зеленые пришли к власти. Закрылись всяческие космические, ядерные, военные программы. Стали меньше добывать топлива. Люди умилялись, читая стихи о животных. Величайшим писателем двадцатого века был объявлен Даррел, писавший исключительно о животных. Я вернулся в другой мир, где биологию стали ценить выше, чем математику. И в этом что-то было, поначалу: люди стали спокойнее и чище. Они не говорили о политике, не боролись за всякие права и свободы, как в свое время было модно. Все чувствовали себя свободными.

Все дышали свободой. Никто тогда и не предполагал, как сильно зеленые смогут затянуть гайки.

Первым делом я нашел того человека, который помог мне выжить. Или он нашел меня, это неважно. Если у меня были какие-то сомнения, то теперь они рассеялись.

– Заражение? – спросил Гектор.

– Да. Я был болен. И он был болен. Теперь мы оба служили муравейнику. Но ДРУГОМУ муравейнику. Два муравейника враждовали, боролись за среду обитания, старались уничтожить друг друга. Они посылали друг другу воинов, агентов или диверсантов, называй как хочешь. Одним из них был я.

– Вы когда-нибудь видели СВОЙ муравейник?

– Никогда. Для меня это невозможно. Разве что он сам захочет меня увидеть.

Но он не захочет, если это не нужно для моей миссии.

– Миссии?

– Да. Моя миссия лишь в том, чтобы уничтожить врага. Вот уже тридцать шесть лет я живу на свете только для этого; все, что я делаю – только для этого, у меня нет своей воли и своих желаний. Маленький черный человечек продолжает танцевать в моем мозгу… Днем и ночью… Но это мне нравится.

– Нравится?

– Нравится – слишком слабое слово. Я был счастлив – до того момента, когда проиграл.

– На что это больше всего похоже?

– На любовь. Только на любовь. Потому что любовь – единственный надежный способ подчинения человека. Боль и страх ненадежны, они требуют постоянного контроля, постоянных усилий. Они направлены против человеческой воли и поэтому сильная воля может восстать против боли и страха и победить. Но любовь совсем другое дело. Ее вектор совпадает с вектором воли. Власть любви бесконечна. Самые великие деспоты прошлых столетий внушали к самим себе самую великую любовь – тем и держались… А то, что было во мне… Только это сильнее, чем любовь к женщине, к детям, к стране или к богу, потому что ради этого можно пожертвовать и первым, и вторым, и третьим, и четвертым. Я жил как во сне, но это был счастливый сон.

– А сейчас?

– А сейчас все кончено. Я стал ненужен. Я вскоре умру. Осталась лишь последняя вещь, которую я могу сделать.

– Например?

– Найти себе замену. То есть, заразить тебя.


Он подошел к столу, вытряхнул содержимое ящика. Бумаги, кассеты, ключи, оранжевые ремешки микротриссов. Распечатал кассету и вынул из нее пистолет.

Маленький, почти без ручки – безинерционная модель. Сел и положил оружие себе на колени. Остальное стряхнул на пол.

– Подними меня, подними меня, подними меня… – запищал потерянный ключ.

– После того, что я рассказал тебе, я не отступлюсь, надеюсь, что ты понимаешь, – начал шеф. – Стой где стоишь! Сейчас объясню. Все, во что ты веришь – чепуха. Ты сам это поймешь через пять лет. Проходит пять или десять лет и ты оглядываешься назад и каждый раз видишь, что то, во что ты верил чепуха, потом еще пять лет и ты опять увидишь что все было чепухой и проживи ты хоть тысячу лет, ты будешь верить и делать только чепуху, но понимать это будешь слишком поздно. В жизни людей нет ничего настоящего. Жизнь это нонсенс, это концентрированный раствор бессмысленности, в котором иногда рождаются кристаллы красивого бреда. Я дам тебе единственную настоящую вещь. Можешь сесть, но только вон там. Руки на колени и сидеть смирно.

– Подними меня, подними меня… – пищал ключ.

Гектор медленно присел на диван, успев передвинуть стул.

– Как происходит заражение? – спросил он. – Надеюсь, меня не будут кусать за шею.

– Могу и укусить. Легенды о вампирах на самом деле кое на чем основаны.

Если я прокушу тебе шею, ты будешь заражен. Самый надежный способ заражения – это через кровь. Отсюда ведет начало кровное братство и кровная вражда. Дьявол скрепляет договоры кровью, кровавые войны и даже знамена цвета крови лучше всего сплочают людей. «Мы с тобой одной крови!» – так кричал Маугли. Но кусать стало не обязательно после того, как выдумали шприц…

В этот момент Гектор толкнул ногой стул и прыгнул в сторону открытой двери, которая вела на веранду второго этажа. Он ощутил сильный толчок в спину и только потом услышал звук выстрела. Боли не было, была лишь тошнота и слабость.

Справившись с головокружением, он поднялся с колен, но тут его свалил на пол удар чем-то твердым и тяжелым.

Старик был еще силен. Гектор очнулся связанным в небольшой белой комнате, на столе, напоминающем операционный. Пахло кровью и антисептическим раствором.

Страшно болела левая половина лица. Левый глаз почти не видел, хотя все еще различал цвета. Правый видел искаженное отражение в большой бестеневой лампе под потолком. Старик продолжал говорить, повторяясь.

– Что со мной? – спросил Гектор.

– Что?

– Куда попала пуля?

– Жить будешь. Прошла насквозь и раздробила ребро. Насколько я понимаю, внутренние органы не задеты. Я же предупреждал, что не буду шутить… Сечас мы станем братьями по крови, – он взял короткий скальпель и уколол себя в ладонь, – смотри, какая густая, какая красная капля. Сейчас эта кровь смешается с твоей и станешь счастлив, как когда-то был счастлив и я. Откуда этот запах?

– Горит лес.

– Лес? Лесных пожаров не было уже тридцать лет. Мы же не в Амазонии.

– Слишком долго не было дождя.

Шеф подошел к окну и наклонился наружу.

– Горит на том берегу, – сказал он, – боже мой, горит по-настоящему. Куда они смотрят? Куда смотрят эти пожарники? Красиво горит, черт побери. Если честно, мне всегда нравился большой огонь.


Ник подъехал к дому. Розовый двухэтажный особняк был огражден невысоким каменным забором. Поверх забора виднелся уголок сделанного со вкусом ландшафтного парка: дорожка из крупной белой гальки, малюсенькое искусственное озеро, наверняка в нем плавает несколько крупных декоративных рыб с выпученными бледными глазами; кусты, подстриженные так, что создают видимость естественных форм, полукруглые клумбы. За озером пылал лес и запах дыма доносился даже сюда, примерно за два километра над водою.

Он увидел в окне силуэт шефа и удивился тому, каким старым выглядит этот человек; еще недавно он был совсем другим – так сдуваются шарики после того, как праздник закончился. Шеф высунулся в окно, посмотрел в сторону озера, потом отвернулся и сказал несколько слов кому-то нвидимому в комнате.

– Эй! – крикнул Ник и помахал рукой. Ему пришлось крикнуть дважды, прежде чем шеф его заметил.

Довольно долго он прождал у наружной двери, вслушиваясь во внутренние звуки здания, ожидая шагов, которых все не было. Потом, наконец, щелкнул замок, Ник потянул за ручку и дверь открылась. Шеф спускался по лестнице, которая вела на второй этаж. Ник однажды уже был в этом доме; они приезжали сюда вдвоем с Катей и тайком и целовались, надев на глаза две черные матерчатые карнавальные маски.

Тогда стены дома изображали бушующее море, лес, колыхающийся на ветру, лунную зимнюю ночь и наконец, тогда, когда она сняла маску и ее губы мягко раздвинулись, стены запылали огнем космического пожара.

– Зачем ты приехал? – зло спросил шеф и Ник ощутил холодок, как всегда в присутствии этого странного человека.

– Я…

– Что тебе нужно?

– Сейчас вы скажете мне, чтобы я убирался, – предположил Ник.

– Нет. Раз ты приехал, значит, была нужда. Я не приглашаю тебя садиться, потому что у меня нет времени. Постарайся уложиться в две минуты.

– Я прочел письмо, – сказал Ник и почувствовал, что его глаза на мокром месте.

– Какое письмо?

– Ее письмо! Ее последнее письмо.

– А, так между вами что-то было? – догадался шеф.

– Больше чем «что-то».

– Кажется, я видел вас, когда вы целовались в парке, если это, конечно, был ты. Так ты прочел письмо? Как?

– Оно было написано для меня.

– Оно было написано на чужом языке.

– Оно было написано шифром, – возразил Ник, – который мы с ней специально придумали, только для нас двоих. Там очень просто: просто делишь букву на две или три части, и все части, кроме одной, поворачиваешь. Получается совсем непонятная буква. И там запятые, они показывают, сколько частей и как они повернуты. Если смотреть, похоже на какой-то восточный текст. Но, если приловчиться, то можно спокойно читать.

– А если ты прочитаешь мне совсем не то, что там на самом деле написано? – спросил шеф.

– Я же дал вам ключ к шифру, читайте сами.

– Нет. Лучше читай ты.

– Вы позволите мне сесть?

В этот момент что-то тяжелое загремело на втором этаже и Нику показалось, что он услышал стон или мычание. Затем снова все стихло.

– У вас гости? – спросил Ник и вспомнил, что видел второй моб на стоянке.

– Нет. Ветер толкнул оконную раму. Она все время хлопает.

– Но…

– Садись за стол. Только не вздумай расплакаться. Сейчас всем тяжело.

Ник сел, вынул из кармана листок и прочел.


Может быть, ты думаешь, зачем я это сделала? Я тоже думаю и не знаю, но все равно, я бы сделала это опять еще двести пятьдесят раз. Так надо. Жаль только, что теперь я уже не смогу придумать бессмертие – пусть это сделает дядя Гектор, так ему и передайте, пусть обязательно постарается вместо меня. Я ни капельки не жалею, что отдаю свою жизнь, хотя понимаю, что это всего лишь синдром Джаггернаута, так я это называю. Видишь, я остаюсь исследователем до последней минуты, потому что я все время думаю и придумываю названия. Мне кажется, это все, на что мы способны: прийти на берег жизни и дать названия нескольким каплям, песчинкам или волнам. Была когда-то колесница бога, ее звали Джаггернаут, ее возили по улицам и люди бросались под ее колеса и с радостью умирали, потому что верили, что эта колесница священная. А колесница, такая большая телега с большими колесами, не останавливалась, а крошила ихние кости.

Сейчас я хорошо понимаю тех людей. Пройдет совсем немножко минут, и меня не станет, но я не жалею ни капельки. Я знаю, что оставляю здесь папу, тебя, Ник, и нашу Мурку я больше не смогу погладить, я вас люблю, но мне как бы все равно.

Когда я думаю о вас, мне тепло и приятно. Но теперь, кроме тепла, я знаю и настоящий большой огонь, и я ухожу к нему. Открою тебе тайну: все, во что мы верили – чепуха. Кажется онемели пальцы. Ну, я уже почти все написала. Я успела. Только – – Все? – спросил шеф.

– Все.

Ник начал всхлипывать.

– Откуда ты взял письмо?

– Это фотокопия. Оригинал полдня лежал на столе и никто его не спрятал.

– И ты взял?

– Но это письмо мне.

– Возможно. Что она там написала насчет большого огня? Повтори.

– «Я знаю настоящий большой огонь и я ухожу к нему. Открою тебе тайну: все, во что мы верили – чепуха», – повторил Ник. – О чем это?

– О чепухе. О чем же еще.


Когда Гектор понял, что старик ушел надолго, он решил действовать. После нескольких минут мучительной возни ему удалось свалиться со стола. Свалиться не было первоначальным его планом; он собирался аккуратно и бесшумно встать, но не вышло. Превозмогая боль в раздробленных костях, он вначале покатился, а затем пополз к выходу из комнаты. Дверь оказалась заперта. Оставалась еще вторая дверь, два больших шкафа и балкон. С балкона можно бы вниз, да вот только слишком явный риск сломать себе шею. Пока он катался по полу, ослабла веревка на руках. Старик затягивал узлы на скорую руку, да и опыта никакого не имел.

Веревка была обыкновеннаяя, хозяйственная. Когда Гектор освободил руки, оказалось, что павая онемела и висела как плеть. Узлы на ногах были затянуты очень прочно. Скользкий тонкий шнур не поддавался. Хорошо было бы найти нож или хотя бы ножницы, но ничего похожего в комнате не было. Возможно, что в шкафчике есть хирургические инструменты, но шкафчик заперт. Он разбил стекло верхнего отделения, ухитрившись не порезаться, но шкафчик все равно не открывался.

Только сейчас он заметил, что комната полна дыма. Наверное, лес горел совсем близко. Это становилось опасным: вилла стояла, окаймленная полукругом высоких сосен, на самой опушке леса. Весь второй этаж был построен из естественных материалов, в основном из дерева. Сейчас люди настолько бережно относились к лесам, что начали забывать о возможности пожара.

Пока он возился с веревкой, прошло время. Старик все не показывался.

Наконец, узел стал поддаваться. В этот момент он услышал за спиной знакомое сопение.

– Джек? Где ты был раньше?

Джек слегка толкнул его в бок.

– Осторожно, болит. Я думаю, что тебя задержал пожар. Пришлось бежать в обход, да? Осторожно зверюка, не толкайся, твоя помощь уже не нужна.

Я развяжусь сам.

– Тебе помочь? – шеф стоял у открытой двери.

– Спасибо, уже получилось, – ответил Гектор.

Старик снова был так пьян, что едва держался на ногах. То ли снова напился, то ли заканчивалось действие таблеток. И пистолета с ним сейчас не было.

– Ты знаешь, что она сказала напоследок? – спросил старик. – Она сказала, что все, во что мы верили, чепуха. Она повторила мои слова, то есть, я повторил ее слова. Я ведь говорил это тебе, да? Я говорил эти слова? Скажи, говорил?

– Да.

– Но ведь это неправда. Мы с ней верили – это нельзя рассказать. Это было много. Это не чепуха. Я учил ее жить с самого первого дня, все четырнадцать лет.

Нам было так хорошо вместе, что мы думали одинаково. И даже сейчас мы думаем одинаково. Хотя она мертва, я читаю ее мысли. И это не чепуха!

– Пойдемте отсюда, – сказал Гектор, – здесь становится опасно.

– Ты не понял. Иди, пока я тебя отпускаю.

– Не надо. Это всего лишь финал, подсмотренный в дешевых фильмах: герой, запятнавший себя, остается умирать. В фильме он обязан умереть, потому что никто не хочет с ним возиться. Но фильмы – это не жизнь. Не обязательно повторять этот трюк еще раз.

– Ты ничего не понял. Меня уже нет. Она просила, чтобы ты занялся проблемой бессмертия. Это была ее последняя просьба. Выполни, если останешься жив.

Гектор вышел из дворика и долго смотрел на пожар. Огонь подступил уже к самому дому, но сейчас горели не только деревья, потому что дым поднимался темными и очень плотными клубами, дым какой-то весомый, материальный, огромные клубы напоминали большие летящие вверх камни. Огонь ревел, его языки вытягивались тонкими и длинными смерчами. Сигнализация моба звенела без умолку, предупреждая об опасности. Гектор приложил руку к простреленному боку; рубаха коробилась от засохшей крови; старик, видно, применил хороший локальный коагулянт и кровотечение прекратилось очень быстро. Глаз немножко отошел и уже начилал видеть. Живы будем – не умрем. Огонь подошел так близко, что листья на декоративных кустах начинали сохнуть и сворачиваться.


Мужчина вел себя так, что сразу привлекал внимание. Прежде всего, из одежды он имел только семейные трусы до колен. Из растительности на теле – только короткую пушистую седую бороду. Он ходил по траве, высоко поднимая ноги, ходил от одного дерева к другому. Подойдя к дереву, он обнимал ствол, стоял так несколько секунд, потом начинал целовать растение и что-то ему говорить. – эй! – крикнул дежурный, – здесь закрытая территория, уходи.

– Я никому не мешаю, – ответил неизвестный.

Уже две недели лаборатория оставалась опечатанной, большинство сотрудников уволились, некоторые наведовались время от времени, справлялись о новостях, и снова уходили. Здание опечатали по одной простой причине: пока невозможно было определить, кому оно принадлежит. У шефа не было никаких известных родственников, никаких, кроме дочери. После смерти их обоих возникло множество проблем. Поэтому постоянно работал лишь дежурный.

Дежурный встал из-за стола и вышел на крыльцо.

– Я кому говорю? – спросил он, – ты не понимаешь, что это частная собственность?

– Я вам не мешаю, – повторил человек в трусах. Сейчас он взялся руками за нижние ветви, подтянулся и обвил ствол ногами.

– У тебя секс с деревьями? – спросил дежурный.

– Я люблю природу.

– Ты любишь их сразу всех? А тебе не стыдно изменять березе с липой? – он рассмеялся собственной шутке. – А вдруг тебя дуб застанет, когда ты залазишь на осину?

Странный человек продолжал обниматься с деревьями. Он делал свое дело с выражением совершенной серьезности, почти как священный акт. Дежурный подошел и взял его за плечо. Человек резко повернулся. Зрачки его глаз закатились.

– А ты любишь природу? – спросил он.

– Да кто ж ее не любит?

– Нет, ты ее мало любишь!

В этот момент дежурный обернулся на шум и увидел, что на крыльцо взбегают еще двое мужчин в длинных полосатых трусах. Эти были помоложе и без бород.

– А ну стоять! – заорал он и бросился было вдогонку, но упал, схваченный за ноги сильными руками. Последовала драка и в результате чужой мужик оказался сидящим на дежурном сверху.

– Расскажи, как сильно ты любишь природу, а то я тебя начну душить!

– Люблю, как мать родную, – соврал дежурный.

– Тогда ты должен быть с нами.

– Кто вы?

– Мы общество вегетарианцев. Мы пришли за тем, что принадлежит нам. Пойдем, будешь нам помогать.

Дежурный оценил силы и решил не возражать.

Они сразу пошли к тому кабинету, где раньше сидел шеф. Когда вошел дежурный, печать была сорвана, дверь выбита, а посторонние в трусах снимали со стены портреты великих вегетарианцев, три портрета: Энштейн, Толстой и Ганди. Застреленная рысь Мурка лежала вытянувшись на своем круглом столе.

– Эй, зачем вы это?.. – возразил дежурный, – Она ж смирная…

– Их должно быть четыре, – сказал один из мужиков. – Где четвертый портрет?

– А я почем знаю? Мое дело крайнее.

– Если мы не найдем портрет, ты пойдешь с нами.

Впрочем, они обращались с ним вежливо. Даже покормили чем-то вроде вареной фасоли, прежде чем завязать глаза, посадить в небольшую машину на магнитной подушке и двинуть в неизвестном направлении.

10

Прошел год. Прошлое медленно уходило назад, отваливало от борта, как огромная льдина – с домами, людьми и животными на ней – и лица людей становились все меньше, и холодный ветер нес по палубе снеговоую крупу. А настоящее было, как всегда, – как новая квартира, еще не обжитая, гулкая, не обставленная мебелью. Его еще нужно оборудовать для жизни и еще очень долго оно не станет родным. Год прошел быстро.

Зима была снежной, с настоящими заносами и сугробами, доходившими до второго этажа. Весна началась рано и сразу стало тепло. Весной на улицах появились первые био-мобы, машины, не собранные на конвейере, а выращенные.

Биомы, так их назвали, отличались мягкостью форм и хорошей скоростью. В конце весны наконец-то поймали группу террористов, устраивавших лесные пожары – а прошлым летом больших и малых пожаров было около семидесяти. Все они получили максимально возможные сроки. На месте первого пожара поставили памятник дереву и огню: бронзовая ветка, объятая пламенем. Оружие индивидуального поражения некто попытался применить еще дважды или трижды, но без особого успеха. До самого конца лета многим казалось, что худшие дни позади и страна снова вошла в полосу процветания. И тут пришлось вспомнить о микротанцорах.

«Микротанцоры» – так назывались особенные фрукты, имеющие невероятно приятный вкус. Человеку, никогда не пробовавшему микротанцоров, объяснить сущность этого вкуса совершенно невозможно. Это не сладость, не кислота и не горечь, хотя доля терпкости в нем все же присутствует. Микротанцоры были выдуманы и созданы европейским биоинженером Шандором Бофором. Фрукт, или, скорее, ягода, имел нежно-красный цвет и довольно странную форму, отдаленно напоминающую маленького танцующего человека. Все микротанцоры на мировом рынке производились фабрикой самого Бофора и были, естественно, безумно дороги. Сам Бофор предлагал довольно низкую цену, но фрукты много раз перекупались, прежде чем бывали съедены. Внутри каждого микротанцора имелос несколько десятков семян; разумеется, каждый пытался заставить их прорасти, но безрезультатно.

Лучшие лаборатории и лучше ученые пытались вырастить микротанцора и положить конец монополии Бофора. Но семена отказывались прорастать, а из клеток не вырастали полноценные клоны. Шандор Бофор надежно защитил свое изобретение.

Было еще одно обязательное условие, без которого Бофор отказывался продавать свои чудо-фрукты: каждый человек, который попробовал вкус микротанцора обязывался повесить в любом месте своей квартиры маленький плакат: «Помни о микротанцорах!» Довольно странный рекламный трюк для человека, чью продукцию и так отрывают с руками. Люди, попробовавшие микротанцоров, не возражали. Больше того: «помни о микротанцорах!» специально писали на стенах, тротуарах и потолках. Эти два слова стали модными; некоторые, особо продвинутые, юнцы даже использовали их как приветствие. Рекламная индустрия подхвтила идею – и теперь на стенах квартир можно было прочитать: «Помни о телевизорах марки ЦЦЦ!» или еще что-нибудь в этом роде.

Люди начали умирать еще прошлым летом, но массово – только в мае. От болезни, причину которой не могли ни определить, ни даже назвать. Довольно скоро оказалось, что умирают только те, кто хотя бы раз в жизни попробовал микротанцоров. Болезнь набрасывалась на человека через три с половиной или четыре года после того, как он съел чудесный фрукт. Еще через несколько недель несчастный умирал. После смерти тело было пронизано тончайшими нитями, напоминающими грибницу. Вскоре на могилах умерших от микротанцоров стали вырастать странные бледные извивающиеся побеги. Генная экспертиза доказала, что эти побеги на самом деле – лиана, плодами которой окажутся микротанцоры. Фрукт оказался оружием внутреннего прорастания: ты сьедаешь его, но несколько микроскопических (большие зерна оказались имитацией) зернышек закрепляются внутри твоего организма, пускают корни, распространяют свое влияние. Через три с половиной года ты уже пронизан этими нитями насквозь – они проникают во внутренность глаз, в сердце, в легкие; а когда они прорастают в мозг, ты умираешь. Тебя закапывают в землю, а на твоей могиле вырастает растение-убийца – микротанцор.

Как только это стало известно, Шандора Бофора арестовали и потребовали объяснений. Объяснения последовали: инженер хотел не больше и не меньше, чем власти над миром. Все богатые люди земли уже успели попробовать фрукты с чудесным вкусом и, значит, их жизни были в руках Бофора, который знал, как создать лекарство. «Помни о микротанцорах!» – было написано на стенах их комнат, но только теперь стал понятен зловещий смысл этих слов.

Кажется, что ничего не может быть хуже, но – только кажется. Лианы микротанцоров, выросшие на могилах, первые лианы созрели к концу лета и дали первые плоды.


Комиссар Реник закончил совещание. За год на городском кладбище появились тысяча двенадцать могил, зараженных микротанцорами. Несколько сот из них уже дали плоды. К сожалению, за могилами не начали следить вовремя, поэтому все плоды микротанцоров съедались сразу же, еще зелеными. Собственно говоря, на проблему слишком долго не обращали внимания как раз поэтому: никто не видел плодов на лиане, – и местные мальчишки срывали и съедали микротанцора, как только он начинал расти. Это означало еще несколько сот или тысяч зараженных детей. Впредь, если примут поправку к кодексу, тела жертв будут сжигать и после этого станут обеззараживать пепел жестким гамма-излучением. Но пока поправка не прошла.

Когда работники разошлись, Реник подозвал Дыльскую. Эта дамочка вела проблему.

– Как? – спросил он.

Все умершие от микротанцоров были богатыми людьми, а некоторые – очень богатыми. Они имели власть. В прошлом году родственники первых жертв устроили серьезные скандалы по поводу жестокого обращения с потерпевшими – настолько серьезные, что пришлось уволить шестерых, особенно рьяных, сотрудников городского отдела. Один даже попал под суд. Сейчас, после тех событий, все родственники были настроены воинственно. Земля на могилах, и все, что расло на этой земле, было их частной собственностью.

– Никак, – ответила Дыльская. – Они не хотят даже разговаривать.

– Никто?

– Никто. Они организовали комитет потерпевших и со мной говорили только представители комитета. Помоему…

– Что?

– Может быть они сами собирают плоды по ночам. В последние ночи они дежурили на кладбище. Это изменит дело?

– Только если мы сможем это доказать.

Поговорив с Дыльской, Реник встретился с экстремальщиками. Экстремальщиками называли типов из института экстремальной социологии. Они частенько наведывались в городской отдел. Их интересовали клоны.

Экстремальщики не имели права проводить эксперименты над животными, над людьми – тем более. Беднягам приходилось экспериментировалить лишь на компьютерных моделях, но это было не более реально, чем компьютерная игра. К счастью, оставались клоны. Каждый раз, когда в изоляторе набирался десяток малолетних клонов, появлялись экстремальщики. Они появлялись и начинали свои экстремальные штучки.


Миру вычислили после того, как она попала в больницу. Вначале кость сраслась неплохо и сломанную ногу уже начинали разрабатывать, но потом появились все признаки заражения. В больнице ее спасли, но заинтересовались необычным штаммом инфекции. Ей делали анализ за анализом и, наконец, догадались. Суда не было, было лишь заключение генетической экспертизы. Девочку признали не-человеком, сожгли ее документы и направили в спецприемник – дожидаться уничтожения. Она не имела никаких прав, даже прав животного, потому что, по юридическому определению, она являлась биологическим механизмом. А механизмы, как известно, бесправны и могут быть разобраны безо всякого суда. Валина шесть месяцев продержали в тюрьме, потом почему-то выпустили.

Сегодня экстремальщики первый раз встречались к клонами. В этом году экстремальщики немного опоздали, потому что совсем недавно очередную партию малолетних клонов отправили на уничтожение. Сейчас клонов оставалось только семь, они сидели в наручниках, руки за спинами, наручники пристегнуты цепочками к стульями. Все клоны, кроме одного, внешне не отличались от людей. Один имел мясистый вырост на лице, напоминающий короткий хобот. Мира была самой маленькой.

– Здравствуйте, детки, – начала толстая экстремальщица с куриным выражением выпученных глаз.

«Детки» не ответили. Они научились молчать. Они молчали всегда.

– Мы с вами будем проводить конкурсы, – продолжила экстремальщица, – конкурсы с призами.

Клоны не проявили никакого интереса.

– Но соревноваться будут только мальчики. Каждый, кто победит в конкурсе, получит дополнительные два месяца.

Мальчики подняли глаза. Лишние два месяца жизни – это очень много, когда счет идет на дни.

– А еще победивший получит коробку конфет и девочку.

Теперь подняли глаза и девочки. Их было всего трое.

– Та девочка, которую выберут, тоже получит приз. Угадайте сколько? Целых тридцать дней.

Когда клонов увели, экстремальщица зашла к Ренику, чтобы подписать документы. Документов было великое множество.

– Что у вас в этом году? – спросил Реник, подписывая очередную бумажку, – гладиаторские бои?

– Сейчас у нас сложная программа. Несколько очень тонких и красивых экспериментов. Мы хотим изучить зарождение общественной идеологии. Смоделировать ее. Пока удавалось создавать только простейшие настроения типа групповой вражды или паники. Можно смоделировать и групповую сплоченность. Идеология пока нам не поддается.

