Book: Песня цветов аконита



Песня цветов аконита

Светлана ДИЛЬДИНА

ПЕСНЯ ЦВЕТОВ АКОНИТА

Купить книгу "Песня цветов аконита" Дильдина Светлана

Предисловие

Молодых, пусть даже и талантливых авторов, чья книга впервые выходит из печати, представлять всегда сложно. Здесь, как ни крути, читатель покупает «кота в мешке». Для тех, кто сначала заглянет в предисловие (которое, впрочем, прочтут далеко не все читатели — я, например, предпочитаю читать сначала книгу, а потом, уже с составленным собственным мнением, возвращаться к предисловию), попытаюсь немного описать этого «кота», то есть, прошу прощения, «кошку».

«Песня цветов аконита» — первый роман автора, известного ранее только по выложенным в сети произведениям и сетевым конкурсам. Как автор, пишущий в жанре фэнтези и фантастики, Светлана Дильдина обладает рядом неоспоримых преимуществ: она знает русский язык и способна грамотно выражать свои мысли (увы, но по сегодняшним временам это далеко не обязательно для печатаемых авторов); у нее хватает фантазии, чтобы придумать свое, а не переделывать существующее; она создает произведения, которые не только рисуют перед читателем красивые картинки, но и ставят сложные, как правило, этические вопросы (я считаю, что нам — читателям — стоит быть благодарным каждому автору, который заставляет нас думать, а не просто поглощать и тут же забывать текст, благо книг-безделушек на полках магазинов хватает).

Впрочем, я не совсем права. Отнести произведения Светланы к определенному жанру очень сложно.

Роман «Песня цветов аконита» условно можно считать фэнтези. Условно — потому что атрибутики подобных произведений, ставшей уже традиционной, в нем нет — разве что условно-средневековый мир с легким восточным акцентом, разнообразная нечисть, о реальности которой, впрочем, нельзя судить однозначно, да вполне себе сказочно-романтическая история простого крестьянского мальчика, который благодаря собственным талантам и при содействии могущественных помощников проходит многочисленные испытания, становится значительной в масштабах страны личностью и уходит в историю, оставив после себя заметный след.

Перед читателем проходит множество разных людей: здесь и члены правящего дома, у которых есть все, кроме человеческого счастья, и аристократы в вечном соперничестве за близость к правителю, и игрушки; земледельцы и мятежники, пираты и торговцы, разбойники и чиновники, правители сопредельных стран и представители иных народностей. Все они — разные люди, характеры их порой очерчены бегло, но правдиво; показательно то, что по-настоящему дурных людей среди них почти нет. Каждый из них полагает, что действует во благо — и чья вина, что таков безжалостный канон, которому они подчиняются?

В романе подробно (иным читателям может даже показаться — избыточно подробно) освещены обычаи и нравы созданного автором народа, его менталитет и ценности, этические и эстетические. При этом следует отметить, что автор избежал ловушки «красивости повествования»: текст легкий и прозрачный, красоты лиц, одежд и интерьеров просвечивают сквозь него, а не подменяются им. Характерно, что сцены из жизни мятежников — бывших крестьян — написаны проще и спокойней.

Эту книгу необходимо не только читать, но и «смотреть». Емкие и точные образы удачно создают атмосферу происходящего, а общая «акварельность» повествования только подчеркивает обыденный ужас происходящего.

Следует отметить, что некоторых читателей может оттолкнуть кажущаяся неспешность разворачивания событий и многочисленность действующих лиц, а также почти полное отсутствие того, что принято считать «динамикой»: боевых сцен, погонь и тому подобного. Однако повествование соткано достаточно плотно, прежде всего — описаниями и характерами, и необходимое напряжение сохраняется до последней страницы.

Книга рекомендуется прежде всего любителям нестандартной психологической фэнтези.

Е. Маркелова, И. Мазурина

Часть первая

ИЗБРАННЫЙ

Звенят стремена, пахнет мокрой травой и лошадиным потом. Прозрачное небосерое от жары облачко, похожее на бегущего зайца. Ах, как хорошо!

Девочка осаживает коня. Ее волосы с вплетенными бусинками из крашеной глины давно не знали гребня. Она спрыгивает на землю. Бежит к отцу. У него крепкие огрубелые ладони, а губы привыкли смеяться и отдавать приказы. И сейчас он широко улыбается.

Из-за его спины выходит другая девочка, рыжеволосая, застенчивая до дикости. В руках у нее кукла из конского волоса.

А мать так и не вышла из жилища. Хрупкая черноволосая женщина все время болеет, но дочерей родила здоровых. Ее не лечит воздух степи, она чужеземкаи не надо о ней.

— Ты лихая наездница, Шафран,отец не скрывает гордости.Скоро тебе тринадцать, будешь скакать на празднике Трех Даров. Награду получишь!

Его широкое темное лицо властно и весело. Она порывисто обнимает отца…


Хали гонит от себя эти картины. В пятнадцать лет беспечная юная всадница покинет сухие и пыльные степи, чтобы через два года подняться так высоко, как только может женщина в этой стране. Больше она никогда не увидит родных, даже мать, рожденную в Тайё-Хээт.

Человек с глазами цвета терновых ягод запрет дитя степи в ледяную тюрьму, украшенную изящным колючим узором. Та, кого называли Шафран, станет — Омиэ. Она будет любить только дочь. И умрет молодой.


«20 день месяца Выпи, год 324 от Великой осады. Сияние неба погасло. Благословенная Омиэ, чья доброта согревала страну, ушла вослед своим предкам. Все Земли Солнечной Птицы скорбят о ней, и лишь в дочери, Холи, Желтом Цветке, находит утешение повелитель».

(из придворных хроник)

Глава 1. СКАЗКА

Мальчик стоит на коленях возле рыжего холмика. Цветет жасмин, и стрекозы садятся на плечи. Все осталось, как раньше, — так же скрипит колодезный ворот, так же саднят царапины, оставленные колючим кустарником. Только родителей нет. Еще зимой они были живы, а потом заболели. Мальчик не плакал — видя чьи-нибудь слезы, тетка, толстая шумная женщина, сама начинала реветь в три ручья. Тетка была незлой, но ворчливой. Судьба подарила ей трех детей — двух девочек и мальчика. Он был еще совсем маленький и все время кричал. Просил есть.

Сзади затрещали ветки. Мальчик быстро поднялся с колен.

— Йири, вот горе! Перестань ходить на могилу, не тревожь души родителей! Наказание, а не ребенок!

Мальчик молчит, теребя верхнюю губу. Он всегда слушал старших, но тут ведь его родители. Он угрюмо побрел за теткой.

— Йири, сделай нам игрушку! — тут же пристала старшая из сестренок. Младшая толком еще и не говорила. Мальчик огляделся, подобрал рогатый корешок, обмотал повиликой.

— Смотри, это бык. Он говорит: «муу!».

Девочки засмеялись. Потом старшая полезла на веревочные качели. Йири взялся одной рукой за веревку, другой — за сиденье, темную доску. Слегка подтолкнул…

Хромая, вышел дядя в почти новой темно-синей куртке — кэссу. Собрался в большое село? или просить в долг у соседа? Йири видел того однажды. Худой, но важный. Говорят, у него есть дочь немногим младше Йири и он души в ней не чает. Мальчик вздохнул. Его, Йири, наверное, тоже любят… Только не очень-то показывают.

— Иди сюда! — это тетка. Опять надо помочь, и малыш опять плачет. Может, ему одиноко? Но почему? У него ведь есть и папа и мама. А вот сестренка Йири тоже умерла…


Месяц Лани, год 328


Йири вышел из дома. Он устал от шума, который производили младшие дети, хотя возиться с ними было приятно. Прищурясь, глянул на солнце. Обернулся, покачал головой. Совсем разваливается домик. Плети ползучих трав, осмелев, подбираются к окнам. Доски старые, гнилые. А новые — где взять? Тут не до роскоши, выжить бы да налог заплатить. Вот и дядя болеет… Едва возьмет в руки лопату — и уже устал, все время кашляет. Чтобы принести дров, и речи нет — как ни трудно, а браться за топор приходится Йири. Весь дом, грядки, поле размером чуть не с ладонь — только с голоду не умереть, забота о младших детях — на Йири и тетке. Старшая дочка тоже старается, но толку от нее мало. Она глуповата и часто словно спит на ходу. А вторая — шустрая, но мала ростом даже для пятилетней. Мальчику хотелось, чтобы она подольше побыла ребенком, побегала, поиграла. Порученную ей несложную работу часто втайне брал на себя.

Йири оглядел свою одежду, вздохнул. Запашная рубашка с дядиного плеча — перешита, но все равно велика. Штаны тоже большие и от времени выцвели. В деревне нет богачей — кроме того, что живет за озером.

Вчера Йири видел там девочку. Она каталась на лодке. Одежда девочки просто светилась. А как она звонко смеялась! Интересно, она красивая? Наверное, это дочь того богача. Тогда ее зовут Лин. Имя, как золотой колокольчик. Получится ли снова ее увидеть?

Йири вновь оглянулся и побежал по тропинке, боясь, что вслед раздастся жалобный теткин голос. В кленовой роще остановился, перевел дыхание. Кажется, получилось. Он заслужил отдых. Мальчик направился к озеру. Цвел жасмин и фиолетовый бычий глаз. Стрекотали сороки.

…Йири издалека услышал смех-колокольчик. Метнулся прямо в заросли, и вовремя. Мимо пронесли паланкин. Занавеска была отдернута, и мелькнуло милое личико. Лин возвращалась домой. У нее были темно-голубые глаза и круглый подбородок. Йири она не заметила. Мальчик сел на тропу, глядя вслед паланкину, оперся рукой о щеку. Он улыбался.


Год 330


Зима выдалась на редкость холодной. Почти три недели лежал снег. Неглубокий, не такой, как в горах, — но стыла под снегом трава, и неопавшие листья дрожали под ударами ветра. Озеро не замерзло — солнце все так же играло неровной рябью, все так же отражались в воде стволы молчаливых деревьев, только рыба бродила у дна — и плыли по зеркальной поверхности мертвые листья.

В деревне умерло трое. Семью Йири смерть обошла, а маленький холм — к нему мальчик ходил теперь редко — украшала россыпь птичьих следов. У птиц была своя письменность — яна…

Лин болела. Йири молился за нее, как умел. Просил за нее у холодного мокрого ветра, у колкого снега, у редкого бледного солнца… Даже у трав, которые лежали под снегом, просил он силы для Лин. А ведь не перекинулся с ней ни словечком. Просто любил смотреть на нее — как на радугу, на лепестки бледно-розового цветка вишни. Дядя ворчал на мальчишку — а тот не мог понять, что в этом дурного. Разве нельзя улыбаться, зная, что Лин живет на земле?

Впрочем, и дядя, постаревший, хромавший сильней при переменах погоды, жалел заболевшую девочку.

— Девчонка-то добрая. Слуги от нее слова плохого не слышат. Жаль, если умрет.

При этих словах Йири испуганно вскидывал голову — и выскакивал из дому. Прижавшись к стволу, шептал, как заклятье, отчаянную просьбу о той, что только раз улыбнулась ему, даже не зная по имени.

…Когда темнело, часто выл ветер и было жутко даже возле огня. Казалось, за окнами бродит существо с ледяными руками в серо-белых лохмотьях. Сестренки жались к Йири — мать постоянно вздыхала, поминая зиму недобрым словом и предсказывая всем скорый конец. Йири, не отрываясь от домашней работы, рассказывал им сказки, которые слышал летом от старого полуслепого корзинщика — этой зимой старик окончил свои земные труды.

В этих сказках жили прозрачные феи, напоминавшие голубые и сине-зеленые струи ручьев. Были говорящие птицы — длинноносые оборотни, которые шутки ради могут завести человека в самую глушь, и вредные ишильке, чьи проделки вызывают смех. А еще ииширо — духи, принимающие обличья прекрасных детей, юношей или девушек — и выпивающие кровь и душу тех, кто им поверит. Сестренки дрожали от страха и любопытства, закрывали глаза ладошками — но поднимали гвалт, стоило Йири умолкнуть.

Тетка ругала племянника за такие рассказы — но, забываясь, слушала и сама.

— И складно же у тебя выходит! — поражалась она, подпирая ладонью щеку. — Выучить бы тебя да отправить в столицу — поди, должность бы получил! И нам польза на старости лет…

Дядя расправлял старую зимнюю одежду, хмуро смотрел на огонь.

— Не забивай мальчишке голову! Я с ногой этой проклятой еле хожу, а сын когда еще подрастет.

— Да не хочу я в столицу, — смеялся Йири. — Там, верно, и по улице-то не пройдешь, столько народу. А тут — вы. И лес…

А потом мороз отступил. Весна была не за горами — и деревья, и птицы ощущали ее приближение. Молитвы Йири не прошли даром. Лин выздоровела.

…Он собрал под кривыми корнями бледно-желтые первоцветы. Оставил их у мостика, на котором любила постоять Лин.

Месяц Рыси вступал в свои права, прогоняя месяц Чирка. Созвездие с именем кошки с кисточками на ушах царапало небесный свод — и с него падали звезды.

— Ты еще мальчик, — грустно сказала тетка, — но тебе придется стать взрослым. Твой дядя решил — осенью пойдешь с караваном. Будешь помогать с лошадьми — ты ведь ладишь с ними. Кузнец договорился насчет тебя. Сделал доброе дело…

— Я вас не оставлю, — откликнулся Йири. — Дядя болен, брат мал. А девочки… что они могут?

— Нам нужны деньги, малыш, — возразила она. — В деревне как-нибудь проживем — осенью легче. К нам переберется племянник мужа моей тетки. Будет пока вместо тебя. А ты поучишься новому ремеслу. Может, потом устроишься лучше нас…

Йири молчал. Он любил эти места и никогда и в мыслях не держал путешествовать — особенно в такую даль. Он знал, что в других местах — то же самое. Те же заботы — свои у богатых и бедных. А здесь была могила родителей, здесь жили его сестренки и Лин. Здесь цвел жасмин, плыли по озеру смешные хохлатые утки, и горбатый мостик нависал над ручьем…

…Тетка не знала, что он слышал их разговор. Йири сидел на пороге, вырезая фигурку из дерева, и услышал, как тетка в очередной раз принялась причитать — трудная жизнь, бедность. Потом вдруг уловил свое имя.

— Жаль его, — сказала она. — Весь дом на нем. И хоть бы слово поперек.

— Хороший мальчишка, — голос дяди был хриплым. Он все кашлял с зимы, даже сильнее, чем раньше.

— Вот ведь, боялись, что будет обузой, а он вон как… И девочки к нему льнут. Жаль отсылать. Тяжело ему там будет. Сам знаешь, как мальчишек-то в дороге гоняют. А ему всего лет-то…

— Справится, — хмуро сказал дядя. — Не младенец. Разве тут ему легче? Кто в бедности родился, тому и счастья не видать. Да еще и девчонка эта…

Йири весь превратился в слух.

— Дочка нашего богача…

— Ну и что? — спросила тетка.

— Слишком уж часто я видел его у озера. А еще он повадился торчать на дороге, поджидая свою ненаглядную. Зимой-то, когда она болела, ведь извелся весь. А вырастет? Так и будет сохнуть по ней всю жизнь? Ей-то, поди, жениха уже сейчас подбирают. Отец кому попало девчонку не отдаст, найдет побогаче да познатнее. Может, и в город увезут. Не в столицу, конечно, — там такими, как он, пыль подметают, и все же не стоит нашему племяннику мечтать о ней.

«Зачем вы так!» — чуть было не крикнул Йири. «Я знаю, что я ей не пара, ну и что? Она меня даже не знает!» Но промолчал, сдержался.

А тетка снова заговорила. В голосе звучала обида.

— Беднякам никогда не везет. А мальчишка-то хорош. Прямо цветок ириса. В мать…

— Ну и где она, твоя сестрица-красавица? Семь лет как в могиле. Может, это для нее и лучше. А Йири осенью отсюда уйдет. И нечего так на меня смотреть, будто я выгоняю сироту. О себе ты заботишься, а не о нем. А он выдержит. Может, и найдет где свое счастье…

Тетка что-то пробурчала в ответ, но Йири не расслышал. Отскочил от двери, сел на землю и обхватил колени руками. Зачем они так о Лин… Она ведь еще ребенок — какие женихи? А когда вырастет… Да пусть бы хоть десять раз ее выдали замуж, лишь бы не увозили. Она — как фея этих лесов, ее нельзя забирать!

Внезапно он испугался, что Лин уже не живет на озере. Он вскочил и, не разбирая дороги, помчался к горбатому мостику.

У озера пусто было, только стрекозы вились над водой. Мальчик вцепился в перила и бросил отчаянный взгляд на высокую ограду. Как узнать, там ли она? Перелезешь — сочтут за вора. Нельзя!

Йири ждал долго. Так и не дождавшись, не углядев никого из слуг — расспросить, побрел домой. Встретили его не слишком-то ласково; впрочем, тетка скоро смягчилась.

— Вот подарочек оставила родная сестра! И как тебя маленького длинноносый оборотень не унес!


Вскоре в его жизни случилась неожиданная радость. Йири любил рисовать, и, хотя такую роскошь, как бумага и краски, родные предоставить ему не могли, он пользовался углем, а древесные срезы шли вместо бумаги. Рисовал, что видел — во сне или наяву. Ветви в цвету, траву, поникшую под дождем, рваную паутину среди упругих стеблей, или играющих в мелком снегу детенышей лесовика — юо…

Дальний родич тетки, проездом заглянувший к ним, был мелким чиновником и ровней деревенскую родню не считал. Однако Йири пришелся ему по душе — и он оставил мальчишке немного бумаги и две коробочки дешевой цветной туши — настоящей, не чета блеклым деревенским красителям. Кисть Йири смастерил из конского волоса. Теперь его рисунки стали трехцветными — зеленый и красный причудливо смешивались с черным. Тетка привычно ворчала, когда видела племянника с кисточкой в руках, и она же первая бурно хвалила простые рисунки Йири. Они были во многом неправильны и неумелы, но полны своеобразной прелести, невесомой, как метель лепестков по весне.



К тому же мальчишка на радость младшим детям раскрашивал теперь вырезанные из дерева игрушки в яркие цвета. Лето было счастливым, летело, как песня. Если бы не осень, которая подходила все ближе…

Когда месяц Журавля, анна-и-Хита, тронул листья огромных ясеней желтым крылом, Лин привычно взбежала на мостик, любуясь ладошками поздних кувшинок. Пара слуг скучала невдалеке, коротая время за игрой в кольца. Бросив взгляд влево, девочка замерла. Возле перил лежала искусно вырезанная из дерева цветущая ветка сливы. Лин осторожно коснулась ее, улыбнулась. Словно весной повеяло над осенним прудом. Краем глаза Лин разглядела мальчишку, спрыгнувшего с ветки старого дуба, который рос возле ее любимого мостика. Мальчишка стоял и смотрел на девочку. Лин помахала ему, рассмеялась. И, сжимая ветку в руке, побежала прочь, заслышав голос отца.

Неделю спустя дядя позвал Йири и долго говорил с ним. Бедность в деревне была почти поголовная — как и во всех небольших селениях глухих провинций. Йири знал, что придется уйти, что работой на грядках или помощью корзинщику он не принесет денег семье — а просить для него место слуги у отца Лин дядя не станет. Йири и сам этого не хотел. Лучше уж таскаться по дорогам в дождь и ветер.

Хозяин каравана брал Йири на три месяца, до зимы. Зимой движение на северных торговых путях прекращалось. Если мальчишка справится, весной он вернется к прежней работе.

Конечно, гнать Йири из дома никто не станет. Если не захочет возвращаться к караванщикам, придется думать, как иначе добывать деньги. Против этого Йири не мог возразить, даже если бы захотел.

Дядя решил сам отвезти мальчишку в большое соседнее село, где останавливался караван. Прощание с семьей не затянулось — дядя не допустил. Лишь тетка жалостливо всхлипнула:

— Цветочек ты мой! — и смахнула слезу. Йири удивленно глянул на тетку. Обычно она только беззлобно ворчала или вздыхала при виде племянника, вспоминая сестру.

Невысокий, с огромными ласковыми глазами и волосами, пушистыми, словно зимний мех белки, Йири был удивительно ладным, хотя многие мальчишки в его возрасте обретали забавную неуклюжесть подростков.

Старшая из сестренок — в ней уже начинали проступать черты будущей девушки — с плачем прильнула к брату.

— Возвращайся скорей!

Он прижал девчушку к себе, погладил черные косы.

— Ну чего плакать? Птицы зимой улетают в теплые края, и ты не слышишь их песен. Но ты же знаешь — они вернутся весной. А я — к зиме.

Простившись со всеми, он на мгновение замер, не сумев сдержать вздоха. Дядя угрюмо взглянул на него, словно прочитав мысли племянника.

— Довольно. Идем.

До места добрались за день, на старой повозке. Пешком было бы ничуть не дольше, но такой путь был не для дяди с его ногой. Йири не хотелось трястись по ухабам, он часто спрыгивал и шел рядом. Миновали светлое озеро, на берегу которого стоял дом Лин. Йири пару раз оглянулся и заметил, как это не понравилось дяде, которому казалось, что все может сорваться или вообще пойти наперекосяк.

— Смотри, — дядя цедил слова как всегда хмуро, — я говорил со старшим в караване. Он за тобой присмотрит, защитит, если что. В остальном — уж как себя поставишь. Работы не бойся, а люди всякие бывают. Я тебе добра желаю, хоть ты навряд ли считаешь меня за доброго.

Мальчишка пропускал слова мимо ушей — в последние дни он этого уже наслушался. То и дело притрагивался к висящей на шее фигурке из зеленоватого халцедона — защитница деревни, казалось, обещала ему свое покровительство.

В селении, куда они прибыли, Йири уже приходилось появляться. Оно было грязным, шумным и не нравилось мальчику. Однако сейчас он ни на что не обращал внимания — был слишком взволнован предстоящей встречей с начальником каравана.

Тот оказался немолодым, суровым и похожим скорее на воина, чем на торговца. В молодости он и впрямь служил в войске одного из наместников. Хиранэ — так звали старшего — явно ожидал более рослого и крепкого подростка, однако не сказал ничего. Йири почувствовал доверие к немногословному жесткому человеку. Он даже не пожалел, когда дядя, передав его в новые руки, повернул домой; хотя и поглядывал с опаской на остальных караванщиков. Многие из них, судя по речи и по зеленовато-черной одежде, были уроженцами северо-восточных областей — а к таким тут относились с недоверием. Йири выжидающе поднял глаза. Однако Хиранэ отвлекли, и Йири оказался предоставленным себе самому. Мальчик растерянно оглядывался по сторонам, краем глаза заметил черную тучу, которая встряхивала длинной густой гривой. Мальчишка восторженно замер. Такого коня ему видеть не приходилось.

— Эй, ты что, громом ударенный?! В Нижний дом захотел?! — заорал кто-то из караванщиков, знавших бешеный нрав коня. Но Йири даже не оглянулся.

…Когда вороная махина, которая только что сердито косила глазом, тихо заржав, потянулась к куску сладкого хлеба в руке мальчишки, а тот, ничуть не пугаясь, потрепал коня по щеке, Хиранэ удовлетворенно кивнул, хотя лицо его, похожее на маску из твердого дерева, осталось непроницаемым.

С рассветом караван тронулся в путь. Спутники были совсем не похожи на людей из его деревни — держались самоуверенно, говорили отрывисто, быстро, и шутки их казались Йири странными. Многие связывали волосы в хвост на затылке, как водилось у жителей северных провинций. Такую прическу Йири приходилось видеть, хотя в его деревне мужчины стригли волосы коротко. А караванщики… С этими людьми Йири чувствовал себя неуверенно.

Вот лошадей он понимал хорошо. Больше всех ему приглянулись Черный, конь господина Хиранэ, и Сполох, рыжий конь одного из охранников. Он разговаривал с ними как с равными, и это забавляло караванщиков. Впрочем… порою над ним посмеивались, порой рявкали на него, но в целом Йири, похоже, пришелся спутникам по душе. Только один человек отравлял ему жизнь. Райху, невысокий, остроносый, со скользкой улыбкой.

Йири старался не попадаться ему на глаза, благо дел хватало. Вычистить лошадей, накормить, починить упряжь, нарезать коренья для похлебки, вымыть котлы, выполнить все распоряжения Хиранэ, да и просто любого, кому вздумалось дать мальчишке работу. Руки его были привычны к труду, однако мелкие ссадины на них не успевали заживать. На привалах он отыскивал травы, соком которых смазывал ранки. Травы он знал лучше любого из караванщиков, и те, скоро поняв это, не раз просили помочь.

С лошадьми хватало других забот. Сполох, отличавшийся скверным характером, ревновал его к Черному и норовил то укусить, то лягнуть собрата. Да и Черный не оставался в долгу. Заболела одна из рабочих лошадей, и конюх злился от бессилия. Тут уж было не до Райху с его мерзкими шуточками. Надо было собрать всю волю, чтобы по утрам открывать глаза и подниматься с места.

Осень щадила мальчишку, впервые покинувшего дом. Дни стояли на удивление теплые. Перешли через Орэн. Йири был очарован широкой спокойной рекой — в ее светлой воде словно отражалось иное, высшее небо. Караван долго шел вдоль берега, и мальчишке нравилось разговаривать с рекой, опуская ладони в воду. Тусклая береговая осока шуршала ночами, осока — дитя и стража реки…

Йири никому не перечил, но спокойное достоинство, странное в крестьянском мальчишке, хотя и удивляло, нравилось спутникам. Его наивность никогда не оборачивалась глупостью. Он выглядел слишком хрупким для тяжелой работы — но в иные вечера, вместо того, чтобы упасть и заснуть, сидел в одиночестве у костра или на берегу, глядя на огонь или воду.

— Да тебя вместо лошади можно запрягать, и дотянешь ведь, — шутил старший. — А по виду не скажешь. Я ведь когда тебя увидел, чуть обратно не отослал. Смотрю — не парень, а цветочек какой-то.

Йири улыбался, плотнее запахивая ворот выцветшей синей рубашки, слишком легкой для осени. Он уже привык все время идти куда-то, привык к спутникам. Провожая взглядом встречных бродяг, гадал, откуда они, что ждет их в пути? О себе не задумывался, доверяясь Иями. Видя журавлей в небе, невольно прищуривался, пытаясь понять, нет ли среди них сине-голубого тэммоку, посыльного Охотницы и Защитницы.

Селения, куда заходил караван по пути в город, вызывали у мальчика легкий интерес, и то ненадолго. Среди шума и толчеи он чувствовал себя чужим. Сначала Хиранэ отпускал его побродить по улочкам, пока не понял, что Йири приятнее посидеть с листом дешевой бумаги и порисовать или резать из дерева странные фигурки, чем толкаться на рыночной площади. Йири чувствовал облегчение, когда караван снимался с места.

По вечерам у костра начинались рассказы. Даже охранники, молчаливые днем, вспоминали разные байки, все, что слышали в пути или пережили сами. Поначалу Йири только слушал. И впрямь — мальчишке из глухого угла многое было в новинку. Он даже с трудом представлял, где находится Сиэ-Рэн, столица земель Солнечной Птицы, не говоря о вещах, по его разумению, доступных лишь мудрецам. Узнавать новое было интересно. Однако иные рассказы пугали. На дорогах северо-западных областей было довольно спокойно, но временами с востока пробирались разбойничьи шайки. Охранники выглядели опытными людьми, а караван не был богатым, и их было немного. Йири становилось тревожно, когда разговор заходил о разбойниках. Гораздо сильнее его увлекали рассказы о диковинках — о статуе древнего святого, выточенной из малахитовой глыбы, о сидящей черепахе — маяке, сооруженном в далекой гавани юга, о женщинах синну — лихих лучницах и наездницах…

Кенну, молодой парень с необычными для области Тхэннин рыжими волосами, то и дело заводил речь о столице, где прожил целых пять лет.

Сиэ-Рэн, Ивовый Остров, считался одним из красивейших городов земель Солнечной Птицы. Построенный на реке Аянэ, раскинувшийся аж на три ани, он был мечтой провинциалов.

— Какой город! Не чета тем, куда мы с товаром ходили! — Кенну широко разводил руками, словно от изумления.

— Там, небось, крыс гонял, а тут строишь из себя столичного жителя, — бросал ему Райху, и в речи его звучало характерное для жителей северо-востока прищелкивание. — И что там? Дома из золота? Тайо, Высокие, тебе кланялись?

Кенну злился и замолкал.

— А ты что язык проглотил, детка малая? — обратился как-то к Йири остроносый насмешник. — Какой ты у нас тихий… Может, ты девочка? Из покладистых девочек выходят лучшие жены. Выдадим тебя за столичного богача, вон у Кенну наверняка знакомые есть.

Йири отвернулся. Райху так выводил его из себя, что хотелось набить ему морду. Такого с мальчишкой еще не бывало.

— Рассказал бы что-нибудь, малыш, — попросил пожилой помощник Хиранэ, стараясь перевести разговор. — Хоть сказку какую.

— Сказку? — удивился Йири. — Хорошо… Только это не сказка.


"Некий господин возвращался домой. Путь его пролегал по заросшему лесом ущельютаких немало в диких горах. Господин тот, младший офицер гвардии наместника Хэнэ, считался человеком честным и рассудительным. Он ехал, вспоминая жену и дочь, которых давно не видел. Так вышло, что ни одного слуги не было с ним. Внезапно лошадь начала дергать головой и всхрапывать.

«Спокойно, Облачная Грива»,уговаривал господин офицер, но ничего не помогало. Был вечер, теплый свет золотил листву раскидистых ясеней, играя на их бледно-серой коре. Вдруг господин заметил под деревом какую-то фигуру. Это была совсем юная девушкасудя по гэри из серого шелка, она была из хорошего дома. Девушка улыбнулась и, видя, что господин офицер придержал коня, подошла. Такого прелестного личика видеть ему еще не приходилось. Русые волосы девушки отливали золотом в свете заката, глаза были темно-зелеными.

«Кто ты, дитя?»спросил офицер.

«Я из хорошего рода; те, кому я верила, бросили меня тут, и я заблудилась. Прошу вас, добрый господин, помогите мне добраться до ближайшего селения».

Господин с радостью согласился, и, не замечая, что лошадь его дрожит, любовался девушкой, словно лесным цветком. Он хотел подсадить девушку на лошадь, но та, словно оцепенев, едва переставляла ноги. Девушка соскочила на землю и пошла рядом, улыбаясь, словно была чем-то довольна.

Господин стал расспрашивать спутницу о семье и о том, как она оказалась в лесуответы были неполны и уклончивы.

Смеркалосьгосподин офицер заметил хижину средь ветвей.

"Заночуем здесь,сказал он.С лошадью творится странное. Не годится ночью пробираться так по глухому ущелью".

Хижина оказалось пустой и заброшенной. Он развел огонь, бледные отсветы заиграли на прелестном личике девушки. Она улыбалась так призывно, что господин нахмурился и призадумался…

«Спи, дитя»,угрюмо сказал он.

Девушка вновь улыбнулась.

"Лунабелая рыбаплывет по небу,прошелестел ее голос,не время для сна"…

При этих словах слабое сияние окутало ее фигуру. Когда оно спало, господин офицер понял, кто сидит перед ними волосы зашевелились у него на голове.

Лицо девушки заострилось и стало еще прекраснейи что-то птичье проступило в нем, глаза удлинились к вискам, напомнив о листьях ивы… Зрачки превратились в узкие черточки, а на лбу слабо засветился знак «лапки»верная примета оборотняииширо…"

— Демоновы рога! — выругался кто-то из караванщиков. На него шикнули.

"Господин офицер схватился было за меч, но рука его налилась тяжестью и лежала, как каменная. Он хотел прочесть молитву Заступницено голос оставил его. Оборотень улыбался, приближаясь к нему.

"Вот судьба и нашла тебя, человек знатного рода. Что ж… Ты переживешь эту ночь. Я хочу попасть в твое селениеты отведешь меня туда".

С этими словами она прильнула к его губам, выпивая кровь и силы души…

Потом она отступила на шаги черты ее скрылись в легкой тени. В следующий миг она уже вновь стала человеком…

Господин офицер очнулся лишь утром, и так велика была над ним власть оборотня, что он сел в седло и поехал, ведя смерть вредное селение.

Лошадь, как и вчера, была еле движима и покорна, шла, вся дрожа. Девушка-оборотень шла рядом с легкой улыбкой, нежная, чистая, словно роса. Не больше трех ани оставалось до селения, как вдруг кто-то громко закричал с высокой ветки. Голос был похож на крик смоляной сойки, только громче и резче. Вероятно, это был добрый длинноносый оборотень-маки, из тех, кто ненавидит ииширо. Лошадь заржала, и, стряхнув наваждение, галопом ринулась по дороге…"

— Бррр, — встряхнулся Кенну. — Ну и сказочки у тебя. А то все молчал, молчал…

— Ну, кончилось-то хорошо, — обронил кто-то.

—Э, нет, — покачал головой седой караванщик, старший из всех. — Эти твари никогда не оставят свою жертву. Всегда находят тех, кто имел несчастье встретиться с ними. Ты не слыхал окончания?

— Нет.

— Ну, помяни мое слово, лучше его и не слышать.

Разговор словно умер. Люди с опаской поглядывали по сторонам, вздрагивая от любого шороха.

— Да ты, малыш, просто золото — ишь, как язык у тебя подвешен, — пошутил Хиранэ, единственный из всех оставшийся спокойным. — Только ты моих людей больше не пугай. Иначе мы до города не доберемся. А теперь иди, отдыхай.

Караванщики стали устраиваться спать. Мальчишка вынырнул из круга костров и подошел к лошадям.

— Ну, как дела, Звездочка? — Йири ласково потрепал морду одной из них. — Устала? Не болей больше, не надо. Ты же умница.

Сзади в плечо толкнулось что-то мягкое.

— Сполох? Обидно, что не с тобой говорю? Не сердись…

Он провел рукой по шерсти, серебрившейся в лунном свете. Сполох тихо заржал — и вдруг замер, насторожив уши. Звездочка стукнула копытом о землю и пугливо скосила глаз. Йири оглянулся. Все тихо. Только вода в реке разговаривает сама с собой. Однако лошади чем-то обеспокоены. Йири невольно схватился за амулет с изображением хранительницы его деревни, Кори-са. Он слишком хорошо знал, КОГО чуют лошади даже издалека.

— Ну, что с тобой, Звездочка? — голос мальчишки дрогнул. Зашуршали жесткие разлапистые кусты. Чьи-то глаза блеснули меж веток.

— Это… какой-то зверь. Наверное, большая лиса… — пальцы Йири сильнее сжали амулет. Глаза в кустарнике погасли. Вновь тихо заржал Сполох. Из-за него появился Райху. В эту секунду Йири даже обрадовался ему, выпустил талисман.

— Не могу заснуть. Твоя вина. Нечего страсти рассказывать.

— Ты всегда недоволен, — тихо ответил мальчишка. Райху рассмеялся. Заглянул Йири в глаза.

— А ты что ночами бродишь? Или сам из них?

— Замолчи! — испуганно вскрикнул Йири.

— А глазки зеленые…

— Ты… дурак! — мальчишка в страхе оглянулся. — Не зови их!

— Хорошо, хорошо, — примирительно проговорил Райху. — Ну, пойду, попробую, может, удастся поспать. — Он неприятно усмехнулся, протянул руку, приподнял пальцем подбородок Йири. — А ты, сказочник — хочешь со мной?

— Райху! — негромкий тяжелый голос Хиранэ словно придавил того к земле. — Еще раз услышу — ты у меня глины наглотаешься. Понял?

Остроносый скривился, хмыкнул и испарился. Йири, опустив голову, гладил шею Звездочки.

— Не бойся, дружок, — ласково сказал Хиранэ. — Он не такая скотина, как временами кажется. Да и меня он боится… Я доволен тобой. Не ожидал, что от тебя может быть столько пользы. Если захочешь, весной опять пойдешь с нами.



— Но… и двух недель не прошло, — удивленно отозвался Йири. — Вы же не можете знать…

— Я уже понял, чего ты стоишь.

Впервые в голосе Хиранэ послышались отеческие нотки. Так с Йири разговаривал только старый корзинщик, бывший бродяга, тот, который кое-как научил его яне. Может быть, именно поэтому ночью Йири снилась деревня, сестренки — и Лин. В голубом верхнем платье — гэри, с серебристыми рукавами, она смеялась и рвала колокольчики. Ветер тормошил ее русые пряди, звал за собою в поле, и она убегала в густую траву, и трава скрывала ее целиком…

Караван продвигался вперед и скоро свернул в сторону от реки Орэн. Йири долго оглядывался, ему было жаль расставаться с величественной спокойной рекой.

— У нее есть сестра, Иэну, — сказал мальчишке Хиранэ. — Она течет на северо-востоке, а встречаются реки в озере Айсу, Серебряном. — Может, когда-нибудь увидишь. Я был у этой реки в молодости, когда воевали с племенами ри-ю. Мне тогда только семнадцать исполнилось, — он о чем-то задумался, затем отвернулся от Йири, забыв про него.


…А город оказался большим. Во всяком случае, городских стен и ворот Йири видеть еще не доводилось. И много-много людей: суетились, куда-то текли, что-то кричали, говорить тихо было почти бесполезно. Йири видел водоворотики на быстрой воде, там крутились листья, речной сор и прочая мелочь. Этот же водоворот был огромен, и ярок. Переливался всеми цветами.

Голова у Йири пошла кругом. Ему стало не по себе. Городские ворота впустили караванщиков; по сторонам дороги льнули друг к другу домики с пестрым орнаментом. Лучи солнца, розовые, утренние, скользили по ним, и те казались игрушечными, и люди тоже становились игрушками, куклами в разных одеждах. Словно кто-то из Бестелесных решил сотворить себе живую забаву.

— Это тебе не торжественный въезд, — смеялся Кенну. — Тут богачи не живут. Вот их дома… Погоди, посмотришь еще, какие бывают диковинки. Тебе понравятся города, белка лесная.

Йири пока не знал, что и думать. Он не ахал и не вертел головою по сторонам, рассматривал все и всех с настороженным недоверием.

Сельские жители не шли ни в какое сравнение с уверенными в себе горожанами — даже небогатые казались куда значительней самых зажиточных сельчан. И говорили тут иначе — суше, быстрее. Дороги вымощены камнем, хотя кое-где требовали ремонта, и половина домов была из камня — однако большей частью они казались тяжеловатыми, грубоватыми, что ли — явно работали не лучшие мастера, и деревья росли какими-то чахлыми, скучными, совсем не похожими на гигантские дубы и клены в деревне Йири.

Остановились в дешевой гостинице. Когда Хиранэ предоставил некоторым из своих людей временную свободу, Йири примостился у окна, разглядывая двор. Смотреть было не на что, однако мальчишка торчал на своем месте с упорством караульного. Кенну попробовал оторвать его от окна и утащить в город, но Йири в шутливом ужасе вцепился в тяжелую оконную занавесь.

— Дай пацану прийти в себя, — неожиданно миролюбиво вступился Райху. — Он, небось, в своем захолустье одних барсуков и лис видел, а тут столько народу. Поесть-то вниз спустишься, или тебе, как сиятельной особе, сюда принести? — съязвил он, глядя на Йири. Тот только кивнул, предоставив Райху гадать, каким был ответ. Впрочем, долго отдыхать не пришлось. Хиранэ вновь загрузил всех работой по самое горло. Вечером, когда с делами было покончено, Йири позволил Кенну утянуть себя на многолюдные улицы. Йири жадно разглядывал все, что попадалось на пути. Сколько домов, сколько людей! И мастерских. И торговых лавок. Светлые стены, синие крыши — и пестрая узорная резьба, разноцветные камни орнамента, на воротах — резные фигурки, цветы и животные. В деревне Йири тоже знали такие украшения… Только там ворот почти ни у кого не было, разве небольшие калитки. И одежда у многих горожан была богатая — на взгляд Йири, чаще серая и голубая — мода такая, сказал Кенну. Женщины укладывали косы самым замысловатым образом, украшая прическу бусами и гребнями из лазурита. А лошади знатных господ… Тонконогие, с гордыми маленькими головами, украшенные дорогой сбруей, они высокомерно посматривали по сторонам. Богатые женщины передвигались по мощеным улицам на носилках, расписанных причудливыми цветами, а у высокородных особ — пестрыми сплетающимися драконами и морскими чудовищами.

Дошли до переулка, откуда потянуло сладкими ароматами. Даже изгороди там казались особенно яркими, а крыши домов — вычурными, прихотливо изукрашенными. Йири хотел было свернуть туда.

— Э, в Алый квартал потянуло? — хмыкнул Кенну, схватив его за рукав. — Я не против, будет что вспомнить. Только смотри, как бы тебя там не оставили, не сманили. Как же мы без тебя?

Йири приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал, залился краской и рванул по улице, подальше от ярких изгородей. Смеющийся Кенну еле догнал.

— Потише, птичка. Чего перепугался? Не младенец уже.

— Перестань, — отмахнулся младший, все еще не смотря на Кенну. — Идем дальше?

— Вор! Держите его! — раздалось справа от Йири. Мальчишка шарахнулся в сторону, едва не сбитый с ног угловатым подростком, за которым гналось несколько человек. Кенну радостно засвистел. Тут из подворотни вынырнули двое стражей. Незадачливый воришка угодил прямо им в руки. Кенну рванулся за бегущими. Укравшего кошелек у богатого ротозея ждало жестокое наказание.

— Пойдем, — взмолился Йири. — Я не хочу за ними.

Кенну недовольно скривился.

— Да брось. По заслугам получит. А ты и впрямь девочка нежная…

Однако подчинился желанию младшего. Настроение было испорчено. Они вернулись в гостиницу. Хиранэ встретил их неласково.

— Все шляетесь невесть где… А Райху вон морду набили.

— Правда? — лицо Кенну расплылось в довольной ухмылке. — Мир не без добрых людей.

Мальчишка словно не расслышал Хиранэ, молча поднялся в их комнату. Присел у жаровни, уставился на угли и замер. По улицам медленно брел сиреневый сумрак. Рука Йири потянулась к углям извечным жестом желающего согреться. На его плечо легла большая ладонь.

— Дурачок. Как же ты будешь жить в этом мире? — спросил Хиранэ. — Нельзя быть таким беззащитным. Ты даже воров жалеешь. А кто пожалеет тебя?

Йири молчал. Казалось, он так глубоко ушел в свои мысли, что вот-вот зачерпнет углей из жаровни, чтобы просеять их, как песок между пальцами.

— Это все справедливо, я понимаю. Но у нас в деревне не так. Каждая семья больше думает о себе, да, — но и соседей не забывает. Иначе — не выжить.

— В городах по-другому, малыш.

— Я понимаю… Ветер шепчет каждому свое. Есть много такого, чего я бы не хотел в жизни. Но это… все равно есть. И от меня не зависит. Но от меня зависит не радоваться беде чужого человека. Будь он даже вор.

— А убийца?

— Я буду рад за того, кто сумеет выжить из-за его неудачи. Но ведь пойманного убийцу ждет смерть. И неизвестно еще, что потом… Как я могу радоваться такому?

— Тебе в отшельники податься, — усмехнулся Хиранэ. — Будешь творить чудеса милосердия.

— Не стоит с этим шутить, — негромко, но твердо отозвался мальчишка. — А отшельнику очень легко забыть о людях, заботиться только о себе. Чтобы думать о людях, нужно любить.

— Иями-Заступница, откуда в тебе такие взрослые мысли? — подивился Хиранэ. — А сам ты чего хочешь?

— Жить.

* * *

Столица

Записки Хали


"Третий день месяца Журавля. Сегодня был праздник Осенних цветов. Я, Аину Намаэ, прозванная Хали по имени полевого цветка, впервые устраивала его полностью по собственному желанию. Многие из моих дам и служанок не одну неделю плели интриги, чтобы я допустила их к участию в празднике в одной из почетных ролей.

Но как это скучно! Радуют только цветы. Особенно золотые шары с гор… Но больше всего я люблю бледно-желтый цвет, хотя цвет этот многие называют грустным. А цвет серебристой молодой зелени — не люблю. Жаль, именно он испокон веков считается привилегией Золотого дома во время другого праздника — весной. Тогда мне приходится надевать то, в чем я выгляжу глупо.

После праздника у меня болит голова. Надо, чтобы принесли еще воды с ароматом абрикоса — этот запах возвращает мне силы. Саннэн знает какой-то секрет… Кроме нее, никому больше не удается составить этот аромат. Лучше писать, чем думать — голова просто раскалывается на части… Однако отец был доволен, как я устроила праздник. Все наперебой восторгались узором моего желтого гэри, затканного венчиками горицвета. Оно было простым. А мои дамы старались перещеголять друг друга пышностью и стоимостью нарядов — каждая выдумала что-нибудь, часто даже смешное. Дамы низких званий приложили всю фантазию, чтобы наряды их походили на платье женщин высокого ранга. Рику чуть не со слезами упрашивала меня позволить ей быть в числе девушек-шемэ, несущих сосуды Иями. Хотела надеть повязку, украшенную золотым янтарем — в таких могут появляться только девушки-шемэ на празднике осени. Зачем приобретать то, что все равно не пригодится? Дурочка. Все же я позволила ей покрасоваться. Я знаю, на кого она смотрит.

День Осенних цветов — женский праздник, хотя участвуют в нем и мужчины. Теперь я гляжу на тех и других глазами взрослой девушки. Ведь мне уже четырнадцать. Не будь я дочерью Солнечного, наверное, и мое сердце занял бы кто-то…

Мои девушки разбирают листочки с надписями. Смеются. Даже сюда долетает их смех. Считают, сколько разных имен цветка им досталось. Считают…

Отец не пожалел для меня учителей, я образованна лучше любой женщины Земель Солнечной птицы. Дочь Благословенного должна быть умной — но зачем знания женщине, которая даже не может сама устроить свою судьбу? Я всегда буду делать то, что нужно для государства.

Отец… Любил ли он свою дочь хоть один день? Заботился — несомненно. Но о ком его заботы? О капельке солнечной крови, единственной дочери, залоге будущего политического союза — или о Хали, ребенке от нелюбимой жены? Хроники лгут. Он не любил мою мать. Может быть, потому, что в его сердце вообще нет приязни к синну? Или потому, что он не хотел этого брака и заключил его лишь на благо страны? Мать это знала. Но она была очень горда. Я хорошо помню ее. От нее я унаследовала волосы — темные с рыжиной, волосы синну. Отец сам выбрал именно ее… Я никогда не спрошу, почему все так сложилось. И все-таки уже семь лет прошло… а он не берет себе новой жены. Впрочем… есть много вещей, о которых думать не следует. Я ведь послушная дочь. И я такая же подданная Благословенного, как и все. О, мой отец знает, как добиться повиновения. Может быть, он мог бы добиться моей любви — но ему не надо ее. Может быть, он сумел бы привлечь к себе восьмилетнюю девочку, ставшую сиротой… но не захотел этого делать. Теперь уже поздно… и я даже рада, что отец для меня — только носитель верховной власти. Все равно — я лишь фигурка в очередной игре, которую он поведет рано или поздно. Я никогда не буду свободна.

"Закружит, унесет с собою

Этот зимний вихрь полевой!"

Как остро пахнут листья вьюнка за окном!"

* * *

Город неподалеку от Орэн


Йири спустился вниз. В этот вечер он был один и был полностью свободен, что случалось нечасто. Хиранэ занимался торговыми вопросами и прочими делами, Кенну наверняка развлекался в Алом квартале, Райху тайком напивался в кабачке… Мальчик решил в одиночку пройтись по улицам. Времени оставалось немного. Однако погулять не удалось. Прямо у ворот гостиницы он наткнулся на плачущего малыша. Судя по возгласам, малыш забрызгал грязью коренастого парня года на три старше Йири, и пострадавший вымещал злость на младшем. Ребенок ухитрился выдернуть покрасневшее ухо из безжалостных пальцев мучителя и побежал, но споткнулся. Тот кинулся за ним — и натолкнулся на неожиданную преграду.

— Не надо, — голос прозвучал негромко, но до того уверенно, что крепыш оторопел.

Малыш, наблюдавший за этой сценой раскрыв рот, опомнился и задал стрекача.

— Да ты!.. — детина опомнился и замахнулся на помешавшего сопляка. Тот уклонился от удара, но не отошел. Видя, что жертва вот-вот удерет, он завопил и вновь попытался отбросить помеху. Йири схватил его за рукав, и подросток резко крутанулся вокруг своей оси, чуть не ткнувшись лбом в стену…

— Тебе Сущий забыл добавить ума, — выговаривал Кенну, прикладывая холодную пряжку от сбруи к лицу Йири. — В какое место тебя клюнул зеленый дятел? А если бы не я? Надо же голову иметь!

Йири только повел плечом. Кенну возмущенно фыркнул, видя такое пренебрежение к своим советам.

— Я знаю недоумков, которые вечно лезут в драку, им только дай кулаками помахать. Но те хоть драться умеют. А ты-то на кой поперек полез? Ничего не боимся?

— Да нет… Бегать и уворачиваться я же умею. Подумаешь, попал один раз… А тот совсем маленький был, — ответил Йири, сжимая висок, чтобы унять звон в голове.

— А ты какой, горе неумытое? Герой — Дитя Облаков? Может, тебя хоть морду бить научить? — причитал Кенну.

— Хотел бы, давно бы дрался со всеми. Я не хочу.

— Тогда какого демона лезешь, куда не просили? И впрямь, тебе стоит в святые податься… Живи в лесу и молись за обиженных. Что, у вас в глуши все такие? Погоди, ты у меня еще станешь боевым петушком…

Мальчишка покосился на Кенну и вдруг усмехнулся.

— Учитель… Мне что, на тебе учиться?

Кенну скорчил испуганную рожу. Оба расхохотались. На шум явился Райху.

— На нем, — указал Кенну. Они расхохотались еще громче.

— Согласен, — через силу выдавил Йири. — Только ты пряжками холодными запасись, ушибы лечить.

— Для кого?

— Для него, и нос пусть побережет. Острый… как бы не обломился.

Остроносый подозрительно поглядел на обоих.

— Ну-ну. Дохохочетесь у меня, — невнятно пригрозил он и ушел. Йири вытер слезы, покачал головой.

— С головой у тебя беда. Ему морду набили, а он ржет, как конь породистый, — осклабился Кенну.

Из города уехали в сумерках. Райху обзавелся новой красной шапкой и страшно гордился, вызывая насмешки Кенну. Люди Хиранэ получали немного, однако Йири мог заработать здесь гораздо больше, чем в своей деревне.

А дни то бежали, то ползли. Пошли нескончаемые дожди, начались холода. Йири не хотел тратиться на теплую одежду, и Кенну отдал ему свою старую выцветшую куртку — кэссу. Мальчишка долго возился с ней, пытаясь подогнать по себе. Шить он умел. Райху язвил, как всегда: «зачем нашей детке наряды? Она и так себе хорошего дружка найдет», и так надоел Йири, что тот едва не швырнул в него попавшим под руку седлом.

Несмотря на разницу в возрасте, Йири сдружился с Кенну. В деревне у него были приятели, но из-за работы времени на них почти не оставалось. Да, по правде сказать, и не всегда тянуло к ним Йири — он больше любил смотреть и слушать, чем носиться и вопить. Кенну был неунывающий болтун, развязный, но добрый. Рассказывать байки он мог часами. Йири не верил и половине этих рассказов, да и в другой сомневался — и не скрывал этого. Тем не менее обоим нравилось общество друг друга.

И другие караванщики Йири не обижали, хотя некоторые смотрели скорее как на зверька, суетящегося под ногами.

Старший в караване относился к мальчишке ласково, даже учил читать и писать, как раньше старый корзинщик в деревне — и скоро из-под руки Йири выбегали уже не каракули, а значки, не лишенные изящной легкости. Впрочем, ничего удивительного — Йири любил рисовать.

А времени на уроки было так мало… Зачем понадобилось заниматься с мальчишкой, да еще тратить на него тушь и бумагу, Хиранэ и сам толком не знал. Но ему нравилась понятливость Йири.

— Слушай, малыш, — говорил Хиранэ. — Если захочешь, года через два сумею пристроить тебя в городе. А то в вашей глухомани совсем жизни нет.

— Есть, — негромко, но твердо возражал мальчишка. — Я лучшего места пока не видел. Там мой дом.

— Да что ты заладил… — морщился Хиранэ. — Да и места нездоровые. Сколько у вас умирает?

— Я ушел, только чтобы помочь им, — отвечал Йири. — А вам я буду благодарен всегда….

— Щенок ты лесной собаки! — беззлобно говорил старший. — Ну, хватит болтать. Дел полно.


…Он учился новому так же естественно, как солнце бросает тени на землю. Словно всем существом решил, чувствовал — то, что сейчас дают, нужно успеть понять и запомнить. Йири не думал о том, что он — деревенский мальчишка, доля которого — жить так, как все его родичи, и не знать другой судьбы. Он не хотел ничего лучшего — просто брал то, что ему могли дать, жадно схватывая суть, не гадая, зачем ему эти знания.

Так в раннем детстве он выучил яну. Так учился любой, даже тяжелой работе. Так осваивал кисть и резец.


Эйсен — горы севера — были огромны и холодны. Скрытые вечным туманом, они словно покачивались, нашептывая себе колыбельные. Караван шел мимо, и Йири не мог оторвать взгляда от гор. Умирающая мокрая трава поздней осени, грязь под копытами и колесами — и горы. Холодные, серые, далекие от жизни и смерти.

Разглаживая пальцами последний цветок медвяницы, Йири задумчиво смотрел сквозь тусклую взвесь дождя. Алые лепестки еще жили, но, похоже, и сами знали свою обреченность. Тетка говорила, что на цветок медвяницы была похожа его мать… Все ли живы там, дома, в деревне? Наверное… Умирают чаще зимой и ранней весной.

Ему казалось, что караван вечно бредет по сырому туману…

Прошел еще месяц. Теперь повсюду лежал неглубокий снег. А по ночам небесными тропами бродило созвездие Волка, анна-и-Ёро.

— Возвращайся, — однажды сказал Хиранэ. — До весны мы с места не двинемся. Скоро будут твои родные места. Доберешься один? Два дня пешком. Дорога хорошая, мимо храма Святого Травника в Эйке, там как раз заночуешь… На днях там были паломники в честь наступленья зимы, — не собьешься.

«Доберешься один»… Йири не думал, что это будет так трудно. Он привык переносить холод и, хоть одежда была залатанной и довольно легкой, чувствовал себя неплохо. Утро, когда он покинул караванщиков, выдалось солнечным и морозным. Снег слепил глаза, дорога была пуста. Кусты, усыпанные сухими сизыми ягодами, манили к себе стайки пестрых синиц. Птицы неохотно взлетали, стоило мальчишке приблизиться.

Одиночество на зимней дороге не пугало Йири, волков в тех краях почти не водилось. Он хотел поскорее попасть домой, шел быстрым шагом, надеясь к вечеру добраться до храмов Эйке. Там можно заночевать. Служители — почти отшельники — пустят. Он мысленно видел перед собой почерневшие деревянные крыши, резные темные стены, чувствовал слабый дым смолистых корней, наполняющий маленький зал… Однако ближе к вечеру повалил снег, а после поднялся ветер. Йири понял, что не успеет добраться до Эйке.

«Заступница Иями, Кори-са, помоги мне добраться домой,» — взмолился он, с трудом бредя по дороге. Нелепо замерзнуть тут, в двух шагах от деревни, так и не донеся до родных заработанных денег. Ветер дул так, словно пытался разорвать в клочья одежду Йири. Колючий снег жалил лицо. «Я… не дойду», — обреченно думал мальчишка, но продолжал двигаться вперед. Он был уверен, что пока не сбился с дороги, но не знал, долго ли она еще будет вести его. Сойти с дороги значило умереть. Несмотря на юность, как и любой крестьянский ребенок, Йири хорошо знал, что такое смерть, знал, что жизнь может быть очень короткой. «Только не сейчас», — просил он Иями.

И вот силы кончились. Он упал на тропу, которая скорее угадывалась, чем виднелась. Неумолимо надвигалась темнота. Йири свернулся калачиком, пытаясь согреться. Потом ему захотелось лечь в снег и не двигаться до весны. Весной в Эйке снова пойдут паломники, они разбудят его и возьмут с собой. Он закрыл лицо мокрыми от снега рукавами. Рядом, по колено в сугробах, танцевали голубые журавли Иями. Они вскидывали сильные крылья, и снег вихрился от их ударов.

Внезапно мальчишка вскинул голову. Прикусил губу и посмотрел в сизо-белесое небо.

— Меня ждут дома! — тихо и очень упрямо сказал он лохматому ветру. Побрел наугад, различить тропу он был не в силах. В нем просыпалось чутье, присущее диким зверям.

«Это просто зима. Звери переживут эту зиму. Неужели человек хуже?»

Звери не нуждаются в хижине. А Йири был рад увидеть ее. Но радовался он рано — перед ним была не хижина, а беседка. Однако он понял, что добрался до Эйке. Только вышел к нему с другой стороны. Йири вошел в беседку, прикрыл за собой дверь. Тут было холодно. Однако не было ветра. На приступке в нише стоял светильник, в котором еще оставалось масло. Йири зажег огонь.

Огляделся. Маленькая, уютная беседка, стены изнутри украшены грубоватой резьбой. Небольшая плита из родонита, камня врачей. Йири опустился на колени, прошептал короткую просьбу о прощении. Ему нельзя умереть, оставив без поддержки семью.

Небольшим тяжелым ножом он отделил несколько реек от задней стены, положил их на каменную плитку. Развел костер — остатки масла из светильника огненной струйкой пролились на сухую древесину. Хватит, чтобы продержаться до утра …

«Простится ли это мне?» — думал мальчишка. Он всегда чтил обычаи. А теперь… У него был выбор — умереть или взять то, что он считал неприкосновенным.

…Было тихо-тихо, даже огонь хрумкал ветками неслышно, словно не уверясь в собственном праве тут находиться. Йири рассматривал пламя, расцветающие в нем огненные бутоны — глаза его слипались, голова клонилась книзу. Вдруг за стеной взвился и засвистел ветер — ив нем явственно послышался девичий смех, задорный, дразнящий. Йири застыл, беспомощно глядя на дверь.

Кто это был? Человек, девушка — ночью, вдали от жилья? Так могла смеяться дочь лесовика — юо, но те обычно зимой спят. Какой-нибудь местный дух? Но какой? Безобидный для человека или из тех, кто способен загнать в снежную яму — отдыхай до весны… Или… или тот, кого он боится больше всего — да и не он один. Говорят, даже в столице ииширо — Забирающих Души — не поминают попусту. Пальцы сами стиснули амулет. Но призывал он не хранительницу деревни, а Иями-Заступницу, на которую надеялся больше всех. Девичий смех прошелестел совсем рядом — а после словно теплая рука легла на плечо мальчишки. Йири повернул голову, осмотрелся. Никого. Что ж… Страх прошел. Кто бы это ни был, но существо не было злым. Ветер стих — и оно ушло с ветром, исчезло в снежной ночи.

Поутру он нашел полузанесенную снегом тропинку. Добрался до храмов Эйке — монахи отогрели его, накормили. Про изуродованную беседку слушали, качая головой, однако недоброго слова никто не сказал.

«Ты остался в живых, малыш, — по сравнению с этим доски значат не больше, чем летом — растаявший снег. Весной мы починим беседку». Буро-желтая одежда монахов, казалось, излучала тепло, и теплыми были слова. Йири низко склонился перед ними, благодаря за заботу, с намерением сейчас же отправиться дальше. Однако, поднявшись, он почувствовал, что куда-то падает — а потом большая желтая птица несла его куда-то, и там было хорошо и спокойно…

Он отсыпался целые сутки. Маленькая комнатка, увешанная циновками, была очень простой, почти бедной, однако такой уютной. Телу так не хотелось ее покидать — хотя сердце рвалось в родные места, которые были совсем уже близко. Казалось, зеленая халцедоновая фигурка на шее Йири начинает дышать в предчувствии дома.

…Услыхав далекие голоса, девочка побежала по тропинке, бросив вязанку хвороста возле порога. Завизжала, увидев фигурку, черную на утреннем ярком снегу. Кинулась брату на шею — чуть не свалила его в сугроб. Мальчишка прижался щекой к волосам сестры, обнимая ее — он снова дома…

А потом был огонь очага, несытная похлебка из корней и сухих овощей, кашель дяди и причитания тетки. Как выросли сестренки за эти три с половиной месяца! Или просто он раньше не замечал? Старшая, с круглым плосковатым лицом, была теперь вылитая тетка, только молоденькая. Коренастая, чуть неуклюжая, обычно такая медлительная, она суетилась возле брата, глядя на него с бесконечной преданностью. Младшая, Аюрин, шустрая, остренькая, юркая, как водяной уж, расспрашивала Йири не переставая, поблескивала черными глазами, одергивала младшего брата почем зря. А тот, всегда ревниво относившийся к Йири, теперь, похоже, соскучился и был рад. Йири впервые было так хорошо. Все суетились вокруг него. И делать ничего не хотелось, было приятно просто смотреть на огонь и отвечать на вопросы — хотя и говорить не тянуло.

Денег он привез немного — однако семья переживет эту зиму спокойно, если, конечно, Иями и Кори-са будут милостивы к ним.

— Ты снова уйдешь? — спросила старшая из сестренок.

— Если все будут здоровы, уйду.

— Знаешь… — она чуть покраснела, — сын кузнеца сказал, что я ему нравлюсь и он подождет, пока я в возраст войду, а потом возьмет меня в жены.

— Ну… Листья опадают не сразу. Это не скоро.

Сестренка коснулась его отросших волос, которые он теперь для удобства собирал в хвост, как многие на северо-востоке.

— А еще отец говорит, что дочь нашего соседа, господина Сотэ, увезли в город. Счастливая, правда? Она богатая и красивая, а в городе, наверное, ее еще всякому научат…

Лин.

Йири помолчал пару секунд, потом грустно улыбнулся. Кончилась сказка. Опустел навсегда изогнутый мостик. Кто будет отражаться в маленьком светлом озере? Ветви и облака…

Глава 2. ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТОК

Столица


Голос, слегка надтреснутый, убаюкивал.

— Когда-то в нас текла одна кровь. Мы были в родстве, не самом близком, но все же… Наши девушки становились их женами, и наоборот. Давно это было… Тогда племена кочевали по нынешним землям тхай и сууру-лэ. Потом мы встретили пришедших с той стороны пролива, селившихся на наших землях. Они дали нам знания. Но сууру хотели другого. Они построили свою жизнь на развалинах Талы. Много войн было между нами, пока не определились границы. Тогда мы стали чужими друг другу. Они больше склонны к показной пышности; там, где сууру открыто тщеславны, тхай холодны. Но мы ближе им, чем синну, хоть в последнее время между нами и детьми Огня мир. А с западными соседями настоящего мира у нас не будет никогда. Мы слишком похожи.

— Скажи, наставник … — Хали задумалась. — Мы считаем их равными, синну же — варварами. Ты сам сказал — раньше в нас текла одна кровь. Почему же мир между нами держится на кончике иглы? Неужели в нас столько спеси, что мы не желаем терпеть рядом равного?

Она облокотилась на руку — и так, полулежа, походила на статуэтку из светлого дерева, на одну из тех, что стоят в храме Защитницы. Невысокая лежанка без спинки, застланная синим бархатом с узором из мелких желтых цветов, причудливо изогнутые светильники, столик и мягкий кубик сиденья для учителя — вот и все убранство. Тхай любили изящество, но не перегружали дома лишними вещами. Их мебель была проста — сиденья и кровати сууру, с высокими спинками, со множеством резьбы, позолоты рядом с ней казались тяжелыми.

— Насколько все проще у синну: любишь — люби. Значит, есть за что. Друг — значит, все пополам. Ненависть — сразу, но пока не успокоится ее яд в крови… А здесь — годами можно ждать возможности мести, и часто нельзя сразу ударить… И простить тоже нельзя.

— Поэтому мы и называем их варварами, — покачал головой учитель. — Владеть собой не умеют. Ждать не умеют.

— А надо? Чем скрывать свой огонь и от врагов, и от друзей, не лучше ли дать ему выйти наружу? Ведь и у тхай горячая кровь, горячей, чем у сууру — те льстивы и текут, как ручей…

Она побарабанила пальцами по обивке. Сверкнуло кольцо с хризолитом — крошечный, острый осколок солнца. Она понимала, почему отвернулся и перебирает листки наставник. Он не хочет выдать себя: в очередной раз Хали показала, что в ней течет варварская кровь. А учитель любит ее, как можно любить стоящую выше девочку-полукровку. Что с того, что ей уже почти пятнадцать? Для него она еще долго будет ребенком. А для отца давно перестала им быть.

— В горы хочу, — выдохнула она. — Помнишь цветы — колючие стебли, а сами синие? Там такие растут, много… И реки там быстрые… помню… я была там с матерью…

— Четыре года вам было, госпожа, — напомнил учитель.

— Помню… Все равно помню… Холодная вода по камешкам… а возле Дома-на-реке вода глубокая… — она встала, прошлась по комнате.

— Иди, мой учитель, — поблагодарила поклоном — коротким, однако почтительным. — Кончен урок…


Он поклонился и вышел — бесшумно. Среди тхай многие двигались так. Не вкрадчиво, как сууру-лэ, и не размашисто, как синну, не робко, как Береговой народ.

Почти сразу вошла Амарэ. Годом младше, только что взятая во дворец и сразу отмеченная Хали. Понимали — если и дальше будет по душе госпоже, станет в ряду самых доверенных дам. Подругами они не были — Хали вообще не знала подруг. Но Амарэ не мешала ей никогда — и никогда не сердила. Спокойная, словно ель, была эта уже по-взрослому красивая девушка. Отец ее, главный распорядитель Дворца-Раковины, понимал и гордился — не только его званием держится дочь возле Желтого Цветка тхай. Сама достойна.

— Что принесла?

— Рисунки, — Амарэ положила на столик свиток, разрезанный на удобные для чтения части. Пожелтевшая бумага, но краски яркие.

Такие редкости служанкам не доверяют — разве что самым опытным.

— Красиво…

Давно умер художник, а белые цапли взлетают над озером, и ветер колышет невесомые ветви. По тропинке в горах идет одинокий путник, идет, лица не видно — да и не нужно. Сразу понятно — и душою он одинок, а смотреть в глаза одиноким нельзя. Твои такими же станут, чужая тоска в них перейдет.


"В области Хиё много обычаев, отличных от наших. Провинциалы юга часто заплетают волосы в косу, как принято у жителей Шавы. И это не удивительномногие предки шаваров переплывали пролив и селились на южной оконечности Тайё-ХээтЗемель Солнечной Птицы. У них грубоватая, малопонятная речь, в которой много слов языка южан. Согласные они произносят несколько в нос. Любят одежды красного и бурого цвета, украшают тело и лицо татуировками и более смуглокожи, чем люди Тхай-Эт. Особенно это видно в провинции Сой, тогда как ближе к Эйя почти не заметно.

С востока Земли Солнечной Птицы граничат с землями синну.

С северас племенами ри-иу, или ри-ю, как их называют у нас.

Люди северо-запада отличаются от большинства населения Тайё-Хээт, как и южане. Когда-то давно племена ри-ю кочевали по всему северу. Потом они разделились, и часть их ушла на запад. После они вернулись и поселились вблизи земель Тхай. Один из правителей древности расширил свои владения, и ветвь племен ри-ю оказалась под его началом. Они приняли это как должноеможет быть, и не совсем так тихо, как гласит легенда, но войн с ними не было.

До сих пор в провинциях северо-запада чувствуется след иного народа. Особенно в провинции Хэнэ. Речь там богата странными оборотами, жители, говоря, удлиняют гласные. Эти люди не устраивают погребальных костров, а оставляют своих мертвых в земле. Многие носят коротко обрезанные волосы; впрочем, даже в столице многие переняли эту моду, уже давнооднако на севере даже у женщин такая прическа не считается некрасивой, а в некоторых деревнях добровольно срезают волосы в знак глубокого траура. Многие из этих людей, как и ри-ю, невысоки и тонкокостны, с более светлой кожей, чем уроженцы иных областей. Однако они гораздо спокойнее и более мирные, чем люди северных племен, измучивших север Тхай-Эт постоянными набегами. У них самые необычные сказки, и их гораздо больше, чем в других областях. Видимо, бывшие кочевники собирали сказания всех встреченных когда-то народов и переплавили их в одном огромном котле.

Синну приблизительно такого же роста, как и тхай, но с более крупными руками и ногами, более крупными чертами и широкими лицами. У них часто встречается рыжий оттенок волос. Их женщины высоки и сильны".


Кисть роняет легкие знаки — Хали пишет заданное учителем. А после, другим почерком, на бумаге иного цвета — свое…

"Мирэ недолго служила мне, но я успела привязаться к ней. Она была светлая и веселая. Чем-то похожая на Амарэ. Часто напевала себе под нос. Ее приняли в число моих «внутренних» дам и поселили в Желтом дворце только потому, что она красивая. Отец ее какой-то офицер в младшем чине. Сначала я была настроена против навязанной мне девицы, но не говорила ничего. Однако к Мирэ сложно чувствовать неприязнь. Старшие дамы помыкали ею, как угодно, пока я не вмешалась.

Она хорошо вышивала и ухаживала за моими птицами, словно простая служанка. Около полугода прошло. А пару дней назад мне донесли, что Мирэ верит в учение Той, пришедшее к нам от сууру, и не просто верит — это бы еще полбеды, — но любит рассказывать о нем служанкам и младшим девушкам. Суть его такова, что, какую жизнь выберешь, от того и умрешь. Смелый — через смелость, щедрый — от щедрости, доброго обречет на смерть доброта. Как послушаешь — и впрямь жить не хочется.

Я вызвала ее к себе. Она пришла — в ярко-зеленом, как бы оправдывая свое имя, радостная. Когда я начала спрашивать, она расплакалась. Что с ней было делать? Я не хотела ей зла, я бы просто удалила ее из дворца. Однако все дамы уже знали о ее рассказах, хотя она не успела обзавестись сочувствующими. Я спросила — когда она стала верить в Той. Она отвечала — ей давно казалось, что это правда, а после смерти сестры поверила окончательно. Я спросила — зачем она смущала моих женщин подобными настроениями. Мирэ снова расплакалась.

Я с удовольствием выпроводила бы ее с Островка, не более того. Хотя я не люблю учение Той, оно внушает полную безнадежность — странно, что хохотушка Мирэ так прониклась им.

Ночью я смотрела на пробивающийся сквозь занавеси лунный свет. Что сделала бы моя мать? Ей всегда были безразличны верования тхай, хотя она и выказывала им уважение. Но я так не могу. Меня глубоко задевают многие вещи, оставлявшие равнодушной мою мать, — она была сильной и знала, что делать. А посоветоваться мне не с кем. В детстве она, умершая, приходила ко мне, и я говорила с ней, пугая прислужниц. Потом начала только сниться. А теперь я не вижу ее даже во сне.

Я встала и кругами бродила по комнате, в конце концов перепугала проснувшуюся девушку из младших, спавшую по ту сторону двери. Она робко постучала — ей почудилось, что в моей комнате призрак.

В серебряном зеркале и впрямь отражалось какое-то странное существо — высокое, в светлых одеждах, с двумя длинными косами, очень просто заплетенными на ночь, и с огромными недобрыми глазами. Какая-то сова-оборотень. Неудивительно, что девушка испугалась.

Я сама зажгла светильник, села и начала писать. Записки — хороший способ собрать мысли воедино. А ныне мои мысли — какой-то неряшливый букет из лопухов и крапивы. Было бы что собирать.

Если я всего лишь удалю от себя Мирэ, поднимется глупое, тщательно скрываемое кудахтанье среди старших женщин. Мне все равно. Однако отец будет мной недоволен. Я не имею права на это".


"Мирэ будет выслана в место под названием Соленый Ключ, глухую деревушку на северной границе. Там живет уже несколько подобных ей женщин. За ними строго присматривают. Вряд ли ей суждено вернуться оттуда. Я разрешила ей взять с собой только двух служанок и немного денег. Если служанки умрут, других Мирэ там не найдет. Сегодня мои дамы восхваляли мою справедливость. Противно. Они-то невзлюбили Мирэ с самого начала.

А Мирэ только сказала, что теперь окончательно уверилась в правильности учения Той. Пожалуйста… Пусть несет свою истину горным воронам на севере.

Лучше бы я родилась в доме военного невысокого чина — говорят, они сильнее любят своих родных. Тогда я писала бы стихи и новеллы, гуляла в сумерках в садике с белой кошкой и не знала забот".

Мирэ увезли с Островка. Она одета была одета в зеленое, издалека выглядела ярким веселым камешком — кусочком малахита. Лица ее почти никто не видел.


Юини, молодой офицер, получил от Хали пропуск и большой ящик темного дерева — вместе с приказом следовать за теми, кто везет Мирэ. Хали не сомневалась — его не заметят, и в глухой деревушке он передаст посылку в руки Мирэ. Он с обожанием глядел на высокую девушку с холодным лицом — один из немногих, кто по-настоящему был предан ей — по велению сердца, не долга.

Он не знал, что лежит в ящике.

А там были деньги — и украшения, которые можно продать. И любимая книга Мирэ, стихи древнего поэта, со старыми, но яркими рисунками. Бесценная книга.

Об этом никто не узнает — кроме той, кому предназначена посылка.

«Мать была бы довольна мной», — с грустью думает Хали, перебирая свои густые каштановые пряди. «Нельзя бросать тех, кто верен тебе. Даже если ты не одобряешь некоторых их поступков».

"Когда ищешь огонь,

находишь его вместе с дымом.

Когда зачерпываешь воду из колодца,

уносишь с собой луну".

