Book: Русалочка



Крылов Борис

Русалочка

Борис Владимирович Крылов

РУСАЛОЧКА

"Вернусь к тебе, как корабли из песни".

В. Высоцкий

Посвящается всем: кто ушел, кто остался, кто еще придет. Прежде всего: Владимиру, Джону, Элвису. А вслед за ними; Александру, Андрею, Андриано, Антону, Борису, Булату, Виктору, Дженис, Джимми, Джорджу, Дэвиду, Константину, Леониду, Мику, Нодди, Полу, Ринго, Ряку, Ричи, Северину, Стиву, Сузи, Фрэнку, Хосе, Чаку, Эдвину, Элису, Элтову, Юрию, Яну... и многим-многим другим. Включая группы: "Аквариум", "Арсенал", "Битлз", "Бригада С", "ДДТ", "Дип Пепл", "Дженезис", "Зоопарк", "Йес", "Квин", "Кино", "Лед Зеппелин", "Пинк Флонд", "Роллинг Стоунз", "Санкт-Петербург", "Юрай Хин" и... С благодарностью в адрес тех, фрагментами чьих стихов я позволил себе воспользоваться.

Б. К.

"Все истины, которые я хочу

вам изложить - гнусная ложь".

К. Воннегут

В первую пятницу мая, как повелось, мы выехали на профилактическое проветривание - рыбалку, удобно разместившись в двух машинах. Четверо развалились в Толькином (толькипапашином) эмобе "Экстра 007-И", двое - в моем "запорожце": бензогрызовой развалюхе, в насмешку подаренной мне бывшим тестем. К тихой радости старого солдафона - он спихнул мне машину за месяц до развода - "запп" ежеутренне нервирует меня, отказываясь натощак опохмеляться бензином. Два часа машины мчались в сгущающихся сумерках шоссе, высвечивая мокрые асфальтитовые плиты. Вернее, мчался эмоб, мой же "запп-херрбенц" тащился сзади, как беременная улитка. На сто первом километре мы свернули на проселочную дорогу, еще минут двадцать - машины выкатились на заросший кустарником и деревьями, берег. Ребята стремительно выгребли из багажников барахло - установили палатки, подготовили снасти. Я, тем временем, наковырял из земли сучков, натаскал влажных веток, свалил в кучу, облил бензином, поджег. Через час шесть довольных физиономий растянулись улыбками, осоловело потягивая чай, приправленный безалкогольным ликером "Старый Арбат" и бесплатными дарами Космофлота. Всеобще-хорошему настроению способствует Виталик: он служит в Челночном Филиале Космопорта, то есть - ежедневно выносит литр спирта. Иногда и больше. Мы мерзко трепались, рассекая ночь ненужными словами, грубо ржали, вспоминая странное безоблачное детство... Костер засыпал, друзья смеялись все натужнее; напоследок мы хором прогнусавили старинную тягловую песню баржевиков... После чего все залегли спать, а я остался покейфовать одиночеством возле искрометных головешек... Тишина-а... Мерный плеск воды, писк пиявок и кряханье лягушек, гоняющихся за уцелевшей еще рыбой... Брызги смешиваются с лунным светом... Небо навалилось сверху всей своей космической мощью...

Легкая дымка опутывала мозг... я чувствовал нежные прикосновения сна: еще секунда и из темноты выйдет на свет костра волшебник в чудном колпаке и расшитом бархатном халате, волочащемся по мокрой траве... "Ну же, скорее..." - позвал я...

Неожиданый ветер заметался в кустах, с ним ко мне прилетел нежный, серебристый, как лунные брызги, голос: "До-обрый мо-олодец... а-а... у-у...! До-обрый мо-олодец..."

Я лежал на траве, за чертой, охваченной костром и не верил, что голос реально проникает внутрь меня извне, ведь он возник на гребне полудремы..."Добрый мо-ло-де-ец..." - послышалось вновь: ярче и настойчивей. Я вскочил, завертел головой, настырно таращясь, пытаясь разобрать, от какого куста долетел нежный голос, все еще надеясь, что меня умело разыгрывают друзья. Но когда, лихорадочно проснувшись, я в четвертый раз услышал "Добрый молодец!.." - сомнения рассеялись. Голос обрел реальный вес, но кто его хозяин: неоперившийся юнец или?.. и скорее всего - меня призывно тормошила и звала к себе девушка: нежная и прекрасная... по крайней мере, в это хотелось верить.

"Я здесь!" - позвала она, и я уверенно направился к дубу, как в сказке, взросшему у самой воды. Костер сопротивлялся, но затухал: красные уголья еще светились, только от них ноль. Три шага - меня окатила первозданная тьма, я споткнулся и упал, болезненно прижавшись к земле, особенно локтем и коленом.

"Осторожно, добрый молодец!" - голос девушки слегка задрожал, рассыпал на траву серебристые колокольчики чистых нот. Он и помог мне подняться...

- Кто здесь? - спросил я, подойдя к дубу - звездное небо лунно оттенило женский силуэт. Я прищурился, вникая в мир ночных удивлений, - в неорганизованном переплетении ветвей и листьев, на толстом суку сидела девушка. Длинные волосы струились вниз по плечам, скрывая... Она взмахнула руками, освобождаясь из плена волос, перекинула их за спину, и мне... уох!.. открылась ее первозданная нагота. Незнакомка рассмеялась - оценила мое замешательство и смущение? - я же не знал, что сказать, что сделать: так и стоял, напряженно сглатывая, очумев от страха и восторга.

В суете обыденной жизни красота женщины определяется качеством, а чаще и количеством одетых нарядов. Девушка же на ветви... ее тело светилось... да-да, оно не отражало лунный свет и свет звезд - оно его впитывало! А впитав - источало, как аромат, собственный свет, выплескивало его из прекрасного юного тела, из мягкой сочной кожи. Девушка протянула мне изящные руки и прошептала: - Сними меня, добрый молодец...

Я подошел вплотную к дереву, подал ен руки, помогая спрыгнуть. Но она не спрыгнула, а легко соскользнув с влажной коры, обвила меня за шею... прижалась... Я окончательно растерял ся волнение, радость, испуг и желание не смешивп.шсь но мне, а колыхались отдельными, почти кипящими каплями - но все же обнял ее за талию. "Какая холодная, видимо давно тут сидит", - промелькнуло в голове и ошпарило жаром потрясения...

- Ты звал меня, добрый молодец, - нежный голос вонзался в сердце, - и вот я здесь, нарушив правила Лукоморья, вышла на берег, на твой зов! - и она очаровательно улыбнулась...

"Зов? - потянулся проснувшийся внутренний голос, - скорее всего, парень, ты всхрапнул!" "Замолчи - задавлю!"- огрызнулся я; а девушка, тяжелая и холодная, продолжала ясно улыбаться. Я нахмурился: почему она продолжает висеть на моей шее и не пытается встать на ноги? Или... она инвалид? А изверги - мачеха или отчим - которым надоело няньчиться с беспомощным существом, вывезли ее подальше за город, раздели и бросили на берегу озера, прикинув, что она, взвесив все за и против, утопится?

- Не грусти, добрый молодец, - улыбнулась незнакомка, разглаживая пальчиком мои морщины раздумий, - я явилась навстречу твоим мечтам! Ты боишься меня? - девушка затрепетала, - не бойся! Все, что рассказывают о нас - выдумки!

"Не иначе как о девушках с Московского вокзала пневмопоездов". - захихикал кто-то. Я не ответил ему, как обычно, а переместил одну ладонь с талии девушки чуть ниже и... не обнаружил того мягкого, что соприкасается двумя половинками, создавая великую картину жизни... вообщем, того... что ожидал ощупать. В глубине души я все еще надеялся, что обнимаю... девушку, пусть и с озерной придурью. Увы..: в дурдом следовало сажать именно меня - пальцы наткнулись на чешую, но не рыбную - наощупь - а напоминающую стебли морской травы и водорослей. Я разжал руки, и Она (а как еще прикажете называть? девушкой?) вцепилась мне в холку так, что захрустели позвонки.

- Осторожно, котик, - сказала Она, прижимаясь холодной мягкой щекой к моей небритой категорически не бреюсь перед рыбалкой. Левой рукой я подхватил Ее под хвост, пранои обнял за плечи и на ватных подгибающихся ногах поплелся к костровым останкам.

- Это... - прохрипел я, глядя на малиновые уголья, - значит... как вы насчет костра? Вам можно?

- С тобой, котик, я способна на любые безумства, - воскликнула Она и чмокнула меня в щеку. Легкое прикосновение Ее холодных губ вызвало дрожь в моем теле - тепло искренности чувств, волнами набежало на живот и спину, напугало...