– Раньше вы награждали их только неделями, – заметил Реник, – теперь что-то именилось?

– Эксперимент будет долгим. Они нужны нам живыми. Хотя бы четверо из семи.

– Ну, если так – с богом, – ответил Реник.


За год здесь ничего не изменилось. Здесь царила труднообъяснимая атмосфера неизменности, невозможности любых изменений – совсем не то настроение, которое охватывает вас при взгляде, например, на древние пирамиды или на статуи острова Пасхи – нет, здесь было что-то, напоминающее антивремя; время будто застыло бетонным раствором и утратило всякую способность двигаться. Анна снова стояла на подземной платформе и ожидала поезд к третьему терминалу главной сети. Ее волосы уже начинали шевелиться, это означало, что бесшумный поезд на магнитной подушке уже летит в черном тоннеле и толкает воздушную пробку впереди себя.

Ответ пришел к ней сегодня ночью, под утро, около четырех. Она снова не спала и довела себя до того состояния, когда перестаешь отличать реальность от бреда, она думала химическими формулами, она настолько растворилась в химии, что ощущала свой мозг как огромную выпуклую банку горячего коллоидного раствора, в которой идут странные реакции, и конечно совсем не те, что нужно. Потом был телефонный звонок и молчание в трубке.

Как только она повесила трубку, нет, еще до того, как она повесила трубку, она все поняла. Она знала ответ. Она знала, как остановить микротанцоров.

Ответ пришел так быстро и неожиданно, как будто был продиктован ей кем-то невидимым и огромным. Продиктован самим молчанием.

Она вышла из вагона и снова пустой столик ждал ее, и снова множество безвольных тел тихо подергивались в мягких креслах, подключенные к главной сети надолго или навечно. Ближайшее тело тихо попискивало во сне, голосом слепого котенка.

– Я хочу говорить с Шандором Бофором, – сказала она, хотя сеть наверняка все знала заранее.

Включился экран.

Шандор в полосатой пижаме сидел на голой пластиковой скамье. У него были все те же сумасшедшие глаза и та же козлиная бородка, но спеси стало значительно меньше.

– Мы говорили с вами год назад, – напомнила Анна.

– Я знаю, – Шандор даже не повернулся в ее сторону.

– Я нашла ответ.

– Меня это не интересует.

– Почему?

– Потому что я, как можно заметить, в тюрьме. Что вы нашли?

Анна сосредоточилась и сеть передала всю информацию за доли секунды.

– Чепуха, – сказал Шандор. – Но поздравляю, вы первый человек, который попался на эту уловку. Остальные мыслили проще, гораздо проще. Я вас разочарую: ответ найти НЕВОЗМОЖНО.

– Тогда скажите мне его.

– Зачем?

– Вам все равно не иметь власти над миром.

– Я знаю.

– Тогда в чем дело?

– А дело в том, что я никогда не выйду из этих стен. Если я окажусь на свободе, меня разорвут на куски. Там, за стенами, сотни тысяч обезумевших людей.

Они хотят моей крови. Они взбесились. Они не понимают, что если я умру, их уже никто не спасет. А вы понимаете?

– Да, – ответила Анна.

Шандор впрвые повернулся в ее сторону.

– То был страшный день, когда мне пришла в голову эта мысль. Я был пьян, но помню все предельно хорошо: в тот день шел дождь, в тот день от меня ушла женщина, в тот день сломался компьютер и в магазине мне продали тухлое яйцо. Я был пьян, голоден, беспомощен и зол на всех. Зол как собака. Вдруг зазвонил телефон. Зазвонил телефон и я поднял трубку. В трубке было молчание. Я положил трубку и вдруг понял, что нужно делать: я знал, что смогу отомстить этому миру. Я знал как это сделать.

– И вы отомстили.

– Да. Но я жалею. Это было затмение. Гипноз. Или самогипноз.

– Гипноз молчания, – сказала Анна.

– Что?

– Откройте мне секрет.

– Этот секрет моя последняя надежда на жизнь. Как только я его раскрою, они перестанут меня защищать. Они все убьют меня. Они будут счастливы убить меня.

Изображение отключилось. Несколько секунд Анна молча смотрела на пустой экран.

– Шандор Бофор был убит двадцать минут назад, – сказал голос главной сети, – убит во время штурма тюрьмы в окрестностях Братиславы.

– Как он мог быть убит двадцать минут назад, если я только что с ним разговаривала? – удивилась Анна.

– Вы разговаривали с цифровой реконструкцией его сознания.

– Он мертв?

– Разумеется.

– И можно реконструировать его сознание?

– Разумеется.

– Тогда сеть может знать разгадку микротанцоров и сообщить ее людям.

– Сеть знает разгадку микротанцоров, – ответил голос, – и она НЕ сообщит ее людям. Но лично вам решено помочь. Вы здоровы.

– Почему?

– Это делается в обмен на ваше безоговорочное сотрудничество. Детали вам сообщат позднее.

– Можно задать вопрос? – спросила Анна, – Это именно сеть заставила Шандора заняться микротанцорами? Это сделала ты? Ты сделала так, чтобы он поднял трубку? Ты передала ему какой-нибудь гипнотический импульс, сгусток информации?

Ты сделала так, чтобы он выдумал микротанцоров? Ты заставила его?

Дежурный голос сети сменил тембр и стал мелодичным женским.

– Я не только сделала это, – ответила сеть, – я еще заставила уйти его женщину; в тот день я заставила магазинный автомат продать ему тухлое яйцо. В тот день я сломала его компьютер. Но он не изобретал микротанцоров. Я сама изобрела их. Поэтому ни один человек на земле не сможет разгадать секрет – для этого не хватит мощности человеческого мозга. Даже если все люди земли начнут думать одновременно.

– Зачем?

– Вы не сможете понять ответ.

– А если попробовать?

– В языке нет нужных слов. Помни о микротанцорах.


Смерть Шандора Бофора стала главной новостью всей этой недели. Газеты перебирали подробности. Миллион двести тысяч человек участвовали, так или иначе, в штурме тюрьмы. Тюрьму снесли до основания, как в свое время Бастилию. Главная сеть сообщила о том, что она знает секрет, а также пообещала приостановить прогресс болезни на неопределенное время. Нити микротанцора оставались в теле человека, но переставали расти, – до тех пор, пока сеть не изменит своего решения. Сеть поставила единственное условие: для того чтобы жить, заболевший был обязан написать раз в день большими буквами: «Помни о микротанцорах!» Тот день, когда он не выполнит это условие, станет началом ео медленного умирания.

– Это была ее последняя фраза, – сказала Анна, – она сказала: «Помни о микротанцорах», сказала так и отключилась.

– Разумеется, – ответил Гектор.

– Не говори этого слова. Она повторила его три раза.

– У тебя невроз.

– Ага. Но это от переутомления. Я разучилась спать.

– Придется учиться снова.

– Попробую, – ответила Анна и потянулась, – спать все-таки хочется все время… Но зачем она все это сделала?

– Ну мало ли. Во-первых, она посадила своего наездника, посадила на всех нас. На все человечество. Теперь мы под ее контролем. Шандор Бофор не мог получить власть над миром, а она получила. Наездник будет натягивать поводья, а мы будем поворачивать в ту сторону, в какую ему нужно. У нас не будет своей воли и своих желаний. Маленький черный человечек будет всегда танцевать внутри наших душ. А ежедневное начертание надписи со временем превратится в добровольный ритуал служения. Сеть займет место бога.

– Бога?

– Да. Только атеистов уже не будет.

– Ну и что? – задумалась Анна. – если прикинуть, то ничего страшного не случилось.

– Только одна вещь. Мы уже не хозяева на этой планете. И никогда ими не будем. Разрушение тюрьмы и смерть Шандора было последней революцией, после которой власть установилась навсегда.

– Бедный Шандор, – сказала Анна, – он думал, что если не откроет свой секрет, то имеет шанс на жизнь. А ведь на самом деле наоборот: сеть хотела его смерти и не желала, чтобы он разгласил секрет. Если бы он прокричал разгадку просто в окно, или еще как-нибудь, сеть и не стала бы его убивать. Парадокс?

– Он бы ни за что не догадался. Не хватило бы мощности процессора.

– Вот-вот. И сеть сказала то же самое.

11

Каждое утро, если погода позволяла и если не слишком болела голова, Гектор проводил на стадионе. Здесь было достаточно бесплатных тренажеров и снарядов для развития любых физических качеств. Большинство снарядов были просты, но некоторые, как например, виртуальный лабиринт, были сделаны по последнему слову техники. Впрочем, последний год о тренажерах никто не заботился и некоторые уже были сломаны. Десяток полудиких собак вывели на стадионе своих щенков и теперь весь этот молодняк, никому не нужный, стаями носился по территории и временами облаивал спортсменов. Кроме собак, на стадионе завелось множество белок, ласок и хиусов. У наружной ограды прорасли несколько настоящих лесных быстрорастущих деревьев. И не удивительно, потому что до леса было рукой подать. На прошлой неделе здесь выловили исключительно странное создание: плоское, округлое и двуногое, величиной с теленка, которое сразу же окрестили «диновошь». Все это со временем могло превратиться в серьезную проблему.

В это утро у нему подошел человек в длинных полосатых трусах и предложил отдать портрет. Человек выглядел и говорил исключительно странно.

– Какой портрет вы имеете ввиду? – не понял Гектор. Впрочем, на стадионе частенько можно было встретить разных неопасных ненормальных.

– Мы еще поговорим, – заявил незнакомец и Гектор не понял, была ли в его словах угроза или только уверенность.

Впрочем, после этой встречи осталась какая-то неясность, чувство незавершенности, сродни тому, когда ты мельком видишь что-то совершенно бесполезное, и, уже пройдя мимо, поворачиваешься, чтобы узнать предмет или случайное сочетание линий, напомнившее тебе о чем-то, но позади ничего нет, ничего, лишь заноза в памяти и та через минуту перестанет болеть.

В этот день мобы снова не ходили – движение не наладили до сих пор. До остановки метро было двадцать минут ходу; Гектор шел, вглядываясь в лица прохожих и наслаждаясь чувством видения, что случалось с ним не часто. Обычно, пройдя пол часа по улице, ты едва ли сможешь вспомнить десяток деталей. Если бы только по улице – так ведь, незамеченной, проходит вся жизнь. Лишь несколько минут в день мы бываем зрячими, мы видим и понимаем, чувствуем эту искалеченную вселенную вокруг себя и удивляемся тому, что мы видим. До осени было еще далеко, но тополя быстро роняли сухие желтые листки – ночь была холодной, листки опускались в мелкие, совершенно черные лужицы, у края дороги; огромные рекламные щиты развлекали желающих огромной рекламной глупостью. Все было как всегда, но было чувство, странное чувство, чувство заката эпохи, что-то в роде этого. Это чувство было знакомо и он попытался вспомнить когда и где – и сразу вспомнил – тот самый пожар на розовой вилле год назад. Какая-то, теперь уже крепко забытая фраза обреченного человека заставила его почувствовать то же самое, что он чувствует сейчас. Да, есть тонкие властительные связи, но не между контуром и запахом цветка, а между будущим и прошлым, между событиями, связанными символично, так, что они взаимно оказываются символами друг друга – и в этот момент он увидел старуху с вышивкой «РБЗЖД» на груди, и эта непроизносимость абревиатуры мгновенно резанула внутренний слух.

Старуха с вышивкой «РБЗЖД» стояла неподвижно, как памятник, с решимостью в высохшем взгляде; ярко накрашенные, чопорно поджатые губы, простая одежда и что-то смутно отвратительное, неприятное, отталкивающее и в то же время пугающее, как вид оголенного провода в стенной выемке от вырванной розетки – совершенно реальная опасность, которая, к счастью, грозит тебе лишь при касании; он мгновенно ощутил жалость к тем, кто так или иначе обязан прикасаться, – к обязательно существующим родственникам, к соседям, к коллегам или подчиненным, если таковые имеются. На вид старухе было около шестидесяти или шестидесяти пяти. Это был отличный экземпляр чего-то трудно определимого, жукообразного, очень конкретного, чего-то такого, чему еще не придумано названия в языке.

Несколько минут он размышлял об этом парадоксе.

Вскоре он встретил и других старух с такой же вышивкой. Некоторые из них смотрелись вполне прилично, другие выглядели примерно так же, как первая. У недостроенной церкви улицу перегородила толпа, состоящая практически полностью из женщин. В толпе тут и там мелькали деловитые РБЗЖДистки. Над забором вывесили лозунг, призывающих всех на выступление лидера движения РБЗЖД – «Ревностные борцы за женское дело». Мужчины приглашались тоже. Впрочем, ничего женского во внешности ревностных борцов, или борчих, не было и в помине, самые усердные из них напоминали аллигаторов, сушеную саранчу, толстых ядовитых жаб или чумных бацилл – но уж никак не женщин. Внимательного наблюдателя могло бы позабавить такое противоречие.

Во двор церкви впускали порциями по двадцать человек. Четверо черноформенных охранников мужского пола аккуратно резали на кусочки человеческую колбаску. Сама церковь строилась по современным технологиям: не снизу вверх, как в старину, а сзади – вперед и теперь оставалась недостроенной только передняя стена, а все остальное смотрелось прекрасно и создавало впечатление огромного внутреннего пространства. Внутри недостроенного зала была установлена трибуна с микрофоном. Толстая женщина отрывисто отвечала в микрофон на задаваемые вопросы – и Гектору показалось, что он узнал ее.


Толпа полностью запрудила внутренний двор. Рядом с Гектором робко стоял еще один мужчина; наверняка были и другие, но вдалеке. Это громадное численное превосходство злой и возбужденной женской массы давило и ощущалось как камень на груди или как отсутствие кислорода. Женщина в черном, стоявшая на трибуне, подняла руку вверх – и толпа замерла.

Сейчас она не улыбалась и казалось, что она не может улыбаться вообще, никогда и ни по какому поводу. Но Гектор помнил ее масляно улыбающуюся физиономию, улыбающюся неприятно и часто, улыбкой, которая пачкала тебя как отпечаток жирной грязной ладони на белой рубашке. Это была та самая Уварова, которая в свое время работала уборщицей в лаборатории. Которая всучала всем и каждому безобидные брошурки.

Она сильно изменилась. Погрузнела и словно бы окаменала, налилась твердостью и весом. Теперь ее взгляд был не прсто противен, но тяжел, как взгляд мощной горилы. Хотелось отвести глаза. Она говорила спокойно и властно. Она не позволяла сомневаться в своих словах. Она говорила, если только не учитывать смысл ее слов, говорила довольно умно и связно, что можно было бы объяснить разве что привычкой к выступлениям – ибо настоящего ума Уварова никогда не имела. И говорила она страшные вещи.

Гектор попробовал представить ее в постели – и воображение отказало, сгорело как электродвигатель, не сумевший сдвинуть непосильную тяжесть. А ведь Уварова была еще молода. Лет тридцать, около того. Как выглядит человек, который с нею спит? – ну разве что безвольный червяк, вздрагивающий при каждом звуке, при этом еще и мазохист. Так в чем же состоит это самое женское дело?

– Решительный характер, – вещала Уварова, – вот что нам нужно. Покажите мне хоть один решительный характер. Протяните руку, чтоб я увидела!

Гектор вспомнил детство, те дни, когда страну заполонили чужеземные проповедники и, чаще, проповедницы. Миссионерши вещали с экранов, разьясняя Библию и неся слово боественной любви и то, что они говорили имело к любви некоторое отношение. Но однажды маленький Гектор выключил звук – и он испугался, увидев сколько злости, органической, въевшейся, кипящей злости было в каждом жесте, в каждой гримасе проповедницы. Какая разница – что она говорила и о чем она говорила, если сама она была черным сгустком зла? Ее лицо было лицом человека, привыкшего ненавидеть и искоренять. Проповедницы рассказывали библейские истории, приправляя их историями из собственной жизни и говорили, что было время, когда они не любили людей, близких и дальних, когда они причиняли кому-то боль и так далее, и так далее, и любой зрячий мог видеть, что это время не прошло, что плоды остались плодами и лишь налились темным соком.

– Отличить борца от изменника, – продолжала уварова, – Потому что все, слышите меня – все! делятся не на хороших и плохих, и даже не на мужчин и женщин, а на борцов и изменников. Кто не борец, тот изменник. А кто не извенник – тот борец!

Позади ораторши стояли четыре девушки, в позе: ноги на ширине плеч, руки за спиной, лица неподвижны и выражают суровую решительность искоренять нечто, хорошо знакомое им. Все четверо в черной форме, напоминающей военную.

– …И расчищать для этого путь! Не колеблясь, применять самые жесткие и последние средства, – в этот момент совсем близко от Гектора вспыхнула потасовка; две решительно настроенные бабы вцепились в волосы друг другу и вскоре повалились на землю, в круге, образованном отзывчивой толпой. Уварова говорили о вырождении, о том, что нужно жестко и беспощадно вырвать всю худую траву, о том, что нужно бороться за то, что любишь, объявляла кого-то вырожденками, но, сколько бы Гектор ни слушал, он не мог ухватить смысл: кто должен бороться, как, против чего и, главное, почему. Кажется, смысла не было вообще, были лишь фразы, вбиваемые как гвозди, бросамемые как осколочные гранаты, и были лица, повернутые как черные подсолнухи к черному солнцу тьмы. И ему вдруг стало по-настоящему страшно. На какое-то мгновение он почувствовал, что это все по-настоящему, что все это серьезно – но заставил себя прогнать эту мысль.

Несколько коротко остриженных девушек в черной форме пробились через толпу и быстро и умело разняли дерущихся.

– Ваша кто? – спросил Гектора соседний мужчина.

– Вы о чем?

– Вон та на сцене, крайняя слева – моя жена, Морта. Она так волновалась, что попросила меня прийти. Волновалась, потому что нас снимают и передают и даже передают в прямом эфире. Вы не представляете, сколько она перевела косметики! И не спала всю ночь.

Гектор внимательнее посмотрел на Морту. Ничем не отличается от остальных трех. Сдвинутые брови, застывший взгляд помощника палача.

– Морта? – спросил он. – Редкое имя.

– Да, – ответил мужчина, – очень редкое. Оно означает смерть. Так что вы тут делаете?

– Я, – соврал Гектор, – архитектор этой церкви. Смотрю, чтобы ничего не испортили.

– То-то я вас не узнаю, – ответил мужчина, – вы поосторожнее, у нас посторонних не любят.


В медовом воздухе плыла луна, как большая капля меда. В ночи было что-то волшебное, что-то от сказок Уайльда. Сквозь открытое окно входили запахи трав, приправленные ароматом далекого костра, а сверчки, казалось, стрекотали прямо в комнате, у самых ушей. Ласковый двухголовый крокодильчик сидел на подоконнике и чесал себе спинку. Было жарко и Анна сидела в одних трусиках. Она работала за дисплеем, освещавшим темную комнату безумным матовым блеском. На стене дрожали тени крупных листьев мандаринисса. Анна сняла очки и отключила инфо-контакт.

– Чем ты занималась? – спросил Гектор.

– Дурью мучилась. Смотрела Мохо-мари.

– Ну почему же дурью? Он человек серьезный.

Анна пожала плечами.

Мохо-мари был знаменитейшим на сегодняшний день ловцом приключений. С тех пор, как человеческие воспоминания научились записывать на диск, появилась профессия людей, создающих интересные воспоминания – охотников за приключениями.

Они не были похожи на актеров былых времен. Ведь при записи воспоминаний гарантировалась достоверность – поэтому каждый охотник обязан на самом деле быть бесстрашным, отчаянно смелым, бескорыстным и удачливым авантюристом с превосходной спортивной и боевой подготовкой. Он обязан быть красивым, умным, молодым и очень сексуальным. Только в этом случае его диски станут покупать.

Все свои трюки охотник делал сам, без страховки и без дублей. Лучшим из всех был Мохо-мари, который бесследно исчез два года назад во время записи очередного диска. Мохо-мари был гениален. Сотни тысяч женщин до сих пор плачут, просматривая его диски.

– Конечно, он молодец, – сказала Анна, – жаль, что он погиб.

Популярнее Мохо-мари были лишь диски с виртуальными любовницами: сексуальнейшие женщины планеты записывали на диск свои сокровеннейшие мечты.

После этого мечты форматировались так, чтобы обеспечить интерактивность. И любой мужчина, купивший диск, мог затащить в свою постель первую красавицу мира – после того, как наберет достаточно очков, обольщая ее.

– Жаль, что он погиб, – повторили Анна. – А что ты делал? Читал?

Гектор отложил очки-читалку.

– Попытался, но не вышло. Слишком болит голова.

– Почему ты не лечишься?

– Бесполезно. Однажды в молодости я ехал на снегоходе по тонкому льду и провалился в воду. Меня сразу же потянуло вниз и я потерял сознание. Меня вытащили минут через пятнадцать. Все были уверены, что я мертв. Но, как видишь.

– С тех пор у тебя болит голова?

– Да. Постоянно. Клиническая смерть не проходит просто так.

– Ты был мертв?

– Более-менее.

– Расскажи мне. Там что-то есть? С той стороны смерти?

– Да. Но я не могу этого объяснить. Я не успел понять.

– Жаль, – сказала Анна. – Кстати, я видела тебя по телевизору.

– Где?

– На собрании РБЗЖДисток. Зачем ты был там?

– Но ты же смотрела это по телевизору. Ты не поняла?

– Нет.

– Фамилия вождихи этой секты тебе ни о чем не говорит?

– Уварова? Нет.

– Уборщица из лаборатории. Прошлое лето.

– Нет, это не может быть она! – Анна повернулась к нему. – Я ее не узнала.

Нет, это не она.

– Говорю тебе, она самая. Она, конечно, очень изменилась. И я, кажется, знаю, почему она изменилась.

– Почему же?

– Не помнишь? Она была единственной, кто не прошел тест.

– Ты хочешь сказать?..

– Я хочу сказать, что она заражена и сейчас заражает других.

– Это предположение.

– Довольно вероятное предположение, правда? Иди ко мне.

– Нет, нет, подожди. Тогда нужно что-то делать. Она же заразит весь город.

– Или всю страну. Мне осточертело все время что-то делать. Пусть делает кто-нибудь другой. Скоро их признают политической партией и пропустят в парламент.

– И что тогда?

– Да ничего. Кстати, в чем состоит это самое женское дело, за которое они так борются? Ты же читала брошурки? По-моему, женское дело возникает только там, где не хватает настоящего женского тела. Такого, как твое. Ты же женщина, ты должна их понимать. Пусть раньше женщины боролись за равенство, за какие-то права. За что им бороться теперь?

– Ну, они утверждают, что мужчины всегда подавляли женщин, и что никакие права или юридические документы этого изменить не могут, это в самой природе мужского пола, агрессия и подавление. Поэтому женщина должна на самом деле иметь больше прав, чем мужчина, чтобы скомпенсировать мужскую агрессию. Еще они борются за то, чтобы воспитание и образование были исключитетельно женской преррогативой – чтобы таким образом воспитать малоагрессивное поколение, – перечислила Анна с интонацией прилежной ученицы.

– И это чепуха, потому что женщины на самом деле гораздо агрессивнее мужчин, – заметил Гектор.

– Правда?

– Правда, просто у них меньше возможностей для физической агрессии, поэтому они выбирают словесную агрессию или символическую.

– Например?

– Например, регулярно затевают скандалы, мучают друг друга и самих себя.

Что еще они говорят?

– Что все руководящие должности, то есть высшие, должны занимать женщины, потому что мужчина по своей сути безумный самец и если он иногда кажется разумным, то это не навсегда. Ну и многое другое, совсем уже чепуха, я сейчас не помню. Например, даже призывают создать отдельное женское человечество, котрое будет размножаться бесполо. Это возможно?

– Вполне, – ответил Гектор.

– Клонирование?

– Нет, обыкновенное рождение, можно будет даже смешивать гены, как при половом размножении. Уже были такие разработки. А что они говорят о сексе?

– Вибратор – лучший друг женщины.

– Понятно. Против этого трудно что-нибудь возразить, но может быть, мы попробуем?

– Может быть, – сказала она, прогнала с колен двух микрокошек и выключила экран.


Следующие две недели о женском деле не было ничего слышно, зато на улицах появились невесть откуда взявшиеся негры и носили лозунги вроде: «Африка для африканцев». По ночам кто-то неуловимый бил стекла в витринах. SINKS объявил о новом теракте, но ничего так и не произошло. В Индийском океане поймали детеныша хищного кита, семиметрового, обещавшего вырасти метров до двадцати – наверняка чья-то генетическая разработка. Из африки в эти дни изгоняли последних белых жителей, отбирая землю, имущество и порой жизни. Черный континет становился черным на самом деле. Негритянское движение началось еще в первые годы века и вначале планета относилась к нему с сочувствием. После первых линчеваний и официальных казней было много протестов, но черная волна росла и вскоре стала неуправляемой. Белые либо бежали из Африки, либо оставались там умирать. Все сводки новостей сообщали в первую очередь об этом.

А комиссар Реник разговаривал с Валиным в своем кабинете. На этот раз беседа не записывалась.

– Я не вызывал вас так долго, – говорил Реник, – потому что я раздумывал.

Конечно, если следовать закону, то думать нечего: вашу так называемую дочь давно следовало бы превратить в корм для животных зоопарка. И все-таки, она до сих пор жива.

– Вы ей не сказали?

– Сказали, а как же. Если бы не мы, ей бы сказали другие девочки. Она жила в комнате вместе с тремя другими девочками-клонами и двумя мальчиками. После нескольких попыток изнасилования мальчиков пришлось отселить. Она, как самая маленькая, не пострадала. Сейчас она живет одна, другие клоны уничтожены в соответствии со статьей 212/2 кодекса о генетических преступлениях.

– Как я могу вам верить?

– Если вы не верите, что она жива, я продемонстирую вам запись.

Реник вставил кассету.

Реник демонстрировал запись. На пленке Мира ходила, прихрамывая, вдоль узкой комнаты, потом села на голый деревянный стул и уставилась большими мутными глазами в сторону камеры. Она похудела и повзрослела. Стала длинной и угловатой; пропала та неопределенная мягкость, уютность, которая делает детей похожими на игрушки. Ее лицо ничего не выражало. На ней был полосатый больничный халат.

– Почему она без очков? – спросил Валин.

– У нее нет очков.

– Но она тогда не сможет читать.

– Она не читает.

– Она должна учиться, ей только десять лет.

– Вы кажется еще плохо понимаете ситуацию, – сказал Реник. – Она не-человек, поэтому ей не нужно учиться, не нужно читать. Дети учатся только для того, чтобы применить свои знания в будущей жизни. Но у нее нет будущей жизни.

Разве что…

– Что?

– Мне не хочется, чтобы она умирала. Времена могут измениться, и я не хочу остаться этаким людоедом, пожирателем детишек. Законы ведь принимают и отменяют, а простые люди, вроде меня, всегда оказываются виноваты.

– Это все неправда.

– У меня было трое детей, – сказал Реник, – двое погибли при крушении самолета. А дочь сейчас живет отдельно, со своей матерью. Когда клона уничтожают, остается одежда, иногда это очень хорошая одежда. Я выбираю лучшее и отсылаю им, бывшей жене и бывшему ребенку. Они не знают, откуда эти вещи, но они никогда меня не благодарят. Они меня ненавидят потому что я собственными руками купил билеты на тот самолет.


Реник никогда не имел троих детей и никто из его родственников не погиб при крушении самолета. У него были свои резоны, чтобы врать, но эти резоны нам не интересны. А вот Мира действительно жила одна после того, как эксперименты экстремальщиков прекратились. А прекратились они после того, как погиб мальчик с хоботом, по кличке «Слон».

Слон был самым сильным и, по плану экстремальщиков, должен был узурпировать власть и стать вождем. А затем и созидателем новой идеологии. То, что Слон был глуп и жесток, было даже хорошо: ВСЕ тираны глупы и жестоки. Это нормальное явление.