Глава 3. ДОЛГ

Сказка о Возрожденной


Сложилось таку старика и старухи не было детей. Зря молила добрая женщина духазащитника деревни,его статуя из красного дуба стояла в маленьком храме в ясеневой роще. Зря упрашивала других Бестелесных. Все они были глухи. "Неужели мы так и умремне оставив никого после себя?!"воскликнула женщина однажды, и, плача, пошла из храма домой. Что-то блеснуло в пылиона нагнулась и подняла золотое зернышко. Принесла зернышко домой, смастерила колыбель из тростника, положила находку туда и заснула подле своего старика. Разбудил их громкий плач. «Что за диво?!»в один голос воскликнули старые люди, увидев большую колыбель, а в ней близнецовмальчика и девочку, похожих друг на друга, как зерна одного колоса. «Услышаны мои молитвы!»обрадовалась старуха. Назвали детей похожими именами. Росли онизагляденье. Нездешниезолотоволосые, золотоглазые. Все у них спорилось, они быстро взрослели. Каждый нашел дело себе по душесын охотился, дочь вышивала. Да так, что мастера диву давалисьи зажили старики безбедно. Одна бедаприглянулась их дочь местному правителю. Не захотел брат отдавать сестру, вступился за нееи был убит. И хотел бы правитель исправить свершившееся, да то было не в его власти. Но не отступился от девушки и вновь послал за ней своих приближенных. Тем временем горе было в деревне. Тело юноши на костер положили, и только взвилось пламя, как собравшихся жителей окружили воины. Никуда не деться красавице… Но она метнуласьи скрылась в пламени. Костер вспыхнул так, что все небо среди дня полыхнуло. А люди все словно окаменели…

А когда остыла зола, хотели люди собрать ееи тут золотая птица вспорхнула из пепла. Птица асаэ прозвали ее, Возрожденная. Не боится огня эта птицадаже сгорев дотла, возрождается вновь. Рождена она душами умерших, не отдавших свободы и гордости, и страха не знает,значит, и бояться ей нечего. Говорят, красива та птицазолотом и огнем переливается ее оперенье…


Вечером, когда караванщики отдыхали, приятели часто садились в стороне от общего круга и разговаривали. Когда говорил старший, Йири смеялся и не верил ему, когда заговаривал младший, Кенну хватался за голову и уверял, что Йири в детстве стукнула копытом лошадь — прямо по голове. Странные были у Йири вопросы.

— Ты видел когда-нибудь море?

— Нет. Море — не про меня. Что там? Большая соленая лужа. Там еще штормы, говорят, бывают — брррр. Волны до неба.

— Говорят, голубые тэммоку прилетают оттуда. И ветер дует с Островов Лотоса. Если встать под этот ветер, станешь моложе.

— Ну, мне пока незачем, — подмигивал Кенну. — Да и тебе — что, по колыбели соскучился?

— Смешной ты, Кенну. Сам же веришь в это. А признаться не желаешь.

— Поживи с мое, повидай, сколько я, тоже станешь таким. Ты не смотри, что я молод. Я за свою жизнь, почитай, треть Тхай-Эт обошел.

— А я и забыл, что ты у нас старичок, опытом умудренный… или нет, ты — рыжий лис, притворившийся человеком. — Он легонько дергал его за пышный хвост на затылке.

За зиму кожа Йири слегка посветлела и была теперь золотистой. Он немного подрос, однако самоувереннее не стал и в толпе был не заметен — молчаливый, смотрящий вдумчиво, опускающий ресницы.

— В тебе и вправду есть северная кровь. Ты похож на ри-ю, только ты лучше, — говорил Кенну.

— Ты судишь по словам господина Хиранэ?

— Да я и сам их видел, — парень хитро прищурился. — Невысокие, юркие такие, с виду — мелочь, плевком перешибешь. А поди ж ты — как полезут, так хуже мышей напасть.

— Спасибо, — рассмеялся Йири, рисуя углем на камне забавно-свирепую рожицу.

— Я говорю, есть в тебе эта кровь, — пояснил Кенну. — У них кость мелкая, лица острые. Да и глаза зеленые у всех, почитай. И много ее, этой крови, по Тхэннин гуляет…

Йири поплотней запахнул кэссу.

— А ты смотри, осторожнее, — задумчиво продолжал Кенну. — Много вокруг всяких… Ты хороший мальчишка. Только защищаться совсем не умеешь.

— Может, и сумею, Кенну, — усмехнулся подросток. — Там видно будет. Не вся ведь защита — кулаками махать.

— Это смотря где. Ну, да я пока с тобой, — полушутя-полусерьезно заметил Кенну, и голос его был много теплее, чем обычно.


Крепко они сдружились. И чем дальше, тем больше хотелось Йири довериться рыжему караванщику.

— Ты любишь кого-нибудь? — спросил он однажды. Кенну чуть не подавился похлебкой.

— Вопросики у тебя! Себя — кого же еще?

— И все?

— Слушай, мне всего девятнадцать лет. и я не собираюсь лишать себя радостей жизни из-за какого-то одного существа.

— А… — Йири не договорил.

— Понятно. Сколько тебе, братишка?

— Мне? Я родился в самом начале месяца Рыси. Вероятно, уже тринадцать. Хотя я не надевал белую тэй — я же ушел с караваном.

— И уже угораздило? Бедняга.

— Нет. Так… жизнь полнее. Хотя… и у тебя своя правда.

Оба замолчали, слушая пробовавших голоса лесных сверчков.

— Да, не знаешь ты жизни, — неожиданно зло сказал Кенну. — Сердце у тебя еще детское. А по годам ведь почти уже взрослый. Не трать жизнь на эти бредни пьяного пересмешника, ну их… Ты ее себе придумал — кто б она ни была.

— Не знаю…

— Зато я знаю. В монастыре ты был, а в Алом квартале — ни разу. Это неправильно. Там танцы, музыка, смех, красотки. Ведь ты тоже хорош. Пойдем со мной! Скоро будем в городе — идем!

— Да не знаю я, Кенну…

—Ты… просто какая-то зверушка лесная. Чего ты боишься? Жизни?

— Я? Нет.

— Тогда идем. Не бойся, я не брошу тебя в погоне за ашриини.

— Ты хороший, — улыбнулся Йири. — И все же — я пока не решил.


…Он тихо напевал что-то, склонившись над лижущим хворост язычком пламени — новорожденным костром. Голос был — шелест ветра, едва различимый, но верный. Казалось, мелодия не хочет покидать губ, на которых возникла. Кенну прислушался — темные, мягкие звуки; такие песни поют малышам в деревнях, ласковые и печальные песни. В этой было что-то о конях, речном тростнике и ожидании. И Кенну, беспечный, порою развязный, не осмелился подойти ближе.

Менялось что-то вокруг — или менялся он? Теперь караванщики обращались с ним иначе — уважительней, что ли. Старший, Хиранэ, только улыбался краешком рта и чуть качал головой, глядя на Йири. Теперь даже Райху придерживал язык. Как-то раз даже пробовал поговорить по душам. Странно это было. Рассказывал о мытарствах своих — человеком оказался, хоть и с не в меру злым языком.

И все же Кенну не дозвался его в Алый квартал. Йири хотелось взглянуть на танцы и представления, он видел их только во время остановок в селениях — туда забредали циркачи и прочий веселый люд. Остальное же влекло и отталкивало одновременно. Он никак не мог отказаться от того, что чувствовал, вспоминая Лин. Не только не мог — не хотел.

Как-то старый корзинщик рассказывал ему про человека, потерявшего любимую и жившего на поросшей сосновым лесом горе. Тридцать лет он сочинял песни о пропавшей подруге, а на тридцать первом году встретил девушку, похожую на нее, как два гречишных семечка сходны между собой. Он пел ей вечер и ночь, а потом умер. А девушка, по слухам, появляется на склонах той горы во время тумана…

Йири знал, что жить мечтами и ожиданиями — не для него. Он отвечает за тех, кто остался дома. Значит, нужно идти вперед, а не тосковать на горе.

— Ты еще совсем ребенок, — сказал ему Кенну. — Не думай, что пережил встречу всей своей жизни. Плюнь и забудь. Или не забывай, но не сохни.

Йири пристально посмотрел на него.

— И так, и не так. Но считай, что ты меня убедил.

Сорвал травинку, растер в пальцах.

— Ветер дует с разных сторон. Посмотрим, что мне сможешь показать ты.


А на Севере становилось все неспокойней. Северо-восток всегда отличался норовом, но сейчас беспорядки затронули и области северо-запада.

Приходилось принимать жесткие меры. Многие лишились всего. Нищих в Тхай-Эт не терпели — здоровых отправляли на работы, а ни к чему не пригодных принимало Небо и по своим законам судило.

В провинции Хэнэ было довольно тихо, жителям дали даже кое-какие поблажки — слишком уж много бедных деревень насчитывалось там, взять все равно было нечего.

А диких пчел не стоит дразнить…


Йири чинил уздечку, ласково отпихивая морду Сполоха. Тут, на пригорке, было тепло — нежно-зеленая трава, желтые цветы с кудрявыми лепестками. Часть караванщиков толпилась внизу — похоже, не могли о чем-то договориться.

Разговор донесся до Йири, и тот не сумел удержаться — с таким азартом спорили люди. Он подошел, стал неподалеку, не выпуская из рук порванной уздечки.

— Не хочешь отдавать — не бери, — горячился один. Ему возражал Кенну, нарочито лениво, но с искорками смеха в голосе.

— Да брось. Тот сам предложил помощь.

— А такие, как ты, и рады кусок ухватить, только дай!

Йири застыл в нерешительности, не поняв, о чем речь, и хотел уже тихонько вернуться на место.

— А ты что скажешь, совесть нашего каравана? — громко спросил Райху, заметив мальчишку. И тут же хмыкнул, словно сказал смешное.

— Я… не знаю. О чем? — все взгляды обратились к нему, и лицо Йири залила легкая краска.

— Загадка как раз для такого умника, — Райху присел перед ним на корточки, словно показывая, какой Йири взрослый и сколь весомо его слово.

— Если один человек долго жаловался, а другому это надоело, и он помог, должен быть первый благодарен второму?

— Должен.

— А он знать его не хочет. Я не просил, говорит.

Кто-то засмеялся — уж больно забавно это получилось у Райху.

— Так и было? Это правда? — недоверчиво спросил мальчишка.

— Правда, правда, — подтвердил кто-то. — Только речь о деньгах и товаре шла.

— Ну, как можно деньги и совесть равнять, — засмеялся рыжий приятель Йири.

— Следует возвращать любой долг, — твердо сказал мальчишка. — и, даже если не просил помощи, следует быть благодарным.

— Возвращать? Любой? — прищурился Райху. — А ты плавать умеешь? Может, столкнуть тебя в речку, а после вытащить?

— А здесь мелко, — притворно сожалеющим тоном ответил за младшего друга Кенну. — Только в иле перемажешься. Ты же неповоротливый.


Ночь выдалась необычная — седая. И звезды были подернуты сединой.

— Скоро дожди начнутся, — сказал Хиранэ. — Недолгие, но сильные.

У ночных костров сегодня почти не разговаривали. Сонные были все. Около полуночи завыли волки — сначала неподалеку, а потом за холмами отозвались.

— Волки? — завертел головой Кенну. Хиранэ ответил:

— Тут мало волков. И трусливые. Не нападут.

— Мало, всего два, — Кенну фыркнул. — Один тут, другой за холмом. Сидят, друг друга боятся.

Он протянул руку в темноту, нащупал ухо младшего приятеля, потянул.

— Эй, а ты волчар не боишься?

— А ему что бояться? Он оборотень, — тут же откликнулись с другой стороны.

Йири молчал, улыбаясь. Ему было хорошо.

А идти было еще долго, долго…

* * *

Он рад был снова увидеть Орэн — река ничуть не изменилась, такая же ласковая. Только на сей раз караван сразу направился к горам. В предгорье Эйсен весной было куда красивей, чем поздней осенью. Цвели сливы и вишни — нежной пеной, казалось, окутаны ветви; множество розовых, белых и желтых цветов покрывало крутые холмы. А степь между ними — словно зеленые шелка разбросали.

В предгорье начались леса, знаменитые северные, во многих стихах прославленные. С ветвей свисали длинные пряди мха; птичье многоголосье заглушало речь караванщиков.

— Говорят, тут нечисти много, — осторожно роняли люди, в сумерках поглядывая по сторонам.

Но день сменял день — и разве мелочь какую удавалось краем глаза поймать; но та исчезала мгновенно.


Просвистели стрелы, и двое охранников забились в судорогах на земле. Еще несколько караванщиков были ранены. Стрела чиркнула возле уха Йири, воткнулась в повозку. Он дернулся в сторону — и тут же, не успев вскочить, качнулся обратно. Из лесу с двух сторон выбежали люди с ярко-зелеными платками на лицах. Они молча набросились на караванщиков с какой-то звериной яростью.

Йири замер на земле, не зная, на что решиться. Он даже понять ничего не успел. Как мало, оказывается, надо времени, чтобы убить человека. Один взмах ножа…

Его не заметили — или не сочли достойным внимания. Вероятно, Йири мог сбежать — но даже не подумал об этом. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Он должен сделать хоть что-то, чтобы помешать… чтобы помочь… У мальчишки не было не то что оружия, под рукой не нашлось даже подходящего камня. Но Йири еще ни разу в жизни не ударил живое существо.

Хиранэ… он один стоил половины охранников. Те, кого не достала стрела, хоть и бились отчаянно, полегли быстро. Долго держался Райху — это он, склочный, противный, Райху крикнул «Беги, недоумок!»

Быстро… так быстро…

Один из разбойников замахнулся ножом за спиной Хиранэ. Миг — и мальчишка повис на занесенной руке. Тот — высокий и широкоплечий — пытался сбросить помеху, но не мог. У Йири были крепкие руки. Он удерживал врага до тех пор, покуда клинок Хиранэ не снес ему голову. Кровь брызнула на Йири. Много крови, целая струя. Перед глазами все закружилось, Йири отступил словно в тумане, обернулся. Увидел тело Кенну, лежащего, раскинув руки, обнимающего небо. Увидел, что Хиранэ стоит на коленях, зажимая ладонями бок. Йири качнулся к нему — и в этот миг чья-то рука сдавила горло. Подросток дернулся в сторону — перед глазами поплыли бурые пятна. Чужие руки подхватили его и бросили на жесткие корни.

— Славная куколка! — услышал Йири сквозь звон в ушах.

Над ним склонились разбойничьи рожи, наполовину скрытые платками.

— Неужто мальчишка? Девка, наверно, переодетая.

— Сейчас проверим, — хмыкнул один со сползшим платком и сжал плечо Йири.

Мальчишка рванулся из рук молча, с неожиданной силой, ударил прямо в ухмыляющуюся рожу — улыбку разом снесло, — но ответный удар под ребра почти лишил его возможности дышать.

Воздух царапал горло, сердце словно пыталось взломать ребра и вырваться наружу…

— Не верещи. Живым оставим, не бойся, — услышал он хриплый насмешливый голос. Перед глазами опять поплыли кровавые пятна…

Он уже не кричал. Дыхания не хватало даже на стон.

Он уже не понимал, что происходит. Почти ничего не видел.

…Почувствовал, как в горло вливается обжигающе-едкая жидкость, едва не задохнулся. На миг в глазах прояснилось. Потом все опять потеряло цвет.

Кажется, его куда-то везли. Он видел небо и листья, какие-то тряпки возле лица, но мало что сознавал. Кажется, кто-то из караванщиков обращался к нему… он слышал смех Кенну, тот рассказывал очередную байку. Йири хотел обернуться, позвать друга, но не смог. Все тело горело, и в то же время казалось, что его бросили в ледяной поток и течение швыряет Йири о камни. Потом не стало ничего.

* * *

Столица

— Привезли голубей, госпожа. Не хотите взглянуть?

— Нет, — Хали зябко повела плечами, хотя одета была чуть не по-зимнему. Вот только цвет… Темно-желтая ткань, коричневые узоры — плохая гармония с яркими платьями прислужниц.

— Вы только взгляните. Есть очень красивые и редкие птицы. С венцами из перьев…

Говорила молодая женщина с властным точеным лицом. Кору из дома Мийа, чей знак — Зимородок, Кьоро. Ее считали умной особой — всего за несколько месяцев она успела стать подле дочери Благословенного, оттеснив других дам.

— А еще… — она наклонилась к уху девушки, — Юини прислал пару строк. Заверяет вас в своей преданности…

— Надеюсь, он в добром здравии.

— Жаловаться не на что, кроме… вы же знаете эти западные провинции, госпожа.

— Давно ли старший Дом проявляет интерес к полузасохшей младшей ветви? — холодно спросила Хали.

— Мийа всегда стоят друг за друга, — в голосе Кору слышалась только искренность.

Дама прошлась по комнате, сжала пальцы. Нескольких девушек низкого ранга она словно бы не заметила.

— Ах, как подло поступили с нами Асано! Юини, честнейшая душа… он был так вам предан. Как они посмели обвинить вашего человека?

— Он не был моим человеком. Он просто служил мне.

Кору искоса глянула из-под длинных ресниц.

— Какая жалость, что он не смог оправдаться… Если даже вы оказались не в силах что-либо сделать…

— Я должна была вмешаться? — проговорила Хали еще холодней. Она заметила брошенный дамой взгляд. Да, Кору подозревает, в чем дело. Что ж… если сама Аину не вступилась за молодого человека, какой спрос с богатой и равнодушной родственницы, к тому же не кровной? Про Юини вспоминают, когда нужно бросить тень на злейших врагов, Асано Белых Лисов. А так — словно и не было человека.

Четыре месяца прошло…

…Как забыть сдержанно-самоуверенную улыбку Шену Асано, еще молодого, но уже опасного, словно яссин — змея? Полные лицемерного сожаления слова, что отпрыск младшей ветви Дома Мийа позабыл, что такое высший указ, и поехал на север навестить некое сосланное туда семейство. Если бы не люди Шену, никто бы не заподозрил…

Хали лишь глянула в темные, таящие усмешку глаза. Поняла — он знает, что все сказанное им — ложь. Вступись Аину за офицера, обвинение было бы снято. И доказательств бы не потребовалось — правда, их нет у Хали, но никто не усомнится ее в слове. Но она вынуждена молчать, чтобы не поползли слухи — дочь Благословенного поддерживает учение Той.

И она молчала. Но из покоев выходила ровно настолько, насколько необходимо. Улыбалась дамам. Когда Юини лишили звания и отослали служить куда-то в западную провинцию, попрощалась с ним скупо и холодно. Одно утешало — они без слов поняли друг друга.

Мийа отступились от своего — младшая ветвь, полузасохшая. И начинало казаться — нанесенный Лисом удар — не удар, а так, дуновение ветерка. И даже устроили так, что место вблизи Хали заняла молодая жена одного из Зимородков — Мийа.

Впрочем, Шену и не старался бить сильно. Двум Домам уже не нужно было подбрасывать дров в костер — они и без того были врагами. И Лисы ныне стояли выше.

Хали терпела все, как всегда. И дела свои почти добровольно отдала в руки Кору — какие там, впрочем, дела… А после привыкла.


Только по вечерам ей удавалось увидеть отца — если он позволял. Она не любила приходить в его покои, тяжело было там, стены давили. И цвет — серебристый, синий, холодный. Или малиновый — словно к земле пригибал.

Шла, будто по острому гравию босиком. Выслушает. Как всегда. И то же, что и всегда, скажет.

— Отец… Все было не так. Юини отправился на север по моей просьбе.

— Зачем?

Аину, как веточка невзрачная среди вышитых на занавесках цветов.

— Я не могла бросить ту, что не сделала ничего дурного.

— Ты думаешь? Хорошо. Теперь ты хочешь сказать слово в защиту человека, которого ты сама подставила под удар?

— Я бы хотела сказать… Разве это возможно? — шепчет Хали. Ее глаза красны, но сухи. — Если бы я знала, что выбирать придется из этих двоих, я бы поступила иначе.

— Прекрасно. Впредь думай.

Он не отвернется, показывая, что разговор окончен. Никто не посмеет мешкать хоть миг, если его взгляд приказывает уйти.

Слово ее отца — больше, чем закон. Он — наследник Солнечной Птицы. Не найдется безумца пойти против воли Благословенного.

А она…

Забыв про свой ранг, Хали сбежала по лестнице, пронеслась, постукивая невысокими каблучками, по золотистым плитам дворика. Тут не было никого, кто бросил бы удивленный взгляд ей вслед, — только невидимая стража, слишком хорошо вышколенная, чтобы замечать то, что замечать не полагается.

Амарэ перехватила бежавшую, усадила на каменную скамейку. Безмолвно поправила госпоже прическу, ожерелье, сбившуюся набок пелеринку.

— Амарэ, если я должна поступать безупречно, почему я не родилась иной?! — вырвалось у девушки.

— Зачем вам быть иной? Вы стоите так высоко.

— Я должна была родиться красивой и не полукровкой. Зачем требовать от меня то, чего я не могу?!

— Вы жалеете, что помогли Мирэ? — прямо спросила Амарэ.

— Ты знаешь? Откуда??

— Я знаю вас, госпожа. Я бы сделала то же самое.

— Ты не поймешь… Я теряю всех, кто мне верен. Отец… кто посмеет сказать ему хоть слово поперек? Но лучше бы я была такой, какой меня хотела видеть мать.

— Это невозможно, — голос Амарэ был ровным, в самую меру сочувствующим. Амарэ — жемчуг, и сама, как имя, спокойная, мягко светящаяся. Хали еще раз поправила ожерелье. Вечерний свет разбился о грани хризолитов.

— У меня никогда не будет ни подруг, ни друзей. Потому что в любой момент я отступлюсь от них, если так будет надо.

* * *

Предгорье Эйсен


Йири открыл глаза. Над ним был невысокий светлый потолок. Поднять голову и осмотреться не получилось. Он чувствовал себя так, словно долго-долго кружился на одном месте, пока не упал без сил.

— Где я? — произнес он едва слышно.

— Не беспокойся ни о чем, — тут же откликнулся голос, и его обладатель появился в поле зрения Йири. Был он немолод, с почти уже белыми волосами и странным лицом — по-старчески сморщенным и в то же время по-детски лукавым. Редкая борода придавала ему еще более странный вид — мало кто из стариков в Тайё-Хээт носил бороду. У тхай и ри-ю она, почитай, не росла и украшением считалась сомнительным.

— Где я? — повторил Йири, словно эхо.

— Меня зовут Сэнхэ. Говорю тебе, не беспокойся. Сказать по совести, я сомневался, что ты выживешь.

— Другие… они?..

Старик досадливо поморщился.

— Если ты спрашиваешь о тех, кто был с тобой, полагаю, они все мертвы. И думать о них тебе не следует. О тебе же позаботились Бестелесные. Скажи мне, кто ты?

Йири прикрыл глаза. Словно темные волны качали его, и хотелось упасть на дно, чтобы не видеть этой огромной воды, чтобы не видеть вообще ничего…

— Я из деревни недалеко от Эйке. Мое имя Йири. Я был помощником в караване Хиранэ…

Воды сомкнулись над головой.

— Эээ… Да ты еще плох. Выпей-ка это, — холодная горькая жидкость. — Спи.

Назавтра Сэнхэ снова возник возле постели Йири, словно лесовик— ююо.

— Ну как, получше? Ты достаточно крепок, хотя, похоже, причина твоей болезни не только в том, что ты испытал, но и в том, что ты видел. Да… много крови было на этой дороге. Тебя я нашел в овраге.

— У меня на шее был талисман, — Йири пошарил рукой на груди, и рука замерла, словно растерянная. Привычный жест — теперь бессмысленный.

— Почем мне знать, где он? Может, забрали с собой, а может, просто сорвали, чтоб не мешал.

— Почему меня не убили?

— А они убили тебя, малыш. Зачем лишняя кровь, если и глупому понятно — тебе не выжить? Поразвлеклись они от души, и кто бы пришел на помощь потом? Случай привел меня на эту дорогу, и он же дал услышать твой стон.

—Все остальные умерли, — слова давались с трудом. — Все. Почему Небо это допустило?

— Поживешь с мое, перестанешь задавать такие вопросы, — скривил рот Сэнхэ и спросил уже другим тоном: — Ты из бедной семьи?

— Да. Я пошел с караваном, чтобы зарабатывать деньги.

— Обычное дело, — кивнул старичок. — Что ж… вероятно, кому-то просто не повезло. Или наоборот — как посмотреть.

— Когда я смогу к ним вернуться… господин? — Йири не мог определить, к какому сословию принадлежал Сэнхэ и как надо к нему обращаться. Просторная одежда его была бело-серой с синей каймой. Странная одежда.

— Сперва встань на ноги, — прищурился старичок. — А после… хм. Ладно. Посмотрим. Думаю, возвращаться тебе не стоит.

— Почему?? — вскинул голову Йири.

— Чего ты так испугался? Я вовсе не хочу сказать, что с твоими родными что-то случилось. Я их не знаю.

— Тогда…

— Ты был крестьянским мальчишкой, и в караване тобой всякий командовал — любой, кто погорластей, уже господин. Не хочешь попробовать начать иную жизнь?

Йири тихо сказал:

— Старая все равно не вернется. Я хочу только домой.

— И что там? Труд и голод?

— Там моя семья.

— Что ж, малыш… ты, видно, еще не пришел в себя, раз возражаешь старшим. Я не могу просто так отпустить тебя. Ты — настоящий дар кого-то из Бестелесных, и дар весьма дорогой.

Йири резко сел, опираясь на руку. Перед глазами весело запрыгали разноцветные пятнышки.

— Я здесь не останусь!

— Твоя жизнь принадлежит мне, — откликнулся старик. — Не любишь платить долги?

— О, Иями! — вырвалось у него. — Но моя семья с голоду умрет без меня!

— А у тебя есть выбор, малыш? — насмешливо улыбнулся Сэнхэ. — Кто-то из Бестелесных решил, что будет так. Может, твоей семье тоже повезет. Если тебе выпадет счастливая доля, так ты им поможешь вернее — если захочешь, конечно. Лучше ложись. А то опять потеряешь сознание.

— Но что я могу? Зачем мне здесь оставаться? — он уже с трудом справлялся с собственным голосом, однако не мог не признать правоты старика. Сэнхэ выходил его — значит, жизнь Йири принадлежит ему.

— Я пристрою тебя служить к богатому человеку. Ты войдешь в сословие сиин. Это большая удача.

— Но почему? — Сэнхэ показалось, что тот сейчас просто по-детски расплачется. — Я совсем не то, что вам нужно…

— Почему? Ты видел свое лицо? Могу тебе показать. Конечно, сейчас ты выглядишь не лучшим образом… — Сэнхэ извлек откуда-то бронзовое зеркальце, поднес его к глазам Йири. Подросток отвернулся.

— Напрасно. Есть на что посмотреть… И в тебе хорошо не только лицо. Северная кровь… тут, на севере, часты подобные жемчужинки, их тут гораздо больше, чем возле моря. Когда станешь старше, поймешь, чем тебя наградила природа. Такие, как ты, обычно не теряют красоту вместе с юностью. Будь твоя родня поумнее, сами бы отдали тебя учиться… еще лет пять назад. Да тебя, полагаю, учить придется не много. Наверное, ты о них и не слышал… их называют Несущими тень. Лучшие — своего рода драгоценности… никто не посмеет поднять на них руку — кроме господина, конечно.

— Если мои все умрут… сестренки, тетка… не хочу жить.

— Твоя жизнь нужна мне, — старик похлопал ладонью по тонкому одеялу, словно в знак примирения, и поднялся.

— Я хочу уйти, — силы изменили Йири окончательно. Он рухнул в постель.

— Иди, — весело сказал Сэнхэ. — Я тебя отпускаю. Даю тебе два часа. Сумеешь уйти так далеко, что тебя не найдут, — ты свободен.

— Я не смогу, и вы это знаете, — тихо сказал подросток. — д я — знаю, что такое благодарность. Но не подобает требовать платы за услугу, когда человек не мог от нее отказаться.

Сэнхэ рассмеялся совсем молодо.

— О, как мудро ты рассуждаешь! Ты умирал. Значит, ты не принял бы помощи? Тогда откажись от нее.

Йири молчал.

— Так как? Позволить тебе уйти в Нижний Дом? Под ладонь Сущего ты точно не попадешь, если поступишь так. Тоже не хочешь? Так разберись сначала с собой.


Он не знал точно, сколько всего человек в доме. Ему не позволяли общаться с другими. Работу он выполнял в одиночестве, прислуживал или иное что делал, когда прочих слуг рядом не было. Кажется, в доме были две женщины — но вели себя тихо, как полагается обитательницам женской половины. В деревне Йири таких правил не соблюдали — там и дома-то были крошечные. Здешние тоже не блистали богатством, однако постройки были добротными, циновки и ткани новыми.

Йири понимал, что Сэнхэ имеет право требовать подчинения. Старик подобрал его полуживого, когда Йири бросили умирать. Если бы тогда Йири мог просить помощи, он, конечно, сделал бы это.

и все же он пытался объяснить — теряясь в словах, потому что правым себя не считал. Старик не принадлежал к высшему сословию — Йири надеялся, тот позволит такие слова и поймет… И поначалу Сэнхэ ему отвечал — неохотно, со смесью добродушия и раздражения, поскольку давно все решил. Спустя несколько дней, — как только мальчишка встал на ноги, — он попросту запретил все упоминания о семье, деревне и желании уйти.

Йири не подозревал, что за ним следят, но бежать не пытался. Его же не цепью связали, а долгом. Принимая это, он оставался здесь но словно задался целью добиться, чтобы Сэнхэ сам его отпустил. Да, Йири знал, что такое долг. Но все поглядывал в сторону дома, в каждой мысли, тем паче во сне. А когда понял, что старик не отступится, почувствовал себя тряпичной куклой. На каждое слово отвечал хмурым взглядом, на каждое поручение — медлительностью; в такое не поверили бы ни родня, ни соседи.

Непросто было вести себя так. Йири словно надвое разрывало. Когда было свободное время, проводил его, сжимая ладони, прося Покровителей дать ему знак. Но те молчали — сердились, видимо, что он смеет противиться предначертанному. А он все пытался понять, в чем его судьба — уйти, нарушив законы долга, или остаться, бросив семью. Но разве та не в руке Сущего? Губы беззвучно шептали вопрос, но ответа не было.

Он собирал щепки, которые остались после рубки дров. На глаза попался темный кусочек с острым, как шило, краем. Йири знал — это очень твердое дерево. Странно, что им решили кормить огонь. Подросток оглянулся по сторонам, сжал в ладони добычу. Старик говорил про лицо. Если это причина… родным Йири без разницы, как он выглядит. Он приставил деревяшку острым краем к щеке. Слегка нажал. Так, если быстро — наверное, не больней, чем ножом.

…Кто-то словно вздохнул за спиной. Йири оглянулся — никого. Но кисть разжалась сама собой, и щепка упала на землю. Ему показалось — он узнал. Та, что смеялась в метель, когда Йири возвращался домой. Она — не хочет. Он нерешительно подобрал «нож». Неправильно… так нельзя. Это было бы трусостью. Та, что вздохнула, права. Йири бросил обломок в корзину.


Сэнхэ все чаще чувствовал раздражение. Ему надоело упрямство найденыша. Он привык, что домашние подчиняются беспрекословно. Он же не только себе искал выгоды, но был убежден, что так лучше для этого пустоголового мальчишки. А тот не только не выказывал благодарности, но вел себя просто из рук вон. В конце концов Сэнхэ пригрозил отдать его на рудник — а там найдутся желающие развлечься, не осужденные, так те, кто за ними смотрит. Мальчишка воспринял угрозу куда серьезнее, чем рассчитывал Сэнхэ, и открытое сопротивление на время прекратил. Однако скоро снова взялся за старое, выполняя пустяковые поручения с такой неохотой, что вконец разозлил старика.

«Лесовик» поручил двум младшим домочадцам дома заниматься воспитанием найденыша, а сам стал все чаще отлучаться из дома — в город неподалеку. Что за дела там у него были, домашним знать не полагалось.

Эти двое были не то сыновья Сэнхэ, не то какие-то младшие родственники. Похожие, только глаза у одного обычные, а у другого навыкате. Старика слушались беспрекословно. Сам старик теперь не обращал на Йири никакого внимания, за исключением времени, когда давал уроки — учил, как держаться в приличных домах. А завидев тех двоих, мальчишка чувствовал себя совершенно беспомощным, в груди холодело. Они прекрасно владели искусством наказывать и делали это за малейший просчет — даже там, где, казалось, все было исполнено безупречно. А уж тем более, когда он не выдерживал и говорил такое, о чем сам после жалел.

Не то чтобы он был остер на язык — Йири никогда не был насмешником. Но его слова задевали этих людей за живое. А еще больше раздражал его взгляд, из-под ресниц, но упрямый.

Ночами он метался во сне. Однажды приснилась река, заросшая острым узким тростником. Лодочка-плоскодонка. Он — в ней, неподалеку от берега. На берегу — вся семья. Тетка всхлипывает, не знает, куда деть руки, дядя стоит, отвернувшись. Брат, сестренки… А лодочку сносит вниз по течению.

Вдруг младшая вскрикнула, отскочила от матери, побежала следом по берегу. Йири упал на одно колено, руку ей протянул. Почти соприкоснулись ладони. Но он отвернулся — и больше сестру не видел. Река понесла его.

И тогда Йири не выдержал. Зимой, вблизи храмов Эйке, он взял неприкосновенное, и сейчас решился поступить не так, как учили — но так, как считал единственно возможным. Следующей ночью, прошептав молитву Иями, отодвинул тяжелую незапертую дверь, змейкой выскользнул наружу. Лес казался ближе, чем был. Круглые стебли тысячелистника, высокие, жесткие, мешали бежать, поле было похожим на гигантскую паутину.

А потом из паутины выступила фигура, опрокинула наземь, чуть не сломав ему запястье, подхватила и унесла. Кто из двоих это был — Йири не понял. Теперь мало что имело значение.

…Крошечная ступенька, руки растянуты в стороны, — их держат ремни. Стоять очень трудно, все мышцы, особенно руки, сводит боль, и нельзя издать ни звука — тогда наказание продлят…

Один раз он не удержался на ступеньке, повис. На его крики пришли не сразу. Потом старик дал нагоняй за такую небрежность — мальчишка повредил плечо и мог остаться калекой.

Понемногу он привыкал к боли и беззащитности, начиная воспринимать их как должное. Конечно, закон не одобрил бы действий Сэнхэ, но где был этот закон?

С ночи, когда его вернули в дом, Йири понял, что так распорядилась судьба. И воля оставила его — теперь его несла река. Говорить он почти перестал. От него требовали не просто покорности — слуги должны улыбкой встречать приказ. Уголок рта не мог дрогнуть без позволения. И он понемногу учился этому. Он уже мог понимать порывы собственного лица и тела и гасить их, заставляя себя быть тем, кем его видеть хотели. Но он все еще пытался сделать из своего умения маску, которая прячет все, что внутри. Но потом маска разбилась.

…В то утро он еле двигался — ночью несколько часов снова провел на ступеньке. Почему-то именно ему приказали прислуживать за завтраком. Мыслей не было — в голове мешались какие-то обрывки картинок и слов. Сначала он несколько раз оступился, а потом большая узорчатая миска выскользнула из рук и раскололась. Йири опустился на колени и замер, не смея поднять глаза. В горле пересохло. Он даже дышать не мог. Тем более молить о прощении, которого — он знал — не может, не должно быть.

Услышал голос старика, как-будто слегка удивленный.

— Что-то ты совсем не в себе. Возвращайся на место.

Йири с трудом поднялся, склонился и вышел. Сумел добраться до своей каморки, но там просто сполз по стене и замер, прижавшись виском к шершавому дереву. Он даже думать боялся о том, что с ним сделают. Все тело болело, особенно руки. Хотелось стать частью стены, ни о чем не думать, не чувствовать, не испытывать страха — скулящей тягучей тошноты.

Старик вошел в комнатку — Йири не хватило сил на приветствие. Он знал, что увеличивает проступок, но не способен был даже шевельнуться.

— Да ты весь горишь, — сочувственно сказал старик, склоняясь над Йири. — Давай-ка ложись.

Он помог ему встать и дойти до лежанки. Йири смотрел на него затуманенным взглядом, полным недоумения. Почему с ним говорят столь мягко? Старик достал какую-то бутылочку.

— Вот что тебе нужно сейчас. Завтра будет легче.

Он открыл крышку, плеснул на ладонь чего-то белого и густого с острым травяным запахом. Принялся осторожно втирать в кожу

Йири — и скоро боль начала стихать. По лицу мальчишки текли слезы. До этого старик никогда не видел его плачущим.

— Ну, а насчет разбитой посуды…

— Господин… я не хотел сделать этого, — губы едва шевелились, а глаза были совсем черные, полные отчаяния и тоски.

— Считай, что тебя простили. Но будь осторожней. А теперь спи.

Старик еще раз взглянул ему в глаза, удовлетворенно улыбнулся и вышел.

«Он мой, слава Сущему».

Идя по узкому коридору, Сэнхэ снова улыбнулся, вспоминая глаза мальчишки. В них была благодарность.

…В конце концов, что он — травинка, цветок придорожный; ладно, если сорвет человек, а то ведь и колесо телеги может проехать. А память… через нее можно переступить. Не переступить — прорваться, как сквозь бурелом и липкую паутину, унося на себе отметины — несчетные царапины и клейкие нити. Даже домашние Сэнхэ порой удивлялись странному взгляду мальчишки — раньше он смотрел по-другому. Неподвижным стал взгляд, и вместе с тем пристальным, ждущим.

Но стоило заговорить с Йири по-доброму, глаза его наполнялись каким-то безумным светом, словно он благодарил даже за кроху тепла, видимости участия. Незаметно для себя старик начал побаиваться собственного воспитанника.

Природа наделила Йири мягкостью голоса и движений -и, хоть многому учить его было поздно — да и некому, — в половине уроков он не нуждался. Так стремительно-гибкая ласка движется изящней любой танцовщицы, хоть и не знает об этом.

Сословие сиин стояло особняком среди прочих. Несущие тень — молодые украшения дома. Слуги в личных покоях. Хорошо, если они умеют еще и развлечь. Как и все слуги, они теряли большую часть свободы — но взамен приобретали удобную жизнь. До тех пор, пока были нужны. Почти все в этом сословии, как и многие обитатели Кварталов, выбирали недолгую жизнь. Не желали стареть. Однако те, кто обладал тем или иным талантом, ценились высоко — они в ином статусе оставались при господине или заводили свое дело. Кто обладал чудесным голосом, был хорошим музыкантом — мог стяжать себе славу.

И оставались при них иные умения — однако тут ашриин были их конкурентами и часто убивали соперников.

Йири об этом не думал.


Больше его не загружали работой. Хотели, чтоб руки Йири стали ухоженными, как у девочки из богатого дома. Он был теперь образцом послушания.

Оставаясь один, он подолгу смотрел в окно. Теперь он жил в этой комнатке и пользовался полной свободой — Сэнхэ больше не опасался, что он убежит. Окно было узким, уже, чем в богатых домах, таким же, как в родном доме Йири. На зиму окна затягивали несколькими слоями полупрозрачной бумаги, и они пропускали в дом очень тусклый свет.

Но сейчас была середина осени, трещала птаха с бурой грудкой — в деревне ее называли «проказник». Прохладный ветерок подхватывал запахи вялой травы и бросал, пропадая.

Говорят, он видит души умерших и может разговаривать с ними.

Души. Йири сам видел когда-то на реке тень утонувшей женщины. Тело ее так и не нашли, и она бродила по мелководью, почти неразличимая в лунном свете. А тени Хиранэ и остальных, наверное, останутся в предгорье Эйсен. Сколько душа непохороненного остается на земле, прежде чем ее забирает посыльный — айри? Долго. Очень долго… Иногда души собираются вместе и жгут костры, пытаясь привлечь внимание неба. Живому нельзя подходить к такому костру.

На севере большинство деревьев теряет листву, и перед тем, как опасть, она становится рыжей. Как волосы Кенну. Он не был красив, этот веселый лис, — рыжий цвет не любят в землях Тхай. Наверное, его тень будет просыпаться лишь осенью, среди деревьев цвета огня…

Глава 4. ОТОРИ

Столица


Комната похожа была на пион. Решетки из золотистого южного кедра — дерева драгоценного, бархатистая ткань теплых расцветок. Только в покоях, где останавливается Ханари, средний брат, — властный, вызывающе-красный цвет. Но у Ханари свой дом. Впрочем, у Асано вкусы похожи — Лисы умеют жить красиво и ценить красоту вещей. И в конюшнях у них стоят лучшие лошади, в основном вороные. Только Золотой Дом держит лошадей, которые не уступят этим скакунам.

Когда-то Асано были влиятельней всех, сам правитель слушал их речи. Потом — десятилетья немилости. Лисы-животные плавают плохо. Но эти — животными не были и на плаву удержались. А потом снова начали карабкаться вверх. Отец Шену сумел занять хорошую должность. И стал окружать себя родней и верными людьми. Шену оказался достойным наследником. Ханари — тоже неплох, но слишком самонадеян и порывист. Неверный шаг — и Мийа, те, кого потеснили Лисы, с радостью свалят их.

Шену не любил суеты. Отстранение от должности дурачка Юини — это не просто камешек на поле соседей. Сама дочь Благословенного не посмела вмешаться.

Подвязанные белым шнурком рукава домашнего одеяния чуть прикрывали бумагу, когда приближались слуги. Привычка — никто не должен видеть написанного, кроме тех, кому он позволит сам.

Девочка-сиини сидела в уголке. Она не была ничем занята — просто, темно-бронзовая, она красиво смотрелась на фоне стен и решеток. Еще бы камни, похожие мерцаньем на угли, — тогда картина будет законченной. Но таких камней нет. А надоест обстановка — и девочки этой не будет. Появится кто-то другой.

…Ему даже не доставляло удовольствия сталкивать неудобных с насиженных ими мест. Просто никто не должен мешать. Не мешают — пусть остаются. Но Асано будут стоять на вершине.

Слуги раздвинули створки-двери, откинули занавес. Отец Шену вошел в комнату без приветствия — уже виделись. Напротив, он зашел попрощаться перед дальней дорогой — здоровье стало сдавать, лишь горячие источники у моря могли вернуть прежнюю силу. Он спросил младших.

— Ханари здесь. Он и Тами поехали испытывать новых коней. Наверное, снова затеют спор, чей быстрее. Тами просто бредит лошадьми.

— Оберегай младшего, пока не подрастет. А Ханари держи в узде… хоть он и не конь, — отец позволил себе улыбку. Он был человеком веселого нрава, только очень уж привык к осторожности.

— Ты всегда говоришь о Тами как о младшем. Но ведь у тебя есть еще один сын.

— Его я не пущу ко двору. Он слаб и не очень умен.

Шену пожал плечами.

— Его мать… такая же. Но чем-то она пришлась тебе по душе.

— Она моя жена. Отзывайся о ней почтительней.

— Моя мать была достойней и лучшего рода. Но если хочешь, я больше не стану упоминать о той женщине.

— Надеюсь, ты скоро подаришь мне внука, — отец не стал спорить. — Моя главная надежда и гордость — ты.

— Может быть, скоро твое желание исполнится.

Какое-то время оба молчали. Давно прошли времена, когда отец подолгу шутил с сыном. Сейчас рядом был взрослый человек, помощник в нелегких и не всегда чистых делах.

Бесшумно вошли мальчики — один внес чеканный кувшин и маленькие серебряные чашечки, другой — блестящие красные фрукты на золотистом круглом подносе. Тонкие, словно стебли, мальчишки, Несущие тень. Один похож на смуглую змейку-медянку, другой, поменьше, с русыми волосами — на вечернего мотылька. Узкие браслеты были на руках у обоих, украшения, которые стоили чуть меньше небольшого дома в провинции. Старший Лис вгляделся в лица, полюбовался плавными движениями.

— Новенькие? Или память начинает меня подводить?

— Нэннэ вновь порадовала меня. Ее ученики хороши. Много умеют. Говорят, ее люди обшаривают самые дальние уголки в поисках таких вот цветов. Конечно, она внакладе не остается — любой с радостью согласится перебраться сюда, а родителям и опекунам достаточно самой ничтожной платы.

— Я хочу, чтобы один из них поехал со мной. Вот этот, пониже.

Шену рассмеялся.

— Родной отец — и грабит? Разве я смею перечить?

Они посмеялись еще немного. Потом совсем другим голосом старший Лис произнес:

— И вновь повторю — смотри за Ханари. Он достойный потомок Дома, но своенравен не в меру. Он может укрепить Дом, а может и разрушить.

— Не беспокойся, отец… Ты не заедешь к матери по дороге?

— Нет. Она добровольно удалилась от людей.

— Я слышал, она все еще выглядит молодой.

— Возможно, — сухо ответил старший в роду.

Ханари задержался у старшего брата. Его собственный дом стоял неподалеку — пересечь рощу; однако Тами пока был здесь, а этот «лисенок» был к братьям привязан. А Тами скоро возвращаться в Ай Ташина. Отец решил за него — он станет военным. Как и Ханари. Только у среднего Лиса душа лежит к избранному пути, а младшему пока хочется иной жизни.

Сшитые листы лежат на столе.

"Ее прозвище былоРозовый Дождь. Девочка знатной дамы, невесты Благословенного. Потом невеста стала женой, а девочкасиини заняла малые покои рядом с покоями повелителя. Так продолжилось пять лет. Говорят, она хорошо танцевала, вышивала и складывала забавные фигурки из разноцветной бумаги. И у нее были дети. Их отняли у матери и отправили с кормилицей куда-то на север. Там их настигли и убили по приказу Благословенной. А Розовый Дождь ослеплато ли от слез, то ли виной томулюди.

И камышовая хижина приютила ее и служанку на долгие годы…"

Записано в год 210 от Великой Осады.

Ханари поднимает взгляд от листа, чуть раздраженно отводит волосы за ухо. Зачем Тами, младший брат, читает эти хроники? Какое дело до мертвых игрушек и фавориток?

Что ж… И Ханари не чужды волнения души. Только направлены они на живых. Ханари и стих может написать не хуже, чем те, кого хвалят. Только несерьезно все это, забавы.

И Ханари велит унести желто-зеленые листы, ценную рукопись. Лучше младшему брату читать другое. Ханари выберет сам.

* * *

Предгорье Эйсен


Отори, человек с виду массивный, двигался вовсе не тяжело, хотя и лениво. Круглое лицо его было слегка надменным, но все-таки добродушным. В этих местах, неподалеку от гор Эйсен, он считался довольно важной персоной — доверенный чиновник в штате Ревизора провинции. У господина Отори был дом неподалеку от главного города этой провинции, дом, убранный по-столичному. С мнением такого человека считался даже начальник, и тот был почти доволен собственным существованием.

Отори возвращался от родственников, когда получил полное хвалебных слов послание Сэнхэ, и соизволил сделать небольшой крюк, заглянув на обратном пути к жилью своего осведомителя.

Он оказывал старику некоторое покровительство и не удивился, когда тот в послании сообщил, что приготовил хороший подарок.

Погода была холодной и ветреной. Тем не менее носилки господина Отори остановились у ограды обиталища Сэнхэ, сам он войти не пожелал. Ему не нравился Сэнхэ, хотя старичок вел себя очень учтиво и не раз был весьма полезен — мог узнать и разыскать что угодно.

— Я не замечал за тобой склонности к живым подаркам, — не очень приветливо сказал Отори. — С чего тебе это взбрело в голову?

— Я случайно подобрал этого мальчика… Он оказался настоящим сокровищем. Негоже держать его здесь.

— У меня своих предостаточно, — пожал плечами Отори. — Но хватит болтать. Где он?

У калитки показалась фигурка в светло-серой куртке простого покроя, недлинные волосы трепал ветер. Мальчишка.

— Асантэ, — сказал он тихо, склонился в почтительном приветствии — и замер, опустив глаза.

— Подойди сюда.

Повинуясь приказу, мальчишка подошел к носилкам и поднял голову. Он выглядел безучастным, несмотря на легкую улыбку, которая дрожала в уголках губ. Тонкое чистое лицо с чуть заостренным подбородком, глаза, кажется, темные — в тени опущенных ресниц цвет едва угадывался. Ничего особенного, в богатых домах такие не редкость. Только маленькая черная родинка над губой как-то отличала его от таких же подростков. Сокровище? Вряд ли.

— Ладно, — равнодушно сказал Отори. — Поедет со мной. Там разберемся.

И уже мальчишке:

— Садись ко мне. Ты, вижу, почти ничего не весишь.

Тот наклонил голову, потом повернулся к Сэнхэ и склонился перед ним в прощальном поклоне. Одно движение — и он уже на носилках. Отори не понравилось, что мальчик избегает его взгляда и старается не поднимать лица.

— Как тебя зовут? — спросил он довольно резко, когда носилки тронулись.

— Йири, господин, — в голосе звучало напряжение, не подходящее к спокойной мягкой улыбке. В полутьме глаза мальчишки мерцали, как у ночного животного. Это тоже было не слишком приятно.

— Что ты умеешь?

— Не знаю.

Отори со свистом втянул в себя воздух.

— Старик хвалил тебя. В каком доме ты был раньше?

— Только у Сэнхэ.

— Это не дом, а сарай… Откуда ты? Из Квартала?

— Из деревни в Хэнэ, господин.

Отори едва не застонал. Подарочек…

— Да что же мне делать с тобой?

— Не знаю, господин. Что вам будет угодно.

— Нет смысла брать тебя в дом, — решил Отори. — Оставлю тебя в какой-нибудь гостинице… Сэнхэ все равно не мог научить тебя ничему путному.

Тот не ответил. Чуть дрогнули губы — и все так же странно поблескивали глаза. Эти глаза притягивали, как колодец с ядовитой водой.

— Ты меня понял?

— Как вам будет угодно, господин, — голос был мягким, негромким, с отчетливым акцентом северян. Богатый оттенками голос, приятный для слуха.

«А он интересней, чем кажется с первого взгляда», — невольно отметил Отори.

— Так что ты умеешь?

— Меня научили немногому, — задумчиво и с каким-то странным сожалением проговорил Йири, вновь опуская ресницы.

Больше Отори вопросов не задавал. Йири сидел неподвижно, опустив голову. Пушистая длинная челка падала на глаза. Отори коснулся его волос — он вздрогнул и поднял взгляд, полный растерянности, испуга и странной тоски. Прикосновение было почти незаметным, однако он чуть подался в сторону — и потянулся к руке, как растение в засуху — к капле воды. Он больше не казался безразличным.

Отори, улыбнувшись, вновь коснулся его головы, провел пальцами по щеке.

Поездка оказалась забавной.

…Сейчас он получит полную свободу. Наверное. Если там снова не станут следить за каждым его шагом. Он вернется домой. Но сначала он должен увидеть тех, кто скажет ему, что дальше. А что они скажут? Что сделают? Где он сейчас???

…Носилки остановились.

— Выходи.

Йири послушно откинул занавеску — и оказался на земле. «Так могут двигаться змеи или дикие кошки», — подумал Отори.

— Останешься здесь, — приказал он Йири. — Я скажу хозяину гостиницы…

Тот прикусил губу. Непроизвольно качнулся назад — рука сжала деревянную створку. Отори увидел, что он дрожит и, кажется, напуган до полусмерти. Глаза его расширились и стали совсем черными.

Слуги во дворе уже заметили их, с поклонами устремились вперед.

«Сын хромоногого лиса! — выругался про себя Отори. — Ну и подарочек мне подсунул Сэнхэ. Мальчишка же сейчас закричит! Этого еще не хватало!»

Он оторвал руку мальчишки от створки и сжал изо всех сил. Боль привела того в чувство, он бросил умоляющий взгляд на Отори. Казалось, ему проще умереть, чем остаться в гостинице.

— Залезай обратно! — Отори был зол на себя.

— Спасибо, господин, — прошептал тот, вернувшись на место. Его все еще била дрожь.

— Ты всегда такой своевольный?

— Я делаю то, что мне велят. Я не нарушал ваш приказ.

Отори рассмеялся.

— Верно. Это я сам… Ты сумел меня заинтересовать. Может, я и оставлю тебя в своем доме. Но не в конюшню же тебя определить, даже если ты ничего не умеешь. Но чего ты так испугался? И как попал к этому проходимцу? Что он тебе обещал?

— Ничего.

— Ты его воспитанник? Давно у него?

— С конца весны. Я не знаю, кем был в его доме. И кем буду теперь.

— Странный ты, — негромко проговорил Отори.

— Простите, господин. Я многого не знаю.

— Вижу… Впрочем, неважно. Сегодня я посмотрю, пригодишься ли ты в моем доме.

Дом Отори был невысоким, с изгородью, крашенной в карминовый цвет. Аккуратно подстриженные кусты и деревья окружали дом, толпились во внутреннем дворике. Окна скрывали деревянные пластины, расписные синими цветами померанца. Йири стоял неподвижно, ветер тормошил густые черные волосы.

Отори кликнул какую-то женщину в темной одежде. Велел подростку:

— Иди за ней. Там тобой займутся. Пока отдыхай. Потом я решу, пригоден ли ты к службе.

— Да, господин… — а губы словно хотели произнести еще что-то.

— Ну?

— Если я окажусь не нужен… что со мной будет?

— Да мне-то все равно, — с усмешкой сказал Отори. Его уже утомил этот разговор, и неприятно было стоять на холоде. — Вернешься в гостиницу, или иди куда хочешь. Можешь попытать счастья в Алом квартале.

Мальчишка вновь опустил глаза. Он показался Отори духом зимних гор. Казалось странным, что каких-нибудь полчаса назад он едва не кричал от ужаса.

Спустя несколько часов Отори велел позвать его. Теперь тот был одет, как подобает. В шелковой лиловой одежде сиин с вышитым знаком их — треугольником с символом исполнения, изящный, как статуэтка из кости, он казался игрушкой. Лиловая лента обвивала горло, скрепленная тем же знаком из бронзы — центральная точка в нем была яшмовой. Единственный камень, разрешенный Несущим тень.

Лиловый шел к светлой коже, еще хранящей следы былого загара. У порога мальчишка, не поднимая глаз, опустился на колени. Отори отметил, что теперь он казался еще красивей — и совсем не походил на деревенского увальня.

— Разденься. Я хочу взглянуть, как ты сложен.

Тот мгновенно повиновался, гибким движением избавился от одежд. Это движение было бы естественным для танцовщицы — или лесного зверька. Ресницы его взлетели вверх, когда он искоса бросил взгляд на Отори, а на губах появилась странная тень улыбки — ласковой и самую малость тревожной. Пылинки, танцующие в луче, создавали вокруг его тела зыбкий ореол.

«Что за оборотня он мне подсунул?» — с легким испугом подумал Отори.

— Ты лучше, чем мне показалось вначале, — задумчиво проговорил он. И неторопливо продолжил:

— Ты должен научиться прислуживать в личных покоях — за столом, в спальне, помочь одеться, вымыться, подать то, что требуется… Нужно знать, где стать или опуститься на пол, как держаться, как отвечать. Без этих навыков ты стоишь немного. Сэнхэ не мог научить тебя тому, что знают сиин в хороших домах. Мне же нет резона возиться с тобой.

— Да, господин.

— Но ты почему-то мне нравишься. Постарайся быть понятливым и ловким.

Мальчишка склонил голову еще ниже. Отори подошел к нему, взял за подбородок и приподнял вверх. Выражение лица Йири не изменилось, на по губам вновь скользнула тень странной улыбки — горькой и ласковой одновременно. Красивое существо. Но разве мало таких?

— Давай попробуем выяснить, что ты умеешь, — сказал Отори, не отпуская его.


Отори был довольно ленив, любил покой и удобства. Необходимость проводить некоторое время в разъездах утомляла его — но только так он мог занимать не слишком высокую, но хорошую должность. Он был холост и не стремился заводить ни подруг, ни друзей, предпочитая им книги и изящные вещи. Его челяди жилось хорошо; случавшиеся у господина приступы раздражения не имели серьезных последствий.

Даже искать развлечений ему было лень. Но одно нашло его само.

* * *

Поначалу слуги встретили новичка добродушно — и безразлично. Мальчишка не проявлял ни к чему интереса. На вопросы отвечал односложно. Если не звали, своего угла не покидал. Часами мог неподвижно сидеть на лежанке, завернувшись в тканое покрывало. Но был исполнителен. Как-то в дом Отори приехали гости. Как раз пришел осенний праздник, повсюду огни золотые — красиво. Хозяин не пожалел денег, чтобы удивить гостей. После этого услышали первый вопрос от мальчишки:

— Господин Отори очень богат?

— Не то чтоб очень, — отвечали ему.

— Но он из тех, кто стоит наверху?

— Нет, мальчик. До Тайо, Высоких, ему далеко, — собеседник бросил взгляд через плечо. — Ну, в этих краях он важная птица. А так — есть и куда страшнее его.

— Красивый дом, — обронил подросток, весьма удивив отвечавшего.

— Наш господин разборчив. Плохого брать не станет. А ты, выходит, иногда видишь и дальше своего носа?

Шутливого тона мальчишка не принял. Однако с этого дня оттаял немного, уже не вздрагивал, когда к нему подходили. Как-то спросил:

— Еще будет так? Чтобы — огни на ветвях и ветви звенели?

— Будет…

— А нарисовать это… можно?

— Ты, что ли, умеешь?

— Не знаю… я помню…

— Так у господина спроси.

— Нет…

— Да ты его боишься никак? Напрасно. Добрее хозяина еще поискать.

Мальчишка чуть улыбнулся, грустно немного — и отошел.


Отори любил живопись и ценил работы художников. Как-то он мельком увидел рисунок мальчишки, и он его заинтересовал. Где он раздобыл краски? Отори посмотрел еще раз, другой. В третий — разглядывал долго. Было что-то притягательное и вместе с тем отталкивающее в переплетении тонких линий, в слиянии холодных тонов.

«Он ведь еще дитя, — подумал Отори, — а рисует как взрослый». Велел позвать Йири.

— Тебе нравится рисовать? Я дам тебе такую возможность.

…Серые птицы срываются с глади озера, падают листья, мешая птицам подняться… И тишина. Пугающе полно передана тишина в рисунке.

— Что это?

Ответа, естественно, нет.

А вот еще один. Тоже листья, разных цветов. Паутина из листьев. Пламя из листьев. Бурые — мертвые, зеленые — недавно рожденные. Сизые — духи…

— Ты мог бы, наверное, стать хорошим художником.

— Не знаю… меня никто не учил…

— Однако… Это похоже на стиль Зимней Ветви… ты не мог видеть его работ. Он…

— Что, господин?

— Хм… сошел с ума. В одиночестве умер. И не оставил учеников. Он рисовал птиц. Ты же — не только… однако похоже.


Когда после морозов приходила оттепель, голова у Отори начинала сильно болеть. Это страшно его раздражало, там паче что отвары пустырника и горной мяты не помогали. Советчики разные ничего путного сказать не могли. А найти в этой глуши стоящего врача было не проще, чем луну в погребе. Новый мальчишка, узнав о подобной напасти, спросил у господина дозволения посмотреть запас сушеных трав — отобрал кое-что, после в саду и поле недалеко от ограды, разгребая мелкий снег, выкопал что-то еще. Залил водой, долго кипятил на огне — получился настой, золотисто-коричневый, с горьким запахом.

— Это еще что? — спросил Отори, глядя на жидкость в широкой чашке.

— Аэ тэ хэтта, Травы говорят друг другу, — на протяжном диалекте Хэнэ отозвался мальчишка. Отори поморщился — он не любил северо-западный говор.

Однако настой помог. Правда, пить его приходилось часто — но пара глотков возвращала ясность мыслям и даже приносила чувство некой восторженной легкости.

Мальчишка назвал снадобье «кээ-ши ай», «глаз вороненка». На вопрос, почему, рассказал прелестную историю о птенце, потерявшем мать и сторожившем звезды на крыше Небесного дворца. Звезды поведали ему тайны трав…

— Откуда ты все это знаешь? И сказки, и травы? — господин явно был удивлен. Мальчишка не улыбнулся — но его лицо просветлело. Он чуть склонил голову:

— Травы я знаю плохо. А сказки… они везде.


"Не одна душа живет в этом существе. Деревенский мальчишка, правда, схватывает все на летуэто понятно. А зеленоглазый оборотень, он-то откуда взялся? В самую пору звать заклинателя, изгонять его из чужого тела".

Однако в подобные байки Отори не верил, да и оборотень был так хорош. Среди расписанных стен, синего, богатых оттенков, шелка и резных перегородок из светлого дерева он смотрелся великолепно, и впрямь — неким лесным духом. Двигался с бесшумной текучей упругостью, словно между стволами в чаще. Отзывался на любую ласку со странной порывистостью, пугливой и нежной одновременно. Господин заметил — он все время боится чего-то, особенно — прикосновений. Вытянуть что-нибудь из Йири было нелегко, и толком Отори узнать ничего не сумел. Сколько ни выспрашивал, как обращались с ним раньше, мальчишка отвечал односложно и голосом неживым, тусклым. Лень было возиться с этим, да и не нужно. Скоро хозяин перестал обращать на это внимание. Однако дал мальчишке прозвище Раи — так на юге называют лесных существ, наполовину оборотней, наполовину духов. После уже и слуги не звали его иначе. А они его полюбили, хоть и опасались странного взгляда в упор, будто смотрит сквозь человека.

Отори, долго проживший в столице, уроженец окрестностей Аэси, терпеть не мог северного диалекта — и Раи учился произносить, как принято в Сиэ-Рэн.

Он не просто делал то, что положено — он должен был делать это хорошо. А вкусы Отори хранили следы столичной изысканности. В этом доме слуги носили одинаковые прически и ходили в одежде того цвета, какой укажет господин — днем и ночью по-разному, и по-разному в зависимости от времени года. И в деревенском мальчишке, словно зерно весной, начинало прорастать то, о чем он раньше и помыслить не мог. Раи подошел дому и господину, как подошел бы изумруд золотой оправе.

Его обязали быть достойным оправы.

Иногда Отори любил почитать стихи вслух. Порою поблизости оказывался Раи. Слушал с закрытыми глазами — а может, и не слушал вовсе, а погружался в себя. Лицо становилось словно восковым. Но однажды повторил строку из стиха. Запомнил он только ее или еще что-то — Отори допытываться не стал. Но даже такая мелочь ему польстила — уж если этого зверька проняло…

Да, мальчишка бывал временами неловок, но это вызывало лишь снисходительную усмешку. Зато он умел рассказывать чудные истории, порой страшные, порой доводящие чуть не до слез. Откуда брал — неведомо.

Почему Отори взялся учить его тонкостям этикета и различиям рангов, он и сам не знал. Разве — зима, нечем заняться. Гости бывали редко и хвалили игрушку — так почему бы не сделать ее еще затейливей?

Иногда господин брал его в город. Тогда, если настроение было хорошим, слегка отдергивал занавеску носилок и показывал подростку то и это.

Что видел Раи во время редких прогулок — то, возвратившись, переносил на бумагу, и тогда уже запоминал намертво. Услышанное же запоминал сразу, хотя мог бы и записать — яну он знал.


"Этозимняя птица. Весной, когда все цветет, ее темное очарование только мешает, как мешает горький запах сухого цветка аромату первоцветов. И сказки она поет темные, странныеони хороши в жуткие зимние вечера, когда нечисть бредет по дорогам. Только «да», «нет», «не знаю» произносит та птица на языке человека, остальное жесвоим, глубоким горловым птичьим звуком, отчего оживают сказанные слова.

По ночам она стоит у окна и перекликается с оборотнямисовами и духамисвитой луны. Кажется, сутки может пробыть без движения, словно душа выходит из тела и отправляется путешествовать".


Слуги с криками забегали по дому — нашли змею в покоях. Она забилась под циновку и раздраженно шипела. Серая в белую полоску, луговая гадюка — яд ее был не смертельным, но все же опасным весной. Змей здесь боялись сильнее, чем следует — слуги пытались убить гадюку, но лишь ранили и тем разозлили изрядно. Покинув укрытие, змея стремительно перетекла в угол, потом — в стенную нишу и бросалась на каждого, оказавшегося на расстоянии трех ни. Откуда взялся Раи, слуги, поднявшие столько шума, не заметили. А мальчишка буквально просочился между ними, — и, ловко схватив змею за хвост, бросил в мешок. Опешившие слуги хотели было забрать мешок с извивающейся шипящей пленницей, но натолкнулись на вопросительный взгляд.

— Ее надо убить, — объяснил один.

— Нет, — Раи поднял глаза — холодные.

Вышел из дому. Слуги потихоньку следовали за ним. А тот, не замечая резкого ветра, в легкой одежде, дошел до ограды, присел у изгороди, смотрящей на луг, и выпустил змею. Та вяло пошипела, но потом уползла за решетку. Сзади раздался голос Отори:

— Зачем отпустил?

— Она хотела погреться. Ее не за что убивать.

— А если укусит?

— Этот укус не смертелен.

— Кому будет радость, если она вернется?

— Не вернется, — Раи, откинув длинную челку, поднял глаза. Они потемнели. — Она умная.

— А вот ты не очень, дружок, — Отори направился к дому. Раи остался стоять на ветру. Господин оглянулся:

— Змее захотелось тепла. А тебе больше нравится тут?

В лице мальчишки что-то дрогнуло, и он тоже пошел к дому. Старшему из слуг, удивленному тем, как непочтительно мальчишка вдруг заговорил с господином, Раи в этот миг показался фигуркой из воска.


Да, слуги его любили — а после случая со змеей стали еще и побаиваться. А сам Раи их сторонился, хотя заносчивости не было в чем. Говорил он мало, сам заговаривал редко — хотя господину рассказывал странные, красивые истории. Хоть под дверью подслушивай!

Однажды спросил у старшего слуги:

— Из провинции Хэнэ никаких новостей?

Тот поднял брови:

— Откуда мне знать? А Хэнэ — она большая. Если что, господин знает, наверное.

Раи еле заметно мотнул головой — нет, мол. То ли «не знает», то ли «не стану спрашивать». И отошел.

— Погоди. Ты, что ли, родом оттуда?

Мальчишка не ответил. Только руку к щеке приложил, постоял так немного. А потом его словно ветром сдуло.

— Почему? — жаловалась одна из сиин старшему по дому. — Он вообще себе на уме, слова от него не дождешься, а всё ему достается. О нем только упомяни — сразу у всех лица меняются, словно хорошее что сказала.

— Глупышка, — отозвался старший. Больше не произнес ничего.

— Скажите, бывает так, что Бестелесные отвернулись от человека?

— Разве злодей какой… И тонет, тогда его просто судьба накажет. Я не силен в этом…старший потер переносицу.

— А если ему судьбастать злодеем?

— Совсем ты меня запутал. Случилось что?

— Но ведь у человека нет выбора? Если ему начертано что-то, оно все равно сбудется?

Раи тревожно вглядывался в глаза собеседника и вдруг отступил назад, будто испугавшись того, что прочел там.


…С началом весны настало время проверок, пришлось надолго оставить дом и спокойную лень.

Зверушку-оборотня с собой не возьмешь, слишком странный. А запереть в доме — не дело: Отори освободится не скоро. К тому же сестра ожидает первенца, нельзя не навестить.

Вещь хороша, когда пользуешься ею сам. Отдать кому из знакомых — обойдутся.

Довольная улыбка скользнула по лицу.

Хорошие слуги дорогого стоят. Мальчишка был хорошим слугой. И кое-что заслужил.

Сиэ-Рэн — мечта провинциалов. Черный Соболь везет туда важные письма — пусть прихватит мальчишку. Есть кому его перепоручить. Когда-то она была очень красива… хоть и старше Отори. А Раи… уж вытерпит как-нибудь.

Позвал его — явился, как всегда, тихо. В доме прохладно — Отори любил свежий воздух — но мальчишка одет легко, словно не чувствует холода.

Впервые испытывая смущение в разговоре с Несущим тень, Отори объявил свое решение.

— Господин! Не отсылайте меня! — шепотом произнес тот, и полным неживого отчаяния был голос.

— Чего ты? — удивленно откликнулся Отори. Прибавил ласково:

— Дурачок, с чего ты взял, что тебе будет плохо? Я пристрою тебя в хорошее место.

Тот не отозвался. Отори вспомнил, как он панически боялся остаться в гостинице. Чем вызван этот страх?

— Скажи, чего ты боишься? Плохого обращения? Или другого чего?

Раи покачал головой.

— Позвольте мне просто уйти.

— Зачем? И куда?

— Домой.

— Где это?

— На той стороне Орэн…

— И как ты туда доберешься?

— Как-нибудь.

Отори задумался. Мальчишка талантлив. И совсем не похож на тупых грубых крестьян. Его нельзя отпускать в деревню — на породистом жеребце воду не возят.

— Ты поедешь в столицу.

Йири прикусил губу и отвернулся. Отори понял, что больше тот ничего не скажет. Если бы мальчишка бросился его умолять, он бы оставил его, наверное. Сцен и слез Отори тоже не выносил. И был рад, что все так легко и быстро уладилось.

Он постарался напоследок выказать мальчишке свое расположение, но тот словно окаменел — перед Отори снова было нечеловеческое существо, безразличное к тому, что происходит с его оболочкой и при этом ласковое и покорное. Так что Отори вздохнул с облегчением, когда Раи покинул его дом. Слишком уж много сил и внимания на него уходило.

* * *

Черный Соболь безраздельно был предан господину Отори и приказов не обсуждал, хоть и странным ему казалось поручение господина. Не его это обязанность — доставлять игрушки в столицу. Иной бы обиделся на подобное поручение — но не Черный Соболь. К тому же и мальчишка оказался совсем не помехой.

Раи — так называл его Отори, и другого имени Черный Соболь не знал, — был на редкость послушен и незаметен, если надо. В простой темной одежде подросток казался младшим слугой. Темный шарф стягивал его голову, а во время дождя он накидывал сверху еще и капюшон. И ничем бы не отличался он от людей Черного Соболя, если бы не почти полная неподвижность. Сказано — он должен быть доставлен в столицу. Не исполнить повеление — позор для виновного. Значит, Раи должен попасть, куда велено, живым и здоровым. Если же вдруг он попробует покинуть Черного Соболя, чтобы поискать себе иной доли — к примеру, увязаться за кем-то, — то вернее будет убить его, но не дать выставить на посмешище Черного Соболя и господина Отори в придачу.

Отори уверял, что мальчишка способен держаться в седле. Необычно для сиини — однако Черный Соболь скоро убедился в этом сам. Не то чтобы Раи был уж очень хорошим наездником, но на лошади сидел, словно привык ездить верхом — и, скорее всего, без седла. Лошадку для Раи подобрали смирную, серой масти. Повод ее скрепляли с поводом лошади Черного Соболя или одного из слуг.

Погода в начале весны стояла отвратительная. Грязь на дорогах, то дождь, то палящее солнце… Они присоединились к небольшому обозу, идущему в Сиэ-Рэн. Попутчики попались хорошие. Пара чиновников, молодой студент, небогатый горожанин с сыном — Черный Соболь смотрел на них свысока, однако для долгой дороги спутники годились.

Но гладко все было лишь первые несколько дней. Слишком уж невзлюбили Раи и хозяева обоза, и присоединившиеся путники.

Молчаливый, с опущенным взглядом, ко всему безучастный, он казался вырезанной из черного льда статуэткой. Сначала его не замечали. Потом сочли, что у него дурной глаз. Приметили крошечную родинку на лице — тоже посчитали недобрым знаком. Да еще не пришлось по душе имя мальчишки — студент не преминул разъяснить, что на диалекте провинций юга «Раи» означает «оборотень». А путь был труден, погода прескверная — чувствовали себя люди неважно, и дорога временами была совсем непроезжей. У одной лошади из обоза разболелось копыто.

Черный Соболь хмурился, когда смотрел на мальчишку. Тот был ко всему безразличен, что верно, то верно, однако, стоило обратиться к нему, он поднимал голову — и взгляд становился внимательным, мягким, как бархат. Это пугало.

Одолели первую неделю пути. А начало второй отметила неожиданно ранняя гроза.

Разразилась днем — но тучи так закрыли небо, что совсем стемнело. Укрыться было негде — голое поле, только огромное сухое дерево невдалеке. В него и ударила молния. Оно загорелось мгновенно и чахлые кустики возле него тоже вспыхнули. А дождя еще не было, зато гром просто оглушал.

С криками о гневе Иями одни кинулись к лошадям, другие врассыпную. Черный Соболь соскочил с коня. Раи замер на своей лошади — неподвижная темная фигура, смотрящая на огонь. Он выглядел частью стихии — спокойный и равнодушный.

— Посмотрите на него! — закричал кто-то.

— Это он! От него все! — истошно подхватил другой.

Люди ощетинились, пошли вперед — кто робко, кто очень зло. Черный Соболь сдернул мальчишку наземь и загородил собой.

— А ну, тихо! — рявкнул он. Выглядел посланник Отори свирепо.

Белые молнии кромсали небо.

— Кто только тронет… — люди притихли, особенно когда двое слуг Черного Соболя встали возле него.

Гром ударил по ушам с небывалой силой — казалось, Иями сходит на землю. Сильный порыв ветра — и сразу ливень. Он обрушился плотной стеной, словно хотел сравнять с землей тех, кто посмел стоять на ногах.

Черный Соболь от души отвесил мальчишке затрещину.

— Клянусь рогами демонов, ты просто придурок! Они бы убили тебя!

— Ну и что, господин? — глухо прозвучало в ответ.

— Я обязан доставить тебя в столицу, — раздраженно проговорил Черный Соболь. — Если ты умрешь, то только по моему решению.

— Нет. — Это слово он произнес впервые. Черный Соболь опешил. Он привык к безвольной покорности Раи.

Дождь, похоже, всерьез вознамерился смыть с земли все, что дышит. Струи хлестали по лицу Раи, но ему, казалось, было все равно.

— Нет, господин. Воля человека не может отнять жизнь. Только воля неба.

— Хм… — Черный Соболь не нашелся с ответом. В словах мальчишки не было дерзости. В них вообще не было жизни.


Стояла пора новолуния. Ночью на землю бросили деревянные складные щитки — на мокрой земле лучше не спать. Однако одеяла не пропускали холод ночи, холод ранней весны. Черный Соболь дремал вполглаза, наблюдая за Раи — что-то его беспокоило. Так тревожит нечто необъяснимое перед грозой. Жалобно заржала лошадь — та, что повредила копыто и плелась через силу. К ней устремилась темная фигурка. Черный Соболь досадливо поморщился — не он один мог заметить Раи, дозорные не спали, хотя после пережитой бури были совсем вялыми.