"Только этого мне и не хватало", - подумал я. Вэ-гэ, вместо того, чтобы поддержать меня в трудную минуту, ехидно заулыбался. "Что делать? Что делать? "Что делать и читать!"

Минуту назад, ощупывая непредвиденный хвост, я надеялся, что единственным Ее желанием окажется просьба донести до озера и, что называется, спустить на воду... "Любые безумства? - переспросил внутренний голос, точно выбрав момент, двигай к прогоревшим головешкам, парень, буаа!"...

И парень двинул дальше, тяжело дыша...

Ветер растрепал Ее волосы, набросил их нити на мое лицо. Я вздергивал головой, освобождая глаза, которые неотрывно следили за Ее идеально выточенным профилем - натуральная кожа, полное отсутствие косметики. "Да-да, парень, она действительно прекрасна", - добивал меня внутренний голос, пока я обходил сонный костер, держа на руках таинственную рыбку, которая тянула на добрых пятьдесят килограммов.

- Спасибо, котик, - сказала она, когда я, скрипя поясницей, осторожно возложил Ее на траву, выбрав место по-росистей... Из палаток напирал сложный храп; как ужаленный, я оббежал, обнюхал брезентовые проемы: слава богу, все спят!

- Где ты, котик? - донеслось от костра.

- Иду, рыбка, - ответил я, шаря в своей палатке: ага, вот и штормовка. Вернувшись к костру с одеждиной, я наткнулся на пронзительно-сердитый взгляд русалки, опешил.

- Не называй меня так! Никогда! Я не имею ничего общего с этими безмозглыми тварями! О-о, милый, не сердись!..

- Прр-ос-ти, - икая ответил я, - недостаток воспитания... Самокритика подействовала: русалка улыбнулась, зовуще приподняла руки. Я сел рядом с ней, для начала протянул штормовку:

- Одень! - настойчиво произнес я.

- Зачем, милый? Мне не холодно.

- Так надо, - ответил я, вложив в два коротких слова максимум непогрешимости здравого смысла, коего никогда во мне не было. И продолжил: - Раз уж ты покинула естественную среду своего обитания, то должна соблюдать правила внутреннего распорядка мужеловецкого рыбно-консервного лагеря, в котором я тайным голосованием выдвинут на пост ночного дежурного... - заплутав в лабиринте демагогии. Вэ-гэ испуганно забился в угол, а глаза русалки расширились, наполнились светом непредвзятого убеждения в монументальной значимости моих слов.

- Ты так хочешь, котик? - испуганно спросила Она. Я кивнул. - Тогда, я так и сделаю. Пусть в нашей семье, с первых минут ее образования, распоряжаться будешь ты. Я согласна... - и русалка принялась натягивать на себя брезентовую куртку. Я закашлялся: меня потрясла непредсказуемость ее наивных теплых слов о ячейке общества, я помог ей, расправил березентовые морщины, закатал рукава...

- Спасибо, милый, - нежно протянула девушка-русалка, мне нравится, что ты немного колючий... Как морской еж: колючий и мужественный. - И погладила меня по щеке. Я довольно ухмыльнулся (один-ноль в ее пользу) бритье - слабое место в моей биографии.

- Ты не доволен моими словами? - растерянно спросила она.

- Нет-нет, что ты, - нежно ответил я, гладя ее волосы.

- Оо-оо!.. - протянула русалка и закатила глаза, ми-лый...

К горлу подступил ком вопросов, который не желал растворяться: что мне делать? Что мне с Ней делать?

Светало. Того и гляди поднимутся ребята на утреннюю зорьку: самое время ловить ры... э-э, лягушек. Что я им скажу? Как объясню? "Здрасьте-пжалста, это жена моя, Рыбка Золотая. Пршу - любить и жалвать..." Кстати, как ее зовут? Безымянное Сокровище?

- Омар Хайям! - громогласно объявил я и протянул Руку, можно Костя... - русалка кивнула, положила на мою ладонь свой аккуратный кулачок и застенчиво представилась:

- Принцесса Кальмарра, дочь Нога Осьмия IX, Царя Морского.

- Звучит, - оценил я, догадываясь, почему назвался Омаром.

- Котик, милый, - заискивающе протянула она, - я должна сознаться, что нарушила Священный Запрет Отца, выйдя на Сушу. Обратной дороги нет! С прошлым покончено навсегда! Увези меня скорее! И дальшее-е... оо-оо.., - протяжный грудной стон соответствовал повторному прикосновению моей ладони к ее ослепительным волосам. "Чего задумался, детина? - гаркнул вэ-гэ, - сматываться надо!" Да, конечно, сначала - действовать. А серьезный мыслительный процесс оставить до лучших времен.

- Мара, - обратился я, - ты не против этого имени? - она блаженно кивнула. - А не прокатиться ли нам на машине?

- Что такое машина, котик? - удивилась русалка.

- Ну, для ясности, железный конь, - я указал на свой "запп".

- А-а, знаю, - кивнула Мара, - это тачки, на которых баб возят... - я закашлялся, - О! Конечно хочу! - продолжила Русалка, закатив глаза, потрясающе закатив, превзойдя в натурализме кинозвезд. "В естественности, дурень! - подсказал внутренний голос. - Ведь тебе осточертели похотливые эрзац-улыбки!"

Странно, но "запп" завелся с первого захода: я подогнал его к куче углей. Предварительно распахнув дверцу, я поднял русалку на руки, осторожно перенес на переднее сидение: Мара рассматривала ископаемое чудо техники округлившимися глазами. Я пристегнул ее, как и положено крест-накрест, ремнями безопасности, поправил сбившуюся под хвостом штормовку. Сидячее положение не вызвало у Мары возражений: она ловко, как морская кошка, подвернула хвост, полностью спрятав его под безразмерной штормовкой. И не оставила улик - обычная сухопутная девушка, взобравшаяся на сидение с ногами...

Я захлопнул дверцу, русалка вскрикнула.

- Успокойся, - и погладил ее ладонь, - я здесь, рядом. Самое страшное - позади... - Мара растерянно улыбнулась, нервничая, но все же улыбнулась, поддерживая этим и себя, и меня. "Не гони волну надежды! - всунулся вэ-гэ, - не опережай события! Куда ты ее везешь: в Террариум?"

Я не сдержался и как следует заехал ему между глаз.

Машина трудно взобралась на асфальтитовые блоки дороги. Мара ослабила хватку, почувствовав ровный ход "заппа", обняла меня, вздохнула и уверенно положила мне на плечо голову...

- Милый-милый-котик, - прошептала она.

Словами не передать, какие чувства встрепенулись в тот момент в моей душе... Я все быстрее гнал машину в город Домой! Домой! Домой! Первоначальное желание выпустить ее обратно в воду и умыть руки улетучилось - я ощутил неведомый мне доселе груз ответственности перед нашедшим меня существом. Как мы встретились, зачем, для чего? Единственно, о чем ее надо аккуратно попросить: пусть не называет меня "милый-котик". В ее устах слова эти звучат чрезвычайно пошло. Интересно, где она их подобрала? Слышала разговоры в кустах? Их много на берегу озера... уютных кустиков, к которым подгоняют тачки...

Ладно, парень, разве в словах счастье? Оглянись! Я осторожно скосил глаза: справа от меня, плотно прижавшись к моему плечу, взирала на свежий утренний мир моя русалочка.

Прошел месяц...Я проснулся засветло. Мара лежала рядом со мной, спеленутая мокрой простыней и утепленным целлофаном, чтобы вода быстро не испарялась... Мара неровно похрапывала, почти как "запп": городской климат, окончательно свихнувшийся за последнее десятилетие, отрицательно сказался на ее здоровье. Мара все время находилась под знаком простуды: чихала, кашляла, сопливилась. А за последнюю декаду пристрастилась к храпу. Я смастерил для нее откидную "дневную" лежаночку возле стены с парогреющими трубами: русалка согревалась, но простыни высыхали быстрее чем за час. Я взял на работе отпуск, отключил видеофон и не отвечал на задверные простукивания, я рассказывал ей самые веселые истории студенческих лет, я... да что говорить, любил ее - как мог. Она догадывалась, что моя внутренняя злость вызвана не только плохой погодой... Прекрасные глаза Мары поблекли, наполняясь слезами по любому поводу, как и без повода. Я нежно уговаривал ее успокоиться, но обнимать и целовать, как раньше, уже не мог.