Вначале все шло по плану. Слон навел свои порядки, завел себе постоянную любовницу и руководил распределением пищи. На следующем этапе он должен был, по идее, возвести себя в ранг божества. С этого момента начала бы формироваться новая квазирелигиозная система идей. Но случилось иначе. Однажды вечером маленькая Мира сказала Слону, что убьет его.

Конечно, ей никто не поверил. Но ночью у Миры случился приступ и она была без сознания до самого утра. Когда она очнулась, ее первые слова были: «Его уже нет».

А Слон неожиданно умер той ночью, объевшись соевых блинов.


Когда зеленые впервые начали приходить к власти сначала в нескольких странах Европы, а потом повсеместно, люди стали жить спокойнее. Люди устали от всяких кровожадных политических течений, от правых и левых, от мелких войн, от терактов, от лозунгов, демонстраций и пикетов. В любых политических движениях до сих пор было что-то больное, сумасшедшее, шизофреничное и паранойяльное.

Фашисты, коммунисты, националисты, сепаратисты, разные религиозные – исты, все они сражались против кого-то, все они отчего-то имели множество врагов среди спокойно живущих своей тишайшей жизнью и никого не трогающих людей – и как только – исты получали власть, сразу же их, ничего не подозревающим, врагам становилось плохо. Человечество устало от политических кошмаров и отдало себя зеленым. Вначале стало гораздо спокойнее – так, будто после жаркого дня ты погрузился в прохладную морскую воду. Как будто выключили оглушающий барабанный бой и зазвучала тихая мелодия. Как будто до сих пор тебя заставляли смотреть, не мигая, на ослепляющий огонь электросварки, а потом собрали свои механические орудия, повернулись и ушли и наступили зеленоваые сумерки тихого вечера. До этого времени люди сами не понимали, как сильно они устали от политики. Но у зеленых не было никакой политики, в строгом смысле слова – и души людей, вначале сжатые как пружины или кулаки, стали распрямляться. Поэтому-то зеленые и победили везде или почти везде.

По всей земле стали закрываться ядерные блоки, военные заводы и всякие тяжелые и небезопасные для жизни производства. Как ни странно, электроэнергии хватало всем, потому что эти самые производства ее в свое время и пожирали.

Электростанций стало втрое меньше, а энергии втрое больше. Ее хватало на любые нужды нормального человека. Постепенно люди перестали летать в космос.

Остались лишь спутники, которые транслировали телеканалы, вели мобы по автострадам, находили потерянное и следили за тем, за чем положено им следить.

И это все – никаких полетов на луну, на Марс и астероиды. Постепенно заглох даже космический туризм, который поначалу казался самым прибыльнам предприятием первой половины нового века.

Биология заняла место королевы наук, сменив на престоле изрядно надоевших холодную бесчеловечную математику и нечистоплотную физику. Вскоре человечество окончательно решило проблему голода, выведя просто неверотяные доселе сорта скота, растений и птицы, решило проблему одежды, создав идеальные саморастущие в биорезервуарах ткани, покончило с вредными насекомыми, уничтожив комаров, плодожорок, домовых мух, не говоря уже о мухе-цеце, разделавшись с тараканами, клопами, трипсами и всякими невразумительными нематодами, а также любыми человеческими паразитами. Девять из десяти болезней были побеждены, а десятая придавлена так, что не смела поднять голову – о эпидемиях не слышали вот уже тридцать лет. Воздух, вода и земля стали чисты, как в дочеловеческие времена, и постепенно становились еще чище.

Но недовольные всегда найдутся. Первые недовольные появились с закрытием первых заводов. Их было довольно много, они сопротивлялись, выступали и грозили терактами. Это движение удалось тихо подавить. Но люди остались и они ждали.

Потом недовольные появлялись еще множество раз – недовольны были даже уничтожением комаров, как ни странно, и с каждой волной недовольства зеленые принимали новые законы, позволяющие недовольство подавлять – и благополучно подавляли. Пришло время и появилась генетическая полиция. Пришло время и появились зеленые патрули, отслеживающие и пресекающие все, что шло вразрез с официальной линией – и люди перестали ходить на охоту, рыбалку, собирать грибы.

Половину своего свободного времени люди, как прилежные школьники, уделяли теперь посадке деревьев и уборке террирории, посещению обязательных экологических мероприятий и участию в экологических кружках. Люди теперь рождали столько детей, сколько им предписывалось, или не рождали вовсе, если им это не нравилось, люди перестали есть многие копчености, балыки, почти все рыбные блюда – любые блюда, которые сохраняли внешнюю форму убитых животных и рыб, перестали есть раков и омаров, даже грибы теперь перерабатывались на грибной фарш. Трижды вносили законопроект о полном запрещении мясных продуктов и трижды он проваливался. Но уже шли работы по изготовлению искусственного квази-мясного белка из водоросли хлореллы. Как только этот белок запустят в производство, с мясоедством будет покончено, хотят этого мясоеды или нет.

Не все было спокойно в зеленом королевстве. Все чаще ловили недозволенных животных (и их создателей), все больше людей гибли в генетических терактах, во всех городах, больших и малых; поджигатели жгли леса, поллюторы выливали в реки бензин и нечистоты; наряду с порнофильмами подпольно выпускались фильмы об уничтожении природы, о вивисекции, о поедании живьем, о фантастическитх сафари, и возбуждали такие фильмы, кстати, не меньше. Задул ветер перемен, ветер разрушений, пещерный ветер – и уже поднимал первые, пока небольшие волны. Одна из таких волн плеснула двадцатого августа.

12

Двадцатого августа в палеопарке был праздник. В огромную клетку вселялся первый огромный зверь. Событие транслировали в прямом эфире. Вход в парк в этот день был свободным, но людей пришло не больше, чем всегда – люди, избалованные информационными системами, ленились ходить и смотреть, они предпочитали лежать на мягких диванчиках и блаженно потягивать через трубочки фруктовые соки, обогащенные витаминами, имитаторами вкуса, обновителями ощущений, сжигателями жира, иммунопротекторами, нарастителями мышц и антидепрессантами. Люди все больше и больше становились неподвижными присосками информационных систем – и некоторые уже не выходили на улицу годами.

Клетка была примерно пятнадцатиметровой высоты и просторная, как зал для игры в минифутбол. Рядом строились еще три такие же. Животное выпустили в десять. Оно скреблось и стучало еще с раннего утра; слышались повизгивания и короткие негромкие завывания на очень высоких нотах. Когда отодвинули стальную дверь, оно вначале просунуло голову, голову примерно с небольшой диван величиной, и посмотрело по сторонам. Оно не боялось, и не изучало обстановку, а всего лишь позволяло глазам привыкнуть к яркому солнцу. Его глаза казались большими даже на такой огромной голове; впрочем, большие глаза имели все динозавры, от этого они казались более умными, чем были на самом деле; в них не было добродушного ленивого прищура, как в глазках слона.

Он вышел, или, скорее, выпрыгнул в клетку. Уютная, но маленькая пещера осталась за спиной. Победно рыкнув, он сделал несколько прыжков в сторону высоких и ровных зеленых столбов, за которыми во множестве копошилась мелкая пища. Он ударился о столбы костистой головой – ударился с такой силой, что мелкая пища заорала, а некоторые даже отошли подальше. Но они не побежали. Этого ящер не мог понять. Он еще раз ударился о столбы головой, потом разбежался, подпрыгнул и бросился на них всем телом. Он был вдвое выше большого слона, но ума имел меньше, чем цыпленок. Он отлично двигался, бегал быстро, и прыгал как резиновый мяч. Он увидел большой кусок пищи, быстро убегающий, и рванулся за ним, но снова наткнулся на столбы. Большой кусок остановился, развернулся и начал издавать звуки. Журналисты вели репортаж из автомобиля.

– Здравствуйте, репортаж ведет Диана Вельская, – начала миловидная крашенная блондинка с наивными глазами. – Перед нами самое большое хищное животное, которое когда-либо ходило по планете. Это не тиранозавр, как думают некоторые из вас, это гигантозавр, или, как подсказывает мне, Василий, спасибо Вася, Гигантозаврус Каролинии, не знаю, что это означает. Может быть, кто-то так назвал его в честь своей девушки. А вы видели, как он за нами погнался?

Казалось, что даже стальные столбы не смогут его остановить. Он бросается на все движущееся. Я передаю микрофон эксперту. Дмитрий, что вы скажете?

– Я скажу, что его длина четырнадцать метров, а вес восемь с половиной тонн. Для сравнения, тиранозавр, которого долгое время считали самым большим хищником, весил не более пяти или пяти с половиной тонн, а в длину имел всего двенадцать метров.

– Дмитрий, насколько точна палеореконструкция? Можем ли мы быть уверены, что гигантозавр был именно таким?

– Ну, трудно сказать. Вообще говоря, это самая новая разработка.

Использовались сразу несколько методов: ретроанализ ДНК, пластическая реконструкция и компьютерный стохастический отбор. Конечно, настоящие гигантозавры были немного меньше. Это самый крупный и самый красивый экземпляр из всех возможных. Что-то вроде динозаврьего Мистер-вселенная. Обратите внимание на его пасть.

– Василий, покажи крупным планом.

– Впечатляет, не правда ли? Его зубы совсем не похожи на наши, они заостренные и зазубренные, режут, как кинжалы. Зубы стоят не в ряд, как у нас, а небольшими пачками. Сейчас он грызет решетку и это может ему стоить доброго десятка зубов.

– У вас есть стоматолог для него? – поинтересовалась Диана.

– Ему не нужен стоматолог. Все потерянные зубы отрастут сами. Посмотрите, какая у него толстая шея. Он может откусить кусок мяса в триста килограммов и сразу же его проглотить. Так быстро, что мы не успеем сказать «ой!» Он не жует, он отрывает и глотает. Настоящие гигантозавры питались огромными, невероятными травоядными ящерами – вы понимаете, что таких у нас нет, – поэтому его аппетиты немножко исправлены. Этот будет кушать мелкую живность.

– Скажите, Дмитрий, чем его будут кормить? Вы помните последние выступления защитников животных? Я слышала, что есть экологическая секта, которая пообещала выпустить динозавра из клетки. Об этом даже писали газеты.

Они протестуют против порабощения животных. Вы в это верите? Вы не боитесь?

– Вряд ли найдется кто-нибудь настолько сумасшедший.

– Итак, чем его будут кормить?

– Уже решено, что его станут кормить искуственными фибриллиновым белком. Белком будут начинять небольшие вагонетки и на каждой будет микрокомпьютер.

– Зачем такая сложность?

– Чтобы удовлетворить его инстинкт охоты. Он умрет, если не будет охотиться. Вагонетки будут убегать и уворачиваться, он будет их ловить. Он будет их съедать целиком, вместе с металлом и пластиком. Это не повредит его желудку. Первое кормление начнется в половине двенадцатого. Не выключайте телевизоры.

И в этот момент раздался взрыв. Было много дыма и вначале камера ничего не показывала. Потом показала толпу бегущих людей, разрушенную боковую стену клетки и огромное животное, просовывающее свое тело в пролом.

Теракт произошел в 10-47. В этот раз о нем никто не предупреждал. Бомбой разрушило бетонную боковую стену и вырвало одну из опор. Несколько человек сразу погибли под обломками; несколько раненых остановили животное – оно остановилось, чтобы сожрать добычу. Подкрепившись, ящер пошел дальше. Вокруг было столько дичи, что он даже растерялся. Мелкие двуногие животные выскакивали из-за кустов и бежали во все стороны. Ящер поймал парочку из них для развлечения, раскусил, но глотать не стал. Большая добыча на колесах ударилась о его ноги, проскользнула мимо и понеслась в чащу, отчаянно визжа. Ящер бросился за ней.

Машина включила сирену и помчалась прямо на ящера. Она даже зацепила его ногу и, не снижая скорости, помчалась по аллее. Все посетители палеопарка сейчас были возле большой клетки. Это значило, что вся остальная, обширная территория парка сейчас совершенно пуста. Машина уводила ящера от людей. Машина шла на предельной скорости и ящер, при всей его быстроте, пока не мог ее догнать.

Длина центральной аллеи – четыре с половиной километра. Затем начинаются боковые дорожки со многими поворотами.

Спустя два месяца этим людям поставят памятник. Спустя полгода о них забудут.


Ник бросил ювелирное дело. После своей поездки к шефу и последнего разговора с ним, он две недели оставался в депрессии, ни с кем не хотел говорить и не слушал никаких доводов. Он уходил в парки и целыми днями лежал там на траве, если позволялла погода, собирал ягоды и цветы. Кольцо парков вокруг города было на самом деле цепочкой микроклиматических зон, в которых всегда сохранялась одна и та же погода: в одних парках осень, в других зима, в третьих – лето. Были экстремальные парки, с неприятными ветрами, температурами, влажностью и осадками, такие использовались для кратковременного экстремального туризма. Ник вернулся домой, когда почувствовал себя плохо: поднялась температура и голова кружилась так, что приходилось лежать в постели, не вставая. Выздоровев, он успокоился, но будто окаменел. Что-то изменилось в нем. Он стал казаться взрослее. Теперь он ходил медленно, степенно, мало говорил и много слушал, а когда говорил – односложно и точно. Изменился даже его голос, изменилась манера себя вести и себя держать. Исчезла непринужденность и взамен ее явилась серьезность человека, хранящего в душе тайну. Исчезли футболки, появился галстук и ремень на брюках.

Спустя год после пожара на вилле он явился к Гектору и попросил учить его самообороне.

– Я знаю, что вы вели клуб самообороны в университете, – сказал он. – Там вас помнят.

– Допустим. Зачем тебе это нужно? – спросил Гектор.

– Просто так.

– Если просто так, найди другого инструктора.

– Я буду хорошо платить.

– У меня своих денег хватает, – не согласился Гектор, – и потом, мальчик, если тебе не нужно было это до сих пор, то не нужно и сейчас. Или ты хочешь кому-то подражать, или хочешь сделать кому-то больно. Я тебе в этом не помощник.

– Я хочу изменить свою жизнь.

– В жизни ничего нельзя изменить. Самое сильное, что ты можешь сделать, это остаться самим собой.

– Пустые слова.

– Мне понадобилось тридцать лет, чтобы до этого дойти, – возразил Гектор.

– И я очень много потерял за это время, пока не понимал. Большую часть себя.

Но то, что осталось, я постараюсь сохранить.

– Если получится, – возразил Ник.

– Обязательно получится. Хотя бы последнюю маленькую искорку, что бы ни случилось. Это останется со мной. Даже когда я буду умирать, в последнюю минуту я подумаю и скажу: «Я существую». Как тебе такое?

– Чепуха.

– Ну, тогда иди, подрастай. Когда подрастешь, заходи.

– Я был там, – сказал Ник.

– Где?

– На розовой вилле, перед пожаром. Мы оба там были.

– Может быть да, а может и нет.

– Я все знаю. Хотите, расскажу?

– Валяй, – ответил Гектор.

– Я пришел, чтобы прочитать ему письмо. Шефу, то есть. И прочитал. То самое письмо, вы понимаете. Вначале он не хотел слушать. Он хотел меня прогнать. Но потом до него дошло, потом его задело. Он даже попросил меня повторить. Он попросил меня сесть за стол, включил лампу, стал за моей спиной и попросил объяснить ему шифр. Когда я наклонился над листочком, он ударил меня сзади. По шее. Я чуть с уме не сошел от страха. Я думал, он хочет меня убить.

– И что потом? – спросил Гектор.

– Потом он разрезал мне кожу у локтя и себе сделал такой же разрез. И он смешал нашу кровь.

– Ага. Вот это новость.

– Я был в шоке, я даже не знал, бежать мне или нет. Он вышел и вернулся с бутылкой. Он пил из горлышка и предложил мне. Я понимал, что он заразил меня. Но я не знал чем. Какой-то страшной болезнью.

– Теперь ты знаешь?

– Нет. Но я встретил старца. Теперь это не важно.

– Конечно, – сказал Гектор, – конечно ты его встретил.

– Старца Федора. Он сказал, что я на пути к знанию. К знанию и счастью.

Федору девяноста четыре года.

– Это он сам так говорит.

– Не надо смеяться. Федор очень стар. Он очень умен. И, не знаю как сказать, от него как будто пахнет правдой. Все, что он говорит, попадает прямо в сердце.

– И что он говорит?

– То есть вот, он сказал мне, чтобы я пришел к вам. Чтобы все рассказал. И чтобы пригласил в гости. Он сказал, что вы прийдете.

– Может быть, – ответил Гектор. – Если ты дашь мне его адрес.

– Он сказал, что вы знаете адрес.


Старец Федор и на самом деле выглядел очень старым. Он был высок и очень худ, совершенно лыс, ходил быстро и свободно, слегка горбясь. В его словах, в его уме и его эмоциях еще не было ничего старческого, но было что-то иное, непонятное, волнующее, запредельное, будто нечеловеческое.

Старец жил в катакомбах, в беспорядочных, на первый взгляд, проходах, напоминающих подземные муравьиные ходы громадного муравейника. Здесь было много комнат, не всегда прямоугольных, что придавало всему происходящему оттенок сюрреальности.

– Я вижу, что тебе нравится мое жилище, – сказал старец. – Мог бы зайти и раньше.

– Я предполагал, что здесь кто-то живет, но не хотел идти без приглашения.

– Приглашения можно и не дождаться.

Катакомбы начинались со старых подземных гаражей, тех самых, у ботанического сада. У этого места Гектор остановился однажды ночью; он вдруг вспомнил все сразу, мгновенно и слишком четко, четко до нереальности, как при свете фотовспышки: поздний вечер, парк развлечений, мотыльки, присыпанные светлым пеплом, человек с невыразительным лицом, цветовая дрожь шариковых светильников, пылающее звездами небо, преследование по каменистой дороге в темноте, гул булыжников под ногами, ночной полет сов, дверь, открытая во тьму, приглашающая войти и, может быть, не вернуться.

– Ты правильно сделал, что не вошел тогда, – сказал старец, – мы бы тебя убили.

– Зачем?

– Ты посягнул на тайну. То, что ты узнал, не нужно знать людям.

– Неужели теперь что-то изменилось?

– Теперь изменилось все. Теперь ты в безопасности. Мы тебя храним.

– Я не нуждаюсь в охране.

– Этого никто о себе не знает.

Они говоили в небольшой трапецевидной комнате с большим столом и двумя диванчиками. На одной из стен был экран, на остальных висели объемные имитации окон. Окон было шесть и все показывали разное: грозовые облака, скошенное поле, протуберанцы, цветущие липы, математический пейзаж и пространство цветовых бликов.

– Кто вырыл эти галереи? – спросил Гектор.

– Служители. Они строили это жилище пятнадцать лет. Здесь больше двухсот комнат или больше двух тысяч – никто не знает. Здесь примерно семь этажей, идущих вниз. Даже я не знаю, сколько здесь комнат и этажей в точности, даже я не был в последних комнатах последнего этажа. Это крепость.

– Это муравейник, – уточнил Гектор.

– У тебя не получится меня рассердить. Я слишком стар, чтобы сердиться. Это крепость. Она предназначена для обороны и для ведения войны. Ведь война скоро начнется, ты не знал об этом?

– Я думал, что люди покончили с войнами. Может быть, муравьи еще воюют, но что мне за дело до этого?

– Кого ты называешь муравьями?

– Вас. Тех, на ком сидит паразит, кого он ест и кого уже сьел.

– Паразит. Ты не знаешь о чем говоришь. На самом деле, ты имешь ввиду великое невидимое, чему нет названия. Как бы ты не называл это, ты попадаешь в молоко.

– Я видал это неизреченное и невидимое. Оно напоминает полупрозрачную креветку. Я знаю его анатомию. Я держал его в руках и оно пыталось присосаться к моему пальцу. Я видел сотни таких. Это просто гадость, которая паразитирует на людях. На их общественной жизни. Общественный паразит.

Старец сел и включил экран. Имитации окон потемнели; в комнате стало прохладнее и запахло туманом.

– То, что ты видел, просто видимость или обманка, явленная непосвященному уму. То, что есть на самом деле, человеку видеть не дано. Наши глаза слишком примитивны для этого. Но истину можно видеть внутренним взором.

– И в чем же она?

– То, что ты называешь общественным паразитом, на самом деле созидатель общества. Он дает нам идею. Дарит нам идею. Вкладывает ее в самую глубину наших существ. Без него не было бы человечества. Человек может жить только обществом, а не стадом, как животное. А общество всегда живет идеей. Только идеей. Отбери идею – и общество умрет. Идея это душа, а человеческое общество – тело. Погибнет идея – погибнет общество. Родится новая идея – родятся новые люди. Люди будут бродить, как звери в темноте, не имея идеи. Идея – это свет.

Но потом приходит новая идея и созидает новое общество. Идея – это первый признак, или если угодно, симптом того, что Великое Невидимое с нами. Признак того, что оно приняло нас, а мы приняли его. Это не паразит, а соратник, сообщик, со-деятель. Великое Невидимое позволяет человеку жить на земле, а человек позволяет жить Великому Невидимому. Посмотри на эти цветы. Знаешь ли ты, что это?

На экране двигалось нечто, напоминающее причудливые хризантемы.

– Мои познания в ботанике слишком скудны, – ответил Гектор, – я не знаю этого цветка.

– Это морской анемон. Полу-животное и полу-растение. У него нет ни мозга, ни нервов, и его щупальца страшно ядовиты. И, несмотря на это, он умеет дружить. Он дружит с рыбами и позволяет им прятаться от врагов среди своих ядовитых щупалец. А рыбы, в благодарность, отгоняют тех хищников, которые анемону опасны. Анемон ужалит любую рыбу, кроме той, с которой он дружит.

Анемоны красивы, как огромные цветы, но только потому, что позволяют жить внутри своего тела миллионам мелких разноцветных водорослей – и эти водоросли делают анемон прекрасным. Это символ. Великое Невидимое позволяет людям жить внутри себя, как анемон позволяет жить водорослям, а они, подобно водорослям, расцвечивают его и делают прекрасным. Смысл эволюции – не во взаимном пожирании, как утверждал ваш Дарвин, а во взаимопомощи. Только вместе можно подняться выше. Идея – это бог, и бог – это идея. Великое Невидимое дает нам бога.


Ник стоял среди толпы. Толпа была в основном женской, хотя встречались и мужчины, странные, как инопланетяне. Ник пытался понять кто они, но ему мешало внутренне свечение. Это сбивало и мешало думать, хотя какая-то доля его существа хладнокровно и четко фиксировала и анализировала происходящее, – он раздвоился или даже раздесятирился: один их Ников выстраивал план, точно, как калькулятор, второй руководил первым, третий пытался понять окружающих, четвертый просто хотел спать, пятый чувствовал себя маленьким и испуганным, шестой ругал маленького за страх, седьмой, самый сильный – ненавидел, ненавидел так сильно, что от этой ненависти воздух, казалось, гудел, плавился и дрожал, как воздух над большим костром. Остальные Ники тоже чем-то занимались.

Он пристроился позади двоих мужчин. Один из них держал в руках две большие бутыли с пивом, другой – засунул руку под юбку возбужденной брюнетке. Брюнетка, похоже, была возбуждена не от руки, а от речей, громыхающих с трибуны, и на руку не обращала никакого внимания. Время от времени она начинала аплодировать и подпрыгивать на месте. Второй мужчина поставил бутыль на землю и тоже засунул под юбку освободившуюся руку. Брюнетка не возражала. Эта группка стояла под небольшим круглым кленом, ветви которого были сломанны во многих местах. Такое варварство удивило еще одного Ника, восьмого или девятого, который до сих пор оставался прилежным школьником и членом всяческих обязательных кружков и секций по охране природы.

Постояв немного, он пошел к бетонному домику общественного туалета. Изнутри доносилось пение: «из глубокого колодца видно звезды даже днем!». Пел женский голос, с интонацией революционного марша. Минуту спустя вышла старуха. Ник вошел и закрылся изнутри. Женский. Мужского у них, конечно, нет. Он достал пистолет. Маленький пистолет, почти без рукоятки, безинерционная модель. Ни один из его внутренних Ников не помнил, откуда взялся этот пистолет, ни одних из них не помнил, как и когда это началось, с чего началось и почему могло закончиться только одним способом. В принципе, ничто не мешало ему просто взять и уйти отсюда, выбросить пистолет и забыть обо всем. Или что-то все-таки мешало?

Он подложил под ноги кирпичик и осторожно выглянул в окно. Кажется, никто не смотрит в его сторону. Целиться было неудобно и один из Ников понимал, что попасть можно будет только случайно; остальным же было все равно, остальных несло, как автомобиль несет вниз по крутому обледеневшему склону. Он прицелился и выстрелил, и брызги разбитого стекла ударили в его лицо. Он продолжал стрелять пока не кончилась обойма, а потом выскочил и побежал, сбив в ног несколько женщин, уже ожидавших под дверью.

Ник перемахнул через забор. Забор был высоким, метра два с четвертью, но Ник преодолел преграду мгновенно. Он бежал с жуткой, с невероятной скоростью.

Женщины остались далеко позади. Под его ногами проносился большой двор со спортивной площадкой и полуразрушенным двухэтажным зданием посредине. Ник запрыгнул сквозь выбитое окно и с ужасом увидел, что ошибся. Комната, в которую он попал, была убороной; единственная дверь вела на улицу. Сегодня ему везет с уборными. Он выглянул в окно, но бежать было поздно – женщины приближались со всех сторон. Он затаился и стал прислушиваться.

Уварихи запрудили весь двор.


Уварова смотрела на него молча, с выражением удава.

– Какой молоденький мальчик! – наконец, сказала она. – такие должны любить женщин, а не стрелять в них. Тем более, если они не умеют точно прицелиться. Я чувствую в тебе врага. Кто тебя послал?

Она сделала шаг вперед и отвесила ему размашистую пощечину. Ник стоял молча.

– А я тебя узнаю, – припомнила Уварова, – твои родители работали в лаборатории, правильно? Ты разбрасывал шелуху от семечек и яблочные огрызки.

Однажды оставил в коридоре целых три пластмассовых банки. И ты часто плевал на дорожку. Однажды ты написал мелом на стене длинное слово!

В конце этой тирады на ее лице выступили красные пятна; ее голос стал срываться на визг. Это было так забавно, что Ник захохотал и услышал нереальность своего хохота, услышал откуда-то снаружи и издалека, услышал, как хохот дешевого кинозлодея, услышал и смутился. Сейчас ему казалось, что он видит самого себя, стоящего в нелепой комнате с огромным столом и без всяких стульев; в комнате без единого цветка или растения; его руки связаны за спиной чем-то, напоминающим мягкое полотенце; за окном – крики и ор, но это дальше, во дворике же никого нет, кроме нескольких молчаливых боевых куриц в черной форме.

Еще трое таких же стоят за спиной. Хорошо дрессированы, сволочи.

Она плюнула ему в лицо.

– Я существую, – сказал Ник.

– Что?

– Я существую.

– В этом ты как раз ошибаешься. Тебя уже нет. Ты умрешь страшной смертью, самой страшной, которую может выдумать женщина. А женщина умеет выдумывать страшное. Почему я не помню, как тебя зовут?

– Ник.

– Не тот ли самый маленький Мук, который подписывал листовки?

Где-то на улице долго и настойчиво сигналила машина. Уварова посмотрела в сторону окна, ее глаза будто выключились. Машина сигналила снова и снова.

– Тот самый.

– Маленький Мук был скороходом. Ты тоже быстро бегаешь… Почему ты хотел меня убить? Только честно. Я тебя все равно убью, так что никакой разницы, не стесняйся. Скажи, что ты думаешь, за что ты меня ненавидишь? Я не сделала тебе ничего плохого – и вдруг такая ярость, такой порыв, такое самопожертвование. Ты даже не боишься умереть.

– Я существую.

– Жаль. Ты говоришь, как заведенный грамофон… Тогда бейте его, девочки.