Мальчишка обвил руками шею лошади и что-то тихо-тихо ей зашептал; животное успокоилось. Потом нагнулся — что-то делал с ее копытом. Еще некоторое время покрутился возле нее… и наконец вернулся на место.

— Что же ты делаешь! — прошипел Черный Соболь, стараясь не разбудить попутчиков. — Зачем суешься, куда не просят? Какое тебе дело до этой клячи?

Раи молча, с низко склоненной головой, опустился на колени. Лица его посланник не видел.

— Тебе свернут шею, и я не смогу исполнить приказ господина Отори, — задумчиво сказал Черный Соболь. — Что ж… посмотрим, что будет завтра.


Назавтра лошадь явно повеселела. Она все еще немного прихрамывала, но было ясно, что животное выздоравливает. Попутчики еще больше косились на мальчишку — видимо, дозорные его все-таки углядели. Выздоровление лошади сочли колдовством.

Черный Соболь начал подумывать отстать от обоза.

Прибыли в окрестности озера Айсу, Серебряного. До столицы оставалась неделя пути. Уже проглядывала поросль серебристого ковыля, который летом покрывал берега сплошным ковром.

Черный Соболь и его люди мрачно поглядывали на спутников, а те отвечали им не менее хмурыми взглядами, а Раи вел себя, как обычно. Черный Соболь гадал, на самом ли деле Раи настолько послушен — или только притворяется. Он сам стал подозрительно посматривать на подростка, правда, в отличие от спутников, без малейшего страха. Не сбежал бы тот, прибыв в Сиэ-Рэн.

Впрочем, лишь бы передать его, куда велено, а там пускай хоть в огонь прыгает.

В сумерках проехали мимо леса. Из-за деревьев раздался рыдающий хохот — он катился между ветвей, как камень с горы.

— Кьонг. Пересмешник, — спокойно сказал мальчишка, заметив испуг в глазах людей Черного Соболя. Другие попутчики не слышали негромкого голоса и не скрывали страха. И верно — мало кому по душе пришлось бы дикое веселье невидимой птицы. Только фигурку в одежде без единого светлого пятна оно не тревожило. Снова пополз, прижимаясь к земле, человеческий ропот.


На привале от прочих отделился едущий в столицу чиновник — еще молодой, он выглядел старше своих лет и держался уверенно и солидно.

— Простит ли уважаемый господин, если я осмелюсь дать ему совет? — вежливо, но настойчиво обратился он к Черному Соболю — без господина Отори они были равны.

— Простит, — довольно жестко ответил посланник..

— Ваши попутчики… хм… простые люди. Они верят в то, что просвещенные отвергают зачастую слишком поспешно. Так уж сложилось… они напуганы. Ваш мальчик… говорят, у него дурной глаз.

— Он вылечил лошадь! — резко сказал Черный Соболь.

— Не спорю, — поспешно согласился чиновник. — Но для чего и, главное, как? У нас есть опытные лошадники — а он почти ребенок. И кроме того… Поверьте, вам лучше ехать отдельно. Будет жаль, если малыш пострадает. А до столицы всего четыре дня пути. Кому нужны ссоры?

— Дорога одна. Придется вам потерпеть, — сухо бросил Черный Соболь.

— Позвольте… Скоро дорога раздваивается. Одна ее часть удобней для каравана, но верховые, без сомнения, предпочтут более короткий путь, — он поклонился и отошел.

Черный Соболь выругался сквозь зубы.

— Славно пошутил господин Отори, — пробормотал Черный Соболь, когда разрезавшая дорогу скала скрыла караван. — Раи… оборотень. Почему мой господин так его называл? Тень демона… не больно удачно вышло.

— Эй! — крикнул он подростку, который, кажется, и не заметил, что их осталось только четверо. — Каково твое настоящее имя?

— У меня его нет, — без выражения отозвался мальчишка.

— Ну, раньше-то как тебя называли?

— Не имеет значения, — прозвучало это не дерзко — устало. Странно, но Черный Соболь не рассердился. Даже усмехнулся уголком рта.

— А ты способный. Напугать целый караван! Да и мои люди стали косо на тебя поглядывать.

Тени таяли, и напряжение последних дней начинало спадать. До столицы и впрямь было уже рукой подать. А там… он оставит эту черную статуэтку и будет свободен.

…Туман тек по самому краю поля, переливающийся и матовый одновременно. Мальчик вскинул голову — ему почудилось движение в тумане: серебряный старик шел, статный, важный, вброд по бледно-молочной дымке.

— Хранитель луны… — беззвучно позвал мальчик.

Величавый старик оглянулся, будто услышал.

— Очень прошу… расскажи обо мне дома.

Лица было не различить, однако мальчику показалось, что тот улыбается и кивает согласно. Туман заклубился, поднялся выше, слился с высокой травой на краю поля. Хранитель луны исчез. Мальчик со вздохом заполз под одеяло, свернулся калачиком. Скоро заснул.


У подножия поросшей соснами горы примостился маленький каменный храм. Серый, похожий на морскую ракушку, невесть как занесенную в центр страны.

Когда-то давно в этих местах жил старик, управлявший погодой, лечивший больных и заступавшийся за обездоленных. В его честь и построили этот храм. Проехать мимо, не оказав уважение духу святого, было недопустимо — оскорбленный, он мог затруднить остаток дороги в столицу.

— В давние времена здесь было сражение… Кто-то из дальней родни правителя поднял мятеж. Его конница была остановлена здесь ураганом, все люди погибли.

— А лошади — нет?

Черному Соболю насмешка почудилась:

— О лошадях не сказано в летописи.

— А я бы сказал… — непонятно было, всерьез он или смеет издеваться.

— Не самое последнее дело на войне — конь, однако есть вещи и поважнее.

— Те, кто начинают войну… Они отвечают за все. А другим остается или совершать подвиги, или умирать безвестными.

— Ты хочешь совершить подвиг? — уголок рта Черного Соболя дрогнул.

— На войне — не хочу. Лучше работать в поле и тихо умереть, когда придет срок, но не знать ее.


Черный Соболь вошел первым, его люди за ним. Раи у порога опустился на колени. Черный Соболь сделал ему знак рукой. Если мальчишка и вправду оборотень, в храме ему станет плохо. Он не сможет даже через порог переступить. Хотя… есть такие, которые могут.

Раи шагнул к нише-алтарю, не поднимая глаз. Ему нечего было положить туда — он опустил ладони на камень.

— Можешь о чем-нибудь попросить, — тихонько посоветовал Черный Соболь.

Тот покачал головой.

— Небо знает и без меня…

— Но сам ты чего-нибудь хочешь?

— Я хотел бы остаться тут. Стать одним из камней этих стен…

— Пойдем, — посланник Отори попытался отогнать наваждение — темная фигурка растворяется в камне.

«Не знаю, кто он, но он точно слегка ненормальный», — подумал Черный Соболь.

На выходе Раи оглянулся.

— Забыл чего?

— Я слышал про этот храм, — тихо откликнулся тот. — Но не Думал, что увижу его… вот так.

И добавил:

— Тот, кто рассказал мне про Хранителя Пути, уже не здесь… — его лицо было измученным и серым.

«Все-таки оборотень, — решил Черный Соболь. — Нехорошо ему в святых стенах».

* * *

Сиэ-Рэн, Ивовый Остров, был крупнейшим городом Тайё-Хээт. И красивейшим, надо сказать. Не в пример тем, что и вовсе о своей красоте не заботились. Что же до Островка — тем более его Сердца, резиденции Солнечного, то об этом разговор особый. Далеко не каждый житель квартала Аэси оказывался достоин попасть туда. Лучшие мастера были удостоены чести оставить там свои творения, будь то малое изделие или целый дворец. Много сотен лет насчитывала Столица.

Здесь даже на окраинах домики были крошечные, но чистенькие; за этим следили. Сине-коричнево-белые крыши делали их похожими на сласти из сахара и глазури, какие подают к столу в богатых семьях. Возле каждого рос куст — или высилось деревце. По узким, выложенным плиткой канавкам бежала вода, поблескивали маленькие бассейны — все кварталы хорошо снабжались водой.

Издалека было видно огромную стену — и нежную весеннюю зелень рощицы, и высокую траву, волной омывающую каменную кладку.

— Когда-то здесь был дворец — крепость одного из прежних Благословенных, — неожиданно заговорил Черный Соболь. — Он стоял и на месте нынешнего Островка. А ныне человеческие руки превратили Островок в настоящий остров. Говорят, сверху, со сторожевых башен, он похож на огромный глаз. Конечно, сейчас это не крепость. Однако стена вокруг столицы необходима.

В небе парили большие хищные птицы. Черный Соболь счел это добрым знаком.

— Ты увидишь столицу не как простой человек. Я отвезу тебя в Аэси — оттуда родом мой господин. Если тебя примут те, кому он хочет тебя препоручить, там и останешься. Это удача для такого, как ты… да что там говорить, каждому хотелось бы жить в Аэси.

— А что там? — после долгого молчания подал голос мальчишка. Черный Соболь аж вздрогнул от неожиданности.

— Там стоят дома только уважаемых людей, многие из которых весьма высокого рода. Некоторые строят дом в перешейках между пятью другими частями города. Но места, подобного Аэси, нет.

— Что я буду делать в столице? — это прозвучало неожиданно и чуть ли не требовательно.

— Разговорился… Что скажут, то и будешь. Не знаю. Мой долг — доставить тебя сюда. Господин Отори не приказывал дальше возиться с тобой.

Но в мальчишку словно демон вселился.

— Я обязан остаться там? Или нет?

— Ты мне надоел.

— Господин Отори относился ко мне хорошо. Я не могу ответить ему неблагодарностью. Но перед теми, кто там, впереди, у меня нет никаких обязательств.

— Надо было убить тебя по дороге, — раздраженно выдохнул Черный Соболь. — Мне все равно. Только прежде, чем выкинуть что-нибудь, подумай, как это отразится на репутации оказавшего тебе покровительство — даже при том, что ты, вероятно, больше его не увидишь.

— Я просто хочу понять, — тихо сказал Раи. — А идти мне некуда.

* * *

— Ну, покажи, что прислал господин Отори, — голос был женский, немолодой, но приятный. В комнату вплыла пожилая дама. Густые без седины волосы — явно накладные — пышной прической обрамляли круглое лицо, на котором было на удивление мало морщин. Богатое платье переливалось красным и синим, походило на садовый цветок.

Мальчишка поднялся, долгим движением снял темный шарф с головы — волосы были сколоты на затылке, лишь несколько прядей выбились на свободу. Спокойное лицо казалось сделанным из золотистого снега — холодное в своей отрешенности и мягкое одновременно.

— Неплохая зверушка, — улыбнулась женщина. — Он всегда любил все красивое. — И чуть озадаченно сдвинула брови, разглядев черную родинку:

— Метка? Ну-ну. Особенный, значит. Придется гадальщика звать, надо понять, к добру ли этот знак. Недобрый — нехорошо, придется избавляться от тебя. Впрочем, если к добру… — она призадумалась. — Если верить легендам, у Лотос, девушки-героини, была такая же родинка.

Черный Соболь вспомнил испуганных попутчиков, и уголок рта невольно пополз вверх.

— Господин Отори не стал бы присылать то, что может быть злом.

— Это не нам решать, — хладнокровно ответила та. — Что-то у себя его не оставил. Может, судьба так распорядилась, а может, и нет. А в остальном… приспособлю его куда-нибудь, если нет на нем тени. В столицу много таких привозят. И правильно. Все лучшее должно быть тут.

Раи слушал их безучастно. Однако женщина вдруг обратилась к нему:

— А ты, похоже, не рад очутиться в столице?

— Не знаю. Я не видел ее.

И глаза закрыл, словно и не желая видеть. Осознал, что никогда не вернется в Хэнэ.

Глава 5. АЭСИ

Утренний воздух прозрачен — девушка знала это. Она привыкла просыпаться, когда небо только подумывало стать светлее, когда птицы начинали пробовать голоса. Ей не хотелась никого тревожить, и она лежала, открыв глаза, или садилась к столу и писала — на прозрачной бумаге итасси, какую выбирают поэты, на более плотной, желто-зеленой хэйта, годной для личных заметок, или на ученической нисса. Перебирала листы, зеленоватые или нежно-голубые, шелестящие — хрупкие или гладкие, словно шелк. Только бумаги ниили, на которой пишут указы, не было у нее — и невесомой, словно с размытым рисунком внутри — шитека, Облако в Танце, которой доверяют послания сердца.

Порой девушка доставала шкатулки, стоящие в нише у ее постели, — темную, инкрустированную серебром, или другую, из кости, вырезанной так искусно, что шкатулка казалась сплетенной из тонких нитей.

В первой — лежали грубоватые, тяжелые украшения из бронзы и кожаных ремешков — Хали они казались очень красивыми, настоящими; несколько камешков и, в кожаном чехле — сухие стебли степной травы. Ставшие невзрачными и бледными, когда-то розовые цветы. Девочка по имени Шафран привезла все это из восточной холмистой степи.

Во второй — только детский браслет и кольцо с золотым лунным камнем. Мать подарила их Хали, когда та вышла из младенческого возраста. Тогда девочка только радовалась подарку, особенно кольцу, которое носить еще не могла. А лет с пяти не снимала — до дня, когда оно стало мало.

Сегодня Хали не стала следовать заведенному порядку. Она кликнула девушек, немилосердно разбудив их, — и те, протиравшие глаза, помогли Хали одеться. Звать старших по рангу дам Хали не стала, а сами они не проснулись. Быстрыми шагами вышла во двор — там дожидались носилки. Усевшись, опустив занавеску с вышитыми рыбами и морскими змеями, Хали задумалась — и не заметила, как одолела расстояние от Сердца Островка до Храма Иями и Сущего. Не больно-то далеко — особенно по хорошей дороге. А дорога была хороша — золотисто-белые плиты, квадратные, одинаковые на всем отрезке пути.

Носилки остановились не у главных ворот — в небольшом дворике. Каменное кружево стен и нефритовые изваяния, между ними — кустарники с глянцевой жесткой листвой. Никто не стал на пути Аину — напротив, троюродная сестра встретила ее на пороге, провела внутрь.

— Санэ, — улыбнулась девушка. Виделись они редко, но тепло относились друг к другу. Только отец и Посвященная могли без формальностей разговаривать с Аину. Только сюда за пределами Сердца Островка могла наведаться девушка, не испросив позволения. Прозванная за цвет глаз Соколицей, Посвященная выглядела моложе своих двадцати семи лет. В темно-серой накидке — лишь во время обрядов Соколица надевала белоснежные одежды, с оранжевым и золотым. И обстановка — простая до изумления, хоть и не бедная. Девушки-шемэ , которые служили при Храме, жили еще проще. Когда-то Хали все это неприятно поразило. Теперь она завидовала.

— Ах, Соколица, если бы и я могла, как ты…

— Невозможно.

— Как часто я слышу это слово… а еще чаще произношу его сама для себя.

— Твой отец — правитель. Ты не можешь стать Посвященной — сэрини. Благословенный здоров, храни Сущий его дни, — но даже если он не доживет до старости, тебя все равно выдадут замуж. Это важно для страны.

— Да…

— Глупенькая, — голос сестры стал ласковым. — Ты хотя бы получишь счастье иметь детей. А я отслужу свое — и буду доживать дни в почете и одиночестве. А мое место займет другая.

Хали подумала, спросила вскользь:

— Как поживает моя вторая родственница-Посвященная?

— Хорошо. Она обучает девушек-шемэ вышивать и складывать из бумаги фигурки — не впустую проводит время.

— Разве такие занятия положены в Храме?

— Не запрещены, — повела плечом Соколица. — Мы тоже можем испытывать скуку.

Хали сидела молча, сцепив руки.

— Что беспокоит тебя? — мягко спросила сестра.

— Я боюсь. Мы и так лишены права выбора, я же — особенно. Слухов о моем предстоящем замужестве еще нет?

— Я ведь не покидаю Храма. Но могу тебя утешить — об этом разговоры еще не велись. Это я знаю.

— Не знаю, кому меня отдадут. У сууру берут в дом по три жены. Это ужасно — я не смогу…

— Можешь не беспокоиться о западных соседях. Ты же не полностью крови тхай.

— Нет, нет… напротив. Здесь, в этом тихом месте, вы забыли, что такое жизнь. Они будут добиваться меня — ради союза с кочевниками.

— Отец тебя не отдаст. Если ты понимаешь — неужто не догадается он?

— Мало ли что может быть… Сууру сильны…

— Отец твой не станет покупать мир такой ценой.

Соколица протянула руку, взяла Хали за подбородок.

— Ты слишком много думаешь о том, о чем женщине думать не подобает. Как только тебе позволяют просто знать о таких вещах?

Девушка вспыхнула, но быстро совладала с собой.

— У моего отца нет сына. Я — не замена, и все же меня учили. Не знаю зачем. Иногда я думаю — только затем, чтобы сейчас указывать мне на то, что я — женщина и ни к чему не пригодна, даже со всеми своими знаниями и умом.

Соколица всмотрелась в лицо Хали. Медленно произнесла:

— Надеюсь, такие речи ты ведешь только со мной?

— Я могу сказать что угодно, — горько ответила девушка. — Разве кому-нибудь не все равно?

Соколица кивнула. Ее желто-карие в мелкую крапинку глаза словно дымка заволокла.

— Ты можешь кричать об этом на площади. Но я бы и шагу не сделала, чтобы это услышать — ради своей собственной жизни. Дитя… ты ведешь такие речи с тем, кому веришь, и заносишь отточенную лэ над их головой… Меня на днях навестил мастер Весенний Ливень, — переменила тему Соколица. — Подарил мне миниатюру с цветущим деревом. Сетовал, что нет достойных учеников. Подражатели — самое большее. Боится, что канул в прошлое золотой век художников.

Хали улыбнулась краешком губ — улыбка бледноватая, однако настоящая.

— Я люблю смотреть на его работы. От них на сердце светлее.

Скоро Хали собралась обратно. Никто ее не гнал и не ждал, и все же она не могла позволить себе подолгу находиться даже здесь.

— Побудь еще, — уговаривала Соколица. — Ты редко навещаешь меня. Скоро мы станем видеться только по храмовым праздникам.

— Я стану смотреть на тебя снизу вверх, как на облаченную высшей властью, — на миг проглянула веселая девочка и скрылась опять.

Соколица помедлила, глядя на троюродную сестру.

— Остерегайся любых влияний. Два Дома — пауки в одной норке. Пока они еще терпят друг друга, и другие Дома не определились. Но у Лисов родня получает хорошие должности. Скоро… Оберегай тех, кто тебе дорог.

— Ты сама упрекала меня, а говоришь такое…

— Да. Я женщина, и я Посвященная. Но и во мне течет капля Золотой крови.

Девушка встала, чуть поклонилась старшей сестре.

— Я буду помнить, — и вышла во дворик. Соколица провожала Хали, держась на три шага позади.

— Айэ, девочка, — беззвучно произнесли ее губы, когда девушка миновала ворота, направляясь к носилкам.


Храмовая бумага хоолизолотая…

* * *

Квартал в Аэси


— Ты правда сделал что-то со спутниками по дороге сюда?

— А правда, что ты можешь превращаться в дикого зверя?

— А ты в самом деле знаком с оборотнями и маки?

— Нет, — терпеливо отвечал он. Потом перестал. Поводил плечом — пусть думают, что хотят. Но долго еще слышал пересуды у себя за спиной.


Не сразу он в должной мере оценил, в какое место его привезли. Сюда нельзя было попасть с улицы — детей и. подростков тщательно отбирали из лучших. Но слово Отори много значило для хозяйки Сада, и она приняла мальчишку.

Здесь жили красиво и празднично. Алый квартал в Аэси — самый дорогой и яркий плод среди всех, растущих на том же древе. Все тут было особенным. Дворики располагались не спереди, а позади домов и словно состояли из одних укромных уголков. Здесь никогда не было тихо — вечно что-то звенело, наигрывало, пело, смеялось. Остаться одному надолго было еще сложнее, чем отыскать тишину.

…Он смотрел в зеркала — бронзовые или серебряные — и не понимал, кого видит. Собственное лицо казалось чужим и оттого неприятным. Тот, чье отражение он когда-то видел в озерной или речной воде, куда больше был похож на него. Этот — всегда был послушен, его часто хвалили — но похвалы обтекали его, как воздушные струйки — каменный выступ.

Их обучали многому — навыкам слуг в личных покоях, красивым движениям, ритму, ставили голос и учили говорить правильно и почтительно, рассказывать истории и читать вслух стихи; необходимому этикету, искусству составления букетов, складывания писем и просто фигурок и цветов из бумаги, умению укладывать волосы, разбираться в напитках и ароматах, одеваться. Учили распознавать, что говорит узор и покрой одежды, язык цветов и драгоценных камней…

Музыке, пению и танцам не учили особо — готовили не актеров, однако начальные навыки получали все, и более талантливые могли пользоваться ими, развивая самостоятельно.

Все это было чуждо мальчишке из лесной деревни, однако скорее привлекало, нежели отталкивало.

Настоящих друзей из себе подобных подросток здесь не нашел. Помогал, чем мог, расспрашивать опасался — мало ли что у кого в прошлом. А ему часто снился один и тот же сон: взлетающая лэ и кровь. Больше никто не выжил — понимал, когда просыпался. Не из-за него ли погибли все? Казалось, что и семьи уже нет.

Рисовал фигурки караванщиков и родных — скупыми штрихами, на песке — веткой, на бумаге — углем. Порой надеялся, что фигурки оживут; одергивал сам себя. Не оживут ни фигурки, ни мертвые.

Поначалу те, кто обучал воспитанников движениям, разводили руками. Неторопливой отточенности сэ-эттэн новый мальчишка не соответствовал, но диковатая, текучая естественность оказалась не хуже веками утвержденного канона. И голос был певучим, как тоо — но это вряд ли могло удивить Нэннэ. Она встречала многих уроженцев Тхэннин и слышала этот говор, грудной и немного протяжный.

Новичку поручили ухаживать за птицами. Во владениях Нэннэ их водилось достаточно — одни создавали уют, других приносили и раздавали в качестве подарков. Было даже несколько весьма редких и дорогих. Некоторые умели говорить, передразнивая человеческую речь, — а одна, белая с желтым хвостом, казалась почти разумной. Другие великолепно пели, вплетая в песню рулады ручья, звон серебряных колокольчиков и голоса других птиц. Йири — теперь его снова называли по имени — нравилось возиться с пичугами. Он легко определял, какая птица поймана недавно, а какая родилась в клетке. Таких можно было брать в руки, и они лишь беззаботно щебетали, не пытаясь улететь. Никто не знал, есть ли у него любимцы. Со всеми он обходился ровно и ласково и, кажется, ни к кому не привязывался.

Клетки стояли в саду возле бассейна, выложенного зелеными плитами. Что уж нашло на мальчишку, но подоспевший старший слуга увидел птиц уже над ветвями садовых деревьев. Схватившись за сердце, он кинулся к виновнику этого безобразия — и остолбенел, увидев на лице того детски-счастливую улыбку.

Конечно, Йири крепко досталось. Однако на все вопросы, почему он позволил себе столь странную и дерзкую выходку, подросток молчал, и на губах его бродила усмешка. Словно он знал нечто, о чем другие и не догадывались. Это выражение промелькнуло и исчезло, он снова стал прежним — но хозяйка Сада призадумалась. И отныне с опаской поглядывала на него, казалось, тишайшего из всех ученика.

Он тоже умел задавать вопросы.

— Кто такая Лотос? — спросил он однажды.

Нэннэ заулыбалась.

— Ты запомнил, что я сказала тогда? Или еще где-то слышал? Хорошо. Слушай — во многом ты здесь из-за нее. Лет две сотни прошло, а то и больше. Она была молоденькой придворной дамой, не из тех, кто стоят высоко. Двоюродный брат тогдашнего Тайё, Солнечного — в нем тоже была чистая кровь Золотого Дома — решил захватить власть. Поддержали его лишь единицы, но он все равно начал действовать. Жена Благословенного и двое маленьких сыновей были тогда у моря; на обратной дороге на них напали. Мать мальчиков была убита, а детей Лотос сумела спрятать. Она переоделась крестьянкой, малыша укрыла в заплечной корзине, а старшего выдавала за своего сына. Она боялась дать знать в столицу — не к тем могла попасть эта весть. В пустой хижине отшельника жили они, пока их не разыскали люди Благословенного. Лотос первой из женщин причислили ко Второму кругу — а их всего-то было две за всю историю Тайё-Хээт. У Лотос была такая же метка, как у тебя — теперь ее считают счастливым знаком. А в старину таких при дворе не больно-то жаловали.

— А другая — та самая женщина-воин?

— Ты кое-что знаешь, — удивленно подняла брови Нэннэ. — Впрочем, здесь, в Аэси, этим мало кого удивишь.


Он впервые увидел по-настоящему высоких особ. Те приезжали на представления, в Хаатарэ — на улицах все склонялись, уступая дорогу носилкам и лошадям; вокруг них само собой образовывалось пустое пространство, хотя ни сами они, ни их слуги не прилагали к тому усилий. Лица этих людей были спокойны — они никогда не смеялись, позволяя себе разве улыбку, хотя большинство тайо были молоды — старшие искали иных развлечений. Теперь Йири было немного неловко — те, кого он считал знатными господами раньше, к этим — не посмели бы подойти. Впрочем, Высокие удостаивали Квартал своим посещением нечасто.

В Аэси Йири жилось свободнее, чем у Отори. Он даже мог бы временами ходить один — однако знал, что за всеми такими, как он, незаметно присматривают. Не того опасались, что они захотят покинуть Сад Нэннэ — кто же откажется от жизни такой и будущего? Скорее, их самих нужно было охранять от тех, кто вздумал бы похитить подобную драгоценность. Хоть строго с этим было в Аэси, пороки людские сильны. Поэтому чаще всего Нэннэ отпускала своих воспитанников по трое-четверо — и охранники незаметно шли сзади.

Хоть и весьма ограниченной была эта свобода — несколько улиц всего, — подопечные Нэннэ радовались и такой воле.

В ее Саду те, кто уже подрос, не задерживались подолгу — но отдавать Йири в чей-то дом она не спешила.

Незаметно лето пришло.

* * *

Хаатарэ


На этой большой, белыми плитами выложенной площадке выступали известные циркачи, музыканты и прочие приносящие радость. Сюда допускали только лучших артистов, и порою даже люди высокого рода смотрели их представления, а кого-то потом приглашали в свои дома.

Когда Йири в первый раз оказался там, вниманием всех владел человек с дрессированными ящерицами. Большие, зеленые с бурыми пятнами и воинственно торчащими гребнями на спине, животные крутили колеса, играли яркими шариками и пританцовывали. Публика смеялась и ахала.

Потом настал черед плясуньи. Йири отвлекся, глядя вслед дрессировщику, запихивавшему ящериц в клетку из темно-коричневых глянцевых прутьев, и не сразу перевел взгляд обратно в круг. А там уже совершалось маленькое чудо.

Ей не больше пятнадцати. Легкая, с нежным полудетским лицом, она взлетала в змеиной пляске, раскидывала руки, кружилась, и рассекали воздух бесчисленные косички и звенели медные браслеты, украшенные чеканкой.

— Ее зовут Ялен. Она родилась тут, в Аэси, ее знают не только в Алых кварталах Сиэ-Рэн, но и выше… Она еще совсем дитя, но уже одна из лучших танцовщиц Столицы. Ее мать была известной ашринэ.

Плясунья смеялась, отдаваясь вихрю, который нес ее и крутил. Казалось, она не знала усталости. Посвистывали, подражая птицам, маленькие черные тан, и небольшой барабан рокотал, пытаясь поймать удары сердца плясуньи.

Потом он один возвращался узкими переулками, слушая журчащую в канавке воду. Навстречу шла та, что танцевала, яркая, словно алая бабочка, окруженная девочками лет восьми — они без умолку чирикали и грызли сладкие стручки. Ялен прищурила глаза, разглядывая его. Потом небрежно сказала девочкам «кыш!», словно надоедливым птицам. Когда они разлетелись со смехом, сказала, все так же рассматривая:

— Я тебя заметила еще там.

— Я смотрел на твой танец. Красиво очень, ты мастерица.

—А ты? — она со смехом потянулась к нему. Он не отстранился, но и не сделал ни одного движения, словно прикосновения Ялен были ему неприятны. Потом отвернулся, чуть склонив голову.

— Не знала, что здесь могут быть недотроги, — недовольно заметила Ялен.

— Прости.

— Ты прав, — неожиданно сказала она. — Имеют значения лишь те, у кого есть то, что тебе нужно. Подчиняться же следует тем, кто в силах тебя заставить. Остальные — пыль…

— Ты и вправду так думаешь?

— И ты будешь думать так же, — Ялен уверенно вскинула голову, косички разлетелись по спине. — И все же… Ты считаешь, я хороша?

— Очень.

—Тогда идем! — она схватила его за руку. Йири последовал за ней.

В укромном уголке чужого сада росли огромные бархатистые розы. Их запах был слишком сладким, от него скоро начинала болеть голова — однако цветы были невероятно красивы. Они сплетались стеблями и старались прижаться друг к другу и одновременно уколоть друг друга больнее.

Тонкими, гибкими, словно змеи, руками танцовщица обхватила его за шею. Ее волосы пахли цветами — садовыми, пышными. На сей раз он отстранился не сразу…

— Безумная. Нас обоих убьют, если узнают.

Ялен рассмеялась беспечно:

— Ты этого боишься?

Он ответил не сразу:

— Нет. Но ты… почему?

— Лучше уйти молодой. Я хороша, но долго ли это продлится? Десять, от силы двадцать лет. А потом? Умирать на улице? Стать женой бедняка? Я всего лишь танцовщица. Ради нас иногда умирают знатные люди, в старину, говорят, из-за одной девушки началась война между тремя высокими родами — но что потом? Той девушке повезло — она умерла в расцвете своей красоты, и ее могилу до сих пор показывают приезжим. Но упаси Сущий дожить до старости… Поклонники превратятся в гонителей, вместо восторга ты будешь вызывать отвращение.

— Так что же, стремиться навстречу смерти?

— Удача любит отчаянных, — беспечно сказала Ялен. — Ты что, не знаешь, сколько людей Алого квартала, начав стареть, добровольно уходят из жизни?

— И здесь, в Аэси?

— Разве есть разница? — она дернула плечиком. — Здесь живут красивейшие и искуснейшие. Но сюда привозят и привозят новичков, они сменяют прежних.

— Как можно обрывать собственную жизнь? Только в особых случаях…

— Ты знаешь, кто мы? Цветы, которым Сущий повелел цвести и радовать глаз. Мы — и есть этот особый случай.

— Но зачем тебе я? Я — никто.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — Ялен недовольно сдвинула брови. — Ты нравишься мне. Разве этого недостаточно, чтобы вместе провести время?

— Не знаю. — Он поднял голову, прислушался. В кустах мелодично посвистывала пеночка, как бы подтверждая, что, кроме Ялен и Йири, в этом уголке сада никого нет.


«Вам известно про них?» - "Да. Пусть, - она улыбается.Я позволю ему. Он хороший мальчик, но немного странный. Ялен научит его жизни. Просто присматривай за ними. А то попадет в беду. Яленмаленькая змейка, сумеет вывернуться, оннет".

Ялен нравилась роль учителя. А он слушал — и слушался. Если бы еще и смотрел на нее с безоглядным обожанием — но этого Ялен хватало и от других. Их отношения были такими необычным и тешили ее тщеславие.

В Саду Нэннэ не приходилось сидеть просто так. Люди хозяйки занялись Йири вплотную. А он покорно исполнял все, но мыслями был не здесь.

Дни быстро летели.


Теперь он знал многих в Квартале, но сдружился — не считая Ялен, — пожалуй, только с двумя. Брат и сестра, юные музыканты. Девушка играла на тан и ахи, юноша — на тоо и маленьких барабанчиках. Это был превосходный дуэт. Они изучили, почитай, все мелодии Тайё-Хээт, и мелодии сууру, и даже варварские напевы. Ялен частенько болтала с этой парой, а Йири больше нравилось слушать их игру.

— А ты умеешь петь? — спросила девушка однажды.

Тот покачал головой.

— Совсем не так, как здесь.

— А как?

— Для себя или для малышей. А тут все красиво, но для многих сразу.

— А как же песни любви? Они тоже поются не для толпы.

— Да. Только… я и здесь не слышу таких.

— Они есть, — девушка закрутила на палец кончик косы. Показала в улыбке ровные зубы. Ялен ревниво нахмурилась.

— Есть, — согласился Йири. — Но для тех, кому они предназначены, разве не так?

— У тебя свой путь, — рассмеялась девушка. — Тебе, может, и не надо.

— Ты лучше играй, — тихо попросил он.


— И зачем она тебе сдалась? — поджав алую губку, говорила Ялен. — Ей, кстати, зимой будет семнадцать.

— И что же?

— А у нее даже покровителя нет.

— Зато у тебя — много, — обронил он. И повторил: — И что же?

— Да ну тебя, — надулась Ялен — то ли в шутку, то ли всерьез.


Да, он мог пользоваться некоторой свободой. Но предпочитал оставаться в Саду. Учителя нарадоваться на него не могли, Йири же порой уставал очень сильно, и Нэннэ — правдами и неправдами, а то и просто приказом — отсылала его на улицу. С тех пор, как появилась Ялен, никто лучше нее не справлялся с этой задачей. Она уводила его на берег Аянэ, и даже довольно близко к Каналу, показывая сияющие крыши над верхушками серебристо-зеленых ив.

— Островок, — с благоговением говорила она. — Там живет Благословенный.

В Алом квартале Аэси редко появлялись чужаки из других земель, не считая редкость для тхай — полукровок, отданных родителями сюда или попавших в Квартал иначе, однако Йири видел и шаваров, и сууру-лэ, и даже проезжавшее через соседний с Кварталом мост посольство каких-то северян. Ялен смотрела на пышную процессию и жмурилась, как довольная кошка. А Йири внезапно отвернулся от всадников. Ялен тронула его за локоть:

— Скучно? Да, далеко, плохо видно.

Позже он видел двух чужеземцев с далекого Полуострова, у них были мощные торсы, огромные руки и бороды в мелких черных колечках. Эти люди носили крупные золотые серьги — украшения, не принятые у тхай. Вели себя с самоуверенной надменностью варваров. Чужаки не понравились Йири, они выглядели как настоящие дикие быки, а их пышные бороды показались ужасным уродством.

— Если бы мне приказали пойти в дом к такому, я лучше умер бы, — невольно вырвалось у него. Ялен рассмеялась.

— Они никому не нравятся. А считают себя неотразимыми.

Она хитро прищурилась:

— А ты… Ну, попал бы к такому. Пил бы траву киура — тогда все равно, чьи приказы исполнять. Так многие делают.

— И ты?

— Еще чего! — Она вскинула головку. — Я сама себе хозяйка. А тебе, может, и придется. Тогда осторожнее — в самом деле можешь и умереть, если часто использовать это зелье.


Как-то раз шли мимо моста. Ялен смешно и злобно зашипела.

— Ты что?

— А ты разве не с гор? Или у меня плохо получилось?

— Рысь? — неуверенно спросил он.

— Ээ… нет. Хасса. Они охраняют сокровищницы Островка. Ты видел этих тварей?

— Ни разу.

— Я видела одну, в клетке. Длинная, серая… Бывают еще и золотые. Лапы страшные, когти — во… — она широко развела руками. — Говорят, эти звери чуют вора аж за четверть ани. Лишь те, кто их кормит, могут их гладить, и то не все.

— Я знаю, какие шрамы оставляет рысь.

— Эти больше… Рррр! С ними тяжело справиться. У Солнечного их шесть, — прибавила она с видом всезнайки.

— Вряд ли он сам касается их, — Йири взглянул поверх головы Ялен, словно надеялся увидеть подтверждение своим словам.


В этот раз она прибежала возбужденная.

— Там… одна женщина убила другую.

Отдышавшись, она рассказала. Голос журчал.

— Сумела найти, хотя та и пряталась, — медленно и с видимым наслаждением говорила Ялен. — Она встретила ее утром, когда в переулке у пристани никого не было. Сходи, посмотри — там и сейчас кровь.

— Что у них произошло? — нехотя спросил он. Знал: не спросишь — надуется.

— Подруги… Потом одна оставила другую нищей и без покровителя, а сама сбежала с кем-то из его слуг.

— А тот, с кем она убежала?

— Не знаю, — дернула плечиком Ялен. — Если господин не пожелал его искать, значит, это был никчемный человек, не стоящий даже гнева.


Они укрывались от света в естественном шалашике из ветвей жимолости, и руки их тоже сплетались.

— Ты еще не знаешь, куда тебя отдадут?

— Нет. Может, оставят здесь?

— Ооо… Глупо. Даже если не выгонят, будешь всю жизнь под началом старухи. А умрет она — кто-нибудь ее заменит. Разве что свой Сад откроешь… но ты вряд ли способен на это.

Она призадумалась.

— Я могу кое-что сделать для тебя. Я знаю разных людей. И… они ценят меня. Может быть, уйдешь отсюда в хорошее место. И даже больше, если тебе повезет.

— Мне все равно.

— Дурачок, — она рассмеялась. — Никогда не надо отказываться от того, что само идет в руки. Иначе упустишь многое…

— Может быть.

— И все же я сделаю это для тебя… хоть ты и странный. Другой бы упрашивал… ты будешь никем, если не научишься жизни.

— Жизнь разная.

— Нет, она одинакова, — Ялен качнула головой. — Поверь мне, я знаю. Я выросла в Алом квартале. И моя мать…


Ялен высоко ценили даже знатные господа, чем она пользовалась с естественностью котенка. Но она вовсе не была безобидным зверьком — хитрая и во многом жестокая для своих пятнадцати лет. Она получала богатые подарки, одни тут же продавала, а другие копила с упорством и жадностью горной острозубки. Однако она всегда возвращалась к Йири и многие драгоценные вещицы щедро дарила ему. Ему они были глубоко безразличны, однако спорить с Ялен стал бы не каждый. Йири не спорил. Он вообще никогда никому не перечил. Если Ялен нравилось вытаскивать его то на одно, то на другое зрелище, когда это позволяла Нэннэ, — он просто принимал все как должное. Многих удивляло упрямое желание Ялен держать при себе мальчишку, который не мог дать ей ничего и, по совести, хоть и подчинялся ее прихотям, вовсе не был так уж восхищен ею.

А лето в Алом квартале казалось особенно жарким. От зноя немного спасал холодный кисловатый сок, разбавленный водой, и ледяные отвары трав с мятным привкусом. На всех углах продавались сладкие стручки, облитые чем-то розовым и тягучим, спелые плоды и леденцы со вкусом плодов — желтые и зеленые.

Йири привык к постоянному шуму, к разноцветным фонарикам, которые переполняли сады и улочки по ночам, к музыке и улыбкам, за которыми часто пряталась страсть — ненависть или любовь, без разницы, тем более что часто одно переходило в другое.

* * *

Тот человек был весьма высокого рода, причем отличался отменно вежливым обращением даже с ничтожнейшими из слуг. Когда он изъявил желание забрать Йири в свой дом, Нэннэ ощутила радость и облегчение. Ее ученик получил должную огранку, и пора было ему начать новую жизнь. Бывшая красавица по-своему привязалась к мальчишке и была рада пристроить его в хорошее место. Когда Нэннэ сказала, что он должен оставить Сад, он принял это без возражений — как должно, и без улыбки. Не обрадовался, но вроде и не огорчился. На колено опустился, голову послушно склонил — а лицо медленно теряло краски. Нэннэ что-то заметила — но ей было не до того. Отпустила мальчишку. Йири вышел в коридор — и там остался, не двигаясь больше. Прислонился к стене и замер, глядя в одну точку. Казалось, что он рассматривает узор над аркой, ведущей в крытую галерею. Нэннэ вышла следом за ним и увидела на его лице маску неживого спокойствия — того безумного ужаса, который превращает человека в лед — и бесполезно пытаться добиться чего-то. Человек будет не в силах сдвинуться с места — и скоро умрет, сердце не выдержит. Или, напротив, помчится, сломя голову, пытаясь спастись от стоящих перед глазами картин — и может свернуть себе шею или разбить голову, не способный понять, куда он бежит.

Нэннэ и не подозревала, что больше полугода назад, когда Отори хотел оставить Йири в гостинице, он видел мальчишку таким. Но обо всем остальном она знала — уж она-то умела выведывать все о человеке, в том числе и у него самого. И поняла, что Йири не видит ее сейчас, что он снова там, в прошлом. И нужно быть осторожной, если она хочет не дать ему умереть.

Пришлось приказать отнести Йири в комнату, говорить с ним не переставая, лишь бы он слышал доброжелательный голос, и отпаивать горячими настоями, — а он, когда немного пришел в себя, был совершенно растерян, и не мог объяснить, что произошло.

— Он так пугает тебя? или ты чувствуешь отвращение? — допытывалась Нэннэ.

— Нет…

— Тогда в чем дело? Тебе неслыханно повезло.

— Да…

— Тогда почему ты чуть не грохнулся в обморок?

— Не знаю…

В какой-то миг женщине показалось, что Йири сейчас уткнется лицом в ее широкий рукав и сам наконец заговорит о больном, а то и заплачет. Ее воспитанники ничего в душе не держали.

Нет.

Он готов был исполнить распоряжение Нэннэ и покинуть Сад, — но, глядя на лицо Йири, она поняла, что это будет не самым разумным. Не в себе тот будет еще долго… Нэннэ не оставалось ничего другого, как сказать высокородному гостю, что Йири поранился и в ближайшее время ни к чему пригоден, даже не сможет выйти из дома.

— Неумное ты существо, упустил такую… — больше она ничего не сказала. Она была сильно раздражена. Однако ей и в голову не пришло вышвырнуть Йири прочь. Несмотря на замкнутость, он был в Алом квартале достаточно заметной штучкой — милая птаха, не умеющая наживать врагов; многие отзывались о нем одобрительно. Так что спешить было некуда — а если хлопот с ним будет больше, чем пользы — что ж… пусть отправляется хоть в Нижний дом, ей все равно. Со своими подопечными Нэннэ обращалась хорошо, однако случалось и наказывать, в чем Йири уже успел убедиться, выпустив птиц. Однако в этот раз она Йири не тронула.

В молодости она многое повидала, была даже любимицей знатного человека — благодаря ему сумела подняться до нынешнего положения. Ей в общем везло, однако она прекрасно знала, какой след в душе оставляют страх и боль. Хоть она и не выделяла Йири, относилась к нему внешне прохладнее, чем ко многим, ему было позволено едва ли не больше, чем всем остальным, вместе взятым. Нэннэ хотела побыстрее вылечить мальчишку. И ее не раз ставило в тупик, что он думает иначе, нежели обитатели Алых кварталов. Тут она была бессильна.

* * *

На него указала Ялен. Уж какими хитростями эта ящерица добилась своего, Йири было неведомо. Не по его просьбе она делала это, и даже не по его желанию. Просто рассчитывала на будущую оплату долга маленькая грациозная хищница.

А ему было все равно.

Тонкий, длинноногий, гибкий; еле заметная ломкость движений — единственный недостаток подростка — не столько недостаток, сколько интересное отличие от привычного канона сэ-эттэн, холодноватое, словно запах полынного стебля.

«Может быть».

Нэннэ даже рта не посмела раскрыть, когда ей приказали отдать именно этого. В маленькой комнатке, склонившись к нему, она шептала последние наставления, умоляла не беспокоиться, держаться, как подобает, — с нее же голову снимут, если мальчишка вновь выкинет фокус вроде недавнего.

«Я не могу отказаться отдать тебя и на сей раз — моя репутация безупречна, и я хочу, чтобы так и оставалось. Я никогда не просила своих воспитанников — я была в них уверена. Но ты… может быть, ты — мое наказание…»

Йири слушал, прижав пальцы к губам. Одежда Нэннэ шелестела, и шелестел голос, все еще доброжелательно-властный, но вместе с тем испуганный — страх пронизывал речь, как прожилки камень. Это было неправильно, тяжело, и он только согласно кивал, желая, чтобы кончилось все поскорее — и знал, что все только начинается.

Ялен ошиблась. Теперь он не смог бы с ней расплатиться…

Его «метку» вновь сочли счастливым знаком. Привезли в окрестности Островка — через мост, в ивовою рощу, где располагалось несколько небольших павильонов. Там он провел три дня. Он не способен был думать ни о чем, чувствовать что-то, — все словно плавал в тумане. Может быть, поэтому не совершил ни единой ошибки.

Было страшно. Не меньше, чем два предыдущих раза, — но он понимал, как высоко его поставили, и, вероятно, поэтому мог справляться с собой. Но от этого было не легче — он знал, что не должен ни одним взмахом ресниц выдать свое состояние. Это был беспричинный страх, острый, как боль от резаной раны — но все уже было решено. Конечно, если бы он сейчас сказал «нет», его бы не взяли ТУДА… вероятно, и наказание было бы серьезным. Но он уже не умел противоречить.

А потом он, одетый в светло-лиловое, ехал в закрытых носилках с темно-синими и золотыми птицами на занавеске. Ехал, крепко сжав пальцы — они дрожали. Йири казалось, что его дрожь чувствуют и носильщики. Хуже этого беспричинного страха была мысль о том, что он не сдержится, не сумеет скрыть то, что с ним происходит. Он беззвучно шептал забавные песенки, слышанные в Алом Квартале, и прекращал лишь тогда, когда понимал — еще миг, и звук вырвется криком. Он не мог прикусить губу — остался бы след. Нельзя.

Он вышел из носилок в маленьком дворике, обнесенном высокой белой стеной с каменными узорами. Было начало осени, но пышные кусты с острыми серовато-зелеными листьями казались по-весеннему свежими. Цветы по сторонам дорожки походили на бледно-лиловые астры, небольшие, с холодным и сильным ароматом.

Со стороны его движения казались безупречными. Спутники Йири не говорили с ним — он понимал все по направлению взглядов и кивкам головы.

Вошли в павильон, отделанный белым и полосато-коричневым камнем — сардониксом, и направились дальше по галерее, в которой не было нижних окон — стена не доходила до потолка, и свет лился сверху. Йири видел только небо и иногда ветви. Но он не смог бы глазеть по сторонам, даже если бы его окружали невероятные чудеса. Смотрел прямо перед собой.

Потом они оказались в овальном зале, созданном словно из молока — и опала. В зале было две двери, одинаковых, только знаки на них разные. Йири не знал этих знаков.

Там его оставили одного — сопровождающие сразу же скрылись за дверью.

Почти сразу вошел человек в черном — тонкая золотая вышивка украшала его одежду. Йири вздрогнул, увидев его, — лицо было неприветливым, и черный подчеркивал это.

Йири опустился перед ним на колено, коснувшись рукой пола, склонив голову — человек с минуту пронзал его взглядом, потом приподнял пальцем его подбородок, долго вглядывался в глаза. Его словно не интересовало больше ничего, только то, что прячется в глубине глаз. Взгляд человека стал почти злым. Внезапно он приказал «Встань!». Повернулся и бросил через плечо: «Следуй за мной!» — и направился к другой двери.

За ней начинался еще один коридор — бесконечный.

После была еще комната и еще люди. Потом ему велели раздеться и тщательно осмотрели — хоть уже делали это в павильоне, где Йири был перед этим. Тело обтерли ароматными настоями. На волосы тоже брызнули ароматной водой. Дали другую одежду, похожую на ту, в которой он сюда пришел. В конце концов он почувствовал, что ноги его не держат, и едва не упал. Его подхватили, но не остановили свой ритуал. Потом снова повели куда-то…

В маленькой комнатке, где все было цвета темного и светлого меда с вкраплениями бледно-лилового, он остался один. Здесь пахло цветами — но не садовыми, а теми, что растут на горных лугах, — легкий и солнечный запах. Темный полог заменял дверь; что было за ним, он не помнил, хотя только что прошел там. Он вообще ничего не помнил. На низком столике поблескивала какая-то жидкость в темной чашке. Рядом стоял изящный узкогорлый кувшин. На нем не было узора, но те же оттенки меда перетекали друг в друга на его боках. Убрана комната была очень просто, но он уже научился понимать, как дорого стоит подобная простота. Он взял чашку и замер. Потом медленно выпил. Это было что-то прохладное и свежее, как ветерок. Йири осторожно поставил чашку на столик. Он принял то, что предложила судьба. Присел у столика — почувствовал, как закружилась голова. Понял, что очень устал. Слишком многое изменилось за последнее время. Он больше не мог видеть, слышать, чувствовать новое. Тем более что с этого момента он не принадлежал себе даже в малой мере. Он заснул на мягкой кушетке, не раздеваясь, но думая уже ни о чем.


— А мы думали, ты так и не выйдешь, — весело сказал мальчишка, с виду ровесник Йири, с насмешливыми черными глазами, продолговатыми, влажными, словно вишня без кожицы. Он лежал на кушетке, опираясь локтем на плотную маленькую подушку. У него был удивительно мелодичный голос, больше напоминающий музыку, а не речь.

— Тебя все-таки послали сюда, не в Западное крыло? И где ты был раньше?

Йири назвал имя.

— Ах, это… Знаю. Тебе повезло. Ее Сад не слишком хорош, хотя и не плох.

— Сад?

— Ты не в себе, да? — он усмехнулся. — Тот, где розочки цветут! Ну, не стой как котенок на задних лапках, садись, — он небрежно повел рукой. — Ты словно не рад.

— Я не знаю. Что мне нужно делать сейчас?

В ответ раздался дружный смех — в комнате были еще две юные девушки и подросток.

— Какое чудо, — протянула одна. — Хиани, нам будет весело.

Она змейкой скользнула к Йири и прошептала, глядя снизу вверх:

— Ты поймешь все. Здесь самое лучшее место.

Глава 6. ОСТРОВОК

Ни одного доброго слова не сказано о них. Только одна история естьи мало кто ее знает. О человеке, который поздней осенью пришел к ночному костру. Там был другой, похожий на стебель черной осоки. Он позволил путнику согреться и указал дорогу. Полночи они беседовали, а утром уйти вместе. И когда четверо лихих людей преградили им путь, тот, безоружный, легко справился с ними. Глаза его были зелеными.

«Ты и меня убьешь?»спросил человек, поняв, кто шел с ним.

«Нет»,ответил тоти незаметно отстал в дороге. И больше тот путник о нем не слышал.

…Говорят, ииширо сами не разжигают огня. Но их привлекает огонь.

Кто подарил жизнь тому костру, неизвестно.


— Знаешь, тут мало кто остается надолго. Тот, кто правит страной, не хочет видеть одни и те же лица. А иначе никак; слуги — пыль, да и те, кто намного выше…

— А самые высшие — для дел государственных, — тихо откликнулся Йири.

— Да, — усмехнулся Хиани. — Даже не для Малых покоев… Остались только мы с Ланью. Заслужили, значит… Еще одну подарили кому-то — кажется, ее увезли сууру. Совсем небывалое дело… А ты, да и эти двое — новенькие.

— Что нас ждет после? — спросил он, помедлив.

— Остров такой есть — называется Белый. Туда отвезут, а обратно — никак.

— Солнечный милосерден, — добавила вторая девушка. — Сто лет назад нас бы просто убили…

Хиани усмехнулся краешком рта.

— Молчи лучше… Сто лет назад тебя бы сюда не взяли. Тех, кого сюда готовили, выращивали как орхидею из семечка — с колыбели. А теперь — с нас прошлое снято… Мы — лучшие.


Жизнь в Алом квартале бурлила фонтаном — смех, ссоры, постоянные перемены. Яркая, стремительная и жестокая. А тут жизнь словно текла внутри дымчатого опала — ленивая, тягучая, неизменная. Важен был только сегодняшний день, как и для большинства юных, все знали, что недолгое суждено счастье, но не думали о конце, как не верят в будущую смерть в юные годы.

Каждый шаг был предписан; любое действие, любой жест. Даже наедине друг с другом они вели себя согласно канону, который скрадывал их различия.

Сиин из Восточного крыла запрещалось общаться с другими Несущими тень, и слуги у них были свои. Но сплетни и новости все равно доходили.

Одной из двух старожилов была девушка с удивительными сизо-каштановыми волосами — Йири никогда раньше не видел такого холодного цвета: ее пряди, казалось, подернуты инеем. У нее были невероятно большие глаза, влажные, как у лани. Ее и прозвали — Лань. Девушка умела тенью скользить по комнате, шелком переливалась, не поднимала ресниц — но глаза улыбались. Ее руки были гибкими, как трава, шаги невесомее тени. Она выглядела тихой и незаметной, словно шелковая нить, однако была совсем не проста. И остальные в этом походили на нее — кроме Хиани. Все относились друг к другу ласково, каждый прятал свою сущность глубоко внутри. Каждый хотел продержаться подольше. Хотя бы за счет других. Безупречные; не люди — произведения искусства. Тот, кто дольше всех пробыл в восточном крыле, посматривал на Йири с едва заметной усмешкой. Он ни разу не сказал обидного слова — все было ясно и так. Он ждал, когда же Йири споткнется на ровной дороге. Если ему повезет, его пинком вышвырнут прочь. Если не повезет…

Да, канон пронизывал все. И центром, откуда расходились лучи, был человек с мелкими чертами лица и сухим печальным ртом.

В присутствии этого человека было страшно дышать. Если уж высокие советники старались лишний раз не поднимать взгляд, стоя подле него, что говорить о низших?

Так и повелось.

Дни были совсем одинаковы.

Благословенный разве что Хиани с Ланью различал, не других.

Лань и Хиани стояли ближе к лучам светила — остальным перепадали крохи в виде позволения видеть повелителя и прислуживать ему. Другие завидовали этим двоим, но не Йири.

И неудивительно. Другие хоть как-то старались обратить на себя внимание, этот же хотел стать меньше, чем тенью — считал себя недостойным даже просто быть здесь. Его и не замечали.

Хиани смеялся над ним.

Те, что носили черное с золотом и походили на хищных охотничьих птиц, распоряжались, куда идти и что делать. Лиц Йири не разбирал — словно их прикрывала маска, одна на всех.

Стоило бы каждую минуту брать в ладонь, наслаждаться ею — ведь такое не повторяется, а длится недолго. Но ему, напротив, казалось, время стоит на месте.

Постепенно привык.


Скоро он узнал их истории. Хиани еще ребенком отдали за немалую плату родители — он был из Эйя, и скоро попал в столицу. Мать Лани, «подопечная» некоего высокопоставленного лица, ни в чем не нуждалась, но сама избрала для дочери такую судьбу. Девочке и впрямь повезло. Только у одного судьба сложилась иначе — его отец был из доверенных слуг другой важной персоны. Отец серьезно провинился — и поплатился жизнью. Мальчишку пристроили, по мнению господина, неплохо. Что ж… и ему в конце концов повезло.

А жизнь в Восточном крыле была особенная. Им многое позволялось — и много было запретного. Йири никак не мог привыкнуть к новым возможностям и запретам.

Они были игривы, словно котята, и столь же ласковы и бессердечны. Они могли потребовать любую еду, дорогую утварь — менять ее хоть каждый день. Но, как и многие другие сословия, не могли носить другой одежды, кроме установленной традициями. Они не умели говорить «нет» вышестоящим, были счастливы, когда касались их тени — и ни во что не ставили слуг. А слуги их боялись.

Йири плыл по течению — просто делал, что говорят. Для мальчишки из далекой провинции вознесение на вершину оказалось слишком щедрым подарком судьбы — сил не хватало принять этот подарок. Йири не искал друзей, но и в стороне от всех оставаться не мог.

Ему снилась дымка, висящая над Восточным крылом — едва уловимая, нежная — как улыбка оборотня из страшных рассказов.

Порою к ним заходил кот. Белоснежный, с длинной блестящей шерстью. Кошек было мало на Островке. Их любили, но предпочитали рассматривать как произведения искусства. Котята были редкостью. Кот разгуливал по всему крылу. У него был надменный взгляд и привычка избегать слишком назойливых рук. Больше всего он благоволил к Хиани. Мог часами сидеть у него на коленях. Пронзительно-зеленые глаза кота порою становились непереносимо умны. С котом разговаривали, шутя называли его высокими званиями и расспрашивали о жизни на Островке. Кот важно щурил глаза.

И другие забавы придумывали….

— Расскажи о себе!

Молодым зверькам было скучно. Малейшая новость становилась событием. Нарушать запреты, покидая отведенные им места, сиин Восточного крыла даже не приходило в голову. Они рассказывали о своей прежней жизни столь откровенно, что это удивляло Йири даже после Алого квартала. Но сам он молчал. И сейчас они нацелились на него, полные стремления выведать все. Их напору трудно было противостоять.

— Расскажи!

— Ну, чего ты молчишь?

— А может, мы недостойны?

Смеющиеся глаза — и руки, тянущиеся к нему, словно к раненой птице, подпрыгивающей на дорожке. Он почувствовал, как перехватило горло — незримой петлей. С самого приезда сюда мягкое, ненавязчивое чувство страха не оставляло — и Йири перестал его замечать. А теперь снова почувствовал знакомый холод — но уже знал, что это такое.

— Нет! — его крик неуместным был. Неправильным. Йири сорвался с места и скрылся за пологом в своей комнатке.

Подростки переглянулись. Они не поняли. Одна девушка встала и направилась следом. Вошла — он не услышал. Села на циновку возле него, неподвижно лежащего на постели лицом вниз.

— С тобой в прошлом случилось что-то страшное?

Тонкая рука нежно погладила черные волосы.

— Но ведь это уже позади, правда? Неужели ты не счастлив?

Он не отвечал.

— Ну, мы же не причиним тебе зла?

Молчание. Девушка не могла знать, что он едва ее слышит. Но мало-помалу ласковые касания вернули его к реальности.

— Спасибо.

Зашелестел занавес. Девушка подняла глаза.

— Теперь моя очередь. Ты уже час тут с ним, пора дать возможность другим развлечься.

Девушка бросила сердитый взгляд на Хиани и вышла, демонстративно не отвечая. Хиани уютно устроился на лежанке Йири.

— Давай рассуждать. Ты говорил, что ты северянин. К нам ты попал через Сад старухи Нэннэ. Ты точно родился не в Алом квартале на севере, даже не пытайся врать. Тебя туда привезли, и не младенцем — маленьких обучают движениям; ты двигаешься хорошо, но не так. Думаю, не меньше десяти лет тебе было… а то и двенадцати… Интересно, из какой ты семьи?

— Не надо.

— Счастливым ты не выглядишь даже тут, не знаю, чего уж тебе не хватает. Значит, ты попал в Сад против воли. Такое, наверное, бывает — хотя с какой радости ты там оставался тогда? Или так стерегли, что не сбежать даже?

— Зачем тебе это? — голос Йири стал уже умоляющим, но определенно живым.

— Ты тут уже две недели, а мы ничего про тебя не знаем. Непорядок. От нас-то чего скрывать? Здесь ты никого ничем не удивишь, даже если достанешь и покажешь собственное сердце, а вот молчание тебе друзей не прибавит. Ты уже связан с нами, не так ли? А расплачиваться не желаешь?

Йири вскочил, словно Хиани внезапно стал ядовитой ящерицей. А тот невозмутимо продолжал.

— Какое ты нежное существо! Мы тоже не всегда грелись на солнце… теперь — да, Теперь мы выше всех, себе подобных. А ты хочешь стоять выше нас? — он усмехнулся краешком рта. — Не выйдет. Ты — совершенно такой же.

— Мне… Я не могу об этом. Просто… я не могу дышать тогда…

Хиани потянул его за руку, усадил рядом с собой. Всмотрелся, словно в диковинную гусеницу, прикидывая, что за бабочку она породит со временем и стоит ли брать ее в руки.

— Хочешь, спроси меня о чем угодно. Только не о повелителе. О чем угодно — даже о том, о чем я никогда не рассказывал.

Йири недоверчиво покачал головой.

— Тебе будет приятно отвечать? Я не понимаю.

— Значит, душу ты раскрывать не хочешь?

— Но искренность… бывает при любви.

— Или при ненависти.

— А здесь что? Одно или другое?

— Здесь просто иначе нельзя. Странно, что ты не понял.

— Но при этом — каждый сам за себя?

— Тоже иначе нельзя, — у Хиани вновь дрогнул уголок рта. — Те, за дверью, уже готовы от тебя отступиться. Я — нет. Я всегда получаю ответы.


Ему казалось, что время стоит на месте, но, когда это произошло, жизнь словно понеслась галопом — и снова застыла. Тот мальчишка был новичком и поначалу ничем не отличался от остальных. Но оказался не в меру болтливым. Когда он вернулся, после того, как впервые покинув Крыло, наговорил много лишнего — взахлеб, радостно. Хиани тогда необычно для себя резко поднялся и от души съездил ему по уху. Потом без слов вернулся на место.

Мальчишка молчал весь вечер. Никто не обращал на него внимания. Но через несколько часов его забрали. Любому было понятно, что больше его не увидят.

— Они слышат все, что бы мы ни говорили? — потрясенно спросила самая новенькая. Её звали Соэн.

— Не все. Но многое, — небрежно и мягко сказал Хиани.

— Но мы…

— Нам и так позволено немало. И еще кое на что смотрят сквозь пальцы — тут уж как повезет. Но есть вещи, которые строго-настрого запрещены.

—Ты не предупреждаешь новичков, — негромко проговорил Йири.

— Выживут те, кто умнее, — усмехнулся Хиани. — Может быть, ты?

— А что будет с ним?

— С кем? — он лениво потянулся. — Завтра будет дождь.

Никто из них в этот день и ночь не покидал Восточного крыла.

Хиани был веселее остальных.

Ночью Йири пришел к нему. Тот не спал.

— Почему?

— Не задавай слишком много вопросов. Ты создан для жизни здесь. Многие — нет, хоть и взяты из лучших. И хватит об этом. Не то мы окажемся там же.

— Почему ты думаешь, что я подхожу для того, чтобы быть здесь? — совсем тихо спросил Йири.

Тот рассмеялся беззвучно.

— А ты сам подумай. Конечно, ты многого не знаешь… но ты осторожен и учишься быстро. Мне жаль будет расстаться с тобой. Я думал, ты уйдешь раньше.

— А ты? Ты-то на что надеешься? Тебе не подняться выше.

— Я знаю. Меня щедро одарила судьба. И, если мне представится возможность… я не останусь внизу.

Хиани резко притянул Йири к себе, заговорил едва слышно:

— Я помню, ты не из Алого квартала. Мне все равно, кто ты, но ты не умеешь… У меня нет оружия, но я смогу достать его, если нужно. Я научу тебя, куда надо ударить, чтобы уйти очень быстро. Мы учимся этому с детства, а ты… Но ты сможешь.

Спрашивать, почему Хиани вдруг начал проявлять такую заботу о нем, Йири не стал. Хиани мог и передумать. Хотя… Йири все еще не мог привыкнуть к тому, как в Алых кварталах относятся к собственной жизни. Если бы он мог думать так тогда, в предгорье Эйсен, он давно был бы мертв. Но он отучился жалеть о чем бы то ни было.


Отведенный им маленький сад казался кусочком сказочного леса. Небольшой пруд, ручеек с выложенным золотистыми камешками руслом, похожий на ракушку в гроте фонтанчик… Несколько изваяний из зеленовато-белого камня — его названия Йири не знал. Кусты снежноягодника и чего-то похожего, но с золотистыми плодами. Белая стена, сверху украшенная изящной резьбой — невысока, но вдоль нее — колючий кустарник. Не заберешься… Да и не пытался никто — нужно быть совсем без ума, чтобы по собственной воле пытаться уйти отсюда или хотя бы нарушить запрет.

* * *

Выглядела она маленькой девочкой, и, по чести сказать, хоть красива была, вроде цветка сливы, но слишком прозрачной какой-то, наивной до крайности и полушепотом говорила даже с такими же Несущими тень. Черные волосы единственная из девушек Восточного крыла заплетала в косы, ее кожа имела явственный красноватый оттенок — с Юга она была, полукровка. Испуганная увиденным в первый же день, она тенью пристроилась к Йири — видно, он ей показался родной душой. А тот, хоть и не стремился беседовать с ней, за девушкой приглядывал — и над ней шутить не решались.

— Хороша парочка, — фыркал Хиани, — южанка и северянин. Там, на Юге, Краснорукие до сих пор себя татуировками украшают. И ладони красят в ярко-рыжий цвет. Странно, что эта чистенькая…

— Я не из Красноруких, — застенчиво говорила та. — У меня только бабушка из них была… А другая — шаварка…

Вечерами она долго рассказывала Йири про свою, в сущности, крайне бедную событиями жизнь. Он не говорил ничего и вообще едва слушал. Однако и не прогонял — ни взглядом, ни жестом. А три дня спустя ее отправили вниз, в Западное крыло — Благословенный едва взглянул на нее и счел, что она слишком похожа на девушек Шавы. Мало кто из жителей Тайё-Хээт хотел видеть чужеземцев в своих домах.

— Правильно, тут она, как лопух в розах, — смеялся Хиани.

— А ведь у нее есть будущее, а у нас — нет, — заметила одна из девушек.

— Зато настоящее у нас такое, что им разве приснится. Золотое яйцо… лучше прожить год здесь и умереть, чем пять там и выйти оттуда служанкой в чьем-нибудь доме…


"— Ты любишь звезды? Смотри, Рысь сейчас прыгнет… А вон Змея… Крылатая Змея. Спишь? Когда-то мне казалосья слышу их голоса. Странно ведьсозвездия приходят на землю, и звезды приходятно это совсем разные существа, словно отдельные друг от друга. Послушай… Когда-то… они рассказывали мне сказки…"

Он места себе не находил, все думал о ней. Соэн, как и сам Йири, была дитя далеких селений, ветер полей еще помнил о ее волосах. Как она там? Она почти не плакала, уходя. Тоже считала, что Золотая птица стряхнула ее со своего крыла.

Он и не подозревал, что может быть так настойчив. Нашел среди слуг одного, кому смог доверить записку. В ней просил — в поздний час, когда звезда Око будет над самой высокой крышей, прийти к стене сада Западного крыла. Со слов слуги Йири знал, как расположены стены. И знал, что Соэн, полевая птичка, исхитрится и найдет способ остаться одной.

«Недоумок, — шептали стены. — Оба погибнете, если хоть что-то пойдет не так. И тот, кто отнес записку, пострадает тоже. Может, Соэн умнее тебя и не придет вовсе?»

Йири обратился к Иями, глядя на зелено-голубую звезду. Страшно было. Но он уже знал нравы Дворца Лепестков и натуру Соэн, чтобы не сомневаться — она чувствует себя одинокой. А что такое одиночество, он знал тоже.

Как он ухитрился просочиться сквозь кустарник, не разорвав одежду в клочья, он не помнил и сам. Перелезть через стену было не сложно. Легкую темную фигурку никто не заметил.

По ту сторону никого не было; он ухитрился прорваться сквозь такой же кустарник и добежать до увитой плющом беседки. Тут можно было вздохнуть. Расстояние оказалось больше, чем он предполагал, но в конце концов он добрался до живой изгороди, за которой должна была ждать Соэн.

Как он ухитрился просочиться сквозь кустарник, не разорвав одежду в клочья, он не помнил и сам. Перелезть через стену было легко для него, вспрыгивавшего на бегущую лошадь, забиравшегося на любые деревья в родном лесу. Руки еще были сильны. Легкую темную фигурку никто не заметил.

По ту сторону стены никого не было; он ухитрился преодолеть такой же кустарник и добежать до увитой плющом беседки. Тут можно было вздохнуть. Расстояние оказалось больше, чем он представлял, но он добрался до живой изгороди, за которой должна была ждать Соэн.

— Эй! — позвал он шепотом, почти безнадежно.

— Йири? — откликнулся голос.

— Не называй… нельзя… как ты? — ему почудились голоса. Но он заставил себя остаться на месте. Лучше замереть, пока не пройдет опасность; если бежать, можно попасться — к тому же все будет напрасно.

— Я… — кажется, она плакала.

— Что ты, не надо, — он очень боялся, что она не сдержится и разрыдается в голос. Но не хотел уходить.

— Расскажи…

Она шептала все свои обиды, кажется, забыв, что она не одна, что не самой себе она открывает душу. Он слушал.

— Не надо, не плачь… Ты не упала с крыла — просто жизнь идет, как должна идти. Может быть, тебя ведут к счастью…

Она сбивчиво шептала еще — и он разобрал самое важное.

— Я понял тебя… Прости. Больше здесь нельзя оставаться. Если сможешь — не выдавай нас.

Он хотел бы взять ее за руку, но мешали кусты.

— Прощай… Я не смогу прийти больше.

— Эшара… — кажется, она прикусила кончик косы, чтобы не заплакать.

Он черным мотыльком полетел обратно, едва не натолкнувшись на стражу.

Руки были исцарапаны до самых плеч, одежда местами порвана.

Пришлось опрокинуть лампу, чтобы одежда загорелась. Отговорился случайностью… А руки скрыли рукава лаа-ни. Только бы его не позвали сегодня… Он знал, за чем послать слуг, чтобы составить целебную мазь. Но это все утром…

Он упал на лежанку — и долго не мог заснуть. Потом провалился в ядовитый туман.

Проснулся от прикосновения. Рядом сидел Хиани и смотрел на него; потом снова провел пальцем по свежей царапине. Усмехнулся. Заметив, как Йири прикусил губу, улыбнулся ласково — и выскользнул прочь. Только полог слегка колыхнулся.

В этот день Йири никуда не позвали. Он жадно вглядывался в лица слуг: будь серьезные новости из Западного крыла, он бы понял. Если бы заметили одну Соэн ночью в той части сада, она была бы наказана не очень серьезно. Но если бы услышали разговор, из нее бы вытрясли имя. Она не казалась сильной, южная девочка. Но даже если бы она промолчала, узнав, что ее обвиняют, он бы сам рассказал все. Потому что виновным считал себя.

А Хиани следил за ним своими черными продолговатыми глазами, и в них было знание.

Йири пришел к нему под утро, когда не было опасности невольно поведать что-то посторонним ушам. Тот, как обычно, был ласков, словно дворцовый кот, и столь же непроницаем. Кутался в теплое покрывало — он не терпел холода.

Йири долго смотрел на сидящего рядом, а после неторопливо и сухо рассказал все. Про стену, письмо, — все, кроме того, как там живется Соэн. Этого Восточному крылу знать не надо.

— А ты смелый, — усмехнулся Хиани. — Совсем ничего не боишься?

— Ты выдашь меня?

Тот скорчил забавную рожицу.

— На что тебе Соэн? Не так уж она красива.

— Мне ее жаль.

— Ты еще умеешь жалеть? — это был не вопрос, удивление. — Да… Я сразу понял, что в тебе есть нечто… занятное.

— Ты меня выдашь, — говорит он почти спокойно. — Но сначала тебе хочется поиграть вволю. Я не мышь, Хиани. А ты не кот. И не ласка. Мы люди…

— Что-то хочешь мне предложить за молчание?

— Жизни не покупают.

Хиани рассмеялся.

— Неужто? Хорошо… посмотрим.

И аккуратно оторвал один лепесток у стоящей в вазе хризантемы.


Йири решился. Какая безумная звезда стояла над ним в тот день?

— Вы позволите мне говорить?

Солнечный прекрасно владеет своим лицом, но сейчас на нем читается удивление — подала голос ваза или занавеска? Так не бывает.

— Говори.

— Я сделал то, чего делать нельзя… — смотрит отчаянно — настолько испуган, что взгляд кажется вызовом. — Эта девушка была в Восточном крыле только три дня. Она не выходила оттуда. Вашим приказом ее спустили вниз. Ее имя Соэн.

— И что же?

— Мы… успели сдружиться, и я нашел способ увидеться с ней.

Лицо Благословенного не меняется.

— Продолжай, — того не интересуют детали.

Становится очень холодно. Но он говорит не останавливаясь — если прервется, больше не сможет. Не хватит духу.

— Ей плохо там. Над ней… издеваются. Говорят, что она упала, не взлетев.

— И что же? Позволить ей уйти?

— На остров Белый?! Нет, — вырывается у него. — Но неужели… никто… не заслужил такого подарка — девушку из Западного крыла?

— О чем вы говорили? Уж не назвала ли она имя того, к кому желает попасть?

Голос ровный, почти приветливый. А Йири уже почувствовал — все, что он сделал и сказал, страшная ошибка. Такого тут не прощают. Он почти и не пытается оправдаться. Голова опущена, вздрагивают туго переплетенные пальцы.

— И я, и она… знаем, о чем у нас нет права говорить.

— В этом я не уверен. Как и в чьем-то праве здесь находиться.

Йири закрывает глаза, понимая, что просить уже и не о чем, и бесполезно. Да и сил больше нет.

— Тебя научили покорности, — слышит он голос Благословенного, сухой и холодный. — Но не научили знать свое место. Вы оба останетесь, где были. Но больше ни слова о чем-то подобном.


Он возвращается — слышно, как падает на лежанку. Одно короткое, глухое рыдание. Хиани — пасмурней осеннего дня. В первый раз он не решается подойти.

Их и вправду не тронули. Однако наказаны были неуследившие. Некоторые знали — что-то произошло. Только подробности остались никому не известны. Да и не посмели бы сплетничать.

Но обитателям Восточного крыла рассказали. Йири узнал, сколько человек и как именно заплатили за его безумный поступок.

— Я знаю, она не была тебе дорога. Почему ты решился на это? — только раз спросил Хиани.

— Это мое дело, — в первый раз Йири ответил ему так холодно и спокойно, почти как Благословенный. И после несколько дней молчал.


— Если достиг вершины, нет смысла цепляться за нее. Достаточно знать, что ты — лучший. И исчезнуть.

— Почему?

— Чтобы остаться лучшим.

Йири серьезно смотрел на него.

— Ты правда так думаешь? Но ведь это значит — один, или не иметь никого рядом?