Мара засопела во сне... Я осторожно выскользнул из-под одеяла, пропихнул шерстяные носки в валенки - тапочки отсырели и развалились. Отсырела вся квартира: паркет надул щербатые щеки, моющиеся обои расслаивались мочалкой и отваливались вместе с пластами штукатурки, с потолка неуважительно капало за шиворот. Влажности сопутствовала промозглость: я укладывался спать в свитере, шерстяных носках и шапочке, женских рейтузах. Но согреться за короткую зимнюю ночь не мог.

Я накинул на плечи махровый халат; за окном колыхались одинокие снежинки. Термометр показывал минус два. Я отковырнул форточку - пар повалил на улицу густыми тинными выхлопами - приткнулся носом к стеклу, вглядываясь в беготню теней мудренеющего утра... Тучи, получив подкрепление, с новой силой напали на город: легкие пушинки слипались и густые хлопья.

Русалочка пошевелилась. Я тут же закрыл форточку. Чтой-то ей видится во сне? Может, озеро, покрытое льдом? А она плывет под ним и никак не пробиться ей наружу...

Я проплюхал на кухню, вдавил клавишу трехпрограммного радиоустройства - только оно и работало при такой влажности. Да еще - электроплита. Динамик трехпрограммника заскрипел, сквозь него пробился воинственный голос певчего кастрата, сожалевшего о несчастпой судьбе французских проституток: им приходится работать денно и нощно, чтобы раз в сутки получить порцию жареных улиток и пирожок с морской капустой. Мы, разливался студийный соловей, готовы прийти им на помощь, но нас не пускают во Францию даже по малой нужде. Он так и пропел: "по малой нужде", не поясняя. Идиотская песня, пусть и юмористическая, о чем слушателей заверил ведущий, всунувшийся вслед за усеченной записью: "...идиотско-юмористическая песня лидера новой волны неоформалов". И еще добавил, что автор прав в главном: наши девушки живут много лучше, чем француженки. Кроме того, наши девушки - самые честные на свете.



Мне оставалось лишь хохотнуть. И я хохотнул. Русалка заскрипела кроватью - повернулась, взметнула хвостом - раскрылась. Я вернулся в комнату, поправил одеяла.

- Ко-отик, доброе утро, - потянулась Мара. Я улыбнулся именно ее движения напоминали кошачью разминку. - Что слушаешь?

- Музыкальную программу, посвященную несчастным французским проституткам, - без раздумий ответил я.

- Милый, а кто такие несчастные французские проститутки?

- Девушки, вынужденные торговать телом, в обмен на тарелку жареных улиток и пирожок с морской капустой.

- Хочу пирожок с морской капустой... Я так давно ею не лакомилась! - глаза русалки вспыхнули.

- Морская капуста нам с тобой не но карману. Ею кормятся лишь несчастные француженки, да наши девочки...

- А-а, - перебила Мара, возбужденно подрагивая хвостом, а у нас? Они тоже есть, эти, так называемые проститутки? И что значит "торговать телом"? Как мясом или рыбой - на вес, да?

- Ну-у, - я задумался: как же ей объяснить? - понимаешь, есть разные девушки, даже у нас, как оказалось. Их долго не было, а однажды утром проснулись, открыли глаза - ба! Да их как после грибного дождя! А что касается расценок...

В этот момент Мара "переплыла" на бок, скинув одеяло с отдохнувшего разгоряченного тела, улыбнулась таинственно-завлекающе, выстреливая в самое сердце: а оно стонало от боли и желания, от жалости и нежности к существу со дна морского. И к другому существу - хозяину этой квартиры. Я отвернулся: налитая девичья грудь притягивала... но ниже, о боже, вся эта чешуя... отодрать бы ее!

- Что случилось, котик?

- Ничего, извини, ничего, - прошептал я.

- За что? Милый, сядь ко мне... - она протянула руку. Я тяжело вздохнул, досчитал до двадцати, но на краешек кровати присел, укрыл младое тело одеялом. Бесполезно: возбуждали и глаза Мары, и нежные волосы, и изгиб шеи...

- Объясни, как они зарабатывают деньги на капусту? - кисло спросила Мара, почувствовав мое внутреннее напряжение, сопротивление ее протянутым рукам, она не понимала... Она многого не понимала: да и как ей объяснишь все наше безумное, бесполезное копошение. Когда человеческие чувства оказываются спрятаны на глухие задворки. Как ей объяснить, что она...

- Прости, девочка, я не смогу объяснить.

- Почему? - обиделась Мара, кажется, всерьез.

- Потому что ты, как бы это яснее... не совсем женщина.

- Женщина должна нравиться мужчине, так? - спросила она. Я кивнул. - Разве я тебе не нравлюсь?

- Нравишься! Я без ума от тебя!

- Так в чем же дело? - недоумевала русалка. Она постоянно, пока стереовизор еще работал, смотрела многочисленные программы, впитывая в себя идеи и нравы окружающего мира, но самого главного о чем у нас не принято говорить, естественно, не поняла. "Женщина должна нравиться мужчине!" А дальше?

- Не только нравиться! Женщину должны хотеть!..

- И ты... меня... не хочешь?!

- Хочу! очень хочу! - разозлился я. - Хочу - не то слово! Тут проблема посерьезнее, хотя, если пораскинуть мозгами... есть вариант, но он... - я замялся, шокировав самого себя.

- Не понимаю, - Мара готова была расплакаться, - ... вы люди, странные существа, у вас на уме сплошные проблемы, без них вы не можете жить...

- Успокойся, Мара, - я внушал и ей, и себе, - наши трудности, нам их и решать...

"А ты их создавал, эти трудности? - поинтересовался вэгэ. - Нет? Тогда не примазывайся! Отойди в сторону, не стой и них". "Некуда мне отходить..." - признался я. А вслух:

- Вот, к примеру, девочка моя, - промямлил, подбирая слова.

- Девочка? - переспросила Мара. - Сегодня ты впервые назвал меня девочкой и повторил это слово дважды. Ты разве забыл? Я жена твоя! И спим мы рядышком!

- Нет, не забыл. Но разве жена не может одновременно оставаться девочкой? Вопросы потом! Лучше скажи мне: когда двое "ваших" любят друг друга и хотят иметь детей, как они поступают, икру мечут?

- "Мечут икру"?! Да ты что! - возмутилась Мара. - Если они любят друг друга, зачем им ругаться?

Ага! Отрицательный результат - тоже на пользу.

- Ну и как они поступают?

- Я не очень-то знаю, - русалка повела плечами, - они прячутся в тинных зарослях, и...

- Вот-вот! Расскажи-ка: что скрывается за "и..."?

- Нет, не знаю, - Мара напряженно терла ладонью лоб.

- Обычная история! - воскликнул я, - хлопнул кулаком по колену. - И даже твоя "мать" не удосужилась рассказать тебе?

- Я никогда ее не видела, - печально ответила русалка.

- Прости, - замялся я, обнял Мару за плечи.

- Я не сержусь, - она осторожно откликнулась на руку, просто ты никогда не спрашивал. Мама жила на Суше: отец увидел ее, влюбился и утащил в озеро. Через неделю они ноже нились.

- Вот видишь! - выкрикнул я, но осекся, приглушив радостный пыл, - значит, с твоей матерью было все нормально?

- Да. Но вскоре после моего рождения она умерла от тоски.

- Хм-м, - выдохнул я, - печальная история. Ну, а папаша?

- Нет. Он ничего не говорил, но обещал, что за мной явится принц и все расскажет. Сам же повторял одно и тоже: "Иметь дочку-русалку престижно". И потирал плавники - один о другой.

- Та-ак, - я задумался, - Ты говорила, что нарушила правила Лукоморья?

- Конечно, нарушила! Я считалась невестой Бесполого Принца Многонога.

- Бесполого? - вытаращился я.

- Да, - спокойно ответила Мара, - у него нет полости внутри тела. Как у тебя или у меня.

- Уж он бы тебе объяснил! - першило в горле, - давай танцевать от печки.

- Танцевать? От стенки, где лежаночка?

- Не перебивай, - отмахнулся я, - ответы на вопросы трудящихся - в письменной форме.

Мара не приняла моей шутки, надулась, сжав губы, стала еще прекрасней и желанней. Хотелось вцепиться в нее, высосать всю, до последней капли, опьянеть, разбушеваться, исправить в себе ее врожденную беду, а затем наполнить новой жизнью. Уу-у! Хотелось выть... Я прислушался: кто-то действительно подвывал. "Молчи, грусть, молчи, я тоже мужик!.." - стонал вэ-гэ.

- Примем, как аксиому, - я - тот самый принц, который был тебе обещан.

- Котик... - промурлыкала Мара, и еще раз: - Милыйкотик! Ты - свет очей моих, муж мой - единственный хозяин! Не мучай себя и меня из-за Бесполого Принца! Вот она - я - твоя навеки: делай со мной, что хочешь!