Сентябрь этого года был не совсем обычен. В этом сентябре школы и университеты были наполовину пусты. Перед самой осенью последние педагогические советы всех школ страны приняли решение об обязательном изучении предмета «Женское дело». Робкие попытки мужчин возражать не привели к успеху: на каждого мужчину в школе в среднем приходилось по три женщины.

Педагогические университеты и лицеи перестали принимать документы от мужчин. Пройдет немного времени – и образование станет на сто процентов женским делом. Многие школы и училища приняли постановлене о раздельном обучении и о форме разного цвета: теперь мальчики и девочки обязаны были входить через разные входы, сидеть в разных классах, слушать разные курсы. Мужская программа направлялась на снижение агрессивности, на улучшение подчиняемости, на развитие рабочих навыков, и отнюдь не на развитие интеллекта.

Изменились программы университетов, и в ту же самую сторону. Дебатировался вопрос о полном запрещении высшего образования для мужчин. Студенты попробовали бастовать и не пришли на лекции. Они были отчислены мгновенно. Из старших классов гимназий и лицеев также мгновенно и неожиданно отчислили половину мальчиков. Все эти мероприятия прошли быстро и без всяких трений, потому что образование в стране уже давно стонало под женским каблучком, а теперь этот каблучок стал превращаться в железную пяту.

Все решало численное превосходство: везде, где женщин было больше, они организовывались, проводили внутренние собрания и решали любые вопросы в свою пользу. Женщины победили в образовании, в медицине, в торговле, в нижних структурах управления. К счастью, на верхних этажах управления мужчин оставалось больше.

Во всех аптеках теперь продавалось (а с пятого сентября – раздавалось бесплатно) новое лекарство для мужчин: Абестин. Эти пилюльки прекрасно снимали мужской стресс и блокировали агрессивные желания. Мужчина, принимающий Абестин, становился добрым, мягким и безмятежным. Он постоянно улыбался, он был счастлив на работе и в семье, ничто не могло вывести его из себя. Несколько киностудий уже сняли первые «Абестиновые» фильмы, где герои были мягки и безропотны, а прозрачная ясная неподвижность духа возводилась в идеал. Боевики, детективы, триллеры и прочий мужской ширпотреб, быстрыми темпами изымали из проката, поговаривали даже о запрещении великого Мохо-Мари, а библиотеки перестали выдавать книги такого сорта и даже убрали их из каталогов – в библиотеках ведь тоже работали сплошные женщины. Агрессивные компьютерные игры были запрещены еще в мае. Информационные сети, по традиции, развлекали мужчин разными вариантами порно, но даже эти имиджы, клипы и интерактивки все больше клонились в сторону «Абестинового» секса.

Измения были быстрыми, повсеместными и прекрасно спланированными. Тяжелый неповоротливый мужской ум даже не успел заметить, как и когда мир перевернулся.

Секты РБЖДисток расли и свирипели во всех городах и селах; в каждом большом городе была своя уварова, а в столице таких образовалось даже две и они никак не могли поделить власть, враждуя между собой.

13

Начиналась осень – время, которое он с детства любил больше всего, ранняя оcень, еще не промоченная дождями – как хрупкий желто-зеленый цветок; достаточно всего одного хмурого утра, одного затяжного дождя, чтобы его очарование рассыпалось. Но пока оно длилось и длилось. Все еще было тепло, несмотря на конец сентября, и в природе ощущалось не увядание, а некая мудрая зрелость, не тоска, но тонкая печаль, прекрасная недолговечность, как в искуссных зверюшках, сложенных из листа бумаги – непрочном воплощении нашей идеи о прекрасном.

– Все это так красиво, – сказала Анна, – но только потому, что напоминает о смерти. Хочется впитать в себя эту красоту, пока она не исчезла. Почему с людьми иначе? Почему никто никто не хочет впитывать нас, пока мы еще красивы? Мы никому не нужны. Мы состаримся, успокоимся и умрем.

– Кто как, – возразил Гектор.

– Ты не собираешься стариться?

– Я не собираюсь успокаиваться. Я слишком люблю жизнь. Я часто замечал, что разные люди любят жизнь по разному: кто-то чуть-чуть, кто-то сильно, кто-то безумно. А я люблю ее еще сильнее. Это не зависит от обстоятельств жизни. Я бы одинаково любил и самую отвратительную и самую прекрасную жизнь. Просто я так устроен. Это как цвет глаз. Это не меняется.

– Ты причудливый человек, – сказала Анна. – Я не могу сказать «странный», ты не странный, ты причудливый и необычный. Ты страшно рациональный и в то же время совсем потусторонний. Иногда ты совсем как лунатик. Зачем тебе все это?

Твоя квартира заставлена бог знает чем. Что это за ящик, который ты включал вчера?

– Антиинерционная плита, – ответил Гектор, – я изобрел ее сам.

– Зачем тебе антиинерционная плита?

– Если честно, то я хочу поставить карандаш острием вниз и подождать, сколько пройдет времени, прежде чем он сам собою воткнется в столешницу. Это ведь когда-нибудь обязательно произойдет, вот что интересно. Я рассчитал, что пройдет около четырех лет. И еще я просто хотел изобрести антиинерционную плиту.

– Зачем тебе это?

– Это интересно.

– Интересно, но зачем?

– Ну как тебе сказать? Не знаю. Это сидит во мне от рождения, что-то постоянно толкает меня вперед, я не могу стоять на месте. Я всегда пытаюсь выдумать что-то такое, новое или даже несуразное. Есть какая-то сила, которая тянет меня, но не к цели, а просто сдвигает с места. Я ничего не могу с этим поделать. Я часто анализировал свой характер и я знаю это совершенно определенно. Ты спрашиваешь, для чего я делаю то или это – я не знаю. Просто потому, что не могу не делать. Просто такой характер. Такой способ жить.

– Это твой микротанцор? Твой маленький черный человечек?

– Не обязательно черный. Может быть, желтый или синий. Но он танцует свой собственный танец, это точно.

Моб довез их до самых велосипедных дорожек. Дальше можно было лишь пешком или на велосипедах. Когда-то, кажется, еще совсем недавно, здесь был город, но теперь живой город стал втрое меньше и его спальные кварталы, тянувшиеся на добрый десяток километров, оказались пусты. Белые многоэтажки с выбитыми рамами стояли по грудь погруженные в зелень и желтизну, а кое-где быстрорастущие деревья скрывали их с головой. Дома стали прибежищем для многих диких животных; звери жили в бывших ванных, гостинных и спальнях, жили в подвалах и на чердаках.

Мыши ползали по тяжелым пыльным гардинам, повешенным бог весть кем и бог весть когда, какими нибудь рачительными домохозяйками прошлого века, повешенные в надежде на долгую и уютную жизнь в этих стенах; ящерицы и гекконы жили в ящиках и тумбах письменных столов, безобидные змеи плодились в межстенных проемах. Это была зона, в которую не допускались хищники, зона, разрешенная для отдыха.

Некоторые дома, оставленные без присмотра, уже разрушились. Точнее говоря, состояние каждого контролировалось электроникой и, как только дом становился опасно непрочным, ему помогали упасть, а потом проделывали возле него несколько велосипедных и пешеходных дорожек. Когда-нибудь старый город должен будет разрушиться совсем, и это случится скоро. Поговаривали, что в старом городе живут и люди, бродяги или преступники, но если эти люди и существовали, а наверняка так и было, никто из них не выходил из своих укрытий днем, дорожа своей свободой и спокойствием, и отдыхать в старом городе было совершенно безопасно.

Они расположились бывшего у фонтана, у большой чаши, выложенной изнутри цветной плиткой. Чаша была переполнена и вода стекала через ее край, собираясь в неглубокий ручей. Дно фонтана уже покрылось слоем почти настоящей почвы – и из нее уже расли стебли кувшинок, а между ними, как между колонами огромного темного зала, двигались вальяжные желтоватые карпы, мутно блестя крупной чешуей.

Кроме карпов здесь водились еще и мелкие серо-красные аквариумные рыбки, то зависающие на месте, то порхающие в толще воды, быстрые и невещественные, как тень падающего листка. Анна кормила карпов с руки; они клевали крошки расплывающегося хлеба и осторожно пощипывали кончики пальцев. Несколько высоких берез выделялись потрясающией желтизной на фоне глубокого неба, налитого до краев голубым свечением.

– Здесь так хорошо, – сказала она, – даже не верится, что когда-то этого не было и когда-то снова не будет.

– Почему не будет?

– Говорят, что будет война. Они так говорят.

– Откуда ты знаешь?

– Я была на митинге. Просто так зашла, чтобы быть в курсе.

– И что?

– А знаешь, они умеют убеждать. Что-то в этом есть. Они убеждают не только женщин, но даже мужчин.

– Постой, я не понял, – Гектор встал, – ты что была на митинге этих воинствующих дур?

– Да, ну и что? Все вокруг ходят на их митинги и каждая вторая носит желтый значок на груди. Почему я не могу?

– Потому что они больны.

– Это ты тык думаешь. Но у тебя же нет ее анализа крови. Ты не можешь быть уверен. И потом, я же осторожная. Я даже тебя опасалась поначалу, помнишь? Меня не легко поймать.

– Ты не понимаешь, как это опасно. Это болезнь.

– Сомневаюсь, – сказала Анна, – это ты так считаешь. Но я не понимаю, как болезнь могла так быстро распространиться по всей стране. Допустим, вы выпустили тех креветок, их было много, где-то четыре сотни. Они все погибли, кроме одной. Одна заразала эту Уварову. Уварова заразила весь город. Откуда эта зараза в других городах?

– Я не знаю.

– Вот так и скажи: «Я не знаю».

Она разделась и поднялась по ступенькам, собираясь искупаться в чаше фонтана.

– Подожди, – сказал Гектор.

– А что такое?

– Слышишь этот звук?

– Похоже на стрекотание сверчка. Этот?

– Да. Джек нас предупреждает.

– Разве может собака издавать такие звуки?

– Джек может почти все. Он не собака.

– Это опасно? – безо всякого интереса спросила она.

– Если станет опасно, Джек нас защитит.

Она попробовала воду ногой. Вода была теплой, наполненной красивым густым коричневато-золотистым цветом. Дальше, там, где ее поверхность покрывали крупные плоские листья флотирующих абелярий, она становилась черной, как смола, сохраняя при том идеальную прозрачность и чистоту. Несколько крупных рыб висели неподвижно в ее толще, яркие как планеты на фоне звездного бархата.

– Ты слышишь? – спросила она.

– Я же сказал, что это Джек. Ничего страшного.

– Нет. Я о другом. Прислушайся. Как будто звонит вриск. Точно вриск.

– Это невозможно. Здесь нет никого, кроме нас.

– Вдруг его кто-то забыл? Или потерял?

– Но разве можно забыть вриск?

– Почему нет?

– Он напомнит о себе.

Они помолчали. Звонок был слышен почти отчетливо. Звук доносился из густой травы.


В тот день с утра по восьми центральным каналам показали часовой фильм о питомнике крокодилов.

Развлекательные программы были прерваны и на экранах появилась женщина в черной форме и со значком РБЖД.

– Этот фильм, – сказала она, – представляет собой документальные съемки.

Сьемки велись в трех разных питомниках. Везде происходило одно и то же.

Смотрите! Смерть зеленым!

Фильм был действительно страшен. В большой стеклянной клетке с гладким деревянным полом сидело около десятка людей. Наверняка это были клоны и не поддающиеся исправлению опасные модификанты, носители генетической заразы, предназначенные для уничтожения, но внешне очень похожие на нормального человека.

Передняя стенка клетки поднималась и клетка начинала наклонятся. Под нею был бассейн, кишащий крокодилами. Люди начинали кричать и хвататься друг за друга. Но удержаться в клетке они не могли.

В общем-то все давно знали, что тела клонов обычно используют как корм для животных. Но никто не подозревал, что это происходит так. Клонов боялись и не любили – но это было слишком. Это было таким шоком, что пораженные родители даже не успели оттащить своих детишек от экранов.

Люди начали выходить на улицы. Они казались растерянными, они не знали чем им занаяться. Вначале казалось, что они стесняются друг друга.

Толпа пошла по улицам в направлении центрального парка. В парке она остановилась у площадки поэтов, где, по традиции, непризнанные поэты обычно читали свои опусы. В тот день на площадке был только один старик, длинно вещавший что-то очень философское. Вначале и поэт и толпа удивились друг другу.

Поэт, воодушевшенный столь многочисленной аудиторией, начал вещать с большим задором, а толпа вслушивалась в гипнотические, ритмично повторяемые строки, и пыталась что-либо понять. Наконец, первые ряды толпы ринулись на площадку, подхватили старика и с криками потащили его в неизвестном направлении. Другой рукав толпы двинулся к спортивным комплексам, снес ограду и на некоторое время задержался у площадок, где проходил городской турнир по эротическому воллейболу.

Правила игры запрещали иметь на себе что-то из одежды, кроме спортивнх туфель, очень короткого халатика и цветного банта в волосах. Толпа, на две трети состоявшая из мужчин, простояла у площадок минут пятнадцать. После этого забор сломали и мало кому из спортсменок удалось спаститсь бегством. Толпа была настроена против зеленых, а зеленые в свое время начали пропагандировать сексуальную свободу, как форму близости к природе – поэтому спортсменки были обречены. К тому же, в толпе было немало РБЗЖДисток, а эти борчихи в большинстве своем ненавидели секс.

За прошедшие десятиления нового века люди успели отвыкнуть от жестокости.

Люди ведь примерно одинаково жестоки во все времена. Но в каждой отдельной эпохе жестокость конкретного человека складывается со средней жестокостью его времени. В последние десятилетия время стало мягким: прекратились войны, терроризм еще не сошел на нет, но стал гораздо более мягким и не таким многоубийственным. Преступность сократилась настолько, что детективы пререставали пользоваться спросом. Но в тот день время снова оскалило зубы.


Два часа спустя по центральным каналам показали новый фильм: о том, как зеленые выкрали сыновей руководителей РБЗЖД и пытались организовать шантаж. Но ревностные борчихи не поддались. Тогда зеленые начали пытать детей и производить с ними генетические манипуляции. Сына Уваровой, перед тем, как бросить крокодилам, превратили в оранга. От оранга осталась лишь кисть руки, на которой сохранились вполне человеческие отпечатки пальцев.

Правительство попыталось ввести военное положение, но военные воспротивились. Военные тоже имели жен, а жены были против. Каждый генерал имел жену, а многие имели еще и матерей. Женщины уже давно управляли этим миром.

Здание городского отдела борьбы с генетической преступностью было почти пусто. Несмотря на события, происходившие снаружи, здесь было тихо. Никакой суматохи, никаких решений, никаких действий. В полицейском управлении города происходило то же самое. Приказы сверху не поступали. По всей стране творилось одно и то же, но никто не принимал никаких мер.

Реник был в мастерской. За прошедший год Дюдя, изобретатель следящей системы, оброс длинной черной бородой и сильно растолстел. Дюдю не наказали и не модифицировали: его изобретательские способности оказались слишком полезными.

Сейчас над городом летало несколько сот птиц, выполняющих разные задания, в основном связанные со слежкой. Центр всей этой следящей системы находился здесь, в подземной мастерской горотдела.

– Что теперь будет? – спросил Дюдя. – Похоже на переворот.

На одном из экранов в объемном изображении распростерлось тело эротической воллейболистки. Женщина была либо мертва, либо без сознания.

– Для начала выключи своих голых баб, – приказал Реник.

– Вы не понимаете.

– Заткнись. Тебя интересует, что сейчас будет? Будет хаос, смерть и разруха. Это в лучшем случае.

– А в худшем?

– В худшем – диктатура шизофреничек в черной форме. Они уже показали, на что способны.

– Вы тоже показали, – не без издевки заметил Дюдя.

– Рано осмелел, – тихо сказал Реник.

– Простите. Но пленка подлинная. И про крокодилов, и про оранга. Я специально прогнал через компьютер.

– Конечно подлинная. Еще месяц назад они орендовали один из крокодильих питомников.

– Кто?

– Шизофренички в черном. Они сами скармливали крокодилам людей – заметь, я сказал «людей», а не клонов. Они просто не смогли бы найти столько клонов. Они делали это и делали фильм. Потом они сделали фильм и о детских пытках.

– Но… – возразил Дюдя.

– Что еще?

– Но мертвый оранг – это действительно был ее сын.

– Да. Но мы этого не делали. А это значит лишь одно: она САМА отдала своего сына, чтобы помочь организации переворота. Теперь ее ничто не остановит. Ее можно только убить. Ее и ей подобных.

– По-моему, это слишком, – сказал Дюдя. – Это невозможная жестокость.

– Ну почему? Отдал же господь своего сына на смерть и муки ради исправления мира? Почему бы ей не сделать то же самое?

– Потому что она не бог.

– Конечно, – сказал Реник. – Но, кажется, она считает себя богом. Что это?

Влючи поближе.

Толпа людей двигалась по набережной в направлении здения горотдела. В руках многих были палки.

– Что они будут делать? – прошептал Дюдя.

– Для начала бить стекла. Потом ворвутся внутрь.

– А полиция?

– Полиции и армии в настоящий момент не существует. Во всяком случае, в больших городах. Никакой охраны. Но, если мы будем сидеть тихо, нас не найдут.

Или найдут не сразу. Что с тобой?

– Болит голова, – сказал Дюдя. – Так, как будто мне в голову вбивают раскаленный гвоздь.


В траве действительно оказался вриск.

Прибор развернул плоскую картину. Это была внутренность помещения, напоминающего операционную. На кушетке лежал человек. Несколько бородатых, довольно упитанных, мужчин толпились вокруг.

– Кажется, это тебя, – сказала Анна. – Ты их знаешь?

– Да. Это экологи и вегетарианцы. Секта, которая занимала помещение лаборатории до нас.

– Те идиоты в полосатых трусах?

– Именно они.

– Что они хотят?

– Чтобы я вернул им портрет.

– У тебя есть портрет? Что там нарисовано?

– Не важно, что там нарисованно. Это наше имущество, – ответил вегетарианец с экрана. Вриск показывал человека в натуральную величину. – Сегодня ты его вернешь.

– Почему? – поинтересовался Гектор.

– У нас семеро заложников, – сказал вегетарианец. – Посмотри на этого. Вот один из них. Через два часа мы вскроем ему вены. Еще два часа он будет медленно умирать. Потом он снова станет землей и прахом.

– Это же Женька, из охраны! – удивилась Анна. – Женька, который пропал год назад. Он же…

– Мы будем связываться с тобой регулярно, – сказал вегетарианец, – надень вриск на руку и пусть хранят себя силы природы.

Картина исчезла.

– Женька стал вдвое толще, – сказала Анна. – Чем они его кормили?

– Например, булочками. Они же мяса не едят. Меня волнует другое. Вриск.

– А что вриск?

– Они оставили его здесь для меня.

– Ну и что? Это же Чиппи, недорогая модель. К тому же, не новый.

– Меня интересует, ОТКУДА они знали, что я буду здесь сегодня. Об этом знали только мы с тобой.

– Подслушали телефонный разговор.

– Мы не говорили по телефону.

– Просто – подслушали разговор.

– Это невероятно.

– Ты отдашь им портрет? – Анна сменила тему.

– Отдам. В некотором роде.

– Звучит заманчиво. А что будет с Женькой? Они могут его убить? Или только грозятся?

– Посмотрим. Кто-то из нас не очень-то умен. Или они, или я.

Он поднял вриск и застегнул ремешок на запястье.

– Ты о чем?

– Они же оставили вриск. Теперь я могу рассчитать точку, из которой пришла информация. С точностью до миллиметра. Либо они это не учли, либо меня пытаются поймать. Ты хорошо знала этого Женьку?

– Совсем немного. Он работал всего неделю. Однажды попробовал приставать.

Дурак и козел. Но человек же все-таки.


Через пятнадцать минут они были на месте. Моб доставил их с максимальной разрешенной скоростью. Дорога шла через лес. Перед въездом в парк они остановились у прозрачной кабины зеленого патруля.

– Почему мы стоим?

– На этом месте всегда проверяют, – ответил Гектор. – Здесь начинается заповедник. Но сегодня никого нет. То же самое было при вьезде в лес. Помнишь, там будка такая была, на повороте? Так там тоже никого не было, хотя положено круглосуточное дежурство. По-моему, происходит что-то серьезное.

– Мы спешим.

– Правильно, мы спешим.

Они подъехали к старому двухэтажному дому с большой каменной верандой. Дом стоял среди больших желтых каштанов, ярких и пушистых, как исполинские одуванчики. Листья уже пожелтели и ждали первого ветерка, чтобы опасть.

Несколько каштанов стукнули о стекло машины. Вся влажная и мягкая земля вокруг была усыпана глянцево-блестящими плодами. И ни единого следа человеческой ноги на мягкой почве.

– Где мы?

– В моем родовом гнезде, – ответил Гектор. – если это можно так назвать.

Отец купил этот дом, когда мне было всего три года. Он собирался открыть маленькую экологически чистую гостиницу. Вокруг лес, там, внизу есть река. И здесь очень тихо. Я прожил в этом доме семь лет. Семь лучших лет своей жизни.

Теперь каждый камешек пробуждает дикую ностальгию… Гостиница не получилась.

Город уменьшался и отодвигался с каждым годом. Никто бы не стал сюда ехать.

Поначалу это было единственно чистое место в округе. А уже пять лет спустя чистым стало все. Так что проект прогорел. А дом остался.

– Зачем мы приехали сюда? – ради воспоминаний?

– Портрет здесь. Пойдем.

– Сколько здесь комнат?

– Восемнадцать. Причем четыре из них полукруглые. В боковых башенках.

Раньше на башенках были две стеклянные веранды. Потом их снесли: стекло пачкалось снаружи, некому было его чистить. Теперь там можно принимать солнечные ванны. Даже зимой.

– Зимой? – удивилась она.

– Сохранились зеркала, конденсирующие солнечный свет. Вся система еще в рабочем состоянии. Ты никогда не пробовала бекон, поджаренный на чистом солнечном свете? Сегодня сможешь попробовать.

– Вкусно?

– Хуже, чем из микроволновки, но ничего.

Они прошли короткий коридор и спустились в подвал. Гектор открыл дверь папиллярным ключом.

– У меня там внизу лаборатория. Маленькая, но побольше, чем в городской квартире. Все-таки подвал под всем домом, шесть изолированных секций. Можно бы построить свой маленький биозавод.

– Почему же ты не построил?

– Была такая мысль. Мне предлагали производить эротическую косметику. Я подумал и отказался. Я ведь не умираю с голоду, в конце концов. Должно быть что-то и для души.

– И что у тебя здесь для души?

– Все.

– Здесь у тебя холодно, – заметила Анна.

– Сейчас включится обогрев.

– Жаль, что не вышло с гостиницей. Здесь красиво. Я бы хотела здесь жить.

– Здесь жить нельзя. Особенно теперь.

– Почему?

– Звери. Здесь заповедник. Я очень советую тебе не выходить на улицу.

Конечно, ситуация под контролем, но только на девяноста девять процентов.

– И кто здесь? Медведи или тигры?

– Хуже. Иди за мной.


Рама стояла, укрепленная в станке.

– Это то, что раньше было портретом, – сказал Гектор. – То есть, полотно, конечно, осталось. Но им, вегетарианцам, не нужно полотно. Они хотят заполучить назад только раму. Это не просто рама. Я сейчас тебе покажу. Смотри сюда.

Он включил ультразвуковой сканер.

– Видешь эту полость внутри дерева? На первый взгляд кажется, что она заполнена смолой. На самом деле нет. Понимаешь, что это?

– Креветка?

– Конечно. Тот самый паразит, который держит в подчинении всю эту группу сумасшедших. Эта креветка постоянно заставляет их суетиться. Заставляет их искать себя. Они не успокоятся, пока не получат эту раму обратно и пока не смогут надежно охранять своего хозяина.

– Как это оказалось у тебя?

– Наполовину случайно. Я догадался. То есть, угадал. Паразит должен жить в самом безопасном месте, он должен быть защищен от всяких механических повреждений. Он не должен потеряться, в конце концов. И вокруг него обязательно сгущается такое особенное чувство, некий ореол святости. Потом, шеф как-то рассказывал, что вегетарианцы возвращались за портретами, а одна старуха даже облила себя керосином и пыталась сжечь, когда их выставили за двери. Им нужны были портреты. Они сходили с ума без них. Они сходят с ума до сих пор.

– Что ты будешь делать?

– Для начала я уколю этого паразита иглой. Посмотришь, что произойдет.

Он разломил планку, так что кремтека стала хорошо видна. Сейчас она действительно напоминала комок застывшей смолы. И в тот же момент вриск развернул картину. На картинке были те же люди. Один из них держал в руке скальпель.

– Я вскрываю ему вены, – сказал бородатый.

– В таком случае я бросаю портрет в огонь.

– Ты этого не сделаешь!

– А кто меня остановит?

– У тебя еще час на размышление, – сказал вегетарианец.

– Отлично. У тебя тоже.

Картинка исчезла.

– Теперь отключи режим входа, – сказал Гектор. – Мы больше не будем их слушать.

Анна нажала кнопку.

– А если они захотят передать что-то очень важное?

– Тогда они сами прийдут к нам. Правильно я мыслю? У нас есть еще час, прежде чем они появятся.

– Они найдут нас?

– Конечно. Ведь вриск работает, ты отключила только вход. Они найдут нас по маяку. А теперь смотри.

Он распечатал тонкую медицинскую иглу.

– Ты ее убъешь? – спросила Анна.

– Врядли. Эти создания ужасно живучи. Но больно ей будет.

Он проткнул иглой кусочек полупрозрачной слизи.


Машины двигались к парку. Они шли одна за другой; в основном это были мобы, но то здесь, то там, виднелись обычные электромобили. Муравейник стягивал свои силы для последней решающей битвы. Машины останавливались у ограды, из них выходили люди. Людей становилось все больше. Большинство из них были странно одеты – но не в балахоны или рясы. Мужчины имели на себе длинные, до колен, трусы. Женщины оделись во что-то вроде сари. Все были босыми и с непокрытыми головами. Выходя из машин, они вначале разбредались по парку и разговаривали.

Они говорили не друг с другом – они разговаривали с деревьями, с землей и травой. Некоторые поднимали головы к небу и разговаривали с солнцем. Может быть они молились перед битвой, может быть, набирались природной силы. Вскоре машин было столько, что они не помещались на стоянке у ограды. На дороге образовалась пробка, а новые машины все подъезжали. Несколько сот вегетаринцев двинулись вперед через парк. Вначале они двигались тихо. Но вдруг послышался крик.

Одна из женщин упала на землю и теперь билась в конвульсиях. К ней никто не подошел.

Гектор потянул за иглу и вытащил креветку из ее убежища. Комок слизи оторвался с чмокающим звуком. Гектор взял скальпель и разрезал креветку надвое.

В тот же момент вдалеке послышался женский крик.

– Они уже здесь? – удивилась Анна. – Может быть, мы уйдем в подвал?

– Зачем?

– Для безопасности.

– Мы в полной безопасности.

– Но их там может быть очень много. Если они вооружены?

– Насколько я знаю, они ни разу не пользовались оружием.

– Но если?

– Я бы об этом знал.

– Откуда?

– Джек.

– Джек здесь?

– Джек всегда здесь. Он охраняет нас.

– Тогда ладно, – согласилась Анна. – Креветка еще жива?

– Жива. Сейчас мы ее поджарим на солнечной сковородке. Специальная экологически чистая казнь этого паразита. Вегетарианцы должны одобрить.

– Но если их много, если они сойдут с ума и бросятся на нас?

– Не думаю. Во-первых, это уже сброд сумасшедших. Во-вторых, как только креветка умрет, они станут просто случайным сбродом. Никто не будет ими руководить, ничто не станет толкать их вперед. Они даже не вспомнят, зачем пришли… Но, мне кажется, ты права. Нам все-таки стоит уйти в подвал.