— А никого по-настоящему близкого и не будет. Лучшими восхищаются, их ценят, хотят держать при себе или, напротив, стоять возле них. И всё.

— Это неправильно. Но тебе проще жить… а кому умирать проще — не знаю.

Нечасто они так разговаривали. Каждый раз Йири казалось, что он начинает понимать, каков Хиани на самом деле. Потом это ощущение уходило, а Хиани становился почти врагом. Медлительным, текучим, ленивым — с беспощадно острым языком. Он был единственным, кто порой говорил неожиданное.

Йири знал, что летом комнаты украшали огромными алыми маками. Надевали безрукавки — тэй, шелковые штаны и лаа-ни , как и в доме Отори, и в Саду Нэннэ. и не было различия в покрое, словно все Несущие тень одного пола. Одежды были различных оттенков меда, почти без вышивок — тонкие плети растений и змейки ползли по горловине. Зато ткань стоила больше, чем все одежды господина Отори.

Порою Йири казалось, что жить в крестьянской лачуге он бы теперь не смог. Ему давно не приходилось мерзнуть. Он привык, что вода будет горячей, как только он пожелает. О пище и говорить не стоило — ее было вдоволь, причем лучшей, чем он когда-либо представлял, рассказывая сестренкам о сказочных пиршествах фей в золотых дворцах. В конце концов, ему просто было приятно смотреть на вещи, которые его окружали — они были необыкновенно изящны.

А по ночам ему теперь ничего не снилось. Дни были странными — прозрачная паутина и одновременно — вата, мешающая видеть и слышать.

Рисовал иногда — но мысли путались, и линии выходили неправильными. Он сплетал их, словно лозу или нити, не заполняя контуры цветом; цвет растекался по линиям, словно вода.


Он любил ходить в купальню один, хоть это далеко не всегда получалось. Вода успокаивала и нашептывала странные сказки. Нравилось смотреть, как сверкают капельки воды на коже — они казались росой или звездами, живущими своей, чуждой людям жизнью.

Он привык к ароматам Восточного крыла — Благословенный любил легкие цветочные и фруктовые запахи, ненавязчивые и светлые.

Одна из девушек — соседка Йири — обожала запах роз и правдами и неправдами добыла флакончик розового масла; держала его в шкатулке возле кровати.

Йири порой удивлялся, как быстро другие приживаются на новом месте и, оставаясь послушными, умеют брать лишь приносящее радость. Он все еще чувствовал себя здесь чужим.

Свои обязанности исполнял, не думая — они не были трудными; но постоянное напряжение, боязнь ошибиться не отпускали. Кому, когда и куда идти — указывали носившие черное с золотой вышивкой. Больше они не говорили ничего. Все необходимое появлялось словно само собой, слуг встречали редко — с ними зачастую не могли обменяться и парой фраз.

Иногда Йири видел гостей Благословенного — но даже лиц не запоминал. Несущие тень смотрят только на хозяина — но помнят всех. Йири же образцом не был.

Повелитель относился к ним, как к чему-то среднему между слугами, вещами и домашними животными.

Длинными были дни.

Умер старый правитель сууру. Трон унаследовал его сын, избранный отцом среди других сыновей — таковы были традиции сууру-лэ. В связи с этим объявили дополнительный набор в войско — про характер молодого наследника лестного говорили мало. Из Дома Асано на Островке оставался Шену — и отпрыски младших ветвей. Ханари был отправлен следить, как продвигается обучение новобранцев из бедных семей.

Прервался один из родов Тайо, Высоких — сыновей не осталось, одни дочери. А они мало что значили. В остальном тихо пока было в стране и на Островке.

Глава 7. ВЗЛЕТ

Человек сидел, склонившись над столиком, и что-то писал. Кисть порхала над зеленоватым листом, над бумагой для личных заметок.

"Осенняя ночь темна, как звук большой тан, сладка, как запах, умирающих цветов. Кто знает, сколько нечисти бродит во тьме? В такие ночи вся нечисть тянется к жилью, привлеченная светом и жаром огня. И в доме не укрыться от тягучей и хрупкой красоты осени, ее аромата.

И брат мой там, на сырых дорогах, погоняет коня, и ветер смеется над ним.

Когда-то он бросал камешки и ракушки в живую оплетку нашей беседки, стараясь привлечь мое вниманиеа я, старший, был занят разбором очередной книги. А теперь ему уже двадцать. Прощай, беспечное детство и беседы о жизни и красоте с младшими из Дома Асано, Белых Лис.

Меня тревожит, что брат по-прежнему прислушивается к их речам. Всем известно, Асанои впрямь хитрые лисы. Их род неотвратимо погружался в пучину немилости и забвения, но они сумели подняться и прилагают много усилий, чтоб не упасть вновь. И пытаются опрокинуть других. Однако Солнечный, хотя заметно благоволит к этому роду, усиления его не желает. Кажется, его просто занимает эта игра, в которой возле повелителя останется умнейший. Но мы не можем позволить, чтобы это оказались Лисы.

У них немного серьезных сторонников, но те, что есть, достойны внимания.

Двое старших в роду внешне надменны, в душе коварней ужа. Их сыновья тоже не упустят своего. Разве что самый младший, еще не надевавший белую тэйно он не живет в столице, да Томиему всего пятнадцать. Еще неясно, что из него получится. Когда-то он хвостиком бегал за моим братишкой. Теперь при встречах подчеркнуто вежлив и смотрит косо.

Брат мой отправился к морю. Он не знает, но истинная цель его путешествиязаронить еще больше нелюбви к Дому Асано в сердце того, кто живет там, второго после нашего повелителя. Ибо, если род Лисов станет по-настоящему сильным, слабыми окажутся многие. И брат мой Кими, с его привычкой слушать всех, станет одной из жертв".

Постучали в окно — то ли ветки, то ли тот самый шутник-маки, который повадился вечерами шалить в саду. То служанку дернет за рукав, то конюху подножку подставит. То напугает резким криком и скрипом, то начнет нашептывать девушкам сомнительные песенки.

Каэси Мийа глянул в сад, усмехнулся. Не видно проказника. Пару раз лишь позволил себя увидеть, и то мельком.

С низкими поклонами появились служанки, завернутые в коконы шелка — за ними следовала Кору. Как странно — их соединили старшие, молодые приходились друг другу дальней родней. И вот каждый обрел в супруге союзника. Хотя Кору по ошибке родилась женщиной — смирения в ней было меньше просяного зернышка. Это раздражало Каэси. Зато Кору была умна.

— Что нового?

— Ничего.

— Ты тратишь время.

— Что я могу? Госпожа Аину не много значит для Солнечного.

— Много… это она считает иначе, — Каэси снисходительно посмотрел на жену. — Если бы кто дал ей совет, как стоит разговаривать с отцом, мог бы получить всю ее силу.

— Ты хочешь, чтобы я?

— Разумеется.

— Она слушает меня вполуха, стоит завести речь о чем-то, кроме ее дам и нарядов. Раньше она такой не была.

— У женщин свои дела. Зачем мужчине в них вникать? Аину должна верить тебе и стать нашим голосом, шепчущим в ухо отца, раз уж нет иного пути.

— А его нет?

— Мы все еще влиятельны при дворе, — с неохотой ответил он. — Но освободившиеся должности занимают родственники и ставленники Лисов. Их уже слишком много, все приходится делать с оглядкой.

— Достаточно подрубить ствол, ветки упадут вместе с ним.

— Ствол может придавить и неосторожного дровосека… Нет. Пока нет. И не так. Тайо могут пойти на убийство отпрысков таких же Домов только в случае крайней нужды. Жаль, нет отца. Дяди — подмога не лучшая. Один слишком осторожен, боится собственной тени, другой тугодум. Сыновья их неплохи, и все же недостаточно хороши. А мой собственный брат… он готов примириться и с Лисами.

— Кими — всего лишь оружие, не воин, — произнесла Кору. — Но оружие великолепное.


Дворцы Островка напоминали лабиринт внутри муравейника — только большинство коридоров, галерей и залов пустовало. Двое встретились, не ожидая того. Обоим было около тридцати, и звезда одного начинала сиять непростительно ярко. Только выскочки могут позволить себе обмен колкостями, только низшие могут проявить грубость. Каэси и Шену были предельно учтивы — они обсудили новости, поговорили о сортах жемчуга, обменялись впечатлениями о новой пьесе известного автора и с вежливыми поклонами расстались. Варвары приняли бы этих двоих за лучших друзей.

* * *

Дом-на-реке


Хали откинулась на невысокую спинку. Волосы дочери Благословенного были распущены, нижнее платье скрывала накидка цвета слоновой кости и с золотым шитьем. В пальцах девушка вертела цветок из полудрагоценных камней — многие девушки делали подобные из обточенных разноцветных шариков. Сидевшая на подушке у ее ног Кайсин пыталась смастерить из разноцветного жемчуга бабочку, но золотая нить путалась, а жемчужины выскальзывали из рук.

— Ах, до чего ты сегодня неловкая, — заметила Хали. — Лучше сыграй мне.

Кайсин послушно потянулась за ахи — она играла пальцами, не используя плектр. Тихий голосок приятно журчал, убаюкивая.

Качнулась занавеска у входа — с поклоном вошла Кору. Хали всегда удивляла ее уверенность — казалось, демоны с воплем убегут с пути главной из внутренних дам.

— Ты сегодня хмурая, Кору. Луна что-то нашептала тебе ночью?

— Ах, госпожа Аину…пустяки, — она раздраженно махнула рукой, качнула головой — височные подвески зазвенели.

— Твой муж? Что, эти девчонки-актрисы сумели слишком увлечь его?

— К этим я давно привыкла. Раскрашенные обезьянки. Уж лучше б мальчишки были — хоть вести себя умеют… — на ее лице появилась гримаска показного равнодушия. — Он завел себе какую-то плясунью…

— Что же тебя раздражает? — удивленно спросила Хали. Кору была единственной, кто разговаривал с ней настолько вольно: Аину сама даровала Кору эту привилегию.

Так говорить мог бы отец, но он держался сухо и холодно.

— Он вот-вот привезет ее на Островок.

— Через неделю увезет обратно. Бывало и такое… У вас же свой дом.

— Ах, эти Белые Лисы рады будут воспользоваться таким легкомыслием Дома Мийа.

— Вот ты о чем, — рассмеялась Аину. — Не бойся. Такая мелочь…

— Вы не помогаете нам, госпожа, — ревниво сказала Кору. Все это время она ходила по комнате, но теперь села, повинуясь знаку Аину. Пальцы ее, унизанные опаловыми перстнями, теребили серо-золотистую ткань покрывала.

Хали с укоризной смотрела на это варварство.

— Кору! Как можно! — и добавила: — Что ж, тебе обидно, моя старшая дама. Но я не стану сердить отца без нужды. Пусть он выказывает расположение Лисам — мне все равно.

— А я?

— А ты… пытаешься вертеть призраками. — Хали умолкла. Смирно сидевшая на подушке Кайсин встрепенулась.

— Сыграть вам, госпожа? — она, до смешного обожавшая Хали, вела себя, как служанка, не как младшая дама из внутренних. По ее волосам скользил солнечный зайчик.

— С тобой и музыкантов не надо, — ласково сказала Хали.

Кору все еще была недовольна и тщательно пыталась это скрыть. Пока ей не удавалось втянуть Аину в борьбу между Домами. А какое та могла бы оказать покровительство! И Каэси опять будет недоволен.


Дворец-Раковина


Когда-то десятилетний Юкиро познакомился с Тооши, сыном Смотрящего за морем, подростком года на три постарше. Его, выросшего на юге, привезли в Сиэ-Рэн завершить образование — мальчики стали друзьями. Впрочем, со стороны наследника это было всего лишь расположение, со стороны Тооши — преданность подчиненного. Все время он был тенью Юкиро — и тогда, когда произошла странная смерть второго сына Благословенного, и когда старший сам взошел на престол, заменяя умершего отца.

Тооши не стал одним из Тех, кто Справа или Слева, но все же оставался самым доверенным лицом, чем-то вроде старшего секретаря — не самая высшая должность, по правде сказать. Он не блистал умом, зато был на диво дотошным и исполнительным, имел превосходную память, к тому же умел угадывать с полуслова, что хочет сказать повелитель. И то, чего он сказать не хочет.

Наряду со столь ценными качествами он обладал и некоторыми забавными чертами. Верил, что Островок наводняет всякая мелкая нечисть, безвредная, привлеченная блеском золота и камней. Эта вера у многих вызывала улыбки.

Но он — как и лучший врач Сиэ-Рэн, Ёши, — мог входить к Благословенному в любое время, и никто не смел задержать его.


— Нам предстоят трудные времена. Задачи надо решать… непростые.

— И что же ты считаешь трудной задачей?

— Новый правитель сууру-лэ, мой повелитель. Мальчишка еще, но и мы, и его подданные хлебнем с ним горя. Он несдержан, самолюбив, не слушает ничьих советов — и при этом довольно умен. Он может вновь развязать войну.

— Посмотрим. Пока он ничего не может.

— Нам нужен союз с синну, мой повелитель. Прочный союз.

— Что ж… Аину уже взрослая девушка. Можно начать разговоры о свадьбе.

— Отдать ее в дикие степи? — ужаснулся Тооши.

— Нет. Ее мужем будет тот, кто воспитан здесь — и жить они будут здесь. Он не наследник, но близкий родственник верховного вождя. Синну чтят родство — но этого мало. Пока он здесь, они ни не пойдут против нас.

— А Хали?

Благословенный остро глянул ему в глаза.

— О чем ты? Она будет довольна. В конце концов, ее мать — полукровка.

* * *

Дом-на-реке был ее убежищем — ее личным, неприкосновенным. Там умерла ее мать — но Аину все равно любила это место. Конечно, то был не дом — крошечный дворец, построенный для Омиэ. Только три года Благословенная радовалась ему.

Река Юн — приток Аянэ — разделялась там на несколько рукавов, омывала зеленые островки и крутые холмы — почти горы. Всего в трех ани от Островка, Дом-на-реке казался затерянным в диких лесах. Конечно, опытная охрана стерегла узкие тропки, никто бы не прошел незамеченным, но охранники скрывались от глаз, и обитатели Дома-на-реке о них не думали. Омиэ всегда была рада очутиться в этих стенах, только удавалось это нечасто — а дочь ее, как выросла, лишь изредка навещала былое обиталище матери. Не по своей воле — прочно держали незримые цепи долга.

Бледно-голубые стены трех воедино слитых павильонов напоминали соцветие колокольчиков. Тончайшей каменной резьбой были покрыты они, и казалось — дышат. Возле самого дома находилась маленькая пристань — изящные позолоченные столбики удерживали лодки, большую и несколько маленьких. Повсюду была темная зелень — деревья с широкими листьями и серебристые ивы. И вода — блики и тени. Тут водились стремительные узкие рыбы. И огромные бронзово-зеленые стрекозы с сердитым гулом носились над водой.

Юкиро не любил, когда жена уезжала в Дом-на-реке, однако и не препятствовал этому. Для обитателей Островка было лучше, когда Омиэ-полукровка покидала его пределы.

Хали сидела прямо, задумчиво глядя на плывущие рядом листья. Хотелось опустить руку за борт — однако в большой лодке, кроме Амарэ и Кайсин, были и другие люди. Даже при слугах нужно вести себя подобающе… особенно при слугах.

Кайсин наигрывала на ахи — девочка и вправду хорошо владела инструментом. Черная прядка выбилась из прически и забавно вилась над ухом…

Спутники Хали еле слышно беседовали, не осмеливаясь перебить ее мысли.

Вода была теплой, хотя осень подошла к середине.

Та лодка перевернулась, когда в свои права вступала зима. Одному Творцу известно, как Благословенной в узком гэри удалось добраться до берега. Она была сильной… Ее сопровождали дамы — и лишь один мужчина, который управлялся с веслом. Ни он, ни они не сумели выбраться. Омиэ смогла. Но прожила лишь неделю — вода оказалась слишком холодной…

Хали плакала долго.

Но все равно любила Дом-на-реке.


"Отец всегда действовал умно. И всегда — как подобает. Я видела его ровно столько, сколько, по его мнению, дочь должна видеть отца, занятого государственными делами. У меня было все, кроме надежды когда-нибудь распоряжаться собственной жизнью. Дочь повелителя, даже полукровка, должна быть образцом совершенства. Меня окружали лучшие учителя и воспитатели, мои дамы отчаянно пытались сделать меня красивой. Им это так и не удалось. Зато быть послушной дочерью я научилась. И выглядеть благодарной меня научили тоже.

Мне позволялось многое — даже Янтарный дворец я перестроила согласно своему вкусу и поселилась в нем.

Я всегда знала, что меня отдадут как залог политического союза за самого выгодного претендента, но я недооценила отца. Мой жених, ко всему прочему, обладает привлекательной внешностью и молод. К тому же у него хороший характер. Я, наверное, была бы даже рада уехать вместе с ним к синну, хоть мне и внушали с детства, что наши восточные соседи варвары.. Однако теперь мы оба — заложники мира, заключенные в Тхай-Эт.

Огромную страну я вижу тюрьмой.

Весною свадьба.

Если бы отец ненавидел меня! Но он обращается со мной почти как с любимой дочерью. С одной лишь разницей — он меня вовсе не любит. И это знают все. Он даже гордится моей независимостью, ибо знает, что в любую секунду сможет поставить меня на место.

А я… я веду себя так, как должно дочери Благословенного. Я ношу не красящую меня одежду с гордостью и даже пытаюсь казаться в ней привлекательной. Я выказываю презрение к дикарям синну, делая вид, что не помню, откуда родом была моя мать. Я держу возле себя женщин высокого рода, потому что ими должна окружать себя дочь повелителя, ими, а не любящими людьми".

Дом-на-реке…

* * *

У Юкиро болело плечо. То ли рукой неловко двинул, то ли иное что. По таким пустякам звать врача не любил. Однако в купальне плечо совсем разболелось. От горячего пара, что ли? Поморщился — только этого не хватало. Услышал робкий голос:

— Мой господин… позвольте…

Сначала даже не понял. Потом увидел — мальчишка указывает на его руку. Согласно кивнул — хуже не будет.

Тот дотронулся неуверенно — а потом пальцы обрели ловкость опытного целителя. Словно сквозь кожу проходили они, снимая боль.

— Хорошо, — удивление было в голосе Благословенного. — Тебя учили лечить?

— Нет, мой господин, — не поднимая глаз говорил, руки сложив перед грудью. — Я сам… с детства.

Юкиро мельком глянул на второго, в чьих руках переливалась шелковая одежда, взял, сам накинул ее, подождал, пока завяжут пояс, и, бросив короткий взгляд на того, кто снял боль, жестом велел: «Останься».

…Последнее, что заметил Йири, растерянно глядя вслед уходящему, — полный великолепной насмешки взгляд Хиани.


В этих покоях он не часто бывал раньше — и всегда не один, и всегда чем-то был занят. А сейчас Благословенный велел ему ждать — а сам задержался, проглядывая какую-то бумагу. И Йири осмелел немного, даже голову поднял, глянул на стены. Тут жила красота — и звала: «посмотри на меня»…

…Он забыл, где находится… Узор, переливавшийся на занавесе, был довольно простым — по голубому фону сиреневые первоцветы в золотых каплях росы. Узор легкий, изысканный — и так похож на тот, что он видел на платье Лин, когда она нарядилась в честь весеннего праздника и вышла на мостик…

Юкиро наблюдал за ним уже минуту. Тот стоял, не сводя глаз с занавеса, затем протянул руку, коснулся его кончиками пальцев, словно трогал присевшую на листок стрекозу.

— Нравится?

Мальчишка вздрогнул и обернулся — лицо было растерянным и удивленным. Потом глаза стали огромными, темными и перепуганными. Он стремительно принял позу полной покорности.

— О! Простите меня…

Кажется, он был настолько испуган, что забыл, как надо обращаться к повелителю. Юкиро подошел к занавеске, вгляделся в рисунок.

— Нравится?

Мальчишка чуть приподнял голову.

— Очень, — прошептал еле слышно.

— А мне не очень. Что-то не так.

— Может быть… первоцветы?… Они выглядят слишком уверенно, словно уже середина лета — но ведь они первые…

Юкиро посмотрел на него. Улыбнулся.

— Встань. Любишь цветы?

Йири не был готов к разговору — поэтому отвечал, не раздумывая.

— Да, мой господин.

— И какие?

— Лесные больше всего.

— А те, что растут в моем саду? Неужели они хуже лесных?

— Я… мало что видел. Но те, что я видел, не хуже. Просто они слишком горды и вряд ли захотят разговаривать даже с бабочками, не говоря о людях.

— Подойди к окну и посмотри, — Юкиро давно не встречал такое занятное существо. Мальчишка еще не пришел в себя окончательно — Юкиро и не собирался этого дожидаться. Будь у него иное настроение, он бы не обратил внимания, кто перед ним вообще. Но сейчас ему было интересно.

— Что скажешь?

Мальчишка стоял у окна. Он видел лишь маленький уголок сада, к тому же затененный сумерками, но и этого было достаточно, чтобы смотреть не отрываясь. Сад был заметно тронут осенью, но это и придавало ему странную, потустороннюю красоту. Цветов было много: и утренних, и тех, что раскрываются к ночи. Большинство — красных и золотистых. Изваяния из бледно-желтого камня — как стражи цветов. Темная листва блестела в свете заходящего солнца.

— Достаточно. Ты так всю ночь простоишь.

Он обернулся — и лицо его было совсем детским и восхищенным. И это наивное выражение медленно соскальзывало с лица.

— Ты пробовал рисовать?

— Да, мой господин.

— Как тебя зовут?

— Йири, мой господин.

— Почти «ласточка»… Посмотри на меня. У тебя необычный взгляд — доверчивый и закрытый одновременно.

Он еще ниже склонил голову.

— Простите… Я был должен молчать.

— Вовсе нет. Ты должен исполнять то, что я прикажу.

— Да, мой господин.

В комнате было прохладно, Юкиро часто оставлял приоткрытым окно вплоть до холодов. Угли в жаровнях потрескивали, легкий запах пряных трав плыл по комнате. Йири опустил ресницы, губы его вздрогнули. Юкиро внимательно следил за ним.

— Тебе грустно? Почему?

— Осень… Осенью мне все кажется, что я вижу костры, вокруг которых собираются души. Сумерки… это время айри.

— Ты думаешь об этом даже здесь, во дворце?

— Это… всего лишь стены. Для них же нет преград.

— Хватит, — негромко сказал Юкиро. — Идем со мной. Несмотря на странности в твоей голове, думаю, ты знаешь что к чему.

— Да… — он оглянулся на окно, как бы ловя слабый ветерок…

— Я сказал, хватит. Опусти створку. И закрой занавеску.


Хиани встретил его примерно таким же взглядом, как и проводил. А Йири хотелось остаться одному, не видеть этой откровенной насмешки. Среди медового цвета утвари казалось тепло и уютно. Он завернулся в шелковое покрывало. Ему нравился шелк — холодный и так быстро теплеющий, безразличный и ласковый. Это было единственное из роскоши, к чему привыкать не потребовалось.

Хиани оказался потрясающе проницателен — он разогнал всех желающих поговорить с Йири и сам к нему не приближался.

* * *

Голова болела с утра. Тучи плыли по небу, все никак не решаясь пролиться дождем. И заботы, как тучи. Мальчишка-правитель сууру-лэ, мечтающий о войне. Пока ему не дадут волино сколько такое продлится? И синну, требующие, чтобы Хали ушла жить к ним, в бескрайние пыльные степи. Он согласился лишь на краткий визити пока они присмирели. Сейчас любой ценой нужен мир с этими дикарями. Но если для тхай даже разговор с нимивеликое одолжение, что уж говорить об уступках?

Он вспомнил вчерашнеезабавно… Усмехнулся.

— Пусть придет тот, со взглядом олененка. У него такое имяпочти название птицы. Один.


…Оказалось, он умеет рассказывать занятные вещи — и сам в них при этом верит. Наивная вера напомнила повелителю Тооши. Но этот был — сиини. И не только рассказывал… И прошла головная боль.

— Теперь мне идти, господин?

— Останься. Ты занятное существо. Твое общество меня развлекает. Кстати, ты ведь северянин, верно?

— Да, мой господин. Я…

— Не смотри так испуганно. Север — такая же часть страны.

— Но… откуда… — мальчишка осекся, опустил глаза.

— Северный говор трудно спутать с другими. Хотя у тебя он не слишком силен. Однако только уроженец Тхэннин называет луну белой рыбой. Чешуйки белой рыбы — лунные блики…

— Простите.

— Да перестань, — досадливо поморщился он. — Я понимаю тебя. Речь северян — это не тарабарщина Хиё.

— Что мне нужно делать?

— Можешь вволю наглядеться на занавески. Ты был так увлечен ими в прошлый раз… Не опускай голову. Я разрешаю тебе осмотреться здесь. Мне понравилось, как ты сказал тогда о рисунке на ткани.

Он нерешительно подошел к стене, не рискуя поворачиваться спиной. Склонился над какой-то шкатулкой из кости.

Необычное существо. Грациозное, красивое — но странное. Как он попал в Восточное крыло? Другие так хорошо обучены, что глаз за них не цепляется. Они идеальны, как мебель в его покоях. А этот все время боится ошибки.

— Хочешь спуститься в сад?

— Да, мой господин, — глаза-то как загорелись! И Юкиро, обронивший случайную фразу, чувствует себя почти что неловко.

— В другой раз.

Глаза гаснут. Он снова ждет распоряжений.

«А почему бы и нет?» Все слишком обыденно — можно позволить себе развлечение.

— Замерзнешь ты в ней, — он кивает на легкую, янтарного цвета лаа-ни. Вдруг — глаза того улыбаются.

— Нет, мой господин, — «нет» звучит чуть протяжно, не дерзко совсем. — Я не боюсь холода.

— Совсем? Говорят, у вас на севере встречаются горные духи? Ты не из них?

На этот раз в глазах — удивление. Кажется, сам не знает…

Цепь фигурок из черного мрамора — не подпустят демонов к саду. Двое спускаются по широким ступеням, и фигурки, окруженные темной в сумерках зеленью, всматриваются в пришельцев. По воздушным дорожкам сада, вспыхивая то тут, то там, уже вовсю разгуливают светляки.


Йири низко склоняется перед молочно-белой фигуркой из кахолонга.

— Что это значит?

— Она… была покровителем нашей семьи, — сказать «нашей деревни» он не решился.

— И хорошо она вас охраняла?

— Наверное, да.

«Этот не будет перечить Бестелесным…»

Йири молча смотрел на скульптуру. Наверное, при дневном свете камень отливает голубым цветом. Сейчас этого не различишь.

— Она красивая.

— Хм…

Работа резчика действительно хороша. Покровительница — большеглазая причудливая рыба с изогнутыми на манер рук плавниками.

— Это лисса-кори. На севере, в деревнях, ее называют… кори-са, — он замечает, что лицо мальчишки на миг обретает сходство с кахолонгом по цвету и неподвижности.

— Все же ты странный. Ты точно не оборотень?

— Меня уже называли так. И не раз.

— Ну так что же?

— Нет, мой господин, — и очень тихо: — Иначе меня бы здесь не было.

Юкиро вскинул бровь. Однако… Он то ли глуп, то ли отчаянно смел и пытается чего-то добиться.

— Ты — вполне достойное украшение этого сада. Хотя, если бы ты все же был оборотнем, это было бы куда интересней.

— Не думаю, мой господин, — серьезно возразил он. — Добрые… бывают только в сказках. А со всем, что делают злые, прекрасно справляются люди.

— Ты хорошо говоришь, словно тебя учили особо, — задумчиво произносит Юкиро. — Когда ты родился?

— Под созвездием Рыси. В начале месяца.

— Вот почему у тебя мерцают глаза…


Внезапно он спрашивает:

— Я могу рассказать другим? Они ведь не были здесь?

— Именно здесь? Кто-то был… кажется. Рассказывай. Только… Ты не боишься?

— Чего?

— Зависти, северный ты ребенок.

— Мне что-то грозит?

— Вряд ли. Во всяком случае, не от них..


"Демоны, не объяснять же ему, как можно выставить человека в самом невыгодном свете. Как можно попросту отравить ему жизнь. Сноване понимает или пытается заручиться большим? А ведь он не дурак".


Хиани, как всегда, потягивается лениво, раскидывает руки, словно хочет узором растечься по янтарному шелковому покрывалу.

— Думаю, ты давно уже понял, какое у тебя есть оружие. А не понял, так скоро поймешь. И вряд ли постесняешься им воспользоваться. Полагаю, у тебя хватит ума не упустить свой случай.

— Не понимаю, о чем ты.

— Может, пока и не понимаешь. Но уже начинаешь понимать. И еще. Ты не жертва и никогда ею не будешь, хоть тебя несложно принять за нее. Я тоже ошибся поначалу. Сам-то не ошибись.

Больше Хиани не говорит ничего — и словно жалеет о произнесенных словах.


Зима, показалось, прошла куда быстрее, чем осень. Йири почти перестал испытывать страх в присутствии повелителя. С глазу на глаз они разговаривали. При гостях, допущенных в личные покои Благословенного, Йири становился тенью — он только прислуживал, так, что, казалось, все происходит и вовсе без участия человека.

Тооши он видел часто — тот его не замечал.

В этот вечер Благословенный обратился к мальчишке с вопросом.

— Правда ли в нашем саду живет маки ?

— Не думаю, мой господин, — тихо, но без запинки откликнулся тот, не поднимая глаз. — Маки порой любят шум, но покидают свои убежища ненадолго. А на Островке где он мог бы укрыться, чтобы не слышать человеческих голосов?

Брови у Тооши полезли вверх.

— Повелитель? — и, с недоверием оглянувшись на Йири: — Он умеет думать и говорить столь складно?

Благословенный с легкой иронией смотрел на обоих.

— Умеет, когда я захочу. — И добавил: — Занятный он. И неглупый. Может рассказать странные вещи. И людей чувствует…

— И что потом, повелитель? — удивленно спросил Тооши.

— Я и сам не знаю пока.

Йири, казалось, не слышал, что говорят о нем.

* * *

Настала весна.

Свадьба Аину была такой, какая положена невесте высокого рода. В роскошном одеянии, расшитом белым, огненно-красным и золотым, девушка улыбалась, гордо глядя по сторонам, гордо — и вместе с тем скромно, как и подобает невесте. То, что она проплакала всю ночь перед свадьбой, никто и подумать не мог — с помощью льда и других ухищрений все следы слез исчезли. Янтарь — камень верности — украшал пышно уложенные рыжеватые волосы. Жених Аину выглядел куда более растерянным и робким, напоминал ожившую куклу, вовлеченную в хоровод блестящих придворных. Он, как и Хали, не строил иллюзий на будущее — великолепный хоровод и дальше понесет их обоих, отодвигая все дальше, и рано или поздно они окажутся за границами круга.

А Хали уже забыла про слезы. Впервые она рада была длинной церемонии — лишь в эти минуты девушка в центре внимания, это ее день, солнечный, как кровь Золотого Дома, первый и последний ее торжественный день…


Восточная степь


"Первый день месяца Угря, анн-и-Шаанэ. 333 год от Начала Великой осады. Земли Солнечной Птицы сегодня полны радостисветлая Аину, прозванная Хали, Желтым цветком, связала свою судьбу с достойным человеком ради общего благоденствия".

"…Они снова пришли — со словами о мире. Их речи всегда учтивы и холодны, как подземные родники, и столько же неведомого в них. И сами — холодные, прямые и тонкие, словно копья. Хорошие воины, хоть и тонкая кость. Опасны. Говорят, те, что на западе, за их землями, воюют с помощью отравленной стали. Эти же — сами яд.

Вожди синну брали в жены их дочерей и сестер. А они брали лишь полукровок, словно зазорно влить в свою семью чистую кровь людей Огня, тех, кто может ходить по углям.

А после приехали двое. Дочь моей Шафран — и мальчик, теперь ее муж, тоже не чужая кровь. Внучку я не видел не разу, а его в десять лет увезли эти надменные. Долго смотрел я на внучку. Ээээ… Разве это дочь Шафран? Дочь Шафран деда бы обняла. А эта и на ковриках узорных у священного очага сидела, и сладкое молоко пила, и в степную даль смотрела, где ковыли, а все холодная, совсем чужая.

Подарки они привезли богатые, и мы им лучшее отдали — сбрую конскую дорогую, луки, женщинам — плетеные занавески, браслеты. А потом они уезжали — и тут девочка эта так глянула, совсем маленькой показалась.

Ох, как было мне жалко дочь — а внучку и того жальче. Обижают ее там, что ли? С виду не скажешь — такая нарядная, держатся с ней почтительно. А глаза тоскливые, темные…

Так и уехали".


Столица


Тооши не был хорошим наездником, в седле держался с трудом, но упорно пытался ездить верхом. Родные уговаривали его передвигаться в паланкине — он упрямо отказывался, и даже во время быстрой езды пытался сопровождать повелителя. Получалось неважно. Но Тооши упорства было не занимать, хоть ясно — давно прошла юность, и нет смысла пытаться достичь невозможного.

Первые дни весны не баловали теплом. На чахлой траве лежал иней, лужи и ручейки не спешили расстаться с толстой ледяной коркой. Случилось — лошадь Тооши поскользнулась на льду. Горе-всадник не удержался в седле. Смешно упал. И не встал.

…Лицо было — удивленное.

В доме повисла тишина, ощутимая, на губах оседающая неприятным сладковатым привкусом; и словно их всех закопали в землю живьем, и скорее чудился, нежели угадывался, запах черных свечей нээнэ-хэн. Йири кожей чувствовал смерть. Почудился смех караванщиков. И тогда испугался, так, как там, у телеги, во время нападения: еще немного — и непоправимое произойдет.

«Это я приношу несчастье…»


Фигурка в углу. Слишком большие глаза. Лицо в тени кажется серым. Может, и вправду подросток до смерти напуган.

— Кто посмел впустить тебя?

Ах, да… так положено. Как всегда…

— Мой господин… — кажется, сейчас задохнется.

— Прочь! — повернулся спиной. А за открытым окном — солнце. Оно не спешит садиться. Впрочем, в случае его смерти солнце село бы раньше. И, наверное, пошел бы дождь.

Шорох сзади. Он? Или все же — она? Все на одно лицо… поднялся на ноги… Смотрит. Смотрит, не отрываясь.

— Я велел тебе уйти.

— Позвольте… мне сейчас нельзя уходить. Пусть… я потеряю жизнь… потом.

Благословенный почти растерян. Ему нечасто возражают даже родные.

— Ты в своем уме?!

Того почти не различить, совсем белый, теряется на фоне бледной занавески. На лице ужас, будто яссин —змею перед ним держат, будто дышать осталось — минуту. Но он смотрит. Ах… это тот… какая-то история с девочкой… я простил его тогда… забавные у него сказки… Это воспоминание немного смягчило Благословенного.

— Уходи. Ты не нужен здесь.

— Нужен. — Прижался спиной к стене… потом качнулся вперед — так бросаются на острие.

— Ты считаешь, что знаешь лучше меня? — он чувствует уже только усталость. И пустоту. Звенит тишина, одинокой отчаявшейся пчелой кружится у виска. Но человек произносит слова — это немного оттягивает тяжелое, сосущее нечто. Молчать — значит упасть туда. И какая разница, кто с тобой говорит?

— Лучше всех сумеешь обо мне позаботиться?

— Не знаю. Но мне нельзя уходить. Он… был вам дорог.

Словно холодной водой в лицо…

— Да что ты понимаешь, ребенок?

— Я знаю, каково это — терять…

— Тихо! — И, чуть позже, скорее, себе самому: — Ты думаешь, они слышат нас?

— Нет.

— Почему?

— Мой господин… вы не слышите голоса тех, кто намного ниже. Вы стоите НАД ними. И они стоят выше нас. Слышат нас только айри…

— Даже потомков Солнечной Птицы?

— Простите… Для Творца есть ли резон нарушать законы жизни?

— А ты смел… Равняешь меня с простолюдином?

— В вопросах жизни и смерти — да, господин. У вершителей судеб своя судьба и огромная власть, но и они умирают.

— Почему ты уверен, что умершим нет до нас дела?

— Иначе они были бы слишком несчастны.

— Но они хотя бы способны прощать. Так говорят…

— Скорее, они просто не помнят обид…


Мальчишка — Юкиро не помнил сейчас его имени — снова опустился на пол, повинуясь жесту-приказу. Он больше не решался открыто поднимать взгляд и смотрел сквозь упавшие пряди, но иногда вскидывал голову, и слова вырывались хриплые, по-северному протяжные — он был очень испуган, но забыл про свой страх. Так же, как Благословенный забыл его имя.

Ничего утешительного он не сказал. И поэтому Юкиро слушал его. Холодная, прозрачная, горькая честность нечего ждать. Ушедший — ушел. Но голос, высокий и мягкий, был словно питье для заблудившегося в пустыне. Пусть мало воды, пусть только иллюзия, что прибавляется сил, — все равно. И вид капли дает надежду…

Они говорили долго. А потом Благословенный спросил:

— Ты думаешь, я оставлю свидетеля своей слабости?

Тот, сидя в углу, провел ладонью над полом. Неуверенно двинул плечом.

— Может быть, ты очень хитер и решил, что останешься в выигрыше?

Глаза распахнулись — честное слово, в них был почти гнев. Он может и так?

— Недостойно… использовать смерть человека…

— Все живут за счет чужой смерти.

Мальчишка резко выдохнул — и прикусил губу.

— Не знаю… — это был почти шепот.

Юкиро сделал три шага — склонился, сжал его плечо, заставляя подняться. Вгляделся в глаза. Как ни странно, не увидел там ничего. Мальчишка выглядел мертвой бумажной игрушкой. Даже не раскрашенной.

— Прости…

Задумчиво перебирая густые пряди, словно кошачий мех:

— Я не думал, что такое возможно…


И много позже:

— Лепестки опадают быстро… Не будешь постоянно держать при себе сорванный цветок. Обитатели Восточного крыла уходят на остров Белый. Но я мог бы изменить любой обычай. Все равно вы знаете все имена… Назови…

— Я не знаю имен, — говорит он честно. — Я их забываю. Они далеко…

— Как хочешь… Возможно, ты многое упускаешь.

— Цветы не говорят, — звучит почти дерзко.

Но смотрит вниз.


Йири не звали неделю. Он мучился неизвестностью — кажется, то было не по недосмотру тех, в черном и золотом. На то был приказ. А потом его стали присылать во Дворец-Раковину каждый день. Всегда отдельно от других. И главное — его теперь вызывали по имени…

Жизнь во Дворце Лепестков стала как струна тоо — прозрачно-звенящей. Натянутой до предела. Любимая игрушка. Неизвестно, завидовать ей, жалеть ли — торжество не бывает долгим.

Однажды он сорвался. С утра ушел к зарослям снежноягодника и полдня просидел, в зимней еще сырости, неподвижно, пока его не забрали оттуда. Не заболел. Тело не стало изнеженным за два с половиной года жизни в роскоши — у Отори, у Нэннэ… и здесь.

* * *

— Благословенный оказывает предпочтение одному из своих зверьков — даже в сад выпускает и подолгу с ним разговаривает.

— Не искушай судьбу, брат, — лениво обронил Шену Белый Лис.

— Я сегодня видел его. Он принес цветы и сливовую лээ. Сначала я не взглянул на него — потом по обращению Благословенного понял… Да я бы понял и так.

— Помнится, ты смеялся над книгами о старине? Над теми, кто ставил все на кон ради прихоти?

— Я смеялся над тем, что смешно.

— Послушай… мне нет дела до бредней, Ханари.

— Он — как солнечный блик… так и тянет коснуться, но рука остается пуста. Словно дикая птица — шевельнешься, и она улетит. Жаль, что из Восточного крыла не уходят в другие дома. Я взял бы его.

— Никто не смеет дотронуться до тех, кто был уже отмечен милостью Неба. Все справедливо.

— Мы все же Асано Белые Лисы. Я попытаюсь добиться этого — я этого хочу. Наш дом сейчас в милости. Почему бы и нет?

— Да умолкни ты, наконец. Он не долго будет в милости, если ты начнешь позволять себе столь неуместные выходки. Они достойны дикарей-синну.


Теперь они стояли на одной доске, и эта доска качалась. Хиани наблюдал за ним молча, с улыбкой, но в черных глазах ясно читалось желание столкнуть Йири с места, где раньше был он сам. Но он ничего не предпринимал. Так же заговаривал с подростком-северянином. Даже, кажется, предпочитал его общество всем другимза исключением той, пепельноволосой, Лани. Так же щедро одаривал всем, чем моги получал такой же ответный дар.

И тот и другой понималиодно неосторожное движение, и упадут оба.

Йири соперничества не хотел. Он вообще ничего не хотелразве что дружбы. И жил, не гадая о будущем.

К Хиани его тянулоза небрежную грацию, острый язык, гордость, не предусмотренную каноном. И он чувствовал себя виноватым, не зная в чем.

А время шло.


— Если Белые Лисы будут так же ловить удачу, Шену скоро займет место второго из Тех, кто Справа.

— На это же место метит Каэси из Дома Мийа.

— Зимородки? Боюсь, это безнадежно. Асано сейчас — любимцы Благословенного; хоть и не все их методы чисты, он закрывает на это глаза. А они ненавидят Дом Мийа.

— Зато многие не любят Белых Лис… они имели наглость упасть и подняться.

— Тут не обошлось без помощи нечисти…

— Бросьте. Последний раз самого завалящего маки видели вблизи Сиэ-Рэн лет двадцать назад. А мелочь — что она может? Всё куда проще. Золото — и умение чуять, куда ветер дует. Младшие Лисы весьма в этом преуспевают, не чета дедам. А вот Мийа демонов бы призвали, лишь бы свалить Асано. Только младший, Кими, ко всему безразличен — и вряд ли чего добьется.


В этот момент Лисы вели другой разговор, мало связанный с именем их врагов…

— Если я владею драгоценностью, я не стану выбрасывать ее — никогда. Настроение повелителя меняется быстро… он не ценит свои сокровища!

— Да ты просто помешанный.

— Я не хочу, чтобы его увезли отсюда. Тень демона, это безумие — добровольно избавиться от такого ! Я хочу, чтобы он ни на минуту не оставлял меня. Если его отошлют, я выкраду его с острова.

Старший холодно проговорил:

— И лишишься головы. Превосходно. Ради игрушки ты готов поставить Дом под удар. После столь вопиющей глупости выжившие Лисы навсегда потеряют возможность приблизиться к Эйя. — Помолчал и сказал тяжело:

— Забудь, Ханари. Красивых много. А игрушки Солнечного — не для тебя.

— Красивых — много, — эхом откликнулся Ханари. — Думаешь, он берет красотой? Плохо ты меня знаешь, брат. Если бы только… Он просто другой. Хочется взять — и не отпускать, как раковина — моллюска, и створки сомкнуть, чтобы никуда не смотрел, чтобы случайный луч не коснулся.

Старший, словно в молитве, возвел глаза к небу.

* * *

Благословенный начал часто ловить себя на странной слабости. Порою казалось, что вот-вот поделится мыслями с этим, тихим, похожим на стебелек черного ковыля, как делился с Тооши. Смешно было бы их равнять, но мальчишка думать умел. И говорить не боялся, если позволяли. Многое понимал, хотя не знал ничего: лицемерие видел и от честности отличал, неуверенность, страх ли — все, с чем приходили в покои Благословенного те, кого допускал повелитель. На Йири внимания не обращали — мало ли кто лээ принес или светильник зажег.

…А после — сжимался комочком среди шелковых покрывал или замирал на циновке и отвечал на вопросы, проницательностью порой пугая Солнечного. Уж он-то знал своих подданных… И чаще беседовал с Йири, порою жалея о произнесенных словах.

Но за собственное сожаление платить Йири не заставлял.


— Брат просил передать это лично в руки, — Ханари низко склонился. Зал, где по делам принимали избранных, был светлым — цвета кленовой древесины. Украшений тут было мало — приходили не развлекаться.

А Шену прислал и вовсе не сказку — донос на двух наместников северо-западной области из Окаэры и Нара. В двух провинциях сразу творится беззаконие, взятки гребут — и прикрывают дырявой вуалью.

…Пристально смотрит в глаза: Шену далеко не святой, может, стоит его проверить? Слишком уж много пороков находит он у тех, кто ему неугоден.

Обошлось.

— Подай мне прибор для письма, — требует, словно слуга перед ним или сиини. А впрочем, тут не до мыслей о рангах. А вот рука среднего Лиса дрогнула — опрокинулась тушечница, большая черная капля испачкала серебро.

— Другой, — велел повелитель, и тут только Ханари заметил, что за ажурной решеткой, оплетенной живыми растениями, тот, кому больше пристало выполнять порученное Асано. Тот скрылся за дверью — будто змейка скользнула.

Благословенный глянул на среднего Лиса в упор и усмехнулся краешком губ. Огненный дождь не пролился. И на этот раз сочли Шену достойным доверия.

С поклоном, не скрывающим облегчения, Ханари вышел из комнаты — и через два шага столкнулся с мальчишкой. Тот отпрянул испуганно. В руках его был поднос, на нем новый прибор для письма. Ханари решился — единственная возможность.

— Когда надоешь Солнечному, проси, чтобы он отдал тебя мне. Иначе сильно пожалеешь — да ты, верно, знаешь и сам.

…Он смотрел на молодого придворного, пытаясь вспомнить, как его имя. Он из тех, кто сейчас пользуется милостью повелителя.

— Зачем мне просить об этом?

— У меня тебе будет неплохо… Или думаешь найти себе место получше? Ты очень наивен. На островке едят сырую рыбу — если не хотят умереть. Так расплачиваются за неслыханную милость судьбы — провести юность здесь.


«Что с тобой? Ты какой-то грустный сегодня?»он улыбается…

Нельзя показывать грусть повелителюнет, даже не так. В его присутствии нельзя испытывать ничего, кроме радости. Уж лицом-то своим Йири владеть научили.

…Человек в черном, узоры на хаэне — золотые хищные птицы. Он видел его каждый день… и в тот день, когда только попал сюда.

— Следуй за мной.

Это — что-то другое. Так уходят совсем.

Беспомощно оглянулся — заметил только Хиани. Смотрит с ненавистью и тоской…

Он был слишком хорошо вышколен, чтобы задавать вопросы. И с Хиани он прощается только взглядом.

Благословенный хочет, чтобы было так.

Йири снова идет по темному коридору. Впрочем, темным он кажется ему. Красиво мерцает камень — мелкие искорки.

Его уводят из Дворца Лепестков.

Три маленькие комнаты. Ничего не произошло — радуга не засияла, день остался таким же пасмурным. И на душе — тревожно и пусто, и слова благодарности кажутся нелепыми. Всего-то — Малые покои впервые за правление Юкиро обрели жильца.

— Зачем вам… я?

— Хочу узнать, что ты такое на самом деле.

Глава 8. ЗНАК

— Жизнь коротка. Кто знает, повезет ли тебе родиться еще раз. Мир вокруг тебя — совершенен. Посмотри — снежинка, лепесток, облако — все безупречно. Стыдно человеку, видя дары Творца, оставаться никчемным и неуклюжим. Ему не достичь совершенства полевого цветка — но он способен, во славу Сущего, хотя бы попытаться. Не оскорбление ли Творцу подобное ленивое ничтожество?

Каждый идет по пути совершенства по-своему. Гончар лепит из глины — у мастера изделия звонкие, радуют глаз. Художник рисует — посмотри на эти картины. Они заставляют и думать, и чувствовать. Даже чиновник может стать безупречным в порученном ему деле.

— А воин? Он радует Сущего, когда искусно убивает?

— Да. Это его путь.

— Я понимаю.

— Путь обозначен — каждый знает, к чему стремиться. И красота, и доблесть, и справедливость — обо всем нам даны понятия. Человек не выбирает свой путь — он должен следовать по той дороге, какая ему предназначена. Следовать к самой вершине — зная даже, что дойти не успеет.


Он жил теперь во Дворце-Раковине, в крошечных комнатах, кем-то еще из прежних правителей отведенных для тех, кого хотелось иметь под рукой, — в Малых покоях. Уютными они были, но не для Йири. В Восточном крыле казалось спокойнее, хотя и там он не чувствовал себя свободно.

Носил он почти то же, что и раньше, однако отличия были. В одежде преобладали лиловые тона, но украшена она была совсем иной вышивкой, богаче — хоть и без самоцветных камней. И покрой лаа-ни, как и безрукавки — тэй, был немного иным. Но яшмовый знак ему снять не велели. И, как и раньше, одежду Йири не выбирал себе сам. Ею занимался человек, знающий вкусы Благословенного. Ткани занавесей и обивки напоминали переливами весеннюю рощу, оттеняя одежду подростка.

Все было, как раньше, те же обязанности — только теперь он остался совсем один. И слуги его окружали другие. Благословенный уделял игрушке достаточно времени — по его меркам. Но свободного времени у него было немного. Йири часами сидел в саду или на галерее — глядя все в тот же сад. Казалось, он каждый листик сумел бы нарисовать по памяти. Кому бы пришло в голову, что Йири чего-то недостает? Даже у него самого не было таких мыслей.

Слуги появлялись, только когда были нужны — и почти не открывали рта. Йири знал, что беседы со слугами могут не понравиться Благословенному. А те — тоже не решались. Хотя любопытных взглядов скрыть не могли.

Про Восточное крыло ему ничего не говорили.

Недели через три он робко попросил позволения читать книги — он знает и умеет слишком мало, и, может, он будет полезнее, узнав побольше? Повелитель отрезал, что он несет чушь, а умников на Островке и так хватает.

Однако велел давать ему все, что ни попросит — и даже распорядился насчет бумаги и красок, сам вспомнив, что Йири говорил о давнем своем увлечении.

Йири просил приносить ему и картины.

Теперь иногда удивлялся, что уже прошел день.

Мальчишка не только рисовал и читал, он пытался освоить различные манеры письма. Он убедился теперь, что все навыки, приобретенные в доме Отори и Алом квартале, просто ничтожны, изящные стили письма — иссэн — не давались ему. От огорчения отвлекало чтение и рисование — он не только писал собственные картины, но пытался и копировать работы мастеров, чтобы учиться у них.

Повелитель звал его часто, в худшем случае дня через два, и, похоже, относился к нему как милому ручному зверьку. Когда они оставались вдвоем, Йири исполнял то же, что и раньше, пока жил в Восточном крыле. Прежних товарищей не видел и спросить не решался — знал, что не подобает вознесенному к солнцу вспоминать низших.. Через слуг как-то сделал попытку узнать — особенно о Хиани, — ответа не добился. И он не настаивал, не хотел никого подставлять под удар.

Через полгода Юкиро посмотрел рисунки Йири и его попытки освоить стили иссэн — и был весьма удивлен, обнаружив, что мальчик далеко продвинулся. С обычной скупой улыбкой сказал: без учителей — бесполезно. Заметив, как Йири сник, коротко рассмеялся — посмотрим…

Через неделю к нему явился учитель. Довольно молодой, на удивление некрасивый, он обладал двумя качествами — редким занудством и талантом объяснять.

Жизнь стала разнообразнее. Йири был старательным учеником, ни в чем не перечил учителю, однако тот находил поводы к недовольству — это выражалось в длинных нотациях. Йири слушал внимательно, пока находил там что-то полезное для себя. Потом словно покидал тело и возвращался к тому моменту, когда красноречие наставника шло на спад. Урок продолжался.

И все же он оставался затворником. Впрочем, сейчас это его почти не тяготило. Он понимал, что взлетел так высоко, что даже о вдвое меньшем не мог и мечтать — но не умел, подобно Хиани, наслаждаться мгновением и просто принимал все, как есть, с благодарной покорностью.

Поначалу он, хоть и вел себя замкнуто, душой тянулся к любому, сказавшему доброе слово. Но понимал — показать этого нельзя, следует держаться гласных и негласных правил.

Да и добрые слова мало кто говорил.

Повелитель научил его играть в йэлл-хэ, иначе — Цветок дракона. Йири быстро разобрался с ходами и разноцветными фигурками, но игра не увлекала его. Он с готовностью подчинялся, когда Юкиро велел нести доску, но азарт был ему недоступен. «Что я выигрываю, если побеждаю?» — как-то спросил он, добавив: «Не понимаю, зачем все это. Я часто видел детей, играющих в камешки… Интереснее рисовать или читать книги, чем двигать фигурки по доске в разные стороны».

Юкиро только покачал головой. Подобная искренность до сих пор изумляла его. Мальчик редко открывал рот, но если уж говорил, рангов для него не существовало. Как это сочеталось с полной покорностью, Творец бы не разобрался. Он не глуп и не дерзок — так почему?


Зимой тут было тепло. Теплее, чем в доме господина Отори. Затянутые золотистым прозрачным шелком квадратики в оконной раме пропускали свет, но не давали войти зимнему ветру и стуже. Впрочем, для северянина зима в Эйя казалась скорее ранней весной или поздней осенью. Хозяин Дворца-Раковины даже в мороз любил держать окно в личных покоях приоткрытым — на горе слугам. Но Йири это пришлось по душе. Тем более что угли горели жарко. Юкиро любил аромат горных фиалок — ненавязчивый, чуть сладковатый. Йири он казался бледно-сиреневым, как и сами фиалки.

Однажды пошел снег — крупными хлопьями, и Йири, давно не видевший снегопада, по-детски обрадовался. Он подставлял ладони под белые хлопья, любуясь снегом на листьях, а когда замерзал, убегал в спальню погреться — и снова выскакивал во двор. Он все же перестарался — вечером почувствовал себя неважно. И весь следующий день просидел, греясь возле углей, хотя окно слуги закрыли. А ночью закутался в два одеяла.

Конечно, Благословенный узнал про неразумную выходку. Йири всегда вызывали — никогда повелитель не переступал порог Малых покоев. Вернее, так не поступал тот, кто занимал престол ныне. Однако на сей раз решил поступил иначе.

Уже звезды взошли, начали описывать плавный круг.

— Мой господин?!

— Не вскакивай. Отогревайся. — Он сел у окна. Занавес был поднят. Лунный свет причудливо играл на решетке. — Мне что-то не спится.

— Да, господин. Что мне сделать?

— Ничего не надо. Расскажи что-нибудь… конечно, если не хочешь спать.

— Нет… — он перевел дыхание, приподнялся на локте, не решаясь нарушить волю Благословенного — и не решаясь остаться на месте. — Мне… отвечать на вопросы или что-нибудь рассказать самому?

Юкиро задумался. Сказал:

— Можешь и сам спросить. Да, ты чего-нибудь хочешь?

— Я не знаю, мой господин… — появление Благословенного ночью, да еще и такие вопросы — это было уж слишком для Йири.

— Ты, как дитя, радовался снегу. Ты счастлив?

— Может быть, вы скажете мне, что такое счастье? Тогда я смогу ответить, — искренность прозвучала в голосе. Юкиро усмехнулся:

— Многие отдали бы всю свою жизнь за счастье пробыть здесь хоть час.

— Тогда мой ответ — «да», мой господин.

— И это всё?

— А разве… есть что-то еще? — тихо спросил Йири, уже сидя в позе храмовой статуэтки.

Повелитель вновь усмехнулся.

— Ты был недоволен своей жизнью здесь, выпросил себе учителя. Ты ведь неплохо рисуешь? Когда ты держишь кисть, тебе хорошо?

— Может быть… Да, господин.

— Не хочешь ли поучиться и этому? Придворные художники хвалят твои работы. Конечно, они льстецы, но ведь и я кое-что понимаю. У тебя хорошее чувство цвета… и другие достоинства.

— Тогда… если вы позволите…

— Отдать тебя в Весеннему Ливню? Что ж, думаю, он не будет против.

— Его мнение… имеет значение?

— Я могу приказать. Но он не сделает из тебя ничего стоящего, если ты не способен.

— Стоящего? Только вам решать, стою ли я чего-то, мой господин, — голос прозвучал ровно, с безупречными интонациями.

…Вновь отвечать так, как надо. Накатила усталость; после радости, снега — из той, прежней жизни. Хотелось разбить тишину внутри и снаружи. Пусть при этом разобьется и ваза… оболочка, если она еще для чего-то годится, плохо склеенная. Но Юкиро улыбнулся.

— Я никогда не удостою вниманием посредственность — по крайней мере, надолго.

— Я помню, мой господин, — отозвался Йири тем же удивительно ровным голосом.


…Художник по прозвищу Весенний Ливень — не старый, но сухой, как мертвая ветвь. Кисть его, однако, была на удивление молодой. Его рисунки будили в душе весну — он слыл одним из лучших мастеров тхай. И при дворе пользовался заслуженным почетом, хоть и не любил льстить, намеренно держался в тени.

Йири он учить отказался.

— Он талантлив, — помедлив, объяснил он Благословенному. — Поразительно тонкое чувство цвета, воображение, твердая рука… Но его рисунки холодны и безумны. Не мне быть его учителем, а существу с той стороны мира…

…Причудливый узор — летящие листья обрамляют танцующих журавлей. Линии легкие, прозрачные, словно осенний дождь на реке. Холодные, перетекающие друг в друга цвета.

— Я могу только уничтожить его стиль. Мои ученики волей-неволей перенимают мою манеру. Но ему надо учиться. Он может стать мастером — основателем собственной школы.

Юкиро видел — Весенний Ливень не лжет.

— Отдайте его мастеру Ихоши, — посоветовал он. — Это хороший ремесленник в своем деле. Там научится держать кисть и смешивать краски, — а до остального дойдет самостоятельно.


Пришла весна. Духи пели в листве. По берегам ручьев стали замечать робких маленьких водяных с сине-серыми волосами и прозрачными глазами навыкате.

Девушки напевали весенние светлые песни, даже голоса служанок плыли в воздухе, высоко-высоко, и никто не упрекал их за пение.

С большой свитой повелитель уехал на озеро Айсу — на две недели оставил двор. Нечасто он выезжал с Островка, и пора было впервые за несколько лет навестить храмы Серебряного.

Благословенный одно время подумывал взять Йири с собой, однако отказался от этой мысли. И уехал, приказав учителям продолжать занятия.

* * *

Она подошла к Йири, когда тот стоял между колонн павильона Цветущей вишни. Йири удивленно вскинул глаза — эта женщина улыбалась, грустно и как будто издалека. Ей было под тридцать — еще молодая, красивая, но словно закутанная в пепельный кокон, и даже густые, просто убранные волосы отливали пеплом. В бледно-сиреневом гэри с чуть более темной накидкой, она казалась живым воплощением зимы, и узор на ее накидке был зимний — серебристая вязь прозрачных листьев папоротника.

— Значит, вот ты какой?

— Госпожа? — Йири недоуменно смотрел на нее, даже забыв о предписанном ритуалом приветствии — слишком уж неожиданно появилась здесь дама высокого ранга.

— Мое имя Иримэ — из Дома Совы. Я — младшая управляющая в Янтарном дворце.

Йири стремительно склонился перед ней.

— Что угодно вам, госпожа?

— Расскажи о себе. Я хочу знать, кто ты и откуда.

— Но зачем, госпожа? — вырвалось у него удивленно. Она улыбнулась.

— Я просто хочу знать.

— Но… — он замолчал, растерянный, не зная, что ей ответить. Не отвечать тоже было нельзя, и он просто смотрел на нее полными недоумения глазами. Иримэ неожиданно тихонько рассмеялась, сразу став похожей на девочку.

— Кажется, я понимаю, почему это оказался именно ты. Можешь быть спокоен. Я пришла не со злом. Если угодно, я даже благодарна тебе.

— Мне? Но за что?

— За то, что ты есть, — она улыбнулась. — Загадочно звучит, верно? Однако я говорю правду, и вновь предлагаю тебе рассказать, кто ты. Я знаю, здесь никого не интересует твое прошлое — и даже настоящее. Наверное, тебе это кажется разумным и правильным, да? Тебя это устраивает?

— Госпожа…

— Ты можешь пойти со мной?

— Мне этого не позволено.

— Вспомни, был ли такой запрет. Не бойся — я не хочу тебе зла. Туда, куда на самом деле нельзя, не позову. Ну? — и, видя, что он молчит, добавила: — Думай. Я пришлю за тобой свою девушку.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Надеюсь, у тебя хватит ума молчать? Ты только выиграешь, если послушаешь меня.


Йири видел искренность этой женщины. Но он опасался людей Дворца. Однако госпожа младшая управляющая понравилась ему. В ней была простота. Госпожа Иримэ то казалась грустной, словно вдова, то вдруг становилась совсем молоденькой девчонкой.

Он решился идти.

Госпожа Иримэ сидела на невысокой кушетке у стены, над головой ее кудрявились плети вьюнка, бросая тени на лицо, из-за этого было сложно разобрать выражение лица женщины. Кажется, она чуть улыбалась. На столике, инкрустированном перламутром, стояли чашки — не толще бумажного листа, белые с синим узором — «стрекозы над озером».

— Сядь. Я рада тебя видеть.

Он неуверенно присел на краешек небольшого сиденья напротив.

— Чего ты боишься — моего общества или последствий визита ко мне?

Он промолчал. Потом еле слышно произнес:

— Вы хотели мне что-то сказать, госпожа… или спросить.

— Ты все же надумал ответить?

— Не знаю.

— Не такие уж мы все страшные, — усмехнулась Иримэ и добавила: — Но ты прав. Будь осторожен. Я хочу, чтобы ты доверял мне, и поэтому рассказывать буду я. А там — как захочешь.

— Я была самой юной из внутренних дам при Благословенной Омиэ. Мне едва исполнилось шестнадцать. Я была тогда застенчивой девочкой, но очень гордилась высокой должностью. Солнечная любила, чтобы я укладывала ее волосы, у меня это получалось лучше, чем у всех. А волосы у нее были роскошные, хотя каштаново-рыжий цвет не ценят у нас. Омиэ… она была разной. Она так и не сумела полюбить наш народ и поэтому всегда казалась ледяной. Но в душе она была — синну, которая ничего не боялась, которая могла держать огонь на ладони, потому что сама была из огня. И Хали она любила…

Иримэ задумалась ненадолго, отпила настоя из чашки. Продолжила, и глаза ее были грустными.

— В его присутствии я чувствовала себя перышком — куда ветер подует, туда и лети… Он мало изменился за эти годы. Странно, я никогда не думала, красив ли он. Его власть огромна, но и это было неважно. Сначала я и не надеялась, что он заметит меня. Потом стала мечтать об этом. Но когда она умерла… я испугалась, что в чем-то виновата, хотя никогда и помыслить не могла пожелать ей смерти. Хали знает. Раньше я всегда была возле нее. Теперь у нее свои доверенные лица. Он… относится ко мне уважительно, ценит много больше, чем раньше. Но это совсем не то, о чем я мечтала. И надеяться мне не на что.

Она замолчала. Йири слушал, чуть склонив голову, большие темные глаза были очень серьезны.

— Госпожа… я не знаю достойной платы за ваше доверие.

— Это моя плата тебе. Смерть Омиэ не была радостью для него, и Хали… но все в свое время. Он очень жесткий человек, но у него тоже есть сердце. Я бы с радостью отдала все ради его одного счастливого дня.

— Но я…

— Тооши Нихина был его другом. Из тех, о ком забывают, когда они рядом, которые всегда под рукой. Да… единственным другом. Наверное, сам он понял это только сейчас. Я не могу назвать его добрым человеком.

Йири сделал протестующий жест. Он был испуган ее словами. Так нельзя говорить о Благословенном. Иримэ снова чуть улыбнулась.

— Ах… ты чудное дитя. Я не откажусь от своих слов. А ты… сумел сделать так, что он стал почти прежним, и столь быстро… Как тебе это удалось? Впрочем, можешь не отвечать. Думаю, ты и сам не знаешь. Пожалуй, я не буду спрашивать тебя ни о чем. Ты всего лишь жемчужинка в горсти драгоценных камней. Я хочу посмотреть, чем ты станешь. У меня лишь одна просьба к тебе — если в твоих руках есть что-то, могущее дать ему хотя бы малую радость, воспользуйся этим.

Она поставила свою чашку и взяла другую, плеснула в нее чего-то темно-вишневого. Протянула ему — словно младшему брату.

Его рука дрогнула. Влага в чашке тоже качнулась.

— Обещаю. Но я… ничего не могу. Не больше, чем… бабочка, — он бросил короткий взгляд на пролетевшего светлого мотылька. — Но я… постараюсь.


Прошла половина лета.

Он знал, какие праздники проводились при дворе, и даже слышал, как они прошли на этот раз. Он узнавал новости из разговоров с учителями — совсем немного, потому что ни он, ни они не стремились уклоняться от темы урока. Благословенный желал видеть его усердным учеником.

В комнате всегда стояли высокие цветы в узких напольных вазах. Запах масел в спальне был совсем легким и не заглушал ароматов сада. Окна до холодов не закрывали, однако в спальне по ночам завешивали тканью или опускали легкие жалюзи.

Йири давно привык к теплому климату Эйя. Дожди тут шли чаще, холодов зимой почти не было. Летом подолгу стояла жара.

* * *

Вернувшись, Юкиро вдруг заметил, что Йири изменился. Не внешне — он продолжал оставаться мальчишкой со взглядом айри. Но глаза стали темнее — и старше. От былой неловкости не осталось следа. Перед ним был уже не забавный зверек, а нечто иное. Поначалу сие не понравилось Благословенному. Он несколько дней звал Йири к себе, а потом перестал. Понемногу начал возвращать былое расположение, постепенно осознав, что перед ним — его собственное творение, хотя изделие еще подлежит огранке — и разве не подобает ценителю прекрасного довести его до безупречности?


— Подойди, — Юкиро выглядел суше, чем обычно. Йири робко сделал несколько шагов и склонил голову.

— Голову подними.

Он послушен — но глаза все же опущены. Он не чувствует за собой вины, но почему такой голос?

Руки мужчины касаются его шеи. А потом — холодный ветерок лижет полоску кожи, оставшуюся без ленты — украшения сии-ни. Он испуганно закрывает горло рукой и смотрит прямо перед собой отчаянными глазами. Потом опускается на колени, не убирая ладони от горла — и не на благодарность это похоже, а на мольбу о пощаде.

— Не бойся. Ты остаешься здесь. Ничего не изменится, — быстрее, чем обычно, произносит Юкиро.

А тот, на полу, безмолвен, но видно — дрожит. И это не неприятно Благословенному. Он может потратить немного времени — и успокоить его.


Ему было холодно, несмотря на то, что был конец месяца Лани, на то, что солнечные лучи заливали комнату, холодно и — страшно.

Он привык уже носить лаа-ни — одежду Несущих тень. Она была лиловой — или здесь, на Островке, цвета меда и янтаря. Горло без привычной шелковой ленты казалось беззащитным, словно по нему вот-вот полоснут ножом.

Однако он улыбался — легко…

На него надели блузу — тэлета, белую, с едва заметным розовым отливом, с вышитым на рукавах темно-вишневым узором. Такая же вишневая безрукавка была расшита серебристыми нитями.

На узкой части рукава сомкнулись браслеты из белого золота — в них были камни — гранаты.

— Нет, — прошептал он едва слышно. — Я не хочу…

На слова не обратили внимания.

Ему хотелось кричать.

Блестящие черные волосы Йири разделили на несколько прядей, свободно перевязали серебристыми нитями и скрепили драгоценной заколкой.

Теперь Йири выглядел юным придворным. Только лицо было цвета блузы.

Улыбка оставалась ласковой и отстраненной.

— Хорошо, — Благословенный положил руку ему на плечо. — Идем.

* * *

Ласточки летят по небу. Невесомые, серебристыеесли сбоку смотреть. Быстрые. Они и за море летают. А потомобратно, домой. Быть может, ему подарят радостьувидеть море. Когда-то он мечтал об этом. А теперь разучился мечтать.

По ночам в саду горели разноцветные фонарики, похожие на замерших светляков, а днем летали огромные бабочки, и больше всего было странных, черно-зеленых.

Деревья с огромными шершавыми листьями и туи с темными узкими веточками — всему находилось достойное место.

Но особенно — цветы. Их сажали под каждый сезон — свои, каждым уголком сада можно было любоваться часами. Садовники трудились не покладая рук.

Казалось, куда ни глянь, картина предстанет одна краше другой, и не было ничего лишнего. Тхай любили воду — в саду были фонтанчики, похожие на ракушки, маленькие бассейны с водой и ручейки, бегущие по выложенному камешками руслу.

Соседи тхай, сууру-лэ, подстригали кусты, делая их похожими на оленей, рысей и прочих зверей. Тхай не одобряли этого — они создавали живые изгороди, оплетали ажурные решетки и невесомые беседки вьющимися растениями. Беседки, похожие на парящих медуз и перевернутые венчики цветов.

И красная туя росла в саду — три маленьких дерева. Больше не надо. Ее ветки кладут в огонь, провожая того, кто уже не вернется, — и айри приходят за ним. А северяне в Тхэннин засыпают ветку землей. И айри приходят на зов. Если не сделать так или не сжечь веточку красной туи после, коли уж сразу не оказалось, — долго будет бродить душа…

В саду он виделся с Иримэ. Йири знал, что она просила повелителя разрешить им беседовать иногда — и это было позволено.

Незаметно для себя он почти привязался к этой всегда немного грустной женщине. Она часто посылала за ним — а как-то Йири решился сам окликнуть ее, увидев возле фонтана. На ней, как обычно, была серебристо-сиреневая накидка. Госпожа управляющая имела право на такие цвета. Йири знал уже: Иримэ — урожденная Первого круга, ее предки были родичами Золотого Дома. Выйдя замуж, она спустилась на ступень ниже, но все ее привилегии остались при ней, хоть и не могли быть переданы детям.

Иримэ, как всегда, приветливо кивнула ему. Ее руки, маленькие, аккуратно сложенные у груди, украшены были браслетами и кольцами с камнем-слезой, горным хрусталем.

— Иди сюда, мальчик.

Голос, грудной, переливчатый, как у горлицы, становился еще нежнее, когда она обращалась к Йири.

— Красиво тут, правда? Ты не покинешь нас зимой? На время холодов лесные духи засыпают или уходят в иную страну. А ты очень похож на них!


Иримэ сказала это, желая чуть-чуть поддразнить Йири. Она не ожидала, что юноша ответит всерьез.

— Меня так долго убеждали в том, что я не совсем человек, что я поверил. — Он положил ладони на резные перила. Солнце, оранжевое, просвечивало сквозь почти черное кружево листвы.

— Значит, я буду таким. Одним из тех, о ком рассказывают в сказках.

— Добрым? Или, быть может, страшным? — с мягкой улыбкой спросила дама.

— Неважно. Таким, каким нужно. Это место красиво, — продолжил он чуть погодя. — Пусть оно заберет мою тень.

— А как же твой господин? — Иримэ завернулась в накидку, словно озябла.

— Он хочет этого.

Йири оторвал взгляд от вечернего солнца, чуть нагнулся вперед, сжав крепче перила.

— Слушайте, госпожа!

Вечернее разноголосье цикад и сверчков заполняло сад. Йири продолжил:

— Нет. Я не чувствую себя человеком. Только таким, как они…

— Все никак не забудешь, что носил знак Исполнения?

— Разве это можно забыть? И — разве нужно? Даже если я посмею забыть, мне напомнят.

— Мальчик… тебе может напомнить что-либо только один человек. А он сам возвысил тебя.

— И кто же я? — донеслось до ее слуха — слова прилетели такие тихие, будто остерегались сами себя.

Иримэ призадумалась. Потом заговорила медленно, подбирая слова.

— Сиин — только слуги в личных покоях и украшения. К ним нет ревности. Если бы ты вышел не из Дворца Лепестков… весь двор страшно завидовал бы тебе.

— А теперь? Я больше не ношу треугольник из яшмы.

— Да. Но хотя двор уже узнал твое имя, он еще не понял, кем тебя считать. И… господин наш, боюсь, не знает тоже. Но ты не бойся. Верю, он поступит с тобой справедливо.

Она сжала висок, отодвинув украшение — розетку.

— Я не боюсь, госпожа.

— Ты расскажешь мне о себе? Я уже давно этого жду. — В ее тоне послышался мягкий упрек.

— Да, госпожа.

Она повела Йири в беседку, похожую на окаменевшую розовую медузу. Села на подушечку темного бархата, принесенную девочкой. Указала Йири место рядом с собой. От Иримэ пахло дождем и сливой, щека ее, гладкая, упругая, словно у ребенка, оказалась совсем рядом со щекой Йири. В сумерках разговаривать было проще — но дама распорядилась зажечь маленькие светильники в форме полураскрывшегося листа. Йири начал говорить — неуверенно, опасаясь, что эта красивая женщина, которая всегда вела себя как друг, оскорбится и уйдет, услышав, откуда он. Но та лишь тихонько смеялась — серебристо, как горный хрусталь в ее украшениях.

— Ты невероятно удачлив, мальчик. Я поражена. Какая звезда стояла над твоей колыбелью?!

Йири вздохнул. Иримэ не отвернулась — но она думает лишь об удаче. А те, кто дал ему жизнь, кто растил его — пыль для управляющей Желтым Дворцом. Она искренне рада за Йири, не думая, сколько он потерял…

* * *

Он видел ее мельком, сквозь изгородь в Нижнем парке. В светло-голубом гэри, с русыми волосами. Он замер, и воздуха не хватило на вдох. Потом осознал, что это — другая. Не Лин. Совсем не она. Ее заплетенные волосы украшали синие цветы, похожие на мохнатые ночные снежинки. К ней подошли еще девушки, и она совсем затерялась в смеющейся стайке. А потом позвали его.

Скоро Йири узнал, как ее зовут. По странной прихоти кого-то из Бестелесных имя оказалось похожим — Лаин. Лаин из семейства Тинэ, дочь чиновника — архивариуса невысокого ранга, лишь за высокую честность и знания удостоенного вызова в Сиэ-Рэн и поселенного на время выполнения порученного в маленьком павильоне недалеко от пустующего Жемчужного дворца.

Конечно, девушки вряд ли сошли бы и за сестер. Круглолицая Лин — и Лаин с худым, острым лицом. Лин, дитя, лесной цветок, распускала русые волосы — а у Лаин они были убраны в косы.