- Да я хочу! Я очень хочу! Но как? Скажи на милость: как?!

- Как хочешь, так и делай, - предложила она, с тихим любопытством следя за мной: так что я стану делать?

- Успокойся, Мара, - сказал я, а сам досчитал до тридцати и обратно. - Твой папаша, у него... такой же хвост?

- Да, - игриво улыбнулась русалка, - наши хвосты неотличимы, как два пузырька воздуха!

- Тогда объясни: как он смог, при хвосте, поиметь женщину?

- Что? Я не разобрала, ты сказал "поймать"?

- Извини, это слово... не слишком красивое. Я хотел лишь выяснить, каким образом на свет появилась ты?

- Я? Меня родила мама, ты знаешь...

- Но рождению твоему предшествовал акт близости родителей?

- Акт? Что это - сцена из видеоспектакля? - и русалка наиграно, как драматическая актриса, глубоко вздохнула и повела плечами: одеяло съехало с плеч, обнажив грудь... Я осторожно поцеловал Мару, сначала в губы, потом в шею... осторожно касаясь языком розового соска, в упругую грудь...

- Оо-оо... - восторженно выдохнула русалка, - как сладко! Что-то оживает внутри, бьется, как второе сердце, греет... Еще, еще, еще милый, котик!

- Не-ет, - я выскальзнул из объятий Мары, как из заколдованного лабиринта, - хватит она... мазахировать... Помнишь, ты как-то говорила, что умеешь колдовать?

- Немного... в воде... - прошептала Мара, осторожно придвигаясь, призывно выгибаясь, ожидая меня...

- Стоп! - обрубил я, вскочил с постели, открыл форточку: требуется охлаждение. Вот. прочти для начала, - я выхватывал с полок мощные разбухшие книги, листал, раскрывая на нужных страницах. В старинных изданиях написано короче и понятнее... "Биология" Вилли и Детье, "Анатомия" Свиридова, - перечислял я, - страницы: от сих до сих. "Женскую сексопатологию" Свядоща - от корки до корки, на сладкое - пятитомник Кона... - я раскладывал книги на кровати, в общую кучу попали Куприн, Бальзак, Бокаччо, Мопассан. Вспомнил, открыл тумбочку, вытащил из нее пачку самиздата: "Баня", "Японская комната" - тут и классика, и современная похабень. Читать в обязательном порядке! Прямо сейчас.

- Да, прямо немедленно! И подумай - что можно сделать.

- Ты хочешь, чтобы я стала проституткой и смогла заработать на морскую капусту? - Чистые девственные глаза русалки наполнились слезами.

- Замолчи! - выкрикнул я, едва сдержавшись, чтобы не шлепнуть Мару по предхвостию, - какие к черту пирожки! Если хочешь знать, наши девочки заколачивают такую капусту, что морскую покупают железнодорожными пневмосоставами.

Русалка ничего не ответила, но плакать перестала. Несколько минут она переваривала информацию, потом тихо спросила:

- Неужели они так много зарабатывают?

- Еще бы! - кивнул я. "Молчание - золото, - вспомнился вэ-гэ, - если человек болтун, это надолго". "Не понял? - переспросил я. - Поясни!" "Поживешь - увидишь..." - хохотнул оппонент. Я решил не задавать ему наводящих вопросов - выйду на улицу, там и разберемся. На душе почему-то мерзило.

- Ты куда, котик? - позвала притихшая Мара.

- В магазин за рыбой. Может, свежей перепадет. От чудес даже я не застрахован. А что?

- Спасибо, милый, ты такой заботливый... спасибо.

Я щелкнул замком входной двери.

- Костик, милый... - вздохнула русалка, впервые назвав меня но имени. - Купи мне рыбы, живой, как можно больше.

- Хорошо, дорогая, - ответил я, возвращаясь в комнату. Уходить не хотелось, но еще сильнее не хотелось оставаться. Долотом отковырнув крышку серванта, я достал семейную реликвию - серебряный портсигар, осторожно засунул его во внутренний карман куртки. - Заодно захвачу квитанции - пора платить за квартиру, - соврал я. Мара кивнула: она не знала, что есть такое слово - ложь и словосочетание - угрызения совести. - Сколько купить рыбы? И какой? - спросил я из-за крышки серванта.

- Если сможешь достать - бочку. Но только живой.

Я так и крякнул, представив себе бочку рыбы - пятьдесят килограммов! "Стоять, Зорька!" - подбодрил вэ-гэ. Та-ак, придется и обручальное кольцо сдать. "Паспорт возьми, дурень", - подсказал вэ-гэ. Где же он? Ага, вспомнил! В электроплите под утюгом: я его периодически прогреваю - документ все-таки.

Паспорт, портсигар и кольцо, обретя во внутреннем кармане куртки, как и во всей моей жизни, логическое место - поволокли в скупку...

Бензогрыз не заводился. Добравшись своим ходом и отстояв многострадальную очередь, я получил за серебро и золото больше, чем рассчитывал - полтора куска. Запечатанную пачку, вместе с паспортом, я вернул во внутренний карман, где обосновался и вэ-гэ. Деньги - россыпью - оставил в наружном. "Давай их сюда, кретин!" - предложил вэ-гэ, одновременно поставив диагноз, и оказался прав. Я последовательно объехал на моторе с десяток рыбных магазинов - пусто. Пустым оказался и карман, из которого улетели полтыщи. Интересно: куда? На юг или на север?

В коопторге я быстро сговорился с бородатым "дядькой", который за четыре сотни обещал к вечеру подвести живой рыбы. Я оставил ему домашний адрес, а сам пошел пешком через весь город. Розовые снежинки рассекали сизый туман улиц, танцевали в мерцании электрических фонарей. И хотя наступало время белых ночей, громоздкие тучи заслоняли небо, запечатав его плотным сургучом... Я накручивал шаги, утрамбовывая хлопья, окунаясь в предчувствие - большое и хорошее - явно несбыточное.

Вот и родной дом. Одновременно со мной, у раздолбанных дверей, забитых фанерой, притормозил грузовой эмоб. Из него, в голубой униформе, снеговиком выкатился "дядька", подмигнул мне, шепнув, что удалось достать все пятьдесят килограммов рыбы, правда, не односортной, но крайне свежей, так что за качество и оперативность - хорошо бы отстегнуть еще один стольник. Что я и сделал, не пытаясь торговаться.

Подручные "дядьки", радостно-бородатые снеговики; лоико. как пустоту, вытащили из кузова столитровый аквариум и рысцой поскакали вместе с ним по лестнице, не оглянувшись на лифт.

- Эй, жлобы, только не звонить! - крикнул я вдогонку, на сдачу. Они понимающе заржали, эхоируя в пролетах, до меня донеслись обрывки разумной речи: "...йа воль... йес... си".

Мы с "дядькой" поднялись на лифте. Я открыл дверь: жлобы внесли аквариум в прихожую, засуетились: "Сир, веэ? Кыода?"

- Прямо в ванну! И воду пустите!

- Ой! Какая тут дамочка лежит! - воскликнул "дядька", заглянув в комнату. Подручные-снеговики прискакали на зов хозяина, вытянули шеи, вперившись в Мару, подхрюкивая и суча ногами.

- Это моя жена - Марианна, - застолбил я из прихожей, прислушиваясь к плеску рыбы, к завыванию крана.

- Здравствуйте, господа, - поздоровалась русалка.

Господа приветственно-понимающе закивали, попятились.

- Прощения просим, - смутился "дядька", - мы, знаете, на одну минутку. Рыбки вам свежей привезли...

- Спасибо, господа, - поблагодарила Мара.

Три снеговика, не вынося повторно-буржуазного обращения, раскланиваясь и нашептывая "спа-си-бо-за-по-куп-ку...", как раки, за-дом-на-пе-ред, выползли из квартиры. Я рассмеялся.

- Котик, - позвала Мара, голос ее дрожал.

- Не волнуйся, - ответил я, входя в комнату: русалка лежала на боку. закутавшись в покрывало. Книги и печатные листы стопками сложились рядом с постелью. Какой-то том Мара сжимала в руке, видимо, читала его при свете свечей, торчавших на тумбочке. Я включил люстру, но свет не появился.

- Ну, как там рыба? - спросила Мара, опустив на пол Куприна.