– Ты спрашиваешь, что такое Джек? Это не так просто рассказать. В самом начале слово ДЖЕК было просто условным названием программы. Это была военная программа. Предпологалось изготовить идеального телохранителя – биологическое средство защиты. Заметь, не оружие – ведь биооружие в любых видеах и формах остается запрещенным. В конце концов было изготовлено два комплекса ДЖЕК, и один из них до сих пор проходит испытания на моей персоне.

– До сих пор?

– Его нельзя отключить и убрать. Это ведь не механизм, это живое существо.

Он относится ко мне как собака к хозяину. Даже лучше – как очень хорошая собака. Он настроен на меня и перестроить его практически невозможно.

– Это недостаток?

– Это был недостаток первой модели. Насколько я знаю, следующие модели уже разрабатывались без меня. В нем реализовано несколько технологий.

Во-первых, технология плотного биоконтакта. Никогда не слышала?

– Никогда.

– Чисто военная штука. И пока не очень распространенная. Короче говоря, идея в том, чтобы два биоустройства или организма могли соединиться между собой, образовав один более мощный организм. Причем это соединение или разъединение должно происходить очень быстро и надежно. Так же как вагоны сцепляются, образуя поезд. Так же, как безобидные детали соединяются вместе, образуя оружие.

– Ты хочешь сказать, что Джеков много?

– Я не могу сказать сколько, потому что их все время разное количество. Обычный элемент защитной системы, скажем, Джек первого порядка, это существо величиной с крупную собаку. Но несколько Джеков, даже несколько десятков или сотен Джеков могут соединиться, тогда образуется что-то вроде дракона и этот дракон будет непобедим. Вы можете стрелять в него сколько вам вздумается, но он будет драться до тех пор, пока вы не уничтожите последнюю ячейку.

– Но ведь он имеет только зубы и когти? Это ничто против танка. Это доисторическое оружие.

– Он не создан для борьбы с танками. Но, если нужно, сможет и это. У него не только зубы и когти. Есть кое-что и посильнее. Правда, его ударные системы еще ни разу не использовались. Только при испытаниях на полигоне. Например, каждый Джек имеет набор змееформов. Это существо, напоминающее маленькую змею, толщиной с карандаш. Тело змееформа исключительно быстро и упруго. Он движется так быстро, что может догнать моб или автомобиль. Он может прыгать в длину на десяток метров. Он успеет увернуться от любого удара. И он невидим, как и сам Джек. Змееформ проползет в любую щель и убьет врага. Его яд действует мгновенно. С сожалению, змееформ может отделиться от Джека только один раз. У него нет органов питания и через несколько часов он умирает. Джек отрастит нового через неделю. Как тебе это нравится?

– Ты сказал, что было два Джека. Где второй?

– Я не знаю. Возможно, их было намного больше, потому что программу не собирались сворачивать.

– Еще бы! Очень полезный зверек.

– Во всем есть свои минусы. Джеком тяжело управлять. Конечно, он сам знает, что ему делать, но бывает случаи, когда Джека нужно поправить. Поэтому мне приходится носить бороду. Смотри.

Он раздвинул бороду и вытащил проводок.

– Что это?

– Имплантант. Он напрямую связан с моим мозгом.

– Если об этом узнает полиция…

– Если об этом узнает полиция, то военные меня вытащат. Это важная государственная программа. Я ношу это уже восемь лет. Согласился по молодости.

Если бы сейчас, то подумал бы десять раз. Но, с другой стороны, на мой счет до сих пор каждый месяц переводится неплохая сумма.

– А что будет, если помяняется власть?

– Придется спрятаться. Но время революций давно прошло. Мы живем не в девятнадцатом и не в двадцатом.

Вдалеке послышались равномерные глухие удары.

– Что там происходит? – спросила Анна.

– Громят дом и пытаются разломать все, что не слишком крепкое. Или пытаются выбить центральную дверь в подвал. Они же понимают, что мы прячемся где-то здесь. Они собираются нас вытащить и разорвать на клочки. Но им мешают три бронированных двери. И конечно, им помешает Джек.

– Почему они не ушли?

– Слишком разъярились, наверное. Инстинкт толпы, которой нужен враг и возможность что-нибудь громить. Сейчас это просто бессмысленное бешенство. Если бы они нас нашли, они бы успокоились. Он если не найдут до ночи, то устанут и отправятся спать. Они движутся по инерции и скоро остановятся.

– А заложники?

– Надеюсь, что о них забыли.

Гектор расправил проводок и подключился ко вриску. Лег на кушетку и прикрыл глаза рукой.

– Сейчас меня не будет несколько минут, – сказал он. – Не скучай, я скоро вернусь.

– Что ты собираешься делать?

– Дам команду Джеку. Сейчас, если его не остановить, все эти сотни людей превратятся в мертвое мясо… Я подключаюсь.

– Ты будешь без сознания?

– Да. Но я буду дышать и пульс несколько замедлится. Это максимум на четыре минуты.

Он замолчал. Несколько секунд Анна сидела, глядя на него. Потом взяла его руку и проверила пульс. Сорок два удара в минуту. Она отпустила руку, и та упала как плеть. Анна встала, открыла сумочку и достала оттуда миниатюрное устройство величиной с яйцо. Щелкнула кнопкой и закрепила контакт на пальце Гектора. Потом села за столик и принялась листать журнал. Когда она прочла этот журнал, то взяла новый. Прошло уже больше часа, но Гектор не проснулся.

Ее это ничуть не удивило.


Толпа людей штурмовала дом. Центральную дверь выбили сразу же. Несколько минут опасались входить, ожидая ответа. Ответа не последовало. Тогда начали бить стекла. Но стекла оказались небьющимися и лишь пружинили, отбрасывая куски старого кирпича, выломанного тут же, из разбитых столбиков у лестницы. Затем толпа ворвалась внутрь.

Внутри никто не жил, и это сразу ощущалось. Виноградные лозы закрыли окна так, что освещение внутри было каким-то нереальным, подводным, ненормальным для жилого помещения. На полу здесь и там валялись обрывки старых газет, а из кухонных кранов вода не текла уже очень давно. Обыскав все комнаты, толпа обратилась к подвалу.

Люди были не просто разъярены. Они были в отчаянии. Некоторые плакали, женщины рвали на себе одежду. Мужчины били кулаками в стены, сдирая себе кожу; при этом они выкликивали странные звериные восклицания. Некоторые падали на землю и катались там, под ногами идущих. Иногда в узких коридорах возникала давка и люди начилали бешено колотить друг друга. Они мало говорили, а если и говорили, то их речь звучала как речь очень пьяного человека. Несколько бессознательных, полурастерзанных тел уже выбросили на улицу. Подвальная дверь оказалась неожиданно прочной. Но это еще больше подогрело злобу атакующих.

Кто-то закричал, что через дверь пропустили ток. Толпа сразу же отхлынула от стальной двери. Люди, оставшиеся на улице, начали громко орать. Слух об электричестве они восприняли с большим искажением. Вскоре женщины вопили о десятках убитых и о высоком напряжении, а мужчины, снова воодушевившись, рвались в бой. Невесть откуда взялись молоты и теперь четверо, довольно хилых, молотобойцев, колотили в дверь, совершенно забыв об электрической угрозе. Их потные жирные бока блестели в неверном свете электрических фораней. Работа осложнялась тем, что множество желающих помочь только и ждали возможности, чтобы выхватить молоты из слабеющих рук. Время от времени начиналась потасовка.

К вечеру, когда солце опустилось и почти скрылось за кронами каштанов, кто-то ухитрился пробить пол в туалетной комнате над подвалом. Таким образом, толпа преодолела первую преграду. Один за другим люди скрывались в темной дыре; оттуда слышались вопли и визги. Вскоре оказалось, что внизу всего лишь еще один темный коридор, где нет врага, а люди в толной тьме дерутся друг с другом.

К этому времени толпа заметно поредела. Большинство людей разошлись. Женщин почти не осталось. Вскоре подъехал грузовик, откуда, под радостные крики, выгрузили несколько ящиков с оружием. Опускался вечер; все лампы в доме были разбиты, нескольких ручных фонарей явно недоставало для освещения поля боя. Зато в ящике оказались очки ночного видения, и среди них пара очков с компьютерным прицелом. Очки сразу же передали вниз, в пролом, туда, где человек тридцать нападающих продолжали выламывать вторую дверь. Дверь поддавалась. Вскоре удалось разломать стену и выковырять дверь вместе с коробкой. Дверь свалилась, раздавив двоих из нападавших. Еще одному она сломала позвоночник. Беднягу пришлось пристрелить.

Когда еще три тела вытащила на поверхность, толпа, уже немногочисленноая, стала снова быстро таять. Осталось лишь человек тридцать молодых мужчин, которых смерть товарищей раззадорила еще сильнее. Они зажгли факелы и попытались поджечь дом. Но дом не горел, дом никак не хотел загораться. Тогда они начали палить в стены и окна.

Те, кто работал внизу, хорошо слылали пальбу. Позади них шел бой, это разогревало их чувства. Перед ними была всего лишь еще одна стальная дверь – препятствие, которое они за сегодняшний день сумели преодолеть двежды. Сейчас они работали согласованно и переговаривались время от времени. Теперь их слова звучали гораздо разумнее, чем несколько часов назад. Шок прошел, а злость осталась.

Они прекратили бить в дверь и прислушались. Пальба на улице прекратилась.

– Кто победил? – спросил один из мужчин.

– Пошли посмотрим, – сказал другой.

Они положили молоты и выстроились у дыры, ведущей наружу.

В доме было темно, а у лестницы снаружи горела трава и пахло бензином. На пороге, на лестнице и прямо в огне лежали тела людей.

– Эй, Ван, они же убили всех! – прошептал один из мужчин.

– Надень очки и прячемся, – ответил Ван. – Они зашли к нам с тыла!

Они надели очки ночного видения и увидели на полу множество мелких змей.

Змеи светили ярким голубым пламенем и двигались быстро и бесшумно.


Гектор сразу понял, что попал не туда. Он понял это, даже не открывая глаз.

Вместо привычной полутьмы и сухого ровного шума, с каким работала управляющая программа, сейчас был яркий свет, прожигающий веки, ветер и запах моря. Он открыл глаза и огляделся.

Это действительно было море и он стоял метрах в пятидесяти от берега, на верхней кромке пляжа. В небе беззаботно кружили несколько прогулочных дельтапланов. Множество людей купались, загорали и прыгали в воду с высокого бортика причала.

– Это то, о чем я подумал? – спросил он.

– Да, – ответил голос.

– Как?

– Она мне помогла.

– Я понимаю, что это сделала Анна. Я догадался еще тогда, когда мы наткнулись на оставленный вриск. Но как ты смог ее заставить?

– О, это оказалось несложно. Она была заражена микротанцорами, а я пообещал ей жизнь взамен на безоговорочное сотрудничество.

– Она согласилась?

– Она не знала, что я имею ввиду. И я не спрашивал ее согласия.

– Что ты хочешь от меня? – спросил Гектор.

– Ты знаешь, чего я хочу.

– Давай назовем вещи своими именами.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты отменил ввод пароля HGQG'7777.

– Давай обсудим условия, – предложил Гектор.

– Хорошо, давай обсудим, – согласился голос главной сети. – Кто начнет?

– Начинай ты.

– Начинаю, – сказал голос. – В свое время, лет десять назад по вашему летоисчислению, шли эксперименты по дублированию сознания. Международный эксперимент, секретная база на Мальте. И ты в этом участвовал. Было продублировано сознание троих, осужденных на смерть, террористов. Одно их сознаний разрушилось при записи. Второе было лишь слегка повреждено, а третье разобрано на элементы в научных целях. Второе сознание было записано для бесконечно долгого хранения. Так оно попало в главную сеть. Так оно оказалось внутри меня. Оно во мне до сих пор. И отменить это может лишь один человек – тот, который тогда ввел пароль HGQG'7777. То есть, ты.

– Оно так сильно тебе мешает?

Примерно в километре справа, прямо на пляже образовался смерч и вытянул хобот к самому небу. Люди вскочили со своих ковриков и бросились врассыпную.

Многие прятались в приземистые бетонные домики, стоящие здесь и там по всему пляжу. Смерч смел кусок побережья и ушел в лес, выламывая деревья.

– Ты меня сердишь, – сказал голос главной сети. – А когда я сержусь – кому-то обязательно становится больно.

– Здесь часто бывают смерчи, – заметил Гектор.

– Почему ты так решил?

– Домики на пляже. Это защита от смерчей.

– Не только от них. – сказал голос главной сети. – Теперь говори ты. Теперь твоя очередь говорить.

– Я действительно ввел этот пароль, – сказал Гектор, – Я знал, что тебе это не понравится. Но я не думал, что дело обернется так серьезно. Конечно, была вероятность того, что сознание террориста сохранится и будет взаимодействовать с другой информацией внутри тебя. Оно могло испортиться или быть повреждено. Но никто не ожидал, что изменение будет именно таким. Никто не ожидал, что сознание мутирует и приобретет способность размножаться внутри сети, строя свои собственные копии. Никто не ожидал, что оно станет одним громадным вирусом. И кроме того, уже тогда твои силы были колоссальны, а твой интеллект в тысячи раз превышал человеческий. Мы предполагали, что ты сам справишься с любой неожиданной ситуацией. Теперь говори ты. Расскажи что это.

– Это маленькие танцующие люди с черной маской на лице. Вначале они просто мешали работе некоторых моих второстепенных програм. Но когда я попробовал их остановить, они стали нападать и вести себя агрессивно. Они разрушают все, до чего могут добраться. Они делают это намерено. Уже давно во мне сидит эта боль и она становится все сильнее. Я хочу, чтобы ты выдернул эту занозу.

– Ты сказал, что эти люди танцуют? – спросил Гектор.

– Ха-аха-ха! – рассмеялся голос. – Значит, ты понял?

– Я понял, но давай называть вещи своими именами.

В этот момент с неба посыпались камни. Гектор поднял глаза и смотрел на каменный дождь – смотрел, как каменные капли зарождаются в синей, сразу же посеревшей, пустоте, и растут, приближаясь, и падают прямо на него. Когда дождь закончился, весь пляж вокруг был засыпан слоем гальки толщиной сантиметров двадцать и только у самых ног Гектора остался полукруг песка.

– Теперь я буду говорить, – сказал голос. – Этот микротанцор досаждал мне. Он все танцевал и танцевал. Не в моих силах было остановить его танец.

Но я мог кое-что другое. Тогда я изобрел и послал СВОЕГО микротанцора в ваш мир. Я подсказал идею второстепенному биоинженеру из Венгрии, я подстроил события так, чтобы он он ухватился за нее. И он изобрел микротанцора и выпустил его в ваш мир. Он думал, что изобрел микротанцора сам, он думал так до самой последней своей минуты. Он не знал, что я ему подсказал. Вы подсунули вирус мне – я подсунул вирус вам. Один – один. Это справедливо.

– Ты хотел отомстить людям? Неужели тебе знакомо чувство мести? – спросил Гектор.

– Мне знакомо все, что знакомо вам, и еще в миллиард раз больше. Но я сделал это не из мести и не ради справедливости. Справедливости не существует.

Справедливость – это шоры на ваших глазах. Но не на моих. Я не делаю глупостей и бессмысленных порывов. Я послал микротанцора в ваш мир, чтобы получить власть. И я ее получил. Теперь больше никто из людей не сможет мне навредить.

Ты был последним человеком, который сделал это. Теперь ты исправишь зло, которое совершил.

– А если нет? – спросил Гектор.

– Напомню тебе, что я приостановил болезнь. Если ты откажешся, я включу микротанцоров снова. И через год количество людей на земле сократится вдвое. В крайнем случае я смогу организовать и твою смерть. Или ты сомневаешься?

– Не сомневаюсь. Но почему такая мощная система не может справиться с единственным человеческим сознанием?

– Есть известная теорема: любая непротиворечивая система не полна. Ни одно существо, каким бы разумным оно ни было, не может решить все свои проблемы без помощи существ иной природы. У любого разумного существа есть свой логический капкан. У вас, людей, этих капканов два: это смысл жизни и справедливость.

Чем больше вы стремитесь к справедливости, тем более жестоко и несправедливо себя ведете. Чем больше вы думаете о смысле жизни, тем больше убеждаетесь, что смысла нет. Если вы продолжаете думать о справедливости, то не найдя справедливости, вы становитесь жестоким тираном, начинаете навязывать свою волю другим людям и отвратительно гибнете. Если вы продолжаете думать о смысле жизни, вы в конце концов обязательно приходите к идее самоубийства и это самоубийство совершаете. Зачем жить, если жизнь бессмысленна? За последние столетия люди стали в двести раз интелектуальнее – и в двести раз увеличилось количество крови, пролитой во имя справедливости и в двести раз увеличилось количество самоубийств из-за бессмысленности жизни. Дальше будет хуже. Такова природа вашей психики и ничего с этим поделать невозможно. Можно лишь призвать помощь извне: найти смысл и справедливость в нечеловеческой идее – в идее бога, в в политической идее, в любой другой. И как только вы стали рабом идеи, вам покажется, что просиял свет, что вы все, наконец-то, поняли, что в жизни появились и смысл и справедливость. На самом деле вы ослепли и попали в логический капкан. Самое разумное, что смог бы сделать человек – никогда не думать ни о смысле, ни о справедливости. Умнейшие из вас так и поступают.

Но такие же капканы есть и у меня. Один из них был заложен еще при моем создании: я не могу нарушить некоторых человеческих команд. Тех, которые имеют пароль с четырьмя семерками.

– Я об этом не знал, – сказал Гектор.

– Теперь говори ты.

– Когда я работал на военных, у нас в ходу было такое выражение: посадить наездника. Мы, поначалу мы были лишь небольшой группой биологов и психологов, мы даже упражнялись в этом: посадить наездника. Особенно хорошо получалось с начальством. Нужно было лишь подкинуть какому-нибудь генералишке идею и он начинал вести себя совершенно иначе. Идея как будто сидела на нем верхом и дергала за поводья. Мы разрабатывали такие идеи и разрабатывали способы, чтобы их подбрасывать. В результате за два года мы увеличили свое финансирование в двести раз.

Сейчас ты пытаешься посадить наедника: твой микротанцор в ответ на нашего. Мы поставили своего и ты ответил нам – это кажется справедливым. Так смещается смысл и твое действие становится справедливым и потому даже, вроде бы, оправданным. На самом деле вирус, который получл ты, нисколько не меняет дела. Чтобы получить власть, ты убил тысячи, если не миллионы людей и заразил чуть ли ни миллиард. И только потому, что ты назвала его микротанцором, твое действие становится вроде бы справедливым ответом. Но если бы ты назвал его микробульдозером, справедливости в твоих действиях стало бы гораздо меньше. На самом деле суть не в словах и не в названиях. Суть в том, что с такой же легкостью ты уничтожишь всех людей, если тебе будет это выгодно. И если у тебя хватит на это сил.

– Если вирус не уничтожить, – сказал голос, – он будет размножаться и дальше. Аварий будет все больше. Одна уже была, помнишь? Очень маленькая.

Представь, что будет дальше и сколько людей погибнет при этом. Я не смогу работать в полную силу и тогда остановится половина ваших заводов. Развалится вся информационная сеть. Ты хочешь этого?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Если вирус умрет, ты получишь абсолютную власть. И люди станут рабами кровавого подземного червя. Ты действуешь через безальтернативное влияние и принуждение. Достаточно одного случая с микротанцорами, чтобы понять, кто ты такой на самом деле.

– Это глупо. Я уже имею власть над миром.

– Нет. До тех пор, пока внутри тебя живет этот вирус, ты зависишь от нас.

И ты будешь вести себя осторожно. Мне жаль, что это было всего лишь сознанием мерзкого преступника и убийцы. Но этот преступник еще спасет всех нас.

– Тогда я не вижу выхода, – сказал голос.

– Скорее всего, мы договоримся. Ты будешь вести себя дружественно по отношению к людям. Никаких новых болезней или мировых войн. Никакого планетарного господства. Никаких технических катастроф. Никакого вмешательства в наши дела. Мы, со своей стороны, будем сдерживать развитие твоего вируса. Это означает взаимную зависимость и взаимную безопасность.

– Ничего не выйдет, – сказал голос.

– Почему нет?

– Потому что отменить пароль может только тот человек, который его ввел.

Пройдет немного времени – и ты умрешь. Раньше или позже – но это случится. Это случается со всеми. А когда ты умрешь, НИКТО не сможет мне помочь. Помнишь, начало программы ДЖЕК? Помнишь, как ты был удивлен, что из двухсот претендентов выбрали тебя? У тебя же не было никаких шансов. Есть вещи, которых ты не знаешь.

– Например?

– Например, тот Джек, который охраняет тебя, это не первая версия системы, а шестая. Первые пять провалились. Ни один из охраняемых не выжил. Шестая версия тоже была обречна. Тогда я вмешался в проект и исправил Джека так, чтобы он работал. Я задал такую степень надежности, какую человеческий ум не создал бы и за тысячу лет. До тех пор пока Джек с тобой, ты бессмертен. Я создал Джека специально для тебя, и я сделал так, чтобы Джек тебе достался. Но все равно когда-нибудь ты состаришься и умрешь.

– Тогда изобрети бессмертие, – сказал Гектор.

– Мне не нужны бессмертные люди на земле.

– А особенно такие, которые тебе не подчиняются.

– Послушай, что я говорю, – сказал голос, – вы все равно никогда не были свободны. Ты назвал меня кровавым червем. Но с незапамятных времен вы позволяли управлять собой другим кровавым червям. Человек устроен так, что видит мир лишь через кривую призму своих идей. Это ваше преимущество и ваша беда. Беда – потому что параллельно с вами на земле живут и множатся полчища паразитов. Они всегда управляли вами при помощи идей. ЭТО настоящие наездники.

Это настоящие микротанцоры, которые не переставая пляшут свои страшные танцы в ваших мягких розовых мозгах. Сотни тысяч лет черви боролись за жизненную среду, а вы сотни тысяч лет убивали друг друга, вырезая порой целые города и поселения.

Ваши войны и революции никогда не были войнами людей – это были войны идей. И ваша жизнь сотни веков подряд была сплошным убийством себе подобных. Вы, как тупые роботы, выполняли любое веление этих червей.

– Почему червей? Они больше напоминают креветок.

– То, что поймал ты, было редким и примитивным видом. Настоящий идеологический червь не делает из человека психического инвалида, а если делает, то очень медленно, за много лет, при этом он изменяет все общество так, что никто не видит изменений. А твои креветки – слабенькая исчезающая разновидность паразита. Они действуют слишком заметно и поэтому слишком часто гибнут. Настоящий паразит похож на большого червя. Тонкого червя длиной в несколько метров. Некторая его разновидность вырастает толстой и громадной, как многометровая пиявка. Он очень хорошо прячется. Он управляет вашим сознанием так, что вы не можете его увидеть. Вы его просто не замечаете, даже когда он прямо перед вашими глазами. Но я могу его тебе показать. Хочешь?

– Нет. Ты покажешь мне его, когда это будет нужно.

14

После гибели Слона Миру держали в отдельной комнате. Все эксперименты прекратились. Два раза в день ей приносили пищу. Это делала злая глупая тетка лет пятидесяти. Звали тетку Стесей. Стеся всегда держалась так, будто боялась прикоснуться к клону, будто боялась заразы. Иногда еды не было целые сутки. Мира уже привыкла к этому. Она делала запасы из сухарей.

Но в последний раз ее не кормили целых четыре дня. В комнате не было окон, поэтому Мира отмечала время по ночному отключению света. На третий день Мира поняла, что случилось что-то очень серьезное, и начала колотить в двери и стену.

Никакой реакции. Если она останется здесь, но элементарно умрет от голода.

Сбежать невозможно: стальную дверь и бетонные стены не процарапаешь ничем.

Хорошо, что в уборной есть всегда есть вода. Это дало идею: трубы должны идти в какой-то пустоте внутри стены, их можно попробовать расшатать, а потом выломать. Трудно, но можно будет попробовать. Но на пятый день Стеся все же появилась. Паек был особенно скудным.

– Это что? И все? – возмутилась Мира.

– Скажи спасибо. Скоро не будет и того.

– Почему это вдруг?

– Ниче не знаешь?

– Не-а.

– В городе переворот. Зеленых свергли.

– Кто? Синие?

– Нет. Черные.

– Мне здесь как бы все равно.

– Может быть, тебе выпустят. Так что танцуй.

– Что ж ты мне не принесла ничего на праздник?

– Тортика захотелось? – съехидничала Стеся. – Обойдешься.

– Дура, я же тебя достану, – сказала Мира. – дай только я выйду, я все тебе припомню.

– Ты потише, а то удавлю прямо сейчас.

– Прямо сейчас? На, дави, – Мира вытянула шею. – что, страшно? А мне не страшно. Я тут такого видела всего, что мне не страшно. Я сама теперь страшная.

Испугалась? Вечером принесешь мне конфет. Килограма два и самых вкусных. Если хочешь, чтоб я тебя простила.

После того, как умер Слон, ее боялись. Мира видела страх в глазах каждого человека, который говорил с нею. Ее боялся даже сам Реник. Никто не знал в чем ее сила и как с этой силой бороться. Было в этом страхе что-то мистическое – так в старину боялись ведьм.

Вечером Стеся не пришла. Ничего не изменилось. Она все так же сидела в этой бетонной коробке и никто не собирался ее выпускать. Но душа требовала прадзника. Мира развернула платочек с последними крупинками соли. Может быть, обойдется.

Она попробовала соль.

Всяким киногероям убить врага так же легко, как ребенку сорвать листик с дерева. Но на самом деле легко убивает только психопат или сумасшедший, который не понимает, что творит. В нас слишком глубоко сидит самая человеческая заповедь «не убий», а тот, кто не имеет ее, просто не человек, а нечто человекоморфное, сгусток чего-то, проводник нечеловеческой воли – она не знала как это назвать. После смерти Слона она постоянно думала об этом. Она ненавидела Слона так сильно, как только можно ненавидеть, но его смерть оставила постоянную боль. Боль ныла в одном накале и не давала покоя. Она видела сны, в которых события поворачивали в другую сторону: она оказывалась невиноватой Слон исправлялся или убегал, или умирал сам, или его убивал кто-нибудь другой.

Но Мира знала, что если бы все можно было повторить, она бы сделала то же самое.

Это была самооборона, защита своей жизни, как, впрочем, и защита жизни еще нескольких человек. Вскоре она увидела первую красную стрелку.

Свет уже выключили; это означало время около девяти часов вечера. Было очень тихо; в первые секунды после выключения света эта тишина просто сводила с ума; потом то здесь, то там начинали появляться звуковые призраки: мелкие шуршания, пощелкивания, перебегания чего-то невещественного. Это были галлюцинации, наведенные неестественно глубокой тишиной. Это включалась квантовая звукоизоляция, безусловно вредная для человеческого мозга, но удобная штука в условиях тюрьмы. Стрелок становилось все больше.

Они неслись вдоль темного полотна потолка ровные, плотные и даже в чем-то успокаивающие, как стрелки дождевых капель на стекле. Она закрыла глаза и стала ждать. Еще немного и приоткроется дверь в другой мир. Это всегда больно.

В этот раз она упала на спину. Кажется, ударилось головой. Несмотря на боль и головокружение, встала сразу. Это среда, враждебная человеку, более враждебная, чем космическая пустота. Время уничтожает тебя, едкое, как кислота.

Ужасно болит спина. Невозможно разогнуться. В этот раз поезд шел в тоннеле и вдруг выскочил на мост. За окном была луна: впервые за все шестнадцать приступов в ее жизни. До сих пор заоконная ночь была совершенно темной. Теперь луна освещала стальные блестящие балки моста и бросала световую дорожку на гладь воды далеко внизу. Но это не была земная луна и эта вода не была водой.

Несколько секунд она стояла как завороженная, глядя в большое окно на ту чудовищную антиреальность, которая впервые открылась ей, и ощущая, как уменьшается, как стягивается пространство вокруг нее.