Лин улыбалась — Лаин опускала глаза. И все же…

Что-то было в них общее. Вероятно, только для Йири. Но, видя ее, он странным образом видел и огромные ясени, озеро со светлой водой, журавлей-тэммоку, кричащих прощальную песнь, и не было в этих картинах боли, только блики от крыльев, листья и рябь на воде.

Сначала он только следил за ней. Потом, одевшись так, чтобы Лаин не поняла, кто он, покинул разрешенную ему часть сада и оказался возле ее павильона, в маленьком дворике, образованном высокими кустами жасмина.

— Госпожа…

Лаин испуганно обернулась. Голос чужой. Здесь появлялись только подруги и слуги, знакомые отца подходили с другой стороны. А этот не был похож ни на слугу, ни на господина. В темно-зеленом и сером, волосы свободно подхвачены сзади — такую прическу любит молодежь разных рангов Двора.. Он принес ей письмо?

— Нет, госпожа Лаин, — он понял невысказанную мысль. — Я просто хотел видеть вас.

— Кто вы?

— Я… живу здесь, — отозвался, явно не желая называть имени.

— Но как я могу разговаривать с тем, о ком ничего не знаю? Это не подобает девушке при Дворе, даже при том, что отец мой не знатен, — холодно сказала Лаин.

— Почему? Я не прошу у вас ничего, кроме слов.

Девушка растерялась. Потом природная мягкость взяла верх.

— Но… мне нечего сказать вам.

— … Жаль, если это правда, — он очень внимательно, чуть искоса посмотрел на нее, словно пытался найти в ее облике какие-то другие черты.

— Почему? — невольно она заинтересовалась.

— Вы… совсем другая. — Он перевел взгляд на клонящееся к закату солнце, кажется, испугавшись, что слишком пристально смотрит на девушку.

— Разве вы знаете меня? — удивилась Лаин.

— Я видел вас здесь раньше.

— И что же? — спросила она, готовясь услышать лестную фразу.

— Вы похожи на голубую рыбку-плотвичку, пойманную в горной реке и выпущенную в золотое озеро дворца. Им не надо быть здесь, тут разводят совсем других рыб.

— Как странно, — чуть смущенно улыбнулась Лаин. — Я никогда не была в горах, но… я и вправду среди здешних красавиц, как маленькая неяркая рыбка. Я плохо владею искусством письма, почти не умею петь и до сих пор не знаю, как правильно вести беседу. Наверное, отец разочарован своей дочерью.

— Вы так думаете? А мне кажется, он очень любит вас. Неужели человек выберет розу только за то, что она большая и красная, и не посмотрит на майник, потому что он белый и не сразу заметен?

— Конечно же, нет, — Лаин вновь улыбнулась застенчиво. — Майник всегда был символом нежности. Хотя он и мал…

Розоватое облачко набежало на солнце.

— Мне нужно идти, — сказал незнакомый юноша. — Вы позволите снова прийти сюда?

— А вы так и не назовете себя?

— Это лишнее, правда… поверьте.

Солнечный свет, прикрытый облаком, погрустнел немного…

—Тогда… — Лаин помедлила. — Хорошо, только… я могу рассказать отцу?

— Это ваше право. Но в этом случае я не смогу прийти. — Тогда я ничего не скажу.

Вновь выглянуло солнце, задев краешком сад.

Странным он показался Лаин. Не так уж много ей перепадало лестных, восторженных слов, но если уж перепадали, то были вычурны под стать молодым людям Двора. А этот — прямо сказал, что она не красавица и смотрится среди других девушек простенько и неярко. И смотрел без тени восхищения, пожалуй, даже грустно.

Лаин вернулась в дом. Задумалась. На желтой бумаге принялась записывать смутные мысли, перемежая их строчками стихотворений. Букет поздних сиреневых васильков в нише пах слабо и холодно. Знаки из-под кисти выходили робкие, похожие на спутанную осеннюю траву.

Он снова пришел. И еще. Казалось, он скрывает что-то — но хитрости в нем не было. Сначала Лаин считала его слугой высокого господина. Потом совсем перестала понимать, кто ее гость. Ни о поэзии, ни о дворцовых сплетнях он говорить не хотел и только слушал девушку. Он произносил слова непривычно, с легким акцентом, отчего речь казалась очаровательно мягкой, — и говорил необычные вещи. Рассказывал странные истории, полные грусти и нежности, а порою щемящей тоски. Он смотрел на листья и облака так, словно это самые важные вещи на свете. Иногда девушка не понимала, слушает ли он ее или думает о чем-то своем. Он совсем не старался ее увлечь — ему, похоже, и впрямь ничего не было нужно. А сердце Лаин билось все чаще и чаще, а строчки, которые она выводила по ночам на бумаге, обрели небывалую уверенность и изящество.

У него были мягкие волосы. Они теперь садились рядом, и один раз он притянул девушку к себе — в этом была нежность, словно к сестре. И Лаин не отстранилась.

А потом все кончилось. Незнакомый человек стоял и смотрел на нее. И тот встал, отпустил ее руку и ушел не оглядываясь. И незнакомец — важный, в черной с золотыми значками одежде, — ранг и род занятий Лаин не сумела определить, все еще путалась в этом — тоже ушел, посмотрев на нее перед этим очень пристально и холодно.

Лаин не могла понять, в чем она провинилась, но ей было очень тревожно.

И холодной была ночь…

* * *

— Вы были близки с ней?

— Нет.

— Если это ложь… ответишь еще и за это.

— Это не ложь, мой господин… Она… даже не знала.

— И я поверю? Ты посмел покинуть разрешенную тебе часть дворца и прийти туда, где ты не должен находиться. И делал это неоднократно, так?

— Да, мой господин.

— Ты уже позволял себе подобное.

— Да…

Он помнил историю с Соэн. И легко представил то, что лишь чудом с ним не случилось.

— Ты считаешь, теперь тебе дозволено все?

— Нет…

— Ты можешь хоть что-то сказать в свое оправдание?

Повелитель слишком хорошо знал, что ответа не будет. Даже если бы было что сказать.

— Девушка тоже получит по заслугам.

Йири не поднимал головы и казался брошенным на дорогую циновку цветком. Юкиро был в смятении — он слишком хорошо знал, как поступить, и не хотел этого. Мальчик, который смог понять, что значила для Благословенного смерть Тооши… и даже залечить эту рану — неужто сделать с ним то, что диктуют закон и традиция?

Лесное растение… место ли ему в саду повелителя? Любая прихоть Благословенного должна быть исполнена, но даже он не способен заставить черепаху летать.

Это красивое существо не было дерзким — но совершало поступки, немыслимые по дерзости. Раньше это забавляло Юкиро. А сейчас вывело из себя. Йири давно заслужил суровое наказание. Пора.

Благословенный вообще не должен был говорить с ним — слишком большая честь для виновного. Только взмахнуть рукой — слуги поймут, какова его воля. Однако — не удержался. Но о чем говорить, если эта игрушка, эта дикая птаха терпеливо примет все, что с ней ни делай, но так и не поймет — не сумеет понять — сердцем?

Неприятная мысль мелькнула у человека, облеченного властью. Кто смеет иметь свое мнение вблизи повелителя? Лишь единицы, и то не всегда. А этот… он даже защищаться не будет. Поднятый высоко. Лишенный всякой свободы. Не выдержавший одиночества.

Ожидали лишь его слова, не слова — знака.

— Уведите, — он небрежно качнул головой. Еле слышно вздохнул. Задумчиво потер переносицу. Отдал приказ.


Отец стал вдруг таким маленьким и растерянным, когда вышел приказ покинуть Сиэ-Рэн и ехать в дальнюю провинцию. Он связывал столько надежд со столицей…

— Ну почему, с чего вдруг такая немилость? — суетливо повторял он, и его простодушное лицо было растерянным, как у ребенка.

В два дня покинуть Сиэ-Рэн.

В эти два занятых печальными хлопотами дня Лаин даже не вспомнила о том, кто так и не назвал ей своего имени. И как близко прошла смерть — не поняла девушка.

Ей жаль было отца. Жаль маленького дворика с бледной кудрявой зеленью, уголка, отведенного им в скромном павильоне, душистых сиреневых ликорисов. Она толком и не успела завести подруг. Не успела встретить того единственного, чье приближение ощутила бы даже во сне. Хотя в последние дни Лаин начинало казаться, что вот-вот с ней произойдет нечто чудесное. Как в детстве, — запахи леса, тени, которые шевелятся так, словно дышат деревья — присутствие в сказке. Но сказка эта будет осознана позже, когда ты вырос и ничего не вернуть. И можно только помнить.


Шли медленно — ему показалось, что очень долго. Его привели в маленькую комнату — желтые сухие доски, невысокий потолок. Небольшое окошко. Пол — те же доски. Теплое на вид дерево. Впрочем, и на ощупь оно не холодное — все же еще почти лето. И ничего — ни циновки, ни даже соломы. Здесь было уютно по-своему — Йири когда-то спал и на земле, под дождем. А тут — сухо и довольно тепло. Под дверью — широкая щель.

Низших держат в куда худших условиях — его удостоили милости.

Плавно закрылась дверь.

Ждать свершения воли повелителя оказалось очень страшно — куда страшнее, чем тогда, в доме Сэнхэ, ожидать наказания. Йири видел, что делают с теми, кто провинился — один раз на севере, другой в Аэси. Видел и слышал. Думал про Лаин — и молитва не шла с губ. Знал: сам виноват. Просто, когда увидел ее, забыл обо всем.

К нему не заходили — но раз в день приносили еду; для передачи служила широкая щель под дверью, воды было вдоволь. Только к воде он и прикасался.

На смену страху пришла рвущая сердце тоска. Потом — пустота. Ему казалось, что за окном падают листья. Лес на севере зимой — ветви голые, птиц не слышно, вода в озерах спит. И никого. Несколько дней листопада — и настала глубокая осень…

Потом дверь открылась.

— Идем.


Снова длинные коридоры — от них голова закружилась. А может, и не от них. Все коридоры из желтых досок, и все пустые. И те, кто вел, были ненастоящими.

Когда приоткрылась дверь в конце коридора, почувствовал запах водяного пара. Понял, куда поведут потом.

Ничего не было сказано. Сама покорность. Как раньше.

«Умница», — думал Юкиро, наблюдая за Йири. Тот великолепно держался на грани между «я понял все» и «ничего не было». А ведь он не рожден при дворе. Совершает чудовищные ошибки. Откуда же это потрясающее знание оттенков поведения — жестов, взглядов и слов?

— Ты так и не спросишь о ней? — поинтересовался Юкиро много часов спустя.

— Если мне нужно это знать, я хотел бы спросить.

— Она и ее отец покинули Сиэ-Рэн. Где они, мне безразлично. Ее отцу найдут подобающую его честности должность… где-нибудь подальше.


«Жива. Но ее здесь больше нет».

А чего же ты ждал? Все повторяется.

Юкиро не понял, почему лицо Йири словно потеряло все краски. Оно не стало бледнее. Просто из человека словно вынули душу — так оборотень ииширо поступает со своими жертвами. Юкиро даже испугался на миг.

— Ты любил ее? — спросил он, и в голосе впервые появились нотки сочувствия.

— Нет.

— Тогда… какое тебе дело до этой девочки?

— Вы правы, мой господин. Никакого.

Юкиро несколько секунд пристально смотрел на него, затем резко сказал:

— Ты свободен. Если хочешь, поезжай за ней. Или куда душе угодно.

Йири медленно отвел от щеки волосы, перевел взгляд за окно. Вверх. Там было небо и листья. Такая привычная картина. Потом посмотрел на шелковую обивку стен. Там змеились листья нарисованные.

— Я могу остаться?

— Разумеется, — сухо сказал Юкиро. — Я же сказал — если хочешь.

— Тогда я никуда не уйду.

— Разумное решение, — с легкой иронией и даже с некоторым удовольствием обронил повелитель.

— Мне не нужна… Лаин, — он чуть запнулся, произнося имя. Словно хотел назвать другое. А на губах его уже была привычная полуулыбка — нежная, холодноватая, чуть отрешенная. И не следа волнения. Словно и впрямь не было ничего.

Благословенный покачал головой, недоумевая. Он сделал подарок этому существу, думая, что понимает его. Но он отверг подарок. Небывалую милость. Очередная шкатулка с секретом.

Впрочем, в одном Юкиро уверен был твердо. Урок усвоен. Глупцы пусть считают, что любимой игрушке все сошло с рук. Пусть думают, что наказание должно нести тело.

«Это ты, малыш, научил меня видеть душу там, где раньше я замечал только имя».

Юкиро даже про себя не хотел договаривать фразу — «и учишь меня тому, что можно делать с этой душой».


Впервые он увидел Хали — стоя в галерее, за бело-зеленой колонной. Она со своими девушками быстро спустилась по плоской лесенке в сад и пересекла его гораздо скорее, чем двигаются знатные девушки Островка. Дочь повелителя была высокой и худощавой, с пышными темными волосами — Йири знал, что вблизи они явственно отливают рыжим. Бледно-золотое платье, золотые жемчужины в высокой прическе. Он хорошо разглядел лицо — надменное, бледное, — черты его были крупноваты и резки.

По-своему Хали была хороша, но тхай ценили иное. Большая часть девушек здесь превосходили ее красотой.

Однако она казалась величественной и гордой. Хмурое и умное лицо. Стайка прислужниц спешила за ней, словно бабочки за сорвавшимся с места большим полевым цветком. И щебетали беспечно…

На миг Йири стало жаль ее. Женщины синну — дикарки, но они укрощают коней и плавают в ледяных реках, стекающих с гор, стремительных и жестоких. Таких, как жизнь в Сиэ-Рэн.


Хассу только что привезли и еще не выпускали в сокровищницу. Йири смотрел на нее, метавшуюся за прутьями. Позолоченный пепел. Глаза цвета запекшейся крови. Длинные, текучие движения великолепного сильного тела. Она рычала.

—Ты должна быть свободной. Ты создана убивать, — сказал Йири.

Она и убила. Олененка загнали к ней. Клыки разорвали шею — тот крикнул всего один раз.

Горло его и грудь были снежного цвета.

Йири стоял и смотрел. Пальцы сжимались. Хасса отвернулась от жертвы, зарычала негромко. Олененок был — в двух шагах.

…Залюбовался цветом — такого не встретишь в красках художников. Безукоризненно — чистый, как бы презрительный — алый. Он не мог оторвать взгляд от зрелища — алое на белом, и на упругие листья растений возле решетки тоже попали брызги. Воспроизвести этот цвет…

Йири отвернулся резко. Впервые не захотел видеть красивое.


Говорят, Небес ровным счетом четыре. Верхнее занимает Сущий, и то Небо простирается повсюду. На третьем Небе живет Иями со свитой. Второе — ждет праведников, достигших блаженства. А первое населяют айри, оставленные присматривать за землей, духи, феи и души людей, ожидающие перерождения.

Говорят, избранные и герои поднимались на третье Небо. Достигал ли кто из живших когда-то престола Сущего, неведомо никому.

«Все хороши на своем месте — и такие, как я. Разве не восхищались теми, кто был в Саду Нэннэ? Но кто считал их равными себе? Каждому — свое Небо. А если кого-то подняли выше… разве его сущность меняется? Разве не останется он тем, про кого говорят „этот — всего лишь…“? Судьба не спросит, чего хотел человек. Так заведено».

Йири сполз на циновку, свернулся калачиком, словно пытаясь согреться. На циновке узор — волны морские. «Жаль, что это не настоящее море…» Волны бы с головой накрыли — только прилива дождаться. Но море расступается, принимая в себя человека, — а циновка останется жесткой.

Сейчас он пошел бы за любым, кто позвал. Но не звали. Время не подошло — а всему свой черед.

…Когда кто-то из слуг склонился над ним, чтобы спящего на полу перенести на лежанку, мгновенно открыл глаза — и такой был взгляд, что отпрянул слуга: показалось, что ненавистью полыхнуло из этих глаз. Показалось.

Глава 9. ФЕЯ

Наверное, похоже чувствует себя цветок, растущий один высоко в горах, там, где лежат снега. Ему мало тепла, он не может даже тянуться к солнцу, поскольку прикован к земле. Но он благодарен жизни за те слабые лучи, которые вскользь касаются его лепестков,солнцу нет дела до того, выживет ли он, у солнца много других забот.

Ночью было немного прощесловно ладонь накрывала цветок, и он ничего не видел, но чувствовал тепло этой ладони, это было лучше, чем днем, и цветок не задумывалсяа не причинит ли ему вред рука человека?

Когда он освоил простые стили иссэн, перешли к сложным. Был ли то острый стиль «крыло» или «сухая ветвь», или даже «роза», которым чаще писали женщины, все давалось легко — он увлекся письмом, как когда-то рисованием. Через несколько месяцев — невероятно быстро — стали осваивать «волну», которой владели немногие. Идеальная соразмерность, плавность, изящество знаков давались особо талантливым — и вызвали зависть других. Скоро начало получаться.

— Ты рисуешь, — говорил повелитель. — Я не удивлен.

Благословенный воспринимал совершенство любимца как должное. Йири отчаянно надеялся — и поделился как-то с Ёши, врачом Благословенного, — что ему не придется учиться владеть клинком. Не лежала душа. Зато из лука он уже мог сносно попадать в цель. Если даже некоторые из женщин владели этим оружием, Йири должен был научиться тем более.

И еще кое-чему…

…Золотисто-рыжие лошади, они славились своей мастью — особенно те, у кого тело было оттенка огня, а грива — солнечно-золотая. Стоили такие лошади невероятно дорого, секретом их разведения владели только в Шаве — и, конечно, делиться секретом шавары отказывались. Все попытки получить таких лошадей в Тайё-Хээт и Сууру-лэ кончались неудачей — от золотых родителей рождались жеребята другой масти — просто рыжие или пегие.

…Хорошо объезженная пятилетка, цвета золота и огня, большеглазая, с маленькой сухой головой, длинной шеей и крепкими ногами. Замечательно грациозное существо. Игриво и как будто застенчиво, она чуть искоса смотрела на вошедших.

Он не поверил, когда Юкиро сказал — это тебе. Опустился на колени — казалось, сейчас расплачется, как дитя. После обвил руками шею лошади, не стесняясь присутствия Благословенного.

Легкий бег был у лошади — а у всадника взгляд был такой, словно крылья росли. Больно и страшно немного, однако эту боль не променяешь на спокойную негу.

Еле решился поручить заботе конюхов свое сокровище, золотую ша-илэ. Долго говорил с ними, удивляя их знаниями, а сам ревниво поглядывал в сторону Феи — имя дал сразу.


Юкиро считался отличным наездником; хотя в последнее время ему редко доводилось сидеть в седле, он ничего не забыл. В угодьях Островка и на южном берегу Аянэ, оставляя немногочисленных слуг далеко позади, он вновь чувствовал себя подростком, еще не принявшим огромную власть. Своего питомца он сам учил ездить верхом. Тот хорошо держался в седле, а теперь и посадка появилась безупречная, и умение добиться от лошади всего, чего пожелает, Даже на полном скаку. Йири любил лошадей и порой разговаривал с ними, когда считал, что никто их не видит. А к Фее он привязался необыкновенно. Он чуть ли не с ревностью смотрел на конюхов, которые уводили ее по возвращении во дворец. Лошадь словно стала для него центром мира. Это немного озадачивало Юкиро.

Учеником Йири был превосходным — впрочем, Благословенный и не ожидал, что будет иначе. Он привык смотреть на него, как на произведение искусства, и был бы немало озадачен и раздосадован, если бы совершенство оказалось нарушенным. А Йири не боялся ничего — ни скорости, ни препятствий. Если и боялся, так только за лошадь. Он знал, что должен быть лучшим, чтобы им оставались довольны.

Юкиро любовался им во время таких прогулок. Он менялся — не сильно, не нарушая привычного хода вещей — но все-таки менялся. Только тогда повелитель слышал его смех.

Покидая дворец, Йири выглядел безупречно: черные волосы сколоты сзади, на них сидела шапочка — или. Только одна-две пряди выбивались из-под нее; нарочно так делали — это придавало облику изысканную завершенность. Но, оказавшись за стенами, Йири избавлялся от нее и заколки, и ветер играл с его волосами. Это было необычно и красиво и выглядело очень уместным. Он казался одним целым с тонкими узкими травами, гнущимися под ветром, словно летящими.

Но если его окликал повелитель, мерцающие зеленые глаза становились другими — внимательно-ласковыми, покорными, непроницаемыми. Юкиро не понимал такой перемены. Она не была неприятна ему, но приводила в недоумение.

А потом день наступил…

Привычно склоняясь перед Благословенным, придворные не могли сдержаться и бросали любопытные взгляды в сторону тонкой фигуры в темно-вишневом, в белой ханне с серым и вишневым узором.

Конечно, все знали о нем, — правда, Благословенный никогда не показывал его столь большому собранию. Многие брали с собой Несущих тень в дальние поездки, однако здесь им было не место. Даже Солнечному это не пришло бы в голову. Но всадник на золотой лошади больше не принадлежал к сословию сиин. Повелитель обращался с ним, как с юношей из знатной семьи, впервые попавшим ко двору. Йири держался спокойно — и даже уверенно, хотя, казалось, видел только своего господина. Покорная грация, сэ-эттэн, причудливо сочеталась с другим каноном, имени которому не было. Но Юкиро знал его, как знает мастер свое творение, и заметил черточку, которой не было раньше. В неуловимых жестах, в повороте головы, даже в том, как он опускал ресницы, чтобы не показаться хоть сколько-нибудь дерзким, появился — лед к окружающим, почти вызов — это было непривычно и неприятно. Фея несла своего всадника словно сквозь плотный туман — тщательно замаскированные взгляды, норовящий сорваться с губ шепот, недоумение, показная доброжелательность.

Юкиро впервые подумал, что, возможно, он совершает ошибку — но, так и не успев осознать, в чем же она, прогнал эту мысль, не вязавшуюся с его безраздельной властью.


Йири хотелось стать льдом или камнем. Благословенный и сейчас постоянно прибегал к его услугам, пренебрегая теми, кто прислуживать был предназначен; жесты и навыки, которым Йири обучали, давно стали привычными. Но он должен был держаться иначездесь, у всех на виду. Здесь онодин из гостей. Показать иное значило бы нарушить волю Юкиро, это значило бы, что он может быть лишь фигуркой только для одной игры. Снова внутреннего надзора требовали не только движениявзгляды.


— Ты держишься в седле все лучше. Ты просто рожден для верховой езды. Еще немного, и ты превзойдешь Тами из Белых Лисов. Знаешь его? Он считается лучшим наездником при дворе. Наверное, Бестелесные были бы рады взять его в свою свиту. А ведь он очень молод. Ты почти ровесник ему.

— Я старше.

Звучало это странно, однако Юкиро понял его. Если судить по беспечности, Тами был куда младше Йири. Подумав, сказал:

— Я могу всегда брать тебя с собой. На охоту, к примеру. Порою меня развлекает — бывать там.

Перед глазами Йири проплыли мертвые птицы, олень с окровавленной мордой…

— Как прикажете, мой господин.

— Может быть, тебе неприятны взгляды, которыми встречают тебя — когда думают, что я их не вижу? Из-за этого ты предпочитаешь сидеть взаперти?

Йири равнодушно сказал:

— Мне нет до них дела, им далеко до меня. Многие из них отдали бы жизнь, чтобы только занять мое место.

Юкиро рассмеялся — сухо и коротко.

— А ты меняешься, малыш. Раньше бы ты не осмелился говорить так. Что же, Первый и Второй круг совсем ничего для тебя не значат?

Йири промолчал, губы таили улыбку. Это лицо всегда обезоруживало Благословенного.

— Что ж… решай сам. Но ты не должен жить как затворник.

— И что меня ждет? Мне всегда была безразлична их неприязнь или, напротив, слишком приветливые взгляды. Но это становится все труднее для всех.

— Почему?

— Многое изменилось. Не слишком ли много я имею для Несущего тень?

— Ты? Это я решаю, чего я хочу. И прекрати себя так называть. Я уже начинаю жалеть, что поднял тебя повыше Дворца Лепестков.

— Это правда, мой господин? Мне нет пути обратно, но я могу уйти навсегда. Это будет более чем справедливо. — Вырвалось, и пожалел, что это сказал. Разве его учили вызывать недовольство? Опустил голову.

Благословенный задумчиво произнес:

— Как тебе удается проявлять подобную наглость, говоря столь почтительно? Этого я не понимаю.


Слушали Гиацинт, известнейшую в столице певицу. Ей было около двадцати, но выглядела она на четырнадцать. Мтерью ее была актриса придворного театра, сумевшая в свое время даже вызвать к себе уважение.

Повелитель находился в плетеной беседке, увитой пестрыми цветами. Он отлично видел Гиацинт, сам оставаясь скрытым от глаз. Придворные, допущенные на это представление в саду, собрались у фонтана. Гиацинт сидела на нижней ступеньке, аккомпанируя себе на глуховато и трогательно звучащем ахи. Черное платье певицы — с красной отделкой — казалось тяжелым для почти болезненно-хрупкой фигурки. Но невероятной силы голос, очень высокий и переливающийся, жаворонком порхал над парком, словно принадлежал облакам.

Йири был в беседке Благословенного. Против обыкновения, лицо его казалось холодным и отстраненным.

— Не нравится? — с легким удивлением спросил Юкиро.

— Не знаю. Наверное, это красиво, — непонятно ответил тот.

Юкиро приподнял бровь и отвернулся к фонтану.

Гиацинт закончила петь, склонила головку, переводя дыхание.

— Она хороша, — заметил Благословенный. — И заслужила награду.

По его знаку слуги вручили девушке большую жемчужину, золотистую, словно лист чайной розы. Гиацинт застыла в низком поклоне, не смея глядеть в сторону беседки. Придворные одобрительно перешептывались, стараясь, чтобы ни звука не донеслось до слуха Юкиро. Они в свою очередь принялись одаривать певицу, некоторые смотрели на нее даже слишком благосклонно. Однако девушка унаследовала характер матери.

— Скажи хоть что-нибудь! — недовольно обронил Юкиро, обращаясь к Йири.

— Мне нечего сказать. Она поет не хуже и не лучше птицы, их голоса одинаково чисты.

Повелитель сухо спросил:

— Так тебе не по нраву то, что и я и все остальные, даже соперницы, считают верхом мастерства? На тебя не угодишь.

— Она делает то, что умеет, мой господин. Почему она должна нравиться мне? Она то же, что розы в саду или кольцо на вашей руке.

— Тебя так и тянет добавить: «или я», — прищурясь, заметил Юкиро. — Не раздражай меня. Лучше молчи о том, чего не способен понять.

— Да, господин.

Голос был грустным, и это еще больше раздосадовало Благословенного.

— Она будет петь завтра вечером. Оставайся у себя, раз она тебе не по нраву.

Сад опустел.

«Мне следовать за вами, мой господин?» «Ты не на привязи. Мне не до тебя».

Сухие листья шиповника качались у берега. Рука Йири оборвала их, умерших на зеленом кусте, и бросила в воду…

* * *

— Повелитель… прошение.

— От кого?

— Ваш главный поставщик шелка. О помиловании.

— Напомните это дело.

— Он укрыл у себя в доме убийцу.

— Припоминаю. Тогда о чем разговор?

— Но укрывшийся — сын его лучшего друга.

— Кто унаследует его торговлю?

— Двоюродный брат осужденного.

— Надеюсь, он будет умнее. И не беспокойте меня с такими прошениями. Пусть люди задумаются, на что идут, нарушая закон.

Потом Солнечный, не оборачиваясь, подозвал Йири. Тот подошел, но как-то скованно.

— Что с тобой?

— Никак не могу привыкнуть.

— К чему? Да… Будь твоя воля, все преступники жили бы свободно и счастливо.

— Если бы они жили счастливо, не совершали бы преступлений.

— Ты возьмешься переделывать мир?

— Нет, конечно. Но с вами — сила Неба, и, может быть…

— Со мной — законы Неба. И сила дана не для того, чтобы их нарушать.

Голос юноши звучит тихо, но взволнованно.

— А если я попрошу за кого-то?

— Ты? Да ты и так это делаешь постоянно — за себя. Неужели не замечаешь? — И, помолчав, добавил: — Если ты прав — тебя поведет судьба и позволит судить самому. Тогда и посмотрим.

Оба знают — слова эти не более чем шутка.

* * *

Сердце Островка — это дворцы и павильоны, обнесенные стенами. Однако за стенами — деревья и даже луга. Не так уж мал Островок. Есть где пустить лошадь галопом.

И даже холмы небольшие есть — и овраги.

Юн — небольшой приток Аянэ — петляла между холмов.

Внезапно Фея вскинулась и заржала, забила передними ногами — и, словно обезумев, помчалась вперед… У самого обрыва вновь взвилась на дыбы. У Юкиро непривычно похолодело в груди, он был далеко — не успеть. Закричали охранники. Сейчас лошадь скинет всадника или вместе с ним сорвется с обрыва. В этом месте неглубоко — и острые камни.

А если юноша чудом выживет, будет калекой…

…Только огромные глаза Йири, его лицо без кровинки: «Мой господин»… Движения резкие — он справился с лошадью, великолепный всадник, — но теперь его почти трясет.

— Вот. Смотрите… — на ладони игла. — Оттуда, наверное… с дерева… Игла не отравлена…

— Обыскать все! — охрана срывается с места. Все так быстро — а, кажется, час прошел.

— Ты отличный всадник, малыш.

Йири стоит у обрыва, ханна цвета ягод вишни бьется на ветру. Смотрит вниз.

— Не смотри, — рука на плече. Голос суховатый, но теплый, будто и не было непонимания в последние дни.

Йири произносит едва слышно:

— Наверное, вам приготовили кого-то еще, и надо освободить место.

— Ты полагаешь? Только мне решать, когда оно опустеет.

С виноватым видом вернулась охрана. Тот, кто пустил иглу, не стал дожидаться развязки — он успел прервать свою жизнь.

— Его хозяев найдут.

— Не найдут, — голос тихий, но какой-то острый. — Я… не хочу смерти Феи. Больше я не буду ездить верхом.

— Что за чушь! — взрывается Солнечный. — Ты беспокоишься о лошади, а не о себе!

Хотелось встряхнуть этого мальчишку, чтобы он перестал нести ерунду. Но у Йири и без того дрожь сменилась какой-то лихорадочной веселостью.

— Ее жизнь дороже моей — моя досталась вам за меньшую плату, повелитель! — Йири гладит рыжую морду лошади, шепчет ей что-то.

Повелителю становится не по себе.

* * *

Зима выдалась теплой. Снег выпадал несколько раз и тут же таял — торопливо, словно смущенно, оставляя мокрую землю. Для уроженца севера зима была радостью — но радостью призрачной. Здесь почти не бывало морозов, и часто вместо снега шел дождь. Но птичьи лапки оставляли следы на снегу — у птиц была своя яна…

Родные, конечно, узнали бы Йири — хотя он изменился. В последний раз они видели его мальчишкой, которому еще не исполнилось тринадцати. Сейчас ему было семнадцать. Он оставался тонким и гибким, как ветка ивы. Лицо еще хранило полудетские очертания; но сам он стал выше, кожа — светлее из-за того, что он теперь редко бывал на солнце. В детстве у него были короткие волосы — теперь они падали на плечи. Черты стали тоньше; руки были идеально ухожены — тонкое запястье, золотистый шелк кожи — трудно поверить, что эти руки когда-то таскали корзины, убирали грязь и выпалывали сорняки. Но главное — изменилось выражение лица. Раньше взгляд был задумчивым, теперь — внимательным, но непроницаемым. Четко очерченные губы хранили намек на улыбку — ласковую, теплую — и вместе с тем отрешенную, как ледяное добро небожителей. Раньше он носил старые и не всегда ладно сидящие вещи из самой дешевой ткани. Теперь одежда подчеркивала красоту жестов и тела.

Перемена сделала его гораздо привлекательнее — и недоступнее. Раньше можно было запросто потрепать его по волосам, пошутить — теперь он не казался простым. Вряд ли даже бойкая младшая сестренка осмелилась бы, как в детстве, с визгом броситься ему на шею.

А что до прочего — было в нем то, что дороже самой яркой, самоуверенной красоты — холодноватое и трепетное, как тень. Такие не зажигают — они сводят с ума.

* * *

Оплетенная стебельками ракушка — лодочка казалась хрупким произведением искусства. Ловкие пальцы пробежали по бокам, в последний раз проверяя узелки.

— Красиво. — Солнечный глянул сверху. — У тебя хорошо получается. Там, на севере, тоже делают такие?

Тень улыбки.

— Нет, господин. Там просто плетут косички из разных стеблей.

— Многие вельможи хвалятся искусно сделанными сэрэн, якобы творением их рук, а сами втайне заказывают их умельцам. Но твоя сэрэн будет самой красивой.

Юноша чуть покачал головой.

— Я не смогу поставить ее.

— Почему?

Йири отвел рукой упавшую на глаза прядь, задумчиво сказал:

— Я не могу покинуть Ивовый Остров. А в Столице где мне стоять в храме? Среди придворных? Или среди народа?

— Странная манера отвечать вопросом на вопрос, — поморщился Юкиро. — Видимо, только смерть отучит тебя от нее.

— Смерть? — эхом откликнулся Йири.

—Творец Сущего! Ты снова! Впрочем… — Юкиро чуть улыбнулся. — Мне уже все равно, как ты говоришь. Сэрэн приносят в храм в День Нового Лета…Ты очень давно не делал этого, так?

— Разве это имеет значение, господин?

— Не имеет, — отрезал Юкиро. — Но я хочу подарить тебе этот день.

— Многие хотят не того, что им дано… Но сам Благословенный — всегда ли может иметь, что пожелает, и делать, что хочет?

— Когда-то ты казался мне дурачком, — задумчиво сказал Юкиро. — Это удивляло меня и спасало тебя от смерти. Ты говоришь то, что не произносят даже во сне, и не понимаешь, как дерзки твои слова. Иногда ты кажешься мне святым, иногда — сумасшедшим. Иногда — просто ребенком.

— Я далеко не дитя, — тихо возразил Йири.

— Иногда ты проходишь по самой кромке моего терпения. Ты не понимаешь, к чему ты так близок.

— Моя жизнь не принадлежит мне, — ответил Йири.

— А мне не принадлежит твоя почтительность, — усмехнулся Юкиро. — Ты можешь склоняться низко… но тебе все равно.

Он вновь перевел взгляд на любимца.

— Пора дать тебе возможность появиться в Храме. И кое-что показать.

— Кому показать, господин?

— Некоторым особо любопытным.

* * *

Солнце заливало Сиэ-Рэн расплавленным белым золотом, щедро, так, что больно было глазам. Ивовые листья казались позолоченными, а не серебристыми. Светлая одежда придворных лишь подчеркивала сияние дня.

Дочь Благословенного выглядела хмурой. Драгоценное гэри с праздничной пелериной, как раз в цвет ивовых листьев, спрыснутых солнечным золотом, делало ее похожей на куклу из парадного набора игрушек. Высокую прическу Хали украшали хризолиты, такие же камни переливались на плотных манжетах. Легкая вуаль защищала лицо от солнца — но ветер то и дело откидывал ее, открывая плотно сжатый рот и темные глаза. Когда-то Хали огорчало, что она недостаточно красива. Сейчас ей было безразлично. Муж ее остался в Доме-на-реке. Ради мира их связали друг с другом, и на Островке его видеть не хотят. И сама Хали теперь бывает здесь редко. Она тоже теперь не нужна. Только в такие вот дни на виду появляться обязана.

Кайсин и Амарэ ни на шаг не отставали от своей госпожи. Госпожа Кору с мужем стояла среди придворных, но не сводила пристальных глаз ни с Аину, ни с тех, кто ее окружал. Ее острый взгляд подмечал все, что давало повод к размышлениям или сплетням.

Прибыл повелитель с личной свитой. Многих доставили к месту в носилках. Верховые спешились, ступили на белые плиты двора Храма Иями. Один из них мгновенно приковал к себе все взгляды. На нем была светло-серая, почти серебристая, блуза-тэлета — и более темная ханна — ив ней явственно переливался, дышал тот же оттенок ивовых листьев, что был на Юкиро и Хали, менее заметный, но все же бесспорный. Хотя прямых нарушений установленных правил не было, одежда Йири выглядела откровенным вызовом. И этот вызов был делом рук повелителя — двор понимал, что без указания Солнечного подобная выходка означала бы смерть, и очень мучительную. Юкиро решил показать, что ставит своего любимца выше комнатной утвари.

Музыка переливалась — легкая, как солнечный свет

Две женщины, в чьих жилах текла кровь Золотого Дома, были старшими над служителями Храма. Только рожденные с каплей крови Ай-Ти могли исполнять обряды в Храме Сущего и Иями внучки Творца. Одетые с пышностью, они замерли на ступенях, ожидая процессию.

Впереди шли девушки с кувшинам и зеркалами. Они пели. Монахи в желто-бурых одеждах двигались вереницей с растениями в руках — осокой и стрелолистом. В небо выпустили ручного журавля — тэммоку. Светло было на душе. Потом распахнулись двери.


…Он низко склонил голову — впервые заколка схватывала его волосы так, словно у высших; на лицо упала тень. Лодочка замерла в ладонях — казался храмовой статуей. Придворные не осмеливались перешептываться, однако у всех вертелась одна мысль — если Благословенный позволил ему войти в храм среди знати, когда он будет ему ставить сэрэн со свечой на алтарь? После кого? Безумие предполагать, что повелитель, чтящий закон и обычаи, пропустит его раньше людей Первого и Второго Круга — но дальше? Какое место при дворе отведет он своему любимцу?

…Слишком много глаз следят за ним. Нельзя допустить ни одного неверного шага. Плохо, если он оступится или промедлит, — любая неловкость испортит все. А дышать тяжело. Полно, дышит ли он вообще? Лицо ровное, ресницы опущены. Выдержки побольше, чем у иных потомков Солнечного дома. Только вот что дает ему эту выдержку?

Алтарь ждет дара Юкиро. Он зажигает фитилек маленькой свечки — и, развернувшись вполоборота, принимает плетеную лодочку с горящей свечой из других рук — из рук того, кто, склонившись, отступает в тень, не смея подойти к алтарю. Обе лодочки отправляются к порогу Сущего вместе.


На обратном пути Йири пришлось ехать шагом, однако повелителю казалось, что величайшее желание того — сорваться в галоп и умчаться подальше, куда-нибудь в дикую степь, хоть к ри-ю. Впрочем, сегодня у многих были смятенные лица.

Наконец достигли Дворца-Раковины. Повелитель кивком отпустил Йири, и тот просто исчез, никто не успел даже посмотреть ему вслед.

На сегодня — никаких дел.

Юкиро кликнул слугу:

— Пусть Йири придет.

Он уже должен был успеть переодеться. Значит, появится незамедлительно. Что думает он о сегодняшнем дне? Пожалуй, Юкиро хотелось это услышать.

С поклоном вошел Ёши. Еще не старый, он был почти совсем седым, а лицо всегда имело странно смешливое выражение, не соответствующее спокойному и вдумчивому характеру. Не успел ни слова сказать — появился слуга. Он выглядел испуганно.

— Благословенный… Господин Йири просит позволения остаться у себя.

Это было что-то новенькое. Он никогда не проявлял желания уйти или остаться, тем более не позволял себе вообще не явиться на зов. Юкиро даже растерялся на секунду. Потом брови его сдвинулись, он уже хотел отдать приказ слуге, но шепот коснулся его слуха:

— Повелитель, выслушайте меня.

Повелитель махнул рукой — слуга испарился.

Ёши отвесил поклон и с неторопливой уверенностью, которая всегда отличала его, произнес:

— Пожалейте мальчика, Благословенный. Ему сейчас трудно.

— Объясни.

Ёши покачал головой.

— Он только что видел, как двор разделился на его открытых врагов и тех, кто будет лицемерно пытаться стать его другом.

— Ну и что? — голос Юкиро стал резким. — А кто здесь живет иначе?

— Но он-то не рожден во дворце. Его не охраняет даже закон — только ваша воля. Для вас, мой повелитель, это всего лишь игра — а для него?

— Чего еще может желать мальчишка вроде него?

— Всего, чего у него нет — и, боюсь, никогда не будет.


Ёши вошел не спросясь. Кроме Юкиро, он единственный мог себе это позволить. Йири лежал на ложе ничком; он быстро поднялся, лицо было совсем детским и очень несчастным. Он был совсем не похож на себя. Привычным движением врача Ёши взял Йири за запястье, подержал его руку недолго, усадил. Посмотрел на юношу пристальным и по-стариковски мудрым взглядом.

— Я… я просто не знаю, что мне делать, — прошептал Йири. — Скажите мне, что и как, я вас умоляю…

— Не я имею право сказать тебе все, о чем ты спрашиваешь, а тот, к кому ты идти отказался.

— Я не могу. Я умею только подчиняться, но сейчас я боюсь слышать приказы.

Ёши положил руку ему на плечо, привлек к себе. Тот закрыл глаза, у него было такое лицо, словно он в храме отчаянно молит о чем-то какое-то божество.

— Попробуй ни о чем не думать. Я могу дать тебе средство, от которого ты сразу заснешь.

— А потом? Мне ведь придется проснуться.

Ёши не знал, как быть с этим внезапным доверием, этой искренностью, которую сам Йири навряд ли осознавал. Врач, он порою лечил не только тела, но и души — однако здесь чувствовал себя бессильным.

— Верь, что Сущий не оставит тебя своей милостью, — наконец сказал он.

Глава 10. ЯД

Их называли Детьми Облаков, этих, взявшихся ниоткуда, с голубыми глазами. Они спускаются на землю, когда демоны овладевают людьми, когда горят деревни, когда дождь идет красный и теплый, как кровь,среди зимы. Они убивают нечисть и тех, у кого уже не осталось души. И не бывает гнева на лицах чистоты первого снега. Потом они поднимаются в горы, и одеяния цвета неба видны на опасной тропедолог путь наверх. Там, где прошли голубоглазые воины, вырастают белые и голубые цветы. Лишь смелые и удачливые могут коснуться стеблей тех цветовзвезд, растущих на скалах.


"О, Сущий, как странно устроена жизнь! Еще год назад я даже не думала, что на Островке может что-то меняться, разве что несчастный случай произойдет с отцом, храни его Бестелесные. Однако теперь я сама себе удивляюсь — я чувствую гнев, когда при мне говорят об этой игрушке отца. Мне должно быть все равно, есть он или нет. А сейчас хочется запретить упоминание даже о тени его. Я ничего не понимаю. Повелитель, перед которым склоняются все, позволяет придорожному сорняку совсем уж немыслимое. То, что отец все время держит его при себе, понятно — многие питают слабость к красивым птицам. Но то, что произошло недавно в Храме? Узнаю отца. Он хочет что-то показать кому-то и выбрал такой необычный ход.

Я бы лишь посмеялась над тем, как всколыхнулся двор. Но он разрешает этому существу присутствовать при разговорах. Зачем? Отец ничего не делает просто так. Уж не затем ли, чтобы чему-то научить, как когда-то меня? Тот живет во Дворце-Раковине, и уже одно это, кажется, заставляет многих считать его довольно значимой личностью…

Я не поверю, что кто-то может оказывать влияние на отца, сколько бы мне ни намекали на это.

Неужели это простая ревность? Странно открыть в себе это чувство. Но у мальчишки есть все, чего лишена я — кроме происхождения. А подобное имеет значение лишь для таких, как я — фигурок большой игры, в которую ему не войти".

* * *

День был серебристым, и вечер лишь усилил цвет серебра. Острые листья садовой осоки казались темными, влажно блестели — недавно их сбрызнули водой. Цикады заливались на разные голоса — мелодичное потрескивание, звон и самое настоящее пение плыли над травой.

Пальцы гладили чеканку драгоценного кубка — тоже из серебра, черненого, звонкого, как вечер. Чеканная, мчалась охота, и глаза зверей были рубинами, а глаза коней — прозрачными, как роса.

Йири любил сидеть здесь вечерами.

Неподалеку шуршал фонтан. За высокой изгородью из кустов жасмина не было видно стен соседнего павильона — там могла бы играть музыка. Но Йири этого не хотел. Он больше любил слушать цикад.

Здесь он мог быть один. Впрочем, он часто бывал один — и теперь этим не тяготился. Только мальчишка-прислужник тенью таился где-то; достаточно умен и вышколен, чтобы не попадаться на глаза.

Вино было холодным и легким… и странный, едва уловимый привкус ржавчины тонул в нем…

Асаланта.

Он понял. Он не успел испугаться — но пальцы разжались, и к звону цикад добавился новый звон…

Инстинкт лесного зверька. Он не должен был догадаться, однако сумел — но, быть может, слишком поздно. Успел выпить всего глоток…

— Позови господина Ёши! — крикнул он мальчишке, белым пятном мелькнувшему слева — и сорвался с места.

Может быть, напрасно. Когда он влетел к себе, время кончилось. Он закричал и упал на колени перед кроватью. Попробовал встать — но тело свело судорогой, пальцы сжались на шелке покрывала.

Его не пожалели, он должен был умирать трудно.

Ёши, опытный врач, понял все, как только увидел его. Нельзя было коснуться — он заходился в крике. Только своего помощника Аташи допустил туда — и закрыл двери перед остальными.

— Тише… Пей, — горько: обжигает горло. Чьи-то руки держат за плечи. Ему кажетсяон снова там, на дороге…

— Тише… Теперь все хорошо.

Как долго… Он знаетболь легко прекратить. Но попросить об этом не может: горло перехватило спазмом.

— Вот так. Поверни ему голову.

— Наставник, он справится?

— Возможноведь он жив до сих пор.

— А говорить-то сможет? Он так сорвет голос.

— Аташи, ты дурак.

— Но ведь Солнечный …

— Ты дважды дурак. Вот он сейчас меня слышит. И наверняка согласен со мной…

— Наставник…

— О, Сущий, о чем ты думаешь? О жизни человека или о починке игрушки? И это мой ученик!

— Но он…

— Помолчи и не отвлекай меня… Успокойся, дружок. Скоро будет легче…


Повелитель был занят беседой с Хисорэ, начальником гвардии Островка. Увидев растерянные глаза посыльного, прервал разговор, сам вышел в соседнюю комнату. Выслушал.

Ему не посмели сразу сказать, в чем дело — он понял только, что его любимцу плохо. Направился к Малым покоям — через полдворца, почитай — шел быстро, за ним едва поспевали. У дверей сопровождающих отослал. А миг спустя полог отдернулся — вышел Ёши, лучший врач Сиэ-Рэн. И сказал, не опуская глаз, все как есть — и не дал войти. Тогда Юкиро распорядился найти виновных.

Не сразу, но их нашли.

А пока два человека стояли в узком коридоре возле тяжелого темного занавеса — двухслойного зеленого шелка. И низший по званию смотрел в глаза повелителю — как страж на того, кто хочет пройти в запретное место.

— Он не умрет, если сил организма хватит, — медленно говорил Ёши. — Он сделал только глоток. Он молод. И успел позвать меня. Может быть, выдержит. Сильная встряска… Но я верю — он будет жить.

— Я хочу его видеть.

— Не стоит, мой повелитель. Он даже не поймет, что вы рядом.

— Все равно.

— Как угодно, мой господин. — Он с поклоном отошел, давая пройти. Благословенному послышалось в его голосе осуждение.

Лицо на плоской подушке серое, неживое. Губа прокушена — так ему больно. Волосы разметались сорванными стеблями травы. Ёши не хотел, чтобы он видел Йири таким? Юкиро склоняется к юноше и задумчиво трогает прядь волос.

Ёши видит, как повелитель что-то тихо говорит лежащему, и врачу кажется — это обещание.

* * *

Он поправлялся долго — почти неделю никто, кроме Ёши и помощников лекаря, к нему не входил. Был в сознании — но лицо безучастное. Ёши брал его за руку, разговаривал, гладил холодные пальцы. Йири молчал. Только сказал однажды:

— Снова меня не взяли…

В комнате было тепло и солнечно, блики бежали по голубому шелку — весенним занавесам, запах цветов долетал из сада. Окна были открыты — и там, где лежал он, и в соседних покоях. Только Ёши и помощников его — Аташи и немолодую круглолицую Хээлин — видел Йири.

Хээлин, говорливая, с детским голоском, окружила его трогательной заботой. Старалась вовсю — поправить что, принести, поддержать. Йири слегка уставал от нее. Аташи, десятью годами старше Йири, напротив, казался хмурым и молчаливым, но сердце имел доброе.


В этот раз было как-то особенно тихо. Он помедлил, открывая глаза, — не хотелось возвращаться из полусна. До сих пор было трудно дышать. Йири понимал — все равно бы узнали, что он умер от яда, поэтому не сочли нужным сделать его смерть легкой — или дать средство медленное, не заметное сразу.

Йири знал, что виновные еще живы.

Человек сидел у окна, смотрел какие-то записи. Обернулся неторопливо, словно почувствовал:

— Как ты?

В привычно сухом тоне впервые проскользнуло что-то близкое к нежности. Лицо внимательное. Тяжело было выдержать взгляд.

— Хорошо… — слова едва дались ему. Он сделал движение встать — и понял, что зря. Кружилась голова, он почти не мог шевелиться — асаланта не отпускала, даже зная, что проиграла на этот раз.

— Хорошо, да? — усмехнулся мужчина в малиновом хаэне. — А по тебе и не скажешь.

— Простите меня…

— За что, сердце мое? За то, что ты остался жив?

Непривычное обращение, кажется, отняло последние силы. Он замер. А тот, напротив, продолжил:

— Пожалуй, вина на мне. Не смог уберечь. Таковы дворцы, Йири.

Он отвернулся к бумагам.

Юноша перевел взгляд на небо. Он часто смотрел за окно — раньше. Золотистые облачка спешили куда-то, но не успевали — их догонял ветер, обращая в ничто.

— Как хорошо жить! — вырвалось у Йири.

— Я рад за тебя. Ты сам это сказал — значит, тебе есть к чему возвращаться.

Проговорил — и заметил с удивлением, как лицо Йири застыло. Из-под сомкнувшихся ресниц на щеку стекла прозрачная капля.

— Что с тобой, мальчик? Ты плачешь? Посмотри на меня!

Он подошел, склонился к кровати.

Повинуясь приказу, Йири открыл глаза. Попробовал улыбнуться — на сей раз получилось плохо. Но слабость — это не то, что нужно Благословенному…

— Не делай этого, слышишь? Я не хочу от тебя притворства, — потребовал Солнечный, и, уже мягче, добавил:

— Ты мне дорог таким, какой есть.

— Какой есть? — повторил едва слышно Йири. — Может, и так…

У него не осталось сил говорить.

* * *

Повелитель назвал имена. Двое. Спросил:

— Ты их знаешь?

— Да.

— Ты считал их врагами?

— Я не обращаю внимания на тех, кто внизу, мой господин.

— Напрасно…

— Они — просто глупцы, хоть и стоят высоко. Вельможи из Первого и Второго круга так бы не поступили.

— Верно… Они добились высокого звания при дворе. Но остались трусами и глупцами. Хочешь увидеть, что с ними будет?

— Мне достаточно знать об этом.

Юкиро усмехнулся.

— Теперь тебя вряд ли посмеют тронуть — во всяком случае, подобные побоятся. А лучшие будут ждать и смотреть. Что ж… они не знали, сколь много стоит твоя жизнь.

— Этого не знаю и я.

— Узнаешь, — Благословенный прищурился. — У них есть семьи — и родичи. Они тоже ответят. Отдаю их тебе. Решай сам…

— Я не могу… — голос вдруг отказал.

— Назначь цену сам.

— Иями! — вырвалось у него. Лицо стало бледнее, чем когда он лежал при смерти.

— Если такова ваша воля…

— Я хочу, чтобы решал ты. О твоем решении будут знать — это не будет мое слово.

— Хорошо, господин, — сказал он тихо — словно занавески задернулись с холодным шуршанием шелка. — Я знаю, что делать.

Повелитель внимательно посмотрел на него.

— Кажется, ошибались те, кто считал тебя безобидной игрушкой.


Он лежал ничком, спрятав лицо, стараясь вжаться в светлые покрывала. Пальцы то распрямлялись, то судорожно сжимались в кулаки. Когда явились слуги причесать волосы, одеть — закричал, чтобы шли прочь. До этого он и голоса на слуг не повысил ни разу. Когда повелитель спросил о нем — те испуганно отвечали, что не готов, что не желает их видеть. Повинуясь приказу, снова пришли — на этот раз он терпел, отворачивая лицо, словно любые прикосновения причиняли боль. Тот, в темно-малиновом, не говорил ничего. Потому что уже сказал достаточно.

«Отдаю их тебе».

Кому — «тебе»? Не юноше, которому ничья кровь не нужна. А любимой игрушке, которую вознесли, одарив благосклонностью. Поздно говорить «нет».


На рисунке был водопадк нему слетались черные птицы. Странно блестела роса на крыльях. Цвета пожухлой листвыпоздняя осень, краски севера. А водаотчаянно-светлая, словно живая, падает с камня. Кисть летала, касаясь бумаги, замирая на миг…

Все, кто родился мужского пола в семействах обоих виновных, были убиты. Женщин увезли далеко, не позволив взять с собой ничего. Молчали на Островке — нечего было сказать, и отныне — боялись. Событие в Храме могло быть игрой. То, что случилось потом, игрой не было.

Если и оставались вопросы, больше никто не осмелился бы их задать. За покушение на жизнь кого-то из Золотого дома платят все. Но и за тех, кто отмечен Солнечным, нельзя брать малую плату. Нельзя.

Ёши избегал смотреть на Йири. Он не осуждал его — тот поступил честно. С собой и с другими, живущими на Островке. А юноша держался на редкость спокойно — и Ёши чувствовал себя неуверенно рядом с ним.

— Я не из Золотого дома, — сказал врачу Йири. — Но если Благословенный хочет, чтобы тень крыльев Ай-Ти тронула чью-то тень, должно быть так. и так будет. Не моя жизнь стоит дорого — его воля.


Он замерзал тогда под тощим одеялом в начале месяца Волка. И казалось, это не дрожь, а бег огромного зверя, бег, сотрясающий землю. Он хотел спатьно выбрался наружу и сел у погасшего круга костра. Караульный окликнул его, предложил что-то теплое… Йири котел в тепло, однако боялся, что перестанет чувствовать бег лап в ночи. Он, как мог, объяснил это охранникуи его вновь не поняли.

Кенну потом смеялся над ним. Он всегда смеялся. То задорно, то зло. Тогда, давно, он казался Йири намного старше его самого. Теперь Йири считал старше себя, хотя Кенну было девятнадцать, когда он умер. Йири девятнадцати ждать еще долго.

А здесь нет живой тени созвездий.

И холодно по-другому.


Несколько дней прошло. Благословенный был занят — и они почти не виделись. Иримэ направила посыльного — не решился идти к ней. Ёши заглядывал иногда — обязан был это делать, асаланта долго о себе напоминает. Заставал его у окна. Казалось, и не шевельнется. Даже ветер волоска не качнет. Однако обязаны были хоть несколько слов друг другу сказать.

Ёши спрашивал, но смотрел в стену. Все-таки Йири не выдержал:

— Лучше мне было умереть?

— Не говори глупостей, — впервые за эти дни врач вернулся к прежнему тону. — Это ничего бы для них не изменило. Ты все делаешь правильно. Слишком правильно.

— Мне нельзя по-другому.

— Почему?

— Потому что лишь этим я могу хоть как-то заплатить за оказанную честь.

— Тогда скажи, — необычайно кротко спросил врач. — Что ты чувствуешь по отношению ко мне? Благодарность? Или на меня можно смотреть равнодушно, поскольку не отпускать людей в смерть — мой долг?

— И то и другое.

Ёши шагнул к нему.

— А если я сейчас ударю тебя? Что сделаешь? Промолчишь? Или поступишь как-то еще в соответствии с тем, что из тебя сотворили? Тебе же больно сейчас — от такого головой о стенки колотятся. Или ты даже боль себе чувствовать запретил?

— Не знаю, — шепотом.

— От тебя требуют совершенства. А если тебе придется умереть? Тоже постараешься сделать это безупречно? Смерть некрасива, дружок. И над своим телом ты настолько не властен, уж мне поверь. Хоть это радует.

Он повернулся и вышел — резче, нежели следует.


Светлые камешки дорожек — причудливые радостные узоры. Белые конюшни — по стенам плясали тени от широких листьев.

Одна была, которую можно было обнять, спрятать лицо — и стоять так, пока не послышатся шаги конюха. А потом уйти — видеть тебя таким не должен никто.

И вот — не успел. На конюшне его встретили так, будто готовы в пыль превратиться и под ноги лечь. А она, рыжая, шерсть поблекшая — или почудилось? — смотрела тусклым глазом. Смерть некрасива. Однако не это главное. Отними у лошади возможность догонять ветер — что же останется?

Он наклонился над кормушкой. Корм засыпали недавно… Вспомнились рассказы Хиранэ…

— Я знаю, какой это яд.

Фея начала ржать и метатьсяи скоро ее не стало.

— Ее-то за что? — тихо и грустно спросил. Спокойно. А того, кто за лошадью ходил, уже вытолкнули вперед. Стоял — цвета ивового листа, серо-зеленый.

— Это ведь не ты сделал. Ты лошадей любишь. Кто здесь был?

— Никого…

— Жаль… Может, попробуешь вспомнить?

Видимо, что-то есть в голосе. Потому что память возвращается сразу:

— Девочка… — язык едва слушается.

— Зачем?

— Скучно… было… она хотела только взглянуть на лошадь — о ней по всему Островку говорят…

— Как глупо. Ты бы хоть посмотрел, что она делает.

— Ведьма… Глаза отвела… — обреченно выдавил конюх.

— Ведьма?

Он поворачивается и уходит. Коротко, через плечо:

— Найдите ее. И приведите ко мне.

На счастье или несчастье, повелитель не сильно занят сейчас. Прошения какие-то смотрит — при нем секретарь.

— Что-то случилось? — а голос, хоть и невозмутимый, все же немного меняется. Не каждый день здесь без приглашения появляется Йири — мягко сказать, не каждый. Секретарь стоит, полуоткрыв рот — так и не дочитал письма. И растерян. Его отсылают небрежным поворотом кисти:

— Закончим потом.

И к Йири, без досады, скорее, с любопытством:

— Говори. Ты же не так просто явился?

Хмурится, узнав про Фею.

— Это уже наглость.

— Это ведь не случайность, мой господин.

— Конечно же, нет. И чего ты хочешь?

Тот опускается на колени:

— Простите… Я должен был следить лучше.

— Фея — твоя. Хорошая лошадка… жаль, — и, подумав: — Не хуже найдем. Но это уж слишком.

— Что же теперь?

— Твоя потеря, ты и решай. Посмеют ли тебя не послушать? Или оставишь все как есть? Примешь, как с тобой обошлись?

— Не со мной на этот раз. Я уже приказал найти девочку. Но я не хочу знать, кто за этим стоит. Потому что простить не смогу.

А потом глухо, чужим голосом:

— Отпустите меня.

— Вот как? И куда ты пойдешь, сокровище мое?

— Вернусь к себе.

— А где твой дом? — спрашивает с насмешкой.

— В деревне на севере, — в первый раз говорит это.

— Про север я знаю. Деревня, значит? А если вся твоя родня уже умерла?

— Еще куда-нибудь…

— И чем займешься? Тяжелой работой… или более легкой?

Не отвечает

— Чудесно. И ты хочешь просто взять и уйти? Тут, наверху, тебе не понравилось? Надоело? Будешь вечерами рассказывать сказки обо мне деревенским детишкам?

И обрывает насмешки, поняв, что и у Йири есть свой предел. Пока еще есть.

— Я предлагал тебе уйти. Помнишь? Ты отказался. Теперь — нет.

— А если я все же покину Островок? — голос неожиданно легкий, парящий какой-то.

— Ты этого не сделаешь, — улыбается Благословенный. — И не потому, что боишься расправы. Просто не уйдешь, если я говорю «нет».


…Он поднимается, плавно отводит волосы ото лба. Складывает руки в жесте полного подчинения. Спрашивает:

— Докладывать ли вам, что я узнаю о виновных в гибели Феи?

— Конечно. Сам справишься?

— Да. Могу ли я сам решать, что с ними делать?

— Разумеется. И выберешь себе новую лошадь.

— Ваша воля, мой повелитель.


Сидел, сложив руки на коленях, спиной к окну — солнце светило сзади, и нельзя было толком разглядеть лица. Говорил негромко. По зеленому шелку плавали веселые блики и тени, такие же, как на широких листьях растений возле окна.

Легче стало, когда увидел девчонку — не маленькая уже, пожалуй, четырнадцать будет. Дура… от таких слов отвык уже — а по-другому не назвать. Сразу, с порога — в слезы:

— Я ничего не знаю! Она похожа на Соэн…

— Не знаешь о чем?

Девчонка совсем теряет голову и захлебывается плачем:

— Пожалуйста, простите мою госпожу!

— Не хотел бы я иметь таких слуг, — задумчиво говорит Йири. — Теперь уж говори все.


А она не знает даже причины. Хотя госпожа — считай, старшая сестра для девчонки. Кто же так с сестрами поступает?

Свет переливается на держащем рукав браслете. Другой — в тени.

…Та была подругой одного из сыновей осужденных… Глупо. Глупость человеческая петлю затягиваети у него на горле. Сначалате двое. В чем он провинился? А теперь эта женщина посчитала виновным его. Может, и так. Но за чтоФею? Ах, да. Она всего лишь животное. А для Благословенного, например, эта женщинавсего лишь стоящая внизу. А сам повелительдля Неба.

Все равно теперь.

Сумерки уже. По листьям ползет туман. Живой, шевелится, сворачивает щупальца клубочками или обвивает кусты. Тихо. Влажный звук меди — отмерили время. И снова тихо.

— Что ты считаешь справедливым взять за жизнь твоей лошади?

— Ничего мне не надо. Но… простая вышивальщица, пусть мастерица. Каждому позволено свое. Моей воли нет — есть ваша. За пренебрежение — пусть ответит она одна.

— А девчонка? И конюх? Они тоже виновны, хоть и по-другому.

— Та — просто дурочка. Преданная — но за глупость платят все. И он — за свой недосмотр. И за попытку солгать. Но пусть останутся жить.

— Хочешь, чтобы их отпустили?

— Нет.

— Я не понимаю тебя.

— Пусть решит воля Неба…

— Разумно. Ты гораздо добрее с теми, кто внизу.

— Я знаю, почему они выполняют приказы. И почему те, что наверху, — их отдают.

— Жалеешь таких, как ты когда-то?

— Нет. Я теперь не умею жалеть.

— Учишь меня справедливости? усмехнулся Благословенный.

— Разве у меня есть право на это?

— Даже если и нет, кого ты спросишь об этом? Но шутки в сторону. Они по праву твои. Делай, что хочешь.


Иногда предоставленным воле Неба давали задание, на котором не хотели терять хорошие рабочие руки — закрепить что-то на высоте или другое. Но часто поступали иначе. Этих двоих опустили в яму, куда бросили недавно пойманных яссин — смертельно ядовитых змей. Йири дал сроку — час.

Умерли оба.

Девчонка начала визжать и метаться. Мужчина попробовал убить змею — она показалась ему ленивой и сонной. Яссин были весьма раздражительны…

Наблюдатели доложили об этом. Йири кивком отослал их. Лицо его не изменилось.

— Сердце мое, откуда в тебе это? — задумчиво спросил Юкиро. — Тебя не учили действовать, не обращая внимания на посмевших стать на пути.

— Верно, — Йири отвел глаза от окна. — Многому пришлось учиться самому.

Он молчал некоторое время. Потом спросил, и всегда мелодичный голос стал будто рваным.

— Мой господин… Вы хотите иного? Чтобы я был — иным?

— Я же сказал — какой есть. Но ты и так будешь только таким, каким я захочу, — устало сказал Юкиро. — Пора бы понять.


После тех дней на любимца Благословенного стали смотреть по-другому. А на что обращал внимание он, догадаться было нельзя.


Пасмурно. Мелкая взвесь — не дождь, водяная пыль. Человеческая фигура бродит по пустому саду. Сад красив, только зелень кажется тусклой. Здесь почти нет цветов — лишь мелкие иссиза — белые сариссы. И кусты снежноягодника. Узорчатая дорожка — черные и бежевые мелкие плитки, причудливо огибающие друг друга — мокрая.

На тонких пальцах человека — три кольца. Одно маленькое, простой золотой ободок. Другое — золотая змейка, смотрящая на собственный хвост. Третье — с гранатом. Темно-красный камень, затаившаяся меж гранями жизнь — как духи садов осенью и зимой. Но те — в полудреме, которую трудно нарушить, а камень словно выглядывает сам из себя. Камень жизни.

Человек подходит к пруду — и вдруг срывает гранатовое кольцо. И бросает в воду.

Часть вторая

ИВОВЫЙ ОСТРОВ

Глава 1. СЕСТРА

Запад. Земли сууру-лэ


Здесь любили золотой цвет. Правитель сууру был молод — он только достиг своего двадцатого года. Одежда его переливалась, словно свет в капле росы — разными оттенками изумительной яркости.

Нрав молодого правителя внушал опасение приближенным — несдержанный, резкий, он редко слушал советы и часто — льстецов.

Тронный зал был отделан бирюзовым, черным и золотым — диковинные звери с львиными головами и длинными гибкими телами словно текли вдоль стен. Чем-то подобные существа походили на произведения тхай — но были массивнее; к тому же тхай никогда не изображали зверей в тронных залах.

Голос правителя — звучный, красивый — отражался от каменных плит.

— Они закрывают нам торговые пути на восток!

— А мы им — на запад, — старшего советника раздражала эта категоричность. Тем более что за себя он не опасался ничуть.

— Они плавают на запад на шаварских судах, на которые нам нельзя нападать. Сами же не пускают нас в пролив Эш.

— Вы предлагаете войну, государь. Но сейчас это бессмысленно. У них сильный правитель. Сейчас у них союз с синну.

— Союз? Временное перемирие. Дикари ни в коем случае не придут к ним на помощь. Мне надоело плестись в тени тхай.

— Сейчас с ними выгоднее торговать, нежели воевать.

Молодой правитель поморщился.

— Трусам всегда выгоднее торговля — они боятся протянуть руку и взять силой то, на что имеют права, предпочитая за это платить.

— В войне платят обе стороны. Не забывайте об этом.


Старший советник поднял обе руки, призывая прислушаться к его словам.

— Поймите, государь, у нас сейчас нет сильных союзников. Северные дикари не в счет — нам никогда не призвать их к порядку, они, как стая ворон. Накинутся на нас, как только мы дадим слабину.

— Так не надо ее давать.

— Мало вам южных пиратов? Война парализует торговлю полностью.


По голубому бархату бежали узкие золотые львы, охотясь за солнечным светом.

— Вы принесете беды стране, — старый советник давно не боялся говорить открыто. А уж молодого правителя знал с самого детства — и ничуть не опасался его тяжелого нрава. — Нам не выиграть эту войну.

— Я не хочу ждать. Если они станут сильнее нас еще и на море, сууру останется только вспоминать о былом величии.

— Войскам не пройти через горы. Там множество тайных троп — лазутчики проберутся, но любой отряд будет остановлен. Не забывайте — тхай знают свои горы лучше нас.

— На юго-востоке есть два хороших пути.

— Они охраняются гарнизоном.

— Значит, нужно отвлечь внимание наших соседей. В северных областях неспокойно. Наши люди сумеют подогреть недовольство… а при удаче — помочь голытьбе поднять восстание. А дальше — мои войска перейдут границу и двинутся на столицу.

* * *

Север провинции Хэнэ


Лето выдалось на редкость засушливым — еще хуже, чем два предыдущих. Это не мешало чиновникам требовать полного налога с крестьян. Некоторые семьи, не выдержав, бросали свои наделы и уходили. Не выплатив долга — нечем было платить. Скрыться удавалось только в горах, там, где невозможно обрабатывать землю. За беглецами посылали солдат, и те либо силой возвращали людей на место, либо отправляли заниматься тяжелой работой. А потом, когда начались мятежи, беглых убивали на месте. Семьи уходили с детьми — порой солдаты убивали детей, порой забирали с собой и отдавали в другие деревни.

* * *

Странное у него было прозвище — Муравей. Неприметный совсем, быстроглазый, он в тридцать с лишним все еще был одинок. Зато друзей водилось много. Поговорить любил, да и помочь не отказывался. В деревнях его знали. Бродяга, а слова нижет складно — заслушаешься. Ни умом, ни смелостью не обижен. Ходил по дорогам Хэнэ, про жизнь расспрашивал, а порою запретное говорил, пугающее и утешительное. О порядках, о зверствах чиновников — да мало ли чем крестьянская доля трудна? А когда неспокойно стало, другие начали приходить — и вроде те же речи вели. A все же к ним душа не лежала. Чужаки — и есть чужаки, то ли дело человек, что в краях этих вырос. А уж когда власти стали народ усмирять, сначала — словом, а после — силой, многие возмутились. Вожаки скоро нашлись. И за Муравьем пошли многие. Встал на дыбы север.

Уходили те, у кого ничего не осталось. Другие — терпели, не понимая, как можно поднять голос против воли вышестоящих. «Мы защищаемся, — говорил Муравей. — Может, и нарушаем законы, данные Небом — но люди хотят жить и мирно трудиться, а не смотреть, как умирают их дети».

Такие речи пугали даже сторонников Муравья, но и привлекательными казались.

Сильно удивился бы Муравей, если бы знал, что соседи-сууру к народному недовольству тоже причастны. Что ж… и впрямь тяжела крестьянская жизнь. Отчего ж не сыграть на этом?


Старик подошел неслышно. Поговаривали, что в нем нечеловечья кровь — уж больно силен и здоров для таких-то лет. Муравей, подбрасывавший хворост в костер, вздрогнул, ощутив чужое присутствие. Длинные белые волосы старика в свете огня показались рыжими.

— Уходить надо, — обронил Муравей. — Ничего мы в этом болоте не высидим.

— Надо, — согласился старик. — А как их уведешь? Уговори-ка родных без защиты оставить! Войска придут — несладко в деревнях будет.

— Раньше бы думали, — буркнул Муравей, поправляя выкатившееся из костра поленце. — Я никого силком не тянул.

— Слушай! — старик предостерегающе поднял палец.

Темные лохматые кусты шевелились. Раздался тоненький свист, потом стрекот.

— Цикадка ночная да ветер.

— Все вам, молодым, объяснять, — поджал губы старик. — Лесовик то. Предупреждает. Сейчас крыльями хлопать начнет.

И верно — послышалось хлопанье крыльев, словно встрепенулась ночная птица.

— Ладно, — Муравей поднялся. — Что тут говорить… Уведу тех, кто пойдет.

— А других что же, бросишь?

— Некогда мне нянькой служить. Кто уговорами да хитростью за собой манит — а я никогда. Сами выбирали, кого слушать. А здесь останемся — всем худо будет.

С хитрым прищуром старик посмотрел в лицо Муравью.

— Мне-то помирать скоро, а вот ты, гляжу, далеко пойдешь.

— Смотри, не накаркай.

— Не я ворон. Других довольно. А вы, глупые, слушаете, уши развесив, — он подмигнул Муравью.

— Без меня отправляйтесь. Пусть будут к вам милостивы Бестелесные. А я уж тут… с детишками своими побуду. Твое дело молодое — уводи людей. Утречком, по туману… тропку я тебе показал. Мы, почитай, возле нее сидим.


Парнишка с неровно обрезанными до плеч волосами на удивление ловко орудовал иглой. Муравей подошел, присел рядом.

— Вот… сумку чиню.

Кто посторонний удивился, услышав слова Муравья:

— Аюрин… Подумай все же, девочка. Зачем ты с нами идешь?

— Шить умею — пригожусь, — стрельнула глазами та.

— Почти все тут мальчишкой тебя считают.

— И правильно, — она перекусила нитку, смешно вздернула острый носик. — А то вышибли бы отсюда к демонам рогатым.

— Не ругайся, — строго сказал Муравей. — Привыкнешь — не женится никто.

— Ой ли? — насмешливо покосилась. — Утопиться, что ли?

— И все же лучше бы ты…

— Некуда мне возвращаться. Сам знаешь. Нечего душу вытягивать.

— Знаю. Потому и принял. Но добрые люди найдутся…

— Ой! — она уколола палец, слизала капельку крови. — Придумал тоже — добрые люди. Где их искать-то?

Сказала, задумчиво рассматривая только что уколотый палец:

— Был у меня еще один брат. Старший; мать его моей матери родной сестрой приходилась. Все умел делать, без слов понимал, ласковый… И красивый — помню. Пропал он. Ушел с караваном — и кругов на воде не найти.

Прибавила задумчиво:

— Говорили, что погиб караван. Только ведь убитых никто не считал. Может, жив? В тот год мне один сон часто снился. Кукушка поет — к радости, роща такая светлая, солнечная. И он навстречу идет, словно бы чуть постарше стал. Нарядная рубаха на нем и белая тэй — ему как раз бы тринадцать исполнилось. Смеется, руку протягивает…

Муравей стер со щеки девчонки слезу. Поднялся.

— Пора мне. Шей… Если жив — может, и встретитесь.


Аюрин плохо спала по ночам. С того дня, как увидела мертвых родителей. В их деревушке укрылся десяток мятежников — и нашелся честный человек, выдал властям. Налетели конные, как шквальный порыв. Вроде как суд был… короткий такой. Двоих отпустили, чтобы другим рассказали. Аюрин сбежала, посчастливилось. Муравей ее подобрал. Она сперва все молчала. Потом отошла — и бойкая девчонка оказалась, разговорчивая.

Про семью часто рассказывала.

— Сестра второго ждала… только она и я знали. Мужу не говорила пока. Она много старше меня смотрелась, хотя ей всего семнадцать исполнилось. А муж ее смеялся забавно — как камешки перекатывал.

Она считала всерьез, что жениха себе не найдет — а кому нужна девчонка, которая по лесам шлялась вместе с мужчинами? Муравей не разубеждал. Заботился, как о дочери. Рад был бы удерживать ее подальше от доли такой — но поди переубеди Аюрин. Упрямая — кремешок. Чуть тронь — искру высекает. Стрелять научилась на диво быстро и метко. И тех, кому стрелы предназначались, совсем не жалела.

Аюрин подошла, задумчивая:

— Не ладится ничего. Не буду сегодня еду готовить — еще отравитесь. Я все о брате думаю. Если он не вернулся и не погиб — может, в люди вышел? А вдруг он среди тех, от кого мы по лесам прячемся?

Муравей рассмеялся.

— Нет, девочка. В войска берут после обучения.

— Так ему тринадцать было. Самый возраст — начать.

Муравей пристально вгляделся в сумрачную Аюрин.

— А говорила, он и мухи не обидит. Пошел бы он военному делу учиться?

— Кто ж его знает… Я вот тоже невестой готовилась стать. А если он там, а моя стрела его…

— Чушь, — отрезал Муравей. — Это уж совсем сволочью быть, чтобы — на родные места…

— Да ведь приказы не выбирают.

— Не выбирают — да вот исполняют не все.

На том и кончили разговор.


Аюрин порой вспоминала прежние дни, рассказывала Муравью:

— У меня была кукла из пеньки и соломы, любимая. Помню, когда наступал праздник Нового Года, мы с матерью и сестрой делали фигурки из теста — я всегда одну приносила ей. А летом ловила цикадок, говорила кукле: «Смотри, Ниу, такие маленькие — а живут долго-долго. И ты будешь жить долго-долго». А вышло — пеньковая кукла раньше меня умерла. Смешно…

Муравей отдыхал душой, глядя на ту, кого приемной дочерью считал, на Аюрин. Та, хоть и почти невеста годами, все же много детского сохранила в себе. Щенка лесной собаки приручила — повсюду за девушкой бегал. В отряде посмеивались.

— Война идет, а у тебя игрушки.

— Какая же Цветок игрушка? — возмущенно спрашивала Аюрин. — Он живой. А за мной ходит, потому что любит. Я ему родных заменяю.

— Да какая ж семья у такого зверя?

— Крепкая. Только он потерялся, вот и доверился мне.

— Ты дитя еще. Не наигралась, — говорил Муравей.

— Вот теперь мои игрушки, — она потрогала лук. — Знаешь, если его в руках подержать, он теплеет — и будто поет и дышит. А самому луку-то нравится стрелы пускать?

Не завершила фразу, наклонилась к Цветку, долго его под шейкой чесала. Он жмурился довольно и лез к девчонке на колени.

Аюрин сплела для Цветка ошейник из гибких прутиков, красных и темно-коричневых. Но передумала надевать.

— Он мой, и так это знает. Зачем же ошейник? Он свободен. А захочет уйти — может, в ошейнике его родные не примут?


А однажды пропал звереныш. То, почитай, ни на шаг не отходил — а то сутки нет. Аюрин Муравью сказала, что не бросит. Тот недоволен был — пора уходить отряду, но отлучиться Аюрин позволил.

Девушка с ног сбилась, разыскивая питомца.

— Цветок… Цветок… — громко звать она не могла и надеялась на чуткий слух зверька. Но щенок все не отзывался. Под ногой девушки хрустнула ветка; та охнула, невольно отступила назад. Серебристое сияние — сгусток тумана — качалось неподалеку. Силуэт в тумане почудился — худощавый старик, склонившийся над пеньком. Ночной гость приложил палец к губам и поманил к себе девушку. Даже с двух шагов она разглядела, что зеленоватые искры мерцают на мертвом пеньке — светляки. Старик указал на прозрачное, хоть и черное, небо, где холодно поблескивали такие же искры.

«Что он хочет этим сказать?» — подумала девушка и подошла поближе. Страха не было. Она только открыла рот, и вопрос готов был сорваться с губ, а серебряный старец, не сводя с нее глаз, начал пятиться в сторону сухостоя. Девушка протянула руку — предостеречь, но человек туманом растаял между стволами.


— Я его видела! Говорю, видела! — горячилась Аюрин. — Да брось. Старик остался там, за ущельем.

— Это был он, и он растаял! — Аюрин даже топнула ногой, раздосадованная, что ей не верят.

— Да тебе просто приснилось.

— А! — она махнула рукой и зашагала подальше от недоверчивых. На ходу обернулась: — Если он предупреждал о чем… сами выбрали.


— Ты и впрямь сны наяву видишь, — говорил Муравей, осторожно ступая, чтобы ветка не хрустнула, — обходил лагерь, часовых проверял. А какие из крестьян часовые? Ладно, хоть не спят на посту. — Твои бы сны нам на пользу.

— А мне война не снится, — Аюрин упрямо склонила голову — вот-вот бычок бодаться начнет. — Я хорошее вижу.

— Девочка ты еще, — отчего-то вздохнул Муравей. И пошагал дальше.

Аюрин опустилась на землю, в одеяло закуталась — хоть привыкла к жизни в лесу, так уютней казалось. Переносицу пальцем потерла — детская привычка, смешная. Долго смотрела на небо. Созвездия покачивались над землей, низко — вот-вот спустятся.

«Как бы Йири сейчас сказал про них? Я ведь и сказок его почти не помню. Все из памяти вышибло. А больше никто не рассказывал».

Девочка подтянула колени к подбородку, поудобнее села.

«Никого у меня не осталось. Даже Цветок бегает где-то. Пропал или родичей встретил, что ли… А там, над головой — все беспечные».

И — глаза подняла:

— Если вдруг жив… подарите счастье ему.


Наутро услышала голоса. Сонная, потянулась под одеялом словно котенок, один глаз приоткрыла. Травинки лицо щекотали. Туман низко висел — негустой, было видно поляну. Люди о чем-то спорили, переходили с места на место — а несколько фигур в центре застыли. Аюрин поднялась, потянулась еще раз лом, и пошла к Муравью.

— Эй! — тихонько окликнула. Тот повернулся — лицо встревоженное, брови нахмурены. Рядом с вожаком — парнишка едва ли старше Аюрин, незнакомый. Весь исцарапан, одежда изодрана.

— Плохо! Тех, кто по ту сторону ущелья остался, настигли. Прав был старик. Мальчик через кустарник от них ушел.

— Как бы за собой не привел, — не по-доброму откликнулся кто-то. — А те — сами выбрали. Ты звал.

Парнишка, что принес весть, глаза опустил — словно себя виноватым считал. Но сказал:

— Не найдут вас. Я умею прятать следы. И по реке долго шел… там, где мелко.

— Долго мы, как зайцы, будем от них по кустам прятаться?! — злой голос, немолодой.

— Пока придется, — Муравей отвечал спокойно. — Сейчас выступим — ляжем все.

— Пока мы тут петли меж рощами нарезаем, наши деревни сгорят!

Аюрин стерпеть не смогла.

— Ну, так и возвращайтесь, сидите каждый в своей норе! Не больно-то родным поможете, если вернетесь! А если кто донесет, что среди нас были, хоронить будет некому! Не пожалеют!

— Тише, тише, огонь летучий, — шепнул Муравей. Его глаза улыбались. Но — посерьезнели, когда к людям своим повернулся. Говорил, уговаривал. Аюрин же на парнишку уставилась — таких не видела. Неприметный совсем, если бы не одно — глаза разные. Левый карий, цвета густого меда, а правый темно-голубой.

"Не иначе лесной дух, тери-тае", — решила девчонка, потянула Муравья за рукав:

— Эй! Эй, оглох, что ли?

Мужчина раздосадованно повернулся на голос.

— Чего тебе? Сама передумала, что ли?

— Ты на его глаза посмотри! — страшным шепотом поведала свою догадку. Муравей расхохотался.

— Такое бывает!

Больше он не обращал на девчонку внимания. Какая забота — глаза разные увидела. А ему людей удержать надо. На него уже косо глядели — одиночка, ему-то что? А тут у каждого хоть и дальняя, но родня обязательно сыщется. Раньше власти крестьян в деревнях не трогали, но, как стали мятежники досаждать, пригрозили — хоть одного спрячете или припасами снабжать станете, плохо придется всем. И то — деревушки бедные, хоть три десятка с землей сравняй, казне убытка не будет. После того, как новый указ вступил с силу, стало плохо и мятежникам, и крестьянам. С ними не церемонились. Если вина была на одной семье — уничтожали семью. Если виновного найти не могли, расправлялись со всей деревней.

И ввели новый запрет — на оружие. Раньше крестьяне только мечи — лэ и копья запрещались, и то — бывшие воины, осевшие на земле, ухитрялись этот указ обходить. Правда, таких было мало. А сейчас и за кинжал приходилось отвечать по всей строгости, не говоря уж про боевой цеп или лук.

«Хотите охотиться — ставьте силки», — отвечали охотникам-лучникам.


Покинувшие отряд Муравья не дошли до родных деревень. Их перехватили воины местного гарнизона — вернее, одного из вспомогательных отрядов, срочно переброшенных в Хэнэ. Ветви кленов гнулись под тяжестью тел. Командиру было не до разбирательств — захваченных убили сразу, павших присоединили к казненным. Вряд ли солдаты понесли хоть сколько-то серьезные потери.

— Как младенцев, — пробормотал Муравей, медленно продвигаясь по страшной роще.

— Я ненавижу их! — закричала Аюрин, бросилась наземь и застучала по земле кулаками, не замечая камней и комьев сухой глины.

* * *

Столица


В табуне были собраны лучшие кони, из тех, что дарят высоким гостям или продают по баснословной цене. Они уступали шаварским по красоте, но не по резвости, и были выносливей. С изящными длинными шеями, разной масти — все больше гнедые, вороные и пегие — таких чаще дарят чужеземцам.

Конюхи подбежали с поклонами, готовые подсказать, — он повел рукой.

— Я сам выберу лошадь.

И пошел, внимательно глядя по сторонам. Остановился подле небольшого рыжего жеребца, который с интересом потянулся к юноше.

— Этот.

— Он — йатта, иноходец; отца его звали Ветер. Вы, наверное, слышали, господин.

— Да.

— Коня зовут Рыжий. Хороший выбор.

Йири кивнул едва заметно, позволил увести коня. Тот вскинул голову, длинная шелковистая грива заструилась по ветру.

— Оседлайте и приведите на поле. Я хочу знать, на что он способен.


…Его словно ветром подхлестнуло, когда увидел силуэт на краю поля. Поскакал, спрыгнул с Рыжего, и забыл про коня, устремившись вперед.

Ёши видит глаза — растерянные, почти умоляющие.

— Ты ведь мальчишка еще, — говорит. — Глина в руках мастера. А он — мастер, каких мало. Разве ты мог противиться? Я был резок с тобой.

Повернулся, пошел. Йири почти бессознательно шагнул следом.

— Расскажи о себе все. Кое-что мне известно. А теперь нужно все. Ему — лучше не знать, да и не интересно.

По тому, с какой готовностью Йири заговорил, старший понял — ему отчаянно хочется не потерять его расположение. И то верно — одиночество — штука страшная, и вот — словно дождь слова полились. Сначала медленно, каплями, а после — с силой, изумившей врача.

А когда про дорогу в предгорьях Эйсен рассказывал — замолчал, пальцы ко рту прижав, И смотрел в сторону.

— Ты продолжай, — мягко и словно бы равнодушно. — или стыдишься чего?

— Нет. Теперь-то… Нет.

Ёши помолчал немного, сказал:

— Вот почему ты не любишь, когда к тебе прикасаются. Я ведь вижу. Трудно тебе?

— Ничего… Бывает и хорошо.

— Бестелесные заботятся о тебе. Оберегают…

Йири неуверенно усмехнулся:

— Защитники всегда находились. Только от них бы кто защитил…

Кликнул иноходца. Когда тот подбежал, протянул руку, погладил морду коня.


«Рыжего выбрал? Словно к огню тянется», — подумал Ёши. «Да… Он еще в тех годах, когда нет серьезной разницы между мужчиной и женщиной, когда не поймешь, дитя или взрослый. Все в нем — и нет ничего. Вынужден чужой свет отражать».

* * *

Все внимание Островка сосредоточилось сейчас на Тхэннин. Трудно было подавить очаги недовольства, разве что выжечь пол-области. Но в таком случае сууру ничто не мешало бы передвигаться по пустой территории.


Отношения с восточными варварами тоже нельзя было назвать дружескими. Брак Хали служил пока залогом мира — но среди синну всерьез начинали поговаривать о смене вождя. Дед Хали был уже стар, а достойных преемников в его роду не находилось. Оставался муж Хали как гарантия мира — но, сменись у кочевников правящий род, толку от этого брака никакого не будет. Поэтому так важно было подтвердить союз с Береговым народом. Они пропускали сухопутные караваны по своим дорогам, а кроме того, земли их граничили с землями синну. В случае войны можно было бы наносить удары с территории Береговых. Если они примут главенство тхай, потом не смогут противиться воле детей Солнечной Птицы.


Северо-восточные провинции, весьма удаленные от Сиэ-Рэн, пользовались невероятно большой свободой — не до них сейчас было Столице. Окаэра, важнейшая среди них, единственный поставщик соли в стране, постоянной беспокоила повелителя. Лет десять назад Окаэра управлялась железной рукой, но, к сожалению, тамошний наместник решил поставить свой Дом слишком высоко — и создал маленькое государство, правдами и неправдами добившись, что все его родственники оказались в Окаэре на важных постах. Но родственники, на беду, не отличались умом и слишком задирали нос, чуть не в открытую игнорируя столичных ревизоров. Пришлось наводить порядок… В результате сменилось еще три наместника — первый, человек разумный, но в годах, неожиданно умер, толку от второго было — как молока от вороны, а третий, нынешний, жаден и легкомыслен. И чиновников своих распустил. Этот наместник панически боялся повелителя, что не мешало ему воровать.

Юкиро махнул на него рукой — провинция худо-бедно приносила доход, а лучше безвольный вор, чем очередной умник, возомнивший себя хозяином.

И оставил дела на северо-востоке, как были.

* * *

Повелитель призвал Ёши, хотя был здоров. Врач поспешил на зов — гадая, о чем пойдет разговор. После выздоровления Йири Благословенный стал относиться к врачу с заметно большим расположением, по крайней мере, его мнения спрашивал.

Повелитель смотрел со ступеней в сад, где качались над дорожками огромные темно-красные цветы с теплым горчащим ароматом. И одежда на Благословенном цветом была — остывающий уголь. Без предисловий Юкиро спросил:

— Ты часто видишься с ним. Он тебе доверяет?

— Конечно. Его жизнь была в моих руках, а во время выздоровления — и душа. — Не требовалось пояснений, чтобы понять, о ком речь.

— Скажи, что ты думаешь, — потребовал Юкиро.

— Что бы я ни сказал, решение принято. Я вижу — во взгляде, повелитель.

— И все же?

— Ему бы стоило получить хоть какую защиту. Пока его считают немногим выше домашней кошки, хоть и очень опасной — за попытку наступить ей на хвост можно поплатиться головой.

— Я подумаю.

— Вы это обещали ему? — не надо бы так говорить — но кто еще скажет слово за Йири?

— Это.

Кажется, Ёши колеблется.

— Не всякая ноша ему по силам. Он же еще мальчик. И потом… Я бы хотел, чтобы он обрел положение — но не потерял себя.

— Себя? Кто же он? Ребенок с наивным взглядом, что появился здесь четыре года назад? Или тот, кто взял жизнь у троих за смерть своей лошади?


…Пара вышитых шелком подушек брошена на пол. Шелковая одежда — струящиеся лепестки, зеленый и белый оттеняют друг друга. Волосы собраны нарочито небрежно, и весь облик его — охапка цветов полевых, сбрызнутая росой, упавшая на циновку. За ажурной решеткой из горного клена — играют на тоо. А в руках Йири — лист бумаги, закрепленный на тонкой широкой доске, и черная кисть. Заслышав шаги, он поднимает голову — и Ёши тут же отступает назад, опасаясь увидеть — и в самом деле понять, чья душа у юного художника теперь.

* * *

Мало кто знал про эту белую крепость, спрятанную в горах. Посторонним туда вход был заказан. И мало кто из бывших воспитанников туда возвращался — своих опознавали по особым приметам, по тайным знакам, по меткам на подкладке рукава, — но не стремились глядеть на лица. И женщины сюда приходили — на равных. Их всех называли — шин, Скользящие в тени. Огромной стране требовались люди, умеющие забраться в любую щель, подслушать и разузнать. Лишь единицы могли быть уверены, что шин не следят за ними, что не станет известным то, что отчаянно хочется скрыть.


И другая крепость была — из серого в искорках камня. Не пряталась — люди сами обходили ее стороной.

Хэата — на службе у повелителя. Обученные убивать. Особое ведомство. Лазутчики — другое совсем, эти не отнимают жизни сами. Между двумя школами — уважение, но никто не вмешивается в дела другого.

Хисорэ, один из ближайших советников повелителя, стоит во главе дворцовой охраны — и посвященные знают, что и хэата его. А Зимородкам-Мийа принадлежит школа шин. И старший сын в роду занимает должность начальника над Скользящими в тени уже четвертый год.

* * *

Суэ

Ее имени, данного при рождении, никто не знал — только прямое начальство. Для всех она была — Суэ, Ручей. Ей исполнилось тридцать шесть. Лицо приятное — и вместе с тем неприметное. Тугой узел волос, маленькие загорелые кисти с загрубевшей кожей ладоней. Странница в блеклой одежде, беженка из разоренной деревни, вдова, потерявшая мужа, — у нее были сотни обличий. И все скромные, вызывающие сочувствие. А могла и величавой казаться, только пользовалась этим редко.

Среди шин все слыхали о ней, хотя мало кто мог бы узнать в лицо. И точно уж не жалели — завидовали. Пятилетней девочкой попала она в белую крепость. Двенадцатилетней впервые покинула ее в одиночку. И, вернувшись через полгода, получила награду.


Суэ не поднимает глаз — и без того ее удостоили чести великой, лично с господином говорить.

Занавески задернуты — от яркого утреннего солнца спасают, и лица обоих в тени. А голос Высокого негромкий, отчетливый, как и все голоса придворных.

— Отыщи его родных.

— Да, господин.

—Если живы, приведи в надежное место — сама подберешь куда. Там дождешься, пока заберут.

— Поняла, господин.

— Если мертвы — все про них разузнай, как звали, кто такие.

— Будет исполнено, господин.

Суэ удаляется в полупоклоне, не осмеливаясь повернуться спиной, пока не доходит почти до самой двери. И лишь тогда выпрямляется.

И словно просачивается сквозь занавеску, не качнув складок.


Кору подходит сзади. Ее волосы пахнут ягодами ежевики.

— Мальчишка тебе зачем? Люди Шену троих лазутчиков-шин убили уже. А мы только молчать и можем.

— Я всегда жду спокойно. Но когда придет время, у меня должно быть оружие — все, какое смогу найти.

— Эта женщина… думаешь, справится?

— Ты сама женщина, — Каэси с улыбкой смотрит на жену. — И тоже на многое способна. Так что же сомневаешься в ней?

— Я устала от наглости Лисов. У них под контролем чиновники половины провинций.

— А у меня — шин.

— Средний из братьев, Ханари, начинает значить немало среди военных.

— Пусть пока возится с новобранцами. Не забудь, за ним следить — легче легкого, и его часто не бывает в столице — почти все свои дни проводит в лагерях и школах по подготовке бойцов. А там не до придворных интриг. К тому же он слишком порывист — он не станет серьезной помехой. А вот мальчик, Тами, может со временем… если дадим это время.

— Так зачем тебе любимец повелителя? И даже не он, а родня?

— Родня — чтобы держать его крепко, а сам он… — улыбка вновь трогает тонкие губы. — Ты говорила о среднем Лисе?

* * *

Человек не сводит глаз с багровой полосы на западном небе — закат, жестокие краски сегодня. И волосы стянуты повязкой цвета заката, золотом вышит знак дома Асано. А ткань и покрой одежды совсем простые, строгие. Человек этот не любит пышности. Да и сам он с виду — клинок, наполовину извлеченный из ножен. Даже когда смеется — клинок. А мог бы поэтом стать — порою такие строки слетают с кончика кисти, что ахнули бы придворные. Никому не покажет. Считает — не для воина такое занятие. А что — для воина?

Неужто изматывающие поездки, тренировочные бои, команды, которые он отдает зеленым новичкам и тем, кто их обучает? Нет. Все — шелуха. Одно только есть, один. Тот, для кого никто слов не подыщет.

Тот, кто до безумия доведет сочетанием противоположностей, неправильностью — и совершенством.

Не скажет никто, когда осознал Ханари — нет дороги назад. Когда встретил живую игрушку с глазами оленя? Когда понял, что и другие ценят то, что приглянулось Лису? Или — когда увидел на золотой лошади в свете заката — с отрешенным лицом, словно сошедшего с неба?

Другие — тоже ценили. Может быть, это и накормило огонь — вспыхнул так, что не погасить.

Старший брат понимал все. Но лишь о Доме заботился — а смотреть на чужое опасно. Пытался образумить, потом рукой махнул. Все равно не добьется желаемого. Жаль, если шею себе свернет.

Глава 2. ХАНАРИ

Война с повстанцами затянулась. И войной-то назвать ее было сложно. Мятежники появлялись то тут, то там и наносили удары. Искать их по лесам было почти безнадежно. Подозревали, что вожаки у мятежников по большей части из сууру.

Но все же единого предводителя не было, крестьяне, даже лишенные всего, хоть и озлобились, воевать не умели.

И Столице это порядком надоело. К тому же шин приносили сведения, что сууру проходят через границу — с этих соседей станется и вожака народу подкинуть. Была уже пара попыток, да неудачных. Первый такой посланник не успел ничего сделать, его убили в стычке с солдатами гарнизона, а второй — не сумел добиться доверия. Не о том говорить начал. Так и тянулись недели, и вся Тхэннин мечтала о покое или хоть передышке.


Два года стояла засуха — поля были словно подернуты желто-бурой пылью. Чахлые посевы обещали скудный урожай. Но высохшие злаки — картина привычная, а разоренные деревни и пепелища — куда более страшная. Хоть и не много пока встречалось таких, Суэ полагала, что с нее достаточно. Но приказ требовал исполнения, и приходилось идти и идти, нашаривая в беседах призрачные нити, намеки, тени нужных сведений.

Одинокая женщина во время бедствий вызывает меньше подозрения, чем одинокий мужчина. Это, наоборот, когда все спокойно, не станет одна бродить по дорогам — подозрения вызовет: может, беглая, ссыльная? А тут понятно. Семьи лишилась или дома. Котомка за спиной, одежда не новая, но добротная, волосы стянуты в узел, как носят и почтенные жены и вдовы, если муж умер давно.

Суэ прошла вдоль просяного поля, увидела женщину с большой корзиной. Приблизилась, заговорила — в меру уверенно, в меру робко:

— Несколько лет назад мальчик из этих мест ушел с караваном. Говорят, что погибли все. Ищу его родных…

— Э! Не найдешь, милая! — оживилась женщина. — Я знаю, о ком ты. Как его звали-то… не помню. А вот в семье, его, сироту, приютившей, дочка была младшая — мой сын ее в жены думал взять, как подрастет. Уже сговариваться хотели. Только нет больше деревни той.

— Нет?

— Плохо стало совсем… — пожаловалась женщина. — Пришел отряд, всех поубивали, дома сожгли. Кого-то они из мятежников прятали…

— Ох, какая новость, — вздохнула Суэ. — Детей жалко. И девочку…

— Аюрин ее звали. Эх, огонь — девчонка была! Я сына отговорить пыталась — зачем ему бойкая такая? А сейчас вспоминаю — и плачу.

— Огонь, говоришь? Красивая, верно?

— Да, неплоха. Подвижная такая, невысокая. Носик остренький, — живо пальцами показала, какой нос. И вновь принялась жаловаться. Но Суэ уже не слушала.

Она удалялась неторопливо, раздумывая. Задание выполнено, сказали бы многие. Но Суэ поверила бы в смерть всех родных, только если бы сами они прислали ей об этом весть из иного мира. Женщина решила разыскать повстанцев — то, что можно у них разузнать, лишним не будет.

Так она шла мимо маленьких полей, мимо чахлых деревьев и покосившихся домиков. Все равно ей было, как живут бедняки, — У Суэ другая жизнь.

Так она шла по тропинке, и скоро тропинка свернула в лес. Суэ подтянула рукава дорожной кофты — жарко было, хоть и весна еще — и старалась держаться в тени. Мошкара летала, но не кусалась, только гудела негромко. Женщина уставала — и садилась у дерева отдохнуть, потом вставала и неторопливо шагала дальше.

К вечеру третьего дня дорогу преградил быстрый ручей. Неширокий, и камни через него вели — словно нарочно мостик устроили для случайного путника. Не хотелось Суэ мочить ноги, а то и одежду в ледяной воде, и пошла по камням — скользким, покрытым темно-зеленым мхом. Шла осторожно; заметила движение на берегу — и сделала вид, будто мошка попала в глаз. Не удержалась на камне. Неловко взмахнула руками и скатилась в ручей. Каменистое дно — ударилась, хотя и несильно, вынырнула — поняла, что воды по грудь. Холодная, а до берега еще брести и брести по неровному дну. Суэ услышала смех. Оглянулась. Тонколицый парнишка со встрепанными волосами смотрел на нее, а по камням уже спешил на выручку мужчина в простой, но добротной одежде.

— Давай руку.

Суэ повиновалась, и ее мгновенно вытащили из воды, поставили на каменный мостик.

— Цела?

— Спасибо! Вроде не утонула. Только намокла, — говорила она с улыбкой, уверенно и вместе с тем кротко.

— Идем, — мужчина крепко держал ее за руку на случай, если она споткнется снова.

— Кто ты? — уже на берегу спросил.

— Я в городе жила. Решила родню деревенскую повидать…

— А что же одна?

— Где ж одинокая бедная женщина себе спутника найдет? — сердито спросила Суэ, вытащила шпильку, отжала волосы и за плечи себя обхватила — холодно все же стоять на ветру.

Парнишка держался поодаль, косо смотрел. Суэ вгляделась попристальней — и не сдержала улыбки. Конечно, и волосы неровно острижены, и щека в глине, и руки в закатанных до локтя рукавах в синяках и царапинах, но как могла ошибиться?! Ведь девочка это.

— Тебе обсушиться бы, — мужчина окинул ее внимательным взглядом.

— Не помешает, — Суэ еще громче застучала зубами.

— Пойдем. Меня зовут… — он осекся и как-то неловко плечами пожал. Имя говорить передумал.

Пошел впереди, а девочка сзади, на манер конвоя. До лагеря близко было — запах дыма и просяной каши, голоса, стук топора — обычная жизнь. Словно в деревню попала, не в лагерь мятежников. Заметив Суэ, люди провожали ее взглядами и вновь брались за свои дела.

— Муравей! — окликнули мужчину, вытащившего Суэ из воды, и тот поспешил на зов, поручив ее заботе хмурой девчонки.

Та оказалась на диво проворной — нашла, во что неожиданную гостью переодеть, напоила горячим и миску жидкой каши дала.

— Небогато живем, уж не обессудь! — с насмешливым вызовом обронила.

— Кто же сейчас богато живет? — мягко ответила женщина, — Разве что там, наверху. Да их мало — крестьяне — по числу листья, знатные люди — всего-то ствол.

— Да неужто не наоборот? — поджала губу девчонка. — Числом — не знаю, считать плохо обучена, а ствол и корни поважнее листвы будут! Листва облетает, а стволы веками стоят!

Рука Муравья легла на плечо девчонки. Он посмотрел укоризненно — никак, она гостью обидеть пытается? Суэ улыбнулась — неужто обидны такие слова?

— Обогрелась? — спросил Муравей.

— Да. Спасибо тебе!

— Дальше пойдешь?

— Некуда мне идти. Деревня, куда я шла, сгорела.

— Вот оно что… — Муравей сдвинул брови, задумчиво поглядел себе под ноги. — Что же теперь? С нами останешься — или иное что выберешь? С нами — не мед.

— Я уж вижу — не сладко живете. — Поднялась, завернувшись в платок. — С вами останусь. Может, и от меня польза будет.

* * *

Аюрин отчаянно ревновала к этой, вытащенной из ручья, а Муравей теперь только на нее и смотрел. И ведь не красавица, вообще старуха почти. А Суэ только диву давалась, как люди в упор не видят — не мальчишка среди них, а девчонка. Подсела еще в первый день к Аюрин.

— Меня Суэ зовут.

— Ручей! — та фыркнула. — Тебя как раз из ручья вынули.

— Может, я фея?

— Не похожа совсем. Феи — красивые.

— Это ведьмы красивые, — улыбнулась женщина. — А феям — зачем?

— Я Умэ, Перышко. Так меня кличут, — неохотно шевельнулись губы.

«Не настоящее, значит, имя?» — подумала Суэ, но вслух ничего не сказала.

Быстро тайная шини всех в отряде к рукам прибрала, занимаясь хозяйством, всех по местам расставила. Находились охотники порассуждать, что женщина должна быть тихой и кроткой, но стоило Суэ с улыбкой взглянуть на них — тушевались. А Муравей прямо расцвел, словно юность вернулась. Только Аюрин бродила мрачная. А женщина к ней — «солнышко» да «малыш».


Вот и сегодня. Сидела Суэ, каймой край платка обшивала. Кто-то напевал с края поляны:

"Никто не знает, что семени снится,

Дремлющему в холодной земле:

Камень или живая кровь?"

С серого неба звезда скатилась, пропала за деревьями.

— Вот так бы — вспыхнуть, и все! — раздался за плечом хмурый юный голос.

— У тебя, девочка, долгая жизнь впереди.

— Долгая… скорей бы на чью стрелу нарваться.

— Ревнуешь? Напрасно. Я скоро уйду. Не моя судьба — среди лесов жить.

— Не уходи. Он мне, как отец. А ты ему иначе нужна.

— А меня ты не любишь.

— Я не верю тебе. Слишком ты гладкая…

— Я?! — Суэ расхохоталась.

Аюрин только отмахнулась досадливо.

— Все у тебя ладится, а поглядишь — совсем неприметная. Только умная больно и глаза быстрые.


«Кого напоминает эта девочка? Брови узкие, губы четкие — одновременно готовые улыбнуться и строгие, тонкий нос… На кого она так похожа? Словно две картины, нарисованные одним мастером…»

И тут осенило Суэ. Картины! Конечно! Только тот — хорош, весь облик, выучка безупречны — украшение любых покоев, а эта — девчонка миленькая, не больше. Выходит, нашла ту, кого искала. Осталось — проверить.

— Не права ты, Аюрин, — сказала женщина ласково. — Дорог мне Муравей.

— Да неужто? — она осеклась. Вспыхнули черные глаза растерянностью и страхом, вскочила и убежала девчонка.


Вот и вызнала… За чем посылали, то и нашла. Само в руки легло. Дальше-то что?

Сказать, что брат жив? Так ведь помчится в Столицу, не разбирая дороги. Не того ли надо Суэ? Что господин хочет с ее братом сделать, женщине все равно, — хоть на части разрезать. А вот Муравей Суэ дорог. А девочка — Муравью.

Суэ, шини, и помыслить не могла раньше, что будет над приказом раздумывать. Высокий ее доверием почтил… а она…

И не решалась Суэ подойти, окончательно расспросить Аюрин — невольно время тянула.

А потом договорилась с Муравьем, что в большое село сходит — торговый день там, много чего купить для людей надо было. Двух помощников-охранников дал ей Муравей.

Суэ заплела волосы в косу, сколола узлом на затылке, надела новую синюю юбку, полотняную, сшитую тут же, в лагере. Муравей засмотрелся на женщину — Суэ смотрелась по-своему величаво; не каждый осмелится заговорить с ней, доброжелательной, но полной достоинства.

— Эх! Что за женщина! — пробормотал кто-то сзади. — Такая и дом поведет с умом, и в военное время подругой надежной станет.

— Ей и младенца качать впору, и бешеного коня доверить не страшно — сладит, не силой, так лаской, — уверенно вторил другой.

Отправились утром, по траве, покрытой обильной росой. Юбка тут же намокла, но Суэ не обращала внимания на то, как мокрая ткань липнет к ногам. Мысли поважней в голове крутились.

Дошли спокойно. Суэ занялась покупками, как ни в чем не бывало. На женщину и спутников поглядывали — в торговый день мало ли народу; однако и про тех, кто прячется в лесах, помнили. Но Суэ настолько владела лицом, что, бросив на нее взгляд-другой, любой бы уверился, что ошибся. Простая деревенская женщина с достатком, и все.

А потом на краю площади с разложенными товарами Суэ заметила нищего.

Нищий лепешку грыз, сосредоточенно, словно больше ничего в мире не существовало. Не любят нищих в Землях Солнечной Птицы, увидят — отправят на работы, а не пригоден — убьют. Однако ж в глухих провинциях нищих было довольно. Этому лет сорок, хромой, грязные пряди на лице.

— Вот, возьми, — Суэ протянула ему монетку в одну пятую ран. И письмо в его рукав перешло.

Нищий повязку на лбу поправил, на миг в тайном знаке пальцы сложив.

— Да благословит твой путь Небо, добрая госпожа.

— Только тот, кто выше всех, благодарности достоин, — обронила Суэ и отошла, уверенная — теперь письмо будет отдано прямо в руки господину. Все рассказала шини в письме — имя сестры, как выглядит, как другие родственники погибли. Одно оставалось — девочку в надежном месте спрятать, не отпускать, пока за ней не приедут. У Муравья оставить нельзя — мятежники жизнью рискуют, и девочка может погибнуть. Господину она живая нужна.

А для чего — не ведает Суэ. Да и неинтересно.


В одиночестве бродила она по лесу, верные слова для разговора подыскивая. Не доверяет девчонка — что же, и не таких вокруг пальца обводить приходилось. Что-то зашевелилось на ветке, и на Суэ глянули два сердитых желто-зеленых глаза. Рысенок… да не один, рядом второй примостился. Совсем малыши, а шипят. Серые в пятнышках, кисточки на ушах. Суэ не сдержалась, руку к ним протянула — и вскрикнула от боли. Когти взрослой рыси по спине прошлись. Пытаясь отодрать от себя разъяренную кошку, покатилась по земле. Не поняла даже, когда кто-то на помощь пришел. Только увидев убитую рысь, поняла — Муравей и тут нашел Суэ.

— Ты следил за мной, что ли? — сердито спросила она.

— Следил, — отозвался тот чуть смущенно. — Ты же совсем беззащитна… одна в лесу. Вот и… — смешавшись, указал на рысь. — Мог быть и волк…

— Спасибо тебе! — Суэ с трудом поднялась и охнула.

— Да ты вся в крови! Позволь, посмотрю.

— Еще не хватало! До лагеря доберемся, а там…

— А там — что?

— Там девочка твоя мне поможет! — подняла голову Суэ. Не стеснялась она, конечно, ничуть, но уж больно удобный случай представился.

— Ты знаешь? Откуда? — смешался Муравей.

— Глупый… — ласково произнесла Суэ. — Неужто женщина женщину не признает?

А про себя отметила — не сказала девчонка, что Суэ подлинное имя ее назвала. Значит, тоже не до конца верит. Или боится, что Суэ ему дороже?

Рысят на ветке оставили, не убивать же. Хоть и так наверняка пропадут. Муравей хотел убить, Суэ заступилась. Чувствительность проснулась неожиданно — как же это, детенышей убивать?

Вся спина Суэ оказалась в глубоких царапинах. Серьезного ничего, но больно. Аюрин промыла травяным отваром, смазала зеленоватой мазью, пахнущей хвоей.

— Сама собираешь травы? — спросила Суэ. Шин тоже учили травы и зелья распознавать, но мазь она узнать не смогла, и любопытство взыграло.

— Сама… — неохотно отозвалась Аюрин. — Твоя мать лекаркой была?

— Нет, работала в поле и дом держала. Так… научили соседи и здесь кое-кто. А давно еще, в детстве, старший брат кое-что показывал… — она потемнела лицом и язык прикусила.

«А где он сейчас?» — совсем было собралась спросить Суэ, но передумала. Незачем. И жестоко.


Суэ родилась в семье кого-то из низших слуг дома Зимородков. Пятилетней ее отдали на обучение, и родни Суэ не помнила. Да и друзей как-то не находилось. Какие друзья у того, чья жизнь — служение? Куда отправят, туда и пойдет, кем прикажут, тем и станет. И потому тепло, которое чувствовала в присутствии Муравья, пугало ее. Не девчонка, далеко не девчонка, а терялась, когда его видела. Еще немного, и краснеть научилась бы. А Муравей не замечал ничего, старался помочь, рад был малейшую услугу ей оказать.

Женщина чувствовала себя преступницей — нельзя шини чувства испытывать, положено приказы выполнять. Значит, исполнит.

— Не след тут девочке оставаться, — прошептала Суэ. Руки ее, за миг до того закинутые на шею Муравью, опустились.

— Сам знаю. Так не уйдет никуда. Гнать, что ли, ее — сироту? Хорошая девчонка. По сердцу она мне, Суэ.

— Я ее уведу, в надежном месте укрою. Ты только помоги уговорить. Ведь вся жизнь у нее впереди — ребенок еще. Ей бы платье к свадьбе шить, а не стрелы пускать. Глаза у нее, как у котенка голодного, одинокого. Не от любви к сражениям она здесь. От безысходности.

— Хорошо говоришь. Верно. Только как уговорить-то? — с досадой сказал Муравей.

— Уговорю. Ты только меня поддержи.


Достаточно было сказать одну фразу: «Твой брат тебя ждет». И полетела бы Аюрин, как мотылек на огонь, и недоверчивые глаза ее по-детски бы распахнулись. Только Суэ молчала, небольшие ладони на коленях сложив. Муравей что-то спрашивал у костра, громкий голос и сюда доносился. Аюрин найденный гриб жевала, смотрела на Суэ. Чуяла — не так просто они наедине оказались, разговор будет. А не было разговора.

— Ты… возвращайся, похоже, Муравей тебя кличет, — пробормотала женщина.

— Да нет вроде.

— Может, и показалось. Недалеко — проверь.

Аюрин плечиком дернула, зашагала обратно.

А Суэ в другую сторону поспешила, быстро-быстро, чтобы никто следов не нашел. Не для нее любовь, да еще к предводителю мятежников, не для нее. Шин — только тени, послушные, скользящие по любой поверхности неуловимо. Уши, глаза, язык — но не сердце.


Поначалу женщина торопилась. Вдруг попробуют догнать? Все же Муравей и его люди в лесу живут, а она, хоть многому обученная, лес хуже знает. Но обошлось.

Суэ шла несколько дней, ненадолго останавливаясь в деревушках. Деньги у нее были — заплатила за молоко, за лепешки, за другую снедь, отдохнула недолго — и дальше. Сторонилась людей, больше отмалчивалась. Ее не расспрашивали — всякий знал, что творится вокруг, а Суэ, почитай, из самого костра шла.

А потом показалась река — гладь, покрытая жидкими чешуйками золота. Женщина шла по песку, у кромки воды. Суэ сделала еще пару шагов, наклонилась над живым зеркалом, чуть подернутым рябью. Лицо. Обыкновенное. Много таких. С такими лицами знают любовь, с такими лицами одинокими бродят по свету.

Тугой узел на затылке вызывал головную боль. Суэ вытащила шпильку — волосы, рассыпаясь, словно облегченно вздохнули. Бледные губы женщины чуть искривила улыбка. Ветер насвистывал что-то о нездешних долинах, редкими порывами проносясь над рекой.

«Прости, господин мой, — я не в силах выполнить твой приказ», — подумала женщина. Вода Орэн была холодна и спокойна.

* * *

СеверСтолица


…Память — листик сухой на быстрой воде. Брось его — и поплыл, не остановишь, и ты над его движеньем не волен. Так и мысли о прошлом. Начали с одного, пришли к другому, а там и третье — рукой подать. И чем печальнее прошлое, тем охотней к нему сворачивает сухой листок и кружится в водоворотах того, что было…

Весна. Горы запада…


Ханари был страшно зол. Переброшенный из Сэй отряд пришел к опустевшей стоянке. Мятежная шваль растворилась в лесах и наверняка вынырнет неожиданно. Сквозь пальцы утекли — как хочешь, так и оправдывайся перед старшим по званию. Ладно, хоть возиться с местным отребьем будет не он. Его дело — передать приказ и стадо новобранцев в придачу. А погода тут мерзкая — промозглая, холодная, по утрам сырая взвесь в воздухе. Кустарник мертвый, колючий — поди проберись. Только демоновы отродья эти через кусты проскальзывать умеют. А тропинок словно и вовсе нет.

Командующего здешними солдатами-охламонами Ханари сразу невзлюбил — к радости обоюдной, взаимно.

Только и мечтал — вернуться в столицу. Чувствовал себя изумрудом в груде грязных булыжников.

Скоро пришло время отправляться обратно, однако думалось — годы прошли.

Всего семь человек сопровождали Ханари; путь он выбрал — кратчайший, но по самому бездорожью.

Горы путь им преградили; чтобы проехать через ущелье, нашли проводника, на диво проворного. Тот и пешком впереди лошади бежал и еще над усталыми всадниками посмеивался. Торопился Ханари. В Столицу, из которой в прежние времена рад был сбежать. К своему дому, к привычной роскоши, к слухам и сплетням — даже по врагам своим, Мийа, чуть не скучал. И еще к одному, о котором нечасто говорили на Островке, — не осмеливались, остерегались…

Показалось ущелье. Дикая слива цвела — тут, ближе к северу, поздно — нежным снегом, пеной окутывала стены. Легкий туман стелился по дну ущелья. Узенький мост в вышине, чуть изогнутый — словно для небожителей создан.

— Здесь священное место, — проводник с важностью поднял палец. — Тут решают, кто прав. Лет пять назад последний спор разрешали. Одна женщина выиграла у судьбы. В сумерках прошла по мосту, а ее обидчик — не смог. А ведь уверены были — правда на его стороне. Вот оттуда летел, — торжественно вскинул проводник уже руку, не палец.

Ханари усмехнулся, но на мост поглядел с уважением.


Вечером разложили костры. Для немногочисленной свиты — и для него самого. Так пожелал. Одному хотелось побыть. Еще день пути через эти глухие места, а потом — в три дня до Столицы добраться можно. Пусть плетутся те, кому делать нечего, и те, у кого лошадей хороших нет.

Ханари сел было — и тут же поднялся, принялся ходить кругами. Походная жизнь не то чтобы стесняла его, но раздражала изрядно. Он к другому привык. А тут — никого даже не взял, чтобы дорогу туда и обратно скрасить. А в лагере тем более никого стоящего не оказалось.

Движение померещилось на границе освещенного круга — словно тень скользнула. Остановилась. Сложены руки, чуть опущена голова — но смотрит прямо на Ханари, глаз не отводит. Легкий — по листьям кувшинок озеро перейдет.

Ханари вздрогнул, подался вперед — даже рот приоткрыл, не осмеливаясь назвать. Тень головой покачала, опустила бессильно руки (распущенные волосы скрыли лицо) — и не двигалась больше.

Ханари прыжком одолел разделявшие ни и внезапно прозрел — светлая осинка мерцала в темноте. Осина, редкое дерево в этих краях.

По коже мороз пробежал. Померещилось? Или и впрямь приходил кто к нему, приняв дорогой облик? Или… случилось что там, в Столице? Тогда — уж не за ним ли самим пришел ночной гость?

Ханари чуть не отдал приказ немедленно трогаться в путь. После метнулся к лошадям — одному добираться. Все же сумел совладать с собой.

До Столицы — четыре дня.

Чуяло сердце — нехорошее было. Понял вдруг, что с вопросом не к кому обратиться. Разве что к слугам? Те вечно шныряют везде, хоть бы и господа запрещали. Только брат старший сам об этом заговорил. Все рассказал. Ханари так и остался стоять, словно водой ледяной облитый. Мимо ушей пропустил, как поплатились преступники, одно услышал — тронуть посмели. Словно его законное. Он и не думал в эти минуты, что — не его вовсе.

А старший только руками развел. Он-то надеялся образумить брата. Ушел, не договорив.

Ох, и сильный был ночью ветер! А Ханари не спал. И в последующие ночи толком не спал, все об одном думал. Верно, смеялись над ним такую судьбу начертавшие. Сжалились все же через неделю. Столкнули их в павильоне, где собраны были диковинки из далеких северных стран, — позволено было всем посмотреть. Йири туда привел Аташи, помощник врача; привел едва ли не за руку — развеяться, чтобы не думалось лишнего. Резное дерево, слоновая кость, причудливые вензеля обтекают колонны… Один из красивейших павильонов Островка, даром что маленький.

Там и встретились.

Так увидеть хотел. Не сказать даже, что вспоминал — просто не забывал. А ныне — вот он, в трех шагах. Одеяние в цвет лепестков аконита, сине-фиолетовое, серебряные брызги на ткани. Учтивый поклон — и уходит. Еле сдержался, чтоб не вернуть силой. И не оглянется ведь. Зачем такие рождаются? На всех ведь не хватит. Даже на всех сильных не хватит. А сцепятся двое сильных — и не заметят, как в схватке самое дорогое хрустнет под каблуком.

* * *

— Ты все же реши, как дальше. Мне скоро двадцать. Моя семья приходится Лисам родней — у нас тоже есть гордость. Да, я недостаточно блистательна для тебя, но ты дал слово моему отцу шесть лет назад.

— Слово подумать.

— Если тебе невыгоден брак со мной, скажи это. И я буду свободна.

Бусы из черных шариков, пахнущие холодно и резко, обвивали шею. Множество тонких прядей, перевитых искусно, аккуратно дремали в высокой прическе.

— Ты слишком смелая, Нису, — пренебрежительно голос звучит. — Ты приходишь ко мне, чтобы требовать ответа? Ты, женщина?

— Я женщина. Всего лишь. Но готова на многое — быть безмолвной, терпеливой, нести все, что смогу поднять. Только не хочу, чтобы надо мной смеялись, а потом считали никому не нужной старухой. Я ведь красива, Ханари. Я пока еще хороша.

— Разве?

— Ты сам признавал это.

— Возможно…

— Я не прошу у тебя любви. Я даже не прошу назвать меня женой. Просто скажи отцу, что все кончено.

— Думаешь, твой отец так легко откажется от своей заветной мечты?

— Ты не оставишь ему выбора.

— Я не решил еще, Нису. Может, я так и поступлю.

— А ты жесток…

— Нет. Просто мне все равно.

Она подняла пальцы к вискам.

— Я буду говорить с отцом сама.

— Он посчитает тебя дурочкой — если станет слушать. Ветерок взлетел, холодновато зашуршала парча — Нису ушла.

* * *

Они были с Иримэ в этот раз. Как-то не клеился разговор, и больше молчали. Женщина чуть улыбалась, думая о своем. Присутствие друг друга, даже молчаливое, не тяготило ни того, ни другую. Воздух, горный хрусталь, искрился, а края горизонта отливали опалом — скоро вечер.

На резном столике примостились чашечки драгоценного черного фарфора. Запах яблок доносил ветер — непонятно, ведь до конца лета еще далеко. Йири сидел, полузакрыв глаза. Хорошо… Неизменность. Все одинаково, все безупречно. Если и приносили перемены дни, не больше нового было в них, чем в змее, меняющей кожу. Вроде что-то меняется, но суть остается прежней.

— Ах, — вздохнула женщина. — Я люблю этот сад.

Он остался равнодушен к словам, но краешки губ дрогнули по привычке — готовность к улыбке.

— Я оставлю тебя, — она сделала последний глоток и поднялась. — Жаль, но мне все же приходится заниматься делами. Хотя я предпочла бы жить так, как ты.

Он только повел плечом едва заметно — у всех свои желания.

Иримэ ушла, легкими были шаги.

Теперь тихо было — только стрекозы гудели, да зелень беседки шелестела под ветром. А потом он увидел на дорожке человека, одетого по-военному — и одежда его отливала темно-красным. И взгляд — тяжелый и жгучий — был так знаком.

Ханари Асано приблизился на расстояние вытянутой руки — только тогда Йири склонил голову, приветствуя. Так и застыл.

— Посмотри на меня, — голос, как золото — блестящий, но холодный.

— Что вам угодно, господин?

Тот шагнул еще ближе, всмотрелся в глаза. Выдохнул:

— Небо… Есть ли предел? Ты был прекрасен тогда. Но сейчас…

— Что вам угодно?

— Кто ты? Человек или иное существо?

— Простите… — движение, чтобы выйти из беседки. Но рука Лиса преграждает дорогу.

— Отвечай.

— Вы не должны быть здесь.

— Неужто?

Йири отступает назад, к столику. Стрекоза влетела в беседку и кружит у рукава.

— Даже солнце позволяет смотреть на себя. А ты — нет? Я приехал к тебе.

Ханари снова подходит — и внезапно расстегивает заколку на его волосах. Йири не двигается.

— Ты сам-то понимаешь, какой ты? О, ты понимаешь. Поэтому — лед. Со всеми, кроме него.


Ханари перевел взгляд на чашку.

— Смотри, они совсем маленькие, верно? Их так легко разбить. Но каждая стоит больше, чем удержишь золота в руках. А сами — черные. Не самый добрый цвет. Беднякам не нужны подобные вещи, разве — продать. А такие, как я, хотят иметь лучшее, самое дорогое. Ради собственной прихоти не жаль ничего и никого. Ты понял меня?

— Да. Теперь уходите.

— Я уйду. Но такие, как я, могут пойти на многое даже ради минутного желания, красивой безделицы.

— Вы сознаете, кому не придутся по вкусу такие слова?

— Поступай как знаешь. Я же сказал — не пожалею ничего.

Он повернулся и вышел. Захрустел песок дорожки. Утка с недовольным кряканьем заплескалась в пруду.

* * *

…Не забыть день, когда впервые пришел в хранилище книг. До сих пор книги приносили ему — свитки, разрезанные на части и скрепленные вместе, в кожаных или матерчатых футлярах. А теперь он сам видел бесчисленные темные полки, где свитки лежали, или штыри, на которые были надеты свитки неразрезанные.

Хранители с поклонами подходили, спрашивали, готовые услужить. А ему стало страшно. В первый раз оценил пропасть между тем, что было, и тем, что есть. До того, как попал в дом Отори, он и книг толком не видел, хоть читать и умел. А сейчас — все сокровища перед ним, откровения мудрецов и поэтов, хроники — сразу не перечислить. Бери, все доступно.

Первым желанием было — убежать. Потом — пересилил себя, заговорил с хранителями, увлекся — и очнулся только, когда водяные часы увидел. Времени много прошло. Потом постоянно сюда приходил, хоть и не слишком это вязалось с обычаями. Сам разбирался, что где лежит, — не оторвать было. Про еду забывал. Когда звали — вскидывал голову, большие темные глаза удивленно смотрели, невидяще.

С головой зарылся в указы, свитки древних и современных историй, жадно изучал обряды, обычаи, верования и быт — все, что сопровождает человека с момента рождения до ухода в иные земли или же в пустоту. Он изучал свой народ и десятки других, и те, о которых десятком строчек упоминалось в летописях. Историю, веру и прочее, пытаясь понять, насколько разнятся люди между собой и что вообще есть люди.


Время прошло — пореже стал появляться, знакомиться с книгами предпочитал у себя. Но все еще сжималось сердце, когда в хранилище входил. Тихо тут было, как тени двигались служители знания — в темно-бордовом, и темно-красные кисти на занавесах покачивались, словно цветы полураскрытые, сонные.

А теперь вот — пришло время всерьез заняться тем, о чем узнавал развлечения ради. Не стихи и история, своды законов и положения о деятельности чиновников нужны сейчас.


«Ты и так знаешь большую часть моих секретов. Нет смысла скрывать от тебя остальное».

За этими словами последовали три месяца, когда его бросало то в жар, то в холод. Наблюдая за работой канцелярии, разбирая бумаги, слушая указания, он терялся в этом потоке. Пробовал заикнуться о том, что не справится, что даже мелкие чиновники из провинции больше подошли бы тут.

«Чиновников и без того толпа, — последовал ответ. — А ты знаешь меня. И главное, я знаю тебя — и доверяю».

«Но я ничего не умею».

«От тебя и не требуется ничего сверхъестественного».


Человек, заменивший Тооши, был не менее педантичен и, как ни странно, не пытался прыгнуть выше головы — достигнув столь значительной должности, он отныне лишь честно трудился. Появление новичка явилось новостью неприятной, но избежать этого не представлялось возможным.

К тому же новичок подчинялся ему лишь формально. В обязанности Йири входила сортировка прошений и докладов — наиболее важное он сразу передавал повелителю. С остальным разбирался мнимый начальник.


— Здесь, как ты давно уже знаешь, ценят ранг человека. Пока ты официально никто, две трети двора ставят тебя не выше комнатной птички. Можешь сколько угодно считать себя выше их — не поймут. А я не хочу разлада среди своих подданных.

И вскользь:

— Жаль, что я не подумал об этом раньше.

— По той же самой причине, — сорвалось прежде, чем он успел удержать слова.

Ответа не последовало.


Только попытка убить его показала Благословенному, что он и впрямь рискует лишиться игрушки. Да — в своем любимце повелитель видел только игрушку. И Йири был убежден — ничего не изменилось. Просто его не желали и в самом деле потерять… столь бездарно. Только и всего. Только поэтому защитили, поставив так высоко. Высоко? Но ему так и не присвоили никакого ранга. И бумаги, которые Йири держал в руках, он, по сути, не имел права даже видеть. Перейди власть к другому, тот имел бы все основания жестоко наказать дерзкого, посмевшего взять дозволенное лишь высшим. И не послужило бы оправданием, что Йири не мог сказать «нет».

Присвоив ранг, ему подарили бы кое-какие права. А этого не хотел повелитель. Ничего не изменилось. Всего раз, давно, Йири был задан вопрос — чего хочет он сам. И даже тогда ответ оказался не важен.

Пока здоровье Йири не восстановилось окончательно, повелитель вел себя с юношей теплее, чем когда-либо. Но потом — появилась привычная сухость, даже больше, чем раньше, и то верно — обязав Йири заниматься делами, он потерял комнатную игрушку. А что приобрел, было пока непонятно, и Йири оставалось одно — снова доказывать, что и здесь он хорош.

Задача казалась невыполнимой — принять на себя немалую ответственность и при этом остаться прежним. Беспечности в нем давно уже не было — но легкость была. И во что бы то ни стало следовало ее сохранить.

Просто прибавилась еще одна грань, находясь на которой нельзя было ошибаться…


В самый первый день повелитель, приняв исписанные листы, словно забыл о Йири. Самому себе предоставил. И у того сердце металось — что же не так? Что-то сделать забыл или виноват в чем?

Сняв заколку, распустил волосы, завернулся в теплый тяжелый хаэн — жарко стало, сбросил — мгновенно замерз. Это северянин в конце лета! Долго бродил по ночному саду, не находя себе места, пробовал слушать песни — но почти сразу отослал музыкантов, вернулся в свои покои, попробовал рисовать — но даже цветочный бутон не сумел изобразить, рука дрогнула, и пятно краски упало на лепесток.

Снова вернулся в сад, опустил руки в холодную воду. Горели они, словно писал раскаленным углем. «Побудьте со мной», — хотел слуг попросить, но кивком головы привычно отправил их прочь. Потом вернулся один, подошел тихо — Йири аж вздрогнул, когда черный силуэт нарисовался на дорожке. Слуга опустил ему на колени громадного пушистого кота, мурлычущего и довольного. И на сей раз в самом деле ушел, ни слова не произнес. Йири зарылся лицом в густую, медового цвета шерсть. Кот по кошачьей привычке дарил расположением любого, кто погладит. Йири забрал его с собой в комнату. Всю ночь слушал громкое мурлыканье. Грустно было и смешно: искать утешения у кота. И нашел ведь. Человеку тоже немного надо.

* * *

Плети вьющихся растений льнули к белому с желтыми искринками камню. Уэта, старший секретарь, мерил шагами комнату. Его помощники — в темно-коричневом, только у старшего золотое шитье — напоминали нахохлившихся под ветром перепелок.

Еще печать бы ему отдали, не выдержал Уэта, — но это было единственное проявление неудовольствия, сорвавшееся с его губ.

За узорной деревянной решеткой, тоже оплетенной вьющимися цветами, мелькнула тень. Уэта на миг зажмурил глаза, отвернулся и постарался смотреть только на желтоватую бумагу с черными знаками, которые возникали под его кистью.

У всех чиновников была положенная постановлением о рангах одежда. Этот, за узорной перегородкой, — носил другую. Яркой птицей прилетал в павильон. И не было возможности распоряжаться им — только сухие указания по делу и не менее сухие советы мог себе позволить Уэта — а ведь считался тут главным. Если не считать личной неприязни и неправильности подобного положения, все было в порядке. Мальчишка вел себя вежливо, нос не задирал и даже пропускал мимо ушей случайно долетавшие до него реплики, не ему предназначенные.

О деле Уэта переживал еще больше, чем о незыблемости традиций, однако эта сторона скоро начала беспокоить меньше. Так или иначе, пока все шло хорошо. Благословенный был доволен. А у Йири заметны были темные круги под глазами — он беспокоился страшно, хоть с губ не сходила улыбка. За беспокойство Уэта почти готов был его пожалеть — если бы мальчишка на самом деле признавал первенство старшего секретаря над собой.

А это как раз и не представлялось возможным.

Теперь день Йири был заполнен от зари до зари. А когда-то дни было нечем занять… давно это было, кажется, очень давно.

Он просыпался, когда небо еще розовело румянцем раннего утра. Ему позволяли спать сколько угодно, но он сам не мог себе это позволить.

Повелитель стал замечать, что юноша все больше и больше напоминает бледную тень, и был недоволен этим. Йири почувствовал страх и тоску — беспокойство не шло ему на пользу, а ведь он обязан был оставаться по-прежнему безупречным. Ёши принялся отпаивать его травами и снадобьями, чтобы согнать тревогу с души тени с лица.

— Я похож на какое-то чудище, — сорвалось с языка Йири, когда он однажды увидел собственное отражение, и Ёши ответил сурово:

— Ты всегда был выше подобных глупостей. Не скатывайся на то, что тебе несвойственно.

Неожиданная отповедь успокоила Йири и явно пошла ему на пользу.

Утро Йири проводил среди книг, день — в павильоне, разбирая прошения и письма, а вечер принадлежал повелителю. Первая часть этого вечера — продолжение дневных трудов, и только вторая — отдых. И не его отдых, а того, кому он служил.

Зная вкусы своего господина, он указывал музыкантам исполнять ту или иную мелодию, петь те или иные песни — и повеления отдавал незаметно, так, что искусство казалось естественным течением вечера и ночи.


Скоро ему велели присутствовать на советах — он увидел сразу всех тех, кто после Благословенного вершил судьбы страны. Лица знакомые, и словно другие — теперь он слышал, как эти люди говорят о жизни и смерти, налогах, войсках, о строительстве и разрушении. Это казалось так странно; в Йири словно пробуждался мальчишка, не веривший, что все это — не игра, а взаправду. Что именно так и управляют страной…

Положение айги — особо доверенного лица — обязывало ко многому. На советах записывал самое важное — он находился справа от повелителя, а чиновник из подчиненных Уэты — слева.

Обоих скрывали узорные решетки из дерева — Йири был рад прятаться за решеткой. Через ячейки жадно наблюдал за лицами. Потом спохватывался и начинал слушать. Ровные знаки на бумагу ложились, коричневые и черные.

Но порой, когда слова совсем уж не соответствовали лицу говорящего, он откладывал кисть и умоляюще смотрел на повелителя. И часто тот еле заметным кивком головы давал ему понять, даже не глядя в сторону Йири, — я все замечаю. И чуть сдвигал брови: «не забывай, чем ты обязан заниматься здесь!»

К присутствию на советах пришлось привыкать долго. Но Йири никто не спрашивал, оставалось — учиться.


Когда все успокоилось понемногу, вошло в привычную колею — спросил позволения послать за Хиани. Повелитель был удивлен — и этого не скрывал. Но разрешение дал, прибавив, что Йири переворачивает все вверх дном, так что не имеет смысла отказывать в очередной неразумной просьбе.

Узнали, что Хиани больше нет на земле. Не захотел покидать Островок, когда пришло время, и до последнего мига оставался острым и немного надменным. Где он анару достал — так и не дознались. Вероятно, кто-то еще помог — положил туда, откуда Хиани взял.

Йири, получив весть, качнул головой:

— Да… Он так и хотел. Такие не ждут…

и долго после был тихим совсем, даже против обычного.


…Голос, нет, голосок, детским казался — плыл в струящемся воздухе. Далеко было слышно — тихая ночь. Певичка — на ахи наигрывает, мелодия простая совсем.

Листья на землю летят,

Года как не бывало,

Тихо, и дремлет земля

В ожидании снега…

Песня чем-то неуловимо напоминала те, что пели в Тхэннин. Может быть, тем, что о снеге в ней говорилось, словно снег — самое обычное дело?

— Эй! — позвал Йири из своей беседки. — Иди сюда.

Певичка приблизилась робко, в черном, как полагается — с ночью сливалась.

— А северные песни знаешь?

— Нет, господин.

— Выучи.

Она растерялась:

— Как скоро, господин?

— Скоро… Не бойся, невозможного не потребую — но скоро. Жизнь может в любой миг оборваться — не стоит тянуть.

Заметил, что она испугалась. Да… теперь каждое его слово может быть истолковано так.

— Спой еще. Все равно что.

Она снова взялась за ахи — и поначалу пальцы дрожали, но скоро девушка успокоилась.

Лунная роща — птицы запели,

С веток слетая,

Крыльями плещут в ручье —

Месяц на убыль идет…

Голос посветлел, когда она запела следующую песню:

Пусть одинока тропа —

Слива цветет, как будто я дома,

Солнце прищурило глаз —

Облачко мимо прошло…

…В тот вечер он больше всего хотел, чтобы его не тревожили. Но слуга, непонятно почему, все вертелся в комнате. В довершение он с таким звоном поставил серебряный кувшин на столик, что Йири вздрогнул.

— Да что с тобой?

— Почему тебе повезло, а мне — нет? — голос казался ломким от злой обиды. — Я тоже надеялся на лучшее… а кончилось вот этим! — он с вызовом снова поднял кувшин и еще раз припечатал его об стол. Йири невольно сжал висок — звон отдавался болью. — Если бы я стал хоть старшим слугой… если бы я попал хоть в Западное крыло Дворца Лепестков, когда был моложе! Чем ты лучше меня?! Таких, как ты, в любом Квартале… ах, тебе твердят, что ты лучший! Неужели сам в это веришь?!

— Считаешь, мне повезло? — Йири говорил медленно и с места не двинулся. Хотя то, что происходило, было неслыханно.

— Ты — мой ровесник, такой же, как я, но я обязан стелиться перед тобой, а меня могут убить по одному твоему слову! Ну, так скажи его!

— Зачем?

Голос звенел слезами:

— Чтобы никто не посмел говорить с тобой так, сказать тебе то же, что и я!

— А что ты такого сказал? Ты прав.

Тот недоверчиво замер. Йири смотрел на него, опираясь на локоть. Потом отвернулся, погладил узор на подушке — голубые и белые длиннохвостые птицы. Слуга переминался с ноги на ногу — боевой пыл его покинул.

— Да, мне повезло. Но поверь — не надо тебе такого. Завидовать просто. Трудно тебе здесь — уезжай. Я разрешаю. Попробуй быть счастлив, и… не приходи ко мне больше, если останешься.


Он жил, как жил, не позволяя интригам касаться тени своей. Тех, кто к нему приходил со словами дружбы, выслушивал холодно. Понимал: к мальчишке, не имевшему даже права на будущее, никто бы не подошел — и то было правильно. Однако сейчас — могли. Но хотели лишь пользы для себя. Окажись он снова внизу — кто вспомнил бы его имя? Разве что те, кто боялся бы, что Йири утянет их за собой.

Он по-прежнему рисовал, и все дальше отходил от принятых стилей — словно в противовес тому, что в остальном не мог и не хотел отойти от канона. Однажды на рисунке возникло лицо. Впервые — полностью. Обычно если он и рисовал людей, то со спины или крошечные фигурки, прикрытые ветвями или затерянные в горах. Это лицо возникало из сплетения линий — зеленых и голубых, и принадлежало скорее оборотню, нежели человеку. Холодный взгляд глубоких и темных глаз не отрывался от глаз смотрящего на рисунок.

— Отвратительно, — сказал художник Весенний Ливень. — Искусство живописи должно пробуждать в душах свет.

Один из придворных пожелал взять рисунок себе — Йири не возражал. Он вообще не дорожил тем, что вышло из-под его кисти. Странное лицо видели многие — после этого любители живописи заговорили об Йири всерьез. Кто-то пошутил, что скоро он сможет обзавестись собственными учениками.

Ответ показался неоправданно ледяным:

— Чему же мне их учить? И как? Я знаю только один путь.

* * *

Ханари направлялся в Ай-Ташина проведать брата и передать приказы и письма начальнику воинской школы. Поехать захотел сам — воздух Островка не давал дышать, лица придворных и слуг вызывали досаду и раздражение. Впрочем, досаду сейчас вызывало все, даже сама жизнь.

Ночная стоянка ничем не отличалась от множества подобных. Костер, стены шатра, негромкие разговоры и крики ночных птиц — особенно пронзительные, когда хочется отдохнуть. Но утро отличалось от прочих. Для Ханари оно началось с встревоженного шепота за стеной шатра, с чьего-то отдаленного сердитого голоса. Еще сонный и поэтому сердитый, он вышел наружу. Розоватое небо — погода будет ясной.

— Господин… — перед ним согнулись, чуть не земли головами касаясь.

— В чем дело?

Страшного не случилось — скорее, досадное. Двух коней увели — гнедого иноходца, йатта, и вороного, любимого коня Ханари. Воры, похоже, отряд поджидали — а в лошадях хорошо разбирались, взяли самых ценных, и ни один конь не заржал.

— Отлично! — вырвалось у Ханари, наполовину гневное, наполовину восхищенное. Все же не мог он не оценить мастерство, хоть и воровское. А потом повернулся к виновному, которого уже приволокли — или сам пришел, думая хоть этим господина умилостивить? Парнишка, за конями следивший, просто заснул. Воры этим немедля воспользовались. Провинившийся и слова толком сказать не мог — знал, что виноват. Жалкими оправдания выходили. Надеялся, что простят — вина, конечно, немалая, но и не самая страшная. Заснул по-дурацки — так ведь не воин на посту. Не воин. Тем паче нет в нем крови Высоких домов — та и в младенце скажется, не позволит забыть о достоинстве. А этот… Съежился на земле, словно меньше букашки хотел стать, в траве затеряться.

Ханари толком его и не видел раньше — мало ли слуг. А теперь осознал — похож. Сложением, чертами — насколько вообще на того может походить кто-то. Сама мысль о подобном сходстве — оскорбление Неба, создавшего — совершенство.

И этот… ничтожное, жалкое существо. Трясется, а сам на прощенье надеется.

Тот бы не стал никого просить.

Сдвинулись брови. Нож оказался в руке — вылетел из пальцев, в землю воткнулся с силой. Слов не понадобится — ясен приказ.

Повернулся и ушел — короткий крик слышал, а вот лэ бесшумно взлетела.

Не надо кривых отражений.

* * *

Столица


Йири знал — он удостоился внимания еще одного человека. Светлая госпожа Аину призадумалась, все чаще слыша северное имя — а ныне оно звучало нередко. Замужество несколько отстранило Хали от двора, но она оставалась высокой особой.

До этого дня они не встречались. Он не появлялся там, где бывала она, на ее территорию ему не было хода. И, кажется, бессознательно избегал возможности столкнуться где-то случайно. Однако в этот раз она шла к отцу и прошла мимо него, отступившего в тень галереи. Похоже, Аину обратила на него внимания не больше, чем на спящую осу на стене. Зато Кору смерила его внимательным взглядом и улыбнулась тепло. Он же по-настоящему приветствовал только пролетевшую мимо Хали, остальным досталось только порция обязательной и ледяной вежливости.

* * *

Игрушка — искусственный сад. Тонкие прутья окрашены в белый — легкими касаниями кисти, так, словно тронуты инеем. Хрупкими казались, звенящими. Горное дерево — прочное, темное, легко режется — в самый раз для таких поделок.

И на траве лежал иней — шитье на зеленой ткани. Только мало травы во дворике храма Защитницы, все больше плитами выложенные дорожки.

Соколица мало изменилась за эти годы. А вот сестра ее Хали — изменилась сильно. Выросла — и, как ни странно, стала меньше похожа на мать. Впрочем, и на отца походила не слишком.

— Так и нет у меня детей.

— Э! Не срок еще, не торопись огорчаться.

— Не срок, — краешком рта усмехнулась Аину. — Сама знаю. Только — хоть радость была бы. А так — ни дочь, ни жена…

— С мужем вроде бы лад у тебя?

— Разве иное возможно? Он тут словно пленник. Живу, как жила — песни да музыку слушаю, только не выхожу никуда.

— Зря не выходишь.

— Зря… — голос дымкой подернулся, словно закат серым стал — не поправить. Только ночь впереди. — Отец мне замену нашел…

— Глупая, — а Соколицы голос, напротив, не соколиным — голубиным стал, нежным. — Сама себе огорченье придумала.

— Глупая была бы, если б не знала… Я долго терпела, сестра. Надеялась, что он умрет или покинет двор. А он получил должность и остался подле отца. Но даже это могло быть неважно — с ним всего лишь хорошо расплатились. Но я его видела, Соколица. Его глаза. Хоть он опустил их тут же — без разницы. Так смотрят нужные.

Старшая женщина вздохнула едва слышно.

— Делать что думаешь?

— Пока ничего. Или что посоветуешь?

Соколица задумалась на минуту.

— Жди.


«Слива в прошлом году, ива в нынешнем: их краски и ароматы все те же, что и в старину».


Словно вернулась в детство. Снег лежит уже третий день, на земле и на листьях кустарника. Сколько еще продержится? Вряд ли больше недели. Я почти не покидаю покоев, кажется, про нас с мужем забыли, словно мы и не возвращались из Дома-на-реке. Кайсин и Амарэ всегда со мной. Сегодня они играли в снежки, словно девочки. Потом стали бросать в цельв лоб маленькой статуе оленя. А потомпишу, и щеки краснеюти меня втянули в свои забавы. Как приятно держать снег в руках. Чувствуешь его холод и жар собственных ладоней. Жаль, когда он тает в руках. Словно не сумела удержать, сама убила его.

Сколько человек видели сегодня, как я играла в снежки? Слуги наверняка видели. Когда мы поднимались по лесенке, глупышка Кайсин большими глазами поглядела на меня и удивленно протянула: «Какая вы красивая, госпожа!»

Да. С растрепанной косой и порозовевшим от игры и смеха лицом. Однако при несомненной преданности девочки, красивой она меня еще не называла… И никто, кажется, не называл… Может быть, снежная фея коснулась меня, вложив в сердце беспечность?


Хали заметно волновалась. Еще бы. В последний раз они виделись наедине полгода назад, когда они с мужем собирались в Дом-на-реке. И то нельзя было счесть за разговор тот короткий обмен заранее известными словами. А сейчас она пришла совсем за другим. И была уверена, что отец удивлен, насколько он вообще умел удивляться. В пальцах ее непонятно как оказался цветок из драгоценных камней, и Хали крутила его, не замечая того.

— Отец, считаешь ли ты, что твой младший брат — или его сын — должен занять твое место, когда ты уйдешь? Я люблю их обоих, но ты мог бы оставить еще более достойного.

— Интересно.

— Если бы я перестала быть единственной дочерью…

— О чем ты беспокоишься? Твоя судьба устроена. Разве тебе плохо?

— Я благодарна…

— Тогда что же толкнуло тебя на такой разговор?

— Почему не забота о себе? Если мой брат будет править, я смогу стоять выше, чем при ком-то другом.

— Ты уже похоронила меня? — Хали показалось, что отец смеется над ней.

— Да будут с тобой Иями и Сущий! Но все же… ты мог бы воспитать наследника так, как нужно тебе, и оставить страну в надежных руках. Твой младший брат, мой дядя, слишком спокойный человек — он из тех, кто слушает советы желающих иметь больше власти.

— А если наследник не успеет вырасти? Каково придется ему?

— Тебя любит страна. И его будут любить уже поэтому. Многие этого желают.

— Большинству подданных безразлично, кто наверху, — проговорил он негромко.

—В любом случае. Ты умеешь делать людей такими, какими желаешь их видеть. Такими, какие нужны.

— Наши дети часто единственное, что нам неподвластно.

Хали прикусила губу и чуть не сломала игрушку — цветок.

— Разве ты не называл меня умной? Не говорил, что гордился бы таким сыном, как я?

— Ты — одна из умнейших женщин Тайё-Хээт, — согласился он. — Тобой можно гордиться.

Лицо его изменилось, словно тень пробежала по комнате.

— Раз ты пришла говорить открыто, и я отвечу тем же. У меня был сын.

— Знаю. У моей матери…

— Другой. Он никогда не стал бы наследником. Его матерью была одна из младших дам твоей матери. Он умер, едва дожив до четырех лет. И, поверь, он был мне куда дороже твоего старшего брата, который был просто младенцем, в котором текла моя кровь.

— Моя мать умерла, когда тот… ребенок был еще жив?

— Ты не ошиблась. Никто не знал, что это мой сын. Обычная детская болезнь унесла его. А женщина уехала в глухую провинцию. Я не удерживал.

— Что ж… останься он жив, он мог быть только твоей радостью. Не больше.

— Слишком часто мне нужно было именно большее. Тебе ли не знать. А радость… — он задумался.

Хали прерывисто вздохнула:

— Ты сам научил меня ничего не бояться. Коли так, скажи, долго ли проживет твой любимец, если именно его сочтут помехой твои преданные слуги? Он — всего лишь скорлупка, которую вода уже бросала на камни. Если еще и камни захотят ее уничтожить…

— Я понял тебя, — сказал он невозмутимо. — Но все же пока он под моей защитой. А это значит немало.

— А потом ты оставишь его, как надоевшую вещь, если он все-таки останется жив? Хорошо. Я желаю блага стране и счастья тебе, как послушная дочь.

Она поднялась. Она ждала хотя бы одного слова — неважно какого. Пусть гневного. Ничего.

* * *

Две девочки и женщина средних лет суетились вокруг Ялен, а та сидела на маленьком сиденье без спинки и ждала, пока ей закончат прическу. Заплетенные по бокам головы косички соединялись с узлом волос на затылке коралловыми заколками, еще несколько прядей, переплетенных красными и золотыми нитями, спадали на спину. Женские прически были куда сложнее мужских, да и волосы женщины носили гораздо более длинные.

Перед Ялен стояла чашка с розовым чаем и вазочка со сладостями — ореховой массой, разделенной на комочки и политой сахарным сиропом. На танцовщице нежным цветом переливалось узкое розовое платье с золотым шитьем на рукавах. Когда прическа была готова, на Ялен надели более темного оттенка гэри с вышитыми длиннохвостыми птицами, застегнули на шее съемный высокий воротничок. На запястья надели широкие чеканные браслеты. На ногах стараниями служанок очутились темно-красные сапожки. В пальцах с натертыми красным порошком ноготками Ялен повертела серебряное зеркальце, задумчиво наморщила лоб. Собственное лицо казалось ей бледноватым. Однако лишь обитатели Алых кварталов пользовались краской. А Ялен сейчас выглядела почти дамой. Черной рисующей палочкой она аккуратно подвела глаза так, что казалось — это лишь тень от невероятно длинных и густых ресниц. Чуть подкрасила губы. Дала знак надеть на себя зимнюю одежду, отороченную беличьим мехом, — розовую с белым. Она намеревалась провести на холоде много времени.

Носилки, которые должны были доставить ее на место, выглядели роскошно.

Ялен улыбнулась мечтательно — непривычным казалось такое выражение на ее лице. Она была вполне довольна тем, что имела.

Каэси Мийа давно уже не испытывал увлечения ею. Но Ялен оказалась весьма удобна и полезна на свой лад. И умела удивлять. Поэтому она ни в чем не нуждалась и даже чувствовала уверенность, что ее будущее обеспечено. Нужно было всего лишь завязывать нужные знакомства с мошкарой, крутящейся вокруг Дома, и после использовать эту мошкару, как удобно Мийа. Ялен наслаждалась подобной игрой.

* * *

Небо зимой прозрачней, чем летом. С одной стороны небольшой каменной чаши располагались сиденья. Те, кто желал, могли остановиться с противоположной стороны и не выходить из носилок. Женщины помоложе и покрасивей не могли не показать себя собравшимся. Тем более Ялен. Конечно, она не осталась в носилках и заняла хоть не самое удобное, но все же хорошее место. Видно было. И ее видели.


Она бросала косые взгляды на Лисов, Асано. Ханари не было здесь. Зато присутствовали старший и двое других сыновей — и это не считая боковых ветвей, народу собралось достаточно. Лисы отличались более широкими лицами, чем Мийа, подобные темной осоке. В одеждах Шену и брата его не было ничего примечательного, но вот боковые ветви Дома подчеркнуто выбирали белые и красные тона. Так же, как боковые ветви Зимородков носили сине-зеленое. Главам Домов подчеркивать свое высокое положение было сейчас ни к чему.

Ялен усмехалась, поглядывая на представителей младших ветвей. Так же, как более низкие семейства суетятся вокруг них, сами они стараются держаться поближе к главам. На нее тоже поглядывали косо многие дамочки из мелочевки. Ялен была одета куда богаче их и держалась намеренно вызывающе, при этом изящно — подобное сочетание забавляло Каэси.


Снега выпало мало, но пока он не таял. Золотые хассы на белом смотрелись чудесно. Тхай любили игры с дикими зверями и змеями. Конечно, на снег змей не выпустишь. Поэтому сейчас были только хассы. Тела людей, мелькающих между хищниками, не уступали им в грациозности. Игры порой завершались смертью — человека. Зверя убить было нельзя. Разве что в случае угрозы зрителям. Но такое было лишь раз, давно. Обезумевший от ярости зверь прыгнул вверх… Больше не повторялось.

Тех, кто был удачлив, ценили. Никого не принуждали к опасной забаве — смельчаки находились сами. Даже из Домов порой выходили желающие. Но большинство жило в Алых кварталах и занималось подобной игрой, как ремеслом. Лучшие — из тех, кто выживал — часто становились позднее укротителями и ухаживали за хищниками при сокровищницах.

Ялен высматривала тех, с кем надо заговорить. Удобный случай устроить было легко. Уже не один человек из людей и свиты Асано стал жертвой ее чар. Даже один мальчик из боковой ветви смотрит на нее восторженно. Жаль, может она не так много. Впрочем, и слуги, и стража — все разговаривают. И говорят порой много интересного. Пару раз даже создали мелкие неприятности своим господам по просьбе Ялен. А если и не сделают ничего — так Мийа сами постараются, используя то, что узнает Ялен. Она застенчиво опустила ресницы, посылая взгляд троим одновременно.


Что же — Каэси Мийа держал в руках школу шин. Обучить в нужной мере одну, пусть упрямую и не слишком-то умную, не составляло труда.


Меньше недели прошло — и Островок всколыхнулся, словно земля, когда ей надоедает дремать на одном боку. Двое молодых слуг, верных двум младшим ветвям Дома Белых Лисов, схватились из-за танцовщицы, и пролилась кровь. Свара в Сердце Островка, да еще среди слуг Лисов… Такое не шло на пользу их господам, и Шену, хоть неприятность и не коснулась его напрямую, готов был своими руками задушить виновных. Даже обычная непроницаемая вежливость почти изменяла ему.

Конечно, оба провинившихся поплатились жизнью. И тот, кто был ранен, и тот, кто остался цел. Ялен полагалось изгнать с Островка, а то и вовсе запретить ей появляться в Столице, но Каэси лишь разводил руками — неужто девушке нельзя родиться красивой? А жена его Кору сетовала на беспутных слуг в присутствии Хали, и та испытала сочувствие. Ялен оставили на прежнем месте, и она, потягиваясь, валялась целыми днями на мягких подушках или танцевала для развлечения — из покоев ей до времени выходить не велели. Зимородки Мийа не скрывали удовлетворения.

Те двое умерли на рассвете, молча — не хватало еще окончательно опозорить господ недостойным поведением в последние мгновения.

Еще не поблекшая луна лениво окинула взором темные пятна крови на снегу. Люди… Уж ее белизны ничем не запачкать.

* * *

Стук каблучков за спиной. Позвякивание подвесок. Шуршание шелка. Женщинамолодая. Он догадывается, даже не видя, еще не слыша голоса. Конечно, он знал о ней. Неужто такая не засияет звездой везде, где появится?

— Здравствуй, Йири. Неужто ты не узнал меня? Или ниже твоего достоинства меня замечать? А ведь ты здесь благодаря мне. Конечно, не стоит мне звать тебя по имени, теперь мы не ровня…

— Ты тоже высоко поднялась, — сухо ответил он. — Если путь наш считать удачей.

Ее лицо изобразило величайшее удивление.

— О! Что же тогда тебе нужно? Может быть, небесный престол? Нет? Ну, раз так… скажи, я все так же красива?

Он в упор посмотрел на нее. Обычно приветливый взгляд — но улыбка холодная. Мало кто видел его таким.

— Ты стала еще лучше.

Она и впрямь расцвела. От полудетского очарования не осталось ничего, она выглядела старше Йири. Однако в ее красоте появилась сладость отравы, сменившая былую полупрозрачную легкость. Мотылек стал ярко-алой розой с шипами, сочащими яд. И волосы она теперь заплетала иначе, в сложную прическу, почти как у знатных дам. Золотые с аметистом подвески звенели, и звенели браслеты, украшенные чеканкой — а голос Ялен был высоким и сладким.

— Признайся, я нравилась тебе тогда, в Алом квартале?

— Это неважно.

— Вот, значит, как, — она прикусила губку.

— Ты на что-то надеялась, Ялен?

— О, я бы не посмела, — она склонилась перед ним, но Йири видел ее раздражение, даже злость. Видно было, что с ее губ рвется: «ты в долгу передо мной». Однако она сумела сдержаться — видимо, даже ее Островок научил осторожности.

«Теперь она будет считать себя оскорбленной».

Вдвойне. Он просто переступил через нее, словно через упавшую ветку, не выказав ни благодарности, ни восхищения — не говоря об оплате долга. Хуже того… Он дал понять, что она всегда была ему безразлична.

Ялен ворвалась в свои покои, сорвала с руки золотой браслет и с размаху швырнула его о стену. За первым браслетом последовал второй. Служанка ойкнула и вжалась в стену. Ялен с шипением — точь-в-точь разъяренная хасса — повернулась на каблучках, увидела стоящую на столике вазу с фруктами и швырнула в противоположную стену.

Глава 3. СКАЧКИ

— Нравится он тебе? — Каэси спросил. — Луну в ладонях не спрячешь.

— Он был со мной раньше.

— Вот как. Молчи об этом.

С усмешкой, многозначной, как переливы перламутровой раковины:

— А что, есть дело кому?

Каэси прошелся по комнате. Свежий, почти весенний ветерок ворвался в окно.

— Он ведь не хочет тебя знать.

— Посмотрим. — Ялен недобро выгнула брови, встряхнула головой — зазвенели подвески.

— Вот дурочка. Он слишком много имеет, чтобы из-за тебя — терять.

— Раньше не больно-то нос задирал.

Каэси забавляла эта дикая кошка, от злости вздыбившая шерсть. Таких использовать хорошо — они сами в любую пропасть полезут, только намекни, что это им не под силу.

— Так то раньше.

Зрачки ее сузились. Вот-вот за дверь выскочит, ненужное натворит.

— Погоди. Не кипи, словно гейзер горячий. Нам это прошлое на пользу пойдет.

— Чем же, скажите?

— Не знаю пока.


Когда принесли известие о смерти Кими, младшего Зимородка, стояли теплые дни первого месяца лета. Каэси прочел письмо, гонца выслушал — и все. Только в сердце защемило на миг. Что же, Кими хорошо выполнил свою задачу — младший брат Благословенного, его возможный наследник, испытывал самые теплые чувства к Дому Мийа и не любил Лисов. Эх, как не вовремя умер брат… Воздух морской не по нему оказался. И не виноват никто — кроме старшего, пожалуй, который Кими туда отправил.

А больше ничего не изменилось вокруг. В доме Каэси давно не было следов присутствия брата, словно и не жил никогда на свете, словно не задавал вопросов об устройстве мира и о несправедливости.

А Лисы времени зря не теряли. Нужно возводить крепости — не вечно будет тянуться мирное время. Самая сильная связь — семейные узы. У Мийа есть девушка, сестра самого главного противника Лисов. А у Асано — Тами. Не то чтобы мальчишка горел желанием породниться с заклятыми врагами, но его можно заставить. Конечно, пожертвовать кем-то из младшей ветви было бы предпочтительней, однако не слишком надежно.

От предполагаемой невесты Тами был не в восторге, сказал только «хорошенькая», при этом состроил такую мину, словно кислых яблок наелся. Отец и старший брат недолго его уговаривали — и сам умел соображать. А Ханари лишь наблюдал с усмешкой, сочувствуя Тами.

* * *

В комнате было трое. Каэси, дядя его и двоюродный брат. Младшая ветвь. Официально одетые, в сине-зеленом, чуть ли не со знаками Дома явились сегодня. И разговор вели тихий — со стороны показалось бы, что просто беседует за обедом родня. За столом, как известно, не принято обсуждать дела. Но ради такого можно и пренебречь обычаями.

Голос Каэси, как будто немного усталый, отчетливо слышен двум другим, но отойди на три шага — и не разберешь ничего. Из слуг только один — глухонемой, который настолько знает требования господина, что слышать и говорить ему и не нужно.

— Жаль, что смерть унесла господина Кими, — это двоюродный брат. И не хватает ума не лезть с сожалениями!

— В конце концов, он делал, что мог — а это могло не понадобиться. Нельзя ставить жизнь на игральную доску, если не уверен, кто играет с тобой.

— Но Лисы ведут себя нагло! — гудит голос дяди.

— Лисы ведут себя умно. Вернее, старший Асано — и Шену. Если они получат мою сестру, мы должны будем смириться с их стремлением вверх, с тем, что Лисы стараются получить как можно больше должностей и устроить выгодные браки младшей родне. Ведь если нам удастся свалить их Дом, жизнь сестренки тоже покатится вниз. А она у меня осталась — единственная.

Ненавязчиво подчеркнул, что остальная родня в его глазах не ровня с сестрой единокровной. Дети — младенцы совсем. А про жену и вообще забыл. Кору — не близкий человек, скорее, соратник в интригах.

— Если повелитель прикажет, я не смогу пойти против его воли. Это будет еще глупее, чем просто отдать сестру.

— Тогда что же? Смириться?

— Нет. Сделать этот брак невозможным. Мы принадлежим к Высокому Дому и имеем право отдавать своих женщин в подобные же Дома. Если Благословенный приказал бы отдать Кайтэ одной из низших ветвей Асано, мы могли бы протестовать — ведь повелитель все еще расположен к нам и не станет без нужды позорить Дом.

Он говорил, и пренебрежение по отношению к второстепенным родственникам слышалось в его голосе — и молчали двое, стоявшие ниже.

— А Тами?

— Если смерть унесла моего младшего брата, — холодно проговорил Каэси, — то почему она не может сравнять счет и посетить Лисов? А Ханари нам не опасен — он скорее ускачет на край света, чем свяжет судьбу с моей сестрой.

—Тами… — задумчиво протянул дядя. — Он единственный достоин теплых чувств среди Лисов. Не хотелось бы доводить до такого.

— И я этого не хочу. Однако сейчас мы еще можем противостоять Асано. Я не хочу отказаться от последней возможности — и не хочу погубить жизни сестры.

— Нас обвинят в этом.

— Не обвинят. Он недавно приобрел жеребца… к нему боятся подходить опытные конюхи. Если его убьет жеребец?

— Неважно, что произойдет на самом деле? А раскроется?

— Ни в коем случае.

Больше ни слова об этом не произнесли. О новостях говорили, о достоинствах скакунов, о вернувшейся моде — вплетать в гриву бубенчики. Потом простились, тепло, как положено любящим родственникам.

* * *

Тами предпочел бы оказаться где угодно, хоть посреди лунной долины, лишь бы не просить разрешения повелителя на этот брак. По обычаю, это должен был сделать старший в роду, однако отец Тами почувствовал себя плохо и вынужден был снова покинуть Столицу. А Шену рассудил так — Благословенный относится к младшему Лису с особой симпатией, по душе повелителю его нрав и умение держаться в седле. Значит, лучше всего слегка отойти от предписанного традициями и, снабдив младшего письменной просьбой отца, отправить добиваться желанного Дому и нежеланного самому Тами.

В белом и красном — цветах Дома Лисов, украшений нет, зато дорогие ткани, во взгляде решимость и обреченность — Тами, увидев себя в зеркале, рассмеялся. Словно в логово дракона собрался … герой. Если бы не долг перед Домом, вскочил бы на любимого вороного — только и видели. Нет же, нельзя. Оставалась надежда — откажется повелитель видеть его. Не отказался. Явиться велел сразу после полудня и ждать.

Теперь уж пути назад нет.

Конечно, Лисенок не ожидал, что его примут сразу — ведь не названо точное время. Но полагал, что ожидать будет в одиночестве. Не тут-то было. Занавеска шелохнулась едва, вспорхнули вышитые соловьи — и появился тот, о ком Тами совсем позабыл.

Тами посмотрел на человека, который шагнул ему навстречу, и удивление сменилось досадой. Как ни мимолетны были эти чувства, Йири заметил и то и другое. Поклонился учтиво.

Тами приветствовал его подчеркнуто вежливо — слишком вежливо для искреннего расположения. Больше всего младшему Лису была неприятна мысль о том, что он обязан проявлять симпатию к этому человеку, поскольку Дом Асано все больше нуждается в поддержке Благословенного. Не то чтобы он питал к Йири неприязнь, но слишком многие пытались через него подступиться к Юкиро. Тами тошно становилось от мысли, что этот может подумать так и про него. Поэтому был вежлив на грани с холодностью — умный бы понял.

— Солнечный будет говорить с вами через полчаса. Вам удобно ждать здесь?

— Да.

Тот позаботился обо всем — слуги принесли столик с напитками и спелыми фруктами, занавеси были опущены ровно настолько, чтобы комната оставалась светлой, но солнечные лучи не били в глаза.

Тами надеялся, что он уйдет. Однако тот смотрел на него задумчивыми глазами и, наконец, произнес:

— Могу я поговорить с вами?

— Конечно, — это получилось суше, чем надо, и Тами исправил ошибку. — Ведь это я пришел сюда… а не вы ко мне.

— Это не мой дом. И вам не нужно думать, какой тон избрать для разговора со мной. Я знаю, зачем вы здесь.

— Вот как?

— Я знаю, что Дому нужна поддержка больше, чем раньше, теперь, когда почти заключен брак между вами и сестрой Зимородков. Вы, Белые Лисы, очень хотите устроить его. Правду говорят, лиса — зверь самоуверенный.

— Это уж слишком, — невольно вырвалось у Тами. Но через секунду он снова был молодым придворным, прекрасно владеющим собой.

— Даже не буду спрашивать, почему вы сообщаете мне собственные домыслы.

— Это не домыслы. Я не просто догадываюсь, каковы намерения Лис, но думаю, что знаю, какими средствами для этого располагает Дом. И что думают другие Дома.

Тами поднялся и пристально посмотрел на него. Задумчиво кивнул.

— Как я понимаю, это не просто самонадеянные заявления. Это было бы чересчур глупо. Вы хотите сказать нечто большее.

— Да. Я никогда не даю советов. Но сейчас дам. Откажитесь от этого намерения, не упоминайте об этом в разговоре с повелителем. Иначе он ответит согласием.

— Предположим, это имеет под собой основание, — осторожно и все так же холодно проговорил Тами. — Почему? Вы ведете какую-то свою игру? Я не друг вам и никогда им не буду.

— Знаю, — Йири чуть заметно качнул головой. — Но вы — слишком хороший наездник, возможно, лучший в столице. Это — единственная причина.

Он поклонился и исчез, Тами же остался, глядя ему вслед удивленными глазами и гадая, издевается он, говорит ли правду и кто здесь в своем уме.

…Мало ли на чьей стороне это странное существо с неопределенным статусом? Однако Тами не мог и себе признаться — он был испуган. Нехороший, слишком прямой и темный какой-то был взгляд Йири.

* * *

Не в привычках Йири было задумываться над сделанным. Либо принял решение сознательно, тогда — какой смысл переживать? Либо судьба распорядилась, тогда тем более смысла нет. Но сейчас он был близок к тому, чтобы беспокоиться из-за собственных слов. Меньше всего хотелось ввязаться в перетягивание каната между двумя Домами. Двумя? Но у каждого свои сторонники. Тами, скорее всего, промолчит… а может, и нет. Ведь должен будет Лисенок отчитаться перед старшими?

Йири больше не был наивным мальчиком и понимал, что Лисы, может, и будут ему благодарны… в душе. Но постараются убрать с доски некстати появившуюся фигурку. А еще вероятнее, сначала попробуют использовать ее в своих целях.

Перечеркивая его мысли, раздался осторожный стук в дверь. Вошедший с поклоном слуга протянул письмо. Бумага — хэйта, для дневников и личных заметок. Брови Йири слегка поднялись — кто ж пишет письмо на подобной бумаге? Что за невежда? Прочитав, рассмеялся.


Ялен просила о встрече. Как ей было непросто пойти на это! Если бы он отказал… она невольно сжимала карманный ножичек с золотой ручкой. Убить им можно разве птаху какую, но все же это был нож! Однако Йири согласился сразу.

Девушка появилась в галерее блестящая, словно радуга. Йири выбрал для встречи тенистое место — Ялен, как нарочно, явилась, сверкая браслетами, золотым шитьем и аметистами на головной повязке. Рукава ее шуршали и покачивались на ветру, казалось, взмахнет ими — взлетит.

Она улыбалась — хотела дружески, а получалось — вызывающе. Йири смотрел на девушку так, как не умел раньше там, у Нэннэ. Приветливо и спокойно встретил он Ялен, и ясно было — можно лоб расшибить об это спокойствие, но не сдвинутся узкие брови, не прильнет краска к лицу — неважно, смущения, гнева ли.

— Что ты хотела?

— Ах, брось, — сказала она раздраженно. — Не забудь, я помню тебя чуть менее заносчивым.

Снова не удержалась, чтоб не напомнить. Однако Йири только кивнул — даже с улыбкой.

— Хорошо.

— Я пришла со словами дружбы. Я помню, откуда ты.

— Какая честь, — обронил едва слышно.

— Зря смеешься. Конечно, подслушивать нехорошо, но я слушала. Скоро запылает вся Хэнэ — пламя уже высоко. Не хочешь увезти оттуда родных?

— Тебе что до них? — спокойно спросил, но Ялен видела — попала стрела.

Плечиком пожала небрежно:

— Может, хочу снова добиться твоей дружбы?

— Или убить? — ответил в своей манере. — Меня не отпустят. А уехать без позволения — смерть.

— Ну, и не возвращайся. А родных заберешь, устроишь в спокойном месте. Искать тебя на севере — бесполезно. В том котле, который там закипает, и шин никого не отыщут — или, если боишься, уходите к соседям — граница близко. Будете жить…

Йири почувствовал, как холодок пробежал по его коже. Больно уж подозрительно появление Ялен сразу после разговора с Лисенком. Неужто просто совпало, и девушка говорит то, что и впрямь думает?

— О какай дружбе речь, если я покину Островок?

— Ну, хоть теплым словом вспомнишь…

— Ты с ума сошла, Ялен?

— А что не так? — она вновь дернула плечиком. — Деньги — бери сколько хочешь. Или другое что, драгоценное. Нуждаться не будете…

— Смеешься? Что тут есть моего?

— А, прекрати! — недовольно-капризно. — Ты слишком скромен — или просто глуп. То, что я дарила тебе в Аэси…

— Там и осталось.

— Все это — твое, — она обвела рукой комнату.

Он чуть качнул головой:

— Тут и жизнь не моя, не то что это…

— Не больно родные твои тебе дороги, — насмешливо протянула Ялен. Поднялась и ушла.


Встряхнул головой, отгоняя вставшие перед глазами картины, виски сжал — потом в ладони голову опустил.

…Лето. Трава высокая — утонуть или заблудиться. Мелкие полевые цветы — белые, желтые; сестры смеются — уже девушки. Аюрин венок плетет, надевает себе на шею. И что-то напевает под нос. А братишка спорит о чем-то, захлебываясь, сердито, сжимая загорелые кулачки.

Почувствовал запах свежих лепешек — таких при дворе не пекут. А в небе жаворонок поет, отчаянно, дерзко…

Мысли уйти насовсем не возникло даже. Тем более взять что-то… Но увезти своих — он уже думал об этом. И знал — невозможно. Нельзя.

Уехать — а после вернуться… Две недели, а то и месяц жизни. А потом — не будет прощения. За оставленную без спроса должность. За тайный побег. За обманутое доверие. Не страшно…

Он и не заметил, как сумерки наступили. Сова закричала.

* * *

— Ты просто дура! — бросил Каэси Мийа. — Если ты служишь мне, то делай, что я велю. Он нужен мне живым и здесь.

Ялен чуть выпятила губу. Она видела, что играет с огнем, но упивалась собственной решимостью.

— Я хорошо знаю его. Он уйдет и вернется. А там вы, господин мой, заступитесь за него.

— Ты и впрямь дура, — Каэси махнул рукой в сердцах. — Если он будет убит, умрешь с ним в один день.

* * *

— Вот так, Рыжий… — Йири сидел на скамеечке подле коня. Тот фыркнул, потянулся к нему. Йири погладил шелковистую морду.

— Фея бы меня поняла. А ты… тоже ведь слушаешь. Сказали бы — у меня голова не на месте, что с тобой говорю.

Сумерки были снаружи. А тут — светло, на стенах лампы висели. Конюхи скрылись с глаз.

— Если бы Хиани был жив… он не считал меня другом, но всегда говорил и делал то, что нужно. А я так часто хочу его увидеть, Рыжий…

Конь снова фыркнул.

— Понимаешь, мне нельзя уезжать. Хорошо, если они живы. Надеюсь — Сущий о них позаботился. Если уеду — ведь я вернусь, Рыжий. Тогда… хороша благодарность. Вряд ли я много для него значу. Но ведь он верит мне. Наверное, мой повелитель простит — в душе. Но он не нарушит закон — ведь он сам и есть закон. Или все, чем я способен отблагодарить, — это заслужить смертный приговор?

Он порывисто обнял коня за шею.

— Я не уеду, Рыжий. Останемся здесь.

Сзади силуэт шевельнулся. Йири вскинул голову. Аташи в вечерней одежде стоял на пороге.

— Меня впустили, несмотря на твой запрет. Но не вини их. Передо мной и Ёши двери открыты, хоть мне далеко до учителя.

Подошел, постоял рядом. Коснулся плеча.

— Идем. Там, снаружи, сыро, туман. Я принес тебе хаэн.

* * *

В это время Солнечный обычно отсылал всех и отдыхал в одиночестве, перечитывая рукописи или размышляя. Йири не нарушал его уединения, однако ему было позволено входить к повелителю. Разрешением этим он воспользовался раз или два — и вот снова пришел.

У входа, как обычно, опустился на колено, коснувшись рукой пола. Услышал:

— Встань, и о чем ты пришел просить?

— Мой господин… я хотел бы узнать, что с моей семьей.

Лицо Юкиро, в последние дни усталое и безразличное ко всему, осталось прежним, хотя Йири понимал — повелителю неприятно упоминание о родне обитателя Малых покоев.

— И что же ты хочешь?

— Послать человека на север. Если будет позволено.

Такие не поднимают ресниц — но смотреть ухитряются прямо. Такие… кто же еще?

— Как бы судьба ни сложилась, — Благословенный говорит неохотно, — родных чаще всего стоит помнить. Хорошо. Я пришлю к тебе людей, дальше распорядишься сам. Но — только узнать.

— В Хэнэ война, господин мой, — говорит очень тихо.

— И что же? Тебя судьба увела оттуда. У них — своя судьба. Не тебе ее менять.

— Я не могу ничего сделать для них?

— Нет. И советую быть послушным. А теперь возвращайся к себе.

Он и так сделал большой подарок.

* * *

— Ты хорошо его знаешь? — Каэси чуть не смеялся над Ялен. — Стоит женщине пару раз оказаться желанной, и она уже думает, что может вертеть мужчиной, как угодно?

Ялен не понесла наказания — ей было довольно того, что она стала мишенью для насмешек. Теперь, стоило Мийа приподнять бровь, как девушка вспыхивала и норовила покинуть комнату. Если же он не позволял, то краснела, бледнела и отвечала невпопад.


В этот вечер несколько всадников покинули Островок, устремились на северо-запад.

Не только посланцы повелителя отправились на север — чуть раньше вылетел серый конь. Всадник торопился на встречу с Суэ или с тем, кого она избрала следующим в цепи.

* * *

Эти двое за две недели не сказали друг другу ни слова, кроме приветствий. И оба знали, о чем один предупредил другого. Тами был благодарен любимцу Солнечного за форму, в какой это было преподнесено — не надо платить долг жизни. Сам он переступил бы через родовую гордость — но его братья убили бы Йири, если бы знали, что младший в таком долгу перед стоящим внизу. Даже если бы он знал о мыслях Ханари, все равно не усомнился — тот позволил бы обрушиться Дому, но не допустил долга брата перед неравным.

Да, ни одного слова они друг другу больше не сказали. Но было неприятно, совестно как-то. Тами умел думать — стыдно, что Асано чуть не оказались в дураках. Но что он обязан жизнью человеку со столь странным статусом, почему-то позорным не казалось. А вот то, что он не может и тени благодарности выказать… Впрочем, разве для такого годятся подачки, даже и от Белого Лиса?

Тами ходил взад и вперед по комнатам, большей частью обтянутым красным, и чуть что срывался на слуг. Те уже и приближаться к нему боялись.

А Тами думал. Не ведет ли свою игру любимец Благословенного? Но какую и, главное — зачем? Ответа не находилось. Да и вообще, не с ума ли сошел Тами, если подозревает великолепную способность к интригам в этом растении? Впрочем, тут же себя одернул — тут не годятся подобные слова. Вовсе не как растение вел себя Йири.

И как быть, если он все-таки правду сказал? И была лишь одна причина?

* * *

Молодая хасса бегала и огрызалась, а человек пытался навязать ей свою волю. Огромная золотисто-пепельная кошка уже признала силу за ним. Йири стоял, прислонившись к холодной колонне. Тами подошел, остановился рядом. Короткий учтивый поклон — и ответ. Вместе смотрели на песок, где бегала хасса.

Демон… и как говорить с ним, если при взгляде мельком кажется, что этопереодетая девушка? И если под мягко шуршащими складками одеждысильное и легкое тело всадника, а душа вообще непонятна?


— Мы равны, — негромко заговорил Тами, — в одном. Хотите попробовать, вдруг кто окажется лучше?

В первый раз Тами увидел, тот улыбнулся по-настоящему — удивленно и немного растерянно. Словно малыш подошел к взрослому и предложил наперегонки побегать по крышам.

— Господин Тами Асано, вы забываете, кто я. Не ко мне нужно обращаться с таким предложением. И странно оно звучит, по правде говоря…

Тами смешался — но тут же упрямо продолжил:

— Разумеется, я буду надеяться на согласие Благословенного. Но мне нужно ваше слово, — прибавил он быстро, почти испугавшись, не обидел ли. Вот это уж было бы некстати.

Йири смотрел все так же удивленно и вполне дружелюбно.

— Поймите, меня не интересует, кто сумеет доказать свое первенство. Но я и не против. Но есть ли смысл устраивать представление для двора?

— Никакого, — Тами согласно кивнул, проводя ладонью по белому камню перил. Хасса внизу рычала, молодая и злая.

— Между нами — и те, кто не может не быть.

— Если я получу позволение.

— Не сомневаюсь.


Нельзя сказать, что ему совсем уж все было безразлично. Подумалось: он не имеет права быть худшим. А если так выйдет? А если он вообще не справится с лошадью? Тогда об этом узнают все — и, главное, он обманет ожидания единственного, чье мнение имело значение. Может быть, тогда ему разрешат уйти?

Вряд ли.

Даже если он позорно свалится с лошади — вряд ли…

Он разбирал рукописи, проглядывая наискосок неприглянувшиеся, откладывал в сторону те, что заинтересовали. Большинство листов пожелтели от времени, но как бережно обращались с ними — если бы не цвет и хрупкость бумаги, их можно принять за новые. А ведь многие руки касались их. Листы почти не шуршали — гладкую, легкую бумагу делали мастера.

Он всегда пытался знать больше. И вот как сложилось. Наверное, ему и впрямь повезло.

…Неужели он все еще хочет оставить эти стены? Он отложил листы, задумался. Так странно чего-то хотеть или не хотеть. Ему давно этого не позволялось. И сейчас — на самом ли деле у него есть желания?

Ему некуда возвращаться. Солнечный прав. И он уже давно ничего не боится. Пока его место здесь. А раз так, он должен быть лучшим. Хотя трудно — Феи нет. Ее он знал, как свою душу. А Рыжий… хороший, умный конь. Но нет с ним той особенной связи, которая делает из всадника и лошади одно целое.

Он понимал Тами. Тот не мог выказать ему благодарность — и не мог молчать. Странный он выбрал способ — впрочем, изящный. И ведь постарается не проиграть.

Знает ли он про Ханари?

Склонил голову набок, тяжелые волосы перетекли на плечо. Задумчиво собрал их в ладонь — все не поместились — скрутил в тугой жгут.

Перед ним на столике лежали скрепленные листы, в которых была история Тхай-Эт.

Как-то он пытался найти что-нибудь о себе подобных. Да, он не одинок на этой лестнице жизни. Были такие. Только утешительного встретилось мало. Один только всю жизнь стоял высоко, но то было в древности. Зато он и войска водил — вот уж чего не выпадет Йири. Других убивали — или они умирали сами. И женщины — тоже. Про одну долго думал — ее сослали на север, и там уже по приказу благословенной убили двоих ее малышей. А она потеряла зрение.

Но разве здесь можно быть зрячим?

* * *

Рыжий и вороной летели голова в голову. Издалека всадники казались неотличимыми друг от друга. Один в темно-синем, другой в темно-вишневом — когда солнце било в глаза, цветов было не разобрать. А дорога перед ними была сумасшедшая — чтоб одолеть ее, лошадям стоило отрастить крылья. Да и всадникам неплохо бы…

— А если оба сломают себе шею? — спросил Хисорэ.

— Значит, к этому их вела жизнь.

Рыжий и вороной перенеслись через овраг.

— А Лисенок, похоже, был уверен в победе, — заметил кто-то.

— Тут нужно уметь управлять конем, а не просто надеяться на его быстроту. Тами Асано это умеет.

Солнце зашло за тучку — сразу стало прохладней.

— Зачем Лисенку понадобилось доказывать первенство?

— Пусть. Молодым простительно многое…

Лошади были уже близко. Зрители видели, как всадник на рыжем нагнулся, протянул руку и коснулся узды вороного, словно приветствуя, — и рыжий резко ушел вперед. Последний рывок — словно стрела с тетивы сорвалась. Йири осадил коня в нескольких ни от Благословенного, спрыгнул на землю. Тут же остановился вороной Тами, и младший Асано тоже оказался на земле, восхищенный и злой. Йири погладил рыжего по шее, и слуги увели обоих коней.

Йири опустился на колено перед Благословенным, рукой коснулся влажного мха. Тами застыл в глубоком поклоне. Сейчас оба невероятно походили друг на друга, только выражение лиц было разным. Через пару мгновений сходство исчезло. Йири выпрямился, убрал с глаз пару капризных прядей и отступил назад, словно исчезая в тени. На волосах Лиса, напротив, заиграло вновь проглянувшее солнце.

Собравшиеся расступились, давая пройти в середину.

Йири ни на кого не смотрел, и мимо Ханари скользнул такой же безмолвной тенью. Даже на недавнего соперника больше внимания не обращал. Слышал недовольные голоса, шепот, не предназначенный для Благословенного:

— Видели, он сделал что-то с вороным.

— Чушь. Он всего лишь оказался лучше. Может быть, это просто везение.

— Не скажите. Когда такие появляются возле правящих, стоит подумать о колдовстве. Была же подруга деда Благословенного оборотнем-совой?

— Повелитель не потерпит нечестной игры, или осмелитесь назвать его недостаточно проницательным?

Разноцветные одежды, подобранные строго в соответствии со статусом и настроением, драгоценные камни, причудливые, изысканные застежки и заколки. Растительные орнаменты, обитатели моря, змеи — много чего творили руки мастеров и выставляли напоказ придворные. Много чего было тут и сейчас.

С улыбкой Солнечный подозвал его и защелкнул на запястье Браслет ветра, приз всадников — серебряный, с бледными синими и зелеными камнями, мерцающими вроде капель росы в ковылях.

— Знаю, ты самоцветы не любишь… но это — твое.

— Как мне любить их? Меня приучали к одному камню.

Благословенный раздраженно отмахнулся.

— Нашел время… Можно хоть раз обойтись без уточнений, кто ты и откуда, изо льда ты, что ли? Тами и то выглядит более радостным.

Сказано это было чуть слышно, чтобы никто не поймал слов, не ему предназначенных. Йири поднял глаза — явное недоумение было в них.

Тами получил в награду великолепное, отделанное золотом седло — куда более ценная для всадника вещь, чем браслет, хоть тот и считается высшей наградой. Вернулись во дворец.

Будь победителем Тами, он устроил бы в своем доме праздник. А так — все обыденно.

Повелитель скуп на слова, на ласковые — тем более. Йири и не хочет, чтоб — по-иному. Ведь если слышит порой что-то теплое — сердце переворачивается.

…Кожа — золотой шелк, волосы — черный, покрывала — малиновые. А ветер, который бил в лицо и ловил лошадей за копыта, цвета не имел. И цены не имел тоже — бесценный. Звонкий, как листовая медь — ее тоже вез караван по дорогам предгорья Эйсен, и шелковые ткани вез.

Может, лет через десять забудется та дорога.

* * *

Хали мало интересовалась жизнью двора. Но могла связать воедино разные нити — особенно после досады, сквозящей в речах Кору. Лисы стараются устроить брак Тами с Кайтэ из Зимородков, чем доводят Мийа до бешенства. Потом вдруг меняют свое решение, и Тами настолько проникается благосклонностью к Йири, что вызывает его на состязание, чтобы решить, кто из них лучший. Известно, что Тами приходил к повелителю — и ни слова не сказал о намерении Лисов, словно и не было его. Тогда для чего эта встреча? Неужто до встречи с отцом юноше дан был совет? Единственный, кто мог его дать, кто находился там неотлучно, это мальчишка с севера. Если он позволяет себе открывать рот, значит, слишком много о себе возомнил, И все же — нелепа такая мысль. И все же — стоит ее проверить.


Сидя за столиком, в легкой свободной одежде, с распущенными волосами, она писала письмо. Лист бумаги, золотисто-желтый, говорил о том, что это приказ. О том же говорили почерк и цвет туши. Медный закат осторожно касался широких глянцевых листьев.

Да. Именно так. Отец будет занят до глубокой ночи, и она успеет.

Повеление — прийти завтра с утра, в названный час, к павильону Летнего дождя.


Хали передала письмо служанке и откинулась к стене. Потерла виски. Взяла флакончик с абрикосовой водой и нанесла несколько капель на волосы и запястья. Хорошо. Снимает головную боль. Дверь не закрыта, и лишь занавеска отделяет комнату от смежной, где тихо наигрывает на ахи одна из девушек. Музыка, нежная, как весенний ветерок, не мешает.

Сумерки все более властно заговаривали с садом.

Музыка смолкла. Легкий стук по дверной раме, и шелковый голосок:

— Госпожа… Я принесла ответ.

Лицо Хали в этот миг достойно кисти художника.

— Ответ? Разве я велела тебе дожидаться ответа??

Растерянная девушка не знает, что и сказать.

— Ладно, — задумчиво произносит Хали. — Давай.

Другая девушка принесла светильник, похожий на сплетение лоз.


…Бумага была серебристая — с еле заметным зеленым оттенком. И почерк — «волна», изящный, но не говорящий ни о чем, кроме мастерства писавшего.

«Светлая госпожа Аину, почему вы приказываете мне? Только ваш отец может делать это».

Кровь бросилась ей в лицо. Хорошо, что она отослала служанок — вероятно, те даже из-за спины поняли бы, что с ней неладно.

«Но, раз вы желаете этого, я принимаю ваше желание, как его слово».

— Самоуверенная дрянь, — прошептала Хали, кусая губы. — Считает себя неуязвимым… посмотрим.

И в испуге оглянулась — не хватало еще, чтобы ее слова достигли чужих ушей. Не настолько ей преданы тут, чтобы не разносить сплетни. В ком она уверена? И пятерых не наберется.

* * *

Лицо Хали слегка прикрывала золотистая вуаль, прозрачная в утреннем свете. Она не хотела, чтобы тот, кого она вызвала, видел ее глаза.

Юноша ждал ее. Хали оставила Кайсин на скамеечке за поворотом — при желании Кайсин могла их увидеть, но вот услышать не могла — возле скамейки журчал звонкий фонтанчик.

Бросив беглый взгляд на Йири, молодая женщина невольно отметила, что он понимает оттенки отношений и обращения. Или это случайность? Одежда его — темно-серебристая, ни одного яркого пятна — не являлась одеждой низшего. Ей могло понравиться спокойное знание собственной значимости — если бы она не была так по-ледяному рассержена. В ее одежде преобладали золотые тона. Кажется, он знал, что она выберет золото для себя…

Он склонился перед Аину. Она даже не кивнула в ответ, села на белую скамью. Спросила без предисловий:

— Не слишком ли ты высоко взлетел?

— Вы не совсем верно понимаете суть, госпожа Аину, — голос был тихим и мелодичным. — Я — только то, что есть. И взлететь не могу.

— Ты осмеливаешься говорить? — она сдвинула брови.

— Разве не за этим я здесь? Если вы просто хотели указать мне мое место, достаточно было пары строчек в письме.

— Если отец увидит ответ, который ты посмел мне прислать, ты думаешь, как он поступит?

— Госпожа моя, вы не верите, что он поступил бы хоть как-то. Иначе Благословенный уже знал бы об этом.

Хали подалась вперед, лицо ее порозовело — единственный признак гнева.

— Отвечаешь вопросами на вопросы? Знаешь, почему ты поднялся так высоко?

— Думаю, что знаю.

— Прекрасно. Осилишь ли паутину дворца в попытке сплести свою нить?

— Мне это не нужно. Я всего лишь говорю то, что думаю, сейчас и при вашем отце.

— Ты чист, как горный ручей, — насмешливо сказала Хали. — И не знаешь, какие выбрать слова, чтобы они были услышаны?

— Теперь знаю. Раз уж меня поставили высоко, у меня нет желания падать. — Йири посмотрел на нее, потом отвел взгляд. — Госпожа моя, вы родились во дворце. Я попал сюда не по собственной воле. У меня было только одно право — развлекать высших и прислуживать им. А потом мне подарили право жить. Неужели я не могу даже этого?

— Пока еще можешь.

— У меня нет выбора, госпожа. Мне никто не позволит покинуть дворец — только мертвым.

— Тогда молчи и не пытайся стать выше, чем тебя поместили.

— Поздно. Меня спрашивают — и я отвечаю. Поздно делать вид, что я не умею думать.

Хали смотрела хмуро. Совсем не так она представляла этот разговор.

—Ты можешь оставить Островок. Тебя не найдут. Я тебе обещаю.

— Только если получу приказ от другого.

— Или если расстанешься с этим миром. Вероятно и то, и другое, однако… ты можешь выбрать. Пока еще сам.

— Вы знаете ответ, госпожа. — Йири чуть склонил голову.

— В смелости тебе не откажешь, — задумчиво произнесла Хали. — Так говорить со мной… Довольно.

Она поднялась и чуть более резко, чем прочие женщины Островка, устремилась прочь. Кайсин, пытаясь приноровиться к ее походке, последовала за Хали.

А он опустился на белую скамью и долго слушал говор фонтанчика.

* * *

— Что с тобой?

— Все хорошо, мой господин.

— Я же знаю тебя. Что тебя беспокоит?

— Поверьте, все хорошо.

— Ты отводишь глаза. Не поздно ли учиться лжи?

— Простите. Мне нечего сказать.

— Упрямое существо! Я могу предположить одно… в свете одного разговора. Моя дочь?

Все-таки он молчал. И это было ответом.

— О чем же шла речь?

— Вряд ли это стоит вашего внимания.

— А вот это предоставь решать мне. Я знаю Хали.

— Я и так сказал слишком много.

— Не надо пытаться идти против моей воли. Ты боишься ее?

— Вашу дочь стоит бояться по-настоящему. Потому что все, что она может потерять, она совсем не ценит.

— И это ответ?

— Да.

— А если она вернется в Дом-на-реке?

— И что это изменит?

«Вот до чего дошло» — ясно читалось на сухом лице Юкиро.

— Она — ваша дочь.

Новое прозвучало в голосе.

— Ты… жалеешь ее?..

* * *

Ялен сгорала в незримом жадном огне. Огне, пища которого — уязвленная гордость. Месть — не только для мужчин. Она жизнью готова была рискнуть ради мести, но и мысли не допускала, что может сама пострадать. Только не Ялен. Она — слишком красива, она — лучше всех. Таких любит судьба и балует. Разве не свидетельство этому — вся ее жизнь?


На Островке Ялен не знала никого, кто мог бы выполнить ее просьбу. Правдами и неправдами отпросилась она в кварталы Аэси, где выросла. Завернувшись в темную шерстяную накидку, с волосами, заплетенными в косы на манер деревенских девушек, если она и бросалась в глаза, так нарочитой простотою своей. Только туфельки посверкивали золотым шитьем. Походка, летящая и с тем вкрадчивая, кошачья, выдавала танцовщицу, что не было редкостью здесь. Возле узенького канала отыскала домик старухи — он выглядел совсем неприметным, не знающий дороги не нашел бы с первого раза — попросту не остановился бы взгляд. Хозяйка, крошечная, седая, с проворными пальцами, знала много скрытого от обычных людей. Все обитатели Алых кварталов были наслышаны о ней.

Жалея, что нельзя явиться сюда в носилках и пришлось пачкать в пыли новые туфельки, Ялен приблизилась к калитке и постучала условным, памятным с детства стуком. Дверь отворилась, и высунулась седая голова.

— Ну, проходи!

«Как она бедно живет», — подивилась Ялен, очутившись в полутемной маленькой комнатке. Память играла с ней шутки — то, что ранее представлялось дорогим и важным, оказывалось куда менее приятным и значимым. Хозяйка — в полосатой одежде, ростом с восьмилетнюю девочку, неодобрительно смерила девушку взглядом. Ялен помнила ее разборчивость и суровый нрав. Да и старуха, похоже, признала Ялен — таких не забывают, особенно если те под боком росли.

— Откуда явилась?

— Оттуда, куда тебе ходу нет! — грубовато ответила Ялен и смешалась — такими словами она ничего не добьется.

— Однако ж прибежала сюда — видно, не нашлось никого, кому можно довериться?

— Никого, — Ялен стала кроткой и ласковой, насмешив тем старуху.

— Не подлизывайся, не кошка! Чего тебе надо?

— Немногого. Чтобы человек потерял голову от меня… ненадолго. Я не прошу привязать его ко мне навсегда.

— Ты настолько влюбилась, что тебе довольно и краткого мига?

— Я не люблю его.

— Тогда мимолетная привязанность бессмысленна. Это шалость, а не серьезное дело.

— Серьезное. Если узнают, что он без ума от меня… если увидят…

— Он высокого рода?

— Нет… да… он стоит высоко, хоть сам из низов.

—Ты надеешься получить выгоду? Или это что-то другое — месть, например?

— Пожалуй, все сразу, — поджав губы, Ялен побарабанила пальцами по стене. На пальцах вспыхнули самоцветы. — Ты дашь мне такое зелье?

— Скажи мне, кто он.

— Э, нет! — нахмурилась Ялен. — Это лишнее.

— На кого же мне готовить зелье? — усмехнулась старуха. — На случайного прохожего?

— Хорошо, хорошо! — недовольным голосом произнесла девушка. — Ты могла видеть его здесь три или четыре года назад… северянин, на лице его была метка. Он ровесник мне или немного младше.

— Вот как. И где он сейчас? До меня доходили слухи, но слухи бывают ложью.

— Считай, как тебе угодно.

— Чего ты хочешь от жизни, Ялен? — неожиданно звонким голосом спросила старуха. — Я помню тебя маленькой девочкой, которая училась танцевать с колокольчиками. Я помню, как ты покинула эти улочки… Чего же ты хочешь сейчас?

— Я хочу, чтобы исполнялись мои желания.

— Ты можешь призвать не того, кого следует.

— Я никого не призываю. Я рассчитываю на себя.

— Берегись. Демоны легко входят в такие сердца. Тем более всякая мелкая нечисть — не столь опасная, она тоже крутится рядом.

Ялен задумалась. Беседа захватила ее. Девушка произнесла нараспев:

— Я слышала: когда Забирающие души живут среди людей, то вызывают к себе любовь.

— Правда.

— И могут делать счастливыми тех, кто рядом?

— И это верно. До тех пор, пока не откроются. Но тогда уже поздно.

— Если бы жить так… Получать многое…

— Безумная. Это еще хуже, чем подпасть под власть демонов. Там твоя душа просто умрет — а, став жертвой ииширо, тень души будет вечно бродить, неприкаянная.

— Зато они прекрасны — и имеют огромную силу. Я бы хотела стать одной из них.

Старуха помолчала, а потом произнесла, усмехаясь:

— Ты слишком жадная. Ты бы сразу же себя выдала.

— Ну и что?

— Даже их убивают, хоть это непросто.

— Все мы умрем. Разве тебе под силу превратить меня в подобное существо?

— Не под силу, — согласилась старуха. Пристальный взгляд ее был почти молодым.

— Разве не все у тебя есть? Чего тебе ты еще?

— Власти.

— И все?

— И преклонения. Не такого, какое видит уличная плясунья.

Старуха отвернулась.

— Не стану я тебе помогать. Ищи другого.

— Почему? Я заплачу. Дам тебе золота столько, сколько ты не видела за всю жизнь!

— Жизнь я прожила долгую. Но обрывать ее раньше срока не хочу. А тот, для кого ты просишь зелье, может порвать любую нить, погасить любой огонь, только тронь его.

— Сказки! — нетерпеливо перебила Ялен. — Я ребенком знала его!

— Знала ли?

Старуха вздохнула, глянув на принесенное золото.

— Много… Но к старости начинаешь ценить жизнь. Раньше я бы взяла, а сейчас боюсь.

— Чего ты боишься, дура! — зло проговорила Ялен. — Я же не выдам тебя!

— Надо быть скалой, чтобы противостоять удару меча. Мечу все равно, чья рука его держит, но он наносит удар, даже если и сам не хочет того. Я помню этого мальчика. Его тень всегда была слишком резкой… с режущей кромкой.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что сказала.

* * *

Привычки Йири только ленивый не изучил бы, только умом обделенный не разобрался бы в них. Сейчас, когда заняты были дни, Йири вечерами спускался в сад, устраивался в одной из любимых беседок. На час, не более — потом его обычно призывали. Но и час — немалое время. И в этот вечер он стоял на дорожке в двух шагах от резной стены и любовался мерцающими в траве светляками. Они вспыхивали и гасли то тут, то там, словно растения перемигивались и разговаривали золотисто-зелеными вспышками.

Всколыхнулись тени, и голос окликнул его:

— Эй!

— Ялен! — изумленно откликнулся: этот голос узнал бы из сотен голосов. Только тогда она выступила из-за беседки, до глаз укутанная широкой накидкой. Неслышны движения — верно, и браслеты и подвески сняла.

— Что ты делаешь здесь?

— Для меня запретно это место, я знаю, — она опустила руки, держащие складки, и те стекли наземь темной волной. — И все же я снова пришла.

— Ох, безумная, — он подошел ближе. — Зачем? Ты могла иначе увидеть меня.

— Как в прошлый раз? Просить тебя о встрече? Конечно, ты не откажешь! Но подумай обо мне. Каково мне все время просить тебя?

— Иди сюда, — Йири не стал настаивать. Показалось, что и в самом деле понял ее. И то верно — сколько раз он уже ее оттолкнул или иначе задел болезненную гордость?

— Садись, — указал место в беседке, скамью, на которую брошено было несколько бархатных тканей. — Я принял бы тебя, как гостью, но ты пришла ночью в запретное для тебя место. Поэтому единственное, что я могу сделать — это поговорить с тобой здесь.

— А пойти туда, где мне можно находиться?

— Нет. Ты забываешь — меня могут позвать в любой миг.

Ялен подобрала стекшие складки накидки, вновь завернулась в нее.

— Я пришла в последний раз. Не хочу, чтобы между нами что-то стояло.

— И я не хочу. Но ты ошиблась — разве мы в ссоре?

Стремительно-плавным жестом танцовщица поправила было подвеску возле щеки, но спохватилась, что сняла украшения.

— Кем ты считаешь меня? Жадной и злой девчонкой, ставящей свои прихоти выше всего?

— Ты бываешь такой.

— А что мне остается? Если не поднимешь свою монетку, можешь умереть с голоду.

— И танцоры, и музыканты бывают всякими… Но осуждать тебя я не стану. Не я.

— Неужто даже осудить меня ниже твоей гордости? Я не стою и слова?

—Ты большего стоишь — хоть я и не люблю так говорить, словно цену назначать за людей. Но ты еще там решала сама за себя, помнишь?

— Помню! Я решила тогда — возьму все от жизни и вспыхну костром до неба, если получится!

Голос ее зазвенел — искренне говорила. Но и про Йири не забывала. Он сам облегчил ее задачу — смотрел с участием.

— Там, в Аэси, — нерешительно заговорила танцовщица, — Ты нравился мне больше других. Хоть я видела разных. А ты… дикое лесное существо с испуганными глазами — ты чем-то тронул меня.

Йири перевел взгляд в угол беседки. Сказал неохотно:

— Я благодарен тебе за заботу. И знаю, что мне вряд ли представится случай достойно отблагодарить тебя. Ты всего достигла сама и твердо знаешь, чего желаешь.

— Знаю. А если пожелаю остаться твоим другом? — придвинулась ближе.

— Только другом?

— Только если иначе никак.

— Я буду рад этому.

— И тому, что нельзя иначе, тоже?

Захотелось вскочить, отстраниться — но так же нельзя. Получится, обиду нанес вместо выражения благодарности.

—Ты мастерица строить вопрос — мне есть чему у тебя поучиться, — сухо вышла фраза, но уж как вышла. И больше не знал что сказать. А девушка протянула руку, коснулась его щеки. Не шевельнулся, но ей показалось, что его уже нет в беседке. Умчись он сейчас на край света, и тогда не очутился бы дальше.

А за ажурной стеной вроде бы шорох раздался. Едва уловимый, словно летучей мыши писк. Но Йири и этого было достаточно. Поднялся, шагнул к выходу.

— Вот как. Зачем? Или тебе мало?

Ялен осталась сидеть, глазами сверкая из темноты.

— Что бы сделали? Донесли? или на месте взяли? Глупая ты. Заплатили бы одинаково, разве тебе нужно такое?

— Я не боюсь ничего, кроме старости! Говорила тебе — или забыл?

— Помню. Прощай.

Даже те, что следили за ним, не успели понять, когда он исчез. Тень в одной стороне мелькнула, движение почудилось в другой, и вот — только светлячок ползет по дорожке, зеленоватым огоньком поблескивая. А человека нет.

* * *

Имя Ялен все громче звучало на Островке, из-за нее готовы были передраться слуги разных семейств, даже люди высокого положения засматривались на танцовщицу. А та принимала поклонение как должное, и то холодны, то насмешливы были ее глаза. Однако, если приказывал господин, могла быть ласкова хоть со сборщиком мусора.

И танцевала, звеня браслетами, окруженная облаком алого шелка.

И в этот раз танцевала она в саду — праздник Третьего дня. То ли господин повелел, то ли сама захотела и испросила позволения. Она изгибалась, мелкими шажками передвигаясь по площадке, змеились руки — оживший цветок вьюнка, да и только. Тончайшая выразительность поз и жестов, неослабевающее напряжение зрителей — вот-вот взлетит! И звенели, звенели яркие браслеты и подвески височные, и казалось, веселое и страстное тело плясуньи звенит. Ах, какие взгляды бросали на Ялен!

Но Йири, наблюдавший за весельем из беседки, видел иной взгляд. Хисорэ, начальник дворцовой стражи — он же глава хэата, убийц. Одного взгляда, мельком брошенного, темного, было достаточно.

А Ялен танцевала беспечно, гордая своей красотой. Йири откинулся назад, к стене, прикрыл веки. Слишком много шуму поднимает на Островке плясунья, слишком уж неразумно, хоть и верно, служит она своему господину. Каэси не станет долго терпеть — она своевольна, а таких прощать не следует, прощенье они понимают как слабость простившего. А Хисорэ… что ж, он отвечает за порядок — ему не нужны неумело сплетенные, развешанные над каждой тропинкой золотые сети плясуньи.

Йири не держал зла на танцовщицу. Что она сделать хотела, пусть будет на ее совести. Ведь и сама заплатила бы непомерную цену, удайся тот замысел. Предупредить Ялен, что ей угрожает опасность? Чтобы покинула она Островок? Она не сумела уговорить юношу оставить Столицу, неужто теперь Йири должен уговаривать ее сделать то же самое?

Нет смысла. Такие не отказываются от блеска и до последнего верят, что судьба благосклонна к ним. А Ялен… она счастлива.


Переодевшись после праздника, Ялен захотела спуститься в сад.

В полумраке галереи серебряные украшения казались сделанными из кусочков луны. Ялен почти бежала — до того хорошо ей было. Когда тело поет, невозможно идти спокойно. И негромкий, похожий на мурлыканье напев рождался на губах.

Услышала быстрые шаги за спиной, оглянулась — никого. И в этот миг петля захлестнула горло. Руки взметнулись — в последний раз. Краски вспыхнули — и померкли.

Когда Йири узнал о смерти Ялен — а смерть красавицы не прошла незамеченной, — только кивнул.

— Что ж, она сама этого хотела…

Глава 4. РАЗГОВОР

Стрелы летели точно — стрелки расположились на ветках. Умело — так, что стрелявшим листва не мешала, а вот увидеть мятежников было трудно. И еще людям гарнизона било в глаза солнце — Муравей с умом выбрал место, словно всю жизнь был воином. Из двадцати всадников никто не ушел, а Муравей только двоих потерял, и двоих же ранили легко. Лошади разбежались, однако трех сумели поймать.

Аюрин соскочила с дерева. Волосы связаны на затылке, в руке лук. Смешно повела острым носиком.

— Глупые какие… Прямо на нас.

— Разве жителей деревень считают воинами? Вот и поплатились за опрометчивость.

— Да это новобранцев отряд был, — усмехнулся огромного роста человек, выходя из-за ствола. Он не стрелял — лучником был никаким, да и не каждое дерево выдержало бы такого гиганта. Зато мог взять пару быков за рога и оттащить, куда надо.

Аюрин восхищенно глянула на силача — вот это рост! Уже неделю человек этот был с ними, а девчонка никак не могла привыкнуть.

— Стрелы подбирай, — приказал ему Муравей, и гигант присоединился к другим, искавшим стрелы в траве и снимавшим оружие с убитых.

— И если ценное что найдете — не копайтесь, берите. Пригодится, — отдал распоряжение Муравей. Подобные действия недавние крестьяне совершали с тяжелым сердцем — мертвые неприкосновенны. Одно дело оружие, сумка с вещами, другое — одежда и ценности.

Девушка вольно прислонилась к широкому шершавому стволу.

— Скажи, Муравей, против кого мы? Против присланных в Тхэннин отрядов, или против сууру — они тоже сюда пришли, слышала, — или против других вожаков, вроде тебя? Вы ведь не объединяетесь, а трясетесь по кустам каждый за себя. Случай придет, так еще и в глотку друг другу вцепитесь!

— Не знаю. Я тебе говорил — уходи. Ты же девушка, хоть и отличная лучница.

— А, прекрати. Я всех своих потеряла. Я счастья хочу, Муравей. Но пока нет его. Если поманит — уйду.

Она пальцем оттянула тетиву, отпустила.

— Вот так.

— Тобой, Аюрин, лес поджечь можно. Если брат твой пропавший на тебя был похож — он вряд ли погиб.

* * *

Столица

Голос тягучий, ленивый. Военачальник, генерал Ихатта, всегда говорит так. Но действует быстро.

— Мы закрыли проходы — но они успели провести один отряд через ущелье. И теперь соединятся с повстанцами. Это будет длительная война и с большими потерями — сууру умеют воевать, а мятежники знают родные леса и горы. Гонец прискакал час назад…

— Где они сейчас?

— У скал на юге Хэнэ. Уничтожить отряд невозможно — сууру заняли выгодную позицию. Мы положим вчетверо больше людей, и все равно часть их упустим. Но если не ударим сейчас, они уйдут — мятежники покажут тайные тропы.


Прерывистый вздох из-за решетки, словно человека посетила не просто мысль — озарение. Повернулся, увидел большущие глаза на застывшем вмиг лице, — только губы шевельнулись.

— Что-то хочешь сказать?

Он судорожно кивнул, пальцы стиснули кисть — вот-вот сломают.

— Иди сюда.

Отчаянно мотнул головой — негоже появляться перед всеми на совете. Юкиро досадливо и заинтересованно произнес:

— Хорошо. Слушаю.

Йири стремительно встал. Тонкая кисточка все-таки хрустнула в пальцах. Он этого не заметил — выпрямился, напряженный стоял, кажется, даже дышать забыл. Голос зазвучал почти глухо — а потом вдруг зазвенел негромким бубенчиком. Непривычно взволнованно…

— В тех краях в последний месяц были дожди?

— Отвечай, — велел Солнечный.

С видимой неохотой генерал отозвался, не глядя на решетку:

— Нет. Стоит сушь. Но это касается лишь земледельцев, я полагаю. Или, может быть, вы сумеете дать совет тем, кто посвятил жизнь военному делу?

Повелитель чуть усмехнулся. Ихатта не заметил того, а Хисорэ глянул на повелителя — и остро — на ажурную перегородку. Теперь он всерьез ждал ответа.

— Я не знаю военного дела. Но я знаю те края.

— И что же?

— Они стоят сейчас у скал Су-Ми. Там высохшие болота, горящая земля. Если послать отряд мимо скал, сууру и прочие не выдержат, двинутся следом, чтобы ударить в спину — ведь они ничего не теряют. Вряд ли они догадаются… что кто-то может остаться сзади и устроить низовой пожар. Пламя не пройдет дальше южных отрогов, там одни камни и глина, а с другой стороны — небольшая река, не пройдет тоже. Это время года — лучшее для такого пожара.

— А тот отряд? Люди погибнут.

— Разве у вас нет плохих солдат, которых не жалко? А для воина — честь погибнуть на благо страны, не так ли?

— Иди сюда, Йири, — сказал Юкиро очень сухо и с тем очень мягко. Тот выступил из-за перегородки, опустился на колено, коснулся циновки. Потом поднял голову, не вставая, посмотрел на повелителя.

— Что скажешь, Ихатта? — голос Благословенного.

— Неплохо придумано, — медленно проговорил тот. — Если отправить гонца прямо сейчас… Но он предложил то, что обрекает воинов, пусть и не лучших, на смерть. Чем он ответит в случае неудачи?

— Ответит, — так же непонятно произнес Благословенный. И обратился к Йири, который не смел подняться:

— Больше тебе нечего добавить?

— Нет, мой господин.

— Хорошо. Ты свободен.

«Но…» — он только взгляд бросил на перегородку, где оставалась незаконченная запись. Плавный неглубокий поклон — и он исчезает за дверью. Створка беззвучно возвращается на место.

Хисорэ смотрит на Благословенного. Но лицо у того неподвижно и в тени, как обыкновенно.

* * *

Он вернулся к себе. Шел не быстрее, чем ползет полудохлая хиэ, змея. Рука судорожно, рывками, скользила по стенам, перилам — шел, словно слепой. Оказавшись в собственных покоях, отпустил слуг, присел возле столика, положил руки на темную инкрустированную поверхность. Голову на руки уронил. Дернулся, как от укола шпилькой или ножом.

…Один, на всякий случай стоявший за дверью, расслышал рыдания — сначала не понял, что это. Сухие звуки, больше похожие на заглушаемый крик — он рвался наружу, и внутри, кажется, разрывал все. Вот тут слуге стало страшно.

Наверное, так кровь рвется наружу; только постороннему кажется — слезы. Когда на плечо легла чья-то рука, повернулся резко и, не разбирая, качнулся к подошедшему, потому что больше не мог это выносить.


Ёши расстегнул заколку — волосы Йири, длиной до середины спины, рассыпались крупными прядями. Он все еще не поднимал лица, но слезы кончились, дыхание стало ровнее — только время от времени еще вздрагивал. Ёши держал его руки в своих, не спрашивая ни о чем. Был уверен — раньше тот не мог говорить, а теперь просто не скажет. Как только обрел хоть какую-то власть над собой — не скажет.

В комнате казалось неуютно, словно кто увел за собой все тепло. И золото украшений тусклым было, холодным, болезненным. Только Ёши выглядел настоящим, комната эта не подходила ему, как не подходят клочки паутины на крыльях сильному, разорвавшему ее шершню.

— За мной прибежал один из твоих. Ты его напугал. Кажется, бедняга решил, что снова…

Йири вздохнул прерывисто.

— Нет…

— Поднимайся.

— Зачем? — голос все еще плавал.

— Не дело тебе одному сидеть… в этой клетке. Сегодня я забираю тебя с собой. Найду чем занять. И с Аташи поговоришь, все больше толку.

Буднично говорил, словно не падала между ними тень.

— Но… меня могут позвать.

— Обойдутся! — неожиданно зло сказал Ёши.

— Так же нельзя, — прошептал он, качнув головой.

— Ты еще поспорь, — будто бы даже презрительно поджал губы Ёши. — Вставай и пошли.

Протянул руку. Йири даже не понял, чего он послушался — более сильного, как всегда, или друга. Полно… Ёши давно перестал смотреть на него с теплотой.

Темно было в коридорах — или в глазах все еще не прояснилось. Йири шел чуть впереди — но так хотелось остановиться, ощутить рукой ткань рукава другого, чтобы знать — не один. Но — только шаги ускорял.

— Куда ты бежишь? — кротко поинтересовался старший. — Пожалей мои седины и не заставляй гоняться за тобой по всему дворцу.

— Ты же совсем не старый, — смущенно сказал Йири и остановился.

— Так. Час от часу не легче. Теперь будем стоять, — Ёши возвел глаза к небу. А Йири наконец улыбнулся.


Этот вечер был похож на другие — и совсем не похож. Начавшийся жестко, теперь он был тих и располагал к откровенности. Ёши отпустил учеников и помощников, разбиравших старинные трактаты по медицине, и позвал младшего товарища за собой. На плоскую часть крыши — там хорошо проводить теплые вечера и ночи.

Они взяли с собой светильник, но потом погасили — достаточно было звезд и светляков, мелькавших между кустов.

На Йири только тэлета была, даже безрукавки не надел. Зато движений ничто не стесняло. На руку опершись, он вспорхнул на перила. Ёши подался к нему — высоко, но в тот же миг отвернулся и даже сделал шаг назад.

— Смотри — не свались.

Голову поднял.

— Вот, слева звезда — Сердце. Мимо чьей звезды она пройдет, того и отметит. Кого-то избегает, кого-то балует слишком.

— Там есть и моя звезда?

— Есть.

— И что она говорит?

— Тебе того знать не надо. И я не хочу — потому и не спрашивал.

— Почему же — не надо? Мы всегда знали, что нас ждет.

— И как? Сбылось то, что казалось неизбежным?

— Нет. Но, может, еще сбудется? — он развел руки в стороны, подставил ладони небу, словно пытаясь поймать холодные отблески, чуть откинулся назад.

— Да ты что?!

Йири вернулся в прежнее положение. Ёши сказал недовольно:

— Может, ты и легче обычного человека, но и тебе падать — на землю, а не на облака. Если с тобой что случится… — сам себя оборвал, словно не зная, продолжить обычной фразой про гнев повелителя — или иной.


Капли медного гонга отмерили время. У Йири екнуло сердце: неужели так поздно? Он ведь ушел, никому не сказавшись. Даже если Ёши послал слуг доложить… все равно.

А Ёши странно смотрел — коли глаза такие, мог и скрыть ото всех, где сейчас Йири.

— Очень прошу… он — знает? — умоляющий взгляд.

— Да… знает, — нехотя так.

— Почему за мной не пришли? — по-детски неуверенно спросил он.

— Забудь.

— Что я сделал не так?

Ёши протянул руку и крепко взял его за рукав.

— Если еще хоть слово об этом… скину с перил, и собирать из кусочков не стану.

— Мне ведь нужно знать.

— Если тебе что втемяшится… — невежливо роняет старший и добавляет совсем уже с неохотой: — Думаю, сейчас просто не до тебя. У него есть дела помимо твоей особы.

— Сегодня — особенно… — Ёши насторожился. Словно по молчаливому сговору, они не касались в беседе сегодняшнего события. Неужели?..

Йири внезапно рассмеялся. Прозрачно так, звонко.

— Я даже не думал, что такой трус. Теперь жалею, что сделал попытку узнать.

— О чем?

— О своих. Может, они все живы? Это было бы так просто — они живы, а я совсем не вспоминаю о них, поскольку они — никто. …А по звездам ты можешь угадывать, кто умер, кто нет?

— На случайного человека — нет, не могу. Вздохом, в ответ:

— Хорошо… и мне сейчас хорошо…


Он склонился вниз, рассматривая танцы светлячков. Ёши, хоть и угрожал скинуть его с перил, снова заволновался.

— Не беспокойся, — Йири угадал его мысли. — Я как белка — высоты не боюсь. И знаешь… Если бы сообразил в детстве — попросил бы отдать меня в ученики лекарю. Хотя вряд ли — кто бы меня взял. Денег-то не было, даже если не надо было бы платить — я же не мог просто взять и уйти от своих.

— А как же твои рисунки? Этому не хотелось учиться?

— Об этом я и вовсе не думал.

— Но можешь сейчас… ты ведь талантлив, малыш.

Йири повернул голову. Чуть искоса поглядел.

— Художник должен быть как птица на воле. А мне что прикажут, то я и делаю.

— Не наговаривай на себя.

— Ой ли? — он усмехнулся. — А то не помнишь уже? Скажешь, так было правильно?

— Не скажу. — Ёши шагнул, стал совсем близко. — Правильно-то оно было и в самом деле. Только вот тебе мой совет, радость. Если тебя еще раз заставят поступить столь же правильно — или сам сочтешь, что иначе никак, — приходи ко мне. Я помогу.

Йири спрыгнул с перил.

— Видишь ли, мой драгоценный, ты пришелся мне по душе. А ты готов своими руками себя уничтожить. Так лучше я помогу. Быстро.

— Я не понял тебя…

— Все хорошо в меру. Даже совершенство. Человеку не под силу его достичь, как ни старайся. А ты — человек, что бы там ни говорили по углам.

— И что же?

— Одни рождены проливать кровь — иногда мы зовем их героями. Другие — с нежной душой — предназначены только любить. Много путей… Как думаешь, что станет с орлом, который попытается взлететь к солнцу?

— Он упадет.

— Верно. А с недоумком, который попробует поднять гору?

— Если повезет — просто не получится.

— Все еще не понимаешь?

— О чем ты? — голос был — как у ребенка, просящего заверить его, что он слышал всего лишь сказку, а на самом деле ночь добра и все любящие — рядом.

— У меня тоже есть яды. Есть и такие, от которых спокойно заснешь навсегда. Там, на Небе — простят.

— Иями… — Йири расширенными глазами поглядел, отступил, подняв ладонь — словно защититься пытаясь. — Не нужно этого, Ёши. У меня все хорошо.

— Боишься? Ты?

— Нет… Просто — нельзя.

— Я предложил.

Юноша покачал головой.

— Нет. Я буду делать то, что должен — и так, как это должно быть.

— Не надорвись.

— Постараюсь.

Молчание воцарилось — надолго.

Звезда-Око прошла уже половину неба. Йири запрокинул голову, отыскивая ее.

— Знаешь, бывает ночь, когда все созвездия сходят на землю. Не понимаю. Каждая звезда — это мир и одновременно — божество. А созвездие — другое существо, порожденное ими. Как это может быть?

— Вспомни лес. Он включает в себя бессчетное множество живых. Но он — лес, единое целое.

— Теперь понимаю… Даже если умирают одни, лес все равно тот же. На смену приходят другие.

— Когда-нибудь ты вернешься, если захочешь и на то будет воля Творца. Если оставишь незавершенное или если дух твой настолько горяч, что Небо не сможет дать достаточно веток для твоего костра.

— Чтобы вернуться ради чего-то, тоже нужны немалые силы. И страх — частый спутник любых возвращений: вдруг все окажется совсем не таким?


Он долго прислушивался к ночным звукам. Потом перевел взгляд на руку — даже браслета на темном рукаве не было, и узор серебряный скрыла ночная тьма. Ни одного кольца на пальцах — узкая кисть и не нуждалась в украшениях, как цветок не нуждается в позолоте.

— Я когда-то многое хотел знать. А теперь не хочу. Только поздно.

— Что ж так?

— Нельзя родиться весной и осенью одному человеку. Вот и понять не могу, что я. Сказали бы, что просто растение сада — не думал бы ни о чем.

— А хочется?

— Да. Я счастливей был раньше, только место свое никогда своим не считал.

Вновь облокотился о перила, лицо опустил — волосы радостно перетекли на плечо.

— Сколько… грязи в мире. Но все ведь по-своему ищут совершенства. Тогда почему? А мне… лучше бы и не знать.

— Тебе-то что? Ты чист. А знать про грязь — не значит испачкаться.

— Лучше не знать, — повторил он.

Ночные цикады завели свою песенку. Тонкий прохладный треск полетел по саду.

— Можно задать вопрос, позволенный только другу? Он все-таки сумел взять твое сердце?

— Да. Только лучше бы — нет. Только тогда по-настоящему жив, когда можно замереть рядом, и то ли времени больше нет, то ли меня самого. А так нечасто бывает — может, лучше бы не было вовсе.

— Понимаю, — в свой черед обронил Ёши. — И ты говоришь, что все хорошо? Что же, дело твое.

* * *

Север Хэнэ


Отряд Муравья пробирался оврагами. Глина разъезжалась под ногами, люди спотыкались, рвали одежду в колючих кустах. Порой ветер доносил запах гари — тогда кашляли, прикрывали перепачканные лица. Аюрин молчала. Упорно смотрела вперед, словно вела молчаливую беседу с духами леса. Пожар пощадил отряд Муравья — горстку людей. Неподалеку пламя прошло. Долго боялись — вернется, и тогда конец. Обошлось. Только ведь не одни они в тех местах были. Другие не выжили.

— Лето жаркое, — вздыхали в отряде. — От торфяников надо уходить. Милостивы к нам Бестелесные — не дали сгореть живыми.

— Торфяники! Лето! — не выдержал Муравей и палкой со всей силой ударил по пню. — Как малые дети, право! Поджог это был, не сомневайтесь! Одних спалили, других заставили наглотаться дыма и разбрестись по лесам. Теперь всем вслепую друг друга искать. Да и нас, как пить дать, войска ищут! Только они-то знают, куда можно идти, а куда нет!

— Поджог, говоришь? — переспросил мужчина с косящим глазом, в прошлом пастух. — Да что ж за демоны на такую жестокость способны?

— У них одно желание — с нами разделаться! — сплюнул другой. Муравей подозвал Аюрин:

— Как ты?

— Ничего… — слыша разговор, она совсем притихла — и не поверить, что недавно еще бойкой была, за словом далеко не ходила.

— Ты у нас сны видишь — скажи, куда идти и чем все закончится, — невесело пошутил бывший пастух.

— Не знаю, — Аюрин съежилась. — Мне давно ничего не снится. Одно только — что я не сплю. Будто лежу всю ночь с открытыми глазами, — но поутру меня будят.

— Ничего, — Муравей положил ей ладонь на плечо, погладил по волосам. — Отойдешь, еще будут красивые сказки сниться.

— Я не хочу — сказки! — упрямо вскинутый подбородок выдавал прежнюю Аюрин. — Я взаправду хочу!

— Взаправду, — задумался Муравей и, не найдя что ответить, дал команду трогаться в путь. Мол, что застряли на месте, будто коряги лесные?

Главное, из торфяников выбраться, к чистым озерам. А мальчишка с разноцветными глазами вызвался проводником быть — на него и дым словно действовал меньше. Аюрин не доверяла ему. Если не дух, тери-тае, значит, еще хуже, значит, намеренно прислан в отряд и ведет их всех к гибели.

— Говорят, скоро объявится человек, к которому стекутся все мятежники, — как-то сказал Разноглазый. — Будто бы сила дана ему немереная… и удача. Только нарочно его не найдешь, нужно верить, и тогда тропа сама к нему выведет.

— Сказки, — отмахнулся Муравей раздраженно. — Слыхал… Такого и не рождалось еще. Всегда в трудные годы, когда поднимался народ, вожаки находились, и про них байки рассказывали. А вывести тропа выведет… в мир иной, если по сторонам не смотреть.

— А ты, Умэ, — обратился мальчишка к Аюрин, ибо настоящего ее имени не знал: — Ты хочешь попасть в его войско?

— Нет, — крепко подумав, произнесла. — Постреляли, и хватит. Я дом свой хочу! Верно заведено — каждому свое место. Где у меня счастье было? Дома, в деревне. А тут, с луком в руках — одна ненависть.

И подозрительно скосила глаза:

— А ты не посланец его? С чего речь завел? И в проводники навязался…

— Нет, — рассмеялся мальчишка. — Я сам по себе.

В свою очередь на нее покосился:

— А правда, что ты видишь вещие сны?

— Даже не знаю.


В ту ночь не до сна было — шли, глотая едкий дым, полуослепшие от слез — дым и глаза не щадил. К полуночи стало полегче, и ветер в другую сторону подул. Вроде выбрались. Самое время остановиться. Только вскрикнул кто-то, и все в его сторону повернулись.

Не то озерцо, не то болотце, чистое, словно небо после дождя. Круглое, маленькое, даже уютное. Откуда взялось? Так и манит шагнуть вперед, набрать воды. Муравей нахмурился, а Аюрин с шипением пальцы подобрала, готовая наброситься на проводника. Но мальчишка и сам был растерян.

— Ошиблись, бывает — сразу не рассмотрели, — поспешил успокоить людей Муравей. Только если в порядке все — самое время напиться, лицо освежить. А к воде подойти — страшно. Переливается, голубовато-серебряная, хоть луны на небе нет.

— Так и будем стоять? — не выдержала Аюрин и сделала шаг вперед, а мальчишка одновременно с ней шагнул.

С поверхности озера крылатая тень слетела — пар, обернувшийся птицей. Сжав зубы, девчонка шагала вперед, а спутники молчали, словно время для них застыло. Только парнишка разноглазый шел рядом. Одновременно к воде склонились.

Рябь прошла по озерцу, едва уловимая — призрачная птица на воду опустилась. Не то цапля небывалая, не то лебедь, о которых Аюрин только сказки слыхала. И смотрела птица, шею склонив, и опаловый глаз таил в глубине предостережение. А потом показалось — заговорила, не размыкая клюва:

— Значит, не хочешь больше лук в руках держать? А если и впрямь явился бы такой человек, что всех недовольных вокруг себя собрать ухитрился?

— Да что ты понимаешь, птица! — сказала Аюрин. — Сама-то, небось, бессмертная! Коли волшебная, сделай так, чтобы не было зла.

— А сама таким человеком стать не хотела бы?

— Нет!

— Что, и ты не желаешь? — обратилась птица к парнишке.

— И я…

— А чего хочешь? — вновь обратилась к Аюрин.

— То, что отняли у меня!

— Ну, возьми, Умэ-Перышко, — и полупрозрачное перо упало к ней в руки. — Только пока оно не настоящее. Сумеешь удержать — настоящим станет. А ты… — обернулась к парнишке, — и сам разберешься.

И без того не знающие, чего ожидать, люди перепугались изрядно, когда двое подростков кинулись к озерцу, да с такой скоростью, что в считанный миг возле воды оказались. А потом оба упали — головой в воду. Старшие кинулись было на выручку — двое, мокрые, вскинули головы и замахали руками:

— Подходите, это просто вода! Холодная, настоящая!

Просто вода — ледяная, чистая, прямо сладкая. И ни следа того, что недавно пугающим и непонятным казалось. Мало ли что почудится с больной головы?

* * *

Столица


Это письмо принесла Амарэ. Бумага оттенка «лист ивы». Знаки яны, перетекающие друг в друга подобно волне.

«Светлая госпожа Аину, позвольте мне говорить с вами». И подпись — имя. Без приставки — звания, данной отцом. Больше нет никого с таким именем здесь, наверху — а из низших ни у кого нет такого почерка и не достать им такую бумагу. Что это — вызов? Или, напротив, страх?

«Он понял — я не стану терпеть. Чего хочет теперь?»

Она хотела ответить молчанием. Но все же велела передать, что подойдет к тому же месту вечером. На этот раз Амарэ пошла с ней. Девушка понимала, что происходит, и ее спокойная доброжелательность бальзамом казалась.

— Неужто вам есть что делить? — спросила она. Хали вздрогнула, но не оглянулась.


В темно-зеленой тэй и остальной одежде в тон он казался духом сумеречного сада. Амарэ осталась дожидаться на скамейке неподалеку, как раньше Кайсин.

В этот раз Хали даже ответила на его приветствие, хоть и весьма сухо.

— Кажется, у тебя есть что сказать? Думаешь, после истории с твоим появлением на совете…

— Если вы решите уничтожить меня, мне не на что надеяться. — Так высоко меня ставишь? С чего бы? — усмехнулась она.

— Вы — единственная, кому Солнечный позволит стать между собой и своими желаниями.

Это было неожиданно. Хали спросила:

— Тогда почему бы тебе не послушать меня?

— Не могу.

— Когда вещь стоит не на своем месте, ее переставляют или убирают совсем. Мне безразлична судьба северян, но ты вмешался не в свое дело. Я предупреждала тебя.

— И что же?

Он выглядел очень грустным.

— Нравится наверху? Не хочется падать?

— Падать всегда больно. Но вы ошибаетесь — я просил о встрече ради разговора совсем о другом.

Небо розовело, облака же становились фиолетовыми, большими. Казалось, они разрастутся и станут единым пологом — ночным небом.

— Говори.

— Вы не любите отца. Но хотите той любви, какая бывает в хорошей семье. И раз это недостижимо, появилось желание причинить ему боль. Ведь ясно, как это сделать.

— Вот как ты говоришь… Кем ты считаешь себя?

— Не обо мне речь. О вас двоих. Вы знаете, что ни одно мое слово, пришедшееся некстати, не будет услышано им.

— Пожалуй, что будет, — удивленно и медленно проговорила Хали.

— Я — не больше, чем зеркало, с которым советуется человек. Может быть, этим зеркалом дорожат сильнее, чем остальными. Но пока я могу принести радость. А вы можете ее дать — тому, кто небезразличен вам? Позвольте вашему отцу решить самому. Вам ли не знать, как тяжело без любви?

Ее щеки предательски заалели. Неужто рожденная в Золотом Доме не в силах совладать с собственным лицом?!

— Чего ты хочешь добиться?

— Ничего, госпожа моя. Я хотел бы пожелать вам счастья, но знаю, что мое пожелание ничего не изменит.

— Так что же — предлагаешь мне принять все, как есть? — в голосе наконец-то появилась уверенность. И даже насмешка. — Скажешь, ты же сумел принять то, что было не по душе?

— Если вы думаете о том, что смириться с роскошью и властью легко, то вы правы. Но я не замечаю роскоши и у меня нет власти. А вчера я сказал слова, обрекающие на смерть многих. Вот с этим мне примириться сложно. Так что поступайте как знаете, госпожа. Не мне учить жизни. Я всего лишь хочу, чтобы не было больно ни вам, ни ему.

Подумал и добавил много тише:

— Он одинок. И доверяет мне.

Звучало немыслимым бредом, немыслимой дерзостью, за которую убивают на месте, — но было правдой. Стоящий на самом верху и вправду доверял безоглядно одному из низших — и это было не то доверие, которое оказывают слугам или чиновникам. И не просто доверяет — нуждается в нем. Раньше Хали думала, что у стоящего перед ней есть все, что пожелает, и это — главная ценность для него. Но оказалось, у Йири есть большее.

А еще — таких, как он, не привязывают богатством и даже властью. Только доверием.

Ущербная луна разрезала небо. Хали чувствовала, что и душа ее так же разрезана. Гордость велела приложить все старания, чтобы этот мальчишка не увидел рассвета. А другая половина, скрытая в тени, требовала оставить его в покое — и даже тянулась к нему, к его грусти и смелости.

— Я не стану тебе другом, — наконец медленно проговорила она. — Но и врагом не буду. Живи, как получится.

И Хали ушла, шелестя полупрозрачной накидкой. Медленно, словно луна по дорожкам небесного сада, забыв про Амарэ, которая, кажется, слышала все.

Она сама не заметила, что сказала «не буду врагом» — и лишь потом поняла. Врагом не может быть стоящий внизу. Только равный.

* * *

Ночь была гулкой — копыта коней стучали, как быстрые молоты по наковальне. По белым и желтым плитам — цвет не различить в темноте. Узкие высокие деревья-стражи оглядывали всадников свысока, будто решая, пропустить ли их в святая святых — Сердце Островка.

Пусто было в галерее, куда направили двоих. И шаги отдавались гулким эхом.


…Выбежал им навстречу — только у самого поворота остановился, пытаясь унять сердце. Распахнут шуршащий шелк, в лунном свете — серебряный. Вестники преклонили колена.

— Мы все исполнили, господин.

Холодный, влажный запах мяты прилетает в галерею из сада. Змея в траве прошуршала — она давно поселилась тут, неядовитая.

— Они живы?

— Нет, господин. Деревню сожгли и казнили всех жителей.

— За что? — шелестящий голос, чуть не одними губами спросил.

— Укрывали мятежников.

— И детей — всех?.. — осекается, вспомнив, какой приказ отдал год назад. — Мог ли спастись кто? Вы хорошо искали?

Молчат посланники, в лунном свете вместе с пылинками белая бабочка вьется. Ночная.

— Вы уверены, что нет никого?

— Двоих отпустили, господин. Но это — не те.

Прижимает ладонь к губам. Ему безразлично, что эти — поняли все, что могут пойти разговоры. Безразлично.

— Ступайте. Награду получите.

Глава 5. СИНИЧКА

Стояли теплые дни — а дожди шли часто. Не сильные, краткие, словно женские слезы. Известие всколыхнуло Столицу — брат Благословенного едет в гости.

Про Нэито, младшего брата повелителя, на Островке говорили редко. И то правда — как бы человек ни звался, что говорить, если его единственное желание — жить в уединении, вдали от двора и шума? Конечно, свой небольшой двор у него был, но не сравнить со столичным.

Гостя встретили в меру торжественно — лишняя пышность была ни к чему человеку, стремящемуся держаться подальше от суеты.

Нэито оказался человеком невысокого роста, чуть полноватым. Жена и дети остались на побережье.

Йири смотрел — и поражался тому, как проступают в другом лице знакомые черты. С первого взгляда видно — брат повелителя человек спокойный и незлобивый. Ему не хватало жесткой энергии старшего. Наверное, его домашние счастливы… но счастлива ли будет страна, если случится беда и нынешний правитель покинет эту землю?

Йири почувствовал холодок при такой мысли. Но в последние недели словно тень лежала на всем облике повелителя, словно пеплом подернута была его фигура. И глаза — всегда усталые, без былого огня.

* * *

Комнату украсили каллами и огромными белыми колокольчиками. Йири знал, что на фоне занавесов цвета морской волны белые цветы будут лучше заметны, и сами цветы были словно из шелка.

Напольные вазы, отделанные опалами и слоновой костью, точно такие же вазочки маленькие и светильники на ножках из лунного камня, похожие на полузакрытые раковины.

Все было, как в прежние времена — гость в личных покоях Благословенного. Слугами руководил Йири и сам находился в комнате неотлучно.

Нэито поглядывал на него с благодушным интересом, поднося к губам чашечку с медово-яблочным настоем. Белая, отделанная кораллами одежда Йири подходила для начинавшихся сумерек — когда надо, он из тени выступал, когда надо — в тени скрывался.

Младший брат повелителя даже заговорил с ним — вполне уважительно, не так, как в свое время Тооши. Тот разговаривал с живой игрушкой, весело изумляясь, что она отвечает. Нэито, напротив, спрашивал так, как обратился бы к Тами — или другому юноше Второго круга.

Братья не виделись несколько лет, и вчерашняя встреча посвящена была делам государства. Сегодня отдыхали оба, неспешно беседуя. Йири понимал, какая честь присутствовать при этом. И слышал все, что говорилось — хоть ничего важного сказано не было, он много узнал о жизни на побережье, о семье второго человека в стране, и тоскливо сердце сжималось — с чего бы такая милость?

А разговоры тянулись неспешно, и, если вдруг спросят, нужно было отвечать незамедлительно, при этом настолько разумно и взвешенно, что и четверти часа не хватило бы на тщательное составление фразы.

— Что ты о нем думаешь? — внезапно спросил старший брат. Внутри у Йири все сжалось — хоть пора бы привыкнуть. Что о нем говорят, что о картине или чистокровном коне.

— Думаю, что его подарили тебе Бестелесные, — улыбка в глазах. — Вам обоим преподнесли дар.


Вечером больше молчал, отвечал односложно. Повелитель силой развернул его к себе, заставил глядеть в глаза.

— Что еще? — Благодарю за оказанную честь, мой господин, — в голосе больше обиды, чем благодарности.

— И дальше?

— Я высоко ценю то, что мне позволили быть при вашей беседе и даже участвовать в ней.

Повелитель встряхнул его за плечо и оттолкнул.

— Ребенок!

— Тяжело слышать обсуждение меня же при мне, господин! — с горечью вырвалось.

— Не много ли чести — подстраиваться под твои желания! Но ты понравился брату — это хорошо. Если меня настигнет внезапная смерть — он позаботится.

— Незачем! Пусть меня лучше отпустят!

— С какой надеждой ты это говоришь! Кажется, я подарил тебе новую мечту?

Йири опустился на одно колено, голову низко склонил, и прядь волос закачалась над полом:

— Простите… Если угодно, я не заговорю о свободе, даже если с неба спустится Иями и предложит это сама.

Услышал смех.

— Твои извинения могут свести с ума кого угодно! Только не вздумай просить прощения еще и за эту фразу — а то мне придется оставить тебя без головы за дерзость!

Потом в голосе появилось тепло:

— Свобода хороша, если есть что-то еще. Вот это «еще» у тебя и будет, надеюсь. Впрочем, я пока не собираюсь оставлять эту землю, и, полагаю, ты не слишком расстроен сим обстоятельством.

— Нет, — прошептал, почти не разжимая губ. — Я говорил только о том, что, если такое случится, мне нечего делать здесь.

Повелитель сегодня был в добром расположении духа. После небольшого раздумья сказал:

— Не пойму, чего тебе не хватает. По сравнению со многими, стоящими высоко, ты — вольная пташка. И еще. Ты художник — в своих картинах можешь воплощать какую угодно жизнь. Раз уж тебе не указ ни каноны, ни стили. Это — твои владения, если желаешь. Картины — единственное, где я не стану наказывать тебя за нарушение правил. Пожалуй, если хорошо выйдет, буду еще и гордиться тобой.

— Как дрессированным зверем, умеющим выделывать разные штуки?

— Разумеется. Ты хотел большего?

— Но ведь искусство — живет само по себе и дает радость людям! Оно не предназначено лишь для развлечения высших, будь это хоть сам правитель страны!

— Искусство — разумеется, нет. Но мы говорим о тебе. А теперь расскажи одну из своих историй — полагаю, тебе рассказывают их духи и феи, чувствуя в тебе родную кровь.

Йири пристроился в уголке, в темноте, так, что лишь редкие блики светильника падали на волосы и лицо, и заговорил.


…В горах Эйсен есть озеро, к которому приходят напиться белые кассы…

* * *

В малом зале совета было светло — лампы, укрепленные на высоких подставках в виде цветочных стеблей, выявляли черты каждого лица, кроме лица повелителя. Но за стенами давно воцарились сумерки, и кусочек их прокрался и в эту светлую комнату, пристроился перед высоким сиденьем из темно-красного бархата. Тот, чье лицо на советах всегда было в тени, мог спокойно читать в лицах подданных.

Брата Благословенного не было здесь — днем раньше он покинул Столицу, и проводы были пышными, с ноткой горечи, незаметной почти никому. Кто знает, доведется ли братьям встретиться снова — и расстояния немалые, и возраст, хоть и не преклонные годы, но и не молодость.

Лишь избранные, обладающие наибольшим влиянием, допускаются в малый зал, и нет с ними, особо доверенными советниками, секретарей или помощников. И только двоим из чиновничьего сословия открыт сюда доступ. Уэта — старший над всеми секретарями — и Йири.

Перед Йири лежали листы плотной бумаги, но они были пусты. Сегодня он не слушал, о чем идет разговор. Когда провожали гостей, танцевала девчушка, напомнившая Ялен. Вспомнил о ней — и пошел разматываться клубочек. Гонец, принесший вести о смерти родных. Прошлое, давно присыпанное пеплом, давало ростки.

На Йири был белый хаэн, атласный, украшенный тонкими парчовыми вставками. В свете ламп полоски парчи казались золотыми. Да и белый атлас переливался золотистыми бликами — свеча, горящая во время встречи любящих и для них. Листки плотной бумаги, кисти, черная и зеленоватая тушь — все это казалось чужим, случайно положенным. Но не для Уэты — вот он был на своем месте, сплошное усердие. Повелитель, если и замечал мысленное отсутствие Йири в зале совета, не подавал виду.


А речи говорились тяжелые. С отрядом сууру удалось разделаться, и часть мятежников перебили, но другую часть крестьяне укрыли в деревнях. Так что и не узнаешь, свой это или бунтовщик из леса. Чтоб неповадно было, предложили не только эти деревни сравнять с землей, но и соседние — для устрашения. Тем паче мелкие северные деревушки не приносят в казну никакого дохода, жители и сами еле перебиваются.

— Непочтительные мысли возникают в головах северян, необходимо преподать урок позабывшим свое место крестьянам, как делалось раньше, — лился голос тяжелой струей, и текли, смешиваясь с ним, другие голоса…

Решение было признано верным. И повелитель сказал свое слово:

— Да.

— Не нужно!

Опережая собственные слова, Йири вскочил, сделал несколько летящих шагов и застыл перед Благословенным. Выпрямившись, как молодое деревце, смотрел прямо в лицо, отчаянно говорил, никого больше не замечая.

— Ведь они — люди! Нельзя всю Тхэннин держать только страхом! Проще уж вывезти оттуда людей на новые земли — и будут рабочие руки, а северные границы удерживать войском, построив еще заставы! Неужто в казне не хватит на это средств? Вот этого у всех — мало? — стянул с кисти браслет, протянул повелителю. Вытянутая рука дрогнула. Похоже, только в этот миг опомнился, понял, где стоит и как говорит, и пальцы разжались, с невыносимым для ушей звоном браслет покатился по полу. Среди полной тишины.

— А теперь вернись на место и закончи то, чем обязан заниматься.

Ожидавшие, что потерявшего разум выволокут из зала, застыли — слишком уж ровно и буднично прозвучал голос повелителя. Йири возвращается за перегородку. Сжимает в пальцах кисть. Знаки ложатся безукоризненные, взгляд — не на них, в одну точку. Словно не человек, а механизм, предназначенный годами выполнять одну и ту же задачу.

Совет длился еще с полчаса.

Многим показалось — неделю.


По окончании совета повелитель отпустил всех легчайшим движением руки. Всех, кроме Йири, как и водилось чаще всего. Прошли в покои Благословенного. Ни слова не произнесли по дороге. Все было настолько привычным, что Йири показалось — каким-то чудом его поступок остался без внимания, и, если он сам не напомнит, все сделают вид, что совет прошел обыкновенно. В покоях Йири задернул тонкую занавеску, как и всегда вечером — окно открыто, а пыль не будет лететь. Зажег лампу с ароматическим маслом. Явились слуги, повелителю нужно переодеться после совета. Он отослал их, едва заметив. Остался пока в тяжелой одежде темно-сливового бархата. Присел за стол возле окна, отодвинул в сторону оставленный раньше свиток в деревянном футляре — записки древнего полководца. Наконец обратил внимание на Йири.

— Ты понимаешь, что натворил?

— Понимаю.

— Скажешь, опять ты был прав?

— Нет. Нельзя было об этом просить при всех. Я сделал невозможным исполнение моей просьбы.

— Просьбы! Тебе так нравится заботиться о других?

— Этого я не знаю.

— Когда ты предложил устроить низовой пожар, судьба людей тебя не больно-то беспокоила!

— Там были солдаты. Захватчики. Даже если мятежники — они знали, на что идут. Они — воины.

— А ты?

— Я… в вашей воле, мой повелитель, — мягко опустился вниз, поднял лицо. В черных глазах было то, что он сказал Ёши в саду. Вопреки всем усилиям — было. И, понимая это, юноша отвернулся и смотрел на огонь.

Повелитель написал что-то, кликнул слугу, передал бумагу. Тот с поклоном взял скатанный лист и исчез.

— Помоги мне переодеться.

Йири проводил взглядом слугу, постоял неподвижно, словно не слыша приказа. Он, не читая, догадывался, что было на листе.

Улыбнулся, когда взгляд повелителя упал на него. Привычным движением принял на руки сброшенный Благословенным тяжелый хаэн, передал ждущему за порогом слуге. Привычный ритуал переодевания — ни одного движения лишнего, и эта размеренность успокаивает. Четверть часа прошло — время само словно перетекало через руки Йири.

— Иди к себе.

Поклонился — исчез. И время с собой унес.


Как обычно в последние дни, в дверном проеме возник Ёши — справиться о здоровье повелителя. Сегодня он даже и не пытается изобразить равнодушие. Как же — до него любые слухи сразу доходят. Но слов не произносит.

— Что же так, молча?

— Слова пусты, повелитель.

— Или скажешь, подобное должно быть тут же прощено и забыто?

Ёши молчит. Потом с трудом разжимает губы:

— Что же теперь?

— Он прекрасно все понимает.

— Он понимает гораздо больше, мой господин.

* * *

В комнате — трое, лица повязаны темным. В руке одного — тяжелая плеть. Мельком взглянув, Йири расстегнул застежку — белый хаэн с торопливым шуршанием сполз на пол. Ладонь скользнула и к высокому вороту блузы-тэлеты, но движение остановили:

— Довольно. Шелк тонкий.

Крепко взяли за руки.

Потом отпустили. Ушли, не сказав больше ни слова.

Уткнулся лицом в покрывало — наверное, на щеке глубоко отпечатались складки. В воздухе плавали багровые круги. Чувствовал — ткань тэлеты мокрая. На пороге возник Аташи. Виновато смотрел, словно он тут при чем. Так на пороге и стоял.

— Сделай что-нибудь! Невозможно! — проговорил Йири через силу, не поднимая головы.

Тот подошел, склонился. Открыл один из флаконов, поднес к лицу. Перед глазами Йири прояснилось немного. Аташи осторожно коснулся тэлеты — там, где она изгибом отходила от кожи.

— Я помогу снять.

— Нет. Я не смогу поднять рук. Разрежь ее, и все.

— Да… все равно никуда теперь не годится.

Аташи аккуратно стер кровь, посмотрел, лицо осветилось:

— Следов потом не останется. Разве совсем чуть-чуть. Они знали, что делали.

— Лучше бы остались.

— Да ты что? — растерялся, возмутился даже.

— Слишком много следов, которых не видно.

— Да ты в уме? Ты не здесь сейчас должен был бы лежать, а там, — сделал выразительный жест в сторону подвалов для осужденных низкого ранга.

— Раз я здесь, значит, должен быть здесь. А не там.

Дерзкие слова сорвались с языка, хоть говорил с трудом:

— Он знает, что, если отправит меня в подвалы, обратной дороги не будет. А этого не хочет пока.

— Почему нет обратной дороги? Он мог бы простить, если бы понял, что ты усвоил урок…

— Простить и забыть — мог бы? А я?

От такого Аташи немеет и занимается делом молча, не рискуя хоть что-то еще сказать. А то ведь можно поплатиться и за то, что слышал подобные речи. Но Йири никак не уймется.

— Когда диких зверей приручают, их учат знать свое место; но ведь их не хотят убить, даже если с ними жестоки!

— Да замолчи ты, наконец! Совсем умом повредился?!

— Всё… — Йири спрятал лицо в подушках и больше не издал ни звука. Руки молодого врача были бережны — иначе он не умел, но Аташи предпочел бы сейчас слышать крики боли, чем вот такое молчание.

Эту историю не разглашали — не хотели пострадать из-за длинного языка. Но все, кто присутствовал в зале, ждали развязки. Когда Йири вновь увидели в галерее, были потрясены и уверились окончательно в его особенном положении. Кто-то шептал о колдовстве, другие посмеивались — у этого колдовства есть иное название. Но порой и сами готовы были поверить в темные чары, потому что — разве есть на свете сила, способная тронуть сердце повелителя?

* * *

Фигурка в зеленовато-голубой одежде дворцовых слуг приближается, сгибается чуть ли не втрое.

— Высокий…

Это придворные не знали, как к нему обращаться при случайной встрече, а слуги теперь очень даже знали — и предпочитали перестараться, нежели наоборот. Йири смотрит равнодушно. Что ему лесть? Что ему поклоны прислуги?

— Я слушаю тебя.

— Господин… Я пришел с просьбой. Я пришел к вам, потому что никто больше не сможет и не захочет помочь.

— Интересно.

Пришедший стоит не разгибаясь, не поднимает лица. На одежде слабо поблескивает вышивка речным жемчугом — знак Дома, которому служит.

— Высокий… Мой господин — из Хоу, Дома Стрижей, главного распорядителя праздников.

— Я слышал о нем. — Фраза незначащая. Кто же не слышал?

— Среди его людей есть мальчишка… Он тут недавно. Он — как огонь, смеющийся, яркий, — радость и свет. Никогда не встречал таких — здесь. Один из родственников господина назвал его нехорошо — мальчишка швырнул ему в голову вазу. Он будет жестоко наказан.

— И справедливо. Ты не находишь?

— Вы можете…

— Мне есть до этого дело?

— Высокий… Только вы можете помочь. Только вы.

— Зачем?

— Он хороший мальчишка. — Слуга говорит очень искренне. И верно — за плохого просить не придут. Особенно за провинившегося столь серьезно.

Слуга переминается на месте, складывает руки в жесте отчаянной мольбы.

— Ради милости Неба…

— Возвращайся на место, — снова поклон, и слуга исчезает, бросив полный надежды взгляд.

Йири прижимает к горлу холодные пальцы. Все они тут — лишь тени. Одна, другая — какая разница? Пора бы привыкнуть.

Дорожка под ногами выложена белыми камешками. На них еще блестят капли дождя — в этот месяц выпало много дождей.

К дому Хоу идти недолго — он расположен в сердце Островка, как и дома других самых знатных людей.


…А мальчишка и вправду был — золотое пламя, раскосые рысьи глаза выдавали чужую кровь. Не синну. Не сууру. Другую какую-то. Встрепанные короткие волосы. Он сидел съежившись, и, казалось, даже тень его щетинилась иглами. Ни капли смирения.


Незнакомец не казался ему опасным, Аоки не было дела до остальных — сейчас. Он даже не разглядел пришедшего. Зато пришедший понял все сразу.

Такие — слишком горячие, чтобы здесь жить. Даже будь он из высших, недолго бы протянул. А в этом — кровь чужая; видно, ее голос. Странно, что он здесь. Хотя красивое ценят в землях тхай. Выше ему не подняться. И путь его будет коротким — с такой-то душой.

Йири понимает людей.


— Я заберу его. Что вы за него хотите?

Хоу хмурится.

— У меня нет желания передавать его в другие руки.

Йири смотрит спокойно, и Хоу теряется.

— Вы убьете его. И не получите ничего. Разве что радость от чужой смерти.

— Он оскорбил моего родственника.

Хоу Стриж упрям. Но он боится Йири. Вдруг слова его — слова повелителя?

— У меня свой Дом, — произносит он глухо. — Это не понравится Благословенному.

— Ему все равно. Или мне говорить с ним?

Хоу наконец сдается.

— Пусть будет по-вашему. Но он недешево стоит.

Слова вызывают на лице Йири лишь улыбку.

— Разве я торговец? Что вы хотите за него?

Хоу смерил его взглядом, тяжелым и бесконечным. Стоит высоко эта куколка и в то же время — куда ниже его самого. Что у мальчишки есть своего? Неужто подарки от повелителя? Или своим считает то, что дали лишь на время?

Йири угадал его сомнения.

— Мои люди принесут то, чем вы останетесь довольны. Золота у вас много, нет смысла менять жизнь человека на безделушки.

— Такая жизнь немногого стоит. Высока цена за оскорбление Дома.

Улыбка — и легкий жест рукой: сверкнул золотой браслет.

— Тем более. Честь Дома бесценна.

— У вас есть бесценное сокровище? — голосом, полным яда и бессилия от того, что не может не уступить, произносит Хоу Стриж.

— Есть. Я повторю — вы останетесь довольны. А сейчас я заберу мальчика.

Заметив изумленное выражение на лице Хоу, поправился:

— Его заберут и проводят ко мне.


У Йири было не так уж много вещей, которые он мог счесть своими. Повелитель мало что дарил ему. Его попросту окружала роскошь — чужая. Но книгу мудреца, жившего три века назад, переписанную его учеником — бесценную — Йири считал своей по праву. Повелитель подарил ее любимцу, находясь в удивительно благодушном расположении духа, и прибавил — можешь делать, что хочешь.

С книгой Йири расстался без сожаления — жизнь человека дороже. Не любая, конечно, — иная старой циновки не стоит. Но сейчас цена показалась не такой уж высокой.

Хоу не стал возражать — сокровище ему отдавали взамен уже обреченного на смерть мальчишки. Лишь с досадой сказал Аоки:

— Повезло тебе, недостойному. Надеюсь, новый твой господин не будет к тебе снисходителен и найдет тебе занятие, подходящее для такого, как ты, вздорного ничтожества! Полагаю, имя его ты слышал.

Тот еще пасмурней стал, губу закусил. Слышал, как же иначе… К нему — идти? В доме Хоу говорили, Аоки не упускал ничего. Все слова за чистую монету принимал. И ныне готов был утопиться с тоски — вот ведь судьба играет…


Его привели. И тот, кому отныне служить, — на скамейке в маленьком садике. Сидит, руки сложены аккуратно — статуэтка храмовая. Одежда цвета хвои, вышита серебром; черные гладкие волосы уложены просто. Аоки подходит, раз уж деваться некуда.

— Ты будешь слушать меня.

Мальчишка стоит, землю рассматривая. Э, нет, не землю — узорными плитками выложенную дорожку. Губу прикусил.

— Я знаю, кто ты, — угрюмо сказал мальчишка.

— Весь Островок знает. И дальше?

— Думаешь, о тебе много лестного говорят?

— А разве меня это касается? — ответил он вопросом на вопрос.

— Считаешь себя выше всех?

— Тебя это волнует, малыш? — голос звучит почти по-дружески, ровно — и это особенно больно.

— Зачем я тебе? Уж лучше сдохнуть, чем служить такому, как ты.

— Почему?

— Не люблю тех, кто стелется перед высшими.

— Язык у тебя все еще длинный, — заметил тот и поднялся. — Перед высшими? А ты — нет? Или ты равен Небу?

— Нет! Зато такие, как ты, лишнего слова не скажут — а вдалеке от господ себя невесть чем считают! А те рады держать возле себя кукол! Охх… — схватился за щеку. Не сильно ударил тот, но все же чувствительно, хлестко.

— Сам? Надо же… проще было позвать кого! — он понял, что сейчас расплачется.

— На первый раз хватит. О тех, кто выше — не говори. Думаю, этот урок ты усвоишь скоро. В остальном — зря стараешься, — спокойно сказал тот. — Ты принимаешь то, что я предлагаю тебе? Ты будешь служить мне?

— Дда… — с запинкой выдавливает мальчишка, и ненавистью к самому себе светятся его глаза. Но сказать «нет» — умереть. А жизнь хороша…

У поворота показался слуга, за мальчишкой пришел. Аоки бегом кинулся к нему, не дожидаясь позволения уйти. А то и впрямь получит такое — это было бы слишком.

* * *

Иримэ кормила уток в пруду. Улыбалась, когда те принимались драться за очередной кусок лепешки.

— Ты хорошо поступил. Хоу — жестокие люди. У тебя мальчику будет лучше.

— Боюсь, у меня ему будет куда хуже, — выдохнул Йири чуть слышно.

— Почему? — тонкие брови женщины поднялись удивленно. — Из таких, как он, каждый должен счесть за счастье служить тебе.

— Не этот. Он другой. Потому я его и забрал… — Он знал — Иримэ не поймет. Но объяснить попытался. — Таким, как тот мальчик, не место на Островке.

— Сюда стремится любой низкорожденный…

— Может быть, — Йири чувствовал усталость. Он был привязан к Иримэ, словно к старшей сестре, но говорили они всегда о разном. Иримэ покачала головой — зазвенели подвески черненого серебра.

— Тогда отпусти его. Пусть идет, куда хочет.

— Я не могу нанести столь сильное оскорбление дому Хоу.

— Да, ты прав… — она призадумалась. — Тебе придется несколько лет продержать его при себе или дождаться какого-то случая… Иначе выйдет нехорошо.

«Несколько лет». Йири усмехнулся про себя. Неужто Иримэ забыла? Что с того, что у Йири ныне высокая должность? Неужто повелитель так привязан к нему?

Вздохнул прерывисто. Хорошо, если так… Только не верится.

* * *

Аоки понемногу обживался на новом месте. Если обживался — подходящее слово. Он засыпал и просыпался с мыслью — опять придется видеть его! Работу мальчишка выполнял совсем не тяжелую, и остальные слуги относились к нему хорошо. Если бы еще господина убрать…

Аоки знал, что вызывает в нем столь сильную неприязнь, почти ненависть к Йири. Такой же, как Аоки, рожденный внизу, тот, будучи не сильно старше годами, смотрел на людей взглядом высшего существа. Мальчишка прекрасно понимал, как подобный Йири может подняться наверх. Уж точно не гордостью. И строить из себя существо, недоступное смертным…

Называть его господином? Да ни за что. Язык не повернется. Проще проглотить жабу.

И Аоки ощетинивался, когда слышал рядом легчайшее шуршание шелка, и шаги, столь же легкие.


Кукла эта словно не испытывала вообще никаких чувств. С легкой беззлобной усмешкой, чуть печальной всегда:

"Облик твой — птица — асаэ, Возрожденная. Я думал, ты и душой похож на нее. А ты… цыпленок, который только пытается клюнуть. Что ж… я ошибся".

Аоки старался придерживать язык, о Высоких или повелителе не упоминал. Однако со своим господином вел себя не в меру дерзко. Но даже Аоки бы в голову не пришло, что тот позволяет, поскольку боится. Нет. Он просто не слышит. Ему все равно — и это разжигало злость. Ведь даже Высокие, от рожденья имеющие право на власть, не ведут себя столь надменно.

И все же иногда бывало иначе. Старший спрашивал, младший отвечал — пока вдруг, забывшись, не начинал рассказывать сам — взахлеб, то с обидой, то с нескрываемой гордостью.

…Он родился в Алом квартале столицы, мать была танцовщицей или ашринэ — он и не знал толком. Она оставила его еще младенцем. Кем был отец, он и вовсе не ведал — догадывался, что чужеземцем. Придумал сказку о наследнике трона или герое, не знавшем о сыне, — и сам в нее верил. Мать видел и после — красивую женщину с длинными русыми волосами. Но ни разу не подошел. А после она исчезла с улиц Сиэ-Рэн.

Аоки рос как сорняк, занимался грязной и тяжелой работой, огрызался, иногда воровал мелочевку, шлялся по бедным кварталам. Но его волосы цвета солнца сияли золотой новенькой ран.

Потом «благодетели» продали его в один из Садов Квартала. Да он и не против был — смеялся над ними, зная, что теперь всегда будет сыт и одет. Он оказался не худшим учеником, но огненного нрава — и через год ушел, поссорившись с хозяином Сада. «Это несносное существо, видеть его не желаю!» — в сердцах заявил человек. Мальчишка прибился к цирку, лучшему в Сиэ-Рэн. Там его и заметили — и забрали на Островок. Аоки уже научился казаться паинькой — и ради такого места постарался особо. Но как бы он ни был хорош, его репутацию нельзя было назвать безупречной, хоть и не случилось ничего зазорного, пока он был в цирке. Но ему это припоминали.

А там огонь взял свое…


— Ты просто дитя, — говорил Йири. — Ты, как одержимый, стремишься к тому, что называешь свободой, стоит тебе только подумать, что ее пытаются у тебя отобрать. Ты бьешься головой о прутья выдуманной тобой клетки — но, если вдруг решишь, что свободен, тут же кидаешься на поиски новой клетки. Зачем? Что ты хочешь доказать и кому?

— Что ты можешь знать, — был ответ. — Тебе нравится оставаться растением… а я намерен быть человеком.

Как бы Аоки ни относился к новому господину, ему иногда нужно было высказаться, бросить именно ему в лицо все накопившееся на сердце. Другие, равные ему слуги, для этого не годились. Но его бесило, что тот всегда оставался спокойным. Пропускал мимо ушей оскорбления. Но иногда он со все тем же спокойным приветливым выражением говорил пару фраз… и Аоки потом не мог заснуть, мир казался то потоком, который размалывает его о камни, то мутной, стремительно засасывающей пустотой — и чувства эти были столь ярки, что он забывал о других.

Он ненавидел это лицо, на котором не отражались чувства, солнечное и равнодушное, словно снег под ласковым зимним солнцем.

И очень хотел получить хотя бы злобу в ответ.


Сегодня Йири хотелось рисовать. Он задумчиво смотрел в окно, время от времени бросая взгляд на бумагу, и кисть взлетала над ней. Сосновые ветки над дорогой склонялись, льнули к скале, и текла меж камней змейка-медянка. Насмешливым вышел рисунок, словно говорил: "Человеку не постичь и той малости, что ведома соснам и змеям".

Кликнул слугу — хмурый Аоки возник на пороге, принес небольшой серебряный таз и кувшин с теплой водой.

Йири смыл несколько пятнышек туши — кисточка оказалась неудачной, жесткой; брызнул свежей водой на лицо. Аоки взглянул на его руки — безупречная лепка, опаловое кольцо. Кукла из фарфоровой мастерской… Картины, надо признать, у него получались хорошие. Мальчишка не разбирался в живописи, но в рисунках Йири что-то его притягивало.

Он вновь взглянул на руки. Именно они, умело держащие кисть, создающие в самом деле красивое — то, что даже против воли заставляло мальчишку замирать от восторга, — вызвали ненависть до тошноты. Возможно, этими самыми руками нынешний господин отсчитал за него сколько-то монет или безделушку отдал какую.

Где-то в глубине души Аоки понимал — чепуха. Такие не платят сами. Предоставляют слугам — когда речь идет о столь ничтожном предмете.

— Лучше бы ты оставил меня в доме у Хоу! — вырвалось у мальчишки. Он даже пальцы стиснул так, что они побелели.

— Почему ты так ненавидишь меня?

— Не знаю. Лучше бы я умер. Хоть бы меня на куски разорвали!

— Дурачок, — тот поднял глаза, даже чуть улыбнулся. — Думаешь, это легко? Ты хоть знаешь про боль?

— Ты знаешь все! Считаешь всех ниже себя — кроме Благословенного.

— Если и так, то что?

— Да чем ты лучше других!? — возмущение в голосе.

— Лучше тебя. Я вежлив с тобой.

Хуже плети для Аоки — когда так вот поставят на место. Губы дрожат:

— Что прикажете, господин? Я сделаю все.

— "Всё" мне ни к чему. Можешь идти.

Аоки съежился, как от удара, и хрипло проговорил:

— Не удостоишь даже нахмуренной брови? Настолько выше меня? А может быть, это ревность?

Заметив удивленный взгляд Йири, продолжил смелее, насмешливо:

— Чувствуешь, что я интересней тебя? И боишься? Вдруг кто-то заметит и сочтет, что тебе пора бы и вниз, а мне, напротив, наверх?

— Перестань, — тихо сказал Йири — и голос неожиданно оказался живым. Неправильным, дрогнувшим. Это лишь подстегнуло мальчишку.

— А наш повелитель… у него не слишком хороший вкус. Метка на лице — разве такой годится для Благословенного? Или у тебя есть другие достоинства? Но в Кварталах учат всех одинаково. Значит, ты набрался опыта где-то еще? Предлагаешь повелителю необычные блюда?

— Достаточно, мальчик. — Заледенело лицо, и Аоки становится страшно — впервые всерьез.

— Тебя научат должному поведению.

Йири протянул руку, ударил молоточком по медной пластине — мелодичный, но сильный звон. Тут же появились слуги, крепко сжали запястья. Не больно совсем — этим незачем быть жестокими. Воспитанием займутся другие.

Хотелось кричать, умолять, но он лишь попробовал молча вырваться — бесполезно. На глазах были слезы, уже и не разобрать, от чего — от страха, ненависти или бессилия. Длинным ножом — анарой стал день, подвижным и резким, прямо в грудь острие вонзил.


Как провели по дорожкам — не помнил. Широкие темные листья — и туман вокруг, вот и все, что заметил на безнадежном пути. Его пока никто не коснулся, всего лишь бросили в угол. Лампы горели неярко, но света было достаточно. В полумраке двигались тени. Мальчишка по сторонам не смотрел — только перед собой. Все равно ничего не видел. Не пытался подняться, свернувшись на пыльном каменном полу. Все равно — он беспомощен здесь.

— Я сказал правду, — упрямо и тихо говорит он самому себе — но все тот же лед в горле. Любимец Солнечного сказал — научат. Значит, его оставят в живых. Лучше бы — нет.

Холодное шуршание шелка — кто-то спускается по ступенькам. Тени склоняются низко. Йири остановился перед мальчишкой.

Отрешенный, но с тем и внимательный взгляд. Человек стоит — не шевельнется. Сложены руки.

— Сколько лет тебе, мальчик?

— Четырнадцать.

— В твои годы я был умнее.

Аоки и рад бы сказать колкость в ответ, да язык не слушается.

— Я позволял тебе многое, — говорит тот; глаза его светятся, словно зрачки у кошки. Голос — мягкий, напевный, лишенный всего человеческого.

— Но я предупреждал — не стоит говорить о тех, кто стоит высоко. Слова обо мне я прощаю тебе. Но не слова о моем повелителе.

Он повернулся к двери. Пальцы поправили браслет и складки на рукаве. Так спокойно. В груди Аоки дернулось что-то — словно лед проломился под неосторожным, и полынья поглотила.

— Не уходи!! — воплем вырвалось.

Взгляд через плечо, короткий и равнодушный:

— Тут мне делать нечего.


Золотая синичка летит через море. Крылья маленькие, лететь тяжело. Темное небо, зимнее. Крылья слабеют, а ветер дует холодный. Все реже, все тяжелее взмахи маленьких крыльев. Вот она уже падает…

* * *

Ёши знал обо всем, что происходит в Сердце Островка — разве что пересуды прислуги его не волновали. Про мальчишку знал тоже. Однако виду не подавал, что это его заботит. Но с Йири стал держаться заметно суше. Тот, почувствовав холодок, замкнулся в себе. Время прошло — не выдержал, сам пришел к одному из немногих, с кем мог говорить откровенно. Пришел — и молчал. Не оправдываться же. Ёши сам подыскал слова.

— Все хорошо. Все правильно — помнишь, мы говорили об этом. Но ты взрослый, и моя помощь отныне тебе не нужна.

— Что же мне делать теперь?

— Ты сам способен решить.

Врач посмотрел в глаза — долго смотрел.

— Тебя в самом деле не за что осуждать. У тебя хорошее сердце. Но ты — творение иного мастера и видишь мир по-другому. Мои советы упадут в пустоту, а ты будешь мучиться, потому что не сможешь последовать им.

Он подумал немного, затем прибавил:

— Может быть, ты стоишь куда ближе к пониманию замыслов Сущего и к исполнению их. Ты меняешься сам и меняешь мир. Мне это чуждо.

— Хиани… сказал, что я останусь один, — почти беззвучно произнес Йири.

— Хиани? Кто это?

— Теперь неважно. Прости. Больше я не приду.

Он почти выбежал из комнаты — только складки шелка взлетели.


Аоки вернулся на прежнее место. Раньше он жил, не думая, естественно — как пламя горит. Теперь больше молчал и был образцом послушания — только глаз никогда не поднимал. Порою огонь брал верх, и он готов был снова сказать что-нибудь резкое. Но вспоминал урок — и словно в кулаке сердце сжимали. Он и впрямь усвоил преподанное Йири — только вот душа такому уроку противилась. И высыхала, пеплом подергивалась.

А юный господин ни словом не напоминал о недавнем. Даже как будто внимательней стал — назначил занятие, чтобы реже видеться с ним, словно поранить не хотел. Аоки больше не был с ним дерзок. Только однажды сказал:

— Я не забуду.

— Помни.

Глава 6. БОЛЕЗНЬ

Во сне Ханари видел цветок. Нежные лепестки, хрупкий стебель — трогательная беззащитная красота. И хотелось прикоснуться, ощутить на коже касание чистоты, укрыть от холода и злых взглядов. Однако, стоило цветку оказаться в руке, появилось неодолимое желание дотронуться губами до лепестков, и он исполнил это желание. И с ужасом понял, что не в силах остановиться, что сминает тонкие лепестки, что цветок беззвучно кричит от ужаса. Он хотел извиниться, пальцы, успокаивая, пробежали по стеблю — неожиданно их свела судорога, и стебель сломался, оставляя на пальцах зеленоватый сок, пахнущий летом.


Узорная решетка из темного дерева, увитая остролистым плющом, украшенная белыми хризантемами, почти перегораживала боковой коридор, оставляя маленький проход. Слуга робко попытался сказать, что сначала доложит о госте. Ханари даже не сбавил шага — если бы слуга не отскочил, Ханари попросту его бы отбросил. А дальше был полумрак, и аромат горных цветов, и светлая занавеска, за которой угадывалась полуоткрытая дверь. Он не заботился о мелочах — ступать бесшумно; хоть шаги и не тяжелы, знал: тот, что за дверью, эхом шагов предупрежден о визите.

Йири был одет полностью — хоть в залу приемов идти. Белые складки шелка, и на белом — мелкая россыпь фиолетовых искр. Только волосы, не собранные в прическу, лежали свободно, и над ними порхали, едва касаясь, смуглые руки девочки-служанки. Как завороженный, гость застыл на пороге. Йири взглянул на него — но не встал. Только смотрел, серьезно, — когда ожидают хорошего, так не глядят. Ханари почувствовал злость. Шаг вперед сделал, другой — схватил за плечо девчонку, толкнул к дверям. Та оглянулась беспомощно, съежилась вся — но господин спокойно кивнул: иди. Она поспешила скрыться, и слышно было, как побежала, легкая, страхом своим подгоняемая.

Даже тогда он не встал. Это еще больше разозлило среднего Лиса.

— Ты ведь знаешь меня?

— Я знаю Дом Белых Лисов.

— Помнишь беседку?

— Помню.

— Я ждал тебя долго. С того самого дня, когда впервые увидел. Ты помнишь, я предложил тебе свое покровительство?

— Да.

— Оно тебе не понадобилось — тогда. А сейчас снова может оказаться полезным.

— Не знаю.

— И что ты мне ответишь сейчас?

— То же, что и тогда.

Ханари схватил его за кисть и дернул к себе, заставляя подняться.

— Не мешало бы тебе поубавить надменности.

Тот не сделал ни одного движения, чтобы освободиться, только руки словно заледенели.

— Не боишься? — хрипло спросил Ханари.

— Вас — нет.

— А зря. Я ждал долго.

— Чужого?

— Замолчи. Ты родился не здесь. У тебя есть прошлое. И учителя, которым ты обязан немалой частью своих умений.

— Вы в своем уме? — тихо спросил Йири. — Какое это имеет значение?

Ханари, почувствовав, что слов подходящих нет, сжал его руки со всей силой, на которую был способен. Тот прикусил губу, но не шелохнулся, видя кривую, страдальческую усмешку Лиса.

— Уходите. Все это может кончиться плохо.

— Ты оттаешь когда-нибудь или нет? — почти прошипел тот, не в силах справиться с собственным голосом. — Мы все внизу — но и ты скоро будешь там. А тогда…

— Уходите, — он наконец не выдержал, сделал попытку освободиться. Ханари вынудил его отступить на несколько шагов и прижал к стене.

— Мне надоело ждать. Надоело твое пренебрежение — ты еще смеешь смотреть мне в лицо? Хватит.

Было трудно дышать — обоим. Одному от переполнявших чувств, другому — из-за сдавленных ребер.

— Зачем? — прошептал Йири. — Зачем разжигать в себе злость? Подумайте. Ведь это — безумие.

Голос Ханари стал глуше.

— А что ты можешь? Ну, останови, попробуй. Ведь я знаю — ты не закричишь. Посмеешь ударить?

А глаза совсем черными стали. Волна захлестывала с головой, но берег еще был виден. Йири исхитрился высвободить руку — белый шелк взлетел. Пальцы дотянулись до маленькой полочки, скользнули по ней, замерли на статуэтке святого — не больше половины ладони, полупрозрачная — из лунного камня. Йири с силой швырнул статуэтку вбок, на столик, где стоял серебряный кувшин. Пустой — он упал, зазвенев, и рука упала, бессильная.

Звон заставил Ханари отпрянуть и обернуться. Шаги послышались в коридоре — кто-то из слуг спешил на зов. Йири прикрыл лицо ладонью, подошел к столику, подобрал статуэтку. Часть тонкой резьбы откололась.

Ханари смотрел на него — лица не видно, только волосы и рука, держащая статуэтку — и, повернувшись резко, вышел, оттолкнув слугу на пороге.

Йири перекатывал в пальцах мелкие каменные крошкикак непрочна красота. Снова он посягнул на святое. Тогда, в детстве, он этим спас себе жизнь. Сегодня… может, был и другой путь. Теперь придется платить. Чем заплатил он за ту, давнюю провинность? Илирасплачивается по сей день? К нему так милостива судьба. Только что означает подобная милость?

* * *

В то утро повелитель не смог подняться с постели. Еще вечером был в относительно добром здравии, хоть и советовался с врачом. И вот — словно рухнула скала. Начался переполох. Ёши и другие врачи Островка не выходили из покоев Благословенного. А если и случалось выйти, стороной обходили жаждущих новостей придворных.

Однако слухи поползли — болезнь тяжелая. И неизвестно, сколько протянет глава Золотого Дома.

В храмах монахи принялись за молитвы, дымки от сотен ароматических палочек заструились в небеса, привлекая внимание Бестелесных.

Но день прошел, а потом еще день — состояние повелителя не улучшалось. Напротив, он перестал узнавать окружающих, а потом погрузился в забытье.

Ёши был мрачней тучи, и это считали худшим предзнаменованием — среди целителей не было лучшего.

Когда прошло первое потрясение, придворные стали сплетать ленты дальнейших событий, и все они вели к одному — высшее место скоро займет другой.

Слуги ничего не пытались делать. Не все ли равно, чью волю исполнять? Их обязанности вряд ли изменятся.

И ничего не пытался делать любимец повелителя. Даже слышать не хотел ничего, кроме вестей о здоровье Благословенного.


Сначала он почти не выходил из покоев. Потом сердце стало стучать слишком сильно, мешая спать, не давая дышать. Он стал появляться у Иримэ. Больше видеть никого не хотел — кроме Ёши, но тот был занят. И ни за что Йири не стал бы отрывать его от исполнения долга — больше, чем долга, потому что Ёши любил своего повелителя.

— Жди. Больше я ничего не могу, — грустно говорит Иримэ, поглаживая плитку из родонита с выбитыми на ней именами святых. На женщине, как всегда, гэри с зимним рисунком — она и летом верна себе. И накидка — сиреневая, зимняя. Иримэ грустнее обычного, пленница печали, кристалла дымчатого хрусталя.

Йири тяжко было слышать такие слова — слишком часто ему приходилось только ждать, не зная, позволено ли надеяться. Он привык к своему бессилию — думал, что привык. Но даже дни, которые он провел взаперти, наказанный за встречи с Лаин, не были столь тяжелы. Йири не покидал дворца, не заступал за границу отведенных ему участков сада — и не мог появиться в Храме. Но там, где он мог находиться, стояла беседка-часовенка, с темной, поврежденной временем статуей Защитницы — работа еще тех времен, когда делались ее изображения. Иями, окруженная фигурами святых в треть ее высоты, стояла на малахитовом постаменте. Древние молитвы были высечены на камне. Бесценная статуя — а для Йири вдвойне бесценная. Он, почитай, и жил здесь, подле беседки, не осмеливаясь слишком часто заходить внутрь — дабы не надоесть Защитнице, Матери Гроз, Исцеляющей. А когда не мог больше оставаться подле нее, уходил к пруду, из которого разбегались рукотворные ручейки. Вода успокаивала.

Слуги приходили за ним, уводили в покои, переодевали ко сну — а он был не здесь. Засыпал не сразу, а просыпался мгновенно, всматривался в лица — нет ли плохих новостей? О хороших боялся и думать. Что давали ему съесть или выпить, то принимал, не думая, что это, не повторят ли попытку.

Все равно — со смертью повелителя он теряет все. Становится меньше, чем был, когда его привезли сюда. Теперь у него — лишь знания, доверенные прихотью повелителя человеку, не имеющему вообще никакого ранга.


Наверное, лишь один среди бесчисленного множества слуг был полон желания что-то менять.

Аоки ненавидел даже воздух Островка и охотно сбежал бы, появись такая возможность. Долг в его случае — лишь слова, Аоки не выбирал господина — но за мальчишкой присматривали, ненавязчиво и постоянно.

— Никто не желает тебе зла, — говорили ему. — Но нам велено следить за тобой.

«Телята пустоголовые!»

— А если он прикажет вам пойти и утопиться?

— Просто так — не прикажет. Если же вдруг господину понадобится наша смерть — что ж, мы его люди. И ты.

— И я… — нехотя соглашался подросток. Вслух не решался произнести того, что раньше свободно слетало с языка. Помнил. И повторения не хотел.


Простым слугам не так-то просто было покинуть Островок — он хорошо охранялся. А за слугами Йири присматривали особо. На всякий случай — вдруг что недозволенное передадут господину.

Аоки так рассудил — следить-то следят, но больше за теми, кто находится рядом с Йири, и старательно подобной чести избегал. А сам присматривался ко всему. Да и в бытность свою в доме Хоу успел приятелями обзавестись. Хоть и мало толку от этого, но все же… И пока остальные гадали, какой станет их жизнь и что будет с молодым господином, Аоки даже не вспоминал о нем.

Сердце Островка было обнесено стенами. Поначалу он разведал, кто и когда его покидает. Гонцы не годились, гонцом не прикинешься, гости со свитой в тяжелые дни не наведывались. Оставались те, кто привозит продовольствие, и мусорщики. Стараясь не вызывать подозрений, Аоки свел знакомство со всеми, кого сумел встретить. Не мудрствуя лукаво, набрал золота и самоцветов, наведавшись в покои господина, когда тот отлучился. Спрятал за подкладку рукава. Воровство — подлее убийства, но эти побрякушки принадлежат Йири, как домашней киске шелковая лента. Стоило подумать про кошку, как в голове созрел план, и мальчишка спать не мог, все ворочался, восторженно обдумывая детали. Ему рисовались картины небывалого торжества. О нет, он не вор! Он верный слуга.

Расхохотался при мысли такой. Заворчали за тонкой занавесью, отделявшей его лежанку от соседней.

— Да сплю я уже, сплю! — буркнул мальчишка, перекатился на живот и начал загибать пальцы, обдумывая подробности. Не упустить бы чего.

А наутро, пока и не рассвело толком, помчался к одному из чернорабочих Островка. Высыпал перед ним на землю сокровища, ревниво глядя — не приближайся!

— Видел? Твое будет, если поможешь.

Тот, к кому обратился Аоки, коренастый мужчина лет тридцати, головную повязку снял и утер лицо. От вида такого богатства аж испарина выступила. Взгляда не сводил с обещанной награды, но спросил нерешительно:

— Это же… целый дом купить можно. Да за такое, коли хватятся, не то что без головы оставят — я уж не знаю, что и придумают!

Подросток губы скривил, рассмеялся:

— Трусишь? Да не бойся, не хватятся! Еще и спасибо скажут, что взял! А ты донеси на меня, коли боишься! Останешься с медной монеткой в знак благодарности!

— Ладно уж, — кивнул мужчина. — Я привезу одежду, только волосы спрячь под повязкой — других таких поискать, вмиг заметят. Мусорщик предупрежден, поможешь другим сгрести сор в его телегу. Когда остальные уйдут, заберешься в мусор, никто тебя не увидит.

Сердце колотилось — не от страха, от восторга. Скоро он будет свободен! Но сейчас не только о предстоящем побеге думал мальчишка. Не только о себе помнил. Отдавать долги? Что ж, он готов.

* * *

…Тот — сидит в кружевной невесомой беседке, смотрит, как ласточки носятся над прудом. Сумерки. Фиолетовый хаэн расшит белыми звездами снега. Лицо, как всегда, спокойно. Йири не удивлен, увидев рядом мальчишку.

— Это ты?

— Санэ, — насмешливо произносит Аоки. — Не ожидал, что я осмелюсь явиться без зова, мой господин? Позовешь слуг, чтобы они убрали меня отсюда?

— Нет, — он чуть улыбается, и улыбка эта выводит Аоки из себя.

— Если наш повелитель умрет, сколько ты проживешь, Ласточка? Говорят, у вас, северян, тела умерших скрывают в ямах? Ты себе уже приготовил?

Тот смотрит на воду. И та же улыбка — легкая и тихая.

— А я… я нашел способ отсюда выбраться, — выпаливает мальчишка на выдохе. — Тебе и в голову не приходило, что с Островка можно уйти?

Аоки смеется.

— У меня есть друзья. Не то, что у тебя. Я скоро буду свободен — не помешаешь! А ты… оставайся, растение этого сада!

— Зачем ты пришел?

— Я… — мальчишка опешил, но тут же завел с прежним напором: — Чтобы ты знал, что не все подвластно тебе !

— Согласен. И что же?

— Может быть, хочешь, чтобы и для тебя дверь открылась? — с издевкой спрашивает мальчишка. — Не больно ты волен уйти, господин мой. За тобой ой как смотрят…

— Знаю.

— У меня есть друзья! — с вызовом повторяет мальчишка. — Хочешь, сегодня же покинешь Островок? Или предпочтешь умереть, застыв, как лягушка перед ужом?

В глазах его ясно читается: согласись. Я хотел бы убить тебяно ты спас мою жизнь, хоть и был жесток потом. Я верну тебе долг, и наградой мне будетстрах на твоем лице, и слова, которые ты скажешь мне после.

— Мне не нужна твоя помощь.

И снова — этот намек на улыбку, лицо небесного посланника, стоящего выше смертных.

Аоки немеет.

— Тебе здесь не выжить! Разве что засунут тебя на какой-нибудь каменный остров — и никому ты ни слова не скажешь! Об этом уж позаботятся!

Тот протягивает ладонь и касается золотистых волос. Гневное золото. Зеленый пожар под густыми ресницами. В раскосых глазах — ненависть, такая пламенная, безудержная, что становится прекрасной. Она тоже в своем роде — совершенство.

— Трус! — шепчет Аоки и отбрасывает руку Йири, не в силах выносить этого спокойного взгляда, скользящего по нему, как по изысканному изделию.

— Это лишь слово.

— Ты знаешь, что с тобой будет? Хочешь сам отправиться в Нижний Дом? Это будет легче всего, — говорит он со злобой. Месть не удалась. — Или ты даже умереть от своей руки не способен? У тебя нет друзей. Ты… просто вещь, — бросает он, встряхивая золотой копной. — Будь у тебя воля и гордость…

— Иди, мальчик. Даже если бы ты явился как друг, я не пошел бы с тобой.

— Дурак… — шепчет Аоки. Почему-то ему хочется плакать. Его вновь заставили казаться ничтожеством. Глупым мальчишкой. Неудачником…

— Пусть же они отплатят тебе за все! — в гневе выпаливает он, глядя на синий тяжелый шелк — занавес беседки.

* * *

В последние дни он старался, не покидая покоев, знать все, даже в любимый уголок сада не хотелось спускаться. Но — снова не выдержал. Навестил Иримэ. Не сказать, что легче стало — она смирилась с предстоящей потерей.

Йири ушел.

Деревянной резной галереей — драконы обвивают колонны, выползают из плюща и прячутся в нем. Йири не шел — почти скользил между колонн, быстро и мягко. Но это текучее движение грубо прервали.

— Благословенному недолго освещать наши дни. Теперь ты снизойдешь до простых смертных? Тебе не помешают друзья.

— Как и Белым Лисам.

Несколько секунд — глаза в глаза. Потом Ханари, вскрикнув, отдергивает руку. На ней — кровь.

— Тварь!

Йири поворачивается и исчезает. Весь Дворец-Раковина знает, что иногда он движется, словно призрак. К себе — бросает анару на циновку возле кровати. Опускается на колени, сцепив пальцы. Губы шепчут молитву, но лицо безмятежно, словно лик небожителя. Йири привык, что оно должно быть таким.

* * *

Звездная метель охватила небо. Тысячи светящихся капель срывались в бездну — шальное безумие звезд, повторяющееся из века в век.


— Ты тратишь жизнь на мечты и бесполезную страсть. Я ожидал от тебя большего.

— Не могу, — глухо. — Я помню, что надо семье, помню о чести Дома. Но из меня плохая подмога сейчас.

— Чем дальше, тем хуже.

— Да. — Голос — холодный металл.

А старший неторопливо роняет слова, порою переводя взгляд на небо — то, что творится там, нечасто увидишь.

— Лучше бы он умер тогда.

— Тогда и меня бы не было.

— Глупости всё.

— Не глупости, Шену. Я понимаю — уже не ребенок давно. Это либо моя жизнь, либо моя погибель.

Особо крупная звезда сорвалась, на янтарь цветом похожая.

— А если исполнится желание — окажется он в твоем доме, что сделаешь?

— Не знаю пока.

— Это опасная игрушка, Ханари.

— Не игрушка, брат. Он мое сердце держит.

— Ты — как дикарь, не умеешь держать свои влечения в узде. Надо ждать. Этот мальчик не должен жить, но пока умереть ему рано. Он все же кое-что значит… хоть и немного. Я заберу его с Островка и увезу в Приют облаков, мои владения. Там он будет пока, и ты его не тронешь. Этого — не допущу. Если Благословенный поправится… посмотрим; вероятно, Йири все же придется проститься с этим миром. Если же болезнь унесет Благословенного… делай, что хочешь. Только недолго. Никто не должен узнать — или тем паче перехватить твою Ласточку.

В эту минуту Ханари ненавидел брата. Потом обрадовался. Потом ему стало совсем тяжело. Даже если и отдадут — потом вырвут из рук, или придется своей рукой эту нить перерезать.

* * *

Спал Йири чутко, а в последние ночи просыпался даже от тени шороха. Но этим утром сон наконец одолел. Виделось — он куда-то летит по бесконечным черным коридорам и не может понять, кто ждет его в конце пути. Голоса и шаги за дверью разбудили его — не сразу сообразил, что сырая хмарь за окном — осеннее утро, а сам он лежит в постели, и погасший светильник стоит на полу.

Вскочил, накинул свободное домашнее одеяние цвета топленого молока, подбежал к двери. Натолкнулся на высокого человека в форме дворцовой стражи. Испуганно вскинул глаза.

— Что случилось?

— Ничего, господин. С нынешнего утра у ваших дверей будет стоять охрана. Вам запрещено отлучаться из этих покоев.

— Почему?

— Таково повеление нашего господина.

Взглянул на знаки, вышитые на форме, сообразил, кому подчиняется дворцовая стража. Если бы не спросонья, сообразил бы скорее.

— И что еще вам приказано?

— Ничего. Только не пропускать никого — ни сюда, ни отсюда, за исключением нескольких слуг.

— А их, в свою очередь, тоже отрезали от остального мира, так? Только через людей господина Хисорэ, вашего начальника?

Высокий человек посмотрел на него, коротко поклонился и шагнул назад. Значит, и разговаривать с Йири никто не собирается.


Через пару мгновений в комнате появилась испуганная девочка-служанка.

— Что происходит, господин мой? Кто эти люди?

— Не спрашивай. Я и сам не пойму, хорошо это или плохо. Тебе разрешили приходить ко мне? Кому еще?

Она назвала имя.

— Так… Двое всего. Достаточно, впрочем.

— Помочь вам одеться?

— Для чего? — сорвалось с неожиданной злостью. — Если бычка ждет нож мясника, к чему украшать его ленточками! Я не знаю, ждет меня нож или что иное, где одежда не требуется!

Девочка, бледная, стояла на коленях, опустив голову. Опомнился, подбежал к ней, за руки взял.

— Прости, я не хотел тебя пугать. Прости. А мне… помоги мне, хочу выглядеть хорошо. Пусть делают, что хотят — это их решение, не мое.

* * *

Ханари сто раз уже проклял себя за несдержанность, глупость и высокомерие. Он ведь помочь хотел. Что тут скрывать, рад был, что мальчишка без защиты остался — не сомневался, что сам защитить сможет. Наконец-то ломалась преграда, которая не пускала его к самому дорогому, именно так — помочь, спрятать от всех и от брата — и потом не сможет не оттаять снежная птица. И все станет, как должно. Невозможно же столько ждать, ночами не спать — и впустую? Ведь не может Сущий позволить такого! И знал Ханари — не допустит, чтобы кто-то ему вред причинил. Лучше своей рукой отправить в Небесный дом. А потом уйти следом. Только так, ежели защитить не сможет.

И вот — все напрасно. Теперь его помощь не примут — разве поверит Йири теперь? Ханари сам бы — поверил?

Зол он был. Подумать только, посмел ударить!.. Тварью назвал. А потом — слова брата. И жестокость, и грязь, и надежда.

А потом узнал, что Хисорэ выставил стражу. Теперь — все. Сейчас он — сильнейший.

Так — из рук ускользает, болотный огонь. Только с ума сходить и остается.

* * *

Только в первое утро слуги видели Йири потерявшим самообладание, и то недолго. После — передвигались по коридорам с опаской, а к нему в покои входили и облегченно вздыхали. Он не расспрашивал ни о чем, но взгляд был теплым, утешающим. Девочка-служанка немного играла на ахи, и порой он просил ее поиграть. Конечно, до искусных музыкантов девчонке было далеко, но незамысловатые мелодии устраивали юного господина, и благодарность его была искренней. Но все же предпочитал сейчас одиночество. Думал.

Он понимал — умные не будут спешить. Некуда. Если они захотят, чтобы Йири не жил, — он жить не будет. За него некому вступиться. Да если и будет кому… Найдут способ, не выдав себя — другой, медленный яд или нечто иное. А те, что боятся Благословенного, спешить не станут тем более — вдруг смерть пройдет мимо Юкиро.

А долг обязывал его оставаться здесь. Долг — и покорность судьбе. Она вознесла, пусть и решает теперь. Даже если… не один ведь Ханари. Вряд ли кто вступится — он не больше, чем пыль, если умрет Юкиро. Пыль, которая знает много, и успела нажить врагов — пусть не желая того.

Потом Хисорэ поставил охрану, умно сделал, и защитят — пока, и сбежать наверняка не дадут.

…Никто не знал, как пальцы сжимали флакончики с краской — и краска оставалась на них. И он, аккуратный до безупречности, не замечал ее.

Стража сменилась четыре раза, когда пришел Хисорэ. Короткий высокомерный кивок. Ответное приветствие было вежливым и спокойным — заметив, что Йири не собирается подчеркивать свое положение — ни страхом, ни ложной надменностью, — Хисорэ усмехнулся. Так, краешком губ. Но заметно.

Йири повел рукой, приглашая — долг хозяина. Хотя трудно считать его хозяином даже этой маленькой комнаты. Однако Хисорэ принял предложенный тон. Значит, побудет гостем…

«Да он же почти мальчишка», — подумал внезапно, взглянув на грустную складку рта, затененные печалью глаза.

— Тебе доставляют вести о нем? — спросил сам для себя неожиданно. «Ты» получилось не оскорбительным, а почти дружеским. Сейчас с ним можно не церемониться — однако только варвары позволяют себе примитивную грубость.

— Иногда.

— Пока ему ни лучше, ни хуже. Но Сущий непостижим — любая радость может обернуться бедой, и напротив.

— Я знаю.

Хисорэ опустился на сиденье, обтянутое синим бархатом. Йири остался стоять — так, словно хотел быть у окна. Не то низший, не то равный. Но не слуга.

Он никогда не рассматривал Йири — незачем было. А на совете тот и вовсе сидел за ажурной, обвитой зеленью перегородкой. Зато голос его хорошо изучил — теплый, по-северному певучий, негромкий. Тих, но отчетлив — шелест ветра в тростнике.

Хисорэ не питал к этому юноше недобрых чувств. Даже удивлялся порой, что тот умеет думать — а как-то и отчаянности его удивился. Не то чтобы он считал своим долгом охранять Йири, пока не станет ясно, каким дальше будет путь Золотого Дома. И выгоды не искал. Однако и поводья отпускать не хотел. Вот перед ним — то ли человек, то ли безупречная кукла. Аккуратно сложены руки — поза отточенная, свободная в меру, собранная, готовая измениться в любой момент. Уж язык тела Хисорэ — военный — знал хорошо. Понимал — такое даже у избранных вряд ли с рождения, этому надо учиться, чтобы и волос не качнулся, выбиваясь из намеченного рисунка жестов, всегда уместного, всегда — лучшего.

И в бешенство может привести такая гармония, когда подсознательно ждешь — вот он ошибется, а ошибки все нет.

Хисорэ глянул ему в глаза. То, что под ресницами прячется, и есть истина. Остальное — мираж.

— Делать что думаешь?

— Ждать.

— И не боишься… дождаться?

— Какой в страхе смысл?

Голос и вправду ровный.

— Ты знаешь — тебе не позволят жить, если умрет он.

— Знаю.

— И не сделаешь ни шага к спасению?

— Это говорите мне вы? Один из тех, для кого я — лишь помеха? И даже меньше того?

— Этого я не говорил. Иначе не пришел бы сюда. Я не из тех, кого забавляет чужая боль.

— Вы только делаете то, что нужно…

— Ты не ответил на мой вопрос.

Тот снова не отозвался. Опустил лицо. Потом тихо, непонятно засмеялся. Хисорэ понял, как ему плохо. Сказал с редкой в его голосе жалостью:

— Стража — моя. У меня пока еще много власти. Я заберу тебя на Голубиную гору — это мое владение на берегу Аянэ. Вряд ли они потребуют выдать тебя — у меня.

— Почему? — голос сорвался в шепот.

— Ни почему, — резко отозвался Хисорэ. — Лично мне ты не нужен. Но останешься жить. А если придется умереть — это будет легко. Здесь я тебе этого не обещаю.

— Благодарю вас, — он поднял голову, и снова тень улыбки коснулась губ. Улыбки смертельно больного человека, жалеющего врача. — Это лишнее.

— Вот как. Может, ты надеешься… Что ж, наверное, и у тебя найдутся заступники. А не обидно отдавать другим солнцем благословленное золото?

Он склонил голову к плечу.

— Этого не будет — по моей воле. Сделаю все, что смогу, чтобы этого не было. Вы неправильно поняли меня, — ни капли укоризны или вины не слышалось в голосе.

— Моя судьба нашла меня в предгорье Эйсен. Я не смог ей противостоять. Если бы я имел право выбора, меня не было бы на Островке. Никогда. А сейчас поздно что-то менять. Есть много иных обязательств. Если мне суждено умереть, я приму это. Но только это.

Сейчас он уже не казался измученным юношей. Статуэтка, вырезанная изо льда. У такого могли быть враги — они у него и были. Теперь Хисорэ не мог испытывать к нему жалости.

Он медленно поднялся — и наклонил голову, почти как перед равным.

— Удачи вам, айги.

* * *

Запрещено выходить. Но вреда ему пока не собираются причинять, так? Он всегда подчинялся, но — более сильному. А кто сильнее человека, лежащего при смерти всего в какой-нибудь сотне шагов? Даже при одном упоминании его имени все остальные теряют свое значение.

Камэты колыхнулись лениво: одна поднялась к подбородку, другая почти коснулась груди. Не угроза даже, намек на предосторожность. С прозрачной улыбкой Йири отвел острия одной рукой. Только в глаза смотрел — казалось, сразу обоим. Стражи в коричневом и золотом, словно выточенные из твердого корня, теряли величественность, глядя на юношу, в котором величия не было тоже — одна легкость. Легкость серебряной паутины в темном сыром лесу.

— Следуйте за мной, — негромко приказал он, и те не посмели ослушаться — и нарушили повеление госпо