- Сейчас посмотрю, - ответил я, ошеломленный ее печалью, пошел в ванную. Кран натужно скрипел, я раскрыл ему рот как можно шире, даруя живой рыбе максимум возможного. Что могут значить двадцать или тридцать литров воды - пару лишних глотков свободы?? Разве имеют они столь уж принципиальное значение? Ведь свобода не спирт, ее не разбавишь: она либо есть, либо нет ее вовсе. "Философ хренов", - съязвил внутренний голос. Я промолчал, наблюдая: рыбки повеселели, закружились хороводом: пескари, караси, окуни, плотва, карпы.

И тут же - гуппи...

- Муж мой нежный, друг мой ласковый, - позвала Мара, сжала горло и грудь клещами откровенных слов, - иди же ко мне...

Я бросился в комнату, упал на колени подле кровати:

- Девочка моя радостная... - я уткнулся головой в покрывало, в то место, где живот ее...

- Да, котик, - ты прав - я еще девочка, но я знаю, как помочь и тебе, и себе... - ее колотило нервным ознобом внутреннего порыва, но говорила она тихо, сдерживаясь, - и я поняла... я еще не человек, не женщина, я... я еще... и без приданного...

- Зачем! Нет! - закричал я, - не говори так! Ты - чудо дивное! Это мы - все вокруг - нелюди, мы-ы, - зарычал я, завыл я - слов не хватало, слов не существовало, они исчезли, как исчезла мерзкая плоть, именуемая "котик", вдруг отказавшись, как во все предыдущие жизненные и нежизненные циклы, плыть по течению, покачиваясь и воняя...

- Остановись, не спорь, не перебивай, послушай меня, Мара лохматила мне волосы, трепала уши, - я люблю тебя и, надеюсь, ты... тоже меня любишь...

Я завертел головой, поймал, крепко сжал ее ладони, уткнулся н них, прошептал: "Мара, девочка любимая..."

- Спасибо, милый... теперь я уверена в тебе, и в себе... Я решила стать женщиной, настоящей женщиной, ведь пока я чудо-юдо, - она зажала мне ладонью рот, отвергая возражения, - отнеси меня в ванную! - и спросила, подхваченная и крепко прижатая, - там много рыбы?

- Пятьдесят килограммов.

- Спасибо, - повторила она. - Неси меня скорей, опусти в воду и оставь одну на трое суток, хорошо? Нет! Молчи! - поцелуем наполнила губы, - молчи! Мой принц, мой мальчик! Не спорь, я сама должна... И сделаю все, на что способна: получится - стану настоящей женщиной, нет... - стану рыбой безмозглой...

- Остановись! Не смей! Я люблю тебя такой, как ты есть!

- Неси! - приказала Мара, впившись в меня темными, как омут, глазами. - Неси, иного выхода нет. Выхода нет. Нет.

И я отнес ее в кипящую рыбой воду, опустил, убрал руки.

- А теперь - уходи! - сказала она, не отводя глаз.

- Вода холодная... - протянул я, сопротивляясь из последних сил, - может, теплой добавить?

- Ты же знаешь, моя вода - ледяная. Но я исправлюсь, я изменюсь, стану теплой, стану горячей, сделаю тебя богатым и счастливым! Ты... ты только дождись меня, хорошо?

- Что ты такое говоришь?

- Дождись меня, но возвращайся не раньше, через трое суток, и ничему не удивляйся, ничего без меня не предпринимай! Поцелуй меня... - я коснулся холодных губ, - чао! - выкрикнула Мара, нырнув, волосы разбежались по воде... Загипнотизированный, я покинул квартиру.

Лужи примораживало к земле. Ветер лениво потянулся, распрямив спину, нехотя поднялся, зашелестел истлевшими прошлогодними листьями парка. Разогнав нашествие туч, он включил месяц-ночник, осветив мой незрячий путь. "Как я мог оставить ее одну? Бросил? Выходит, что бросил. Ну чего я к ней пристал? Нет у нее ног и не надо! Пусть будет хвост". Я представил себе Мару: мягкие волосы, нежная грудь, огромные бездонные глаза, ласковые пальцы, розовый язычок, алые губы. "Разве ты не мог обойтись всем этим? Тьфу, скотина! О чем ты все время думаешь?! Неужели в душе не осталось святого и светлого?" "Осталось, - поправил меня вэ-гэ, - ведь твои фантазии никогда не обретут реального подкрепления. Именно чистота русалок защищает всех нас от полного падения..." "И тебя?" удивился я, но безответно. "Наверное, ты прав..." - вздохнул я, вспоминая, как носил Мару на руках, как целовал в мочку уха, как окунал ее в воду, умиляясь, а она, шалунья, резвилась в айсбергах взбитого шампуня.



Повалил снег, наполнил аллеи парка, скрасив одиночество моего бесконечного пути. Я прибавил шагу, но холод так близко подобрался к костям, что я решительно приступил к поисковой программе Видеофон. Только в третьей кабине аппарат не был изуродован, но и он, внедрившись в линию связи, скрипел, мигал глазом, покашливал: контактный инвалид, но работал!. "Толька, ты?!" - заорал я. "Точно так!" "Узнаешь?" "А кто, кроме тебя, может так орать?! - обрадовался Толик, - Ты откуда, пропащая твои душа?" "Я возле катькииого садика". И в этот момент экран подключился.

- Тебя подобрать? - спросил Толик, рот его подергивался и занимал почти весь экран.

- А твой эмоб исправен?

- Как никогда прежде. И дома - пустыня. Теща потащилась смотреть участок, семейство - за ней.

- Далеко? - поинтересовался я.

- Где-то в районе Сяських Рядков. Вернутся через неделю.

- Неделя отменяется. Приюти на три ночи. Идет?

- О чем речь... договорились! - и через пятнадцать минут я уже оттаивал внутри коврово-музыкальной шкатулки эмоба.

- Выпивка есть? - заинтересованно спросил Толик, поворачивая голову, хмыкнул, видя, как я растерянно пожимаю плечами. - Не густо! - засопел рулевой, выпячивая нижнюю губу.

Я причмокнул, передразнив его, и достал из кармана стопку бумажек.

- Откуда? - удивился Толик, - неужели, как все нормальные люди, начал воровать? - пошутил хозяин эмоба. - Гуд! - порадовался он за нас обоих. - Для начала скинемся по две сотни, идет?

Я махнул рукой, соглашаясь на любые варианты. "Пьянству бой! - вынырнул вэ-гэ. - Про меня не забудьте!"

- Давай заглянем к одному барыге, - Толик резко свернул в переулок, - и возьмем у него пару ящиков сла-авной баарматухи.

Мы пили неторопясь, но планомерно. Моя истерзанная душа, плача, ругаясь и сморкаясь, рассказывала сотрапезнику о русалке, о большом чувстве, которое она возродила во мне, о любви и нежности... Толик, плача в ответ еще горше, твердил, что не верит ни единому моему слову... но рад за меня, рад за Мару, рад за себя, рад за девушку по имени Лиззи - я так и не понял, кто она такая, - рад за всех влюбленных на планете Земля, рад за всех существ, занимающихся любовью в обозримом секторе Галактики... Какое-то время мы нелицеприятно обсуждали его жену, его тещу, на что Бобе произнес свой известный и единственный тост, что лучше смеяться над собой до свадьбы, чем после нее. Оказалось, что постепенно у Толика собралась вся наша рыболовная команда: добровольное принятие алкоголя сменялось вынужденным неприятием бредовых сновидений. Время сжалось пружиной, распрямилось: неделя исчезла, как не было ее никогда.

Я резко протрезвел. Толик представил меня теще, отвлекая ее. Пока мы раскланивались, да расшаркивались, ребята набили пустыми бутылками три мешка из-под турнепса, вынесли их на лестничную площадку. Толик, побрившись и переодевшись, пригласил меня в эмоб, довез до дома. Мы взбежали по лестнице, захлебываясь в винных парах, распахнули незапертую дверь квартиры: никого... ни в комнате, ни в кухне, ни на балконе... Из ванной, куда первым заглянул Толик, извергались громовые раскаты его хохота: скрючившись, сложившись пополам, он подергивался, сжимая руками живот, пытаясь справиться с собой.

- Это... - произнес он, уловив короткую паузу, - ... она и есть, любимая твоя... русалочка?.. - и захохотал дальше.

В воде - меж листьев и травы - пряталась огромная щука. Я вытолкал Толика взашей, он не сопротивлялся, продолжая гнусно хихикать:

- Ну и бабу ты себе отхватил! - гаркал он, погружаясь вместе с кабиной в шахту лифта. - Ну и красавицу!