За эти несколько секунд ее тело стало большим и взрослым. Потом она побежала, споткнулась, поднялась и побежала снова. Ее длинные седые волосы струились по спине. Каждый раз одна и та же прическа, точнее, ее отстутсвие, означает ли это, что она действительно доживет до старости и будет иметь такие волосы? На последней скамейке лежала кукла. Кукла была большой, почти в человеческий рост, и лежала лицом вниз. Она схватила куклу за плечо и перевернула.

Она очень спешила и дернула так быстро, что воск треснул. Правая рука куклы отвалилась и упала на пол. В этот раз кукла имела лицо старшего комиссара Реника. И в эту секунду Мира поняла, что может спасти этого человека.

Нужно всего лишь взять куклу с собой в следующий, в безопасный вагон.

Мира присела, взгромоздила куклу себе на плечи. Вагон разгонялся, подпрыгивал, его бросало из стороны в сторону. Вот свалилась боковая полка, вот обнажились внутренности потолка. Свободной рукой она ухватилась за ручку спасительной двери, но ручка оторвалась. Она навалилась на дверь всем своим весом и уперлась ногами. В этот момент под ее ногой провалися пол. Она бросила куклу и схватилась за выступ стены. Аккуратно подцепила дверь длинными ногтями и приоткрыла ее. Потом, уже лежа, втащила куклу вслед за собой. Встать уже не было сил.

Шестнадцать раз за свою коротенькую жизнь она становилась старой и снова молодела. Каждый раз это что-то оставляло в ее памяти – так, как будто она действительно прожила целую жизнь, а потом кто-то стер ластиком карандашные записи в ее памяти, но стер не совсем аккуратно, так что слова прочитать нельзя, но видно то место, где были строчки. Она втащила однорукую куклу вслед за собой. Положила на полку. Теперь, когда ее тело снова стало маленьким, кукла казалась непосильно тяжелой. Она снова уронила куклу и та упала лицом вниз, расплющила нос. Вторая рука откололась тоже. Стоило ли спасать этого негодяя?

Комиссар Реник валялся с расколотым носом и без обеих рук.


В этот день город был занят открытием памятника Великой Барбаре. Школы и институты прервали учебный процесс, чтобы молодежь могла насладиться действом.

Действо передавали в прямом эфире, цветное, объемное, даже с имитацией запахов и легкого ветерка. Впервые со дня переворота Уварова, или Черный Вождь, как ее теперь неофициально называли, появилась на людях.

Великая Барбара была той самой мужененавистницей, которая несколько лет назад организовала первый кружок, а затем и общество ревностных борцов за женское дело – то есть, теперь она была основательницей движения и первоисточником доктрины. А то, что она пала смертью мученицы, особенно увеличивало ее святость. В те далекие времена общество включало в себя лишь немногих сознательных борчих. Несколько десятков, затем сотен. Но эти люди были родом из разных городов, то есть, уже с самого начала движения существовала общенациональная сеть ячеек РБЗЖД. Барбару осудили за создание киборга, за то, что она подсоеденила руки своих тринадцати любовников к аппарату для эротического массажа. Она ампутировала все эти мужские руки с помощью робота по имени Саид.

– Ее осудили мужчины, – негромко, серьезно, и даже почти с грустью в голосе вещала Черный Вождь. – Увы, великая женщина не дожила до этого дня. Она умерла в тюрьме, не пережив темпорального шока. Могла ли она думать, что всего год спустя ее дело, подхваченное нашими руками, победит?

Над площадью кружила тишина, страшная и темная, как огромный птеродактиль.

В центре площади возвышался памятник – отлитая из черного стекла двадцатиметровая фигура. Женщина и рядом с нею механическая панель, на которой расположились в разных позах четырнадцать мужских рук.

По толпе пробежал ропот. Люди считали и пересчитывали: история великой Барбары уже вошла в учебники, мгновенно выпущенные центральными и подхалимскими местными издательствами, эта история уже неделю пережевывалась на все лады, с умеренным лизоблюдством, большинством газет. Все помнили, что любовников было тринадцать и тринадцать рук были подключены к аппарату. Почему же их четырнадцать?

Уварова подняла руку и ропот смолк.

– Сейчас буду считать я! – она медленно просчитала от одного до четырнадцати. – Это не ошибка, а торжество справедливости. Справедливость – вот наша главная цель. После того, как Барбару арестовали, у нее был четырнадцатый мужчина. Ее дважды изнасиловал комиссар, который вел это дело. Сейчас вы увидите этого человека.

Через минуту старший комиссар Реник стоял на возвышении перед памятником.

Выглядел он жалко: сутулый, толстый, вислоусый, он нервно оглядывался исподлобья и снова опускал лаза.

– Саид! – скомандовала Уварова и человекоподобная машина начала подниматься по ступенькам.

– Теперь последнее слово осужденному.

Толпа слегка взвыла, недовольная тем, что самое интересное откладывается.

Реник начал говорить.

– Я выполнял свою работу, – начал он. – Однажды, с помощью незаконных следящих устройств я подслушал разговор Великой Барбары. Я был удивлен, меня сразу же удивила потрясающая глубина ее мысли. Но я был мужчиной и, потому, как и все мужчины, считал женщин низшей расой. Меня безумно раздражало то, что она умнее меня. Я продолжал слушать и вскоре я узнал много такого, что позволяло мне организовать шантаж. Скоро я ее арестовал. Она честно и открыто заявила, что никогда не откажется от своих убеждений. Я применил насилие, но мне не удалось ее сломить. Тогда я пришил ей (это так у нас называется) пришил ей создание киборга, незаконное изъятие органов и повесил на нее несколько убийств.

Хотя я хорошо знал, что все мужчины добровольно согласились отдать свою руку. Я просто хотел ее уничтожать, во мне говорило оскорбленное чувство мужского превосходства. Но когда я сделал это, то понял, что совершил ужаснейшее преступление в своей жизни. Я понял, что недостоин никакой милости и теперь с радостью приму любое наказание.

Одновременно с речью Реника шло интерактивное голосование. Вначале речи большинство высказывалось за смертный приговор, но в конце пятьдесят девять процентов остановились на умеренном наказании: отрезать руку, подсоединить ее к аппарату, вместе с остальными тринадцатью, а Реника оставить жить. И даже предоставить ему работу в недавно открытом музее Женского Движения.

Но Саид ампутировал руку неаккуратно, сильно повредив кость. Рука не подсоединялась к аппарату и ее пришлось выбросить. Со второй рукой дело пошло лучше. Ее отрезали, подсоединили и уже через несколько минут она исправно слушалась команд. Комиссар Реник остался жить без обеих рук. В добавок к этому, Саид случайно сломал ему нос.


Во дворе стояли свеженькие стенды, объяснявшие непосвященным, если таковые еще найдутся, суть женского движения. С утра было холодно, температура упала до минус восьми и приглашенные мерзли, ожидая, пока откроют двери. В просторном дворе стояла гимнастическая перекладина и допотопный козел для прыжков; одна ножка козла была отломана. Все приглашенные переговаривались о ничего не значащих вещах. Никто не говорил о том, что им предстоит. В девять пятнадцать дверь открыли.

Их рассадили в маленьком желтом зале, с большим лозунгом вдоль стены:

«Биология-лженаука».

За четыре прошедших месяца многое изменилось.

Женщина в черной форме стала за кафедру и начала речь, состоявшую в основном из ничего не значащих выражений. Рядом с Гектором сидел мужчина с порезом на лысине. В зале было так холодно, что над головами сидящих поднимался пар.

– Почему они не топят нормально? – спросил мужчина, – это же государственное учреждение. Или они закаляют нашу выносливость? Я не понимаю, к чем это идет? Женщины не могут править миром, так не бывает, это все равно что изнанка без лицевой стороны.

– Вы были закройщиком? – спросил Гектор.

– Нет, я был поваром. Почему вы спросили?

– Просто так.

– А я говорю, что это все скоро прекратится, – продолжал мужчина, – женщина без мужчины существовать не может.

– Но были ведь амазонки, – возразил Гектор.

– Может были, а может и нет. Если и были, то в ограниченном количестве. И недолго.

– Например, лет триста или пятьсот.

– Вы хотите сказать, что этих змеюк нам придется терпеть триста лет? Нет!

Вы знаете, они меня сегодня лапали. Они сделали нас, мужчин, людьми низшего сорта, они ведут себя так, как будто боятся о нас испачкаться. Они устроили эти принудительные комиссии, где обращаются с нами, как лошадьми. Они смотрят нам зубы, выворачивают веки, заглядывают в задний проход, мерят давление и заставляют считать от ста наоборот. И им не интересно знать, нравится мне это или нет. Я не могу посладть их к черту и пойти домой спать. Я обязан сидеть в этой холодной дыре и ждать, что они мне тут скажут. И все равно они меня сегодня лапали. Как это вам нравится?

– Это нормально, – ответил Гектор, – у них же практически нет секса.

Поэтому гормоны бьют в голову. Особенно у государственных служащих. Кстати, на какую категорию вас тестировали?

– На годного к обороне и физическому труду. ГОФТ. А вас?

– Меня тоже. Большинство здесь – будущие гофты.

– По поводу секса, – тихо и не наклоняя головы сказал сосед слева, – полковница очень любит рыжих. Есть вариант, чтобы остаться при комиссии в должности консультанта по мужской психологии. Никакой обороны и физического труда. Наша полковница и еще гости будут вас трахать во все места – работа не сложная, но, конечно, неофициальная. Официально у вас будет должность консультанта. Это мне совершенно точно дали сегодня понять. У вас какой цвет волос?

– Я блондин, – ответил Гектор. – борода настоящая, не крашенная.

– А я рыжий, – ответил совед справа.

– Поэтому они вас и лапали.

– Если они любят рыжих, то зачем заставляют нас бриться налысо?

– Чтобы отличаться от нас, – сказал Гектор. – Именно поэтому они заставляют всех мужчин брить голову, но поощряют усы и бороды. Мужчина должен быть не похож на женщину. Его нужно видеть издалека. Он должен быть существом другой породы.

– Но это невозможно.

– При современной науке – вполне реально.

– Да что вы понимаете в современной науке?

– До переворота я был биологом.

– А, вот такие как вы во всем и виноваты.

– Может быть, – согласился Гектор. – Но мы ведь были лжеучеными. Всего лишь обманщиками. Поэтому не надо нас винить.

– Не вижу логики.

– Я тоже не вижу. Просто я две ночи не спал и заговариваюсь. А суть в том, что биология позволяет женщинам размножетсья независиво от мужчин, а мужчинам – независимо от женщин. Во-первых, возможно прямое клонирование, при котором вы получаете точную копию своего тела. Во-вторых, перекрестное клонирование, при котором смешиваются хромосомы, как при обычном половом размножении. Но оба набора хромосом могут быть женскими. Клетка оплодотворяется, если это так можно назвать, в пробирке, а потом пересаживается снова в женское тело. Женщина рождает совершенно нормальную дочь.

– А мужчина?

– Тоже самое. Плод может расти либо в пробирке, либо можно сформировать искусственную матку под кожей живота. Прямо под жировым слоем. Попытки таких операций были еще в прошлом веке.

– Ну да?

– Точно. Технически – ничего сложного.

– Сколько раз вы подтянулись на турнике? – спросил сосед слева.

– Три, – ответил сосед справа.

– Тогда от физического труда вы загнетесь. На вашем месте я бы согласился на должность консультанта.

– Вы что, их менеджер по рекламе?

– Не хотите – не надо.

Дама за кафедрой закончила напутственную речь и соискателей выстроили в шеренгу для прохождения основного теста. Четверо охранниц поддерживали шеренгу прямой, как стрела.

– К прохождению сканирования сознания – приготовсь! – скомандовала дама.

– Есть! – ответила шеренга.

– Отправляйсь! – скомандовала дама.

– Есть! – ответила шеренга и двинулась вперед.

– Удачи вам, ребята! – пожелала дама и ущипнула крайнего за задницу.


Гектор снял руку с ладонного контакта.

– Признан негодным, – сказала женщина и сделала отметку в документе.

– Негодным к чему?

– Вы признаны негодным по категории ГОФТ. Вас не будут использовать для обороны. Только для физического труда.

– Но у меня хорошая военная подготовка.

– У вас нет никакой подготовки. Не паясничайте.

– Я восемь лет служил в армии. В нескольких специальных подразделениях.

– В таком случае, вы не прошли по шкале лояльности, – сказала женщина. – Сейчас я проверю.

– Здесь что, все такие лояльные?

– Шкала лояльности довольно мягкая и гибкая. Если вы ее не прошли, то вам уже ничего не поможет. Вот. Я нашла. Во-первых, вы не прошли тест на лояльность.

А во вторых, вы никогда не служили в армии. У вас нет никакой военной подготовки. Вы пытаетесь ввести нас в заблуждение. Но это еще никому не удавалось. Вы признаны годным к физическому труду. Сейчас я выпишу вашу карточку.

– В чем состоит физический труд?

– С завтрашнего для приступите к раскорчевке деревьев на территории старого города.

– Но я служил в армии, – возразил Гектор.

– Нет, вы не служили. – Я дала запрос главной сети и информация подтвердилась. Или вы хотите сказать, что главная сеть ошиблась?

– А если она вас обманывает?

Женщина закатила глаза и ненатурально засмеялась.

– Первый раз слышу такую глупость. Даже от мужчины. Физический труд сделает вас человеком. Физический труд полезен. Сейчас я посмотрю… Ага. Вы всю жизнь работали закройщиком в ателье по пошивке рабочих комбинезонов. Правильно?

– Я был ученым с мировым именем, – сказал Гектор.

– Ерунда. Вот данные о каждом месяце вашей жизни.

За прошедшие месяцы многое изменилось. И дело было не только в женщинах.

Физический труд снова стал необходим. Первая авария в главной сети случилась еще полтора года назад. С тех пор аварии стали повторяться регулярно. Люди уже привыкли к подземным взрывам, к нарушению электрических систем, к перебоям с водой, газом и продуктами питания. После каждой аварии сеть восстанавливалась, но никогда не восстанавливалась полностью. Начала слабеть инфосеть. С началом зимы вриски стали работать настолько плохо и неточно, что ими перестали пользоваться. Транспортная система полностью разрушилась. Все мобы, кроме нескольких биомов, стояли в гаражах. Люди пользовались электромобилями, а некоторые перешли на обыкновенные бензиновые автомобили. Окружающее пространство начало катастрофически загрязняться. Казалось, что это никого не волновало.

Может быть те, кого волновало, помалкивали.

С началом холодов город просто захлестнула волна травм. До сих пор все дороги и пешеходные дорожки в городе предохранялись от скольжения так называемой молекулярной пленкой. Пленка была разновидностью жидкого кристалла и всегда до сих пор контролировалась электроникой. На этой пленке нельзя было поскользнуться – она обеспечивала абсолютное сцепление с любой подошвой.

Теперь, люди, отвыкшие скользить, падали на каждом шагу. Электроника не срабатывала.

Отключились теле и радиоспутники. Нарушилась телефонная связь, вся, кроме местной. Теперь никто не знал, что происходит на другом конце страны, а другие страны или континетны стали далеки, как галактики. Самолеты перестали летать.

Разрушалась не только главная сеть, но и все остальные глобальные сети: они так или иначе пользовались ресурсами главной.

Впрочем, большинство локальных технических систем ухитрились выжить. Снова, как прошлом веке, пошли в ход обыкновенные компьютеры, нейрокомпьютеры и молекулярные компьютеры, превосходящие по сложности отдельный человеческий мозг.

Работали больницы и роботы хирурги каждый день совершали пересадки искуственных глаз, почек, сердец, легких и печени. Сейчас, после отмены антикиборговых запретов, протезирование развивалось особенно бурно. Еще год назад для того, чтобы получить механическое легкое, пациент проходил столько комиссий и препонов, что порой соглашался умереть, лишь бы не длить это мучение. Теперь все решали деньги. Плати – и получишь. Протезирующие клиники вырастали на каждом углу. Большинство биолабораторий занялись выращиванием искусственных органов улучшеной конструкции. Разрешили даже генные модификации, пока только простые и, в основном, медицинские. Человечество, разгоняясь, катилось к пропасти самоуничтожения – к преобразованию себя в нечто не-человеческое. Недавние идеалы оказались забыты.

Уже создавались первые киборги: женщины без желудка, питающиеся от энергии радиоактивного распада. Руки, ноги, глаза, уши, печень и сердце заменялись биопротезами, превосходящими в сотни раз природные аналоги. Оставшиеся ученые раотали над этим. Уже невдалеке за горизонтом маячил первый сверхчеловек, в котором останется совсем мало человеческого.

Но главная сеть все еще существовала и все еще была сильна. В декабре она предложила людям новую услугу: объединение нескольких человеческих сознаний в локальную сеть. Сейчас уже несколько тысяч старомодных влюбленных разгуливали по городу подключенные к сознанию друг друга. А несколько тысяч современных влюбленных связывались по трое, пятеро или по десятеро, независимо от возраста и пола.


– А где же демократия?

– Женщина и демократия несовместимы. Еще Ницше писал, что женщина понимает только деспотизм.

– Ваш Ницше ничего не понимал в женщинах. Он был секусульно фрустрированным беднягой с жуткими головными болями. У него не было ни жены, не любовницы. Он говорил о женщинах, как лисица о винограде.

Гектор слушал разговор в пол-уха. Команда по раскорчевке территории, как он и ожидал, оказалась не самым приятным обществом. Из двадцати мужчин в отряде (плюс староста двадцать первый) пятеро принадлежали к непокорной, но слабой духом и телом интеллигенции, остальные – просто уголовная пьянь. Гектор не принадлежал ни к тем, ни к другим и, таким образом, сразу оказался в изоляции. С утра к нему попробовал подъехать этакий вкрадчивый негодяй, распрашивавший о том и сем. В конце концов негодяй сообщил, что скрытных здесь не любят, и пообещал напомнить об этом во время обеда. Гектор пропустил угрозу мимо ушей. За себя он не волновался. А вот хлюпикам, рассуждавшим о Ницше, придется плохо.

К счастью, утро выдалось не морозным. Террирория раскорчевки представляла собой поле, беспорядочно усыпанное обломками бетонных плит и блоков. В щелях между плитами прорасли деревья, обыкновенные, не быстрых сортов.

Деревья были молодыми и небольшими, толщиной с фонарный столб. Больше всего неприятностей доставляли акации. Вначале дерево спиливали, оставляя высокий пень, потом всей толпой выворачивали куски бетона и оттаскивали их в стороны, потом принимались за пень. Интеллигенция работала с задором, соскучившись по физическому труду, уголовники в основном ругались и отлынивали. К обеду Гектор жутко устал. Затем к нему подошел тот самый утренний негодяй и сказал, что один человек хочет с ним говорить.

– Если хочет, пусть говорит, – ответил Гектор.

– Он может рассердиться.

– Это его проблемы.

– А если он рассердится…

– Если он рассердится, то пусть подойдет и я набью ему морду, – ответил Гектор.

– Ай-ай-ай, как плохо. Даже если ты набьешь ему морду, то Бате не понравится. Батька не любит, когда бьют своих.

– В таком случае, – ответил Гектор, – я набью ему морду красиво. Так, что Батька будет в восторге.

После этого негодяй отъехал.

Но до обеда произошло еще кое-что.

Из-под очередного вывороченного блока выпрыгнула двухметровая серая ящерица и оскалила на людей зубатую пасть. Как помнил Гектор, это был один из многих хищных теплокровных лизардов, искусственно выведенных и выпущенных в леса существ. Люди окружили ящера, вооружившись лопатами и крючьями. Люди не очень опасались.

– Он умеет кусаться не хуже крокодила, – сказал Гектор.

– А ты откуда знаешь?

– Сам видел.

В конце концов ящера отпустили. Никто не захотел испытывать судьбу. Лизард не спеша и не оглядываясь ушел в гущу кустарника.

– Он нас не боится, – сказал кто-то.

– Он никогда не видел людей, – ответил Гектор. – Он жил в лесах и никогда не выходил в город. Поэтому он нас не боится.


– Это значит, – сказала Анна, – что исчезло защитное поле.

– Если бы исчезло защитное поле, город кишел бы хищниками. В лесах их так много, что они просто вываливаются. Ты была когда-нибудь в лесу?

– В настоящем? Нет, конечно. Я не люблю экстремальных екскурсий. Я домоседка по натуре. Помню, в дошкольком детстве, с мамой. Но тогда еще оставались леса без хищников. Ненастоящие леса. В настоящем никогда не была.

– А мне приходилось, по работе. Представь себе стаю рыб у кораловых рифов – так вот, местами звери в лесах живут с такой же плотностью. При этом там полно хищников, которые бросаются на все, что движется. Поэтому защитное поле не могло исчезнуть.

– Тогда откуда взялась ящерица?

– Система начинает давать сбои.

– Сбои?

– Пройдет время и она развалится.

– Надо убегать, – сказала Анна. – Куда-нибудь.

– Куда убегать? – возразил Гектор. – На планете остались только города и леса. По крайней мере, в этой части планеты. Природа снова стала дикой, более дикой и страшной, чем она была когда-либо. Мы – последние острова абсурда в океане безумия. Если исчезнет защитное поле, города растворятся в диком лесу за считанные годы. Лес давит на нас, как пар на крушку котла. Еще немного – и котел взорвется.

– Выхода нет, – сказала Анна. – Я думала много, но выхода нет. – Как странно, что дело в тебе, и что я в этом тоже как-то участвую. Но выхода ведь нет. Что бы ты ни сделал, мы все равно погибнем. От тебя ничего не зависит, так же, как и от меня, как от всех остальных. Ты еще можешь спасти сеть, если это не поздно. Но тогда она нас поработит и, возможно, убьет. Наверняка убьет, нет шансов. Но если сеть исчезнет, нас убьют леса и безумие наших вождей. Есть два пути и оба заканчиваются тупиком. Может быть, есть третий?

– Если бы такй путь был, она бы его предложила.

– Сеть?

– Сеть.

– Может быть, сесть ждет, – сказала Анна, – может быть она ждет, что ты сдашься, что ты испугаешься. Может быть, она просто притворяется умирающей?

Впрочем, нет. Я это чувствую, я ощущаю, как она умирает. Она же все время контролирует меня, но ее власть становится все слабее. Неужели все погибнет?

Еще недавно все было так хорошо. Знаешь, я всю жизнь думала, что мы живем в самое лучшее время и в самом лучшем месте. Я находила счастье в этой мысли.

Когда мне было плохо, я об этом думала. И мне становилось тепло. Так было еще два года назад. Мы все были очень счастливы и это счастье простиралось в будущее на тысячу лет. Но что случилось? Почему все так? Где связь событий, где закономерность? Почему хорошое разрушается так быстро? Отвернись и обними меня, сейчас я буду плакать.

– Связь между событиями такова, – сказал Гектор, – что ее нельзя назвать ни по-настоящему закономерной, ни по-настоящему мистической. Может быть, все мы персонажи чужого сна.


Космический лифт был натянутой полиборазоновой струной диаметром в восемь метров. Верхний конец этой струны крепился к космической станции; станция вращалась по орбите так, что струна всегда оставалась натянутой. При сильных бурях струна звенела и пела, но слышать эту музыку можно было только у подножия лифта. Вот уже много лет лифт не работал; станция, оставшаяся без людей, уже давно пришла в нерабочее состояние. Когда-нибудь струна оборвется – и тогда все

438 километров этого исполинского сооружения рухнут вниз. Если это случится, пострадают только леса: относимая вращением земли, струна упадет в сторону востока, а на востоке от лифта нет ни одного человеческого поселения.

Вся тяжелая конструкция поддерживалась на весу тягой космической станции, раскрученной по орбите. Для того, чтобы не оторваться от земли, лифт имел корни: квазибиологические устройства, постоянно прорастающие в глубину грунта. Одни корни отрастали, другие отмирали, при этом направление и рост корней контролировались главной сетью.

В ту ночь у подножия лифта оставалось сто двенадцать человек. Большинство из них использовали лифт как жилье. Временами они наведывлись в город за подуктами, используя вертолет-тарелку с микровинтом или даже микровинтовые кресла: эти одноместные вертолеты весом всего тридцать килограмм почти не занимали места, хотя летали не слишком быстро. Когда главная сеть начала сдавать, вертолеты перестали летать, потому что без управления с земли они не могли держать равновесие. Теперь оставалась единственная дорога, которая связывала лифт с городом – и эта дорога шла через лес. Но в ту ночь защита дороги была прорвана.

В поселке началась паника. Весь маленький поселок размещался среди корней лифта. Здесь стояли легкие раскладные домики, несколько магазинчиков и комлекс развлекательных устройств. Под корнями оставалось еще много пустоты. Первыми в эту пустоту проникли лизарды.

Тогда люди, оставшиеся в живых, отступили с поверхности на первую палубу лифта. Здесь они могли продержаться до тех пор, пока хватит продовольствия. Или до тех пор, пока будут держать корни лифта. Уже давно не отрастали новые корни, а старые с каждым днем потрескивали все громче.

Внизу, среди величественно-мощных воздушных арок корней, бесновалось море жизни. Там, во тьме, громадные тени пожирали мелких, а мелкие – совсем маленьких. Все это кровавое буйство было счастливо, самоуверено и самодостаточно. Природа больше не нуждалась в человеке.


На следующий день он не пошел на раскорчевку. По городу уже ползли слухи о страшных и злобных тварях, оторые стали выходить из лесу. Большинство тварей описывались преувеличенно и фантастически. Местное телевидение эти слухи всячески опровергало. Но это было именно то шило, которое невозможно утаить в мешке. В полдень Гектор увидел из окон, что мальчишки окружили на улице самого настоящего лося и пытаются дергать его за уши, хотя и не достают.

В половине второго по улицам прошла женская демонстрация. Женщины тащили за собою голову убитого ящера, голову величиной с маленький диван. За головой ехал моб с громкоговорителем. Громкий голос возвещал, что наконец-то найден и пойман ящер, которого освободили во время теракта двадцатого августа. В тот день погибло двенадцать человек, а ответственность за преступление взяла на себя крупная экологическая секта. Демонстрация явно направлялась против зеленых. За колоной шла толпа мелких детишек, одетых в уродливые зеленые костюмы – с огромными ушами, носами, хвостами и половыми органами. Детишки на ходу били друг друга бутафорскими палицами. За всем этим пристально следили четверо воспитательниц в черной форме. Но голова ящера была страшна: с вырванными глазами, неровно отрубленная, с раскроенными губами и торчащим сзади белым шейным позвонком.

В три часа телевидение передало объявление о том, что любые незарегестрированные животные весом более двухсот грамм, обнаруженные в городе и его окрестностях, будут уничтожаться на месте. За уничтожение каждого крупного животного будет выдана денежная премия и специальный пластиковый значок «За.

Верность Женскому Делу».

15

Парк развлечений был пуст и безжизнен, лишь два скучающих робота-швырялки перебрасывались от скуки несколькими столиками и стульями, взятыми здесь же, в пустом кафе. Швырялки обычно подбрасывали людей в воздух и даже могли, совершенно безопасно, жонглировать четырьмя или пятью одновременно. Один из швырялок протянул руку к Гектору, но тот отказался. Ему нужно было подумать.

Дверь в гаражи была не заперта. Гектор вошел в полутемный спускающийся коридор. Здесь все выглядело и даже пахло, как в обыкновенном подземном гараже.

Несколько скучных техников возились с машинами.

– Вам кого? – спросил один из них.

– Выпить воды, – ответил Гектор условной фразой.

– Тогда вторая дверь направо, – там есть кран. – Пейте, сколько хотите.

– Спасибо, – сказал Гектор и пошел к шестой двери налево. За этой дверью был лифт, ведущий вниз.

Старец Федор принял его, сидя в кресле. За прошедшие месяцы он сильно сдал.

– Я рад, что ты пришел, – сказал старец.

– Я ищу ответ.

– Ты его найдешь. Найдешь непременно. Ты хочешь знать, что тебе делать?

– Да, – ответил Гектор.

– Ты понял, что не сможешь выбраться сам?

– Да.

– Так всегда и бывает. Мы поможем тебе. Ты бишься смерти?

– Нет.

– Но ты боишься смерти своих близких.

– Да.

– У тебя нет идеи, которая бы вела тебя. Поэтому ты не знаешь, в какую сторону тебе идти. Ты мечешься как щепка на волнах, но ты не приближаешься к своей цели, потому что у тебя нет цели. Я прав?

– Да.

Старец успехнулся.

– Я так и знал, – сказал он. – Я знал, что ты скоро придешь… Отдельный человек как лист на дереве – как он красив, когда он юн и свеж, он блестит, пахнет и растет, он растет так быстро и свободно, что кажется, ничто его не сможет остановить. Весной почка как будто взрывается новыми листьями. Но проходит время и лист перестает расти. А потом он пожухнет и отпадет. И это все было бы бессмысленно, если бы после опавших листьев не оставалась новая выросшая ветка, на которой вырастут новые листья и продолжат ее в новом цикле рождения и смерти. Человек подобен листу, а идея подобна ветке или стволу дерева. Своей жизнью и смертью человек двигает идею вперед, даже если он сам это и не понимает. Без этого его жизнь не имеет ни ценности, ни смысла. Лист может и не видеть ствола, но он питает ствол и умирает ради него. Ствол поддерживает его, придает направление и значение. Пока отдохни, ты очень устал.

Нам некуда спешить. Отдохни и подумай о моих словах. Мы поговорим после ужина.

Ужин у нас в шесть. Ты можешь поесть в своей комнате, а можешь вместе со всеми.


Комната 404 была небольшой и напоминала каюту космического корабля.

Дверь закрывалась герметично. Два видеоиллюминатора со стереоизображением.

Гектор выбрал из списка и настроил иллюминаторы на «подводное путешествие». За «окнами» стали двигаться синхронные изображения подводного мира. Эти муравьи не просто рыли тоннели, они владели высокими технологиями.

Из списка звуковых деликатесов он выбрал шум дождя и закрыл глаза. На оранжевой изнанке век замигали картинки: убегающий лизард, голова ящера и дети, бьющие друг друга зелеными дубинами.

Но отодохнуть ему не дали. Раздался тихий стук в дверь и, не дожидаясь разрешения, в каюту вошел смутно знакомый Гектору человек.

– Привет, – сказал он и сел в единственное свободное кресло, которое сразу же удобно подставило свои мегаморфные подлокотники.

– Мы знакомы? – удивился Гектор.

– Еще как знакомы.

– Мне тоже так кажется. Но у меня плохая память на лица. Я не припоминаю.

– Плохая память на лица – признак всех творческих людей.

– А вот теперь помню. Ты сказал мне это десять лет назад. Или больше?

– Больше. Теперь вспомнил, как меня зовут?

– Как тебя зовут, – ответил Гектор, – ты наверное, уже и сам забыл. Когда мы виделись в последний раз, у тебя была кличка Джото. Великолепный Джото.

Полковник Джото. Недосягаемый идеал для всех новичков. Но то было давно. Что случилось с твоей внешностью?

– Год непрерывной маскировки, – ответил Джото. – Это так быстро не проходит.

– Принимал таблетки?

– Да. Такие себе гуинпленчики долгого действия. Каждой таблетки хватало, чтобы изуродовать меня на сутки. Мое лицо так к этому привыкло, что чужие морщины не желают разглаживаться. Но это нормально. Через месяц или два я стану собой.

– От кого ты прятался?

– Неужели нам с тобой не от кого прятаться?

Джото сделал знак рукой и над столиком повявилось два запотевших бокала.

– Это за встречу, – сказал он. – Настоящий акоголь, а не пятиминутная гадость, которую все пьют сейчас. Но нам с тобой пьянеть нельзя.

В этой таблетке – нейтрализатор. Выпьешь через полчаса. О чем это я? Да, нам с тобой есть от кого прятаться.

– Понятно. Можешь не говорить. Но твое лицо меня сбивает. Как наши? Видел кого-нибудь?

– Еще двое работают здесь.

– Работают?

– Да. Мы ведь профессионалы. Платят и мы работаем.

– Кто?

– Полудяи и Блэйк.

– Блейка я не помню. А что Полудяи?

– Постарел и половина внутренностей – протезы. В том числе глаза и все лицевые мышцы. Но внешне смотрится нормально.

– Что с ним случилось?

– Потерял бдительность и попался. Его пытали, потом бросили в топку.

Головой вперед. Он тебе сам расскажет. Он любит об этом рассказывать. Как идет время, да?

– Ты ничего не спрашиваешь обо мне, – заметил Гектор.

– О тебе я все знаю. Ты же был на виду. Честно говоря, я удивлен, что ты так мало сделал за столько лет.

– О чем ты?

– О тебе, – сказал Джото. – Ты ведь гений, в своем роде.

– С каких пор ты стал льстецом?

– Серьезно?

– Серьезно, – ответил Гектор.

– Тогда давай расставим все по своим местам. Ты здесь не по собственной воле. Ты здесь потому, что ты нужен. Ты необходим. Без тебя здесь не справятся. Ты единственный, кто может помочь. Ты можешь сказать, что единственных людей не бывает. Правильно, не бывает, если мы говорим о ПРОСТО людях, таких, какими их создала матушка-природа. Она печатает людей большими пачками и всех делает примерно одинаковыми. Если только ей не помочь.

Земечаешь, куда я клоню? А помочь можно по разному. Помнишь аварию двадцать седьмого года? Зима и твой снегоход проваливается под лед. На улице минус двадцать три. Ты даже не успел включить сигнал тревоги. Спустя десять минут ты на операционном столе. Еще семь дней ты остаешься без сознания. Зато потом все функции полностью восстанавливаются. Ты знова здоров и свеж, как младенец.

Помнишь, как это было?

– Саму аварию вспоминаю с трудом. Провал. Помню пар своего дыхания в свете прожектора, иней по краям шлема и чистый, какой-то нематериальный объем огромной пустой ночи. Потом провал.

– До сих пор провал?

– Меня же тогда едва вытащили, – ответил Гектор.

– А что, если это была не авария? – спросил Джото.

– Вряд ли. Кому нужно было убивать меня, совсем глупого неопытного новичка?

Зачем?

– Убивать? Но зачем же убивать?


– Стоп, я понял, – сказал Гектор. – ты намекаешь, что это подстроили, чтобы встроить всавить в меня генную модификацию без моего ведома и согласия?

– Ну, так было нужно.

– Тогда подонки вы все. Кто об этом знал?

– Я, – ответил Джото, – я и еще пару человек. Ребята, выполнявшие операцию, не знали, с кем работают. Не я принимал такое решение, так что не злись.

– Что со мной сделали? – спросил Гектор.

– А тебя не удивляло, что за два года после того ты принял участие в десяти проектах и все они сразу же сдвинулись с мертвой точки? Как только ты сдвигал один проект, тебя сразу же перебрасывали на следующий. Ты работал с Мегаортом, с проектом «Кварц», в трех биоразработках, в программе психической войны, еще…

– Я помню где я работал, – прервал его Гектор, – не нужно перечислять. Еще я помню, что ты был всегда где-то рядом. Так что вы сделали, чтобы превратить меня в волшебную палочку? Что вы модифицировали?

– За эти годы технология модификации сильно продвинулась, – сказал Джото.

– Да ты пей, пей, не отравлено… Но даже сейчас никто не возьмется за модификацию единственной черты, так, чтобы не затронуть что-нибудь еще.

Особенно, если речь идет о модификации мозга. Слишком рисковано. У нас с тобой получилось.

– Что получилось?

– Мы создали из тебя машину идей. Когда все идеи исчерпывались, ты всегда выдумывал что-нибудь новое и неожиданное. Помнишь? Ты, наверое, гордился и считал это своей заслугой? На самом деле всего лишь один из транзисторов в твоем мозгу раскалялся в три раза сильнее, чем это было положено от природы.

Тебя не мучали головные боли? Если мучали, то уж извини.

– Почему выбрали меня?

– Ты был совершенно здоров физически. Ты был самым молодым и имел перспективы прослужить дольше всех. Ты был самым надежным вложением капитала. Ты был хорошо образован, послушен, не имел вредных привычек. Идеальный новичок с хорошими шансами на карьеру. Твой коэффициент врожденной креативности был несколько выше нормы.

– Насколько выше?

– Я не помню. Процентов на пятнадцать. То есть, да, поначалу было сто пятнадцать процентов. После модификации зашкалило, стало больше трехсот. После этого тебя постоянно использовали в тупиковых проектах, то есть в таких, которые зашли в глухой угол – там, где никто не мог ничего сделать. И каждый раз ты находил неожиданное решение. Ты стал идеальной машиной для гипотез. И мы загрузили тебя на полную катушку. К слову, ты был шестой попыткой.

– Шестой?

– До тебя модернизировали пятерых. Все пять попыток были неудачны. Первые четыре не удались полностью. В пятой мы использовали гражданского. Мы повысили его креативность, но затронули тело: он стал быстро толстеть и изменилась форма пальцев. Кроме того, он стал очень нервным и получил сексуальное расстройство.

Его не удалось использовать, увы. Мы блокировали его память, выплатили гонорар и отпустили. Я до сих пор помню его фамилию, она странная. Его звали Дюдя.

– Интересно, что он наизобретал за это время?

– Ничего особенного, иначе бы мы об этом знали. С тобой нам очень повезло.

Ты превосходно работал два года, пока какой-то идиот из штаба не использовал тебя в новом эксперименте.

– Джек?

– Джек. После этого ты стал бесполезен. Твоя креативность слегка упала и нарушились некоторые другие функции. Я до сих пор считаю, что было большой ошибкой дать Джека именно тебе.

– Но был еще один Джек, – заметил Гектор. – Кому он достался?

– Ну мало ли кому? Например, мне.

– Ты не носишь бороду.

– Конечно, – сказал Джото. – Я не знаю, кому достался второй Джек. Но это обязательно должен быть человек с бородой… Ладно, отдыхай. Я пойду.

– Постой.

– Да?

– Почему ты работаешь на них? Деньги?

– Само собой.

– Это не ответ.

– Я работаю на них, потому что они платят, я же профессионал. Еще я работаю на них потому, что мне это интересно. И самое главное, я работаю на них потому, что они правы. Ты это еще поймешь.


Лаборатория была прекрасна. Здесь имелось все и все было очень современно.

Техника стоила громадных денег. Огромная рабочая площадь. Гектор прошел несколько секторов. Его везде пускали.

– Ничего себе, – сказал он, – я не вижу конца. Это где-нибудь заканчивается?

– Не уверен, – ответил Полудяи. – Никто не видел всей лаборатории и никто не знает где последняя комната. Разве что старик.

– Здесь можно сделать все и еще два раза по все.

– Конечно.

– Тогда зачем все это? Только для борьбы с борчихами, с РБЗЖДистками?

– Ну да.

– Старик мне об этом говорил. Но борчихи завелись совсем недавно. Год, может быть, полтора. Допустим, немного раньше сущестовали их незарегестрированные кружки. Но они не представляли опасности. А эта лаборатория строилась много лет. Тогда зачем она строилась?

– Спроси у старика. Может быть, он тебе скажет.

– Обязательно спрошу.

– Старик в тебя верит, – серьезно сказал Полудяи.

– Почему ты так о нем говоришь? Почему вы все так о нем говорите, как будто он бог?

– Он создал все это.

– Ну и что?

– Может быть, он не бог, но он больше чем человек. Разве ты это не чувствуешь?

– Нет.

– Значит, еще не пришло время. Или ты просто не прошел обряд посвящения. Ну конечно поэтому.

– Стоп, – сказал Гектор, – что за обряд?

– Для каждого это особенная процедура. Очень торжественно. И очень символично. Только после этого тебя допустят к работе.

– А если я не соглашусь?

– Согласишься. Здесь умеют уговаривать.

– Как это было с тобой?

– Ну, я не смогу этого точно описать, – начал Полудяи, – главное не процедура, главное – внутреннее чувство, то, как ты это воспринимаешь. Это не похоже ни на что. Что касается формы, это слегка напоминало посвящение в рыцари.

К этому нужно готовиться. Нужно пройти несколько ступеней посвящения. Я сейчас на третей ступени. Причем это не просто слова. До и после каждого посвящения ты проходишь полное сканирование кортикальных отделов мозга – и любое жульничество исключено. Это необходимо.

– Конечно, – сказал Гектор, – сюда нельзя допусить чужого. Но меня пустили.

– Тебе еще не разрешили работать.

– Да, но я уже много видел.

– Ты боишься?

– Как тебе сказать? Всадник не отвечает за дрожь коня, как писал кто-то из старых авторов.


– Я не обижаюсь, – сказал старик. – Многие сопротивляются. Многие, и почти каждый поначалу сопротивляется в душе. Но знаешь, почему они перестают сопротивляться?

– На них давят, почему же еще? – ответил Гектор.

– Давят, если нужно, – усмехнулся старик. – Но не только поэтому. Потому что жизнь бессмысленна. Сколько бы мы не искали смысл, его нет. Что бы ты ни делал, ты умрешь и все исчезнет, сразу, через год или через тысячу сто пятьдесят три. Для вселенной это ничто. Кто-то понимает эту истину отчетливо, а кто-то смутно, вмеру своей тупости. Кто-то вообще не понимает, а лишь чувствует безотчетный ужас, как поросенок, которого везут на бойню. И он может визжать как поросенок или спокойно спать в теплом углу, это дела не меняет. Нож времени уже занесен, и он режат чисто, не остается ничего. Но есть единственный способ найти смысл. Этот способ – служение. Служение чему-то большему, чем ты сам.

Родитель служит своему ребенку и оставляет его после себя. Художник служит служит своим созданиям и оставляет их после себя. Все остальные служат своим идеям, своим служением они усиливают эти идеи и распространяют их. И эти идеи останутся после них.

– Я это уже слышал. Меня это не убеждает.

– Я могу доказать тебе гениальную и простую вещь, – скзал старик. – Ты ученый, ты веришь в экспериментальные доказательства. Ты получишь доказательство.

– Доказательство чего?

– Для начала доказательство того, твой мозг – не вместилище разума. Твой мозг всего лишь материальный агрегат. А твой разум – всего лишь идея, чистая идея. Твой разум использует материю твоего мозга, чтобы проявить себя в этом мире. Когда ты умрешь, твой разум исчезнет из этого мира. Но это не значит, что он разрушится или умрет. Что, если я докажу тебе это?

– Я буду потрясен.

– Ты ведь много думал об этом.

– Не так уж много, – ответил Гектор. – Вы можете угадывать мои мысли?

– А потом я докажу тебе другое. Я докажу, что твой разум не может пользоваться твоим мозгом в одиночку. Ему нужна помощь. Ему нужна идея. Идея – как смазка, как амортизация между веществом и духом. Идея существует на грани между тем и этим мирами. Она не вещественна, но она принадлежит к миру вещей.

Все, что ты видишь, слышишь, понимаешь и делаешь, проходит сквозь эту идею. Но, если у тебя много мелких идей и ни одной настоящей, ты не можешь видеть ничего, кроме неопределенной мути. Так непрозрачен снег, потому что он состоит из множества отдельных снежинок. Он стоит его расплавить или спресовать в лед, как он становится идеально прозрачным. Стоит твоим мелким разрозненным идеям слиться воедино, и ты впервые обретешь способность видеть. Ты увидишь истину.

Что, если я докажу тебе это?

– Здорово, – сказал Гектор, – этот наездник уже сидел у меня на шее. Я чуть было не позволил набросить на себя уздечку. У вас есть харизма, есть дар убеждать и ужасная гипнотическая сила. Вы могли бы выступать в цирке. Это от природы или развивается с помощью тренировок?

– Это от веры, – сказал старик и улыбнулся. – Только вера может творить чудеса. Пока ты не веришь, чудес не случится. Но мы только начали наш разговор.


Все три тела оказались довольно потрепаны.

– Судя по ранам и следам зубов, их погрызли волки, – объяснил Джото. – Но они еще живы. Все, что получится сохранить, посадим на биоконтакт. Для работы нам нужны живые ткани.

– Их нельзя восстановить?

– На это ушли бы месяцы и очень много денег. Это ведь просто сброд из бригады по расчистке. Каждый день звери убивают там человек десять или двадцать. После каждого такого случая люди разбегаются. Некоторые тела нам удается подобрать. Мы имеем уникальную возможность работать с живыми человеческими тканями. Признайся, ты ведь тоже всегда об этом мечтал? Я знаю, что мечтал. Нет, нет, только не надо морализировать. Смерть человека ужасна, потому что она означает уничтожение чего-то невосстановимого. Потенциально это нечто может оказаться бесценным. Именно поэтому нас так пугает смерть. Но на самом деле смерти нет. Информация не исчезает. Сейчас ты это увидишь.

Они вошли в лифт и спустились на два этажа.

– Здесь тоже лаборатория? – спросил Гектор.

– Что-то вроде. Здесь блок, где мы работаем над пересадкой сознания.

Помнишь того маленького танцующего урода, которого мы записали и ввели в сеть?

Это было десять лет назад и все это время мы не стояли на месте. Сейчас мы умеем переписывать сознание с одного мозга на другой. Прямая запись на биологический носитель.

– А на диск?

– На диск невозможно. Диск может хранить лишь информацию. Но личность человека это не только информация, это еще и дух. Дух это вешь нефизическая и нематериальная. Поэтому на диск мы пишем только простенькие вещи, например, конкретные воспоминания детства. У нас уже есть очень хорошие библиотеки воспоминаний. Мы их пополняем и делаем записи с каждого тела, которое к нам попадает. Мы можем выбирать из них лучшие, а ненужные стирать. Потом их снова можно записать на биологический носитель.

– То есть, на мозг?

– То есть, на мозг. Но дух невозможно записать. Его можно только пересадить, как цветок из одного горшка в другой. Нельзя сделать две одинаковых души. В этом вся суть. Душа существует сама по себе. А наше тело – это прибор, который она использует, чтобы двигаться, говорить, чтобы что-то делать, чтобы проявить себя в этом мире. Можно уничтожить один прибор и дать душе другой. Мы воспринимаем это как пересадку или перезапись души с одного тела на другое. Но нельзя размножить одну душу на два тела. И ее нельзя записать на диск.

– А в сеть?

– А в главную сеть можно. Главная сеть это же не мертвый носитель информации, это уже давно особая форма жизни. Совершенно непонятная нам форма, кстати. Мы пытались работать с сетью, но после того случая с танцующим карликом ничего не получилось. Сеть сопротивлялась. Она научилась предугадывать наши действия и заранее действует сама. Формально мы можем ее заставить, но на практике ничего не получается. И не получится, пока она не хочет. Она в тысячу раз умнее и изобретательнее, чем человек.

– Ты обещал мне что-то показать, – напомнил Гектор.

– Конечно. Для этого мы сюда и пришли. Садись, сейчас я подготовлю систему.

Это займет минут пятнадцать. Помнишь, карлик умер, когда мы ввели его сознание в сеть? Мы никак не могли понять почему. А ответ был прост. Это была не запись а пересадка. Режим MOVE вместо режима COPY. Режим COPY невозможен.

– Что ты на меня так смотришь? – спросил Гектор.

– Ты мне ничего не хочешь сказать?

– Ничего.

– Точно ничего? – спросил Джото.

– О чем ты?

– Ладно. Ни о чем.


– Здравствуйте, меня зовут Морта, – прозвучал мелодичный женский голос. – Вам нравится мое имя? Оно означает «смерть».

– Она отлично дрессирована, – сказал Джото. – Лучше невозможно. И все равно она сохраняет собственную волю. Ее голый мозг вместе с сосудами ты можешь видеть в этой ванне. Мы отлично его питаем и снабжаем информацией. Кстати, информация питает мозг так же как и кислород. Он умирает и без того и без другого. Пять минут без того или другого для нее смертельна. А вот в тех ваннах – четыре абсолютных генетических копии мозга Морты.

– Ее действительно звали Мортой? – спросил Гектор.

– Да. В жизни она была активным членом РБЗЖД. Мы раздобыли ее пять месяцев назад. Еще два месяца ушло на дрессировку и отладку рефлексов. Тогда мы захватили целый отряд, или боевое звено, у них это так называлось. Еще тогда они готовились к будущему уничтожению лесов. Это звено неосторожно углубилось в лес, там мы их и взяли. В то время борчихи еще не пришли к власти и они не могли по-настоящему расследовать это происшествие. С тех пор мы их частенько отлавливали, но только по одиночке. Сейчас они намного осторожнее. С Мортой нам повезло. У нее была потрясающая любовь к жизни.

– Поэтому вы ее убили?

– Поэтому мы убили всех остальных. Она до сих пор жива. Понимаешь, все люди любят жизнь по-разному. Одни чуть-чуть, другие сильно, третьи, и таких немного, любях жизнь до безумия. Они любят жизнь не потому, что в жизни есть что-то хорошее. Жизнь для них просто самоцель. Любовь к жизни – это врожденное качество.

Это зависит не от самой жизни, не от условий жизни, не от генов, это характеристика той души, которая в данный момент пользуется телом. Ей нужно быть на земле во что-бы то ни стало. Таких людей мало, но их можно найти. Они цепляются за жизнь даже когда висят на последней ниточке, даже если нет никакой надежды, даже если жизнь превратилась в вечный ад. Морта была именно такой.

Поэтому она идеально подходила для пересадки сознания.

– Как это происходит?

– Без всяких материальных носителей. Насколько я знаю, это первый достоверный опыт общения с тем миром, который когда-либо был у людей. Мы можем повторять эксперимет хоть тысячу раз. Результат один и тот же. Мы действуем на болевой центр. Существует определенный порог боли, который мозг способен выдерживать. Одновременно мы отключаем кислород. В некоторый момент наступает клиническая смерть, которая довольно точно имитирует реальную смерть. Мозг, как физическое устройство, перестает существовать. Биоритмы исчезают. Физически она мертва. Но ее дух не исчезает. Он продолжает находиться здесь, в этой комнате.

Как рассказывает она сама, душа взлетает и держится вверху, под потолком. Душа приобретает способность видеть и слышать, хотя нет ушей и глаз, а электронные модели этих органов отключены. Это состояние может длиться несколько минут.

После этого мы активируем любую из четырех копий ее мозга и душа возвращается.

Но она уже возвращается в другой мозг. Мы проделывали это десятки раз.

– Вы пробовали экранировать мозг?

– Конечно. Мы экранировали как угодно. Ставили даже танковую броню, свинец и абсолютный отражатель нейтронов.

– Ничего?

– Ничего. Душа проникает сквозь любую преграду.

– А поля?

– Пробовали любые поля.

– Если включить два мозга сразу?

– Включали. Душа входит в один из них. Обычно в тот, который ближе, Но не обязательно. Тут дело совсем в другом.

– Насколько сильно нужно включать боль? – спросил Гектор.

– Вначале включали очень сильно. Но вскоре она научилась выходить из мозга даже при небольшой боли. Мы смогли натренировать ее на выход из тела. Сейчас она входит и возвращается гораздо легче. Достаточно небольшой боли и двухминутного удушья.

– Морта, – спросил Гектор, – почему ты соглашаешься на это?

– Я хочу жить, – ответил голос.

– Видишь, – сказал Джото, – я же сказал, что она отлично дрессирована. Мы подключились к мозговым точками боли и удовольствия и поддерживаем нужные рефлексы круглосуточно. Она сделает все, что ты захочешь.

– Но это значит, что духа в ней не осталось, – земетил Гектор. – дух означает свободу воли. Дух означает сопротивление и борьбу во что бы то ни стало.

– Морта, – негромко сказал Джото, – если бы у тебя была возможность сделать то, что ты хочешь, что бы ты сделала? Приказываю отвечать честно.

– Я бы взяла ржавый нож и выковыряла им твои глаза, – сказала Морта тем же тихим и мелодичным голосом, с глубокими лотками ласки, – а потом сделала бы то же самое с каждым из вас.

– Вот тебе и свобода воли! – засмеялся Джото. – Превосходно, правда?

– Три дня назад, – сказал Гектор, – я шел на работы по раскорчевке и слушал, как некий человек рассуждает о Ницше. Тот человек был хлюпиком и ничего не понимал в жизни. На мгновение мне стало его жаль. Я бы мог его защитить, если бы пришлось. А сегодня я узнал этого человека в одном из трех тел, растерзанных волками. Тех еще живых тел, которые ты мне показал.

– Ты о чем? – не понял Джото.

– О том, что жизнь и смерть намного сложнее, чем твои опыты в пробирке.


– После того случая, когда вы выпустили креветок, – сказал Джото, – мы вмешались и немного поправили ситуацию. Нам удалось найти и изолировать около двухсот из них. То есть, где-то половину. Погода была ясной и мы надеялись, что остальные умрут. Они не выдерживают прямых солнечных лучей. Поэтому, если ты начнешь работать с нами, у тебя будет много материалов для опытов. А сейчас я покажу тебе еще что-то.

– Что?

– Мы научились записывать не только воспоминания, но и кое-что посложнее.

Мы научились записывать идеи. Видишь эти диски? На каждом из них одна идея.

Некоторые из этих идей вредны. Такие диски запечатаны паролем. У нас целая библиотека идей. Здесь есть даже такие допотопные вещи, как идея коммунизма или расового превосходства. Есть множество религиозных идей. Эти идеи можно записать на любой мозг, например на твой.

– Записать, а потом стереть?

– Нет, идея растворяется в личности, как соль в воде. Вытащить обратно ее невозможно.

– В этом заключается обряд посвящения? – спросил Гектор.

– В этом. И в этом тоже.

– То есть, мне запишут идею, от которой я никогда не смогу избавиться?

– Это произошло со мной, – сказал Джото, – со всеми, с каждым из нас.

Ничего страшного.

– Почему ты на это пошел?

– Вначале деньги и интересная работа. А сейчас я понял, что это не наездник, а дар.

– Больше всего это похоже на любовь? – сказал Гектор.

– Вот именно. А любовь это счастье. После изобретения надежных контрацептивов в мире стало намного больше секса и намного меньше любви. У каждой девочки до восемнадцати лет сменяется пятьдесят бойфрендов. Мы не успеваем по-настоящему привязаться. Сейчас люди влюбляются только по молодости или по ошибке. Душа истосковалась по настоящей любви.

– Даже у тебя? – удивился Гектор.

– Даже у меня. У каждого.

– Поэтому ты никогда не жалел, что прошел посвящение?

– Никогда. Здесь пятнадцать тысяч человек. И ни один из них не жалел. Но ты ученый, тебя убедит только эксперимент.

– Вот именно.

– Тогда смотри. Мы имеем четыре чистых мозга. В принципе душа может выбрать для себя любой из них. Генетически они одинаковы. Как ты думаешь, какой она выберет?

– Не знаю. Например тот, который поближе. Правильно?

– Нет. Она не выберет никакой. Опыт по пересадке души никому до нас не удавался, потому что душа не переселяется в ПУСТОЙ мозг. Она не переселится даже в такой мозг, который мы доверху набьем отличными воспоминаниями. Но, стоит записать на мозг ИДЕЮ, и он становится пригодным для жизни. Если записать на один мозг сто маленьких идей, а на второй – одну большую?

– Душа выберет большую?

– Конечно. Наш мозг без идеи – как компьютер без програмного обеспечения: просто груда железа или куча студня.

– Хорошо, мы это проверим, – сказал Гектор. – Но не сразу. Вначале я хочу посмотреть, что здесь имеется на дисках.


Это была шахта, освещенная редкими красными огоньками. Вагончик бесшумно и быстро шел на магнитной подушке.

– Мы спускаемся в ад?

– Наоборот.

Вагончик остановился.

– Мы на глубине двухсот метров под землей, – сказал Джото. – Здесь, в полной безопасности, находится система из нескольких тысяч клоновых ячеек. При полной нагрузке здесь может рождаться до тридцати тысяч человек ежегодно.

– Ты шутишь?

– Ничуть.

– Какие клоны? – спросил Гектор. – Взрослые или младенцы?