Я запыхтел, сжал кулаки, так мне захотелось перерезать стальной трос, взять наточенные маникюрные ножнички и чик-чи-рик - поставить шлагбаум его злобствованиям. "И взобрался я на дерево высоченное, по суку прополз толстенному, срезал я сундук таинственный, расколдованный; срезал ножничками маникюрными..." Крики стихли, кабина, оттолкнувшись от бетонного дна колодца, пошла вверх. "Вынул я из сундука коробок с жизнью, жизнь на кончике иглы, иглой проткнуто яйцо, яйцо в утке, утка в животе Толика..." Кабина замерла на площадке перед самым моим носом: соседи? Нет, полудверку оттащил на себя Толик и тихо, из-за решетки, миролюбиво, но настойчиво, сказал:

- Не пей больше, друг ситный, ладно? - и отпрянул внутрь своего временного жилища, отпустив полудверку, - пнул я ногой металлическую решетку... "И упал он вместе с кабиной зеркальной, отсеченной от мира реального, на самое дно, самого глубокого беспросветно-паутинного подвала, в самую гущу скоплений канализационных..."

Я долго терзал душу глупыми надеждами мести - пока из глаз не потекли слезы, пока не вспомнил, что ждет меня в растерзанной квартире...

Опустившись возле ванной, сглатывая слезы, я смотрел на пятнистую рыбину, которая стояла в воде, не шевелясь. Я ожидал чего угодно, только не этой уродины. Как она могла так себя изуродовать? Я погладил щуку по корявой хребтине:

- Что же ты сделала с собой, девочка моя дорогая? Ведь мы так любили друг друга... "Любили? - напомнил о себе беспощадный вэ-гэ. - Она - да! А ты? Кого, кроме самого себя любил?"

- Ее, ее любил! - возразил я, продолжая поглаживать щуку. "Любишь и пьешь, пьешь и любишь, а по-трезвости сопли пускаешь". - Ты не прав!.. - застонал я, пальцы разжались, отпустили рыбину, но остались по пояс в болотной воде; щука лениво вильнула хвостом, резко вывернулась и вцепилась мне в кисть...

- У-уой! Отпусти! Гадина! - от неожиданной боли я стиснул зубы, прикусив язык, выдавив из него горько-соленые капли. Щука, не сонная, не старая и не больная, как разнузданная сторожевая собака, рыча, терзала мою ладонь: по воде потянулись ручейки, расплываясь розовыми, пятнами крови. Моей крови!

- Ах, ты тварь! - другой рукой я схватил щуку за хребет, поднял ее в воздух и принялся дубасить рыбиной по краю ванной. Щука извивалась, разбрызгивая чешую, хрустя костями, но челюстей не разжимала: я крушил ею все вокруг минут двадцать, пока не схватил молоток и не проломил щуке череп. Лишь тогда она засудорожила и безвольно повисла на руке, но челюстей - волчью хватку - не ослабила. С трудом приподняв руки - вместе с рыбиной - я открыл входную дверь, вышел на площадку. В соседней квартире жила врач-хурург, известный специалист в области космической травматологии. Я уперся носом в пупочку звонка, дважды сообщив о себе. Хвала всевышнему, она оказалась дома!

- Костя? - сказала она, открыв дверь, глаза и рот.

- Да вот, приютил животину, а она меня отблагодарила...

- Проходите! - кивнула она, помогая перебраться через порог: я так ослаб, что меня качало... рухнул прямо на пол...

- Потерпите, Костик, начинаем обработку.

Я потерпел, еще раз, и еще два. С помощью специальных кусачек она обломила щуке резцы, высвободив мою синюшную кисть из пасти окостеневшей туши. Руке сразу стало легче, спокойнее, теплее. После укола мне поднесли мензурку спирта - для дополнительной дезинфекции - и я желудочно возликовал.

- Что вы намерены делать с рыбой? - спросила тетя-доктор.

- Можно, я оставлю ее вам? - тихо намекнул я на вторую мензурку, - мне с ней не управиться - стухнет...

- Можно, - согласилась догадливая хозяйка. - Попробую сварить уху и накрутить котлет. А вы приходите на ужин, хорошо?

- Хорошо, - кивнул я и нагнулся к мертвой рыбе: тоска и боль пронзили сердце. - Щу-учк-а мой-аа... - прошептал я, любимай-аа мой-аа... я у-убил те-ебя, й-аа, й-аа... собственными руками, - слезы капали на пол, на пятнистую шкуру щуки.

Хозяйка пригнулась, насторожившись, прислушиваясь к алкогольным излияниям, а я, не понимая себя, продолжал подвывать.

- Может, успокоительного?.. - осторожно спросила соседка.

- Не-по-мо-жет... - я замотал головой.

- Костя, жестко произнесла соседка, - идите домой, вам необходимо отдохнуть, это реакция на кровопотерю. Я сама зайду вечером. Только никуда не выходите один! Вы меня слышите?

Я кивнул, шатаясь добрался до постели, плюхнулся на нее... Я спал долго, тихо и бессновесно, а когда проснулся на улице журчали ручьи, щебетали галки, вернувшиеся с югов, потрескивали раскрывающиеся коробочки хлопко-каштана. Неужели наступила весна?! Давно пора: на дворе июнь месяц, да климат наш, сбившийся с пути, заплутал в чащобе гидроузлов и горообразовании, отстал в своем развитии - майские и июньские холода и снегопады не в диковинку. Самочувствие мое радостно забилось, участившись до комфортного ритма. Я решил было подняться, оперся на руку и вскрикнул от боли, забыв, что кисть искусана до кости. Потрогал бинт: кажется, не распухла; своевременная перевязка плюс инъекция антибиотика славаслава образованным медикам и микробиологам! Перекатившись на край постели, я сдернул с себя покрывало, опустил пятки на приятно холодный пол, решившись на несколько босых шагов до балконной двери, распахнул - ле-по-та... Теплый вечерний воздух окатил благоухающей ленью. Достав из серванта пачку импортных сигарет "Дамба-Ноу", я закурил, протягивая дым от смеси карельского лишайника с искусственным табаком, сквозь фильтр из стекловолокна... глубоко затянулся. Внизу, прямо под ногами, по изгибам и пересечениям улиц, шныряли разноцветные эмобы: из-за угла вылетела сверкающая новая модель "Жигулюкс-спорт", промчалась по противоположной параллели, развернулась на площади и подкатила к нашему дому, смешнее того - к моей парадной. "Интересно, что за штучка пожаловала в гости? И к кому?" - спросил вэ-гэ. "Почему ты думаешь, что она?" - переспросил я, но собеседник, уклонившись от ответа, замурлыкал себе под нос какую-то песенку. "Эй, - я хлопнул вэ-гэ по спине, - если она, то к кому? По всему нашему стояку, сверху донизу, одни врачи и инженеры..." Мы молча смотрели вниз: дверца супер-эмоба плавно отъехала в сторону, выпустив на волю стройную ножку, она вытянулась, до бедра ослепив черно-золотым узором, за ней появилась сестрица, такая же стройная: каблучки простукали щербатую поверхность асфальта, уперлись в него, поверив в его предвечернюю прочность. Вслед за ножками, элегантно выгибаясь, из дверцы эмоба выползла очаровательная кошечка в замшевом полупальто с меховым воротником. "И не жарко ей", посочувствовал вэ-гэ. Я не ответил: почуялось неладное... Изящно смахнув пальто в дверцу, оставшись в малиновом бархатном платье, "кошечка" рассыпала по плечам сверкающие нити волос, освободив их от заколок, и они лениво растеклись по бархату, застыли в отдыхе... Что-то отчаянно знакомое вспыхнуло... Она подняла голову: не просто так, а ко мне, улыбнулась, призывно вытянула вверх дрожащие руки, ладони, стаскивая вниз с балкона, вниз - без лифта и ступенек. Я вцепился в перила, так же непоправимо железно, как капкан, как щука на моей руке, не в состоянии оторвать себя...

- Котик, спускайся вниз, -донесся серебристый голос русалки, шутя выдернув меня, закованного в перила, даруя свободу. Это она! Она! Мара! Она сделала это! Смогла! Я летел вниз, разметывая пролеты по стенам, а ступени по потолкам скорее, скорее на улицу. Мара аккуратно стояла, ослепительно улыбаясь, в ожидании... я оглянулся - меня! Стройна, как богиня, прекрасна, как королева красоты. И рядом с ней - я, пеньтюх-пеньтюхом, в драных джинсах, в заплатанной самопально рубахе на босу ногу в тапочках, почему-то зажатых под мышкой.

- Здравствуй, принц мой ясный! - пропела она, бросаясь в мои объятия, роняя тапочки, осыпая поцелуями. - Это я! Я! Твоя русалка, твоя Мара! Ты чти, не узнаешь меня?

- Узнаю, конечно, узнаю! - самодовольно ответил я, продолжая обниматься, - откуда ты?

- Ты хочешь знать? Но я сделала все так, как хотел ты: стала женщиной, стала богатой наследницей Царя Морского!

- Женщиной?! - икнул я и заглянул Маре в глаза, она тут же отвела их, - женщиной?! Как прикажешь понимать твое признание? И с чего это ты взяла, что я этого хотел?!

- А кто мне рассказал, кто давал читать! - она гордо вскинула брови. - Я всему научилась и... я не могла вернуться с пустыми руками. Вот, посмотри, - она подняла дверцу заднего сидения, вытащила дипломат, приоткрыла его: толстопузые пачки сотенных бумажек наполняли его. - Держи! - она сунула мне дипломат, а я взял, подхватил его забинтованной рукой.- Что случилось? - вскрикнула русалка, бледнея.

- Н-нет, н-ничего страшного! - ответил я, пряча руку, вместе с дипломатом, ла спину - двусмысленное действие, но Мара не заметила... Наоборот, она плотнее прижалась ко мне:

"Оо-оо-оо! Ты такой бесподобно колючий!.."

- Пойдем, - потянула к багажнику после мурр-паузы, открыла.

- Что это?

- Японский стереовид и сто кассет к нему. Ведь ты всегда мечтал его иметь, помнишь, как рассказывал мне?

- Да, мечтал, - чего тут спорить, - но откуда он у тебя?

- А тебе не все равно! - за дни отсутствия Мара научилась сердиться, - я купила стереовид на честно заработанные деньги!

- Честно за работа и и что за деньги? - переспросил я, давясь слюной, выкатывая глаза. "Ты слышал? Понял каким местом она заработала эти деньги?" "В отличие от ее короткой недели, - жестко процедил вэ-гэ, ты всю свою сознательную жизнь только и делаешь, что подставляешь, да еще просишь повторить, так?"

- Так, - согласился я. И ему, и вслух. Он попал в десятку. Но вслух ответ растянулся, прозвучав "та-а-ак", как предвестник ураганной ссоры: Мара сжалась, задрожала.

- Ты... - из ее глаз потекли слезы, но она гордо вытянула шею, сказав: - Ты сам рассказывал, как прекрасен и благороден труд гетер, как хорошо он оплачивается!

- Так, значит, это я вытолкнул тебя на панель? Бред?!

- Панель? - переспросила Мара, - какая панель?

- Получается так, что ты пошла по рукам благодаря моим стараниям? - разозлился я. "Во-во, так и получается, мистер Альфонс, - зафиксировал вэ-гэ, - именно и только так!" окончательно обезоружив меня, приколов к коробке, как жука.

- Да пропади оно все пропадом! - закричала русалка, - если ты откажешься от меня - я умру! Я не могу жить без тебя, любимый мой, хороший мой, дорогой, любимый, принц, муж...

- Прости, прости, прости, - зашептал я, прижав ее к себе.

- Да, да, да, - шептала Мара в ответ, продолжая реветь: навзрыд, безутешно. Я обнимал ее, гладил плечи, спину, волосы, не зная, что сказать, как успокоить. Всю предыдущую жизнь меня учили иному искусству - умению обижать... Прохожие оборачивались в ехидном экстазе единения соглядатаев, наиболее настырные и принципиальные свешивались из окон и с балконов. Какая-то толстенная тетка, проходя мимо, прошипела: "Возвращение блудной дочери...", спровоцировав новую бурю слез русалки. Ну что за сволочной народ! Когда их спрашивают, они единодушно молчат. Но когда следует тихо пройти мимо - злобно острят тебе в спину. Вот и я хорош: не сдержался, отвесил губешку:

- Иди своей дорогой, старая сука! - отшил, как плюнул. Толстуха набрала полные легкие помойного воздуха...

- Прошу вас, идите пожалуйста, - сказала Мара, сопя носом, - извините его, "недостаток воспитания"... идите же... - сурово добавила она и отмахнула толстуху своей изящной кистью: тетка выдохнула, окатив чем-то страшным, непривычным, сто крат более сильным, чем привычный перегар, мыча прожевала обиду, но прочь пошла...

- Пойдем домой, - шепнул я, осторожно обнял Мару за талию.

Мы долго поднимались, ежесекундно тормозя движение лифта вверх; мы сладостно прижимались друг к другу, сливаясь, нежно смотрели друг на друга, вновь знакомясь, неистово затягивались километровыми поцелуями, разминаясь... Но вот дверь кабины - обе полудверки - окончательно распахнулась, решетка сдвинулась: на площадке нас ожидала заботливая соседка.

- О, Костя! В полном порядке? Что ж, это лучшее из лекарств. Я звоню, волнуюсь - никто не отвечает, - женщина-хирург улыбнулась и продолжила для Мары: - Добрый вечер, девушка. Несколько часов назад я вытащила Костю из пасти страшной рыбины...

- Щучка? Что с ней... - охнула Мара.

- Тварь болотная мертва! - ответил я, вспоминая победу в кровавой битве.

- Что ты наделал! - закричала Мара и бросилась в квартиру.

Я дернулся следом, но соседка остановила меня:

- Костя, - тут-то я и заметил, что она держит кастрюльку. - Возьмите рыбные котлеты, они, кажется, получились.

Платье валялось в прихожей. Мара, сгорбившись над ванной, беззвучно рыдала. Все вокруг - кафель, фаянс, краску - ровным слоем покрывала рыбья чешуя и пятна крови.

- Что ты наделал, глупый принц, - прошептала девушка.

- Что? - спросил я, сжимая под мышкой кастрюльку.

- Ведь я просила тебя ничего не предпринимать! А ты...

- А я?

- Глупый-глупый принц! Щука - моя лягушачья шкурка!

- Не может быть! - воскликнул я и выронил подарок соседки - котлеты из волшебной щуки раскатились по полу.

- Она уравновешивала мое пребывание в твоем мире, в облике... но теперь... мне придется... вернуться...

- Но я не отпущу тебя!

- Глупый принц... мой... - Мара кисло улыбнулась.

- Мы живем в цивилизованном мире: разве нельзя?..

- Нет, глупый принц, нельзя. Мне надлежит вернуться в исходное состояние - вновь обратиться русалкой...

- Нет! - я захлебнулся в яростном гневе, - не пущу!

- Я постараюсь вернуться через семь лет и семь месяцев.

- А раньше? Я достану тонну живой форели!

- Бесполезно... - ответила она печально и медленно продолжила раздевание: комбинация, узорные чулки, трусики поочередно отрывались от ее прекрасного бронзового тела и летели в прохожую, на платье. Я схватил Мару за руку, обнял ее, она оперлась о мое плечо и... правой ногой, затем левой... переступила трагический барьер.

- Опомнись, любовь моя! - крик сердца пробил душу, насквозь. Кто кричал: я или вэ-гэ? Или вместе? А разве имеет значение? Что?! Если своими руками мы отдаем любимых на растерзание и вечные муки.

- Поздно, - ответила русалка, погружаясь н поду. На моих глазах стопы ее срослись, покрылись чешуей, а дальше и ноги - превратились в хвост. Хвост подогнулся, увлекая русалку за собой, в мутную, пахнущую тухлятиной воду. Но я не отпускал Мару, наоборот, еще крепче прижимал к себе. Теперь я не мог ее отпустить, теперь я буду держать ее, пока хватит сил...

- Отпусти меня, любимый, - прошептала девушка-русалка.

- Ни за какие деньги! - воскликнул я.

- ДЕНЬГИ? КАКИЕ ДЕНЬГИ? - раздался гнусавый голос из спаек фановой трубы.

- Золото-брильянты, - ответил я, не соображая, откуда доносится голос.

- ЗОЛОТИШКО МЫ ЛЮБИМ!

- Нет у меня золота! И брильянтов нет! - эге, я увидел дипломат. - Бумажные подойдут?

- МНОГО? КАКИМИ КУПЮРАМИ?

- Сотенными... тебе хватит...

Пробка, закрывавшая сток, с хлопком вылетела наружу, вода вспенилась, забурлила, перемешалась с тиной и грязью.

- ОТПУСТИ ЕЕ, КОЛИ ЖИЗНЬ МИЛА!

- Что? - переспросил я и показал фигу, - а это ты видел?

- ИНЖЕНЕРИШКА НИЩИЙ, ОТПУСТИ ПОКА ЦЕЛ!

- Hи за что! - неторопливо ответил я, растягивая слова, догадываясь, что за гость к нам пожаловал. - Ты понял, что я сказал, клизматрон подводный? Убирайся-ка подобру-поздорову!