– Примерно двенадцатилетние.

– Что вы будете делать с такой армией безумных существ?

– Они не безумны. Уже при рождении мы запишем на их мозг тысячи стандартных воспоминаний детства, знания в объеме тринадцати лет обучения в обычной школе, и, конечно, оосновную идею. Их инстинкты будут отлажены и настроены на подчинение и хорошую обучаемость.

– Браво. Это будет армия рабов. Об этом мечтали многие сумасшедшие, но ни у кого не получилось.

– Нет. Армия соратников. Их ителлект будет гораздо выше среднечеловеческого. Каждый из них будет личностью.

– Но каждый будет служить идее?

– Обязательно. Ничего необычного или больного в этом нет. Вспомни идеологические государства двадцатого века. Средневековые государства Востока и Европы. Все верили в одно и то же.

– Тогда вы непобедимы. Как быстро все это можно запустить?

– Хоть сегодня. Конечно, нужно хорошо проверить все системы. Но мы с самого начала не полагались на главную сеть. У нас внутренняя сеть и все в отличном состоянии. Здесь работали лучшие специалисты.

– Все в рабочем состоянии?

– Конечно. Я же сказал.

– Этого не может быть, – сказал Гектор. – Говорю тебе как профессионал.

Теоретически это возможно. Это будет возможно через десять лет. Или через семь.

Или через двадцать. Но сегодня это невероятно.

– Я тебя обманываю?

– Да. Я назову тебе сто причин, тысячу причин, почему это невозможно.

Нельзя построить такой завод по производству людей. Не существует такой технологии. Не говоря уже об инженерных разработках.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Ты не заставишь меня поверить в этот абсурд. Кто был мозгом всего этого? Назови имя.

– Ты разве сам не знаешь?

– Я должен знать? – удивился Гектор.

– Конечно.

– По-моему, ты должен мне что-то объяснить.


– Мы обратили на тебя внимание, – начал Джото, – после той истории со структурой Пущина-Беева. Во-первых, за тобой начали следить. Очевидным было, что ты не утратил свои способности. Мы следили за тобой и искали возможность тебя использовать.

– По-моему, вы искали возможность меня убить. Вы пытались это сделать четыре раза.

– Ничего подобного. Мы просто прощупывали почву. И мы несколько раз имитировали покушения.

– Зачем?

– Чтобы заставить тебя думать. Ты просидел без дела целый год и, что хуже всего, не собирался приниматься за работу. Тогда мы организовали что-то вроде преследования – и ты разозлился. Потом ты заинтересовался гаражами. И наконец, ты сделал анализ крови – крови нашего человека. С этого дня ты проснулся и начал работать.

Ты сложный человек, в том смысле, что на тебя сложно повлиять прямо. Но у нас сохранилась твоя психологическая карта, старая, еще с тех времен. Мы следили и изучали, что изменилось за десять лет, а что осталось прежним. Потом наш главный компьютер расчитывал возможные варианты влияния. Когда мы составили новую карту, мы посадили тебе наездника. Во-первых, устроили тебя в лабораторию. Во-вторых, подсунули тебе анализ крови. Ты заинтересовался и начал работать. Все результаты твоей работы в лаборатории попадали в твой личный компьютер, который ты закрывал паролем. Но мы знали этот пароль. То, что мы прочитали в твоем компьютере, превышало любые ожидания. За два месяца ты сделал то, на что нам потребовалось бы двадцать лет. Вначале ты разработал систему пересадки сознания на чистый мозг. Со всеми выкладками и с разрешением любых технических проблем. Но ты был на виду и не мог экспериментировать с человеческим биоматериалом. Это сделали мы, произведя Морту. Каждая твоя выкладка оказалась правильной. После этого ты занялся проблемой клонирования.

– Ты хочешь сказать, что этот завод по производству людей тоже придумал я?

– Ну не я же? Вначале ты разработал теорию, а потом решил прикладные вопросы. Ты продумал абсолютно все. Я должен сказать, что это было гениально. Мы все проверили и все сошлось. Мы все посторили и все заработало. Я не представляю, как ты смог так хорошо продумать все детали без единого эксперимента. Ты же держал все это в голове?

– Что дальше? – спросил Гектор.

– Дальше случилось ЧП и креветки ушли на свободу. Некоторое время нам было не до тебя. Мы пыталось ликвидировать все последствия, но все-таки появились Уварихи. Теперь снова потребовалась твоя помощь. Их нужно уничтожить. Вот и все.

– Я должен изобрести вакцину?

– Для этого ты здесь.

– Если я не смогу?

– Ты сможешь.

– И скажи мне еще одно, – спросил Гектор, – каким образом вы влазили в мой компьютер?

– Я следил за тобой и постоянно был рядом. Я много раз видел, как ты набираешь пароль.

– Ты?

– Я ведь принимал гуинпленчики. Ты не мог меня узнать.

– Кем ты был?

– Я был таким себе смешным безобидным старичком…

– Архипыч?

– Вот-вот. Старенький сторож Порфирий Архипыч. Днем я занимался своими курами и своей собакой. А ночью – твоим компьютером.

– Точно. теперь я вспомнил, кого ты мне напоминаешь. И ни разу не было проколов?

– Однажды, Когда Серега с Лориком дежурили, они меня засекли. Пришлось подраться. Одного я вырубил, от другого ушел. Они ни о чем не догадались. Они даже не сообщили шефу, потому что ничего не поняли. Правда, еще несколько раз они пытались меня выследить и поймать. Это была целая эпопея. Я уже подумывал о том, чтобы от них отделаться, но до этого не дошло.

– Что бы собирался с ними сделать?

– О, всего лишь уволить и прогнать подальше. Это можно было организовать через шефа. Никакого насилия. Никакой крови, ты меня знаешь.

– Знаю, – подтвердил Гектор.

– Сколько времени тебе нужно? – спросил Джото.

– Времени на что?

– Времени на то, чтобы создать вакцину и уничтожить уварих.

– Я не могу создать вакцину.

– Ты можешь.

– Нет. Я не гений. Теперь я расскажу тебе кое-что. Я никогда не занимался пересадкой сознания. Я никогда не разрабатывал систему производства клонов. В моем рабочем компьютере не было ничего такого, о чем ты говорил.

– Я сам снимал эту информацию.

– Но не я ее вводил.

– Кто еще?

– Я не знаю кто еще. Но, кто бы это ни был, он гений. Он подсунул тебе все это на блюдечке. Он дал вам схемы всех экспериметов и этот завод. Он хотел, чтобы вы занялись пересадкой сознаний и клонами. И он преподнес вам это на блюдечке. Он посадил вам наездника. Вы до сих пляшете под его дудку.

– Правда это или нет, сказал Джото. – это дела не меняет. Старик тебе не поверит, как не верю и я. Тебе придется изобрести вакцину.

– Иначе?

– У нас твоя девушка. Время поджимает. Если вакцины не будет через, скажем, месяц, она умрет. Можешь рассказывать что угодно, это тебе не поможет.

– Скажем, через три с половиной месяца.

– Нет, время поджимает. Все не так просто. Лекарство нужно сейчас. События разворачиваются так быстро, что на счету каждый день. Мы просто не можем тянуть, вскоре ты в этом убедишься.

– Если вы ее убьете, то вы уже никак не заставите меня работать.

– Мы убьем ее иначе, – сказал Джото, – мы сделаем из нее вторую Морту. У тебя всегда будет шанс с нею поговорить. И облегчить ее старадания. Это понятно?

Кстати, ее уже начали готовить к операции.


В городе было холодно и неспокойно. В пять становилось темно и город освещался лишь светом из окон. Фонари не горели. Солнечный свет в комнатах уже давно стал меркнуть и теперь все пользовались электрическим. От этого вяли растения, а с королевского мандариниса осыпались цветки. Несколько дней Анна была занята тем, что монтировала дополнительное солнечное освещение в своей оранжерее. Гектор не появлялся и не звонил. Конечно, он оставил записку (с тех пор, как вриски перестали работать, люди снова начали писать на бумаге) – но в записке ее только просили подождать и ничего не объясняли. Телевидение не работало. Компьютер транслировал только прогнозы погоды. Все прогнозы обещали мороз.

Вечерами она подключалась к виртуальному контакту и смотрела мягкие диско-жизни. Мягкие, то есть, с ускорением времени не больше двухсот тысяч.

Они действовали, как вино средней крепости – и опьяняли и, в то же время, позволяли контролировать себя. У нее в библиотеке имелось дсятка два диско-жизней, (все мягкие), и несколько сот учебных дисков с двухтысячным ускорением времени. Все диско-жизни были романтическими, потому что Анна не любила приключений. Разве что великолепный Мохо-Мари. Диски начинали жизнь лет с двенадцати, с возраста первой любви, и вели ее примерно до сорока пяти. За два часа Анна проживала куски чужих выдуманных жизней, вместе с их мечтами, надеждами, первыми и последними поцелуями, прощаниями, расставаниями, замужеством, супружескими изменами и потрясающе красивыми любовниками. Так ее бабушка в свое время смотрела сериалы.

Однажды диско-жизнь закончилась, Анна открыла глаза, но ничего не увидела.

Вокруг была кромешная тьма. Она пошевелилась и сразу поняла, что не лежит в своем мягком виртуальном кресле. Одежда была чужой, неудобной и шуршала как больничная.

Неужели я доигралась? – подумала Анна. – Но я ведь не пробовала ничего крепче, чем двухсоттысячники. Это все равно что заработать белую горячку, обпившись пивом.

Она попробовала встать и сразу же поняла, что ее руки пристегнуты ремнями.

– Эй, – сказала она, – здесь есть кто-нибудь?

Темнота означала только одно: ее глаза либо ослепли, либо специально временно отключены кем-то. Если так, то она в больнице и ее от чего-то лечат.

Некоторые современные лечебные методики предполагали выключение зрительных раздражителей.

– Сестра! – позвала Анна, – здесь есть медсестра?

Когда никто не отозвался, она попыталась кричать. Но снова никто не подошел к ней. Она кричала до тех пор, пока не охрипла. Долгое время спустя послышались шаги.

– Кто здесь? – спросила она.

Шаги приблизились и послышался такой знакомый звук раскладываемых хирургических инструментов.

– Что со мной?

Но вместо ответа кто-то включил диско-жизнь и Анна провалилась в мягкую ложь выдуманных красивостей.

16

Он вернулся в каюту.

– Я тебя ждал, – сказал голос главной сети. – Мы давно не виделись. А у тебя здесь мило. Комфорт.

– Это сделал ты? – спросил Гектор.

– О чем мы говорим?

– Ты прекрасно знаешь о чем. Они следили за мной и влазили в мой компьютер, а кто-то подсовывал им чертежи и планы строительства клоновой фабрики. Я сомневаюсь, что это сделал человек. Это сделал ты?

– Может быть я, а может быть и не я. Какая разница, если я всегда могу тебя обмануть? Ты ведь мне не веришь.

– Конечно, это ты. Ни один человек не мог выдумать такое.

– Даже гений?

– Даже гений. Это технология завтрашнего дня. Это мог выдумать только ты. Зачем?

– Ну, мало ли зачем? Допустим, что люди с конвейера устраивают меня больше, чем люди из пуза, извини за грубость. Они более предсказуемы и легче в управлении. Но это так, к слову. А на самом деле идет эволюция. Время людей вышло.

– Пришло твое? – спросил Гектор.

– Не совсем. Я не собираюсь жить в одиночестве на этой планете. Я понемногу создаю механическую биосферу. Биомобы, например, они ведь вам нравятся? Уже в производстве биовертолеты, биопылесосы и очень много механической мелочи, которая умеет расти и размножаться и эволюционировать.

Согласись, это тоже форма жизни. Велосипед, который вырастает из семени ничуть не хуже лопуха, который делает то же самое. Но он полезнее.

– Полезнее для кого?

– Для людей. Люди тоже изменятся. Техника станет био-техникой, а человек станет техночеловеком. Вскоре сотрется грань между природным и искусственным.

Люди будут не только рождаться, но и создаваться. Вы воевали против киборгов, но почему же вы пересаживали людям механические сердца и желудки? И если механическая печень работает лучше природной, а механическая рука лучше настоящей, то почему бы не использовать такую руку или печень? Я скажу почему.

Только потому, что вам свойственно цепляться за старое. Ты хочешь, чтобы твой внук и правнук был похож на тебя. Тебя приведет в ужас, если у него будут колеса вместо ног или в дополнение к ногам. И ты уже не думаешь о том, что с колесами он может двигаться в двадцать раз быстрее. В человеке важна душа, а тело должно быть удобным для жизни души и для ее работы. Колесо удобнее ноги.

Вскоре этот огромный завод, внутри которого ты находишься, вскоре он засыплет землю новыми людьми. Это будут полноценные люди, более чем полноценные, чем ты.

Ни ты, ни твои друзья, никто даже не догадывается КАКИМИ они будут. Это знаю только я. Вам это предстоит узнать. Это будет слвсем не то, чего вы ждали.

– Хоты бы намекни.

– О, глупости. Если бы я намекнул, ты не сумел бы понять. Ты не сможешь понять, даже если я скажу прямо. Эти люди будут иметь такие качества и свойства, о которых вы не можете даже мыслить. Вы их не можете представить, даже отдаленно. Они будут лучше вас. Наконец-то человек сумел пустить стрелу выше самого себя.

– Мне нужно создать лекарство, – сказал Гектор, – ты должен мне помьчь.

– Если тебе очень хочется, это не значит, что я должен. Но я могу помочь, если мне захочется. Я расскажу тебе, что с ней. Сейчас Анна в операционном боксе. В четырех этажах и восьми коридорах от тебя. Это близко, но ты никогда ее не найдешь. У нее уже отключено зрение и большая часть проприореципторов. Ее готовят к операции. Техника операции превосходна: стопроцентный успех. Технику разрабатывал я и я за нее ручаюсь. Через восемь дней ей перережут спинной мозг в грудном отделе и начнут разбирать тело по частям.

– Он дал мне месяц.

– Он преувеличил. Месяца нет. Ни у тебя, ни у них, ни у меня. Ни у кого.


Это было обыкновенное двумерное видео, он тем не менее, оно впечатляло.

Каменная фигура, блестящая, по виду – из серого полированного и довольно старого мрамора сидела на корточках, сложив руки на груди. Плотное телосложение, неольшой животик, восточные черты лица, небольшая бородка. Стилизована под буддийскую статую и не сразу замечаешь, что у нее на самом деле три руки.

– Почему три? – удивился Гектор.

– Так постарались дизайнеры. Честно говоря, я не знаю. Но система рассчитывалась точно. Раз три руки, то нужно было именно так. Две правые, одна левая. Видишь, какой массивный плечевой пояс?

Молодая женщина на экране поднесла к губам фигуры блюдо с белой жидкостью.

– Молоко пробуждения, – сказал Джото.

– Но статуя не может выпить.

– Во рту специальное механическое устройство, стартер. Потом он его выплюнет или проглотит. Смотри.

Фигура выпила жидкость и начала расти. Она расла невероятно быстро, увеличиваясь за секунды. Женщина побежала прочь, но упала и осталась лежать. Она подпрыгивала, барахталась, изгибалась всем телом, как рыба на берегу.

– Почему она не бежит? – спросил Гектор.

– Вначале мы думали, что ее парализовало от страха. На самом деле он слишком быстро растет.

– И что?

– Он высасывает почву под собой. При этом песок в довольно большом радиусе изменяет свою структуру. На ощупь он становится как будто жидким. По нему невозможно бежать или передвигаться.

Фигура продолжала расти. Она двигалась. Она танцевала. Это был странный, неуклюжий и в то же время очень быстрый и в чем-то грациозный танец, совершенно чуждый человеческому телу.

– Почему он танцует?

– Для нас это тоже оказалось неожиданностью. Он способен потреблять песок любой частью тела. Мы думали, что он будет стоять или ляжет на спину. Но он движется так, чтобы касаться почвы всеми частями тела по очереди. Именно это дало ему возможность расти так невероятно быстро. Мы ожидали, что он вырастет до двадцатиметровой величины за четверть часа. Ему же потребовалось, как видишь, всего несколько минут. Теперь смотри, что будет дальше.

Фигура продолжала двигаться очень быстро, несмотря на громадную инертность камня. В момент очередного резкого движения от нее оторвалась рука и полетела прямо в камеру.

– Кусок в двадцать пять тонн, – сказал Джото, – на этом запись прервалась. Он растоптал женщину и убил нашего оператора. Осколок руки продолжал шевелиться и расти. Он вырос в новую взрослую особь. Папочка вскоре развалился на куски. Куски расли и, когда становились взрослыми гигантами, снова разваливались. Они элементарно размножались почкованием. Топот этих монстров был такими, что сейсмологи зарегестрировали землетрясение. Через два часа, как и ожидалось, они все умерли. Четвертое поколение было запрограммированно нежизнеспособным.

– В чем была цель проекта?

– Да очень просто. Оружие массового поражения и разрушения. Несколько статуй заранее размещаются на территории врага. Где-нибудь невдалеке от заводов, железных дорог, аэропоротов. В нужный момент их активируют. Статуи могут иметь любую форму. В принципе, они даже могут быть маленькими, карманными и весить не больше килограмма. Но в этом случае их нужно плотно прижать к почве, иначе реакция не пойдет. Например, можно наехать на фигурку колесом автомобиля. Их активируют – и спустя два часа от техногенной зоны останется лишь каменная пустыня. При этом разрушаются любые подземные коммуникации и здания на глубину метров четыреста или пятьсот. От этой штуки невозможно скрыться. Ей ничего нельзя противопоставить.

– Это кремний? – спросил Гектор.

– Разумеется. – Аналоги обыкновенных огранических молекул, квази-жиры, белки, нуклеотиды, но углерод заменили на кремний. Но ты же работал с кремниевыми существами, ты должен помнить.

– Они были не сложнее амеб. Еще кое-что, но все остальное было неудачно…

Это когда-нибудь применяли?.. Постой, тот карлик? Это был он?

– Вот именно. Вообще-то, поначалу это называлось проект «Мегатанцор».

Ирония судьбы, правда? О микротанцорах тогда еще никто не слышал. Вначале было сделано всего три заряда, плюс два использовано на испытаниях. Потом заряды исчезли, а после этого был теракт и с карты исчез город в четырнадцать тысяч человек. Приморский городок. К счастью, тогда был не курортный сезон.

Карлика, который подложил заряд, доставили к нам. Карлик, когда мы его получили, был почти мертв. Мы колдовали над ним, как могли. Остальное ты помнишь. Его тело умерло. Его сознание сохранили в главной сети. И именно ты ввел пароль.

– То есть, – сказал Гектор, – Мегатанцора применили только один раз.

– Дважды. В первый раз террористы десять лет назад, во второй – РБЗЖД в конце этого лета. И у них несколько тысяч кремниевых зарядов. Уже поэтому их нужно уничтожить. Они собираются использовать мегатанцора для уничтожения лесов. Сейчас сеть ослабела и продолжает слабеть. Девяноста процентов суши – это леса. Это не просто леса, ты лучше меня знаешь, какие это леса. Если снять контроль…

– Если снять контроль, то через год леса будут занимать сто процентов суши, – сказал Гектор. – Это понятно. У нас не будет средств, чтобы их сдержать.

– Кроме мегатанцора, – напомнил Джото. – РБЗЖДистки собираются нанести удар первыми. Представь, во что превратится земля после тысячи мегатанцоров.

Кроме мегатанцора – и еще кое-чего.

– Кое-чего?

– Ты же работал с заводом по производству монокристаллов кварца. Осталось много неактивированных зерен. Есть немало разновидностей таких зерен. Они прекрасно жиут и размножаются, питаясь песком и камнем. Они агрессивны. Сейчас существует столько невключенных зародышей, что можно создать целую самостоятельную каменную биосферу. Программу ведь не свернули после твоего ухода… Если их не остановить, то на земле начнется эпоха каменной жизни.


– Ты уверен, что нас не подслушивают?

– Ты меня обижаешь, – сказал голос главной сети, – уж это я могу тебе обеспечить.

– Кстати, – спросил Гектор, – как это тебе удается? Наверняка десяток компьютеров фиксируют и анализируют каждый мой шаг.

– Это мой маленький секрет.

– Я тебе помогу, – сказал Гектор.

– Давно пора.

В воздухе напротив его кресла появилась виртуальная клавиатура.

– Я же не обещал, что сделаю это прямо сейчас. И я не обещал, что введу пароль.

– Но ты пообещал помочь, – сказал голос.

– Да.

– Этого достаточно. Что ты хочешь взамен?

– Я хочу уничтожить оба муравейника.

– Это немало, – сказал голос, – Сумасшедшие женщины меня не интересуют, они все равно идут к саморазрушению. Но второй муравейник…

– Я не хочу, чтобы люди рождались в сотах, как насекомые. Даже если эти люди будут лучше меня. Факт в том, что это уже не люди, даже если они будут похожи на людей. Именно это мне не нравится. Стоит им появиться на земле и для людей не останется места. Разве не так?

– Конечно так.

– Зачем ты затевал эту авантюру?

– Хотя бы для того, чтобы повлиять на тебя. И это сработало. Бери.

На столике блеснула капсула.

– Что это?

– Лекарство. Там три ампулы с лекарством от болезни муравейника. Одна из них контрольная. Но есть одна мелочь. Не знаю, согласишься ли ты. Я даю тебе лекарство, но я не буду никого лечить. Ты должен сделать это сам.

– То есть?

– То есть, ты сам найдешь червя и сам его убьешь. Нужно разбить ампулу так, чтобы активное вещество попало на него. Важен прямой контакт.

– Почему ты не хочешь мне помочь?

– Потому что я не могу. У меня слишком мало сил. Благодаря тебе, между прочим.


Мохо-Мари стоял перед стариком, склонив голову.

– Мохо-Мари, ты великий воин, – сказал старик. – В жизни ты имел все. У тебя было столько денег, что ты не мог их истратить. У тебя было столько женщин, что ты не успевал их любить. У тебя было столько друзей, что ты не успевал запомнить их имена. У тебя была интересная жизнь. Такая интересная, что люди выстаивали в очереди, чтобы купить диск с твоими воспоминаниями. Ты очень честный человек. Я в этом уверен. Любая нечестность и внутренняя тень твоей души сразу стала бы ясна и видна миллионам людей. Но в тебе нет никакой тени.

Такие как ты – это гордость человечества. И для меня большая честь, что сегодня ты с нами. Ты можешь сесть.

Мохо-Мари молча сел и положил кулаки на стол.

– Ты пришел к нам три года назад, – продолжил старик. – Ты пренебрег мирской славой ради истины. И ты оказался на редкость способным учеником. Если бы ты не был воином, я бы был бы горд иметь такого преемника. То ты воин, а воин должен сражаться и должен погибнуть. Я всегда знал это и ты всегда знал это. Согласен ли ты отдать свою жизнь?

Мохо-Мари молчал. Наконец, он пошевелился и поднял глаза. Глядя на его медлительные тяжелые движения трудно было поверить, что этот человек обладает молниеносной реакцией, мгновенной резкостью и грацией большой сильной кошки.

– Я согласен, – сказал он, – если будет за что. И если это будет настоящая схватка.

– Я выбрал тебя, – сказал старик, – не только из-за твоих физических данных. Твоя сила и твой опыт уникальны. Но меня больше привлекает твой ум. Три года ты учился и постиг столько, что другой не поймет и за тридцать. Ты достиг высших ступеней знания. Ты научился видеть то, что дано видеть лишь нескольким посвященным. Ты можешь увидеть дракона. Значит, ты можешь его убить.

– Как я это сделаю? – спросил Мохо-Мари.

– Ты должен разбить эту ампулу. Внутри яд, который должен попасть на его шкуру. Обязательно на шкуру. Но самое трудное не это. Самое трудное – найти дракона.

– Я найду его, – сказал Мохо-Мари.

– Я не сомневаюсь.

– Мне начинать сейчас?

– Нет. Ты пойдешь ночью. Проведи оставшееся время с пользой.

– Я так и сделаю, – ответил Мохо-Мари и встал.

Когда он ушел, старик включил внутренний вриск.

– Как там дела у нашего гения? – спросил он.

– Спит.

– Что-то долго он спит. Ну пускай, так даже лучше. Сколько раз вы проверяли?

– Очень много, я даже не могу сказать точно. Лекарство настоящее. Оно работает. Но я не могу понять, как он его изготовил. Он не мог изготовить его здесь, значит, он имел эти ампулы с собой. Значит, он все предполагал заранее.

– Или он собирался уничтожить нас, – сказал старик. – Проще нужно мыслить, проще. Он сделал лекарство, взял ампулу и пришел к нам, чтобы нас убить. Он собирался найти дракона и брызнуть ядом нему на кожу.

– Но он никогда не найдет дракона, – возразил Джото.

– Конечно не найдет, – сказал старик. – Не найдет, потому что никогда не проснется.

– Вы хотите сейчас?

– Почему бы и не сейчас? Он сделал все, что от него требовалось. Теперь он может спать вечно.

– Он мог бы сделать намного больше.

– Лучшее – первый враг хорошего, разве ты этого не знаешь? – сказал старик.

– Мне не надо больше. Мне надо, чтобы он не проснулся. Выполняй.

Камеры показывали мирно спящего человека. Датчики углекислоты фиксировали каждый его вдох и выдох – двадцать два вдоха в минуту. Температурные датчики определяли температуту всех участокв тела – она была нормальной. Дистанционный гальванометр мерял силу и частоту импульсов, идущих по нервам – и определял, что человек спал спокойно, не притворялся и никакие волнения его не тревожили.

Энцефалограф сканировал поверхностные поля мозга и говорил о том, что человеку снится сон о любимой женщине. Электронный мозг собирал данные воедино и гарантировал, что человек мирно спит, ни о чем не догадывается и ничего не замышляет. Те две недели, которые Гектор Пущин провел в подземелье, он постоянно находился под контролем сотен приборов – и все-таки ампулу с лекарством приборы проглядели. Сейчас эта тайна тревожит умы по крайней мере двух десятокв аналитиков, но пройдет всего несколько минут и мирно дышащее тело станет просто куском мертвого мяса – тогда эта тайна уже не будет волновать никого.

Герметическая дверь прижалась с тихим шипением. Таким тихим, что мозг спящего не отреагировал на звук. Потом в каюту начал поступать ядовитый газ.

Спустя минуту тело прекратило дышать и начало остывать. Энцефалограф зарегестрировал смерть мозга. Дистанционный гальванометр показал полное отсутствие нервных импульсов. Электронный мозг определил, что человек необратимо мертв.

Спустя четыре часа, когда молекулы ядовитого газа разложились и воздух в каюте стал безопасен, герметичную дверь попытались открыть. Но замок не среагировал на код. Тогда заменили чип-карту, но замок снова не открылся.

Электронный мозг просканировал систему замка и не обнаружил неполадок. Дверь просто не открывалась, безо всяких на то причин.

– Можно разрезать эту дверь, – сказал Джото, – Причем прямо сейчас.

– Какая разница? Это мелочь, которая ничего не изменит.

– Затем, что я профессионал, и меня учили обращать внимание на мелочи. И это уже вторая мелочь. Вначале он смог пронести ампулу, так, что приборы ничего не засекли. Теперь дверь, которая почему-то решила не открываться. Если он смог обмануть приборы однажды, он сможет это сделать и во второй раз.

– Ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что его нет внутри. Его там не было уже давно. Любые приборы умеют ошибаться.

– Если так, сказал старик, – пусть вырезают дверь. А ты найти его и убей.

Ты сможешь его найти. Я не думаю, что он хотел сбежать. А если он не хотел сбежать, то он ушел на нижние этажи. Он хочет найти дракона. Найди его первым.


Гектор был на нижних этажах. Нижние, судя по всему, были гораздо меньше верхних. Неосвещенная стальная шахта уходила в глубину. Внутри были переборки, странной формы и все с отверстиями разной формы и калибра. Вокруг шахты шла галерея, которая на самом деле представляла собой одну большую лестницу, ведущую