- ВОТ ТЫ КАК! ГОЛЬ ПЕРЕКАТНАЯ! - из воды высунулась волосатая лапища, - НУ ДЕРЖИСЬ, МУЖИК-ЛАПОТНИК!

- Отпусти меня! Иначе мы оба погибнем! - завизжала Мара.

- Еще чего! Стану я бояться этого бесполого кастрата!

- УУУ!!! - взревел голос, как пожарная сирена. - НУ ТЫ МЕНЯ ДОСТАЛ! СЕЙЧАС Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, ГДЕ РАКИ ЗИМУЮТ!

- Откуда тебе знать, подводному дерьмоеду!

- ЫЫЫУУУ!!! - завыло чудовище, а лапа все тянулась и тянулась: как змея, как свихнувшийся пожарный шланг. Многочисленные пальцы раскачивали воздух в поисках моей шеи.

Левой рукой, еще крепче, я обхватил русалку за талию, оттащил в угол ванны. Правой, наощупь, нашел на полу кастрюльку и хватил ею по пальцам-змеям.

- ММХА-ХА! - чудовище ловко вырвало из моей перевязанной руки пустую алюминьку. Я сгреб с пола несколько котлет, запустил ими в пасть, раскрытую меж волосатых пальцев. В то же "анальное" отверстие последовали вторая, третья... порции.

- УУ-УХУХУ!! - возопило чудовище, подавилось, закашлялось.

- Чтоб тебя разорвало! - посочувствовал я.

- АА-УАА! - стонало чудовище. ЧТО ВЫ, ПАДЛЫ, СДЕЛАЛИ С МОЕЙ БАБУШКОЙ И КТО ПОСМЕЛ НАДРУГАТЬСЯ НАД ВОЛШЕБНОЙ ЩУКОЙ?!

- Так-таки и волшебной?! рассвирепел и я. - Собака цепная твоя бабка! И ты такой же! - и схватил с пола, что под руку попалось - дипломат с деньгами. Хотел было врезать им по лапе, но дипломат раскрылся, распался на две половины: одна пачка проскочила прямехонько в пасть, а другая шлепнулась на поверхность болотной жижи. Лапища жадно схватила ее, запихнула в пасть, глотнув болотной воды, пробормотала:

- ЭТО НАМ НРАВИТСЯ! ПРОШУ ПОВТОРИТЬ!

- Ах, нравится! - обрадовался я, - держи, ассенизатор!

- ПОПРОСЮ НЭ ОБЗИВАСЯ! - заспорило чудовище, судорожно заглатывая деньги.- ТЫ ФЕНЯ СОФСЭМ НЭ ФНАЭШЬ!

- И знать не желаю! И валил бы ты, откуда пришел!

- ЕЩЕ! - потребовало чудовище, не реагируя на мои слова, призывно пощелкивая многочисленными пальцами.

- Ну уж дудки, красавчик! Так дела не делаются!

- ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?

- Плачу наличными. Снимай с Мары чешую!

- Я НЕ МОГУ! ОНА ЗАКОЛДОВАНА!

- Как это - не могу?! Взятки брать - могу. Хапать за один присест по десять тысяч - могу! Снимай чешую - морской козел! Ни копейки даром не получишь! Меняю бумажку на чешуйку!

- МММ! - заскрипело чудовище, зашевелило мозгами, - МММ!

- Котик, - русалка прильнула ко мне, дрожа от холода: она стала теплокровной, как обещала! - Будь осторожен, этот гомик жаден и очень хитер.

- Я ПРОСИЛ НЕ ОБЗЫВАТЬСЯ!

- Молчать, погань, когда девушка говорит! Не хочешь меняться - я сейчас же все сожгу!

- СТОЙ! Я СОГЛАСЕН! ОТПУСТИ ЕЕ В ВОДУ!

Оказалось, что я держал Мару на весу, над болотной жижей. Я опустил ее в смердящую трясину, волосатые пальцы прикоснулись к чешуйкам, растворили их... И, поехало-поплыло: я только успевал подбрасывать сотенные: чешуйка-бумажка, бумажка - чешуйка. Процесс длился долго, и когда мы подобрались к ступням - деньги кончились...

- ИХХА-АА! - радостно возопило поганое чудище - ВОТ Я ВАС ВСЕХ! НЕ УЙДЕТЕ!

- Забирай машину, ублюдок, - крикнула девушка. Именно девушка - чешуйчатая ласта исчезла, освободив ступни. Я рывком выдернул Мару из болота, в котором она завязла по моей вине. Девушка дрожала, ее колотило от холода, боли и восторга. Я вынес ее на сушу, осторожно поставил на полотенце в прихожей.

- Одевайся, девочка, - поцеловал в плечо.

- Ты знаешь... милый... - глаза Мары расширились от удивления, - я... я... в самом деле... девочка...

На улице заурчал мотор,эмоба, прощально завизжали колеса. Эмоб умчался вслед за деньгами...

- Ну-у?! Мы в расчете? - крикнул я: из фановой трубы вырывался мучительный, рвотно-рефлекторный звук. - Не захлебнись, оглоед! - Я шагнул в ванную, уставился на болотную поверхность: жижа вспенилась, не желая утекать внутрь труб, на ее зловонную густоту выплыло несколько сотенных бумажек: пожеванных, смятых, частично переваренных. Что-то захлюпало в трубе, закрутилась ровная воронка, унося с собой грязь... Я на полную громкость включил горячий кран. Славненько: на улице - двадцать пять, а кипяток прет из всех щелей... Такого в самый лютый мороз не было. Повезло... "Наивняк ты у меня! - пожал плечами вэ-гэ. - Почему повезло? Все закономерно!" Зеркало в ванной моментально запотело. Я закрыл дверь, вышел в прихожую...

- Что ты еще натворил? - спросила экс-русалка, стоя на полотенце: капли родниковой воды сверкали на ее стройном теле. Золотые прядки волос прилипли к щекам, лбу, плечам.

- Надо его проучить, девочка! - я прижал Мару к себе.

- Надо ли? - прошептала Мара, - он больше не опасен...

- САДЮГА! ЗАКРОЙ КИПЯТОК! - из фановой трубы раздавались душераздирающие вопли.

- Не фиг зариться на чужих принцесс! - крикнул я и запел: "Слава-слава во веки веков, всему свободомыслящему племени водопроводчиков и отопителей!" "Входная дверь, в забывчивости не запертая, распахнулась:

- Константин, - спросила соседка, - это не вы мучаете собаку?

- Нет, не он, - улыбнулась Мара, - и не меня! - Она так и стояла, не пугаясь постороннего взгляда, не пряча себя.

- Вы великолепно сложены для любви, - созналась женщина-хирург. - Костя, такое сокровище необходимо носить на руках!

- Понял, - улыбнулся я, подхватывая Мару. И, пока я нес ее до постели, входная дверь захлопнулась, закрылась на все замки.

- А вода... - прошептала Мара, покусывая мне мочку уха, увлекая за собой на подушки.

- Нет. Пусть она течет все время, пока мы любим друг друга, пока нам хорошо вместе. Пусть она отвадит постороннее дерьмо от подслушиваний наших живых скрипов! Я не прав?

- Ты всегда прав, мой мальчик...

Через неделю мы поднялись, умылись, позавтракали и отправились в нотариальную контору. Робот-архивариус ловко изготовил бумагу о нашем пятилетнем брачном контракте.

- А теперь,как я тебе обещала, можешь задать мне два вопроса, - Мара шла рядом со мной, под руку, прижавшись.

- Я не буду у тебя ничего спрашивать! - ответил я.

- Тогда я сама отвечу на два твоих вопроса.

- Не надо... - я обнял ее, попытался успокоить поцелуем.

- Подожди, - вывернулась она. - Во-первых, та неделя; пока ты пил с друзьями, я находилась на курсах по гипносексологии, там я всему и научилась...

- Че-во? - задумался я, пытаясь как-то оценить ее признание, - но тогда как объяснить происхождение...

- Денег? - наивно хлопая ресницами спросила Мара, опередив мой вопрос. - Это, котик, во-вторых: деньги-то были фальшивые, понимаешь? Не-нас-то-я-щие!

- Но фальшивые достать еще труднее! - воскликнул я. Где...

- А вот это уже третий вопрос, - она погрозила мне пальчиком, - мы же договаривались всего на два, и ты их задал, милый!

Она взяла меня под руку и мы пошли дальше. В голове суетились вопросы. "Откуда она узнала про пьянку? Где находятся курсы? Кто печатает так много фальшивых денег? И еще: если история - розыгрыш, то я убил ее бабку? Так выходит?" "Думай молча, парень, - подсказал Вэ-гэ, - у тебя впереди пять лет...".


home | Русалочка | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу