Book: Невинные дела



Розвал Сергей Яковлевич

Невинные дела

С.Розвал

HЕВИHHЫЕ ДЕЛА

Часть I. Мозговой трест

Секрет профессора Уайтхэча Наука и дипломатия Инженер Грехэм пытается решить квадратуру круга Сюрприз инженера Ундрича "Лучи смерти" Об атомных бомбах и кремневых ножах Что такое оптимизм? Сюрприз инженера Грехэма Свой парень Сверхчеловек найден! Посрамление Цицерона

Часть II. Таинственная агрессия

Возвращение победителя Кошка в рамке Мой дом - моя крепость! Сила принципов "Небесная черепаха" в заливе Невинности Слава "Святому Маврикию"! Осложнения в Медиане Страшное слово Кузнец своего счастья Испорченные именины Звезда Бена Дакнайра Последние дни Помпеи Генерал Реминдол громит врагов Умиротворение Медианы Джон Джерард снова встречается со "своим парнем" Мой дом - моя крепость! Заикающаяся Фемида

Часть III. Бизнес безумия

Исповедь майора Дауллоби День неожиданностей Загадка "сигары" Профессор Уайтхэч обеспокоен Пробный шар Каждый делает свой бизнес Первая крыса с тонущего корабля Профессор Чьюз обвиняет Пресс-конференция у инженера Ундрича Неожиданный свидетель "невинных" дел Король мыльного пузыря "Час настал!" Жертва таинственных лучей Нить Ариадны Некто № 354 Энтузиазм! Энтузиазм! Ученый консилиум Блестящая операция профессора Челмэджера Последний луч Рупор истории Раньше или позже...

Часть IV. В мире призраков

Разговор на разных языках Секреты кухни Что же делать? Результат неожиданного приглашения Инженер Грехэм меняет маршрут Светлые Грезы погибли! Маленький червяк и большие неприятности Гордиев узел Еще одно последствие пожара "Лучи У-Г" Драгоценности индийского раджи Анонимная компания "Жизнь - это реклама!" "Голубой Лев" делает прыжок Не дозволено Юпитеру - дозволено быку Слава господина Деневена Сквозь дремучий лес Богиня - или...! Правосудие сказало свое слово

Эпилог

Часть I. Мозговой трест

1. Секрет профессора Уайтхэча

Мы работаем совсем не беспристрастно... Беспристрастный ум - это бесплодный ум. М.Уилсон. "Живи с молнией"

Профессор Герберт Уайтхэч недовольно поморщился, когда секретарь лаборатории доложила ему, что у телефона господин президент республики. Секретарь была до того миловидна, что даже на лице профессора Уайтхэча, навеки окаменевшем в брезгливо-кислой маске, иногда пробивался отдаленный намек на улыбку. Но на этот раз лицо его стало еще кислее (хотя это и казалось уже абсолютно невозможным). Он очень хорошо предвидел содержание беседы. Конечно, произойдет она не сейчас - телефон для этого не годится, - но ясно, времени, чтобы подготовиться к встрече с президентом, немного. Да и как готовиться? Им нужны не слова... В самом деле, господин Бурман приглашал явиться сегодня же. "Очень хорошо, господин президент", - проскрипел в трубку профессор Уайтхэч, хотя ему было совсем не хорошо. Сидя за письменным столом, он раздумывал, как выйти из щекотливого положения. Высокий (это было видно даже, когда он сидел), худощавый, совершенно лысый старик со сверлящим взглядом, он у каждого, видевшего его впервые, оставлял какое-то смутно-неприятное и тревожное ощущение: что-то инквизиторское сквозило во взгляде, в колючей фигуре, и надо было сделать усилие, чтобы согласиться, что это ученый. Профессор Уайтхэч действительно был крупным ученым, в свое время прославившимся рядом выдающихся открытий и изобретений. Но уже много лет, как он принял руководство секретной государственной лабораторией лучистой энергии; естественно, работы его теперь не публиковались, его стали забывать. И вот тут-то, в этой секретной лаборатории, и появился у профессора Уайтхэча свой особый секрет. Он почувствовал, что на карту поставлена его научная судьба. Вне лаборатории он мог бы сделать еще ряд открытий и войти в науку тем ученым второго ранга, которого почитают и награждают при жизни, в надгробной речи клянутся не забыть вовеки и забывают прежде, чем успевает осесть земля на могиле. Нет, участь чернорабочего в науке не прельщала Уайтхэча. Он уже давно постиг ту истину, что крупные научные открытия в наше время вряд ли увидят свет: они могут изменить всю жизнь человечества - разве допустят это те, кто наверху? Зато наука сейчас плодотворна, как никогда, для войны. Мысль эта казалась профессору Уайтхэчу до того простой и ясной, что он с жалостливым презрением смотрел на ребячью возню идеалистов-ученых, которые по инерции все еще продолжали веровать в спасительную силу науки. Впрочем, пусть их забавляются - для себя он твердо выбрал путь: только у военной науки блестящие перспективы! Что же касается чувствительной болтовни не в меру стыдливых профессоров о том, что наука-де должна не уничтожать, а благодетельствовать человека, то профессор Уайтхэч полагал, что всем этим слезливым теориям прекрасно противостоят теория руководящей роли Великании и теория спасения от коммунизма. Да и вообще - победителей не судят! Кто станет слушать в наши дни обвинительную речь по адресу изобретателя пороха? А атомная бомба - это порох XX века. Таким образом, с моральной стороны у профессора Уайтхэча все обстояло благополучно. Неблагополучие было в другом, и это-то и составляло секрет Уайтхэча. В научную душу профессора Уайтхэча начинало закрадываться сомнение: суждено ли ему быть победителем? Вложена ли в него та искра, из которой только и может разгореться пламя? Проще говоря - ученый ли он? Впрочем, он убедился, что его теория блестяще подтверждена трагикомической историей изобретения Чьюза. Этот мечтатель хотел своими лучами облагодетельствовать человечество - ему не позволили; ему предложили использовать их для войны - он отказался; и вот результат: вся огромная научная работа погибла. Нет, он, Уайтхэч, не настолько наивен, он давно выбрал иной путь. Ему даже было несколько жалко этого ученого младенца. И все-таки... И все-таки Чьюз - ученый, большой ученый, это несомненно... А он, Уайтхэч, ученый ли? Вот вопрос, который мучил Уайтхэча. Он очень хорошо знал Чьюза. Двадцать лет назад тот работал с ним в университете. Чьюз не думал ни о славе, ни о премиях Докпуллера и Нобеля (о чем втайне мечтал Уайтхэч - самому себе можно было в этом признаться), и все же Чьюз достиг того, что так не давалось Уайтхэчу. В чем же дело? Что ж, он, Уайтхэч, все-таки не ученый? Неправда, тысячу раз неправда! Был же он уверен в себе раньше, что же случилось теперь? В чем, в конце концов, разница между ним и Чьюзом? Только в том, что в Чьюзе так наивно слились вера в науку и вера в ее спасительность для человечества? "Для меня наука - только то, что служит благу человечества", - так он сказал, когда Уайтхэч посетил его. Но ведь это наивно, фантастически наивно! Наука - это просто наука, ей решительно все равно, для чего ее применяют. Вопрос: для чего? - просто бессмыслен. И неужели все-таки эта наивная вера помогла Чьюзу? Так что же, он, Уайтхэч, ошибся? Разве не стоит он обеими ногами на твердой почве фактов? Так он сказал тогда Чьюзу, и он, черт возьми, докажет это! Он найдет те самые лучи! Чистая случайность, что Чьюзу удалось это раньше. Он вспоминал свое посещение Чьюза. Это был неприятный визит. Признаться в том, что он отстал от Чьюза, просить его о сотрудничестве, о помощи?.. Даже сейчас вспоминая разговор с Чьюзом, Уайтхэч болезненно морщился. Он никогда не пошел бы к Чьюзу. Он слишком хорошо помнил его, чтобы поверить, будто Чьюз согласится отдать свое изобретение для войны. Глупец Бурман заставил его пойти на это бессмысленное унижение. А сейчас он же требует: деньги получили - подавайте лучи! Ему кажется, что лучи так же просто купить, как голоса на выборах. Вот какие мысли мучили Уайтхэча. Но никому - даже своим ближайшим помощникам - он не решился бы их высказать. Впрочем, и помощники причиняли ему немало забот. Инженер Флойд Ундрич просто раздражал его. Задумываться тут, правда, не приходилось: Ундрич прозрачен, как стекляшка, и так же бесцветен. Давным-давно Уайтхэч убедился в своей ошибке: раньше он ждал чего-то большого от Ундрича потому, что тот работал у Чьюза. Но Ундрич ничего не сумел взять от своего учителя, своего же у него не было ничего, - только удивительная для пятидесяти лет, несокрушимая трудоспособность свойство, необходимое для науки, но, не подкрепленное талантом, бесплодное, как мельница без жерновов. Зато инженер Чарльз Грехам, ближайший помощник и любимый ученик, все чаще заставлял Уайтхэча задумываться. Он талантлив, чертовски талантлив! А ведь он молод: и сорока нет. Если пойдет так дальше, то ему, Уайтхэчу, ничего другого не останется, как уйти на покой: он действительно не ученый. Да, да, расписаться в своей несостоятельности, передать руководство лабораторией Грехэму и добровольно живым лечь в могилу забвения. Но сможет ли Грехэм руководить именно этой лабораторией? Он талантлив - это он, честно говоря, открыл большую часть тех лучей, которые составляют секретный фонд лаборатории, - но почему его всегда тянет в сторону? Сколько раз Уайтхэч останавливал своего пылкого ученика: - Все, что вы предлагаете, Чарли, очень хорошо, но, согласитесь, для наших целей не пригодится! К чему же уклоняться? - Ах, боже мой, учитель, неужели только на войну работать? - возражал Грехэм. - А если мы побочно дадим что-нибудь полезное и для гражданской жизни? Неужели наука... - При чем тут наука?.. - строго перебивал Уайтхэч. - Речь идет не о науке, а о нашей лаборатории. Наука может работать на что угодно. Но в нашей лаборатории она должна работать только на военные цели - вот и все. Чарльз умолкал, но Уайтхэч видел, что он не удовлетворен. Более того, его пыл вдруг охладевал; Уайтхэч подозревал, что Чарльз работал бы куда горячее, если бы ему позволили свернуть на свой "побочный" путь. Вот почему Уайтхэч все-таки попробовал поговорить с учеником вполне откровенно, до самого конца. Надо было предохранить его от пустых мечтаний, вредных для работы. Он долго раздумывал над тем, как искусней подойти к щекотливой теме, и, в конце концов, решил никакого предварительного плана беседы не строить - для таких натур, как Чарли, откровенность и искренность важнее всего, а потому пусть разговор течет сам собой. - Послушайте, Чарли, - сказал Уайтхэч, - я вижу, что-то в последнее время вас угнетает. Мне бы хотелось поговорить с вами откровенно. Не забывайте: я почти вдвое старше вас - значит, прошел не только через ваш возраст, но, возможно, и через свойственные ему сомнения и колебания. Может быть, я помог бы вам... - Да нет, учитель, вам показалось... - неуверенно возразил Грехэм. - Грустно, если мы будем играть в прятки, - сказал Уайтхэч, и грусть прозвучала вполне искренне: Чарльз был его единственный ученик, и он любил его. Любил ли он еще кого-нибудь? Но кого же? Семьи у него не было, а, видимо, природа даже для таких высушенных экземпляров, как Уайтхэч, отпускает какую-то минимальную потребность любви. Больше не, на кого было пролить ее. - Да, грустно... - повторил старик тем тоном, каким подводят печальный итог всей своей жизни. И в самом деле, разве не печально, что любимый ученик пытается спрятать свои мысли от учителя? - Что ж, я буду смелее вас, Чарли, - снова заговорил Уайтхэч. - Только условимся: если я ошибаюсь, вы прямо так и скажите - на том разговор обещаю покончить. Но, если я угадал, имейте мужество не вилять. Уайтхэч испытующе посмотрел на ученика. Тот молча кивнул головой. - Так вот, Чарли, мне кажется, что у вас в мозгу завелся червячок. Этакий червячок сомнения: на правильном ли мы пути? Целесообразна ли наша работа?.. Постойте, постойте, выслушайте до конца! - Уайтхэч отвел протестующий жест ученика. - Я говорю даже не о наших исканиях, а о чем-то более широком. Вы понимаете? Уайтхэч помолчал. - Как будто бы начинаю понимать... - тихо ответил ученик. - Отлично! Теперь, когда вы решились заговорить, пойдет легче. Итак, вы, Чарльз Грехэм, ученый, крупный ученый - я имею право это сказать, усомнились: на правильном ли пути наука? Имеет ли она право работать на войну? - Пожалуй, вы слишком резко формулируете... - попробовал возразить Грехэм. - Не будем спорить о формуле... Если вы вступили на путь сомнений, завтра это уже перестанет вам казаться резким... - Да нет, просто мне кажется странным, что наша наука, охотно удовлетворяя нужды войны, совершенно игнорирует нужды мирной жизни. Ну хорошо, если уж признать неизбежной и необходимой войну, то почему также не признать иногда неизбежной и мирную жизнь? - Послушайте, Чарли, вы не задумывались над тем, почему прежние ученые не терзали себя гамлетовскими сомнениями? Они просто изобретали порох, пушки, пулеметы... - О учитель, очень большая разница! Они открывали также пар, электричество - и это не были военные изобретения. Конечно, и это использовалось для войны, но побочно. А атомная энергия? Ведь она предстала перед нами только как военное открытие. И разве что-нибудь от нее используется для мирной жизни? То же мы хотим сделать и с лучистой энергией. Вы же сами отказываетесь использовать открытые нами виды лучистой энергии только потому, что возможно лишь мирное использование их, а нам нужны лучи военные... - Чарли, вы же не ребенок!.. Разве я против мирного использования?.. Но вы же понимаете: использовать для мирной жизни - это значит открыть секрет... Секрет не только того, что мы имеем, но, быть может, и того, что еще предстоит найти... - Ага! В том-то и дело! Пар и электричество никогда не были тайной, а атомная и лучистая энергия - только тайна. Разве это не ужасно? Наука стала тайной. - Но что же делать? Мы - ученые, только ученые, Чарли, не больше. Мы делаем науку, а не историю. Наука дает истории то, что та от нее требует. Не надо преувеличивать роли ученых, надо быть реалистом, Чарли! - Трагическая реальность! - горячо воскликнул Грехэм. - Наша зрелая наука призвана уничтожить то, что создала младенческая наука наших предков. Сын, разрушающий одним ударом кулака дом, по кирпичикам сложенный отцом... Разрушающий только потому, что у сына оказался здоровый кулак... - Не дом отца, а крепость врага, откуда грозят нам нападением... Не забывайте об этом, Чарли! - воскликнул Уайтхэч, пуская в ход последний козырь и одновременно сознавая, что он сползает с того пути искренности, на котором только и можно договориться с Грехэмом. - Забываю? - иронически воскликнул Грехэм, и Уайтхэч снова пожалел о своей тираде. - Забываю! Да разве в нашей стране кто-нибудь может забыть о коммунистах! Забыть, когда о них напоминают каждую минуту! Только знаете, учитель, для меня, ученого, даже дети коммунистов - это все-таки дети, и построенные коммунистами города - все-таки города. Мне как-то неприятно, когда наука убивает детей и разрушает города. - Вы предпочитаете, чтобы уничтожались не их города, а наши? - Я предпочитаю, чтобы люди, у которых хватило ума открыть атомную и лучистую энергию, оказались достаточно умны и для того, чтобы договориться не пускать ее в ход друг против друга. И я верю, что они достаточно умны для этого, а делают их безумными те, кто... - Довольно, Чарли! - багровея, крикнул Уайтхэч. - Вы уже сказали больше, чем нужно. Недоставало только, чтобы вы подписали воззвание о запрещении атомной бомбы. Самое подходящее для работника секретной государственной военной лаборатории... - Вы сами вызвали меня на этот разговор, - сухо ответил Грехэм. - Я не подозревал, что мой ученик не больше, чем мечтатель чьюзовского типа. - Чьюз? - переспросил Грехэм. - Много чести для меня!.. Он не только ученый, но и герой. А какой я герой! Это было слишком! Уайтхэч резко встал из кресла и вышел из кабинета. Он уже жалел, что затеял разговор. И вдруг он понял, что этот разговор нужен был и ему. Разве, разбивая колебания и сомнения Чарли, не хотел он рассеять этим и свои сомнения? Правда, они были совсем не те, что у Грехэма. Этические соображения о роли науки - должна ли она созидать или разрушать? - были глубоко безразличны и неинтересны Уайтхэчу. Не в них дело! Но где тот стимул, который помогает ученому преодолевать все препятствия? У Чьюза он был ясен, Уайтхэчу - не годился. У Грехэма возникают сомнения, стимул исчезает. Уайтхэч понимал, что теперь надежда на Грехэма слаба: он будет плохим помощником. А есть ли этот стимул у него, у Уайтхэча? Чистая наука? Но он должен был честно признаться себе, что не так уж он хочет постичь природу этих искомых лучей, как стать самому их открывателем, чтобы почувствовать себя великим ученым... ничуть не меньшим, чем, например, Чьюз. А вдруг для этого и нужно как раз то, что для Уайтхэча исключено: наивная вера Чьюза? Нет, он, Уайтхэч, слишком стар, чтобы быть наивным. Стар... Может быть, в этом все дело? В последнее время он все чаще ощущает свою дряхлость, все чаще спрашивает себя: успею ли? А когда человек начинает замечать свою старость - кончено! Он попадает на свои собственные похороны...

2. Наука и дипломатия

Цели буржуазной дипломатии неизменно сводятся к двум основным: к маскировке истинных намерений и к симуляции намерений, которых на самом деле не существует. Акад. Е.Тарле. "Наша дипломатия" Профессор Уайтхэч был крайне раздражен разговором с президентом Бурманом. Встреча оказалась еще неприятнее, чем он ожидал. Особенно неприятно было участие в ней нового военного министра Реминдола, с которым Уайтхэчу пришлось встретиться впервые. Реминдол был груб, неприлично груб. Он посмел разговаривать с Уайтхэчем так, как будто бы перед ним был не крупный ученый, директор государственного института, а какой-нибудь лейтенант или капрал. Удивительно еще, как он не потребовал, чтобы ученый стоял перед ним навытяжку. И туда же: берется рассуждать об атомной и лучистой энергии, как будто бы что-то понимает, а у самого познания в науке вряд ли пошли дальше сложных процентов - это генерал-банкир, конечно, изучил на практике. - Надеюсь, профессор, вы можете порадовать нас результатами своей работы, - так начал президент после взаимных приветствий и представлений. - Лично я удовлетворен результатами, - ответил Уайтхэч. - Убежден, что и любой ученый на моем месте был бы удовлетворен... - Вы хотите сказать, что мы не ученые, а потому вы не совсем уверены, что будете нами поняты? - любезно улыбнулся Бурман. И тут в разговор ворвался Реминдол. - Любой ученый на вашем месте? - иронически переспросил он. - Чьюз, например? Он, кажется, вашими результатами не удовлетворился. Удар пришелся по больному месту. - Что ж, посадите на мое место Чьюза, - резко ответил Уайтхэч. - Вам это просто. Командовать легче, чем заниматься наукой. - Господа, господа, оставим пререкания! - президент поспешил вступить в свои права председателя. - Ни к чему это не приведет. Все-таки, профессор, я хотел бы знать, что мешало вам довести работу до конца. - Ничто. Нужно время. Боюсь, господин министр не совсем ясно представляет себе дело, когда говорит о Чьюзе. Мы все знаем, что там произошло: когда злоумышленник пытался принудить Чьюза отдать свое изобретение, Чьюз, защищаясь, сразил его своими лучами. Но лабораторная обстановка - это далеко не то, что полевая обстановка войны... - Можно подумать, что мы не имеем представления о войне... - усмехнулся Реминдол. "А откуда тебе знать? Разве ты на войне был?" - подумал Уайтхэч, со скрытой ненавистью глядя на генерала-банкира, так оскорбившего его. Он сдержал себя и внешне спокойно продолжал: - Я это говорю к тому, чтобы вы поняли, что даже изобретение Чьюза потребовало бы много времени, прежде чем удалось бы применить его на войне. - Э, профессор, неужели вы не понимаете? - с досадой перебил Реминдол. Изобретение Чьюза уже сегодня можно показать. Понимаете: по-ка-зать! О нем уже можно говорить как о факте. К черту лабораторную обстановку! Убитый человек - это факт, какая б там обстановка ни была. А у вас что? Уравнения, формулы? Кого этим убьешь? - Не одни формулы. Нашей лабораторией открыт целый ряд видов лучистой энергии. - Так почему вы их маринуете? - Они были бы полезны только в мирной деятельности. - Это неинтересно. Когда у вас будут настоящие лучи? - Думаю, еще год потребуется. - Ну, а пока разве нельзя как-нибудь эффектно показать открытые вами лучи? - Я уже докладывал: можно применить в мирной жизни. - К черту мирную жизнь! Что вы мне ее тычете? - рассердился Реминдол. Он совершенно не умел сдерживать себя. - Как вы не хотите понять меня! Хотя бы только показать, но показать эффектно. - Не понимаю... - растерялся Уайтхэч. - Боже мой... - На этот раз Реминдол сдержался, но Уайтхэч почувствовал себя окончательно оскорбленным. Он яростно ненавидел этого грубияна в генеральской форме. Воцарилось неловкое молчание. Уайтхэч бросил взгляд на президента, как бы прося о помощи. Но Бурман молчал. Лицо его приобрело непроницаемо-достойное выражение; с таким лицом высоко порядочный и нравственный человек вынужден выслушивать не совсем пристойные вещи, неизбежные в грубой действительности; однако даже соглашаясь по необходимости на них, он остается выше их, во всяком случае, избегает называть их по имени. И, глядя на эту величественную маску, Уайтхэч начинал понимать. - Показать? - почти пролепетал он. - Эффектно показать? То есть вы хотите, чтобы показной эффект был выше действительных результатов? Реминдол одобряюще улыбнулся. - Но ведь это... это... - Уайтхэч никак не мог подобрать слова, которое бы звучало прилично в столь высоком обществе. - Дипломатия... - осторожно подсказал Бурман. - Для того и дипломатия, чтобы вводить в заблуждение противника. А иногда и припугнуть... - Я ученый, а не дипломат... Не представляю себе, как вводить в заблуждение наукой... - Заметьте, вы заняты не просто наукой, а военной наукой, - внушительно сказал Реминдол. - А военная тактика предусматривает отвлекающие диверсии. Уайтхэч молчал. - Господа ученые безнадежно отстали от жизни! - пренебрежительно бросил Реминдол. Собственно, на этом беседа и кончилась. Бурман лишь на прощание попросил, чтобы обещанный годовой срок был по возможности сокращен. Уайтхэч чувствовал себя оплеванным. Он гордился тем, что стоял выше сентиментальных профессоров, носившихся с идеями спасения мира наукой, а тут его отстегали, как неразумного ребенка. Он, видите ли, безнадежно отстал от жизни! И кто это посмел сказать? Какой-то банкир, ростовщик, денежный мешок, возомнивший себя научным, военным и философским гением! Уайтхэч был так раздосадован, что, возмущаясь и негодуя, довольно подробно рассказал обо всей беседе обоим помощникам. Ундрич промолчал, а Грехэм с горечью заметил: - Что ж, с волками жить - по-волчьи выть! История требует! Так, учитель, недавно вы объясняли мне?.. Интересно, чего еще потребует от нас история?



3. Инженер Грехэм пытается решить квадратуру круга

Только честные и мошенники могут найти выход из всякого положения, а тот, что хочет в одно и то те время быть честным и мошенником, не имеет выхода. А.П.Чехов. "Дуэль"

Не прошло недели, как профессору Уайтхэчу пришлось пережить новое унижение. Он был приглашен к генералу Реминдолу. Уайтхэч уже заранее дрожал от негодования и не был уверен, что на этот раз сумеет сдержать себя. Против ожидания, министр встретил его подчеркнуто любезно. Все свидание не выходило из рамок изысканной вежливости, но эта беседа задела Уайтхэча еще сильнее, чем прошлая. - А, профессор, рад вас видеть! - прогудел генерал тоном парня-рубахи, поднимаясь навстречу и делая движение, похожее на то, будто он готов обнять гостя. - Что нового? - Не думаю, господин министр, чтобы вы могли ждать чего-нибудь нового, сухо ответил Уайтхэч и также сделал движение, не оставляющее сомнения в том, что он уклоняется от чести быть обнятым генералом. - Да, да, конечно... Но необходимо сдвинуть дело с мертвой точки... Мы решили помочь вам... Прошу, профессор, располагайтесь... Сигару или сигареты? - Благодарю вас... Я предпочитаю свою трубку... - Как вам угодно... Так вот, профессор, у нас возник план... Интересно ваше мнение... Мы увеличиваем средства. Значительно увеличиваем... Почти втрое... Мы вливаем свежие научные силы... Помимо вашей лаборатории, открываем еще две. Они будут работать параллельно с вами, но совершенно самостоятельно. - Это что, недоверие? - побледнел Уайтхэч. - Нисколько. Сами посудите: во главе новых лабораторий мы ставим ваших помощников - Грехэма и Ундрича. Ваши идеи будут использованы и развиты вашими же учениками. - За кем будет общее руководство филиалами? - Я сказал: это - не филиалы. Общее руководство возложено на меня. - Я говорю не об административном руководстве, а о научном, - подчеркнул Уайтхэч. - Еще раз повторяю: в научном отношении лаборатории номер один, номер два и номер три равноправны и самостоятельны, - уже с некоторой досадой сказал Реминдол. - Какой же смысл дробить силы? Я уже говорил вам, господин министр, что я не дипломат. Проще было бы сказать мне прямо. Будьте любезны принять мою отставку. - Э, профессор, бросьте личные обиды! - Реминдол вскочил с места и в возбуждении забегал по комнате. - Ну, к чему это? Мы не слабонервные девицы. Если б вопрос стоял так, поверьте, меня хватило бы на то, чтобы сказать прямо. В недостатке прямоты, слава богу, меня не обвиняют. Наоборот, ругают за грубость, то есть за прямоту. - И все-таки иначе не могу объяснить... - настаивал Уайтхэч. - Только недоверие ко мне... - Вот не ожидал, профессор: в таком важном деле вы руководствуетесь вопросами самолюбия! - сказал Реминдол, останавливаясь против гостя и явно укоризненно глядя на него. - При чем тут недоверие? В военном деле иногда полезно двигаться вперед не общей массой в одном направлении, а, как вы выражаетесь, раздробить силы и продвигаться в разных направлениях. Никто к вашему авторитету с недоверием не относится. Он велик, очень велик, настолько, что волей-неволей давит на ваших помощников. А если бы... - Я никого не лишаю свободы... - Повторяю: происходит это помимо вашей воли. Не бойтесь предоставить им настоящую свободу. Тем более, что никто же не запрещает вашим ученикам обратиться к вам в любую минуту за советом. Ведь это только самостоятельные лаборатории, а не самостоятельные государства секретничать друг перед другом не приходится. Несколько поколебленный в своих первоначальных опасениях, Уайтхэч, в конце концов, попросил время на размышление. Он просил также разрешения посоветоваться с помощниками. Министр не возражал. Грехэм и Ундрич встретили новое предложение столь же несочувственно, как и Уайтхэч. Оба заявили, что предпочитают работать под руководством Уайтхэча. Грехэм был даже решительнее и категорически отказывался взять в свое ведение отдельную лабораторию. "Странно, - подумал Уайтхэч, - именно Чарльз имеет на это настоящее основание". Впрочем, Уайтхэч догадывался, что останавливало Грехэма. Видимо, сомнения все более овладевали этой мечтательной головой. С ними еще можно было кое-как примириться в том подчиненном положении, какое сейчас занимал Грехэм, но для руководителя они стали бы невыносимы. Со своими учениками Уайтхэч был откровенен. Не могло быть и речи о недоверии к его авторитету с их стороны. Не сомневавшийся в этом и ранее, Уайтхэч теперь, в этот критический момент, мог еще раз убедиться, что оба ученика предпочитали оставаться его помощниками. Но в таком случае почему им формально не стать директорами отдельных лабораторий? Так или иначе, научное руководство фактически останется за Уайтхэчем. Зачем же отказываться от новых средств и работников? Все это было настолько несомненно, что после совещания было решено принять план военного министра. Однако Уайтхэч потратил немало труда, чтобы сломить упрямство Грехэма. Уайтхэч позвонил министру и сообщил о решении. Реминдол попросил профессора прибыть к нему со своими помощниками. - Я очень рад, господа, - говорил министр, любезно рассаживая гостей. Рад, что вы согласились с моим мнением. Впрочем, я и не сомневался в этом: выгоды нового плана ясны. Скажу сейчас о нем в общих чертах, затем более детально буду иметь честь, господа, говорить с каждым из вас отдельно. Существующей лаборатории присваивается номер первый, и она по праву остаётся в ведении профессора Уайтхэча. Лаборатория номер два поручается господину Грехэму, лаборатория номер три - господину Ундричу. Каждый из вас подчиняется непосредственно мне. Научные сношения между лабораториями, понятно, возможны и желательны, однако о существе их вы будете держать меня в курсе. Впрочем, ничего необычного здесь нет, поскольку вы вообще будете держать меня в курсе всего происходящего в лабораториях. В тех границах, естественно, какие доступны моему пониманию, как неученого, докончил генерал с лицемерно-любезной улыбкой. - Если у вас есть какие-либо пожелания, прошу... Уайтхэч промолчал, хотя ему снова не понравилось это усиленное подчеркивание подчинения руководителей министру. Даже сношения между ними подлежали министерскому контролю. Неожиданно выступил Грехэм. - Господин министр, - сказал он, - вы говорили, что каждый из нас будет в своей работе самостоятелен. Позвольте тогда мне сразу же быть самостоятельным и договориться с вами о том, в чем я не смог сговориться со своим учителем. Уайтхэч с изумлением посмотрел на Грехэма. Что он имеет в виду? Что это измена? Сразу же измена? - Пожалуйста, господин Грехэм. - Реминдол торжествующе взглянул на Уайтхэча. - Вам, конечно, известно, господин министр, что нами открыты новые виды лучистой энергии. Я наметил работы, которые, не сомневаюсь, приведут к открытию еще ряда видов. К сожалению, профессор Уайтхэч не согласился со мной. - Почему? - спросил Реминдол. - Я уже вам докладывал об этом, господин министр, - вмешался в разговор Уайтхэч, крайне недовольный выступлением Грехэма. - Эти лучи пригодны только для мирных целей. - Это так? - спросил Реминдол Грехэма. - В общем, да. Но есть применимые и на войне. - Вы мне об этом не говорили, профессор. - Реминдол изумленно посмотрел на Уайтхэча. - Да, есть, - продолжал Грехэм. - Под воздействием некоторых из них могут быть достигнуты идеальные антисептические условия для хирургических операций и быстрое заживление ран. Другие, хотя и не для военных целей, также имели бы исключительное значение. Возможно, даже лечение рака... Надо только поставить опыты... - Позвольте, господин Грехэм, - перебил Реминдол. - Вы можете поручиться, что секрет этих лучей не натолкнет на секрет тех лучей, которые мы ищем? - Об этом я Грехэму и говорил, - снова вмешался Уайтхэч. Грехэм промолчал. - Как же вы можете предлагать такую вещь? - недовольно спросил Реминдол. - Лучи спасли бы на войне тысячи наших раненых солдат, - попробовал возразить Грехэм. - Но для этого мы должны передать лучи тысячам врачей, то есть, по существу, раскрыть секрет. Что ж, вы думаете, он в конце концов не попадет к противнику? А тот не воспользуется им, чтобы открыть чисто военные лучи? А потом уничтожит имя сотни тысяч наших солдат... Я удивляюсь вам, господин Грехэм. - Вы полагаете, господин министр, что военную работу нельзя совместить с мирной? - Я не полагаю. Я знаю, что назначаю вас директором военной лаборатории номер два, а не ракового института. - В таком случае мне остается только позавидовать работникам ракового института. - Не завидуйте! Не то что из ракового института, а из астрономической обсерватории мы не выпустим ни одного секрета, пригодного для войны. Будьте уверены, господин Грехэм, что наивны не мы, а вы. - И, повернувшись к Уайтхэчу, Реминдол закончил: - Я несколько ошибся, профессор. Боюсь, упрекнете меня в грубости, но скажу прямо: я полагал, что ваш авторитет у учеников выше... Уайтхэч и впрямь чувствовал себя сконфуженным. Грехэм показал себя наивным младенцем. Нашел перед кем развертывать свои утопические идеи! Ундрич, по крайней мере, молчал - и это в тысячу раз умнее. Едва они уселись в машину, возвращаясь в лабораторию, Уайтхэч сказал Грехэму: - Вот уж не ожидал от вас, Чарли! Нашли место, где проповедовать... - Да, конечно, глупо, - покорно согласился Грехэм. - Удивляюсь, как с такими мыслями вы можете заниматься своей работой? Что вас держит? - спросил Ундрич, брезгливо улыбаясь. - В этом вы совершенно правы, Ундрич, - ответил Грехэм. - Но, видите ли, быть честным в мыслях куда проще, чем на деле. Особенно в наше время, когда честность стала разновидностью героизма. Не, всем это по плечу.

4. Сюрприз инженера Ундрича

Знаменитые ученые живут обычно за счет своего прошлого, за счет трудов, которые создали в молодости, когда их никто не знал. А в настоящем они годятся лишь для того, чтобы спорить между собой и заботиться о собственной славе... Н.Бэлчин. "В маленькой лаборатории"

Очень скоро профессор Уайтхэч убедился, что оправдались его первоначальные опасения, а не те надежды, которыми он старался успокоить себя на совещании с помощниками. Правда, между лабораториями №1 и №2 поддерживалась тесная связь, но она была совершенно беспредметна. Грехэм впал в состояние, которое Уайтхэч называл "научной прострацией". Очевидно, бедняга совершенно запутался в своих попытках сочетать военное и мирное использование науки. Напрасно Уайтхэч снова старался вызвать его на откровенность, чтобы помочь выкарабкаться из тупика. Грехэм замкнулся и замолчал. Когда Уайтхэч пробовал отечески журить ученика, тот невесело отшучивался. В лаборатории появилось много новых людей, а твердого, определенного плана и руководства не чувствовалось. Уайтхэч понимал, что если у Чарльза не хватит сил стряхнуть с себя оцепенение, дело кончится катастрофой. Но самое неприятное было то, что и лаборатория №1 застряла в тупике - это Уайтхэч тоже очень хорошо понимал. Хотя у него в основном остался прежний коллектив сотрудников и нельзя было сказать, чтобы отсутствовали план и руководство - Уайтхэч умел твердо держать в руках и людей и бразды правления, - все же внешне хорошо налаженная работа была не чем иным, как стремительным бегом на месте. Уайтхэч сам не мог дать себе отчета, почему так случилось. Возможно, виной тому были его собственные сомнения. Все чаще и чаще перед ним вставал тот же проклятый вопрос: не сделал ли он уже все, что мог, не пережил ли он своей небольшой славы? Уход Грехэма особенно обострил это чувство: в научное будущее Чарльза он уже начинал больше верить, чем в себя. А вот что происходило в лаборатории №3, Уайтхэч толком не знал. Он также сразу же после организации посетил лабораторию №3, был любезно принят, осмотрел новое оборудование, беседовал с Ундричем и его новыми сотрудниками и почувствовал, что его бывший ученик относится к нему уже совсем по-другому. У Ундрича появился подчеркнуто независимый тон, точно он нарочно стремился показать своему недавнему начальнику, что теперь они на равной ноге. Он не пускался в откровенные разговоры и довольно уклончиво и неопределенно отвечал Уайтхэчу по поводу своих планов. А когда через неделю Уайтхэч снова навестил лабораторию №3, Ундрич уже воздержался от приглашения осмотреть работы. Во всем виде нового директора явно сквозило недоумение, которое он как будто даже и не пытался скрыть. "Чего ты, собственно, повадился сюда?" - вот что читал Уайтхэч в глазах своего бывшего помощника. Уайтхэч с трудом заставил себя кое-как дотянуть беседу, чтобы отъезд его не приобрел характера обидного бегства. "Больше ни ногой сюда!" - сказал он себе, садясь в машину, чувствуя даже желание сделать какое-то движение ногами, чтобы в буквальном смысле "отряхнуть прах". Странно: он не любил Ундрича, и все же его "измена" причинила ему боль. А впрочем, чего от него и ожидать: сначала от Чьюза сбежал (или был изгнан еще лучше!), теперь - от Уайтхэча. Предатель! И уж во всяком случае карьерист и выскочка. Характер-то у него для карьериста самый подходящий, только вот беда: все-таки и для этого способности нужны. Недолго он будет хорохориться: прибежит с поклоном. Тогда посмотрим... Но время шло Грехэм частенько навещал старика, а Ундрич не показывался. Ну и черт с ним! У Уайтхэча было достаточно своих забот... Ундрич напомнил о себе самым неожиданным и неприятным образом. Новый министр оказался утомительным педантом: каждые две недели директора всех трех лабораторий обязаны были являться к нему с докладом. Уайтхэч попробовал было возразить, что это совершенно излишне: о всяком действительно крупном достижении и без того не забудут известить министра. Однако Реминдол настоял на своем. "Точно ученика тащат к ответу", - каждый раз с досадой думал Уайтхэч, отправляясь на очередной "поклон" к министру. Но самое неприятное заключалось в том, что Уайтхэч невольно чувствовал себя в положении ученика, плохо подготовившего урок. Со всеми подробностями излагал он Реминдолу детали работ и опытов, ведущихся в лаборатории, а министр скучающе морщился и обычно заявлял: "Знаете, в этих мелочах я плохо разбираюсь... Я думал, у вас уже что-нибудь стоящее..." Однажды - это был второй месяц раздельного существования лабораторий Уайтхэч не выдержал. - Я предупреждал вас, господин министр, что двухнедельные отчеты будут вам неинтересны, - сказал он. - Дайте нам время. - А разве я не дал? - прищурившись, спросил министр. Уайтхэч молчал: неужели Реминдол говорит это всерьез? - Не все жалуются на недостаток времени, - продолжал Реминдол. - В лаборатории номер три происходят вещи очень интересные и вполне для меня понятные. Разве вы не знаете об этом, профессор? Уайтхэч был озадачен. Ему казалось, что в словах Реминдола звучит ирония. Было крайне неприятно и то, что обнаружилась его полная неосведомленность о работах бывшего ученика. Уайтхэч поспешил оставить министра, боясь встречи не только с Ундричем, но и с Грехэмом. Дома он ломал себе голову: что же произошло? Он не мог представить себе, чтобы Ундрич достиг наконец той цели, к которой они так долго стремились втроем и которой пока еще не сумели достичь ни он, ни Грехэм. Это было бы просто невероятно! Но и не пустой же болтун министр? В тот же день его посетил Грехэм. Уайтхэч старался понять, известно ли ему что-нибудь о работе Ундрича. Но Грехэм, как обычно в последнее время, был молчалив; Уайтхэч тоже ничего не сказал о своем разговоре с министром. На той же неделе Уайтхэч получил телефонное приглашение на демонстрацию опытов в лаборатории №3. С очень неприятным чувством ехал он туда. В лаборатории он застал министра, Грехэма и нескольких ученых, не работавших ни в одной из трех лабораторий. "В чем дело, учитель?" - успел шепнуть ему Грехэм; значит, и он ничего не знал. Уайтхэч только пожал плечами. Все было обставлено довольно таинственно. Ундрич не показывался, гостей встречал один из его помощников. Министр произнес небольшое вступительное слово, сообщив, что лаборатории №3 удалось открыть тот вид лучистой энергии, который наконец найдет себе практическое применение "для известных вам целей" - как выразился министр. Затем генерал Реминдол пригласил присутствующих в демонстрационный зал. Ундрич с одним из сотрудников заканчивал подготовку аппаратуры. Он слегка поклонился в сторону входящих гостей и снова занялся своим делом. Уайтхэч ждал доклада. Однако Ундрич начал демонстрацию сразу же, сославшись на то, что присутствующие уже ознакомлены господином министром в общих чертах с существом дела. Уайтхэч переглянулся с Грехэмом. Тот, видимо, тоже был удивлен. Но то, что пришлось увидеть, поразило его еще больше. Несомненно, это было ново, смело и оригинально: Ундрич продемонстрировал лучи, воспламенявшие на расстоянии деревянные и алюминиевые модели. Он произвел также на расстоянии взрыв небольшой модели мины. Уайтхэч не мог прийти в себя от изумления. Как, Ундрич, на которого он так мало надеялся, выполнил совершенно оригинальную работу?! Именно этим видом лучистой энергии Уайтхэч меньше всего интересовался, считая его наименее перспективным и делая весь упор на поиски того вида, который, подобно лучам Чьюза, способен уничтожать живые организмы. Приходилось сознаться, что Ундрич выполнил работу самостоятельно. Но срок был поразительно мал. Значит, он разрабатывал эту проблему еще в лаборатории Уайтхэча? Как, однако, он сумел это скрыть? Впрочем, ходили слухи, что из лаборатории Чьюза он был выставлен как раз за то, что потихоньку занимался подобными же делами. "Очевидно, наивный Чьюз оказался наблюдательней проницательного Уайтхэча", - не без горечи и досады иронизировал над самим собой старик. Но "...победителей не судят", - решил Уайтхэч и поэтому, стараясь быть таким же приветливым, как и остальные, пожал руку своему бывшему ученику. Он собрал все свои силы, чтобы сохранить хладнокровие. Никогда еще его так не мучил все тот же проклятый вопрос: ученый ли он? И если он готов был уступить первенство Грехэму, то изобретение Ундрича он ощущал чуть ли не как личное оскорбление. Вот почему с таким нетерпением он ждал доклада. Его не столько даже интересовала природа новых лучей, сколько вопрос: как мог Ундрич его обскакать? Но доклада не последовало. Гости вышли из зала. Неужели это все? Впрочем, Уайтхэч сейчас же сообразил: невозможно было развернуть секретный доклад в кругу примерно десяти ученых, из которых большинство даже не работало в их лабораториях. Терпеливо переждав, пока гости разъехались, он обратился к Ундричу: - Ну, мы ждем разгадки! Не правда ли, Грехэм? - Я понимаю... - согласился Ундрич. - Но господин министр полагает... - Да, господа, - поспешно сказал Реминдол, - может быть, это и покажется вам странным, но военное командование считает, что секрет изобретения не должен выходить из пределов соответствующей лаборатории. То же будет и у вас, когда вы представите свои законченные работы, - ваши секреты останутся при вас. Вы понимаете, господа, сейчас всякое военное изобретение имеет исключительно важное значение. Поневоле круг лиц, знакомых с секретом, должен быть ограничен условиями практической необходимости. - Круг лиц? - бледнея и дрожа от негодования, переспросил Уайтхэч. - Мы вместе работали более десятка лет, а теперь исключены из круга... Ундрич мой ученик, понимаете, мой ученик! Мне не нужны чужие секреты, господин министр, запомните это, и прошу вообще уволить меня от поисков секретов! - Профессор, профессор, ради бога, успокойтесь! Вы всегда излишне обидчивы! Если вы спокойно обдумаете... - Реминдол бросился к Уайтхэчу. Но тот уже спускался по лестнице и, перехватив из рук швейцара пальто и не надевая его, почти пробежал мимо вытянувшегося охранника и скрылся в дверях. - Имею честь кланяться, господин министр! - Грехэм с подчеркнутой церемонностью поклонился Реминдолу и последовал за учителем. - Ха! Забастовка! - вскричал Реминдол, видимо очень мало огорченный скандалом. - Ну, ничего, успокоятся, остынут... Профессора - народ отходчивый. Не смущайтесь, господин Ундрич, я вас поддержу!..



5. "Лучи смерти"

- А газеты ты часто читаешь? - Да, сэр. Каждый день, сэр. - А что тебя там больше всего интересует? - Судебная хроника, бега и скачки, футбол. - Политика тебя не интересует? - Нет, сэр. "Будет ли война?" - Этого никто не знает... - "Лучи смерти" могут превратить целые континенты в пустыню". - Это ты тоже прочел в газетах?.. - Да, сэр... К.Чапек. "Война с саламандрами"

"Лучи смерти" надолго стали той сенсацией, которая оттеснила на задний план и матчи бокса, и свадьбу "мясной принцессы", и даже атомную бомбу. Ведь испытания атомной происходили где-то на островах или в отдаленных местностях - к неудовольствию любопытных; эти чудаки ученые, изготовив настоящую бомбу, почему-то никак не могли сделать простой комнатной модели, чтобы показать взрыв среди оловянных солдатиков или, как это принято у ученых, в клетках с белыми мышами. Правда, в универсальном магазине Конрой и Конрой, да и в других магазинах, бойко распродавались богатые наборы разнообразных детских атомных бомб, очень эффектно (но совершенно безопасно для детей) разрывающихся на столе. Но, к сожалению, все это было лишь игрушкой, лишь имитацией, без единого атома атомной энергии. Совсем иное зрелище представляли "лучи смерти". Их можно было демонстрировать публике в эстрадном порядке, так же, как, например, тех 39 знаменитых, достаточно обнаженных дев, которые приобщали к искусству людей, очень далеких от него. Подобно этому и демонстрация "лучей смерти" приобщала к миру науки людей, которые о науке знают не больше, чем теленок о составе молока своей мамаши. В том же огромном зале, где не так давно профессор Чьюз демонстрировал свои лучи, в течение многих дней подряд происходила демонстрация нового изобретения. Необычное начиналось с того момента, как зритель вступал в зал. На огромной открытой сцене были сооружены целые улицы с макетами зданий, над ними реяли подвешенные под потолком алюминиевые модели самолетов. По удару гонга в зале и на сцене гас свет, и вдруг из таинственного аппарата, прорезывая тьму, вырывался тонкий луч и один за другим пронизывал макеты. Он затухал, наткнувшись на поставленную позади, у стены, толстую свинцовую перегородку, непроницаемую для лучей. Едва тонкий огненный меч пронзал игрушечное здание, оно ярко вспыхивало - и вот уже горела вся улица, а наверху, под свинцовым потолком, пылали самолеты. В дело вступали пожарники со своими огнетушителями. Огонь сбивали, но от зданий оставалась лишь маленькая кучка пепла. Очень эффектен был также взрыв морской мины. В большой стеклянный аквариум пускали миниатюрный заводной кораблик. Как только он проплывал над укрепленной на якоре небольшой красной миной, изобретатель включал свой аппарат, посылая в воду луч. Мина взрывалась, поднимая фонтаны воды, и корабль выбрасывало из аквариума. Будь это не игрушка, его разорвало бы на части. Особенно большое волнение возникло в публике, когда однажды по всему огромному залу снизу доверху, из уст в уста прокатилась весть, что здесь, вон там, впереди, в первом ряду, сидит профессор Чьюз. Какой драматический момент! Люди вставали, вытягивали шеи, наводили бинокли: "Где? Где? Вон там, смотрите, вот он, вот он!.." Напряжение нарастало вплоть до начала демонстрации, когда стало известно, что произошла ошибка: в первом ряду сидел не старый профессор, а его сын - Эрнест Чьюз-младший. В этот вечер восторг публики, казалось, достиг предела: инженера Ундрича наградили бурными овациями и забросали цветами и яркими лентами серпантина. Под клики толпы Ундрич раскланивался, растроганно приложив руку к сердцу. Эффект несколько был испорчен выкриками откуда-то сверху: "Долой поджигателей войны! Долой лучи смерти!" Служители бросились разыскивать нарушителей порядка, но такие же возгласы раздались с других концов, и сверху посыпались листовки с призывом к миру между народами. По этому поводу "демократические" газеты писали, что коммунисты со своими неуместными призывами к миру становятся просто невыносимыми. Всякие такие призывы в публичных местах надо рассматривать как злонамеренное нарушение общественного порядка бранными словами. "Доколе же наша полиция будет благодушествовать?" - возмущенно спрашивала газета "Честь". Газеты и многие общественные деятели старались как можно шире раздуть воинственное пламя. Достаточно привести некоторые высказывания: "Великий ученый Ундрич изобрел могущественнейшие лучи - чудо XX века! Они все испепелят на своем пути! Кто владеет ими - непобедим!" "Рекорд сенсаций" "Инженер Ундрич решил задачу, которая оказалась не по плечу его учителю профессору Чьюзу!" "Вечерний свет" "Мой старый нос уже чует дивный запах гари сожженных коммунистических городов. Бравиосимо, инженер Ундрич!" Интервью сенатора Хейсбрука, командора "Великого легиона" "Инженер Ундрич вложил в наши справедливые руки непобедимое оружие. Используем его для защиты свободы самым гуманным образом. Зачем нам сжигать население Коммунистической державы? Мы - принципиальные враги кровопролития. Подождем, пока на обширных равнинах Коммунистической страны созреют хлеба. Тогда тысяча-другая самолетов с лучами Ундрича над этими полями - и мы мирно, без крови, без разрушений, без всяких с нашей стороны потерь достигнем своей благородной цели!" Интервью господина Плаунтетера, Великого Шеф-Повара общества "Львы-вегетарианцы" Помимо похвал изобретателю, газеты расточали самые лестные отзывы о новом военном министре генерале Реминдоле. Именно благодаря его сверхчеловеческой энергии и организаторскому гению удалось так быстро осуществить великое изобретение. "В то время как президент деликатничал с профессором Чьюзом, - писала "Свобода", - новый военный министр не унизился до разговоров с изменником. Невзирая на его профессорское и прочие ученые звания, генерал Реминдол попросту махнул на него рукой и поддержал его неизвестного, скромного ученика - инженера Ундрича. Генерал проявил ту дальновидность, которой, увы, не хватило ни его предшественнику, бывшему военному министру Ванденкенроа, ни господину президенту. Будем же и мы дальновидны: президентские выборы не за горами. Не забудем, что на посту президента в наши тяжелые дни нужен сильный человек!"

6. Об атомных бомбах и кремневых ножах

Требуется известная смелость для того, чтобы защищать науку. Но если не бороться за дело всей нашей жизни, то как оправдать тогда свое присутствие в лаборатории? Говорят: "Это политика, а мы не хотим вмешиваться в политику". Но, право же, честная политика - это прекрасная вещь, которую хотят дискредитировать из дурных побуждений. Фр. Жолио-Кюри

- Ундрич - мой ученик, понимаете, мой ученик! - восклицал профессор Уайтхэч, гневно отшвыривая одну газету за другой. Как они воспевали, восхваляли, славословили дотоле никому не известного Ундрича! А сам Ундрич и Реминдол посмели скрыть от него секрет! Это была неожиданная катастрофа, которую Уайтхэч никак не мог осмыслить. Он заперся в своем кабинете и распорядился никого не принимать, даже Чарльза Грехэма. - Ундрич - мой ученик?! Они посмели назвать его моим учеником? - гневно разбрасывая газеты, кричал в своем загородном особняке профессор Эдвард Чьюз. Разглаживая смятый лист "Вечернего света", он в двадцатый раз перечитывал: "Инженер Ундрич решил задачу, которая оказалась не по плечу его учителю - профессору Чьюзу!" Что делать? Написать этим мерзавцам? Но по прежнему своему опыту он знал, что это бесполезно; кто-кто, а уж "Вечерний свет" наверняка его письма не напечатает. Но гнев требовал исхода, Чьюз просто был не в состоянии сидеть сложа руки и принялся писать. "Ундрич - не мой ученик, - писал он, - хотя бы уже потому, что никого и никогда я не учил, как истреблять людей. Да, это мне "не по плечу", потому что это не задача науки. Ученый палач - все-таки палач, а не ученый. В прошлом Ундрич действительно работал в моей лаборатории, и я очень сожалею, что не сразу раскусил его. Все же я выбросил его из своей лаборатории довольно скоро - во всяком случае до того, как он мог взять что-либо у меня для своего позорного изобретения. Я счастлив, что и в этом смысле Ундрич не мой ученик!" За этим письмом застал отца приехавший к нему Эрнест Чьюз. Старик показал сыну письмо. Тот улыбнулся. - Отец, ты же знаешь, что делаешь это для самоуспокоения. Думаешь, письмо напечатают? - Они обязаны... - Ах, обязаны... Ну, тогда конечно... Отец помолчал и... разорвал письмо. Эрнест сделал вид, что не заметил этого. - Я к тебе, отец, по делу, - сказал он так, как будто бы разговора о письме и не было. - "Ассоциация прогрессивных ученых" организует собрание. Пора уже каждому определить свое отношение к борьбе за мир. Мы рассылаем приглашения всем. - Что значит: всем? - спросил Чьюз. - Всем без различия взглядов. И Уайтхэчу, и Ундричу, и Безье... - Ты думаешь, они за мир? - Нет, не думаю! Но пусть открыто выскажут свое мнение. Пора уже размежеваться. А то ученые, ученые... Все ученые, да разные... - Они не явятся. - Пусть. Этим откроют свое лицо. - Не особенно-то они его скрывают... - Ах, отец, в конце концов, не в этих волках дело. Ведь немало и таких, которые никак не решаются занять определенное место: они "нейтральны"! И когда все эти Уайтхэчи трусливо промолчат - свое действие это окажет, будь уверен!

* * *

Собрание, о котором говорил Эрнест Чьюз, состоялось через неделю. Все тот же огромный зал, где демонстрировались и "лучи жизни" Чьюза, и "лучи смерти" Ундрича, теперь должен был стать ареной свободной дискуссии на тему "Наука и мир". Профессор Чьюз-младший, как председатель "Ассоциации прогрессивных ученых", изложил цели собрания. Ассоциация считает, что наука должна способствовать мирному развитию общества и потому должна отказаться от изготовления средств массового уничтожения людей. Ассоциация присоединяется к призыву Всемирного конгресса сторонников мира, то есть высказывается за запрещение оружия массового истребления: атомных бомб, "лучей смерти" и т.п. Правительство, которое первым использует это оружие, будет считаться военным преступником. Сидя в президиуме, Эдвард Чьюз вглядывается в зал. Да, здесь собрался цвет науки. Еще недавно нельзя было бы поверить, что чисто политический вопрос соберет столько и таких ученых. Вот Филрисон, приложивший руку к созданию той первой атомной бомбы, которая уничтожила тысячи людей. А вот доктор Астер, знаменитый минералог, любопытная научная разновидность рака-отшельника. Но что это? Астера называют в списке ораторов. Отшельники заговорили! Уайтхэча и Ундрича в первых рядах не видно, - значит, их нет: их место только в первых рядах. Зато здесь инженер Грехэм, правая рука Уайтхэча. О, здесь и профессор Безье! Старый Чьюз этого никак не ожидал. Тот самый Безье, с которым ему не так давно пришлось сразиться на большом собрании ученых, созванном по поводу его "лучей жизни". Значит, Безье снова готовится выступить. Знаменитый изобретатель отравляющих газов все еще рядится в тогу великого гуманиста!.. Старый Чьюз слушает и удивляется: каким решительным тоном заговорили ученые! Вот предлагают покончить с апатией, понять огромную ответственность ученых перед обществом - и кто же это? Да все тот же милейший доктор Астер! - Неужели ученые обречены оставаться марионетками? - с горечью спрашивает он. - Неужели те, кто способен освободить ядерную энергию, не смеет освободить свою мысль, потребовав запрещения атомной и водородной бомбы и "лучей смерти"? Так нет же! Пока оружие массового убийства не будет запрещено, откажемся от нашей научно-исследовательской работы. Мы - не убийцы! Чьюз горячо аплодирует, но видит с возвышения, что аплодирует лишь часть зала: видимо, смелый призыв многих озадачил. Забастовка ученых? Такого еще не бывало, о таком и не слыхивали... А вот на трибуне и Филрисон. - Вы знаете, господа, - говорит он, - я один из тех, кто своими руками создал атомную бомбу. Но я всегда был убежден, что народы сумеют запретить подобное оружие, преградив тем самым путь ужасным войнам. Вот почему я считаю своим священным долгом подписать воззвание о запрещении атомной бомбы. Зал гремит от дружных рукоплесканий. А Филрисон зовет к мирному соревнованию с Коммунистической державой: - Используем атомную энергию для промышленности, орошения, освещения - кто окажется впереди, того история признает победителем! Эдвард Чьюз насторожился: на трибуну поднимается Безье. Как обычно, говорит он не по записи, но облекает свою речь в столь пышную форму, что кажется, будто читает тщательно отшлифованную рукопись. Чьюз сразу же начинает чувствовать раздражение. Какие торжественные, высокогуманные слова! - Дело совести каждого ученого высказаться до конца, - вещает Безье. Молчание может быть истолковано как согласие на применение ужасного оружия. А я полагаю: нет ни одного человека, который одобрял бы применение этого оружия. Я уверен, - повышает голос оратор, - да, уверен, что это относится и к тем, кто уже вынужден был его применить или думает, что окажется перед суровой необходимостью это совершить... Ах, вот в чем дело! Чьюз понимает, что теперь, после этой благородной декламации, последует главное. И действительно, Безье делает внезапный поворот: - Мы все, - повторяю, все! - согласны в этом. Значит, декларации по этому поводу излишни. И меня удивляет, что такие замечательные умы, как те, что выступали здесь, верят, будто они содействуют миру при помощи столь наивной и упрощенной петиции. Из зала доносится иронический возглас: "Слушайте, слушайте!" Слышен смешок. Председательствующий ударяет молотком. Эдвард Чьюз уже кипит от негодования. А Безье невозмутимо продолжает петь, словно тенор, знающий, что он неотразимо чарует молодых девиц. И старый Чьюз, которому внезапно приходит в голову это сравнение, сердито бормочет про себя: "Черт возьми, мы уже не девицы!" - Все люди осуждают атомное оружие, - поет Безье. - И не только атомное, но и всякое. Даже камень пращника и кремневый нож доисторического человека заслуживают решительного осуждения. Но что поделать? Когда люди доведены до крайности, они швыряют все, что попадается им под руку, будь то камни или атомные бомбы. Таков закон крайней необходимости. Чьюз готов вскочить. Сидящий рядом сын удерживает его, осторожно положив руку на его сжатый кулак, лежащий на столе. По залу проносится ропот негодования, и Безье спешит разъяснить, уточнить, отмежеваться: - Господа, господа, не поймите меня превратно! Я этот закон не оправдываю, но ни я, ни вы, ни кто другой не в силах его отменить. Значит, бесполезно проводить различия между теми или другими видами оружия. Неужели мы будем призывать вернуться к "гуманной" войне наших предков при помощи кремневых ножей? Это же смешно, господа, нереально! Да и не все ли равно, от чего умирать: от кремневого ножа или от атомной бомбы? Смерть всегда смерть, хуже ее уже ничего нет. Чьюз не выдерживает: он сбрасывает руку сына, вскакивает, он должен сказать, сейчас же сказать, крикнуть... Но и в зале вскакивают почти все. Безье что-то говорит, голос его тонет в общем шуме. Напрасно председательствующий Чьюз-младший стучит молотком. Зал шумит, люди спорят, жестикулируют... Наконец волнение постепенно затихает. Безье, прижав руки к груди, умоляюще кричит в зал: - Господа, господа, поймите же меня! Конечно, все это неприятно, но факты, реальные факты!.. Мы философствуем, а низменные политики говорят нам: не будь у нас атомной бомбы, Коммунистическая держава напала бы на нас! Господа, зачем мы беремся решать вопросы, которые вне нашей компетенции? Предоставим решать политику политикам, у нас есть свое дело: наука... Среди снова возникшего шума из зала доносится возглас: "Воздайте кесарево кесарю!" Раздраженный Безье вызывающе бросает в зал: - А хотя бы и так? Я не доверю простейшего эксперимента в своей лаборатории ни министру, ни самому президенту. Почему же вы думаете, что нам можно доверить решение сложнейших политических проблем? Мы все окончательно запутаем своим дилетантизмом! Зал взрывается. Тщетно стучит председатель: шум и крики не дают Безье закончить. Обиженно пожав плечами, он сходит с трибуны и возвращается на свое место в первом ряду. Весь вид его - живой укор его противникам: вот невинно оскорбленное достоинство! Чьюз уже плохо слушает ораторов: он не может дождаться своей очереди. И когда сын называет его имя, он спешит к трибуне, позабыв о своих семидесяти годах: он чувствует себя юношей, готовым ринуться в бой. Появление его на трибуне вызывает шумные аплодисменты, с каждой секундой все разрастающиеся. И Чьюзу становится ясно: время лицемерия прошло, господам Безье не убаюкать проснувшейся совести ученых. Здесь так много ученых, знаменитых, блистательных, он вовсе не первый среди них: разве научная заслуга ученых-атомников меньше его открытия? Но сейчас его приветствуют не только как ученого, но и как человека, не пожелавшего отдать свое мирное изобретение для войны, для массового убийства людей. И он чувствует, что это сознание удесятеряет его силы, его ненависть к войне, к той войне, которая посмела выступить здесь под маской "чистой науки". Без всякого вступления, он прямо с этого и начинает: - Господа! Я ненавижу чистую науку! Призываю и вас ненавидеть ее! Из зала доносятся возгласы недоумения, и Чьюз, слыша их, настойчиво повторяет: - Да, да, ненавидеть! Наука всегда чиста, незачем ее называть чистой когда же это делают, значит, здесь есть умысел: оправдать ее применение для нечистых целей. Когда нас сегодня приглашают заниматься чистой наукой, это значит нам говорят: господа ученые, освобождайте ядерную энергию, готовьте атомные и водородные бомбы - это ваше дело, это наука, ну, а то, что будут с этими бомбами делать, это вас не касается, вы даже и не обязаны знать, для чего употребляются бомбы, это политика! Не правда ли, удобно и прилично? Но позвольте вам сказать, господа, что такая чистая наука и есть самая грязная политика! Господин Безье покровительственно иронизирует над нашим дилетантизмом. Ему больше импонируют профессиональные политики, ведущие мир к атомному истреблению. Нет, уж простите: лучше честные дилетанты, чем профессиональные мошенники! Часть зала отвечает громом аплодисментов. - И хуже всего, когда мошенники не только среди профессионалов-политиков, но и в нашей среде, когда они прикрываются личиной "чистого ученого", как господин Безье!.. Выпад Чьюза так неожидан и резок, что изумленный зал мгновение молчит. Потом поднимается нечто невообразимое. Люди вскакивают, кричат, спорят... Председательский молоток быстро, но беззвучно опускается на стол. Безье подскакивает к трибуне и, красный от гнева, потрясает кулаками. Когда шум несколько смолкает, слышно, как он кричит: - Я требую элементарной вежливости!.. Я требую призвать к порядку!.. Я требую извинения!.. - Прошу оратора держаться в границах вежливости, - невозмутимо обращается председательствующий Эрнест Чьюз к отцу. - Вежливости? - старый Чьюз после замечания сына разъяряется еще больше. От меня требуют вежливости? - кричит он. - А бомбы господин Безье будет бросать на головы людей вежливо? Довольно сюсюканья! Мошенника я называю мошенником, убийцу - убийцей, будь он профессор! - Я протестую! - Безье снова подбегает к трибуне. - Протестую! Все слышали: я высказался против атомной бомбы... - О да, вы высказались даже против кремневого ножа! - восклицает Чьюз. Вся штука только в том, что вы отказались поставить свою подпись под протестом против атомной бомбы. Вы считаете нас дикарями. Все мы одинаково в раздражении швыряемся тем, что попадется под руку: дикарям попадались под руку камни, нам - атомные бомбы - вот и вся разница! Но хотят ли современные народы швырять друг в друга атомными бомбами, как дикари камнями? Миллионы подписей под воззванием против атомной бомбы отвечают на этот вопрос. Вот вам ваш закон крайней необходимости, господин Безье. Зал снова гремит аплодисментами. Отдельные свистки тонут в общем гуле одобрения. Впечатление, произведенное речью Чьюза, настолько сильно, что Безье более не пытается возражать: настроение явно не в его пользу. Некоторое колебание и замешательство вызвало выступление инженера Грехэма. Он заявил, что вполне сочувствует идеям, высказанным профессором Чьюзом. Однако он не может не поделиться с собранием некоторыми своими сомнениями. - Положение таково, - сказал он, - что правительство нашей страны упрекает правительство Коммунистической державы в подготовке агрессии, но с таким же обвинением выступает против нас Коммунистическая держава. Кто же прав? Честно сознаюсь: трудно разобраться. Вероятно, история разрешит. Но если так, то имеем ли мы право отказываться от военной работы? Если даже согласиться, что Коммунистическая держава и не готовится к агрессии, то ведь ее ученые все-таки не отказались от военной работы: они производят атомные бомбы. Почему же наша страна должна быть в худшем положении, почему мы должны бастовать? Собрание молчит. Лишь кое-где возникают робкие аплодисменты, но сразу же смолкают. Только в первом ряду Безье демонстративно аплодирует. - Подождите, профессор Безье, - с явной досадой говорит Грехэм, - я вовсе с вами не согласен! Я считаю, что атомная бомба и "лучи смерти" должны быть запрещены. И, в отличие от вас, я подпишусь под этим требованием. (Голоса: "А Ундрич и Уайтхэч? Вы говорите и от их имени?") Я говорю только от своего имени. Мы должны добиваться и добиться международного контроля над атомной и лучистой энергией. А пока этого нет еще, мы, не бросая своей работы, должны предупредить наше правительство: если оно первым применит атомную бомбу и подобное оружие, мы откажем ему в поддержке и будем считать военным преступником. Эрнест Чьюз понимал, что в настроении собрания снова происходит перелом. В каждом публичном выступлении есть что-то неуловимое: тон ли речи, другие ли не поддающиеся учету штрихи, по которым собрание безошибочно ощущает, насколько искренне говорит оратор. Профессору Безье собрание явно не доверяет - в искренности Грехэма оно не сомневается. Эрнест Чьюз решил, что настало время воспользоваться своим правом председателя: он поднимается на трибуну. - Здесь говорились, что честные дилетанты предпочтительней профессиональных мошенников, - повторяет Эрнест слова отца, не называя, однако, его. - Это, конечно, так, вся беда лишь в том, что честность еще не гарантирует дилетанта от того, чтобы он незаметно для себя оказался на поводу у обманщика. Господин Грехэм с удивлением обнаружил, что ему аплодируют те, чьи аплодисменты ему неприятны. Правда, господин Грехэм искренне признался, что ему трудно разобраться в вопросе, который как раз мы и разбираем. Решение вопроса он любезно уступает истории. Но не надо представлять себе историю в виде некой премудрой пифии, решающей без нас и за нас. Нет, история - это также и мы с вами, и чем меньше мы будем глупить, тем умнее будет и история. А зачем глупить, зачем нам, ученым, дилетантствовать, когда есть наука? Да, наука общественного развития! Правда, многие ученые упорно не желают признавать ее наукой: здесь, видите ли, не было ни опытов в лаборатории, ни микроскопов, ни пробирок... Здесь - только страна с двухсотмиллионным населением, где создан новый общественный строй. Но неужели с точки зрения науки это меньше, чем опыты в пробирке? (Аплодисменты.) Господин Грехэм ждет, что история разберется. А того, что история уже разобралась, господин Грехэм не замечает. Зато это очень хорошо заметили наши правители - вот почему они и хотят "поправить" историю атомной бомбой. Хотите ли вы, господин Грехэм, помогать им в этом? Некогда властители земли бросили Галилея в темницу за то, что он посмел заявить, что Земля вертится. Теперь властителям Земли этого мало: они хотели бы остановить Землю, остановить историю, остановить прогресс!.. И они вообразили, будто это можно сделать при помощи науки! Но наука, которая может верить в эту нелепость, перестает быть наукой! Господин Филрисон призывал нас к мирному соревнованию с Коммунистической державой. Я два месяца был в Коммунистической стране и видел: там делается как раз то, о чем говорил Филрисон. Там атомная энергия нужна для того, чтобы менять течение рек, создавать искусственные моря, пробивать горы, орошать степи и осушать болота. Зачем Коммунистической державе завоевывать чужие земли? Разве, меняя климат, орошая степи, увеличивая их плодородие, поднимая целину, она не завоевывает новые земли внутри своих границ? А вы, господин Грехэм, напоминаете нам, что ученые Коммунистической державы не отказались от производства атомных бомб! Как они могут это сделать, когда наши правители с земли и с неба грозят им превентивной атомной войной? А слышали вы, господин Грехэм, чтобы кто-нибудь когда-нибудь в Коммунистической державе звал к войне и грозил атомной бомбой? За время моего пребывания там я этого не слышал даже в частных разговорах. Всякий, кто высказался бы так публично, попал бы в сумасшедший дом или в тюрьму, - там ведь действует закон о защите мира. Вопрос ясен: хотим ли мы, чтобы наука стала наукой и принесла счастье человечеству, или мы готовы выдать науку поджигателям войны, готовы согласиться, чтобы она принесла горе и смерть миллионам людей и миллиарды сверхприбылей немногим докпуллерам? Слово за вами, господа ученые! Однако и речью Эрнеста Чьюза дело не кончилось. И лишь после длительных прений собрание наконец решило обратиться к правительству с призывом пересмотреть свою внешнюю политику и заключить соглашение о запрещении оружия массового уничтожения. Затем состоялось поименное подписание воззвания. Однако многие ученые воздержались подписаться под воззванием. Нашлись среди ученых и шутники. Молодой инженер Райч подошел к профессору Безье со словами: - Вот, профессор, специально для вас: дополненный экземпляр воззвания. - И Райч протянул Безье лист. - Что это? - спросил Безье. - Воззвание о запрещении атомной бомбы и кремневых ножей. Теперь у вас нет оснований... Безье не дослушал и круто повернулся к выходу.

7. Что такое оптимизм?

- Хватит с ученых научных проблем, к чему им еще другие? - Если вы не займетесь этими другими проблемами, от вашей науки ничего не останется. Дж.Олдридж. "Дипломат"

Уезжая с собрания, Эрнест Чьюз сказал отцу: - Я пригласил к себе сегодня вечером Грехэма. Приезжай и ты, отец. Экземпляр любопытный, но с вывихом. - А тебе хочется, Эрни, выправить все вывихи на свете? Нет уж, занимайся сам. У тебя это выйдет лучше. Да я для него и слишком мастит: откровенного разговора не получится. Эрнест невольно усмехнулся. Странный человек отец. Раньше он и признавать не хотел политики. А после лавины бед, обрушившейся на его голову во время борьбы за "лучи жизни", он прозрел и не может понять, почему многие упорно не хотят стать зрячими. Ему кажется, что достаточно откровенно поговорить с Грехэмом - и у того глаза сразу откроются. "Но, с другой стороны, отец прав, - думал Эрнест. - Да, хотелось бы выправить вывихи, если и не все на свете, то, по крайней мере, у всех ученых, конечно, у честных - такие, как Безье, Уайтхэч, Ундрич попросту враги". Всю свою деятельность, всю энергию Эрнест Чьюз в последние годы посвятил этой "борьбе за ученого". Двадцать лет минуло с тех пор, как еще юношей со своим другом Эндрью Роуном в лаборатории отца он был занят только наукой. Затем произошла тяжелая ссора с отцом: старик не мог примириться с тем, что сын и Роун вступили в "Ассоциацию прогрессивных ученых" - ведь это же политика! Он обвинил Роуна в "дурном влиянии" на Эрнеста. Роун ушел, не поговорив, не простившись с Эрнестом. Близкий друг исчез бесследно - много позже Эрнест узнал, что он погиб за океаном, командуя батальоном иностранных добровольцев, сражаясь за свободу чужого народа. Тень погибшего стала между сыном и отцом. Уйдя из лаборатории отца, Эрнест все активнее участвовал в политической жизни, но не оставлял и науку: он сделал несколько крупных открытий. Но едва он был избран председателем Ассоциации прогрессивных ученых, его начали отовсюду вытеснять. Сначала отобрали кафедру в институте, затем отобрали преподавание и в колледже. Двери всех учебных заведений и лабораторий плотно захлопнулись перед ним. И все же, когда однажды его друг Рэдчелл, редактор коммунистической газеты "Рабочий", спросил его: "Эрни, ты не жалеешь, что выбрал этот путь?", Эрнест ответил: "Часто ученый всю свою жизнь посвящает какой-нибудь одной научной проблеме. У отца это были "лучи жизни". Он их открыл, он же их и уничтожил. А что, если бы можно было сделать такое открытие, чтобы все изобретения применялись бы исключительно на пользу и никогда во вред человечеству - как ты думаешь, Гоувард, - это научная проблема? Стоит посвятить ей всю жизнь? Ну вот, я это и сделал". Рэдчелл понимающе улыбнулся и пожал другу руку. После того как Эрнест Чьюз побывал на Всемирном конгрессе сторонников мира и в Коммунистической державе, нападки печати усилились. И теперь он отлично понимал, что за принятую совещанием ученых резолюцию прежде всего придется ответить ему. Однако не это тревожило его. В лице Грехэма он видел как раз тот тип ученого, который стоит на распутье: за таких-то и надо бороться! Конечно, с одного разговора ничего не достичь, но бороться, бороться, не уступать! Грехэм был удивлен, когда на собрании получил пригласительную записку Эрнеста Чьюза: так беспощадно громил его в своей речи, а теперь вдруг приглашает к себе! Зачем? Может быть, хочет загладить резкость? Но он, Грехэм, не нуждается в извинениях... Или хочет перетащить в свою веру? Только этого недоставало! Он сам сумеет разобраться, без учителей, а тип ученого, переставшего быть ученым и превратившегося в оратора, - нет, это не его идеал! Пусть этим удовлетворяется Эрнест Чьюз. Первым побуждением Грехэма было отказаться от приглашения. Но вдруг он представил себе, что Эрнест Чьюз истолкует его отказ как боязнь встретиться с ним. Еще бы: Грехэм - директор государственной лаборатории, а Эрнест Чьюз - "красный". Как только эта мысль мелькнула у него, он сейчас же ответил согласием приехать. Вечером он подъехал к особняку, где жил Эрнест Чьюз. Его встретил хозяин и проводил в столовую. Навстречу из-за стола поднялась высокая женщина с тем спокойствием и величием, для которого даже в демократической Великании не подобрать более подходящего выражения, как "царственное". - Моя жена Луиза, - представил хозяин, называя и гостя. Грехэм поклонился. Он видел портреты Луизы Чьюз в газетах во время нашумевшего дела о похищении ее сына, но сейчас ее странная красота поразила его. "Очевидно, газетная фотография обладает свойством опошлять любое лицо", - подумал Грехэм. В самом деле, ее лицо меньше всего подходило для газетной фотографии: черты его не отвечали ни пропорциям, установленным классикой, ни стандартам, узаконенным иллюстрированными журналами, фильмами и публикой. Овал лица, нос, даже подбородок были излишне удлинены и все же сохраняли благородство, а глаза, глубокие и лучистые, освещали лицо той внутренней красотой, которая невольно волнует, а любителей стандартов скорей всего отпугивает. Вскоре за столом появился и пятилетний сын Джо - "Мышонок", как называла его мать. Тоже своего рода знаменитость: газеты в свое время протрубили на весь мир о его похищении. А сейчас этот "знаменитый" ребенок сидел за столом, доказывал, что он хочет не молока, а кофе, и, не допив чашки кофе и еле дождавшись, когда встанут из-за стола, принес книжки с картинками и разложил их перед Грехэмом. Хозяин вскоре пригласил гостя в кабинет. - А потом досмотрите? - огорченно спросил Джо и постарался соблазнить: Остались самые интересные. - Обязательно посмотрю, - искренне ответил Грехэм: он видел, что матери доставляет удовольствие то внимание, с каким он отнесся к мальчику, и ему хотелось сделать приятное этой женщине. "Не так уж много на свете красивого, чтобы при встрече с ним притворяться равнодушным мудрецом", подумал Грехэм в свое оправдание. Разговор в кабинете не клеился. Грехэм уже за обеденным столом понял, что Эрнест Чьюз не из тех, кто отказывается от своих слов только потому, что они были сказаны прямо. Значит, будет пропагандировать... Еще хуже! И именно в этот момент Эрнест Чьюз сказал: - Как говорится, бьюсь об заклад: знаю, о чем вы думаете. - Грехэм удивленно посмотрел на Чьюза. - Уверен, что вы воображаете, будто я хочу вас распропагандировать. - Эрнест лукаво улыбнулся. - А разве нет? - в тон хозяину спросил Грехэм. - Представьте себе, нет. Такие, как вы, не годятся. - Безнадежно? - Нет, не то. Вы из той же породы, что и мой старик. Их убеждают не чужие доводы, а собственные шишки. - Ну что же, предоставьте мне их получить. - Пожалуйста, если вам нравится, - не то серьезно, не то иронически сказал Эрнест. - Можете быть уверены, вам не замедлят их наставить. Так что к нам вы все равно придете. - Послушайте, Чьюз, а зачем вам это, собственно, нужно? Я занимаюсь научными проблемами, но вы видели, воззвание я подписал и политики не чураюсь, если она вторгается в наши дела. Но не больше! Право же, не следует ученым заниматься политикой больше того, чем она занимается нами. - А она занимается нами мало? - Я понимаю вас, Чьюз, - горячо сказал Грехэм, стараясь вложить в свои слова всю искренность, с которой он хотел объясниться с этим хорошим, но, как казалось ему, все-таки узковатым человеком. - Понимаю! Но что поделать: над нами тяготеет наша национальность, место нашего рождения. Родись я там, в Коммунистической державе, я там бы работал над атомной энергией, родился здесь - ну, и работаю здесь. Все дело в том, чтобы ученые ни здесь, ни там не допускали военного использования... - И это в их силах? - спросил Эрнест. - Должны добиваться... - А не кажется ли вам, Грехэм, что один общественный строй тормозит мирное использование атомной энергии, зато стремится к ее военному использованию, а другому строю, по самому его существу, это противно? Там думают не о военном, а о мирном применении. - Вот, вот она, пропаганда! - Грехэм от волнения даже встал с кресла. Поймите, мне неприятно, когда вот так расхваливают преимущества одного строя - все равно кто: правые ли пропагандисты, левые ли... Да вы только оглянитесь, Чьюз, вокруг, послушайте взаимные проклятия! Одно и то же, только адреса разные. Они обвиняют нас в империализме, а мы их - в красном империализме. И мы и они обвиняем друг друга в эксплуатации народа. Поразительное однообразие! - Однообразие? - иронически повторил Эрнест. - Коммунисты, как бы ни критиковали капитализм, все же считают его закономерной исторической формой, а неужели вас, Грехэм, удовлетворяет гениальная историческая концепция наших идеологов, согласно которой коммунисты - лишь кучка проходимцев, но таких ловких, что они захватывают страны с многомиллионным населением? Где же тут однообразие? - Ну, это ретивые борзописцы... - А что выставляют не борзописцы? Ничего. Или то же самое, но более утонченно... - Но, в конце концов, не в теоретических спорах дело, не они решают. Мне кажется, Чьюз, что я больший оптимист и даже больший революционер, чем вы. Чего вы боитесь: правда свое возьмет! И споры тут ни при чем. Правда всегда переживает тех, кто ее отрицает. - Этого мало! Надо, чтобы до правды доживали те, кто за нее борется, возразил Эрнест. - Ваш оптимизм, Грехэм, - это оптимизм зрителя, верующего в благополучную развязку. Вам безразлично, будет ли она в третьем акте или в пятом, лишь бы была. В этом случае вы даже готовы во втором акте, как неизбежное, принять атомную бомбу - ведь все равно дело кончится счастливыми колоколами! Правда, этого благовеста не услышат те, с кем расправилась бомба. А почему бы самому не подняться на сцену, чтобы помешать злодеям, - ведь злодеи-то не театральные! Кстати, они не безопасны и для оптимистов из зрительного зала. Да, пожалуй, вы правы, Грехэм: если наша судьба зависит от таких оптимистов, я - пессимист! Грехэм вспыхнул: - Кажется, я не давал оснований! Я подписал воззвание. Эрнест осторожно взял Грехэма под руку. - Не будем спорить! - сказал он мягко. - Ни пропагандировать вас, ни ссориться с вами я не намерен. Думаю, вы сами не усидите в зрительном зале. Да, кстати, знакомы вы с Филрисоном? Нет? Я вас познакомлю. Он расскажет вам о первой атомной бомбе. Поучительная история! А сейчас пойдемте в столовую. Вы обещали Джо досмотреть картинки. Не думайте, что он забыл. Он у нас упрямый. В деда. Может быть, и в меня. - Эрнест улыбнулся. - Впрочем, не пугайтесь: ему скоро спать, вас не замучит. Между прочим, сегодня любопытная премьера по телевизору. Предвижу недурную иллюстрацию к нашему разговору. Эрнест Чьюз и Грехэм вошли в столовую. За столом с Луизой сидел гость худой высокий человек средних лет, но с лысиной почти во всю голову. - А, Билл! Здорово, дружище! Давно приехал? - приветствовал его Эрнест. Билл Слайтс был его другом со школьной скамьи. Жил он в провинции, изредка наезжал в столицу и всегда навещал своего школьного товарища. Эрнест любил его, был рад его приездам, но в этот раз подумал, что визит его, пожалуй, некстати. Билл, с юности завоевавший себе репутацию "человека кристальной честности", избрал юридическую карьеру, но со своей честностью пришелся не ко двору, потерпел крушение и стал озлобленным неудачником, ничего не прощающим своим ближним. Он страстно ненавидел наивность во всех ее проявлениях - вот почему Эрнест боялся, что он может прицепиться к Грехэму, а тогда Билла не остановишь. И действительно, едва хозяин представил гостей друг другу, Билл, иронически прищурившись, сказал: - Господин Чарльз Грехэм? Как же, как же, имею честь знать. Читал вашу речь. Очень забавно! Грехэм удивленно посмотрел на Слайтса. - Почему забавно? - спокойно спросил он. - Видите ли, в молодости я тоже походил в донкихотах... Теперь забавно видеть других в этой роли. - В чем же мое донкихотство? - все так же спокойно спросил Грехэм. Внутренне он уже начинал сердиться: не пригласил ли Эрнест Чьюз этого господина, чтобы попытаться оказать на него давление? Эрнест Чьюз вмешался в разговор: - Послушай, Билл, не затевай дискуссии. Мы только что по душам поговорили с господином Грехэмом. Хорошенького понемножку. А вы не обращайте внимания, Грехэм. Уверяю вас, Билл - прекраснейший человечище, но есть слабый пункт: послушать его, кругом одни донкихоты... - Мерзавцев больше, - спокойно возразил Слайтс. - Каждый донкихот кормит тысячу мерзавцев. - Выходит, не было бы донкихотов - перевелись бы и мерзавцы? - смеясь спросила Луиза. - Можете быть уверены... - коротко отрезал Слайтс. Просьбе хозяина он внял: спора не продолжал. Гость занялся с Джо: видимо, они были друзьями. Мальчик, забыв о Грехэме, показывал Слайтсу свои книжки. Остаток вечера Грехам провел в обществе Эрнеста, Луизы и странного гостя, который теперь молчал. Луиза, к огорчению Грехэма, вскоре ушла к себе: премьера "Телекомпании" пришлась ей не по душе. Собственно, и Грехэму с первых же кадров премьера стала противна, но Эрнест предложил досмотреть ее в "познавательных" целях. Постановка, именуемая "Мы вас спасем!", показывала, как "кучка коммунистов" разными кознями и хитростями захватила весь мир, кроме Великании, но Великания освободила покоренный коммунистами мир, разбомбив все атомными бомбами. В финале одичавшие люди бродили по земному шару в поисках пищи, разрывая руками и зубами трупы людей. Когда это, как выразился Эрнест, "загрязнение эфира" кончилось, он сказал Грехэму: - А вы говорите "однообразие"! Уж поверьте мне: два месяца ездил по их стране - ничего подобного не видел. - Да... - задумчиво протянул Грехэм. - Обидно за человечество, когда посмотришь такую, с позволения сказать, картину.

8. Сюрприз инженера Грехэма

- Гм... такую теорию нельзя преподнести народу в качестве конкретной платформы... - ...Если человек в состоянии понять эти... непреложные общественные законы, надо думать, что у него хватит ума не говорить о них вслух. Т.Стриблинг. "Мегафон"

Профессор Уайтхэч, послав генералу Реминдолу заявление об отставке и покинув лабораторию №1, безвыходно сидел в своем кабинете. Он отказался даже принять Грехэма: он чувствовал, что ему было бы стыдно смотреть в глаза своему ученику. Уже само по себе открытие Ундрича в то время, когда он, Уайтхэч, еще не успел сделать ничего существенного в области лучистой энергии, было чуть ли не оскорблением, отказ же сообщить Уайтхэчу сущность открытия явился публичной пощечиной. И так как все это было устроено ненавистным военным министром, то другого выхода, кроме отставки, он не видел. Рушилась вся его ученая карьера, все мечты о славе, десятилетия труда, жизни были погублены напрасно, он потерял даже ту известность, какой прежде пользовался в ученом мире и которую, конечно, расширил бы, если бы не связал себя секретной работой. Это был полный крах. И все же отставка, только отставка! Хоть отчасти она смоет позор оскорбления. Пусть поработают теперь без него! Да, у них есть лучи Ундрича, но разве это то, к чему они стремились, чего, вероятно, скоро достигли бы?! Пусть поработают без него!.. А Грехэм? Ведь он сможет открыть... Но неужели он согласится работать?.. Согласится после такого оскорбления своему учителю, да и ему самому? Сколько ни ломал голову Уайтхэч, он не мог прийти к твердому выводу, как именно поступит Грехэм. Поговорить бы с ним... Нет, невозможно. Всякий, даже отдаленный намек на эту тему, конечно, будет воспринят как желание подсказать решение вопроса, более того - как просьба... Какая жалкая картина: старый профессор, обиженный одним учеником и умоляющий о помощи другого!.. При этой мысли Уайтхэч содрогался от возмущения и гнева. И когда Уайтхэчу доложили о том, что его хочет видеть Грехэм, он отказался принять его, отговорившись тем, что болен. Он действительно чувствовал себя отвратительно даже физически. В таком состоянии его застал телефонный звонок военного министра. Это был третий день самобичевания. Реминдол очень любезно просил профессора Уайтхэча прибыть к нему для разрешения "прискорбного недоразумения". Уайтхэч сердито ответил, что он болен, прибыть не может, да и не считает нужным: все, что только можно терпеть, он от министра выслушал и все, что можно сделать, уже сделал, подав заявление об отставке. - Вы гордитесь, господин министр, своей прямотой, позвольте и мне быть прямым! - И Уайтхэч с грохотом обрушил телефонную трубку на рычаг. Но когда через час Уайтхэчу доложили, что к нему прибыл генерал Реминдол и просит его принять, Уайтхэч заколебался. Отказать в приеме министру, явившемуся на квартиру, было бы, пожалуй, уже слишком. Он велел сказать, что не может встать с постели, но если министр извинит его, то он готов принять. Укрывшись пледом, он прилег на диван. - Лежите, лежите, профессор! - с этими словами Реминдол вошел в комнату, хотя Уайтхэч и не сделал попытки привстать. - Врач у вас был? Надеюсь, ничего серьезного, через денек-другой будем иметь удовольствие видеть вас в лаборатории?.. - Вы, генерал, говорите со мной, точно с ребенком... - Но... но... но, профессор! - Реминдол осторожно присел на край дивана. Я все понимаю... Вы больны, раздражены... Если хотите, отложим разговор... Когда вы выздоровеете... - Нет, уж давайте покончим... - И отлично. Только будем говорить как деловые люди. Прямо, без экивоков... Ну, чего вы обиделись? - Вы понимаете... - Понимаю... И все-таки вы неправы. Будто все это сделано для того, чтобы вас обидеть. Вы же понимаете, что решение это общее, всех касается, не мной даже принято, а объединенным совещанием начальников штабов. Правда, тут обстоятельства особые... Ну что ж, если открытие Ундрича действительно необходимо для вашей будущей работы, то я готов... Но мне казалось, что лучи Ундрича совсем из другой области... Впрочем, я не специалист... - Что вы готовы? - переспросил Уайтхэч. - Готов поставить вопрос перед совещанием начальников штабов. Если совещание убедится, я не сомневаюсь в решении... Уайтхэч был задет. Заявить перед всеми этими надутыми генералами, что он не сможет добиться успеха в своей работе, если ему не будет раскрыт секрет открытия Ундрича, значило бы просто клеветать на себя. Что он, в самом деле, без Ундрича не справится? Ведь работы Ундрича действительно совсем из другой области - это даже Реминдолу ясно. - Вы отлично понимаете, генерал, что открытие Ундрича мне не нужно, сердито сказал Уайтхэч. - Вопрос принципиальный... - Иногда приходится поступаться своими принципами: государственные интересы выше... - Вы думаете, государство пострадало бы, если бы мой ученик рассказал мне о своем открытии? - Ах, профессор, - укоризненно-ласково сказал Реминдол и осторожно положил руку на плечо Уайтхэчу, - вы опять говорите так, как будто это придумали специально для вас... - Однако напомню вам, генерал, что лаборатории разделили вы. Если бы не это... - Ну и что ж, я оказался прав, - подхватил Реминдол. - Без этого, возможно, не было бы и лучей Ундрича. Ваш авторитет давил... - Очень хорошо! После моей отставки никому мой авторитет мешать не будет. - Напрасно так говорите, профессор! Все надежды именно на вас. Лучи Ундрича эффектны, ничего не скажешь. Но вся эта газетная писанина - чушь, чепуха!.. - Генерал перешел на подчеркнуто напыщенный тон, словно передразнивая кого-то: - Ах, чудо двадцатого века! Ах, испепеляющие лучи! Абсолютное оружие! - генерал захохотал. - Чушь! Чепуха! Не то нам нужно. Разве только временно... В ожидании ваших лучей... Лучи Уайтхэча! Вот чудо!.. Истинное чудо! - Глаза генерала засверкали, он заговорил с энтузиазмом: - Убивать, только убивать! Не разрушая, не сжигая!.. Куда там лучам Ундрича, атомной бомбе далеко им до вашего изобретения! Все целехонько и попадает нам в руки! Идеальное оружие! И гуманное... Мгновенная смерть, как от молнии... Без ранений, без боли... Заткнем рот всем этим сторонникам мира! Уайтхэч слушал все более внимательно. Хорошо, конечно, что господа генералы видят разницу между лучами Ундрича и тем, что ищет Уайтхэч в течение многих лет. Впрочем, это ясно... Даже генералам-банкирам ясно. Лучи Уайтхэча! Да, это было прекрасно... И вполне возможно. Но при одном условии: не покидать лабораторию. Но едва Уайтхэч приходил к этой мысли, как чувство обиды с новой силой поднималось в нем. Реминдол мог тысячу раз повторять свои аргументы - все же Уайтхэч чувствовал, что с ним поступили по-свински. - Все это хорошо, генерал, - как можно тверже сказал он, - но все это не может изменить моего решения. Если вы действительно так относитесь к моим работам, тем более странно ваше отношение ко мне лично. - Опять вы свое: лично, лично! - уже раздражаясь, воскликнул Реминдол. Простите, профессор, мне кажется, вы сами все раздуваете. И, в конце концов, дело действительно примет неприятный для вас оборот, если вы уйдете. - Почему это? - Ваше имя достаточно известно, уход ваш не останется незамеченным. А как объяснить его? На вас произвела такое впечатление вся эта история с Ундричем, а ведь она известна лишь в нашем узком кругу. А вы убеждены, что она не всплывет, если вы уйдете? - Ну, знаете, это зависит от порядочности некоторых людей, - возразил Уайтхэч. - Допустим, этого не случится. Найдут другое объяснение, не менее неприятное. Подумайте, в какое время вы оставляете работу? Хотите, чтобы вас причислили ко всему этому чьюзовскому окружению, которое призывает ученых бросить военную работу? Вы были на их собрании? - Я получил приглашение... Но я болен... Впрочем, и здоровым не пошел бы... - Но вы знаете, что там произошло? - Вы видите, - Уайтхэч неопределенно показал на свои ноги, укутанные пледом. - До газет ли тут... - Как, ничего не знаете? Ну, тогда понятно, почему вы продолжаете упорствовать. И Реминдол, не скупясь на подробности, принялся расписывать все ужасы этого собрания. Уайтхэч слушал и все более задумывался. Реминдол, пожалуй, прав: положение действительно сложилось бы двусмысленное, если бы он сейчас оставил свою лабораторию. Конечно, пойдут слухи: Уайтхэч "забастовал". А как опровергнуть? Жалобой на то, что его обидели? Совершенно невозможно... - Ваш Грехэм тоже отличился, - продолжал между тем Реминдол, расхаживая по комнате. - Не слышали? Как же! Публично, демонстративно подписал коммунистическое воззвание против атомной бомбы. Тут же, на собрании... - Грехэм? Не может быть! - в волнении воскликнул Уайтхэч. Он даже приподнялся и сел. - Не может быть? - иронически переспросил Реминдол, останавливаясь посреди комнаты. - А по-моему, этого и следовало ждать. Достаточно я наслушался от него разных фантазий! Уайтхэч молчал. Он никак не мог прийти в себя от неожиданности. Итак, Грехэм все-таки сделал то, чего так боялся Уайтхэч. И когда! В то время, как он, Уайтхэч, воображал, будто его ученик терзается по поводу оскорбления, нанесенного его учителю, Грехэм выступил на публичном собрании... Но, может быть, он и сделал это под влиянием обиды?.. - Что же, он отказался работать? - спросил Уайтхэч, глядя исподлобья на Реминдола. - Нет, надо отдать ему справедливость: даже других призывал не бросать военной работы. Он не из "забастовщиков". Но все равно: пришлось отстранить... - Отстранить?.. Грехэма отстранить? - Уайтхэч забыл, что он болен: встав с дивана, он вплотную подошел к Реминдолу. У него все кипело внутри от негодования. - Ну, он еще счастливо отделался, - поспешно сказал Реминдол. - Но невозможно допустить, чтобы директор секретной лаборатории так вызывающе держал себя. Приходится в назидание другим... - На что ж вы, собственно, надеетесь? Я ухожу, Грехэма выбросили, кто же вам найдет лучи? - Вы не уйдете, - упрямо сказал Реминдол. - Нет, уйду! Именно теперь уйду! - закричал Уайтхэч. Он чувствовал, что еще мгновение - и он перестанет сдерживать себя. - Выбросить Грехэма! Да знаете ли вы, что он собой представляет? Я за него сотни ваших Ундричей со всеми его секретами не возьму! Грехэма надо удержать, во что бы то ни стало удержать. - Что ж, прикажете нам потакать ему? - недовольно сказал генерал. - А глядя на него, и другие начнут подписывать коммунистические прокламации! Много развелось среди ученых вольнодумцев, радикалов и прочих... - Эх, генерал, говорите, много развелось, а не замечаете, что своей политикой еще больше разводите... Конечно, плохо, что Грехэм подписал, а вот то, что вы его выбросили, - в тысячу раз хуже! Не беспокойтесь: он хоть и подписал, а продолжал бы преспокойно работать и очень нам помог бы. Глядя на него, и другие работали бы. А теперь скажут: уж если такого, как Грехэма, выбросили, значит, и впрямь нельзя работать. Вы думаете, за вами пойдут? За мной пойдут? Черта с два! Нам с вами веры нет. Мы милитаристы. И за Чьюзами не все пойдут: слишком красные. А вот за Грехэмом пошли бы. А вы... - Уайтхэч с досадой махнул рукой. - И Грехэма прямо в объятия к Чьюзам толкаете. Да что там говорить!.. - Уайтхэч с такой силой опустился на диван, что пружины зазвенели. Генерал Реминдол несколько опешил от такого натиска старика. - Ну, вы уж слишком... - только и сумел ответить он. - Да, господин генерал, ученые все-таки не сержанты, - язвительно сказал Уайтхэч. - А научные лаборатории, даже военные - не казарма. При ваших методах вам скоро придется самому заниматься изобретениями... Реминдолу больше всего хотелось ввернуть старику что-нибудь пообиднее, вроде того, что и от его изобретений толку не видно, но приходилось терпеть и ухаживать за брюзжащим ученым. И как можно миролюбивее Реминдол сказал: - Право, профессор, вы переоцениваете вашего ученика. Лично я нисколько не жалею о его потере, когда есть такой учитель... Реминдол и не подозревал, что этот комплимент приведет в ярость Уайтхэча. Он снова вскочил с дивана. - Не будет Грехэма - не будет и меня! Вот вам мое последнее слово! хрипло крикнул Уайтхэч. Он стоял посреди комнаты в темном халате, с открытой лысой головой, глаза его метали молнии - он наконец решился. Сейчас он действительно напоминал средневекового монаха-инквизитора. Прокричав свой ультиматум, Уайтхэч вернулся на диван, лег, укрылся пледом и повернулся лицом к стене. Эта сцена произвела впечатление на Реминдола. Но он не хотел уступить. - Вот я и оказался прав! - воскликнул он с наигранным оживлением. Выходит, вы бросаете работу из солидарности с Грехэмом. Так все это и поймут. Да так оно и есть. Уайтхэч даже не обернулся. - Да, папаша и сынок Чьюзы могут себя поздравить: взять в плен Уайтхэча дело не маленькое. Уайтхэч лежал все так же неподвижно, лицом к стене. Реминдол в недоумении несколько раз прошелся по комнате. - Профессор! Уайтхэч не ответил. - Но, черт возьми, не можете же вы требовать, чтобы мы сами пригласили Грехэма! - раздраженно сказал Реминдол, остановившись против дивана и недовольно рассматривая спину Уайтхэча. - Приглашать после всего, что случилось! Уайтхэч по-прежнему молчал. Реминдол опять зашагал по комнате. Затем снова остановился у дивана. - Если бы он отказался от своей подписи... Уайтхэч полуобернулся: - Я с ним поговорю... - Ну что ж, пожалуй... - согласился Реминдол. - В конце концов, зачем нам терять прекрасного работника? Конечно, он просто фантазер, не больше... Если вы сумеете наставить его на путь истины... После отъезда Реминдола Уайтхэч долго лежал все в том же положении, лицом к стене. Он старался разобраться в своих чувствах. Это было совершенно необходимо, прежде чем начать решительный разговор с Грехэмом. Сообщение о Грехэме потрясло его. Потрясло ничуть не меньше, чем история с открытием Ундрича. Да что там не меньше - больше, гораздо больше! Почему? Может быть, просто потому, что второй удар ощущается сильней первого: ведь он падает уже на пораженное место. Но нет, во всей этой истории с Грехэмом что-то такое его пугало даже больше, чем то, что случилось после открытия Ундрича. В чем же дело? И вдруг он понял: тут уже ничего не зависело от его воли. Даже подав свое заявление об уходе, он все-таки оставался волен отказаться от него. Он знал, что его будут упрашивать... Ну что ж, можно было немного потянуть... Может быть, даже и Грехэм отказался бы от работы... Это было бы эффектно... А потом все-таки сменить гнев на милость... И Грехэма уговорить. Все было в его воле. Стараясь до конца разобраться в своих чувствах, Уайтхэч должен был признаться себе, что, пожалуй, он так бы и поступил. Не губить же, в самом деле, свою ученую карьеру! А теперь все зависело не от него, а от Грехэма... Мысль о том, что Грехэм уйдет, была для него невыносима. Допустить, чтобы этот молодой талантливый ученый, его ученик, погиб, исчез, ничего не сделал, не прославил своего имени - нет, это невозможно, это невероятно! И все же Уайтхэч должен был признаться себе, что к этому искреннему чувству примешивались и эгоистические соображения: а как же он без Грехэма? Наедине с самим собой он понимал, что ультиматум, предъявленный им Реминдолу: "не будет Грехэма - не будет и меня!", был больше ультиматумом судьбы: не будет Грехэма - не будет и "лучей Уайтхэча - Грехэма". Может быть, напрасно он уступил Реминдолу? Следовало бы требовать безоговорочного возвращения Грехэма. Но на это они не пошли бы... Отказ от подписи - это минимум. Да это нужно и для Грехэма. Это поставит точку, иначе он будет катиться дальше... Но удастся ли уговорить Грехэма? Уайтхэч был далеко не уверен в этом. Самое плохое заключалось в том, что он никак не мог по-настоящему понять психологию всех этих ученых, которым вдруг почему-то стало стыдно работать на войну. Уайтхэч считал это просто недостойным уважения, слабонервностью и сентиментальностью; подчас он готов был даже видеть за этим какие-то скрытые побуждения - это было бы ему понятней. Но Грехэма нельзя было заподозрить в таких побуждениях, а это только усложняло задачу. Ну как объяснишь ему, что так история шла испокон веков: люди воевали в тридцатилетних и столетних войнах, воевали сначала мечами, потом ружьями, наконец пушками и танками, а теперь будут воевать лучами и атомными бомбами - что тут нового и необычного? Это азбучные истины, кто их не знает, а вот, поди ж ты, люди все-таки сентиментальничают. Ученый должен быть бесстрастен, как полководец: что было бы, если бы Наполеон бледнел при мысли о пролитой в его сражениях крови? Всем этим слабонервным ученым, вроде Грехэма, мерещатся наяву кошмары: реки крови, горы трупов... А ученый должен к этому относиться так же спокойно, объективно, как, скажем, к цифрам убитых в столетнюю войну... Кого они теперь волнуют? Собственно, ученого даже и эти цифры не должны интересовать: виноваты ли ученые в том, что человечество не может жить без войн? Но Уайтхэч отлично знал, что аргументировать таким образом - значит только раздражать противника. Оставался один-единственный аргумент, который производил впечатление: мы должны готовиться к войне, потому что на нас готовятся напасть. Но вот этим-то единственно действенным аргументом Уайтхэч и не умел пользоваться. В своих рассуждениях о неизбежности войн он был совершенно искренен, такова была его вера, а лишь доходило до утверждений о том, что "Коммунистическая держава готовится к агрессии", Уайтхэч начинал кривить душой, в споре же с Грехэмом это не годилось. Тот вопрос, который для Грехэма являлся решающим: кто агрессор? - Уайтхэчу казался не только несущественным, но и глупым. Боже мой, да не все ли равно, кто начал? Существуют две системы - значит, между ними должна быть война. Это была тоже азбучная истина, и поэтому, как только Уайтхэч пробовал доказывать, что нападать готовится Коммунистическая держава, а не Великания, ему казалось, что он доказывает, что Великания глупа, а Коммунистическая держава умна. Ему чудилось, что противник видит это, он терялся... Не принадлежа к числу профессиональных политиканов, Уайтхэч не владел их искусством скрывать истины, в которые веришь, и выдавать за истину то, во что не веришь... Уайтхэч думал, ворочался с боку на бок, диван под ним скрипел, но ничего другого надумать он не мог. Надо было говорить с Грехэмом, а как дело покажет. К такому выводу он приходил каждый раз, когда решал беседовать с Грехэмом "по душам". Очевидно, все дело было в том, что обманывать Грехэма он не мог, обратить же его в свою веру тоже было невозможно - более того, приходилось скрывать от него свой символ веры. Он встал с дивана и, кряхтя и вздыхая, несколько раз прошелся по комнате, прежде чем решился подойти к телефону. С неприятным предчувствием неудачи он позвонил Грехэму и пригласил его немедля приехать. Затем, так же кряхтя, снова улегся на диван и принялся ждать. Часа через полтора ему доложили о приезде Грехэма. Уайтхэч остался лежать: и плохо чувствовал себя, да, пожалуй, Грехэм будет осторожней и уступчивей в споре с больным. - Чарли, Чарли, рад вас видеть! - приветствовал гостя Уайтхэч, приподнимаясь и опираясь на локоть. - Что с вами, учитель? Я был у вас - меня не приняли. - Сейчас лучше, Чарли. Правда, если бы не этот случай, я вас еще не вызвал бы. Чарли, послушайте, как вы могли?.. - Вы о чем? О воззвании? - Конечно. - Вы спрашиваете, как я мог. А я вам скажу: не мог иначе. - Но, Чарли, вы же понимаете, что это значит? Конец, конец всему, вашей научной деятельности, мечтам о крупном открытии... Вы заслуживаете лучшего, Чарли. Заслуживаете славы, Чарли, поверьте мне, старику. - Бог с ней, со славой, если такой ценой... И потом вы же сами, учитель, собирались уходить... - Я другое дело. Моя жизнь кончена... Да и то, когда хорошенько пораздумал, понял, что глупо уходить из-за личной обиды. - У меня не личная обида. - Понимаю... И все-таки... - Уайтхэч упорно избегал переходить на зыбкую почву принципиального спора: этот задушевно-интимный тон скорее мог подействовать на мягкого Грехэма. - Словом, Чарли, вы просто горячая голова, вспыхнули, загорелись... Я понимаю... И все понимают... Я берусь дело уладить. Реминдол отменит свой приказ... - Зачем? - То есть как зачем? - Да, зачем? Чтобы я вернулся в лабораторию, искал "лучи смерти", а Реминдол и прочие генералы лучами уничтожали людей?.. Уайтхэч поморщился: кажется, без спора все-таки не обойтись. - Чарли, мы уже говорили об этом... Война есть война. - Вот что, учитель, - решительно сказал Грехэм, - я не отказывался работать. А если меня все-таки отстранили от работы за воззвание против атомной бомбы, значит, наше правительство ответило мне, что оно готово первым применить атомную бомбу и "лучи смерти". - А если на нас нападут, что ж, мы не смеем это сделать? - спросил Уайтхэч, поневоле вступая на тот путь, который он сам считал наиболее опасным. - Послушайте, Чарли, где тут логика: на нас нападают, а мы прячем оружие в ножны. Ведь это же глупо! - Значит, вы все-таки допускаете, учитель, что Коммунистическая держава свою агрессию начнет не с атомной бомбы? - Может быть, не начнет, а может быть, и начнет, - упирался Уайтхэч. - Почему у них все ученые подписались под воззванием против атомной бомбы, а коммунистическое правительство никого из них не отстранило от работы? Не забывайте, что воззвание объявляет военным преступником то правительство, которое первым применит атомную бомбу. Для правительства, готовящегося к атомному нападению, логичней было бы не поддерживать такого воззвания и таких ученых. Как видите, наше правительство так и поступило, отстранив меня. Уайтхэч был застигнут врасплох. В самом деле, трудно было что-либо возразить Грехэму. - Ах, учитель, - горячо воскликнул Грехэм, - эти несколько дней научили меня больше, чем годы размышлений! У нас все кричат о неизбежности коммунистической агрессии, и поэтому наши министры, наши газеты призывают предупредить агрессию атомным нападением. Что у коммунистов мы называем агрессией, то у себя величаем превентивной войной. А вы, учитель, толкуете мне о логике! Вот вам логика со всеми удобствами: всегда оказываешься прав. Уайтхэч молчал. Что он мог сказать? Что превентивная война и есть, по его мнению, самая разумная, что если воевать, так уж лучше самым сильным оружием?.. Но это как раз было то, о чем надо было молчать. Он попробовал уклониться от спора: - Да, заметно, Чарли, что за эти несколько дней вас изрядно распропагандировали. Вероятно, Чьюзы постарались? - Я счастлив, что поговорил по душам с Чьюзом-младшим, - спокойно ответил Грехэм. - Но знаете, кто произвел на меня наибольшее впечатление? Филрисон. Говорит, что, знай он, как обернется дело, он тысячу раз подумал бы прежде, чем взялся за работу над атомной бомбой. "Но ведь мы работали против фашистов, говорит он, мы боялись, что они опередят нас. А что вышло? Атомные бомбы были сброшены и сотни тысяч людей убиты и ранены, когда участь войны была уже решена. Мы заклинали военного министра не использовать две единственные атомные бомбы, созданные в то время. Мы указывали, что это подорвет доверие к нашей стране, ускорит гонку вооружений, не позволит установить международный контроль над этим оружием. Нас не послушали. И сделали это только для того, чтобы уже тогда запугать своего союзника - Коммунистическую державу. А теперь эти же интриганы вооружают маскирующихся фашистов против наших бывших союзников и готовы поддержать фашистов атомными бомбами". - Послушайте, Чарли, вы говорите, как коммунист! - Это говорю не я, а Филрисон. А разве, учитель, если человек говорит, как коммунист, это означает, что у него нет ни слова правды? Уайтхэч промолчал: разговор принимал опасный оборот. - Вы нашли время поговорить и с Чьюзами, и с Филрисоном, - после некоторого молчания обиженно сказал Уайтхэч, - а перед тем, как сделать такой решительный шаг, у вас не нашлось времени посоветоваться со мной... - Я был у вас... Вы не приняли... Уайтхэч снова замолчал. Как он жалел теперь, что отказался принять ученика. Может быть, все пошло бы иначе... - И все-таки вы поторопились... Вы могли бы подождать, пока я выздоровею. А теперь, что же, конец всем работам, всем надеждам?.. Поймите, Чарли, что бы вы там ни говорили, отказаться от научной работы вы не имеете права. Именно вы не имеете права... - Я не мог ждать больше, - тихо сказал Грехэм. До сих пор он сидел у изголовья больного. Теперь он встал, отошел к окну и, прислонившись лбом к вспотевшему стеклу, как будто всматривался в сгущающиеся сумерки. - Не мог, - повторил он так же тихо. - Искать лучи я больше не буду... Их и не надо, искать... Они найдены. - Что? - Уайтхэч резко поднялся и, спустив ноги, сел на диване. Плед упал на пол. - Что вы сказали, Чарли? - Я нашел, - все так же тихо, не отрывая лба от стекла, повторил Грехэм. Уайтхэч вдруг почувствовал страшную слабость. Он попытался было встать, но ноги как будто отказывались держать. Наконец он все-таки поднялся, медленно подошел к Грехэму, продолжавшему смотреть в окно, и опустил ему руку на плечо. - Чарли, почему вы до сих пор молчали? Грехэм не ответил. - Давно, Чарли? - Нет, недавно. Незадолго перед собранием. - Значит, все-таки скрывали от меня... Уайтхэч вспомнил: это как раз то время, когда Грехэм был особенно замкнут. А он-то воображал, будто Грехэм впал в "научную прострацию". Как же он не наблюдателен: второй ученик у него перед носом добивается успеха, а он ничего не видит. - Вы проверили опытами? - Да. - Кто вам помогал? - Никто. - Кто знает? - Никто. Вам первому говорю. И единственному. Мы разошлись с вами... Но я помню: вы были учителем. - Спасибо, Чарли. Значит, не будет так, как с Ундричем? Грехэм молчал. Вдруг он резко повернулся к Уайтхэчу. - Прежде чем сообщить о своем открытии, я решил публично высказать свое мнение. Правительство ответило мне. Хорошо. Теперь я знаю, что делать. Я не повторю ошибки Филрисона. Я не открою секрета. Никому. Ни одному человеку. - Грехэм посмотрел прямо в глаза Уайтхэчу. Тот понял. - Никому? - переспросил он. - Никому. Уайтхэч отвернулся и медленно пошел к дивану. Лег, укрылся пледом... Грехэм снова прислонился лбом к стеклу окна. В комнате стало совсем темно... - Зажечь свет? - спросил Грехэм. Уайтхэч молчал. Грехэм прошел через комнату, на мгновение помедлил у двери, повернувшись в сторону Уайтхэча. Тот лежал неподвижно и, казалось, спал. Но не мог же он заснуть так быстро. Да и до сна ли было! - Прощайте, учитель, - тихо сказал Грехэм и вышел. Уайтхэч лежал все так же неподвижно. В первый момент, когда еще звучали шаги Грехэма в соседней комнате, он готов был вскочить и закричать: "Чарли, Чарли, вернитесь!" Но он пересилил себя: все было кончено. Но что же делать? Уйти, навсегда уйти из науки? Или остаться и добиться того, что удалось и Чьюзу и Грехэму? Сказать об открытии Грехэма Реминдолу? Какой в этом смысл? Грехэм будет молчать. Лучше и ему промолчать: в каком свете он сам выставит себя, если сообщит, что теперь, после Ундрича, еще и Грехэм... Поздно вечером позвонил телефон. Реминдол спрашивал, говорил ли профессор с Грехэмом. - Да. - Согласился снять подпись? Уайтхэч только сейчас сообразил, что разговор до этого и не дошел. Но зачем Реминдолу такие подробности? - Нет, - коротко ответил Уайтхэч и затем добавил: - Но я остаюсь. - Вот и отлично! - радостно воскликнул Реминдол. - Вы для нас ценнее всех Грехэмов. "Что бы ты сказал, если бы знал..." - подумал Уайтхэч. Придерживаясь за стол и стулья, он добрался в темноте до дивана, лег, натянул на себя плед и снова повернулся лицом к стене.

9. Свой парень

Этот прием может подействовать, и я применю его. Я покажу своим избирателям, что я такой же, как они; что я - один из них. Л.Стеффенс. "Разгребатель грязи"

Генерал Реминдол сразу же взялся за реализацию нового изобретения. Была создана "Корпорация Лучистой Энергии". Главными акционерами новой корпорации были сам генерал Реминдол, инженер Ундрич, господин Прукстер глава и директор "Прожекторного общества" - и профессор Уайтхэч. Да, генерал сумел-таки вовлечь строптивого профессора в новую компанию. Решено было, что, как только Уайтхэч закончит свою работу, "Корпорация Лучистой Энергии" перейдет в основном на производство "лучей Уайтхэча". Против этого не возражал и Ундрич. Уайтхэч в конце концов махнул рукой на его секрет и занялся своей работой. Генерал Реминдол добился для новой корпорации государственной многомиллионной ссуды и дело закипело. Производство аппаратуры было сосредоточено в особом столичном заводе-лаборатории под непосредственным ведением инженера Ундрича и на заводе прожекторного оборудования в г.Медиане. В столичной лаборатории должны были изготовляться наиболее деликатные детали, представляющие самую сущность изобретения Ундрича, в Медиане же было намечено изготовление прожекторов, конструкция которых была рассчитана таким образом, чтобы они могли быть использованы без особых изменений как для "лучей Ундрича", так и для будущих "лучей Уайтхэча". Но в Медиане сразу же возникли затруднения. Завод нужно было переоборудовать под новое производство и с этой целью остановить на полтора месяца. Между рабочими и администрацией завода возник конфликт по вопросу об оплате за время простоя. Администрация согласилась полностью оплачивать лишь тех рабочих, которые будут заняты на переоборудовании завода, остальные - и при этом как раз большая часть - должны были удовлетвориться двадцатью процентами, а профсоюз настаивал на пятидесяти. Возникла забастовка, острые столкновения - все те события, которые поставили этот небольшой и малоизвестный городок Медиану в центре внимания всей страны, обо всем этом будет рассказано подробно в свое время. Пока же достаточно сообщить, что первым результатом этих событий была поездка из Медианы в столицу Джона Джерарда. Джон Джерард был рабочий того самого прожекторного завода, где теперь предстояло готовить аппаратуру для "лучей смерти". Начал он с черной работы, но уже давно стал квалифицированным специалистом и пользовался уважением администрации завода. Он считал себя отчасти хозяином завода, так как владел некоторым количеством акций "Прожекторного общества", и потому вполне сочувственно относился к высказыванию главы "Прожекторного общества" господина Прукстера: "С того момента, как предприниматель привлекает людей в помощь своему делу - даже если бы это был мальчик для посылок - он выбирает себе компаньона. Шеф является компаньоном своего рабочего, а рабочий - товарищем своего шефа". И Джон Джерард понимал, что именно благодаря ясности своего мировоззрения он процветал: он был владельцем собственного дома (точнее, почти собственного, так как внес за него уже 60% стоимости), холодильника, телевизора - словом, всего того, что, по его мнению, отличает культурного и процветающего великанца от всяких заморских социалистов и коммунистов, которые носятся с разными идеями переустройства мира, вместо того, чтобы каждому усердно заниматься устройством личного благополучия. Социалистов и коммунистов Джон Джерард страшно боялся и люто ненавидел, потому что знал о них только одно и был в этом слепо убежден: коммунисты против всякой собственности, то есть против того, чтобы Джон Джерард владел собственным домом, собственным холодильником и собственным телевизором. И в особенности возненавидел их с того момента, как в Медиану после двухлетнего отсутствия вернулся двоюродный брат его жены Томас Бейл. Теперь перед Джоном Джерардом было живое воплощение того страшного, чего он все-таки не мог понять до конца и что от этого становилось еще страшнее. И самым удивительным, непонятным и страшным было то, что это был не какой-то далекий, заморский, таинственный незнакомец, а свой, здешний, тот славный Том, которого знал и так хорошо понимал Джон Джерард раньше; теперь же, после того как он побывал на войне, в плену, поскитался по разным странам, это был совершенно новый и непонятный Том Бейл. И все-таки это свой парень, рабочий, настоящий рабочий, а не диктатор, не узурпатор и даже не подкупленный золотом Коммунистической державы - это Джон Джерард хорошо знал, вопреки всем заверениям газет и "Голоса Великании". Нет, если бы это был подкупленный, то все было бы проще и яснее. Но все дело было в том, что Том действительно во что-то верил. Что же это? Джон становился в тупик. До того как вернулся Том, все было понятно, теперь все начинало путаться. Ему хотелось это все-таки понять, он говорил с Томом, спорил с ним, потом вдруг озлоблялся: пропаганда! Вот что он больше всего ненавидел. Пропаганда! Это она сделала из славного Тома не то социалиста, не то коммуниста (в этих тонкостях Джон не разбирался). Нет, из него, из Джона, она этого не сделает! И когда на заводе запахло забастовкой, Джон особенно взволновался. Он, раньше чувствовавший себя чуть ли не членом администрации завода, видел теперь, что администрация, в сущности, неправа. Почему рабочие должны терять заработок за время переоборудования завода? Известно, что потом, на военных заказах, завод с лихвой выиграет, так чего же скупиться? И в то же время Джон видел, что Том и его товарищи, которых Джон привык презрительно называть коммунистами, оказались действительно своими парнями и здорово защищали интересы рабочих. Но, черт возьми, Джон вовсе не хотел, чтобы правы были коммунисты! Они такую разожгут забастовку! А известно, что от забастовки в конце концов проигрывают рабочие. Посоветовавшись с несколькими такими же пожилыми лояльными рабочими, Джон решился. Слава богу, мы живем в великой демократической стране! Каждый гражданин может так же просто, как к хорошему приятелю, зайти к президенту, пожать ему руку и посоветоваться насчет личных и государственных дел. Что ж, если господа промышленники забывают о своих обязанностях, рабочий напомнит им об этом через президента. В демократической стране президент поддержит справедливые требования рабочих. Вот почему Джон Джерард приехал в столицу в очередной четверг, когда президент принимал, и был среди тех, кто пожелал пожать руку главе государства. Длинной вереницей входили жаждущие рукопожатия в кабинет президента - он стоял у своего письменного стола, радушная улыбка сияла на его совином лице, он трудолюбиво пожимал протягиваемые руки и даже успевал произнести два-три любезных слова. Три любезных слова достались и на долю Джона Джерарда. Но он хотел большего. Он хотел рассказать президенту про дела на заводе, про то, что там мутят коммунисты. Но едва он начал, очередной жаждущий рукопожатия легонько подтолкнул его в спину, а секретарь президента укоризненно посмотрел на него. Но президент Бурман успел услышать. И вдруг его осенила гениальная идея. Он спросил имя посетителя. - Господин Джерард, - сказал президент, - вы окажете мне честь, если согласитесь быть сегодня моим гостем. Вы отобедаете у меня, и мы сможем побеседовать по душам. Ровно в четыре прошу быть у меня. Президент пожал Джерарду руку и поклонился. Джон Джерард просиял. Восторг, гордость охватили его душу: он обедает у самого президента! Но сейчас же он опомнился: что же, собственно, произошло? Что необычного в том, что в демократической стране президент приглашает к столу рабочего? На то и демократия! Просто неприлично выказывать особенную радость по поводу столь рядового случая. И Джон Джерард сделал усилие, чтобы унять улыбку, которая, помимо воли, продолжала сиять на лице. Наконец он овладел собой и ответил на рукопожатие президента с таким независимым видом, как будто для него, Джона Джерарда, отобедать у главы государства было таким же привычным пустяком, как забежать у себя в Медиане в бар "Жемчужинка", чтобы перехватить кружку-другую пива. Ровно в четыре Джерард звонил у величественной металлической ограды. Эта монументальная ограда и столь же величественные колонны дома, блиставшего в глубине сада своей белизной, невольно вызвали у Джерарда нечто вроде робости. Он сам вознегодовал на себя за это недостойное чувство. Что же, черт возьми, он трус? Чего бояться рабочему в демократической стране, даже если он приглашен на обед к президенту? Но у президента столько дел... Он просто мог забыть... Хорош он будет, если ему сейчас скажут, что ни о каком Джоне Джерарде не слышали и не к чему ему выкидывать свои дурацкие шутки - пусть лучше идет своей дорогой, пока не вызвали охрану. Но привратник ничего подобного не сказал. Услышав имя посетителя, он любезно улыбнулся: - Господин президент ждет господина Джерарда. И вот господин Джон Джерард входит в просторный, светлый вестибюль, поднимается по широкой лестнице - как все это величественно и в то же время демократически просто и строго: никаких статуй, зеркал, украшений! Сразу видно, что это не дворец вельможи, а квартира делового человека. Вот сам президент встречает его, улыбается, жмет руку и вводит в комнату. За столом, покрытым белоснежной скатертью и уставленным обеденными приборами, сидит пышная дама, мальчик лет пятнадцати и очаровательная девочка лет десяти. - Разрешите представить мою супругу, - говорит президент. - Это, моя дорогая, господин Джерард из города Медианы. Господин Джерард был так любезен, что не отказался принять мое приглашение. Господин Бурман подводит господина Джерарда к своей супруге. Та любезно улыбается и протягивает гостю руку. Гость смущен: что делать? В высшем обществе принято дамам руки целовать. Он не только знает об этом понаслышке, но и видел в иллюстрированных журналах. Нельзя показать себя невежей, но, с другой стороны, принято ли это здесь? Да, к президенту приезжают даже издалека, чтобы пожать руку, но что делать с рукой президентши? Об этом он нигде не читал. Как досадно, что он не подумал заранее, не подготовился, не посоветовался... Но ведь он ехал только к президенту и не мог же знать, что будет допущен также и к руке президентши. Под конец он все-таки решил, что целование руки было бы недемократично, и с отчаяния так тряхнул руку президентше, что с ее лица на момент сбежала улыбка. Нельзя сказать, чтобы во время обеда господин Джон Джерард чувствовал себя непринужденно, хотя и президент и президентша ухаживали за ним самым любезным образом, предлагая то одно, то другое блюдо. И Джерард отметил про себя, что обед - самый демократический, никаких изысканных блюд, право же, не богаче, чем у него в семье. И все же, как он ни старался, не чувствовал той свободы, что за кружкой пива в "Жемчужинке", и за это сам злился на себя. За десертом в комнату вошел уже знакомый Джерарду молодой секретарь президента и что-то прошептал хозяину на ухо. Президент с любезной улыбкой обратился к гостю: - Ловкий народ - уже пронюхали! Журналисты, видите ли, узнали, что вы у меня, и хотели бы нас сфотографировать. Вы не возражаете? Джерард был изумлен, потрясен. Что он за особа такая, что журналисты узнали о его визите и так жаждут запечатлеть его? Боже мой, в столовую ввалились не только журналисты! Три кинооператора крутили ручки своих аппаратов, заходя то анфас, то в профиль, то справа, то слева. Джерард должен был улыбаться, брать из протянутой президентшей вазы виноград и отправлять его в рот, потом по предложению изобретательных операторов гладил по голове мальчика и ласково трепал по щечке президентскую дочку. Затем мужчины перешли в курительную комнату, закурили сигары - и это тоже было заснято. Наконец президент изъявил желание побеседовать по душам, зачем он, собственно, и пригласил своего гостя. Журналистам было разрешено остаться ("Вы не возражаете?" - снова любезно осведомился хозяин у гостя). Джерард опять-таки был смущен: теперь он говорил для газет, то есть для всего мира. Тщательно подбирая слова, он рассказал президенту, что происходит на заводе и о чем просили передать ему, президенту, лояльные рабочие. Конечно, администрация завода, его хозяева неправы, и этим пользуются коммунисты, чтобы разжечь волнения. - Но мы, лояльные рабочие, - сказал Джерард, - не согласны с этим. Мы просим оказать нам доверие и поддержку, просим повлиять на несговорчивых промышленников, они сами не понимают, с каким огнем играют. Разгорячившись, Джерард перестал стесняться и сам остался доволен своей речью. Пожалуй, в газетах она будет выглядеть эффектно. То-то удивятся в Медиане! - Я с вами вполне согласен, - сказал президент, задумчиво глядя на струйку дыма, поднимающуюся от его сигары. - Да, согласен. Наши свободные предприниматели подчас узко эгоистичны, не понимают общих интересов и этим играют на руку коммунистам. А коммунисты - это просто агенты иностранной державы. Я рад, что наши рабочие понимают это. (Собственно, Джерард не говорил этого и сейчас, вспомнив о Томе Бейле, хотел было возразить, но, покосившись на записывающих журналистов, согласно кивнул головой.) - И я готов, - продолжал президент, - оказать рабочим поддержку и против коммунистов и против эгоистичных промышленников. Да, да, мне придется с вашей помощью жестоко побороться с промышленниками. Нельзя допустить, чтобы они ущемляли интересы рабочих. Словом, повторяю, смело рассчитывайте на мою поддержку. Хотя не буду обманывать: борьба трудна - мы живем и работаем в демократической стране и не можем урезывать демократических свобод. Свободные предприниматели действительно свободны, антидемократично было бы мешать частной инициативе. Словом, мои возможности для борьбы с промышленниками довольно ограниченны - рабочие должны понять это и проявить известное терпение и умеренность. Но прошу, господин Джерард, передать вашим товарищам, что душой я целиком на их стороне. Джерард, смутно понимая, что в споре о зарплате одной души недостаточно, хотел спросить президента, что же все-таки он намерен предпринять, но господин Бурман с таким видом погасил свою сигару, ткнув ее в пепельницу (будто точку поставил), и журналисты так решительно захлопнули свои блокноты, что гость понял: сказано все. Он уже помышлял о том, как поудобнее убраться, когда президент предложил отдохнуть после обеда. Перешли в маленькую гостиную, уселись в глубоких креслах, выпили по чашке черного кофе с бисквитом... Нечего говорить, что все это опять было запечатлено ни на шаг не отстававшими репортерами и кинооператорами. Наконец Джерард поднялся и стал откланиваться. Но президент задержал его руку в своей: - Почему вы торопитесь? - Но, господин президент, у вас дела. Я не смею... - Да, конечно, дела... Но, - президент лукаво улыбнулся, аппараты щелкнули, - разве поговорить по душам с простым человеком из народа - это не дело? Журналисты моментально раскрыли блокноты и запечатлели президентский афоризм. - Впрочем, господин Джерард, - благодушно продолжал президент, - не думайте, что государственные люди только и знают, что работают. Нет, позвольте и нам, грешным смертным, иногда отдохнуть и позабавиться. Вот, к примеру, у меня недурной кегельбан. Как вы насчет этого спорта? Проследовали в кегельбан (конечно, в сопровождении свиты журналистов). Господин президент разошелся, снял пиджак и шар за шаром посылал с таким мастерством, что кегли валились пачками, а он, как малый ребенок, заливался довольным смехом. "Боже мой, да он же совсем простой, милый человек, - думал между тем Джерард. - Вот что значит демократия! Ну разве стал бы играть с простым рабочим король? Черта с два - он и на порог не пустил бы!" Особенно умиляли Джерарда президентские подтяжки: коричневые, с голубой полоской, они были точь-в-точь такие же, как у Джерарда. Джерард тоже снял пиджак, и не только потому, что было жарко, а чтобы всем - и журналистам и всему миру - было видно, что вот простой рабочий и сам президент носят одни и те же недорогие подтяжки фирмы Конрой и Конрой. Душа Джерарда окончательно переполнилась демократическим восторгом, когда господин президент заметил, что теперь, после этой горячей игры, очень приятно бы выкупаться. Кортеж направился в зал с плавательным бассейном. Хозяин и гость облачались в полосатые красно-синие трусы, плавали, ныряли, догоняли и брызгали друг на друга, а кинооператоры бегали вокруг бассейна, разыскивая наиболее удобные для съемки позиции. И Джерард, разглядывая костлявого человека в полосатых трусах, с наивно торчащими волосками на кривых ножках, спрашивал себя: неужели это и есть президент? И когда наконец Джерард покинул гостеприимного хозяина (предварительно получив из рук президентши в подарок детям коробку шоколадных конфет), а журналисты, едва он вышел за ограду, обступили его, чтобы узнать мнение о господине президенте, то у ошеломленного медианца от избытка нахлынувших чувств нашлось всего два слова: - Свой парень! Но, черт возьми, разве можно было сказать лучше? "Свой парень" - записали двенадцать репортеров. "Свой парень" - напечатают через полчаса сотни газет. "Свой парень" - прочитают тысячи, сотни тысяч читателей и возрадуются, что они выбрали президентом "своего парня", и подумают о том, что хорошо бы выбрать "своего парня" и на новый срок. "Свой парень!" Нет, лучше не скажешь! А "свой парень" тем временем готовился к новой встрече. Он вызвал секретаря и осведомился, приготовлен ли самолет. Затем он сел в свою машину и укатил на аэродром. Через два часа, когда уже совсем смеркалось, самолет приземлился, и президент снова пересел в автомобиль. Еще через четверть часа швейцар с глубоким поклоном открыл перед господином президентом огромную дверь. Президент вступил в обширный вестибюль, увешанный картинами и портретами. Здесь его встретил седовласый господин в костюме более фантастическом, чем красивом: в коротких шелковых панталонах, белых чулках и темной бархатной куртке, украшенной многочисленными медалями и лентами. Судя по количеству регалий, это был весьма важный сановник. Но президент обратился к нему запросто: - Здравствуйте, Вильям! Принимает? - Изволят отдыхать, господин президент.. - А профессор?.. - У них сейчас посетитель... Я доложу, как только они освободятся... Извольте обождать... И дворецкий (так как это был только дворецкий) поднялся по широкой лестнице, мелодично позвякивая медалями. Господин Бурман уселся в глубокое кресло и принялся ждать. Этой способностью он, видимо, обладал в полной мере: прошло около часа, блестящий Вильям все не показывался, но господин президент все так же спокойно сидел в кресле, не проявляя никаких признаков нетерпения. Он даже не удостоил внимания картины в золоченых рамах. Трудно сказать, почему это происходило: то ли господин президент, как человек деловой, был равнодушен к вопросам искусства, то ли он уже раньше имел случай ознакомиться с этими шедеврами (несомненно, здесь могли быть только шедевры). Когда ожидание перевалило на второй час, высокопоставленный гость попросту слегка задремал. Из легкого забытья его вывел звук шагов где-то вверху лестницы. Господин Бурман глянул в этом направлении, и приятная дремота моментально слетела с него. По лестнице спускался человек в военной форме. Господин Бурман выпрыгнул из кресла с почти балетной легкостью. Внезапно в нем пробудился интерес к шедеврам искусства: он подбежал к одной из картин, окаменел перед ней, втянул голову в плечи, впился глазами... Какая идиллия! Белые курчавые барашки паслись под зелеными кудрявыми деревьями, вдали миловидный пастушок играл на дудочке еще более миловидной пастушке. Боже мой, что бы он дал, если бы мог сейчас втиснуться в эту золоченую раму, скрыться в кудрявой роще, превратиться пусть даже не в пастушка, а хотя бы в белого барашка!.. Но чудес не бывает: шаги приближались, господин Бурман все глубже втягивал голову в плечи, а спина, его спина, все жарче и жарче горела. Боже мой, его узнают по спине! И вдруг чуть правей картины господин Бурман увидел в стене тонкие, неясные щели. Да, это были щели, они обрисовывали контур двери. Замаскированная дверь! И с тем чувством отчаяния, с каким самоубийца бросается в воду, он кинулся к этому призраку двери. Толкнул - дверь открылась, он очутился в небольшой комнате. Два окна выходили в сад: в сумраке виднелись деревья. В комнате царил полумрак. У стены стояла кушетка и небольшой столик. Куда он попал? Он никак не мог понять. И какой неприятный спертый воздух... - Господин президент, господин президент! - услышал он возглас дворецкого. Господин Бурман открыл дверь и снова появился в вестибюле, теперь залитом электрическим светом. - А, вы здесь... - сказал изумленный Вильям. - Да, заблудился, - сконфуженно улыбнулся господин президент. - Не понимаю, куда попал. - Лакейская... Для дежурного швейцара... Господин Бурман мысленно выругался. Нечего сказать, красивая картина! И все-таки лакейская его спасла. Неприятно, невозможно было столкнуться в вестибюле с генералом Реминдолом. Ах, как досадно, что противник обскакал его. И всегда он вылазит: то с атомной луной, то с "лучами смерти". Это самый страшный соперник на выборах. Неужели Докпуллер поддерживает Реминдола? Как обидно, что он запоздал... Конечно, с этим Джерардом он сделал хороший предвыборный бизнес, но именно из-за Джерарда он опоздал к господину Докпуллеру, дав сопернику опередить себя. Так размышлял господин Бурман, поднимаясь по лестнице к профессору Ферну, первому советнику всемогущего Докпуллера. - Алло, Генри! - приветствовал его профессор Ферн, низкорослый человек, почти карлик, с весьма неприятным лицом и оттопыренными ушами. Он сидел без пиджака за столом перед зеркалом и брился (занятие не очень хлопотливое, так как природа не щедро одарила лицо Ферна растительностью). Его короткие, кривые ноги не доставали до полу. Коричневые, с голубой полоской подтяжки, хотя и укороченные до предела, свободно болтались на спине. - Слушайте, Ферн, - сказал Бурман, подсаживаясь к столу. - Я все-таки хотел бы твердо знать позицию вашего шефа. - Вы о выборах? - простодушно спросил советник. - Именно. Вы понимаете меня. Между своими людьми можно говорить свободно. Не правда ли? - Пожалуй. Но чего же вы хотите? - Вы хотите вилять, Ферн? У вас только что был Реминдол. Что это значит? Вы поддерживаете его? - Ревность, Генри? - усмехнулся Ферн, отнимая электробритву от подбородка и поворачиваясь к Бурману. - Мы рады всем, кто пожелает нас посетить. А насчет поддержки... Что ж... Вы же знаете, мы готовы поддержать всякого, кто может быть полезен и умеет защитить наши законные интересы... - По-вашему, Реминдол надежнее? - в упор спросил Бурман. - Вы же видите, Генри, это человек широкой инициативы... Впрочем, не унывайте: шеф готов поддержать и вас. В конце концов, мы понимаем: тоже человек свой. Разговор шел еще десять минут - ровно столько, сколько потребовалось Ферну, чтобы закончить бритье. Затем советник спрыгнул со стула, надел пиджак, глянул на часы и заторопился. - Простите, Генри, аудиенция у шефа. Старик очень аккуратен. Сохрани бог на минуту опоздать. Ему времени терять нельзя. Девяносто шесть лет! Каждая минута на учете. Впрочем, уверен, Генри, он нас с вами переживет. Да, да, двадцать шесть своих врачей пережил! Гений! В комнату постучали: - Вечерние газеты, профессор. - Очень хорошо. Давайте! Ферн развернул несколько номеров и, усмехаясь, протянул один из них гостю: - Э, да вы сегодня именинник, Генри! Здорово! "Свой парень!" - через всю страницу гласил аншлаг. Ниже господин Бурман пожимал господину Джерарду руку, потом оба господина курили в креслах сигары, пили кофе, обрызгивали друг друга водой в плавательном бассейне, полуобнявшись позировали в полосатых трусиках. Вот госпожа президентша вручала господину Джерарду подарок для его милых деток - шоколадные конфеты. - Ей-богу, здорово, Генри! - в полном восторге воскликнул Ферн. - Нет, вам тоже нельзя отказать в инициативе. А вот-вот, замечательно! - И Ферн вслух прочитал: - "Господин президент в задушевной беседе с рабочим из Медианы господином Джерардом выразил твердое намерение поддержать законные требования рабочих в их борьбе с эгоистичными промышленниками". Так их, так их, Генри! Обязательно покажу шефу. Шанс в вашу пользу. "Свой парень!" А? - И Ферн радостно захихикал. Он даже поднялся на цыпочки и слегка похлопал президента по плечу. Бурман облегченно вздохнул: не все потеряно, господин Докпуллер достаточно умен, чтобы понять, что ему нужен человек, пользующийся такой популярностью. И в самом деле, с этим Джерардом получилась прекрасная реклама. Газеты были переполнены снимками президента и простого рабочего в самых разных видах: и в пиджаках, и без пиджаков, и даже в одних трусиках...

10. Сверхчеловек найден!

Возведение в сенаторы лошади Калигулы, этот императорский фарс, разыгрывается и будет разыгрываться несчетно и вечно.

О.Бальзак. "Блеск и нищета куртизанок"

Визит в резиденцию Докпуллера все-таки мало успокоил господина Бурмана. Дело в том, что генерал Реминдол становился человеком более популярным, чем президент Бурман. Все чаще генерала называли сверхчеловеком - той сильной фигурой, которая теперь как раз нужна на президентском посту. Генерал Реминдол завоевал симпатию у деловых и "великански мыслящих" кругов своими неустанными трудами по обороне Великании. Он сумел выделиться среди всех ее руководителей. В основу всей его деятельности был положен официальный тезис: "Коммунистическая держава готовится напасть на Великанию". Это, конечно, не было ново, новостью явилось то, как относился к этой "истине" Реминдол. Вначале он верил ей не больше, чем его предшественники. Но надо было заставить поверить в нее миллионы тех людей, которых покровительственно-ласково называют средними и простыми. Стараясь убедить других, Реминдол дошел до того, что сам поверил в истинность официального тезиса. Первым в этом с изумлением убедился его постоянный секретарь, помощник и сподвижник Бедлер. - Послушай, ты, кажется, и сам веришь, что коммунисты нападут на нас? спросил он однажды напрямик своего начальника и старшего друга. - Не верю, а убежден, - так же прямо ответил тот. - Но почему? Тут Реминдол выложил свою теорию: - Мы слишком долго пугали их атомной бомбой. Этим мы достигли только одного: показали, что мы надеемся не на армию, а на бомбу. А у них есть и бомба, и настоящая боевая армия. Нет, будь у меня такие силы, я обязательно напал бы. - То ты, - пробовал возразить Бедлер, - а то коммунисты. - Что ты хочешь сказать? Смотри ты! Не сам ли коммунистом стал? - На мгновение Реминдол задумался. - Нет, я напал бы... И они нападут... Нельзя с такими силами не напасть. Эта "идея" окончательно овладела им. Расставаясь вечером с Бедлером, он предупреждал: - Ты следи... возможно, этой ночью... Распорядись, чтобы срочные донесения доставляли немедля. И сейчас же буди меня! Утром, просыпаясь, он прежде всего хватался за телефонную трубку и вызывал Бедлера: - Ну что? Не высаживались? Испуг либо парализует, либо вызывает действия отчаянные и, попросту говоря, безумные. То же делал и Реминдол: он пугал Коммунистическую державу атомной луной, космическими ракетными снарядами, "лучами Ундрича", жаждал "лучей Уайтхэча", настойчиво убеждал президента пустить в ход атомную, не теряя времени, потому что "время работает на мир". Он сам широко оповещал об этом в речах и интервью и шумно негодовал на президента за его нерешительность. За все это он и был объявлен деловыми кругами национальным героем, который только один и в силах спасти Великанию. Своими "идеями" генерал пленил самого господина Докпуллера. Да, президент Бурман не ошибся: выбор старого "короля королей" пал на деятельного генерала. В те самые мгновения, когда президент Бурман безмятежно дремал в вестибюле докпуллеровского дворца, состоялась внешне ничем не примечательная церемония посвящения генерала в вожди. Завернутый в теплый халат, в темной ермолке, согревавшей его постоянно мерзнувший голый череп, с ногами, укутанными полосатым пледом, господин Докпуллер утонул в своем огромном кресле, которое стало неотделимо от него так же, как рамы от портретов его предков. Генерал Реминдол сидел несколько поодаль, чтобы его дыхание случайно не коснулось девяностошестилетнего владыки, не боявшегося ничего, кроме болезней и смерти. Как обычно, господин Докпуллер говорил мало, но каждое его слово, как будто случайно и даже невпопад оброненное, генерал ловил не только слухом, но всем своим существом, напряженно подаваясь вперед, едва лишь раскрывался старчески шамкающий рот. - Поддержу! - этот заключительный возглас господина Докпуллера прозвучал в генеральских ушах райской мелодией, и, чувствуя себя на крыльях, едва касаясь ступенек лестницы, Реминдол сошел в вестибюль. Он не видел фигурки Бурмана, поспешно юркнувшей в замаскированную лакейскую, - не только потому, что президентский маневр был моментален, но и потому, что сам он был переполнен сознанием возложенной на него величественной миссии. Профессор Ферн, покончив с электробритьем и выпроводив развлекавшего его во время этой несложной операции полуобиженного президента, минута в минуту поспел к своему патрону. Господин Докпуллер, увидев входящего советника, лишь молча прикрыл глаза и слегка кивнул головой. Профессор Ферн понял: выбор сделан. - Конечно, - сказал профессор Ферн, - ему можно довериться... Не "железный болван"... (Это мало лестное прозвище так и осталось за генералом Ванденкенроа, не сумевшим оправдать доверия господина Докпуллера.) Профессор Ферн, видимо, хотел еще что-то сказать. Господин Докпуллер, даже не открывая глаз, сразу же это почувствовал: они умели отлично понимать друг друга без слов! - Ну? - спросил Докпуллер и посмотрел на советника. - Как бы сказать... - несколько замялся Ферн. - Не слишком ли наивна его вера в то, что на нас нападут? - Наивна? - переспросил Докпуллер и пожевал губами. Его маленькие глазки вдруг заблестели. Случалось это с ним редко, и Ферн понял, что вопрос очень занимает хозяина. - Наивна! - повторил он с усмешкой. - Что ж, нам нужна наивность! Хватит с нас умников! Только болтают!.. Господин Докпуллер замолчал, точно отдыхая после такого, столь необычного для него потока слов. Но Ферн видел, что возбуждение старика еще не улеглось. - Да, Ферн, наивность - это то, чего нам не хватает. Мы знаем: на нас не нападут. И вот ждем, медлим, откладываем: не сегодня, а завтра... не завтра, а через год... - Докпуллер посмотрел на советника: понял ли? Ну конечно же Ферн понял, что речь идет об атомной бомбе. Но повелитель не любил ни произносить, ни слышать это слово. Ферн не подозревал хозяина в мягкосердечии: просто старик избегал всего, что могло напоминать о смерти. Если уже приходилось планировать ликвидацию нескольких миллионов людей, следовало это делать осторожно, щадя нервы господина Докпуллера. И все же неприятное слово, даже и не произнесенное, как бы неслышно повисло в воздухе и расстроило господина Докпуллера. Внезапно он закричал тоненьким старческим голосом, шамкая, брызгая слюной: - Они не нападут? Напали! Больше тридцати лет как напали! Вторглись! Вторгаются! В мою жизнь! в мои дела! - Он сжал свои маленькие сухие кулачки и потряс ими. - Вам вредно волноваться! - озабоченно подскочил к нему Ферн. Господин Докпуллер, вспомнив предписание врачей, вдруг сник так же мгновенно, как и загорелся. Глаза его погасли, обмякшее тело провалилось в кресло, пальцы разжались... Он передохнул минуту-другую и мрачно сказал: - Их пятилетки хуже бомб... - Пожевал, прикрыл глаза и совсем торжественно закончил: - Нам нужен вождь наивный... Я поддержу...

11. Посрамление Цицерона

Они осуществили полное слияние бога, демократии и дивидендов. С.Гейм. "Крестоносцы"

Господин Бурман, конечно, не мог знать все об успехах своего соперника, но "политический" нюх подсказывал Бурману, что ведется подкоп. Вот почему он не выходил из полосы дурного настроения. Кроме того, у господина Бурмана была больная печень. Он только сам никак не мог понять: портится ли у него настроение от больной печени или печень болит от плохого настроения? И вдруг фортуна поднесла ему неожиданный подарок. День, оказавшийся для господина Бурмана впоследствии столь примечательным, вначале ничем не выделялся. Так же тускловато светило осеннее солнце, невозмутимо-бессмысленно смотрели со стен надоевшие великие предшественники и капризничала надоевшая печень. И вдруг - это письмо! - Прочтите, прочтите, господин президент! - восторженно сказал секретарь Фреди Джофаредж, вручая Бурману письмо. Запрокинув голову, что выражало у него высшую степень восхищения, секретарь добавил: - Изумительно, изумительно!.. Президент прочитал, но понял мало. Доктор Крафф приглашал президента ознакомиться с совершенно оригинальным изобретением. Доктор Крафф уверял, что это изобретение не знает себе подобных в истории цивилизации. Доктор Крафф категорически утверждал, что президент останется в восторге от того, что увидит. Президент недоумевающе посмотрел на секретаря. - Блистательно, грандиозно! - снова воскликнул тот. - Я уже был у Краффа. Нет, нет, пока я ничего не скажу. Вы должны видеть сами! В лаборатории их встретил небольшой юркий старичок с хитроватой усмешкой. Президент насторожился. Усмешек он не любил: а вдруг на его счет? Старичок и оказался доктором Краффом. Джофаредж представил его президенту. Крафф ввел гостей в небольшой кабинет. И вот предстало оно: не то комод, не то шкафчик с проводами, никелированными рычажками, многочисленными белыми кнопками и черными цифрами на них. Изобретатель нажал рычажок, и шкаф заговорил. Недоумение господина Бурмана быстро сменилось суеверным страхом: шкаф говорил его голосом, из шкафа звучала его речь. И самое поразительное: это вовсе не было записью какой-нибудь из бесчисленных президентских речей. Нет, он отлично помнил, что такой речи не произносил. Тем не менее это говорил он. В комнате звучали его мысли, его выражения, его стиль. - Что это? - растерянно спросил президент, когда его двойник замолк. - Автоматический оратор! - усмехнулся старичок и, как показалось президенту, лукаво и весело подмигнул секретарю. Президент насупился. - Прошу яснее, - сказал он очень серьезно, почти сурово, пресекая неуместные усмешки. - Оратор-автомат, - повторил старичок, ничуть не смущаясь холодностью высокого гостя и даже как-то слегка подпрыгнув от удовольствия. - Первый из серии ораторов недалекого будущего. Да вы пожалуйте сюда, сюда, к столу! Это долгий разговор. И только когда все расселись вокруг стола, доктор Крафф приступил к объяснениям. - Если хотите, это вам я обязан, господин президент, идеей своего изобретения, - сказал он многозначительно. - Да, да, не удивляйтесь именно вам! Поэтому первый автооратор скопирован с вас. Видите ли, слушая ваши речи, ну и речи других государственных деятелей нашей достославной демократии, я понял, что в них, собственно, не так уж много мыслей, но все эти мысли повторяются в различных вариантах. Знаете, вроде музыкального произведения: фуга с вариациями. Президент не был силен в музыке и поэтому только неопределенно хмыкнул, не зная, как понять такое сравнение. Крафф истолковал этот звук по-своему. - Рад, что вы согласны со мною, господин президент, - поспешно сказал он. - Ведь что такое повторение? Повторение - мать учения, говорят педагоги. А я скажу решительней: повторение - мать истины. К примеру, возгласите вы сегодня публично самую нелепую нелепость (простите, я чисто гипотетично) не поверят, удивятся, в лучшем случае скажут: оригинально! А вы повторяйте каждый день, каждый день! И вот это уже истина, более того - банальность! Крафф захихикал каким-то булькающим смехом, точно горло полоскал. Президент сидел молча. Выступление не совсем понравилось ему. О таких вещах не принято говорить среди джентльменов. Крафф бестактен. - Но повторение также мать и механизации, не правда ли? Ясно. Анализ речей дал мне основные тезисы. К ним я добавил из прописей. - Откуда? - изумился президент. - Из прописей. Знаете, наши дети учатся. Почему это вас удивляет, господин президент? Говорю вполне серьезно. Очень мудрые, патриотические прописи. "В нашей свободной стране свободой равно пользуются все: и богачи и бедняки". Ну, и тому подобное. В сущности, те же идеи, что и в бессмертном философском творении доктора Сэмсама, но проще и доступнее для масс. Президент успокоился. Крафф и впрямь говорил серьезно. Да и действительно, если по существу разобраться, чем плохи прописи? Разве не рассеяны там золотые крупицы мудрости, одинаково ясные и понятные и ребенку и простому человеку? - Итак, я выбираю двадцать тем и для каждой темы - двадцать вариаций, так же серьезно продолжал Крафф. - Итого четыреста тезисов. Каждый тезис управляется кнопкой. Как видите, на циферблате автомата как раз двадцать рядов, каждый ряд это тема, и в каждом ряде двадцать кнопок. - Неужели этого достаточно для большой политической речи? - с недоверием спросил президент. - Достаточно?! - удивленно воскликнул Крафф. - Боже мой, да этих четырехсот кнопок более чем достаточно для всей нашей философии, всех наших доктрин, нашей внешней и внутренней политики! В них вся наша мудрость, но сжатая, концентрированная, как субстанция яйца концентрирована в яичном порошке. Кроме того, у меня в машине имеются еще и риторические прокладки, так сказать, чистые цветы красноречия. Знаете, эти: "Всему цивилизованному свободному миру известно..." или "Все свободные люди мира убеждены..." и так далее. Любая прокладка усиливает убедительность любого тезиса. Поэтому прокладки кнопками не управляются, а предоставлены свободной игре случая. - Но как же моим голосом? - спросил президент. - Техника! - сказал доктор Крафф и, внушительно понизив голос, повторил: Тех-ни-ка! Чем различаются голоса? Тембром. А что такое тембр, спрашиваю я вас? В каждом голосе, помимо основного тона, есть дополнительные, более высокие обертоны. От их количества и сочетания и зависит тембр. Крафф взял со стола небольшой полированный ящичек с двумя трубками с противоположных сторон. - Звукофильтр, - объяснил он, приложил одну из трубок к губам и заговорил. Голос выходил из другой трубки. Но это был голос не Краффа. Более того, это был ничей голос: какой-то неестественно сухой, бесцветный, механический. Крафф протянул ящичек Джофареджу: - Попробуйте! Секретарь приложился губами к трубке, и слух поразил тот же самый неприятный, бесплотный голос. - Понимаете, в чем дело? - продолжал Крафф, любуясь изумлением гостей. Фильтр поглощает обертоны, оставляя голос без тембра. Не правда ли, как будто даже не человек говорит? Президент и секретарь согласно кивнули. - А это звукообогатитель. - Крафф взял со стола другой ящичек. - Заставим теперь звук пройти через оба аппарата. Доктор соединил их трубки и снова приложился к первому ящичку. Президент и секретарь одновременно вздрогнули: из второго ящичка выходил голос Бурмана. - Но как? Как? - воскликнул президент, начиная чувствовать что-то вроде богобоязненного трепета. - Техника! - повторил изобретатель свое любимое словечко. Он быстро вынул из аппарата рамку с рядом скрепленных параллельных тонких пластинок и разобрал ее. - Я записал по радио ваш голос на пленку, анализировал его, то есть выделил обертоны и изготовил их. Вот они. Одну за другой изобретатель показывал президенту пластинки. Господин Бурман в замешательстве смотрел и щупал свое горло, как будто желая убедиться, что оно еще на месте, а не разобрано на эти тончайшие полоски. Крафф подошел к аппарату и, явно любуясь им, сказал: - Если поставить автомат перед микрофоном, кому из слушателей придет в голову, что говорит не сам президент? Но господин Бурман с сомнением покачал головой. Конечно, голоса неразличимы, но, черт его знает, откуда становятся известны все секреты! - А как же управлять машиной? - спросил все-таки он. - Не так уж сложно. Видите, тема первого ряда - свобода, второй ряд демократия, третий - собственность, четвертый - прогресс, пятый - мир, шестой - атомная бомба, седьмой - гуманность, ну, и так далее. Эти кнопки "мир", "атомная бомба" и "гуманность" я нарочно поставил рядом, - с любезной улыбкой объяснил изобретатель. - В ваших речах эти понятия обычно переплетаются, и так вам удобней будет набирать речь. А некоторые кнопки, обратите внимание, занимают среднее положение между рядами, значит, объединяют две темы. Да, вот номер шестьдесят пять - между шестым и седьмым рядами, то есть между "атомной бомбой" и "гуманностью". Пожалуйста! Изобретатель надавил кнопку, и автомат отчеканил президентским голосом: - Атомная бомба является величайшим актом гуманности. Пропорционально числу людей, участвующих в войнах, атомная бомба убивает меньше людей, чем мечи во времена Александра Македонского. Господин Бурман в такт речи согласно покачивал головой, с удовлетворением отмечая точность эффектной тирады из его недавней речи. - А эта что означает? - спросил господин Бурман, упирая пальцем в одну из кнопок. - Номер двадцать три, третий ряд? Собственность! Не бойтесь, нажимайте сильнее! Президент нажал, и автомат изрек: - Мы чтим собственность, но мы не материалисты и веруем, что истинное благо собственности не в ней самой, а в ее идее, внушенной людям богом. Священной идеей собственности вдохновляются даже те, кто строит свои жилища из консервных ящиков, - вот почему эти скромные люди так же богаты, как хозяева небоскребов. - Да, это философская мысль! - согласился президент. Он стоял перед автоматом, чуть расставив ноги и склонив голову набок, точно слушая приятную музыку. Изобретатель и секретарь благоговейно молчали, боясь спугнуть то выражение молитвенного экстаза, которое появилось на совином лице президента. - Очень хорошо! - повторил господин Бурман и очнулся. Он с удивлением осмотрелся. Вероятно, ему и в самом деле чудилось, что он слушает в храме величественные мелодии хорала. - Однако как же управлять? - спросил он, окончательно спускаясь на землю. - Четыреста кнопок! Запутаешься! - Трудно сначала, потом привыкаешь, - успокоил Крафф. Он вынул из стола небольшую тетрадь и подал ее президенту. - Ключ! Под номером каждой кнопки - прикрепленная к ней цитата. Подойдя к аппарату, Крафф торжественно провозгласил: - Нажимаю кнопку номер один. Свобода! Следите по тетради: "Наша свобода дает равные шансы богатым и бедным. Даже последний бедняк богат у нас великими возможностями и надеждами!" Не правда ли, ободряющий тезис? спросил Крафф. Президент кивнул. - Переходим к демократии, - продолжал Крафф. - Очень хороша по своей лаконичности кнопка номер семнадцать: "Наша демократия открывает каждому путь к высшему. Если не все становятся у нас президентами, то только потому, что нам не нужно так много президентов". - Что ж, это верно, - осторожно заметил Джофаредж. Господин Бурман подозрительно посмотрел на своего подчиненного: не хочет ли он этим сказать, что и он так же хорошо выполнял бы обязанности президента, как господин Бурман? - Кнопка номер девяносто пять, - возгласил между тем доктор Крафф. Великанский образ жизни: "Мы все - равноправные компаньоны в нашем великом национальном бизнесе. Мальчик для посылок - фактически совладелец предприятия, ибо содействует его процветанию и горд его прибылями". - Разумная точка зрения, - согласился господин Бурман. - Нажмем на прогресс. Номер тридцать два: "Мудрое провидение, в неусыпных заботах о прогрессе свободного человечества, возложило на нас бремя руководства миром. Мы далеки от желания вмешиваться в чужие дела, но пусть народы Старого и Нового Света поймут, что руководство миром - наше дело. Лишь народы, зараженные ядом коммунизма, не понимают этого, и мы экстренно окажем им помощь!" - Да, да, мы готовы! - воинственно сказал президент. - А вот, пожалуйста, справедливость... В наши дни эта извечная проблема решается радикально. Кнопка номер семьдесят пять: "Справедливости можно добиться лишь с позиции силы, ибо чего мы добьемся силой, то и справедливо". - Несомненно, - охотно согласился господин Бурман. - Своевременно напомнить о цивилизации, - заботливо продолжал Крафф. Очень недурна кнопка номер восемьдесят три: "Мы будем защищать цивилизацию до конца, хотя бы для этого потребовалось уничтожить все живое на земле". - Сильно и смело! - льстиво заметил секретарь. - Так говорят великие люди! Господин Бурман скромно сделал вид, будто не слышал комплимента. - Коснемся внутренних тем, - предложил доктор Крафф. - Увы, это необходимо. Рабочий вопрос удачно разрешает кнопка номер девяносто девять: "Свободный рабочий! Если тебе подчас нелегко прокормить одну свою семью, подумай, насколько труднее твоему хозяину, вынужденному кормить тысячи рабочих семей. Пойми это - и тебя не собьют с толку коммунистические агитаторы!" - Логично! - воскликнул секретарь. - Рабочие плохо понимают логику, - скептически заметил президент. - Внимание, господа! - возгласил Крафф. - Нажимаю номер восемьдесят пять. Процветание. "Наша цель - сделать всех миллионерами, дайте нам только побольше миллионов! Итак, работай: кто знает, не кладешь ли ты последние кирпичи в тот миллион, который завтра станет твоим". На этот раз секретарь воздержался от реплики, настолько заворожила его перспектива миллиона. А президент с наслаждением внимал старческому голосу: точно пророк вещал божественные истины! И подумать только, что все это его собственные мысли. - Но, господин президент, невозможно обойти острые углы, - говорил между тем Крафф. - Есть неприятный вопрос, нельзя умолчать... - Что такое? - насторожился Бурман. - Налоги. Кажется, мне удалось подойти тактично. Судите сами. Кнопка номер сто один: "Те, кто жалуются на тяжесть военных налогов, пусть подумают о том, что атомное оружие - самое дешевое: благодаря его высокому коэффициенту полезного действия эксплуатационные расходы войны становятся ниже, чем по забою скота на крупнейших предприятиях мясной индустрии". - Да-а-а, - протянул только президент. - Кнопка номер сорок! - бодро возгласил Крафф. - Мир: "Мы за мир, но мы отлично понимаем, что коммунисты пока не напали на нас только в целях пропаганды. Не будем же простаками и нанесем удар коммунистическому агрессору, предупредив его нападение!" - Гениально! - воскликнул секретарь. - Боюсь, господа, я утомил вас. Заканчиваю. Естественно, атомной бомбой. Кнопка пятьдесят шесть. "Довольно предрассудков! Грязным штыковым ранам и прочим дикостям прошлых войн для себя лично я без колебания предпочел бы атомную бомбу, ибо она безболезненно и бескровно превращает тело в душу, вознося ее к престолу всевышнего!" Господин президент возвел очи горе, настолько заключительные слова звучали молитвой. Его губы что-то беззвучно прошептали (может быть, "аминь"?). Джофаредж тоже благоговейно молчал. А старенький Крафф весь светился внутренним светом, точно сошедший с небес праведник. - Ну, как? - спросил он наконец, дав гостям слегка передохнуть после испытанного глубокого волнения. - Да-а-а, - снова протянул президент. - А все-таки приятнее такие тезисы поручить изрекать машине, чем возглашать самому, - неожиданно сказал Крафф. - Вот еще преимущество автомата. Господин Бурман стряхнул очарование и нахмурился. - Сентиментальности! - недовольно сказал он. - Государственный деятель обязан иметь нервы крепкие... - ...как у машины, - подхватил Крафф, но, видимо сообразив, что сказал лишнее, поторопился нажать рычаг. Автомат заговорил. Боже мой, как он говорил! Эта речь понравилась президенту еще больше. Ему казалось, что никогда он, президент Бурман, так хорошо не говорил. - Это еще не все! - любуясь изумлением президента, сказал Крафф. Достаточно повернуть этот рычаг, - Крафф повернул, - и набранные вами тезисы ложатся в другом порядке и сочетании, к ним прилипли другие риторические прокладки - новая речь готова. - Не получится ли однообразно? - с сомнением спросил президент. - Нисколько! Это, знаете, как детская игрушка - калейдоскоп. Чуть тряхнешь - разноцветные стеклышки легли иначе, узор уже совсем другой. Послушайте сами! Крафф запустил автооратора. И эта речь была прекрасна, а главное, совсем не похожа на предыдущую. - Имейте в виду, что машина оставляет простор и для собственного творчества, - сказал Крафф. - Вы всегда можете добавить что-нибудь по текущим событиям. Достаточно сказать перед этим рупором - и все записано на пленку. Эти записи управляются литерными кнопками: а, в, с... По миновании надобности вы стираете запись поворотом этого рычага. Впрочем, я не думаю, чтобы вам много приходилось добавлять от себя. - Замечательно! - воскликнул президент. - Но даже и это еще не все! - с гордостью произнес Крафф. - То, что вы до сих пор слышали, - нормальные тезисы. Теперь я перевожу рычаг на антитезисы. - Не понимаю. - Отлично понимаете... - усмехнулся Крафф. - А предвыборная речь? Ведь ее-то вы построите иначе... Крафф снова запустил автооратора, и господин Бурман убедился, что конец чудесам еще не пришел. Президент вцепился в ручки кресла, всем корпусом подался вперед, впился глазами в машину, слушал и... не верил. До чего же умна была машина! Да что там ум - она имела большее: нюх! Да, да, она умела тонко чувствовать и полностью удовлетворить избирателей - ничем не хуже самого президента. Она говорила именно то, что нужно было накануне выборов такому капризному и неблагодарному слушателю, как избиратель! Если раньше она безапелляционно заявляла, что "великанский образ жизни" идеал, которому все завидуют, то теперь она все-таки выразила сожаление, что на этом солнце имеются и пятнышки: столько-то миллионов без работы, и столько-то миллионов в трущобах, школ не хватает, лечение недоступно большинству населения... Она так добросовестно перечисляла пятнышки, что господин Бурман даже испугался, как бы не произошло затмения солнца. Насчет идеалов машина сказала: "Нашим демократическим идеалам часто мешают предрассудки и нетерпимость". Тут господин Бурман опять взволновался: как бы машина сгоряча не сболтнула чего лишнего. Но сейчас же он убедился, что болтливость - болезнь чисто человеческая, машины ею не страдают. Машина бодро рекомендовала лучшее средство против пятен на солнце: вновь оказать на выборах доверие партии "раков", которую представляет президент, а она уже постарается... Потрясенный президент поднялся из кресла и прочувствованно пожал руку изобретателю. - Это чудо! Просто чудо! Ничего подобного я не мог себе представить. - Позвольте вас просить, господин президент, принять этот экземпляр в дар! - торжественно произнес Крафф. - Как? Такое изобретение - и бескорыстно? - растроганный Бурман снова пожал руку ученому. - Не совсем, господин президент, - улыбнулся Крафф. - У вас машина пройдет испытание, а затем... о, я предвижу великое будущее!.. Мы посрамим Цицерона! И представьте, какая у меня будет реклама: автоматом первого выпуска пользовался сам президент республики! Господин Бурман смутился. - Не думаю, чтобы было удобно говорить об этом. - Уверяю вас, вы ошибаетесь. Поверьте, когда мой оратор войдет в моду, выступать с речами лично станет дурным тоном. Вас будут прославлять как апостола прогресса, как первого человека, который механизировал свое красноречие! Господин Бурман недоверчиво покачивал головой. Однако дар изобретателя он принял. Не так уж скоро это откроется. А господин Бурман получал огромное преимущество перед своими соперниками в предвыборной кампании. Если "холодная война" прежде всего война нервов, то выборная борьба больше всего война глоток. О, теперь он затопит своих соперников словоизвержением! Он не даст демагогам от "крабов" и пискнуть! Он поколеблет Коммунистическую державу! В этот же день машина была доставлена в президентский дом и установлена в небольшом кабинете, где тайна могла быть сохранена лучше всего. Теперь господин Бурман выступал трижды в день. "Голос Великании" переводил его речи на все языки и на длинных, средних и коротких волнах повторял в грамзаписи беспрерывно круглые сутки.

Часть II. Таинственная агрессия

1. Возвращение победителя

Шум еще ничего не доказывает: порой курица снесет яйцо, а кудахчет так, словно снесла целую планету. Марк Твен

Хотя Джон Джерард, лояльный медианский рабочий, возвращался из столицы домой поездом, ему казалось, что он летит на крыльях. Да, успех его окрылил! Перед ним лежали газеты, а в газетах был он - везде рядом с президентом. В сотый раз он перечитывал свое интервью, хотя в нем было лишь два слова и один восклицательный знак ("Свой парень!"). В сотый раз перечитывал свою речь, обращенную к президенту. "Неужели это действительно я говорил? - с недоверием думал он. - Но не станут же журналисты прикрашивать! Зачем? Птица-то я невеликая!" Замечателен был и ответ президента: сам господин Бурман обещал ему, простому рабочему, помощь и поддержку! С такой поддержкой нельзя не победить! Прукстер, хозяин прожекторного завода, не посмеет повторить своих условий. Против него восстанет общественное мнение всей страны! Джон закрывал, снова раскрывал газеты, раскладывал их на столике так, чтобы пассажиры могли заметить и понять, что этот улыбающийся с газетных листов человек, так запросто снявшийся с президентом, и есть тот самый, который сейчас сидит вот тут, рядом с ними. Но все были заняты своими делами: кто читал, кто смотрел в окно, кто просто дремал. Джон не выдержал: выбрав пассажира, занятого жеванием резинки, он как бы невзначай завел с ним беседу и подсунул номер газеты: - Похож? Пассажир, мужчина средних лет, по виду торговец или коммивояжер, лениво поглядел на фотографию. - Вы, что ли? - спросил он, ткнув пальцем в изображение Джерарда. Тот скромно-горделиво кивнул головой. Пассажир, повертев номер газеты, снова ткнул пальцем в фото и, на этот раз попав в президента, равнодушно заметил: - С такими паршивыми ногами я постеснялся бы сниматься в трусиках! Джерард обиделся. И не столько за президента, сколько потому, что этот грубый человек не сумел понять главное. Он потянулся за газетой. Но пассажир вдруг задержал ее и неожиданно принялся с интересом рассматривать фотографию - ленивого равнодушия как не бывало! - Так и есть! - воскликнул он наконец. - И неужели об этом ни строчки? Пассажир стал просматривать текст. - Нет, ничего! - сказал он возмущенно. - Да что там такое? - недоумевающе спросил Джерард. - Трусики синие с красным? - строго спросил пассажир. - Кажется. А что? - Да боже мой, это же нашей фирмы! - со страдальческим надрывом крикнул пассажир. - Как можно не напечатать! Джерард окончательно обиделся и замолчал. До чего мелочны люди в своих интересах! Тут событие исторической важности, а эгоистический торговец хочет сделать из него рекламу своей фирме! Этот незначительный инцидент испортил Джерарду настроение на всю дорогу. Он воспрянул духом на следующее утро, когда поезд подошел к вокзалу Медианы. Выходя из вагона, Джерард услышал звуки оркестра: очевидно, встречали или провожали важную персону. "И вдруг Джерард понял: это встречают его! Да, да, старые друзья, такие же лояльные рабочие, как и он, устроили ему триумфальную встречу. Вот они все, и старый добряк Херойд впереди, стоят рядом с оркестром, дружески улыбаются, хлопают в ладоши, а маленькая внучка Херойда подносит ему букет. Оркестр, не очень большой - четыре трубы и один барабан - возмещал свою маломощность избытком усердия. Дора, жена Джона, обняла мужа, а затем он стал переходить из рук в руки, из объятия в объятие. Джерард понял, что его услуга оценена по достоинству. Даже Том Бейл, его враг-родственник, был среди встречающих. Джон и ему великодушно пожал руку и ни одним словом, ни одним жестом не показал своего торжества посрамленному противнику. - Эх, дружище Джон, как здорово, что ты вернулся! - обнимая приятеля, радостно воскликнул старый Херойд. - У нас такая каша заваривается! - А что? - спросил Джерард. - Не уступают хозяева... - Теперь уступят... - уверенно сказал Джерард. - Сегодня эскадрон кавалерии прибыл, - добавил Том Бейл. - Что? - грозно нахмурился Джерард. - А этого не хотят? И Джон вытащил из внутреннего кармана пальто пачку газет. И хотя эти исторические номера были в Медиане не только прочитаны, но, можно сказать, изучены, они пошли по рукам, вызывая удивленно-восторженные восклицания и вздохи. Старый Херойд до того растрогался, что снова обнял Джерарда, а тот, не менее растроганный, воскликнул: - Эту встречу я запомню на всю жизнь! Потом все двинулись по главной улице: впереди барабанщик, неистово колотивший в свой инструмент, за ним - четыре музыканта, трубы которых извергали рев и визг; дальше бежали мальчишки, которые одинаково во всех странах убеждены, что всякие процессии - будь то парад или похороны устраиваются для их увеселения. Медианские горожане и горожанки, оставляя свои дела, бросались к окнам посмотреть на бесплатное зрелище, и если даже конторские столы, пишущие или стиральные машины не позволяли им выскочить на улицу, то души их долго еще бежали вприпрыжку рядом с мальчишками вслед за веселой процессией... У бара "Жемчужинка" шествие остановилось. Зашли выпить за успех дела. Сам хозяин бара, господин Миллес, поднес Джерарду и, провожая, спросил его: - Надеюсь, господин Джерард, обед у президента не заставит пренебрегать нами? - Шутите, господин Миллес! - снисходительно сказал Джерард. - Я не из тех, кто забывает старых друзей. Как говорится: в гостях хорошо, а дома лучше. Боже мой, сколько милых маленьких мелочей могут до глубины души растрогать человека и убедить его, что счастлив и он, и окружающий мир! В этот момент все казалось Джону Джерарду умиротворенным; даже зеленый попугай, стрекотавший в клетке над стойкой бара и время от времени ввертывавший в свою безыскусственную птичью болтовню искусные человеческие ругательства, казался Джону самой счастливой птицей на свете. И однако же нашелся человек, который посмел бросить камень в эту безмятежную заводь счастья. При посторонних у Тома Бейла хватило такта по крайней мере промолчать. Но дома, не стесняясь Доры, он прямо выложил свое мнение. Он, видите ли, отказывался верить, будто бы президент может поддержать рабочих против хозяев, особенно теперь, когда образовалась "Корпорация Лучистой Энергии". Кто же не знает, что там заправляет сам военный министр?.. Джон выслушал это еще довольно спокойно. Ну что ж, Том - коммунист, ему положено вносить во все сумятицу. Но когда Том назвал торжественный прием у президента предвыборной рекламой, Джон рассвирепел. Дора попыталась остановить закипевшую ссору - с таким же успехом она могла пытаться остановить тайфун. Родственники расстались врагами. А впрочем, им это было не впервые.

2. Кошка в рамке

Он уподоблялся тому, кто, следя за ростом молодого дерева, ценность и обособленность которого помогли ему выжить там, где погибли сотни других растений... в один прекрасный день, в самый разгар цветения, видит его покрытым густой нежной листвой и почти отталкивающим в своем благополучии.

Дж.Голсуорси. "Сага о Форсайтах"

Томасу Бейлу было едва за тридцать. А ему давали больше. Его прямой, открытый взгляд, спокойная уверенность неторопливой речи - все говорило, что этот человек успел узнать, что такое жизнь. Глядя на него, каждый понимал: стоит на ногах крепко! Такого не вышибешь, как кеглю! Сын шахтера, младший из его большой семьи, Том Бейл в глухой горной стране, забытой богом и людьми, часто просыпался среди ночи, разбуженный зловещим завыванием гудка. Узкий, кривой переулок наполнялся топотом бегущих ног... Мать, растрепанная, с перекошенным от ужаса лицом, хватала за руку маленького плачущего Тома и бежала с ним к проходной будке. Здесь кричала толпа женщин, обезумев от горя и страха, пытаясь прорвать цепь стражников. Отец Тома и двое старших братьев работали под землей, две сестры и брат Мартин, совсем еще мальчик, были заняты на поверхности откаткой вагонеток, выборкой породы - им опасность еще не грозила. Но трое, трое были под землей! Крепко вцепившись в юбку матери, прижимаясь к ее коленям, маленький Том всем своим детским сердцем ощущал ужас. Кричали женщины, злобно ругались стражники... Подъезжали большие больничные фургоны. Лошади, пугаясь криков, суматохи, косили налитыми кровью глазами, в которых отражался дрожащий свет факелов, вздымались на дыбы, брыкаясь, били копытами в передки фургонов... Санитары в белом поспешно пробирались через толпу. Из черных ворот одни за другими появлялись носилки... А на другой день оставшиеся в живых снова спускались под землю... Мир был непонятен, страшен и ненадежен... Первым погиб старший брат Френк... Потом отец... Умерла мать... Не стало семьи... Двенадцатилетним мальчишкой Том покинул родину, перевалив через невысокий скалистый хребет, казавшийся раньше концом света и вдруг ставший лишь оградой вокруг родных могил. И теперь, тридцатилетним мужчиной, оглядываясь назад, Том с трудом верил, что за это короткое время в его жизни произошло так много страшных событий. Он уцелел, но жена и маленькая дочка погибли: слишком уж длительной оказалась та безработица, когда тысячи людей, сорвавшись со своих мест, бродили по стране в поисках куска хлеба. Мир был все так же ненадежен, как в далекие детские годы, но после всех пережитых бед и несчастий Том стал смотреть на него по-другому. Жизнь не сломила его. Еще юношей он освободился от тех пут, которые наложила на него добрая мать и духовник отец о'Дейлс, вместе со всеми шахтерами оплакивавший очередные жертвы, погребавший их и благословлявший живых на новое терпенье и страданье: за ад под землей их ждал рай на небе... Нет, небесные дела уже не занимали юношу, он хотел разобраться в земных. К двадцати шести годам он уже успел побывать и социалистом, и синдикалистом, пока не понял самой простой вещи: не хозяева кормят рабочих, а рабочие и кормят, и одевают, и обувают хозяев. Но немногие из рабочих понимали это, вот отчего все по-прежнему так и продолжалось. Из всех своих родственников Том сохранил письменную связь только с двоюродной сестрой Дорой. Покинув мальчишкой рудник, он отправился по оставленному покойной матерью адресу ее брата, дяди Джефа. Жил дядя около города Медианы. Ехать пришлось через всю страну, без денег, на площадках и крышах товарных вагонов. Всего больше Том боялся попасть в лапы грозных кондукторов... Дядя Джеф с удивлением смотрел на свалившегося с неба племянника, о существовании которого вряд ли даже знал. Равнодушно, как о чужом, выслушал он рассказ о гибели семьи, о кончине сестры; он не видел ее пятнадцать лет, у него оставалось о ней смутное воспоминание: большие темные глаза - и что еще? Ничего больше вспомнить не мог. Выслушал он и рассказ о железнодорожных приключениях - мальчик об этом рассказывал с увлечением. Дядя Джеф оставил племянника у себя: глаза Тома напомнили ему сестру. Эти два года, проведенные у дяди, и были первым знакомством Тома со счастьем. Дядя был фермер, Том наслаждался степью, свободой, небом, не запачканным шахтным дымом, тишиной, которую не тревожили гудки... Он подружился с Дорой, двоюродной сестрой, она была лишь на год моложе его. Он помогал в поле, и все-таки неосторожно оброненное дядей слово заставило его понять, что рук его не замечают, зато замечают лишний рот... И опять путешествие в товарных поездах, окрики кондукторов, прыжки на ходу, ночевки в лесу... Память сохранила эти светлые минуты детства: короткая степная жизнь оставалась в его воспоминаниях как чудесный сон, слишком мало связанный со всей его остальной жизнью, чтобы быть явью. Юношей он написал Доре, она ответила, и с тех пор длилась редкая переписка: сказать друг другу, собственно, было нечего, но и терять воспоминания детства было жалко. Сообщали главным образом о крупных событиях: у Тома умерли жена и девочка, Дора вышла замуж, и кажется, удачно: муж ее работал мастером в Медиане, не знал безработицы, обзавелся домом. Во время войны Дора и пригласила Тома по совету мужа в Медиану: завод получил военные заказы, расширялся, и квалифицированные рабочие были очень нужны. Джон Джерард не пожалел, что выписал родственника жены: Том оказался квалифицированным фрезеровщиком и покладистым малым - в те годы он еще не вступал в споры. Восьмилетний Майк, сын Джона, так привязался к молодому дяде, что отец даже стал ревновать. Дора тоже любила Тома, и вскоре Джон заметил, что, пожалуй, и он любит этого неудачника, так рано потерявшего жену и маленькую дочь и не сумевшего ничего сколотить в своих беспрестанных скитаниях. Джон был старше Тома всего на шесть лет, но он уже имел собственный дом, сад, свою обстановку, а потому рядом с Томом чувствовал себя солидным, мудрым хозяином. Он воспылал честолюбивой мечтой вывести в люди юношу, которому больше всего не хватало руководства. Что же, теперь Том тоже мог в рассрочку обзавестись своим домом - для квалифицированного рабочего военного завода это вполне под силу. Но Том обманул ожидания Джона. Ни с кем не посоветовавшись, он поступил добровольцем в армию. Конечно, надо уважать патриотизм, но работать на военном заводе - тоже патриотично. Джон это твердо знал, и поступок Тома казался ему бессмысленным, особенно когда выяснилось, что воинская часть Тома отправляется за океан. Неужели Том Бейл думает, что без его помощи не справятся с нацистами? Газеты писали, что надо дать союзникам побольше вооружения, а пустить его в дело - хватит людей и за океаном. Вот и работай на военном заводе! Впрочем, Джон не упрекал Тома. В его присутствии Джон даже чувствовал себя как-то не совсем ловко: он смотрел на Тома с той виноватой вежливостью, с какой обычно глядят на покойников. Когда Том уплыл за океан, Джон вздохнул свободно и впервые сказал жене: "Твой брат - фантазер!" Это было чем-то вроде надгробной эпитафии, хотя сам Джон, конечно, не сознавал этого, да и вообще готов был совершенно искренне пожелать Тому жизни, здоровья, всяческих успехов - он только не верил, что такой беспокойной голове это удастся. Том вернулся через два года. И опять-таки за эти два года в его жизни произошло столько событий, что Джон слушал и удивлялся: Том мокнул в окопах, в одном из боев был тяжело ранен осколком мины; потеряв сознание, попал в плен, сидел в нацистском лагере, был освобожден армией Коммунистической державы, побывал в этой стране - все было слишком невероятно, чтобы Джон, почти не выезжавший из Медианы, мог представить себе это реально. А кроме того, как истый сын своей страны, во взглядах на мир он бессознательно придерживался Птоломеевой системы, полагая, что звезды, солнце и все страны земного шара вращаются вокруг его страны взгляд очень удобный: он освобождал от труда знать, что происходит за пределами собственной страны. Да и вообще там могли быть лишь вещи низкого сорта. Правда, во время войны там были обнаружены и доблесть и геройство; армию Коммунистической страны иначе как доблестной и геройской не называли. Но Том приехал через полгода после окончания войны: мода на доблесть и геройство, как всякая мода, прошла. Газеты, забыв о романтике военных лет, вернулись к испытанному реалистически-ругательному жаргону. Если не так давно читатель развертывал газету, чтобы узнать, когда же кончится война, то теперь с не меньшим замиранием сердца раскрывал газету для того, чтобы понять, когда же начнется война. Словом, Том опоздал вернуться: в эти дни он уже не мог претендовать на то, чтобы его считали героем. Даже больше: тот факт, что он побывал в Коммунистической державе, заставлял людей "лояльных" относиться к нему с подозрением. Возможно, Джон и не сознавал всего этого вполне ясно, но слушал он Тома не с тем вниманием, какое уделил бы ему полгода назад. По-настоящему он даже и не дослушал - он сам торопился рассказать и показать вещи более реальные, вполне осязаемые: они были здесь, в Медиане, в его доме. Он потащил показывать Тому свои владения. Сад за эти два года разросся вдвое: удалось в рассрочку прикупить соседний участок. Хотя из-за этого пришлось немного затянуть с выплатой за дом, но не беда: он был аккуратным плательщиком, и фирма "братья Кайн-Дахью" отсрочила платежи после того, как он у них же приобрел соседний участок. Правда, война окончилась немного раньше, чем можно было предполагать, но военные заказы на заводе, слава богу, не уменьшаются, да и он, Джон, слава богу, настолько квалифицированный мастер, что может не опасаться случайностей. А впрочем, шестьдесят процентов за дом уже уплачено, остались пустяки... Вот эти вишенки он сам посадил в прошлом году, отлично принялись... - Мы еще попробуем с них ягодок! - радостно хлопал он Тома по плечу, точно был уже стариком, сомневающимся, что ему удастся вкусить плодов рук своих. - А холодильник, холодильник, обрати внимание! - кричал он уже в доме, открывая и закрывая белоснежные дверцы. - Ты помнишь, Том, старый? Чудовище какое-то! Я продал его за полцены. И представь себе: этот красавец берет энергии почти вдвое меньше! Том не помнил ни старого холодильника, ни старого шкафа, взамен которого тоже появился новый, зато Том хорошо запомнил маленькую картину в углу столовой над креслом: небольшая голубоглазая кошечка с розовым бантом. Картинка была в коричневой рамке. Эта кошка в рамке поразила Тома больше, чем вишенки, холодильник и шкаф. Голубоглазая кошечка висела в том же углу, над тем же мягким креслом. Мгновенно Том вспомнил холодные, сырые окопы, хватающий за сердце вой мин, назойливый треск пулеметов; увидел серых конвойных, гнавших оборванных пленных в лагерь, и вокруг - страшные скелеты разрушенных домов; снова увидел женщин, бегущих с детьми из горящих городов, а голубая кошечка с розовым бантом, в коричневой рамке, все висела в том же углу. Погибали города, рушились государства - но ничто не сдвинуло кошечку с места. В сущности, в этом ничего не было сверхъестественного и таинственного, и все-таки это было странно. И даже оскорбительно: хотелось сорвать голубоглазую кошку со стены и вдребезги разбить об пол.

3. Мой дом - моя крепость!

...Всякий благополучный мещанин подстригает свой садик под рай...

Гёте. "Страдания молодого Вертера"

Как-то Том пришел к Джерардам воскресным утром. Вся семья была за завтраком. Тома тоже пригласили. Завтрак шел в чинном молчании, даже десятилетний Майк не смел нарушить его смехом: Джон любил, чтобы уважали то, что едят, оно добыто его руками. Тому этот торжественный завтрак казался почти религиозной службой, которую со стены благословляла богиня среднего благополучия - голубоглазая кошка. Но на этот раз Джон не просто молчал - он молчал угрюмо. Давно прошло то время, когда приход Тома радовал Джона. Он был рад возвращению Тома после войны, он принял его, как младшего брата, он хотел возобновить прерванную самим Томом опеку, он снова помог ему устроиться на заводе и помог бы выйти в люди... Со временем Том тоже имел бы дом, имел бы то же довольство... Но, вместо благодарности, он встретил со стороны Тома глухой отпор, даже насмешку. Сначала он считал это завистью - и это, конечно, было глупо и несправедливо со стороны Тома: кто же гнал его за океан? За эти два года он мог бы здесь много сделать, а ошибся - пеняй на себя, не завидуй тому, кто оказался умнее! Вскоре Джон стал подозревать, не сочувствует ли Том коммунистам. Когда же он напрямик спросил его об этом, то вдруг с ужасом услышал, что Том - член Коммунистической партии, у него даже есть партийный билет! Все стало ясно: Том - враг, потому что он враг собственности, он против того, чтобы Джон владел домом, садом, холодильником. Не только влюбленные и друзья тоскуют в разлуке - иногда и врагам не обойтись друг без друга. Бывало, Джон кричал Доре: "На порог не пущу твоего паршивого кузена!", а потом сам же чувствовал непреодолимую потребность вступить в словесную схватку с коммунистом. На путь истины коммуниста, конечно, не наставишь, но хоть пристыдить его! Томом владели другие чувства: ведь Джон - все-таки рабочий, есть же в нем, за что можно уцепиться, не окончательно же он забаррикадировался в своем доме! Джон обычно раздражался и кричал, Том говорил спокойно и тем больше раздражал Джона. Дора металась между обоими, стараясь примирить непримиримое. Но в воскресенье Джон не был расположен к схватке - вот почему приход Тома его расстроил. По воскресеньям он уже с утра предчувствовал удовольствие, с каким целый день будет возиться в своем любимом садике. Кроме того, по воскресеньям после завтрака Дора с Майком отправлялась в церковь, и это тоже настраивало Джона на торжественный лад. Сам он не так-то часто бывал в церкви - не мужское это дело! - но следил за тем, чтобы жена и сын не пропускали ни одной воскресной службы: Дора как бы представительствовала перед самим господом богом от всей семьи Джерардов. Так было надежно и прилично. Том, понимая настроение хозяев, вел себя миролюбиво: за столом не было произнесено ни одного слова, из-за которого мог бы вспыхнуть спор. Но когда завтрак кончился и Джон, сложив салфетку правильным треугольником, положил ее около своего прибора, готовясь встать, Том сказал: - А я к вам по делу. - В воскресенье дело? - насторожился Джон. - Вот именно: в воскресенье... Когда можно всех застать. Прочитайте! И, если согласны, подпишите... Том вынул из кармана вдвое сложенный лист и протянул его Джону. Тот развернул его. Под текстом, отпечатанном на машинке, чернели две колонки подписей. Джон читал, лицо его медленно наливалось кровью. - Ты что это? - воскликнул наконец он, в негодовании уставившись на Тома. - Коммунистическое воззвание притащил? - Почему же оно коммунистическое? - спокойно возразил Том. - Брось дурачка валять! Не прикидывайся. - Да что там такое? - Дора встала из-за стола и подошла к Джону. Но тот отстранил ее и, сложив лист, перебросил его через стол Тому. - Поищи дураков в другом месте! - крикнул он зло. - А меня ты, кажется, знаешь... - Думал, что знаю. А вот по-настоящему увидел только сейчас. - Ну и смотри хорошенько! - Ты выдумал, что коммунисты против такой частной собственности, как твоя, а выходит, они тебе не нравятся потому, что они против атомной бомбы. - Не пугай словами! - Джон стоял наклонив голову, точно разъяренный бык, готовый к атаке. Дора замерла рядом. - Что ж, может, я и за нее. Небось пугнет она твоих дружков, если посмеют к нам сунуть нос из Коммунистической державы... - Обязательно сунут, - усмехнулся Том. - Придут за твоим домом, холодильником и пылесосом. Они только и мечтают захватить твою собственность. Брось! У них горят глаза на вещи поценнее. И за Докпуллера не бойся! Не тронут его, нам оставят, может, вот Майк со своими товарищами умней нас с тобой будут, с ними рассчитаются... - Том, не развращай мальчишку! Иди отсюда, Майк, чего уставился? Марш в сад! Мальчик, все еще неподвижно сидевший за столом и прислушивавшийся к разговору, неохотно вышел. - Ну и несчастный же ты человек, Джон, как погляжу я на тебя, - с искренним сожалением сказал Том. - Дальше своего забора не видишь. А посмотришь через забор, - все тебе мерещится, что собираются к тебе залезть, холодильник уворовать. - Дался тебе холодильник! - с досадой сказал Джон. - Завидно, что своего нет? - Нет, Джон, младше я тебя, да по свету поскитался, людей повидал, - не завидую я, а жалко мне тебя. Был бы ты в их стране, повидал бы их дела, понял бы: не то что твой дом, им и богатства Докпуллера не нужны, они размахнулись на дела покрупнее. Они из своей страны такое сделают, что Докпуллер со своими богатствами - просто дрянь - тьфу! - внимания не стоит. - Коммунистическая пропаганда! - угрюмо сказал Джон. - Эх ты! Наслушался профсоюзных бонз да начитался "Медианского курьера" и без всякого смысла твердишь одно: "Коммунистическая пропаганда! Коммунистическое воззвание!" Ну, а в "Курьере" чья пропаганда? Господина Прукстера. Она тебе больше нравится? А ты не слушай ничьей пропаганды, сам смекай: ведь никому эта проклятая бомба так не страшна, как тебе, Доре и Майку. - Это почему? - А очень просто. Вот тебе почти сорок, а видал ли ты войну? Ведь когда за океаном бомбами и снарядами разрушали дома, убивали людей, ты преспокойно работал и копил денежки на свой дом. А там каждое поколение успевает две-три войны на своей спине попробовать. И ты думаешь, так будет продолжаться вечно? Шалишь, брат! Проголосовал ты за бомбу, значит, ее и получишь... - Замолчи, Том! - в ужасе закричала Дора. - Нет, не замолчу! - крикнул Том. - Не замолчу! Он только это и понимает. Он воображает, что будет по-прежнему мирно копаться в своем садике, пока наши бомбардировщики будут уничтожать города Коммунистической державы. Так она и позволит! Страна, расколотившая огромную армию нацистов, позволит нам безнаказанно убивать ее женщин и детей? Ну нет, это ты, Джон, дурачком не прикидывайся! Первой она на нас бомбу не пустит, но уж если мы посмеем, то тут держись... - Не запугивай! Так мы их и пустим... - упрямо сказал Джон. - Да разве тебя испугаешь! Конечно, ты не пустишь. Закроешь двери, окна, форточки, в саду дощечку выставишь: "Частное владение Джона Джерарда. Бомбы бросать строго запрещается". - Не фиглярничай! - Нет, это ты фиглярничаешь. Мир готов обрушиться, а он свое: "Плевать мне на мир, мой дом - моя крепость!" - Послушай, Джон, - внезапно сказала Дора, - ведь Том правду говорит. Джон, которого слова Тома застигли врасплох и потому заставили было призадуматься, услышав Дору, моментально рассвирепел. Ох уж эти женщины, всюду нос суют! - Ну, ты, коммунистка! - грубо окрикнул он. - Всегда готова братца поддержать. Много ты понижаешь в политике! Против обыкновения Дора не уступила. - Да какая же тут политика? - с искренним удивлением воскликнула она. Просто не хочу я, чтобы тебя и Майка в газ превратили. При чем тут политика? - А не понимаешь, так не суйся! - огрызнулся Джон. Он был сбит с толку и неожиданным рассуждением Тома и еще более неожиданным сопротивлением Доры. - Послушай, Джон, - сказала тихо Дора, - надо подписать. Неужели мы за то, чтобы этой проклятой бомбой уничтожали детей? Джон чувствовал, что надо возразить, но он окончательно потерял нить: что, в самом деле, сказать? Он только твердо знал, что воззвание коммунистическое, но ведь в словах Тома, пожалуй, есть и правда... "Вот она, пропаганда, что делает!" - вдруг испугался он. - Да ведь оно коммунистическое! - крикнул он в отчаянии. - Что же, ты хочешь, чтобы нас коммунистами считали?! - Кем угодно пусть считают, лишь бы бомбы не было, - упрямо возразила Дора. - А ты думаешь, как подпишем, так сейчас нас и послушают?.. - Вас двоих не послушают, а миллионы подпишут - поневоле придется послушать, - сказал Том. - Уж и миллионы! - Конечно. Неужели миллионы людей готовы погибать от бомбы? Эх, Джон, Джон! Да ведь не на бомбу, а на нашу глупость надеются все эти Бурманы. На то, что такие, как ты, скажут: мы - люди маленькие, ничтожные, мы не в силах ничего изменить... - И верно, что не в силах, - несколько тише, но угрюмо сказал Джон. Добьемся одного: попадем в коммунисты. В профсоюзе предупредили: кто подпишет, тот коммунист. - Вот чего ты боишься! - усмехнулся Том. - Бонзы страшнее бомбы. - Как знаешь, Джон, я подпишу, - сказала Дора. Джон, который начинал было раздумывать, теперь пришел в ярость при мысли, что Дора посмела что-то решить без него и против него. Вряд ли он все-таки согласился бы подписать воззвание, но теперь, после слов Доры, об этом не могло быть и речи. - Не смей! - яростно крикнул он. - Коммунистка! - И, исчерпав все доводы, он пригрозил: - Я преподобному Фредерику скажу. - Он еще в то воскресенье призывал подписывать воззвание против бомбы, спокойно сказала Дора. - Проповедь читал, сказал, что убийство беззащитных женщин и детей неугодно богу. Джон от изумления онемел. Боже мой, что же, и священник - коммунист? Том с молчаливой усмешкой смотрел на Джона. Дора, воспользовавшись замешательством мужа, подошла к Тому и взяла у него лист. - Не смей, не смей! - закричал Джон и бросился к Доре. - Сейчас же отдай! Дора внезапно юркнула в соседнюю комнату и захлопнула дверь перед самым носом Джона. Щелкнул ключ. Джон принялся яростно колотить кулаками в дверь. - Да перестань ты! - раздалось из-за двери. - Я уже подписала. - Я тебя не выпущу, - в неистовстве кричал Джон. - Я изорву его в клочья! Том постоял, подумал и тихонько вышел. Он решил подождать в саду, пока кончится семейная сцена. Обобьет Джон немного кулаки, поостынет, не станет же он взламывать дверь и колотить Дору! А посмеет - придется прийти на помощь, ничего не поделаешь. Прислушиваясь к крикам Джона, Том медленно спустился по лестнице и вышел в сад. Вверху, на втором этаже, открылось окно, и оттуда вылетела бумага. Том поймал ее. Это было воззвание. Внизу колонки подписей стояла подпись Доры. Том посмотрел вверх. Из окна выглядывало улыбающееся лицо Доры. - Молодчина Дора! - воскликнул Том. - Что же, мне подождать? Не будет он драться? - Иди, иди! Без тебя он скорее утихомирится, - поспешно сказала Дора и захлопнула окно. Том ушел. Более двух недель не показывался он к Джерардам: надо было дать остыть Джону. Впрочем, у них было все благополучно: Майк почти ежедневно забегал к дяде Тому. Джон по-прежнему трудился в садике, благоустраивая свой маленький мирок. С Дорой он постепенно помирился, но воззвание так и не подписал. Потом начались события на заводе, и Тому было не до Джона. Затем он узнал от Майка, что отец уехал "в гости к президенту". И, наконец, только на вокзале Том встретил Джона, с триумфом вернувшегося из столицы.

4. Сила принципов

"Принципы! - думал он, - ведь в основном - это карман! И, черт побери, когда же люди перестанут притворяться, что это не так!"

Дж.Голсуорси. "Современная комедия"

Прошло около месяца с тех пор, как Джон Джерард вернулся из поездки в столицу. Медианский прожекторный завод заканчивал выполнение старых заказов и должен был остановиться на переоборудование. А соглашение между администрацией и рабочим союзом о ставках на время остановки все еще не было достигнуто. Председатель и директор "Прожекторного общества" (вошедшего теперь в "Корпорацию Лучистой Энергии") господин Оскар Прукстер всю вину возлагал на рабочих. Он не мог себе представить, как можно платить рабочему за то время, когда тот не работает. Те полтора месяца, на которые завод надо было остановить для переоборудования, господин Прукстер соглашался полностью оплачивать занятых на этих работах, больше того: соглашался платить двадцать процентов тем, кто будет сидеть сложа руки и отдыхать. Разве это не благодеяние, не щедрость? Правда, вызывалась она тем, что директор не хотел терять своих квалифицированных рабочих: набрать их потом или подготовить новых стоило бы дороже. Двадцать процентов господин Прукстер считал подходящей ценой за это, требование же пятидесяти процентов возмущало его своей дерзостью. То обстоятельство, что он авансом получил, как выражался генерал Реминдол, "хороший куш", не могло изменить деловых принципов господина Прукстера. Он был уверен, что своего добьется - улице рабочие предпочтут двадцать процентов заработка - и потому особенно не волновался. Правда, на всякий случай поговорил по телефону со знакомым полковником в Комбии, который, помимо военной карьеры, интересовался коммерческими делами, почему и приобрел при посредстве господина Прукстера некоторое количество акций "Корпорации Лучистой Энергии". Полковник прислал в Медиану эскадрон кавалерии, конечно, по соображениям внутренней дислокации частей своего полка - к событиям на заводе это не имело отношения. Но Прукстер почувствовал себя еще спокойнее. Зато Джон Джерард, чем ближе надвигался роковой день остановки завода, приходил все в большее волнение. Он не мог представить себе, что президент забыл о своем обещании. Наконец наступил день, когда Джон почувствовал, что он не смеет оставаться равнодушным зрителем. Он должен закончить то, что начал. Он был у президента - теперь он пойдет к хозяину. Всегда лучше идти на самый верх, если, конечно, это возможно, - ну, а ему это можно: он был у самого президента. Итак, захватив все исторические номера газет, где он беседовал, обедал, курил и плавал с президентом, Джон Джерард направился в главную контору, прямо к господину. Прукстеру. Но странное дело: хотя он убеждал себя, что господин Прукстер - это много ниже и мельче президента республики, он чувствовал, что мурашек на спине у него вскакивает куда больше, чем в тот момент, когда он вступал в президентский дом. У господина Прукстера ему довелось быть лишь один раз, несколько лет назад, во время войны, когда вместе с рабочей делегацией он подносил своему патрону подарок по случаю производства его в полковники. Господин Прукстер принял всех очень милостиво, но посмотрел на Джона Джерарда примерно таким же взглядом, каким Джон смотрел у себя дома на кухонную табуретку, которая замечательна только тем, что прослужила много лет. И вот теперь Джону вспоминался этот взгляд - не гордый, не презрительный, не уничтожающий, а равнодушно не замечающий, и при этом воспоминании ему очень хотелось повернуть назад. Однако он преодолел малодушие и явился пред ясные очи Сивиллы Утайф, личной секретарши господина Прукстера. Но свои ясные очи она подняла не раньше, чем Джон Джерард убедил ее, что он именно тот самый, который ездил к президенту (для чего он и продемонстрировал строгой секретарше соответствующие фотографии). Сивилла даже мило улыбнулась, и Джон успел рассмотреть, что очи у нее не столь ясные, сколько подведенные, а на свое лицо она убила уйму красок. Он подивился вкусам богачей - известно было, что обязанности личной секретарши не заканчивались в деловом кабинете патрона. Сивилла вскоре вернулась и сообщила, что у господина Прукстера нет времени для того, чтобы принимать господина Джерарда. - Странно... у президента было, - обиженно заметил Джерард. - А вы опять поезжайте к президенту, - лукаво сказала Сивилла. - Я не шутить пришел сюда... - мрачно бросил Джон и повернулся уходить. - А я не шучу, - мило улыбнулась Сивилла. Так как Джон действительно пришел не шутить, ему больше ничего не оставалось, как повернуться и уйти. "Ладно, я покажу! - злобно подумал он по адресу Прукстера. - Меня сам президент принимал, а он..." И Джон побежал на телеграф. Телеграмма его Бурману была коротка: "Хозяин прожекторного завода отказывается от уступок. Забастовка неизбежна. Помня ваше обещание, прошу о помощи. Свидетельствую почтение вашей уважаемой супруге. Джон Джерард". Телеграмма успокоила его: президент вмешается. Однако нельзя было бездействовать. Если не удостоил приемом Прукстер, что ж, надо, по крайней мере, поговорить с Тинтерлом. Господин Тинтерл был ближайшим административным помощником директора: он ведал личным составом, приемом и увольнением рабочих. Этот вершитель тысяч судеб выглядел добродушным старичком, здоровым, розовощеким и всегда веселым. Говорили, что полное отсутствие совести у господина Тинтерла много содействовало его пищеварению и тем самым цветущему здоровью, столь завидному в его возрасте. Когда к господину Тинтерлу являлся какой-нибудь сорокалетний искатель работы со впалой грудью, с землистым цветом лица, помощник директора даже не тратил слов на отказ, зато весь вид его, румяный и пышный, красноречиво-укоризненно говорил неудачнику: "Молодой человек! Да разве вы можете работать? Почему вы были так небрежны по отношению к своему здоровью? Стыдно! Посмотрите на меня! Я куда старше вас!" Тинтерл хорошо знал Джерарда и принял его. Едва Джон появился на пороге кабинета, веселый старичок радостно приветствовал его: - А, Джерард! Наш герой! С самим президентом мылся! Джон опешил. Такая фамильярность по отношению к президенту неприятно его поразила. - Ах, Джерард, ну и ловкач! Откатал какую штуку! А мы-то считали его лояльным рабочим... - И Тинтерл принялся хохотать, точно услышал самый свежий анекдот. Он был расположен к смешливости. Джерард обиделся. - Что же тут нелояльного? - недовольно спросил он. - По-моему, наоборот. А по-вашему, господин Тинтерл, лучше, чтобы коммунисты втравили рабочих в забастовку? Господин Тинтерл перестал смеяться и сказал очень серьезно и веско: - По-нашему, Джерард, не должен жаловаться тот рабочий, который проработал у нас двадцать лет и не видел ничего, кроме добра. Да и кому жаловаться? При чем тут президент? Мы предприятие частное. Джерард стал убеждать, что он вовсе не жаловался, цель у него была другая: предотвратить забастовку. У рабочих настроение твердое: если администрация не уступит, пойдут за коммунистами. - Ну, в эти дела я не путаюсь, - зевнул Тинтерл. - Об этом говорите с патроном. А вам скажу, что о вас мы мнение изменили. Да. И я подумываю о том, чтобы из списка оставляемых на переоборудование вас вычеркнуть. Вот, видите... - И Тинтерл показал Джерарду список. Против фамилии Джерарда был выведен красным карандашом большой вопросительный знак. Этот красный крючок так и вцепился в сердце Джона. Квалифицированный мастер, он считал свое место на работах по переоборудованию завода обеспеченным. А теперь ему грозило остаться лишь с двадцатью процентами ставки. Черт дернул его ехать к президенту! Будет ли от этого прок - еще неизвестно, а себе навредил! С этими мрачными мыслями Джон уныло побрел домой. Между тем в своей обиде на Прукстера Джон был не совсем справедлив: кто знает, может быть, хозяин и принял бы, приди он в более удачный момент, теперь же Прукстер был совершенно точен, ответив, что у него нет времени принять господина Джерарда. Дело в том, что незадолго до прихода Джерарда господин Прукстер вызвал секретаршу и распорядился: - Госпожа Утайф, пригласите Фрейлингтона. Да скажите ему, что срочно. - Слушаю, господин Прукстер, - ответила секретарша. Отношения между патроном и секретаршей были более тесные, чем требовалось по службе, но на службе господин Прукстер признавал только официальный тон. И вот, когда так неудачно явился Джерард, в кабинете директора уже восседал председатель местного рабочего союза господин Фрейлингтон. Разговор был настолько конфиденциальный и щекотливый, что, едва секретарша ввела гостя, патрон сказал ей: - Я вас не задерживаю, госпожа Утайф. Стенограммы не потребуется. - Затем, обратившись к гостю, директор расплылся в улыбке: - Чрезвычайно рад видеть вас, господин Фрейлингтон. Поверьте, я глубоко огорчен, что между нами возникли разногласия. Я думал, мы все же сумеем договориться. - Очень прискорбно... - согласился господин Фрейлингтон. - Но договориться - это зависит от вас. Лицо у господина Фрейлингтона действительно было прискорбное: длинное, вытянутое и безнадежно унылое. В кругу близких друзей председатель рабочего союза объяснял это профессиональной травмой: попробуйте, поманеврируйте между молотом и наковальней, между боссами и рабочими каждого сплющит! Господин Прукстер привык к устоявшемуся пессимизму этого рабочего деятеля и поэтому продолжал беседу в игриво-серьезном тоне. - Послушайте, господин Фрейлингтон, - сказал директор, заглянув в бесцветные глаза гостя, - признайтесь откровенно, между нами, конечно, требования рабочих необоснованны. Отдыхать полтора месяца да еще получать двадцать процентов... - Трудно отдыхать на пустое брюхо... - уныло протянул Фрейлингтон, и его лицо еще больше вытянулось. Прукстера несколько покоробило грубое слово. Однако он и виду не подал. - Вы преувеличиваете, господин Фрейлингтон, - сказал он так же ласково. Пумферц, господин председатель Федерации Труда, находит мои условия вполне приемлемыми, и полагает... - Пумферц, Пумферц! - презрительно перебил председатель. - Ему легко из столицы командовать. Попробовал бы он здесь посидеть, на нашем вулкане... - А если мы немного накинем? - спросил директор и хитро прищурился. - Например? - на лице председателя появилось оживление. - Ну, вместо двадцати процентов дадим тридцать. - Не выйдет... - на лицо набежала прежняя унылость. - Поверьте, господин Прукстер, рад бы душой. Но рабочие... Приходится считаться. - Не скромничайте, господин Фрейлингтон. Руководство тоже кое-что значит. Не вас учить. - Не всегда можно рисковать своим престижем. Да и к чему? - Ну что ж, вам виднее. А жалко. Рабочие только потеряют от забастовки. - Возможно, - печально согласился Фрейлингтон. - И все же... - Да, у меня еще к вам дело. Вам известны мои взгляды на необходимость гармонического сотрудничества капитала и труда. У меня многие рабочие имеют акции, вы это знаете. Обидно, что они оказались так неблагодарны. Так вот. Теперь мы - акционеры "Корпорации Лучистой Энергии". Мне кажется справедливым просить вас принять небольшой пакет акций. - По какому курсу? - Унылости на лице председателя как не бывало. - Пустяки, стоит ли об этом говорить! - небрежно бросил Прукстер. Как-нибудь сочтемся. Мы пойдем вам навстречу. Вот только бы с этой забастовкой... Неужели, в самом деле, нельзя убедить рабочих? - Трудно, очень трудно, господин Прукстер... - Лицо вытянулось. - Если бы еще набавить... - Ну нет, больше некуда! - недовольно сказал Прукстер. Он действительно считал свою уступчивость пределом щедрости, да и уступил только потому, что генерал Реминдол одолел телефонными звонками и требованиями уладить дело. - Видите ли, важно дело поставить психологически правильно. - Председатель понизил голос и придвинулся к Прукстеру. - Скажем, мы с вами согласимся между собой на тридцать пять. Так, негласно. А официально вы предложите тридцать. Мы не соглашаемся, настаиваем: тридцать пять. Вы не уступаете. Мы грозим забастовкой. Вы вынуждены уступить... Психологический эффект: мы победили!.. - Да, понимаю... - Прукстер склонил свой седой ежик. - Так что же, можно сделать так: согласимся окончательно на тридцать, а для начала я предложу двадцать пять... Тот же эффект... - Тридцать пять лучше бы... - Вы, видимо, господин Фрейлингтон, не хотите соглашения... - Ну хорошо, попробуем... - торопливо сказал Фрейлингтон. - Поручиться нельзя, но... Только вот что: заранее о надбавке не сообщайте. Надо подготовить, а уже на собрании... - Как вам угодно... Итак, разговор шел действительно настолько важный, что Прукстеру было не до Джона Джерарда. Конечно, Джерард не мог знать об этом разговоре. Он узнал о нем на следующий день, но в несколько другой редакции, когда был приглашен к председателю союза Фрейлингтону. Господин Фрейлингтон прежде всего сказал господину Джерарду, что его чрезвычайно заботит создавшееся положение. Если забастовка начнется, она очень больно ударит по рабочим. Желать забастовки могут только коммунисты, потому что они надеются извлечь из нее пользу для себя. Хотя Джерард так же привык к унылому выражению физиономии Фрейлингтона, как путники к неизменному пейзажу пустыни, все же, глядя на это лицо, нельзя было не посочувствовать огорчению этого достойного деятеля. "Благородный человек!" - невольно подумал Джон. - Неужели мы должны выдать рабочих с головой коммунистам, как вы думаете, Джерард? - проникновенно глядя на Джона, спросил председатель. - Оно-то нет, - согласился Джон, - да только и двадцать процентов нельзя... - Еще бы, я понимаю... - подхватил Фрейлингтон. - Нет, на двадцать процентов мы не пойдем. Уж тогда действительно будем драться, как львы! Председатель, очевидно, хотел придать своему лицу выражение львиного мужества, но лицо плохо поддавалось... - Придется... - мрачно сказал Джон. - Но, с другой стороны, Джерард, на пятьдесят рассчитывать нельзя. Я зондировал почву... Говорил с Прукстером. Он показал мне кое-какие документы... Действительно положение компании трудное... - А субсидия? - спросил Джон, исподлобья взглянув на председателя. - На заводе все говорят, что Прукстер получил миллионы. - Вы этому верите? - Фрейлингтон даже попытался усмехнуться. Коммунистический трюк! Право, я не думал, что вы так легковерны. - А что же тут неправдоподобного? - Посудите сами: стал бы Прукстер рисковать, если бы не крайность... Как-никак забастовка и его ударит по карману... Зачем это ему, если бы он получил субсидию... Видно, вы верите этому Бейлу по-родственному. - Да уж, родственник... На мою голову... - с искренней неприязнью сказал Джон. - Я его на порог не пускаю. И хотя это было не совсем точно, Джон не почувствовал никакой неловкости: в сущности, таково было его постоянное желание, только как-то само собой выходило, что Том все-таки переступал порог дома Джерарда. - Видите, зондаж мне кое-что дал, - продолжал между тем Фрейлингтон. - Я очень настаивал, говорил, что настроение у нас твердое, мы не уступим. По-моему, Прукстер почувствовал это и готов согласиться на двадцать пять. - Да что вы? - радостно воскликнул Джон, но сейчас же сдержал себя: - Мало. - Конечно, мало. Я очень рад, что мои мнения совпадают с мнениями массы. Мы должны добиваться большего. И вы должны помочь, Джерард... - Чем я могу? - Вы цеховой делегат. Ваш авторитет... Вы были у президента. Я обращусь и к другим благоразумным делегатам... Не к коммунистам, конечно... - Хорош авторитет, - горько усмехнулся Джон. - Тинтерл собирается вычеркнуть из списка оставляемых на переоборудование. Как раз за поездку к президенту... - Ну, это глупости! - в негодовании воскликнул Фрейлингтон. - Я с ним поговорю. Можете считать, что улажено. Слово председателя. - А что же можно сделать? - спросил Джон. Обещание Фрейлингтона очень подбодрило его: слов на ветер такой солидный деятель не бросает. - А вот что. Давайте рассудим, чего мы можем добиться. Но по-деловому, реально... О пятидесяти процентах забудем. И сорока не добьемся. Ну, а если, например, тридцать? На двадцать пять он почти согласен, до тридцати недалеко. Но нужно, чтобы исходило не от меня, а от массы, понимаете, Джерард? - Фрейлингтон внимательно посмотрел на собеседника. - Да и для Прукстера так внушительней, скорей уступит... И потом эти коммунисты... Вы же знаете. Вместо благодарности, подымут шум: бонзы такие-сякие, сорвали пятьдесят процентов... Словом, пропаганда... - Это уже по своему обычаю... - подтвердил Джон. - Ну вот, а что ж нам плясать под дудку коммунистов? Что лучше: тридцать процентов заработка или на все сто голодовка? - Лицо Фрейлингтона приняло невероятно тоскливое выражение. У Джона на этот счет никаких сомнений уже не было, тем более, что теперь, при благоприятном исходе переговоров, он был уверен в ста процентах заработка для себя. - Я думаю, Джерард, - начал председатель после паузы, - вы и другие благонамеренные делегаты - я их тоже вызову - должны и в разговорах и на собраниях убеждать, что пятидесяти процентов все равно не добиться, а забастовка бессмысленна, надо добиваться хотя бы тридцати... Но не сдавайтесь: требуйте тридцать, грозите забастовкой. Из-за пяти процентов не станет он рисковать. Уверен: победим! Джон ушел от Фрейлингтона в приподнятом настроении. Если план удастся, он выскочит из затруднений с платежами за дом. Впрочем, Джон был уверен, что он думает не только о себе, но и о других: забастовка - вещь тяжелая, ребята будут голодать, а треть заработка - все-таки поддержка, полтора месяца можно перебиться. Это было настолько ясно, что Джон был уверен в успехе. Однако на следующий же день на собрании цеховых делегатов он убедился, что не так-то это просто. Пока он обстоятельно развивал свою мысль, делегаты молча слушали, но Джон чувствовал, что это молчание не дружественно. Поддержали Джона старый Херойд и еще несколько делегатов, видимо тоже инструктированные Фрейлингтоном. Зато резко выступил Том. Он доказывал, что согласиться на тридцать процентов - значит предать интересы рабочих. - И это в то время, когда Прукстер загреб из казны миллионы! - воскликнул он. - А ты видел эти миллионы? - рассердился Джон. - Толкуешь о субсидии. А почему мы тебе верить должны? Известно, коммунист! - Джон постарался вложить в это слово все свое презрение. - Ты мне докажи насчет субсидии, я, может, первый пойду за тобой. Дело кончилось скандалом: Том не выдержал и назвал Джона хозяйским прихвостнем. Джон полез с кулаками, его оттащили, и председатель закрыл собрание. Никакого решения так и не приняли. Первая неудача не обескуражила Джона. Он собрал у себя дома делегатов, поддержавших его предложение. Было решено убеждать рабочих согласиться на тридцать процентов. - Что ж, ребята, неужели уступим коммунистам? - подбодряя товарищей, спросил Джон. - Ни в коем случае! - воскликнул старый Херойд. - Он, Прукстер, хоть и подлец, а все ж таки кормит. А коммунистической забастовкой сыт не будешь! Вскоре Джон и думать забыл о президенте. Из-за него он чуть в беду не угодил, хорошо - Фрейлингтон вызвал. Нет, видно, прежде чем большой политикой заниматься, надо свои личные дела обеспечить. Он не какой-нибудь голяк Том, которому нечего терять! Бейлу что? Закроют завод - он махнет зайцем в товарном поезде на другой конец света, только его и видели! А другие тут оставайся, расхлебывай кашу, которую заварил этот коммунист. Нет, слава богу, Джон Джерард - не бездомный бродяга, ему есть за что постоять!

5. "Небесная черепаха" в заливе Невинности

...В настоящее время нет события, которое показалось бы нашему читателю необыкновенным...

Дж.Свифт. "Путешествие Гулливера"

В холодный осенний вечер к небольшому пустынному острову, затерявшемуся в архипелаге подобных же клочков суши, подошел военный катер. Погода была пасмурная, тучи сплошь затянули небо, но океан был спокоен: катер лишь слегка покачивало. Суденышко приблизилось почти вплотную к скалистому берегу - здесь было глубоко, и по сброшенным мосткам на берег сошли двое: довольно плотный мужчина в широком военном кожаном пальто, без погон, с полевой сумкой на ремне; другой - тщедушный, невысокий, в штатском. Маленький морщился, кашлял и проявлял все признаки неудовольствия морским путешествием. Военный держался бодро. - Лейтенант, через час мы вернемся! - крикнул он, обращаясь к моряку на катере. Моряк козырнул. Двое поднялись по крутому берегу и вскоре скрылись из глаз. "Какого черта им тут надо?" - подумал лейтенант Патерсон, молодой моряк, неожиданно для себя попавший в эту таинственную экспедицию. Он не знал ни цели ее, ни ее странного названия: операция "Небесная черепаха". Начальством было только сказано, что он удостаивается чести сопровождать двух весьма высоких особ и ему представляется прекрасный шанс сделать карьеру, если он сумеет им понравиться, а главное, держать язык за зубами, что бы ни довелось увидеть. И вот теперь с командой из двух матросов он стоит со своей скорлупкой у неприветливого островка, напоминающего изогнутую спину ныряющего в океан гигантского зверя. По одну сторону бескрайняя даль океана, по другую - цепь таких же диких островов, за ними теряющаяся в сумерках полоска безлюдного берега. Черт бы все побрал, в экспедиции пока нет ничего интересного... Да и чего ждать от этого неуютного океанского уголка, который некие восторженные поэты от географии осчастливили романтическим наименованием залива Невинности! Как ее ни поэтизируйте, а невинность - одна из самых скучных разновидностей добродетели. Так философствовал про себя лейтенант Патерсон. А уж если лейтенант философствует, это верный признак меланхолии! По крайней мере, в нормальном состоянии лейтенант Патерсон до философии не снисходил... Через час оба спутника вернулись. Военный был, видимо, доволен, мурлыкал себе под нос, штатский неистово кашлял и обиженно ворчал. Лейтенант помог обоим взойти на катер и распорядился убрать мостки. Судно развернулось и пошло к соседнему острову, милях в двух. Здесь у берега было приказано стать на якорь. Прошло часа полтора. На океан спустился мрак, в котором растаяли силуэты островов. Вдруг со стороны суши раздался шум самолета. Вскоре показались и его сигнальные огни. Самолет сделал несколько кругов над тем местом, где, по расчетам лейтенанта Патерсона, находился недавно оставленный ими остров. Самолет был тихоходным: он очень медленно кружил над островом. Двое, вооружась биноклями, внимательно следили за маневрами машины. Патерсон было поднял свой бинокль, но военный коротко заметил: - Не думаю, лейтенант, чтобы бинокль был вам нужен. И вообще считайте, что не видите ничего. Лейтенант мысленно выругался и опустил бинокль. Впрочем, огни самолета были отчетливо видны. Он сделал еще несколько кругов над островом и... остановился. Стало ясно: это геликоптер. Аппарат неподвижно висел над невидимым островом. Вдруг голубоватый луч прожектора прорезал темноту. Он выходил из невидимого геликоптера и шарил по острову. Выхватываемые из темноты, возникали причудливые скелеты деревьев, и вдруг лейтенант Патерсон увидел, как там и тут голые деревья охватывает пламя. Вот оно что! Так это те самые "лучи смерти", о которых кричат газеты! Ему, Патерсону, первому посчастливилось увидеть их действие! Маленький остров пылал в нескольких местах, а невидимый поджигатель все висел над ним, все шарил голубым лучом, и все новые костры возникали в темноте. Наконец они слились в одно сплошное пламя. Геликоптер погасил луч, погасил сигнальные огни, и вскоре рокот его затих вдали. Лес на острове догорал. Военный опустил бинокль и посмотрел на штатского. Штатский улыбнулся. - Что ж, очень хорошо, - сказал военный. И, повернувшись к Патерсону, добавил: - Внушите вашим людям, лейтенант, что они так же ничего не видели, как и вы. Вы меня поняли? - Так точно, господин министр! - бодро ответил Патерсон. - Не выставляйте напоказ свою догадливость, лейтенант, - недовольно буркнул военный.

6. Слава "Святому Маврикию"!

"Все новости, достойные напечатания".

Девиз газеты "Нью-Йорк Таймс"

- Ну что, как "Небесная черепаха"? - спросил Бедлер своего патрона, когда после трехдневной отлучки тот снова появился в министерстве. Секретарь с нетерпением ожидал результатов этой втайне подготовленной генеральной репетиции. - Отлично! - засмеялся Реминдол, усаживаясь за свой стол и радостно хлопая по плечу своего секретаря и друга. - Можно ставить спектакль, с публикой, с журналистами и прочими онерами. - Вдруг генерал расхохотался. - Но видел бы ты Ундрича! Бедняга боится моря, как кошка. Чихает, кашляет... Его и в штиль укачает. Мы, знаешь, предварительно облазили этот островишко, так я думал, из него дух вон! Часа через полтора взволнованный Бедлер снова вбежал в кабинет министра. - Послушай, все открыто! - крикнул он с порога и бросил на стол газету. В самом деле: в газетных описаниях не хватало только фотографий. Впрочем, одна фотография была: с газетного листа обворожительно улыбался бравый морской волк, широколицый, бритый, со шрамом над левым глазом и с носом, чуть свернутым набок. Под фото размещалось интервью капитана дальнего плавания Гарри Крейчи: "По морям и океанам плаваю не один десяток лет. Всякое бывало... В морских кругах человек известный. Спросите любого моряка, знает ли он Гарри Крейчи. Кто не знает, не моряк - мокрая курица! Но для сухопутной публики действительно капитан Крейчи - ничтожный ноль. Да, так вот я и говорю, всякое случалось. Кто в море не бывал, тот чудес не видал. Но такого чуда, нет, еще не видывал. Позвольте, я по порядку. Плаваю я теперь на "Святом Маврикии". Ничего посуда, но в возрасте. И вот в пути наш старичок "Маврикий" замешкался: сдала одна машина. Даю приказ: к берегу. Становимся на якорь. Починились. Можно ложиться на свой курс. А нужно сказать вам, кругом - острова, дикие, пустые. Долготы и широты - не сообщу: а вдруг это государственная тайна? Стемнело. Только собираюсь поднять якорь, и, представьте себе, из тучи молния не молния, стрела не стрела, а луч, голубой, пронзительный, воткнулся в островок, тот, как пучок соломы, вспыхнул - и нет его! Ну, на "Маврикии", конечно, волнение: женщины, дети, плач, рыдания... Вы спрашиваете, не подходил ли потом к острову? Нет, зачем же? Может быть, там радиоизлучения... а у меня люди, я за них отвечаю. Нет, я с якоря да подальше. Спрашиваете, что оно такое? Чего не знаю, того не знаю. Только нет, не атмосфера! Сколько плаваю, атмосфера так не шалила. Человеческих рук дело! Вы спрашиваете, не с самолета ли были лучи? Нет, утверждаю, самолета не было! Луч падал прямо с неба. Да, да, прямо с неба. Самолет я заметил бы. Как вы говорите? Лучи с Марса? Не знаю, на Марс не плавал, не доводилось..." Генерал отбросил газету и посмотрел на секретаря. - Черт дернул этого "Маврикия" затесаться! - сказал он с досадой. - Уж, кажется, самое глухое место выбрал, вдалеке от пароходных трасс. Недаром же заливом Невинности величается. Ирония судьбы: какой-то старикашка "Маврикий" смеет нарушать невинность! - Бедлер сделал вид, что усмехнулся генеральскому каламбуру. - Бывает так, что шутка, не всегда и удачная, подымает дух, - оживился и генерал Реминдол. - А впрочем, не беда! воскликнул он. - Объявим, в чем дело, а потом и за спектакль. Конечно, исчезла неожиданность, так сказать, невинность... не тот эффект, но что поделать! Через полчаса Бедлер доложил, что журналисты желают видеть министра, чтобы получить объяснения по поводу странного явления. - Ну, вот и пресс-конференция, - сказал Реминдол, усаживаясь за стол и принимая соответственно величественную позу. - Зови! Сейчас все объясним... Журналисты вошли гурьбой и расселись вокруг. Как старший по возрасту, открыл конференцию редактор "Свободы" господин Керри: - Известны ли господину министру те события, о которых сообщил капитан дальнего плавания Гарри Крейчи? - Конечно... очень хорошо известны, - ответил министр. Секретарь и журналисты записали. - Не считает ли господин министр, что в данном случае мы имеем дело с агрессивными действиями Коммунистической державы? Бедлер дернулся на стуле и уставился на патрона. Тот на мгновение смутился. Но только на мгновение: сейчас же лицо его просияло. - Отдаю должное вашей проницательности, господин Керри, - сказал министр любезно. - Я именно так и полагал. - Не означает ли это, что господин министр располагает соответствующими фактическими данными? - Безусловно. На месте уже произведены расследования. - Любопытны результаты... - Интересы государства не всегда позволяют удовлетворить любопытство публики... - А все-таки как полагает господин министр: в данном случае имел место воздушный налет с "лучами смерти" или лучи были направлены к нам непосредственно из-за океана? - Повторяю, я хотел бы пока воздержаться от заключения, - возразил министр. - Но все же господин министр считает возможным, что лучи направлялись непосредственно через океан? - настойчиво спросил один из журналистов. - Я не считаю это исключенным, - важно ответил министр. - В таком случае океан не может больше служить для нас надежной защитой? тревожно спросил другой журналист. - Как видите... Но мы спокойны: теперь мы владеем средствами защиты более надежными, чем океан... Придет время - публика все узнает. А сейчас я вынужден ограничиться сказанным... Господин Керри закончил пресс-конференцию традиционной формулой благодарности: - От имени прессы прошу вас, господин министр, принять признательность за столь любезно предоставленную информацию. Когда журналисты вышли, Бедлер несколько остолбенело посмотрел на генерала. Все вышло неожиданно, почти само собой, и, кажется, неплохо вышло. Реминдол понял немой вопрос друга. - Каковы наши господа журналисты? - восторженно воскликнул генерал. - Надо отдать им справедливость: спрашивать умеют! И всегда выудят именно то, что и нужно напечатать! Да, настоящий журналист - это прежде всего творец! Я всегда был того мнения, что сырые факты - лишь глина в руках мастера. Ну, Бедлер, спектакль побоку! То, что мы сейчас сделали, поважнее! Слава "Святому Маврикию" - старичок нам здорово помог!

7. Осложнения в Медиане

Мы все, дельцы, рабочие и правительство, должны благосклонно смотреть на увеличение прибылей. Рабочие должны гордиться успехами предприятия, на котором они работают, потому что это предприятие дает прибыли.

Гарольд Стассен. Речь в Национальной ассоциации промышленников США, декабрь 1946 г.

Генерал был прав: средство, неожиданно попавшее в его руки, оказалось очень сильным. Целые страницы были заполнены беседами и сообщениями очевидцев - пассажиров "Святого Маврикия". Тучи корреспондентов и фоторепортеров облепили маленький безыменный остров. Фотографии сожженного, опустошенного клочка земли с торчащими скелетами обгоревших, изуродованных деревьев приводили в содрогание читателей. Министр позаботился о том, чтобы наружу не вылезло ничего лишнего. По его поручению Бедлер вызвал и внушительно побеседовал с каждым участником операции. Всем было объяснено, что политические и стратегические факторы настоятельно требуют держать в секрете испытание "лучей смерти". Естественно, что ни Реминдол, ни Бедлер на одни увещевания не полагались: и лейтенант Патерсон и его два матроса, и летчик, и все другие лица, так или иначе занятые в "Небесной черепахе", получили повышения и премии. Неожиданные события вполне благоприятно сказались на делах "Корпорации Лучистой Энергии". Акции ее резко поднялись. Генерал Реминдол был очень доволен. Тем большую досаду вызывала заминка в Медиане. Этот "старый провинциал", как называл генерал Реминдол Прукстера, торговался о каких-то процентах со своими рабочими: в чем там именно дело, генерал не знал и не желал знать, эти мелочи не могли его интересовать. Черт возьми, его затея на заброшенном острове подняла бум на весь мир, он наживает на повышении акций сумму, которую все еще не может подсчитать, потому что она растет и растет, и этот "старый провинциал", надо думать, тоже себя не обидел - что ж, черт его побери, он там скупится из-за каких-то пустяков? "Жалкий, мелкий торгаш - напрасно я его в дело взял, - сердился генерал. - Без широких горизонтов! Все дело может испортить". И он телефонировал и телеграфировал Прукстеру: "Забастовку отставить!" Пожалуй, он отставил бы и самого Прукстера, да поздно было: субсидию тот получил; кроме того, Прукстер узнал кое-какие вещи, которые постороннему, а тем более обиженному, знать не полагалось. Наконец, жена Прукстера была кузиной жены "мясного короля" Блэйка, у которого нынешний президент Бурман некогда был юрисконсультом - значит, в нужном случае можно через всю эту родственно-деловую цепочку щелкнуть по носу самого президента: в государственных делах извилистый путь иной раз короче прямого. Реминдол был прав. Дополнительный "куш", который положил Прукстер в карман, с избытком компенсировал бы его за уступку рабочим. Но, как уже было сказано, господин Прукстер был необычайно принципиальный человек. Есть такие принципиальные люди, что даже икают принципиально: для здоровья полезно. Так вот господин Прукстер принципиально не уступал рабочим: для здоровья вредно (то есть, конечно, для здоровья господина Прукстера). Но, кроме того, господин Прукстер из всей этой так кстати свалившейся истории о "коммунистических лучах" сделал и тот вывод, что сейчас уступать рабочим совсем уж глупо: отечество в опасности, коммунисты начали агрессию - да разве рабочие военного завода посмеют бастовать в такой грозный момент! Разве им позволят? Разве общественное мнение их не пристыдит? И господин Прукстер прежде всего принялся за организацию общественного мнения, что ему было не так уж трудно: "Медианский курьер" (орган партии "раков") и "Медианский глашатай" (орган партии "крабов") были у него на постоянных субсидиях (кстати сказать, всегда равных - еще одно из проявлений принципиальности господина Прукстера: он считал, что оба органа свободной печати, несмотря на разницу в партийных взглядах, имеют равные возможности принести ему пользу, а потому по всей справедливости они и получали поровну). Итак, в "Медианском курьере" и "Медианском глашатае" появились грозные статьи о том, что патриотически настроенных медианских рабочих мутят коммунисты, подбивая их предъявлять невыполнимые требования; что делается это со злонамеренной целью сорвать оборонные усилия государства в грозный момент нависшей над страной опасности, когда Коммунистическая держава "своими таинственными лучами уже щупает ближайшие подступы к нашим твердыням", и так далее, и так далее - по всем правилам хорошо оплаченного гражданского негодования. Писали и о том, что одним из главных вожаков медианских коммунистов является открытый эмиссар Коммунистической державы, не так давно оттуда приехавший. Вопли медианских газет вскоре разнесли по всей стране столичные "Горячие новости", "Рекорд сенсаций" и прочие тузы "великой свободной печати". Такая же тщательная подготовка велась и внутри. Тут уж действовал столь же принципиальный господин Фрейлингтон, председатель рабочего союза. Однако, несмотря на все свои старания, он был менее уверен в успехе, и выражение унылой безнадежности так и не сходила с его вытянутого лица. Впрочем, рабочие не очень-то часто видели своего руководителя: он предпочитал оставаться в тени. Зато Джон Джерард вскоре увидел себя признанным главой лояльных рабочих. А набралось таких не так уж мало. Прежде всего, тут были наиболее квалифицированные рабочие, которые во всяком случае оставались на переоборудовании завода с полной ставкой, а потому не так уж волновались по поводу размера ставки своих менее счастливых товарищей. Наконец, и среди этих последних было немало таких, которые двадцать процентов ставки предпочитали неопределенным перспективам голодной борьбы. Джон чувствовал, что число его сторонников растет. Правда, неприятное чувство зашевелилось в его сердце, когда он прочел в газетах о засланном из Коммунистической державы специальном эмиссаре - кто же из медианских рабочих не понимал, что речь идет о Томе Бейле? "Это, конечно, бесчестно, - подумал Джон, но тут же успокоил себя: - Что ж, Том сам виноват: зачем он дал повод?" Впрочем, Джон точнее не определил для себя, в чем же заключался этот повод: в том ли, что Бейл поехал добровольцем на фронт, был ранен и попал в Коммунистическую державу, или в том, что он добивался лучших условий для рабочих? Что поделать: недостаток многих людей не в том, что они не думают, а в том, что боятся додумывать до конца; впрочем, они делают это для самозащиты... И вот наступил момент, когда волновавший всех вопрос должен был разрешиться на общем собрании рабочих. Господин Прукстер любезно отвел для собрания главный корпус завода. Ожидался большой день. На Медианском аэродроме сел хорошенький, аккуратный самолет, откуда на землю сошла довольно грузная фигура господина Пумферца. Да, сам председатель великанской Федерации Труда пожаловал на собрание медианских рабочих. Как почетному гостю, ему и было предоставлено первое слово. Кругленькая фигурка господина Пумферца, его лоснящееся лицо, сигара, непрерывно кочующая из одного угла рта в другой, - все это было встречено рабочими с некоторым недоумением, что, впрочем, не помешало приветствовать его аплодисментами, правда, не совсем уверенными, как бы выжидающими. Господин Пумферц приложил руку к сердцу и раскланялся на манер оперного артиста. Затем он произнес речь. Если бы слушатели были более сведущи в истории и менее провинциальны, они, несомненно, должны были бы чувствовать, что в этом пылком ораторе слились воедино по меньшей мере Демосфен и Цицерон. Он воздвигал горы аргументов, он обрушивал на слушателей водопады красноречия, он ворковал нежной горлицей и налетал могучим орлом на воображаемых противников. Ах, если бы собрание могло оценить эту ораторскую симфонию! Но рабочие слушали сумрачно: они следили не за тем, как он говорил, а за тем, что он говорил. Говорил же он, что только исключительно важное значение новых "лучей Ундрича" заставило его самого, председателя великанской Федерации Труда, отложить в сторону другие важные дела, покинуть столицу и примчаться в Медиану. Говорил о происках и кознях международного коммунизма против великанской демократии и великанского образа жизни, о том, что Коммунистическая держава собирается напасть на Великанию и покорить весь мир - она уже направила из-за океана свои таинственные лучи. Может быть, это только разведка, чтобы прощупать нашу стойкость. Будем же стойки! Принесем жертвы, чтобы защититься... Все приносят жертвы: и промышленники и рабочие. Разве не терпит убытков "Прожекторное общество" от остановки и переоборудования завода? Но оно идет на жертвы для защиты свободы, демократии, цивилизации. А можем ли мы, рабочие, - патетически воскликнул господин Пумферц, - можем ли мы отстать от промышленников? Нет, не позволим им быть большими патриотами, чем мы! Разделим справедливо жертвы, выпавшие на нашу долю. Защищая свои интересы, не забудем об интересах общих - будем же умеренны в своих требованиях. Умеренность, умеренность и еще раз умеренность! - Двадцати процентов хватит или просить меньше? - крикнул задорный голос из толпы. - А мы и на двадцать согласимся, господин председатель, - откликнулся другой. - Только вы уж не забудьте скидочку и себе сделать. Тоже пожертвуйте. - Да с его заработком и двадцать процентов ладно будет. На сигары хватит! По толпе прошел смех. Восклицания принимали явно неуважительный характер. Председатель постучал гаечным ключом, заменявшим традиционный молоток. Смех и шум стихли. - Что же, если бы я был рабочим вашего завода, я согласился бы на двадцать... - попробовал отпарировать неприятные выкрики господин Пумферц. - А вы к нам поступайте! - опять донесся крик. - Хозяева примут. Такие им по сердцу! - Вместо швейцара в главной конторе станете. Фигура видная... Толпа снова непочтительно смеялась. Господин Пумферц обиженно обмахивался платком. Председатель собрания настойчиво стучал о стол гаечным ключом, требуя порядка. Новой сенсацией была телеграмма от президента республики. Председатель собрания огласил ее. "Друзья! - писал президент. - Я понимаю ваше положение и сочувствую ему. Но и вы должны понять положение республики. Мы обязаны защищать ее, защищать свободу, демократию, цивилизацию. Вам выпала великая честь быть в первых рядах защитников величайших идеалов свободного человечества. Гордитесь этим! Уверен, что сознание вашей высокой миссии поможет вам легче перенести горечь временных жертв. Рекомендую пойти на соглашение с администрацией завода. Заверяю вас, что это необходимо для безопасности страны". Некоторое время в огромном зале царило молчание, потом по рядам пошел все нарастающий ропот. Пожилой рабочий, стоявший впереди, громко вздохнул: - Эх, все мы должны защищать: и родину, и свободу, и цивилизацию... А нас кто защитит? - Дожидайся! Эти защитят... - отозвался кто-то из глубины. - А своя голова на что? - крикнули сзади. Джерард стоял в толпе и в этот момент больше всего хотел провалиться сквозь землю. Ему казалось, что взгляды то одного, то другого соседа устремляются на него. И зачем Бурман прислал телеграмму? Что он - совсем глуп? Не понимает, что после обещаний, данных медианским рабочим, такой телеграммой можно только повредить? И вдруг простая мысль мелькнула в голове Джона: да, может, президент попросту забыл, что он принимал медианского рабочего - с тех пор больше месяца прошло, а мало ли он принимает и обещает? Телеграмма Бурмана совсем сбила с толку Джерарда. Его роль на собрании была детально разработана Фрейлингтоном. Но что теперь делать? Неужели смолчать, сделать вид, что он никогда и не ездил к президенту? Или разоблачить обманщика, сказать что-нибудь резкое? Но тогда он навсегда отрежет себе путь на завод. Пока Джон размышлял таким образом, председатель собрания объявил, что с рабочими желает говорить господин Прукстер. По тому движению, которое прошло по толпе, понятно было, что выступление директора интересует рабочих куда больше, чем речи Пумферца и телеграммы президента. В конце концов, хозяин был не Бурман, не Пумферц, а Прукстер, решал и действовал он, остальные же господа, видимо, говорили только то, что угодно было хозяину. Господин Оскар Прукстер был благообразный сухонький старичок с седенькой небольшой бородкой и седой шевелюрой невысоким ежиком. Держался он с тем непосредственным спокойствием, которое дается многими годами непоколебимой уверенности в своей силе. Он не раскланивался, не возвышал патетически голоса, не спадал до трагического шепота и вообще пренебрег всеми теми ораторскими эффектами, какими блеснул господин Пумферц. Он говорил так же тихо, как в своем кабинете, несколько даже равнодушнее и как будто скучая, что вот, мол, приходится отрываться от важных дел и заниматься пустяками. Он не говорил ни о демократии, ни о свободе, ни о цивилизации, не воспевал своих жертв и не призывал к жертвам. Для этих песен существовали его газеты, ну и господин Пумферц... Нет, он говорил с рабочими по-деловому, как их старший товарищ, руководитель, можно сказать, "деловой отец". Он говорил, что остановка завода на переоборудование потребует от "Прожекторного общества" большого финансового напряжения. Если же за это время еще оплачивать всех рабочих в размере половинной ставки, то проще закрыть завод. Однако правительство требует выполнения заказов на оборону страны. Тогда перед администрацией один выход: уволить всех рабочих, переоборудовать завод силами сторонней строительно-монтажной фирмы и затем объявить новый набор рабочих. С чисто деловой точки зрения это вообще наиболее выгодный выход. Однако компания не прибегла к нему, во-первых, потому, что хотела сохранить за собой своих рабочих, среди которых много квалифицированных, во-вторых, потому, что все-таки считала себя морально обязанной оказать некоторую поддержку своим рабочим в трудный для них момент в том размере, какой был бы не слишком обременителен для "Прожекторного общества". Если, однако, рабочие своими неумеренными требованиями освобождают общество от этой его моральной обязанности, то оно не будет настаивать... Что ж, видно, рабочие частичной оплате предпочитают неприятности безработицы - это уж их дело. - Уже не как директор, не как акционер, - закончил господин Прукстер, - а просто как человек, много лет довольно дружно проработавший с вами, я очень советовал бы вам хорошенько подумать, прежде чем принять решение. Советовал бы прислушаться к благоразумным голосам, а не к речам тех смутьянов, которые прикидываются вашими друзьями, а на деле не имеют другой цели, как дезорганизовать производство. Сделать этого мы не позволим, но ухудшить ваше положение они смогут. Решайте сами... Я же в доказательство моего желания достичь полюбовного соглашения заявляю, что готов, как нам ни трудно, довести оплату до двадцати пяти процентов... Речь эта, произнесенная тихим, спокойным, несколько даже монотонным голосом (и особенно заключительные слова, означающие уступку), произвела, однако, гораздо большее впечатление, чем взрывы красноречия господина Пумферца. В зале стояла тишина, не раздалось ни одного выкрика. Господин Прукстер спокойно удалился, как бы подчеркивая этим, что все дальнейшие разговоры его совершенно не интересуют. По плану теперь надо было просить слово Джону Джерарду. Он заготовил убедительную речь. Но президентская телеграмма так поразила его, что он растерял свои доводы и сконфуженно, сбиваясь, сказал лишь несколько слов. Он говорил о том, что даже двадцать пять процентов - это мало, и надо бастовать. Да, решительно бастовать! Но вот если бы администрация согласилась на тридцать... Ну что ж, пожалуй, тогда можно подумать... Можно и согласиться... Хотя, конечно, надо подумать... Речь была настолько неуверенна, что даже сторонники Джерарда постеснялись ему похлопать. Том Бейл сильно волновался. Товарищи поручили ему выступить сегодня, и он понимал всю ответственность выступления перед таким собранием. И в то же время он кипел от негодования, от ненависти к врагам, от возмущения их лицемерием и хитростью. Начал он тоже неуверенно, но вскоре негодование само собой вылилось в гневные, язвительные слова. - Господин Пумферц пугает нас нападением Коммунистической державы, говорил Бейл. - Вы помните, товарищи, господин Пумферц предсказывал в свое время близкое падение коммунистической власти. Он говорил, что она слаба, ее не поддерживает народ, она разоряет страну... А теперь, по словам Пумферца, выходит, что эта власть сильна, она даже готова завоевать весь мир. Почему же мы теперь должны верить тому самому Пумферцу, который обманул нас тогда? Он говорит, что она готова напасть на нас, но вспомните: ее войска никогда не были у нас, а вот наши войска топтали ее землю, пытались изменить там порядки, пытались захватить ее богатства. Кто же и на чей образ жизни посягал? Пумферц говорит, что мы должны защищать от нее цивилизацию. Но эта великая страна грудью, один на один, защищала цивилизацию от фашистов, когда наши войска еще спокойно отсиживались дома. Господин Пумферц хочет, чтобы мы забыли об этом. Да нет, ему и этого мало! Он хочет, чтобы мы защищали цивилизацию и демократию вместе с фашистами. Только вот что, господин Пумферц: когда вы сидели в своем кабинете, мы сидели в окопах, - мы увидели, мы узнали фашистов, нет, мы не забудем их! Нечего сказать, хороша ваша демократия, если ее готовы защищать Пумферц и Бурман вместе с фашистами! И вот ради этого мы, наши семьи, наши дети, должны голодать? Господин директор рассказал здесь о материальных затруднениях фирмы. Он говорил и о ее благородстве: еще бы, она бросает нам двадцатипроцентную подачку. В последний момент господин директор еще разжалобился: подкинул пять процентов. Нашлись и у нас такие, просят: пожертвуйте еще пять процентов - и спасибо вашей милости, будем довольны! Стыдно! "Прожекторное общество" получило от правительства на переоборудование завода многомиллионную субсидию. Об этом господин директор стыдливо молчит. - Ложь! - Сидевший за столом господин Тинтерл вскочил, его розовые щеки стали от негодования багровыми. - Ложь! Коммунисты лгут. Требую доказательств! В зале поднялся невообразимый шум. Раздались крики: "Пусть говорит Бейл! Дайте ему говорить!" - "Ага, не понравилась правда!" - "Кому густо, а кому пусто!" - "Жертвы пополам, а прибыли нам!" Господин Тинтерл, все такой же разъяренный, продолжал выкрикивать в зал: "Доказательств!.. Доказательств!.. Мы подадим в суд! Клевета!" Председатель тщетно стучал: буря не утихала. Наконец Том получил возможность говорить: - Товарищи, то, что я сказал, - правда. Да сами подумайте: завод переоборудуется под правительственные военные заказы - неужели правительство не даст субсидию? - Доказательств! - снова крикнул Тинтерл. Толпа ответила возгласами негодования. Тинтерл выскочил из-за стола и почти бежал из зала. "Скатертью дорога!" - кричали ему вслед. - Товарищи, - продолжал Том, - директор предостерегает вас от смутьянов. Ясно, на кого он намекает. Он говорит, что мы только прикидываемся вашими друзьями. Зачем прикидываться друзьями рабочих тем, кто сам рабочий! Прикидываться нужно тем, кто вот сюда, в этот цех, залетает из столицы на каких-нибудь полчаса, да и то лишь затем, чтобы поддержать хозяев. - Я протестую против демагогии! - Пумферц поднялся, весь красный. - Я вижу, здесь верховодят коммунисты. Я предупреждаю: Федерация Труда не санкционирует забастовку. Она будет объявлена незаконной. Господин Пумферц повернулся и с достоинством направился к выходу. Его проводили криками негодования. - Кланяйтесь президенту Бурману! - донесся до него возглас, когда он ступил на порог. Возмущение собрания дошло до предела, отовсюду неслись выкрики: "Довольно! Голосовать!" В этот момент за столом президиума снова появился господин Тинтерл. Председатель собрания основательно поработал ключом, прежде чем водворилась относительная тишина. Господин Тинтерл поднялся из-за стола. - Я уполномочен господином директором заявить... - начал он торжественно: - заявить, что директор не хочет доводить дело до конфликта. Он решил удовлетворить просьбу рабочих. Раздались аплодисменты. Том Бейл, почуяв неладное, вскочил на перевернутый ящик и из глубины цеха, через головы рабочих, крикнул: - Вы согласны на пятьдесят процентов? Тинтерл замялся. - Ваш оратор говорил: тридцать процентов. Господин директор уполномочил меня на тридцать процентов. Из зала понеслись крики: "Измена! Предательство! Долой тридцать процентов! Голосовать!" За тридцать процентов проголосовало около пятисот человек, за пятьдесят около шести тысяч. От имени директора Тинтерл заявил, что администрация отвергает требование пятидесяти процентов. Забастовка была объявлена.

8. Страшное слово

Я должен жить так, чтобы не стыдиться самого себя... А вы желаете, чтоб я растоптал это, чтоб я стал подлецом, на которого даже плюнуть никто не захочет, подлецом из подлецов! Нет, я не согласен!

А.Мальц. "Глубинный источник"

На следующее утро Джерард был вызван Фрейлингтоном. Председатель молча протянул ему бумажку. Это была телеграмма за подписью Пумферца. Глава Федерации Труда объявлял забастовку медианских рабочих незаконной. - Конечно, незаконна, - подтвердил Фрейлингтон. - В конце концов, Прукстер принял наши требования, чего же еще? Джерард промолчал. - И потом ясно: забастовка получила политическую окраску. Вчерашние речи... Джерард все молчал. Фрейлингтон уныло на него посмотрел. - Надо выходить из положения... - сказал он. - А что ж теперь делать? - нарушил наконец свое молчание Джерард. - Как что? - удивился председатель. - Раз забастовка незаконна, значит, надо начать работу по переоборудованию завода. Уже поступают новые станки... Чего тянуть? - Да кто ж пойдет работать? - Вот об этом я и хотел поговорить с вами, Джерард. Курите! - Фрейлингтон раскрыл портсигар и протянул Джерарду. Тот взял сигарету. - Поначалу положение кажется действительно щекотливым. Ну, а если разобраться? Ведь пятьсот человек против забастовки голосовали, так? Значит, готовы работать, так? А теперь, раз забастовка незаконная, выходит, они правы что же им теперь может помешать начать работу? - Как, против решения большинства? - изумленно спросил Джерард. - Да, раз оно незаконно! - недовольно сказал Фрейлингтон. - Но ведь это же штрейкбрехерство... - не удержался Джерард. - Э, Джерард! Нельзя так бросаться словами - вы не коммунист. Надо разобраться в обстановке. Я говорил с Прукстером. Он обижен решением общего собрания, а все-таки обещал тем, кто начнет работу по переоборудованию, платить полностью, а остальным - тридцать процентов. Неужели для них лучше ничего не получать? Выходит, это в их же интересах... Поломаются, поломаются - и, не беспокойтесь, сами поймут, что лучше. Кто же станет отказываться от платы? - А все-таки... - Ничего не все-таки, Джерард! Будьте мужчиной! Конечно, тому, кто начнет первым, нужно известное мужество. Но не беспокойтесь, уверен, скоро все будут благодарить... Да, да, Джерард, вы заслужите общую благодарность... - Я? - Да, вы, Джерард. Я считаю, вы самый подходящий человек. Вас рабочие уважают. К вам прислушиваются... Пусть вы остались в меньшинстве, завтра оно станет большинством. Ну, а уж это меньшинство во всяком случае за вами пойдет... - Нет, не пойдет... Я сам не пойду... - глухо сказал Джерард. - Подождите, Джерард, к чему торопиться? Обдумайте! - Я не пойду, - так же глухо повторил Джерард. - Это почему же? - Не хочу быть штрейкбрехером... - Да я ж вам объяснил... Не запугивайте себя страшным словом. - Да, страшное слово... - Джерард в волнении поднялся с места. - Страшное для рабочего... Позорное... Потерять совесть... Предать товарищей... Господин Фрейлингтон, приходилось и мне, еще в молодости, в забастовках участвовать, но штрейкбрехером - нет, не был, никогда, слышите, никогда... И мой отец, и мой дед... Мальчонкой был, запомнил на всю жизнь, как дед подвел меня к окну и сказал: "Смотри, Джон, смотри хорошенько". А на улице шли люди, глядели исподлобья, сбоку шагали полицейские, а мужчины показывали кулаки, женщины кричали вслед ругательства. "Кто эти люди?" спросил я деда. "Это не люди, это штрейкбрехеры", - сказал он. - Вы совсем напрасно, Джерард, углубились в детские воспоминания, оскорбленно сказал Фрейлингтон. Углы губ его унылого лица опустились. - Вы путаете разные вещи... Глупо говорить о штрейкбрехерстве, когда федерация признала объявление забастовки незаконным. Вы читали телеграмму Пумферца... - Я и по приказу самого Пумферца штрейкбрехером не стану! - гневно крикнул Джерард и вдруг, неожиданно для самого себя, ударил кулаком по столу. Стаканчик с карандашами упал, и они рассыпались по столу. Крышка чернильницы, подскочив и точно испугавшись, спрыгнула на пол и торопливо покатилась в сторону. Фрейлингтон, бледнея, поднялся из кресла. Лицо его вытянулось почти сверхъестественно. - Ну, ну, потише, Джерард! Вы и рассуждаете и ведете себя, как коммунист! - Я - коммунист? - От изумления Джерард задохнулся. Впервые в жизни его назвали коммунистом! - Я коммунист? - повторил он изумленно. - Ну нет, господин председатель! Но я - рабочий, слышите вы, рабочий! Может, вы тут, у себя в кабинете, забыли, что такое рабочий? А штрейкбрехеров поищите в другом месте! Джерард резко повернулся и, хлопнув дверью, вышел из кабинета. - Черт возьми, кто бы мог подумать, что и этот - коммунист? - растерянно пробормотал Фрейлингтон и принялся наводить на столе порядок, так грубо нарушенный кулаком Джерарда.

9. Кузнец своего счастья

Его очень уважали за преданность разумной свободе. Чтобы с большим успехом ее проповедовать, он всегда носил в кармане семиствольный револьвер.

Ч.Диккенс. "Жизнь и приключения Мартина Чезлвита"

Господин Прукстер был крайне раздражен: до последнего момента он был уверен, что рабочие одумаются. После решения собрания он распорядился вывесить у ворот завода объявление, в котором приглашал желающих приступить к работе по переоборудованию завода на условиях полной оплаты. Рядом висела телеграмма Пумферца, объявляющая забастовку незаконной. Рабочие толпились у ворот, но в контору не зашел никто. В этом обоюдном ожидании прошло два дня. Узнав от Фрейлингтона, что даже "лояльные рабочие" отказываются выйти на работу, Прукстер решил действовать энергично и быстро. Оставалось только обратиться к "папаше" Хандербейсту. Король, могучей "Корпорации по снабжению промышленников вольной рабочей силой" (в просторечии именуемой "Бандой штрейкбрехеров") по первому требованию мог выставить необходимое количество своих молодцов как с "легким вооружением" (дубинки и кастеты), так и с "тяжелым" (винтовки, слезоточивые бомбы и пулеметы). Но Прукстер, боявшийся упреков со стороны Реминдола, решил ограничиться небольшой группой с "легким вооружением": в случае столкновений не будет повода говорить, что в город прибыли вооруженные парни - просто приехали "свободные рабочие". Защиту же завода и "свободных рабочих" Прукстер решил поручить Бернарду Дакнайру, главному мастеру медианской ложи ордена "Вольных тюремщиков вредных мыслей". Господин Бернард Дакнайр был личностью замечательной. Он не сомневался, что проберется в столицу, где будет, конечно, сенатором и, конечно, великим магистром всего великанского ордена "Вольных тюремщиков вредных мыслей". Порукой тому была его богатая событиями биография. Обокрав на порядочную сумму папашу, почтенного среднего служащего, тринадцатилетний Бен покинул родительский кров, где заставляли работать и учиться, и пустился по белу свету в поисках веселых приключений и свободной жизни. Жизнь действительно сразу же наполнилась приключениями. Сначала Бен избрал карьеру карманника. Он достиг довольно высокой квалификации, но скоро масштабы перестали его удовлетворять. Годы юности он посвятил бурной профессии шулера. Несомненно, это была весьма захватывающая деятельность, как в переносном, так и прямом значении этого слова: иногда удавалось захватить очень крупные суммы. Он оставил эту профессию с сожалением и только потому, что она имела одно существенное неудобство: в случае неловкости очень сильно били. Не то чтобы Бен был трус или излишне чувствителен физически и морально к побоям - нет, с каждым разом он ощущал, что закаляется, но он просто опасался за свою внешность, а он ее очень высоко ценил. В самом деле, в вечернем черном костюме, с белой хризантемой в петлице, с мечтательно-томными глазами, с квадратной челюстью, обнаруживающей силу воли, двадцатитрехлетний Бен представлял собой высокосовершенный стандарт великанского красавца, как будто соскочившего со страниц иллюстрированного каталога фирмы Конрой и Конрой. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что это великосветский богач - прожигатель жизни или подающий большие надежды великосветский авантюрист. На такую внешность, Бен был уверен, рано или поздно клюнет выпорхнувшая в свет наивная дочка какого-нибудь обладателя миллионов. Вот почему, когда после одной профессиональной неудачи его нос настолько потерял свои классические формы, что восстанавливать их пришлось у врача, специалиста по пластическим операциям, Бен решительно порвал со своей доходной, но несколько беспокойной профессией. И он не просчитался: на него клюнули. Правда, рыбку никак нельзя было назвать наивной дочкой: ей уже заметно перевалило за пятьдесят, была она вдова и томилась от одиночества, скуки и неуменья прожить полученные в наследство миллионы. Бен, как павлин перья, распустил перед ней все свои стандартные красоты, очаровал ее нежностью, преданностью, поклонением, и она вскоре поверила, что, избрав этого красавца героем своего несколько подержанного, но все еще жаждущего любви сердца, она наконец нашла удачное применение своим миллионам. Бен перебрался в роскошный особняк и приготовился к роскошной жизни миллионера, но вскоре убедился, что будущая супруга скупа, ревнива и хитра: в законный брак вступать она не торопилась, а прямо заявила, что Бен должен выдержать некий искус и на деле доказать свою любовь. Официально Бен числился кузеном, вернувшимся из далеких странствий. Она не выпускала его, не принимала гостей, он должен был непрерывно сидеть с ней, смотреть в ее глаза цвета вылинявшей сирени, вздыхать, восхищаться, млеть - ну и все остальное, что он и пытался проделывать с великой добросовестностью, считая, что все муки искупятся миллионами. Но природа брала свое: однажды вдова перехватила хотя и быстрый, но достаточно выразительный взгляд, брошенный ее "кузеном" на молодую служанку. Вдова неожиданно проявила организаторские таланты: за неблагодарным была устроена слежка при помощи двух лакеев. Была обещана хорошая премия. Лакеи проявили расторопность: для верности посвятили в свои планы миловидную служанку, приняв ее в долю, что с лихвой компенсировало ее за будущие неприятности. И нет ничего удивительного в том, что вдова захватила своего жениха с соблазнительницей в самый критический момент. Расправа была коротка: с помощью дюжего лакея изменник был выброшен темной ночью во двор самым безжалостным образом; вслед ему летели брюки и прочие части туалета. Под оглушительный лай двух овчарок, рвавшихся с цепи, злосчастный герой кое-как оделся и, прихрамывая, выбежал на улицу. Так печально кончился первый, идиллический период в жизни Бена Дакнайра. Следующий период был героическим и начался с того, что Бен пристрелил некоего мелкого бизнесмена, которого настолько прельстила благородная наружность юноши, что почтенный делец приблизил его к себе в качестве коммивояжера. Об этом своем первом "мокром" деле Бен не мог вспомнить без стыда: оказалось, что он плохо рассчитал: наличность, которой он завладел, была мизерно мала, все лежало на текущем счету, которым, как узнал Бен из газет, овладели наследники покойного. Бен был взбешен несправедливостью: разве он для них работал? Зато в следующих делах он оказался уже расчетливее. Бен помнил только наиболее интересные случаи. И, конечно, не мог забыть самого последнего, когда он польстился на наличность одного крупного адвоката. Тут его и застукал сам хозяин со слугой в тот момент, когда Бен слишком увлекся операцией по вскрытию письменного стола. Под дулами двух револьверов Бен капитулировал. В суде его защищал другой адвокат, противник и конкурент того, которого так неудачно пытался ограбить Бен. Именно его защитник и внушил Бену мысль опираться на то, что им руководили мотивы идейного порядка: адвокат, в чей дом он проник, был прогрессивно настроен, выступал в политических процессах в защиту радикалов, и он, Дакнайр, получив точные сведения, хотел только раздобыть документы, компрометирующие этого скрытого иностранного агента и доказывающие его связь с красными. Заявление вызвало сенсацию, местная газета напечатала портрет Бена под крупным заголовком "Разоблачитель коммунистов", судья благосклонно преклонил ухо к речам молодого человека, но Бен, по неопытности в таких делах, настолько безнадежно запутался, что вызвал у публики лишь смех. Судья имел бестактность приговорить "разоблачителя" к трем годам тюрьмы. Впрочем, защитник утешал его тем, что маневр с "красными" даром не прошел: за чистый грабеж Бен так дешево не отделался бы. Итак, пошел третий, тюремный период биографии Бена Дакнайра. О нем Бен не любил вспоминать. Впрочем, длился он недолго, вовсе не три года. Уже на второй год Бен приглянулся знаменитому Хандербейсту, прославленному "королю штрейкбрехеров" (кличка, которой он гордился). "Король" объезжал тюрьмы в поисках "вольной рабочей силы". Хандербейст откупил Бена; пошел четвертый, так сказать, производственный период в жизни Бена, когда он подвизался в интересах и во славу отечественного свободного предпринимательства. Довольно беспокойное это было дело и малопочетное. Сплошь и рядом приходилось вступать в схватки с рабочими, защищавшими свои права. Все это Бену не нравилось хотя бы уже потому, что он по-прежнему так же ревниво заботился о своей наружности. Да и, кроме того, ему уже приближалось к тридцати - возраст, когда хочется чего-то определенного, устойчивого. Именно в этом возрасте юношескую стройность и юношескую мечтательность меняют на уважаемое брюшко и солидную деловитость. Хватит буйной романтики - нужно спокойное дело! И Бен Дакнайр нашел его, нашел самого себя. Однажды некий коллега по штрейкбрехерскому делу, очевидно с такой же, как и у Бена, многогранной биографией, заметил, что они, в сущности, зарабатывают гроши, а вот есть дело, где людей умеют ценить. Так Бен Дакнайр услышал о существовании ордена "Вольных тюремщиков вредных мыслей". А так как Бен, естественно, желал быть по возможности дороже оплаченным, он вскоре узнал всю подноготную об ордене. Нужно сказать, что теоретические принципы, на которых основался орден, не так уж его интересовали: интересоваться теориями он вообще считал ниже своего достоинства. И все же это была первая теория, которая пришлась ему по душе; главное, что его пленило, - это ее предельная простота: объявить мысль вредной и загнать ее в тюрьму. С детских лет, когда школьную скуку он променял на веселую жизнь карманника, Бен чувствовал инстинктивное отвращение к мысли как таковой. Словом, теория ордена была настолько несложной, что с легкостью уместилась даже в голове Бена. Но его больше интересовала практическая сторона дела, которая заключалась в том, что орден был золотым дном. Зачем пристреливать и грабить господ бизнесменов, когда гораздо прибыльнее помогать им грабить народ? Помимо прибыльности, это было, наконец, то спокойное дело, которое жаждала его остепенившаяся душа - вполне спокойное, ибо оно находилось в трогательной дружбе с законом. Ведь "вольные тюремщики" - младшие братья самых обычных тюремщиков, а те, как известно, опора закона. Так начался новый и последний период в жизни Дакнайра, теперь уже Бернарда Дакнайра - период государственной деятельности. Бернард Дакнайр не знал и не хотел знать истории ордена, и потому ему было ничего не известно о том, что основатели его хотели и в название ордена и в его ритуал перенести мистические черты когда-то знаменитых "вольных каменщиков": орден также делился на ложи, во главе их стояли мастера, а во главе всего ордена - великий магистр. Поэтому Бернарда Дакнайра несколько удивил церемониал посвящения его в "братья": белые балахоны с изображением человеческого черепа за тюремной решеткой (эмблема ордена), бессмысленно-таинственные восклицания и преподнесенная ему крупнокалиберная пуля, над которой он должен был поклясться, что он "примет ее в сердце", если изменит ордену. Нет, Бернард Дакнайр и не думал изменять ордену. Он так проникся его духом, что за каких-нибудь три года сделал блистательную карьеру, превратившись из рядового "брата" в главного мастера медианской ложи. Разве можно было сомневаться в том, что он достигнет звания великого магистра ордена?! Таков был господин Бернард Дакнайр. Понятно, что такой человек с полуслова понял господина Прукстера. - Можете не сомневаться, господин Прукстер, - твердо сказал он. - Все будет сделано. В эти слова Дакнайр вложил больше содержания, чем мог даже представить себе Прукстер. Дакнайр почувствовал, что наступает тот момент, который достойно увенчает его замечательную биографию. Провинциальная Медиана становится знаменитостью - значит, пора сделать ее трамплином для прыжка в столицу. Как это произойдет, Дакнайр еще не знал, но знал одно: приходит время сделать настоящую карьеру, и, черт возьми, он, Бен Дакнайр, ее сделает! Волнуемый этими возвышенными чувствами, Бернард Дакнайр отправился в контору, где после двухчасовых литературных мучений создал изумительный исторический документ - он знал, что вступает в тот период своей биографии, когда каждое его слово и движение будут историческими. Документ, перепечатанный машинисткой, был собственноручно приклеен им на ворота завода, рядом с объявлением Прукстера и телеграммой Пумферца. Сделав это, Дакнайр немного отступил, полюбовался своим творением и снова с удовольствием прочел: "Великий главный мастер и высокопоставленный правитель щедрого и всеограждающего ордена "Тюремщиков вредных мыслей" объявляет всем забастовщикам, коммунистам и прочим сторонникам мира, что орден принял под свое покровительство и охрану завод. Великий мастер заявляет о своем намерении мобилизовать все силы своего ордена, чтобы уничтожить забастовщиков, коммунистов, радикалов, сторонников мира и прочие подрывные элементы, которые стремятся разрушить деловую жизнь страны, подорвать военную мощь государства, отменить религию, разорвать семейные узы и ликвидировать великанские институты. Дрожите! Ваши минуты сочтены!

Главный мастер и высокопоставленный правитель ордена "Вольных тюремщиков" Бернард Дакнайр, доктор практической экономии".

10. Испорченные именины

- Как объясните вы бедствия, обрушивающиеся на человеческий род? Зачем бывает чума, голод, наводнения, землетрясения? - Нужно же, чтобы время от времени бог напоминал нам о себе, - отвечал аббат... с небесной улыбкой!

А.Франс. "Восстание ангелов"

Господин Прукстер считал, что деловой человек обязан сохранять присутствие духа в самых неблагоприятных обстоятельствах. И уж во всяком случае никому не давать повода заподозрить делового человека в том, что он испугался. А потому он и решил именины своей супруги, так несчастливо совпавшие с забастовкой, провести, ни в чем не отступая от традиций. Накануне он лично заехал в ювелирный магазин, где и был встречен любезными поклонами самого хозяина Бабинэ, нестарящегося француза с очень пышными и очень черными усами (он употреблял краску высшего качества). - Мне бы что-нибудь такое... - неопределенно сказал господин Прукстер, покрутив в воздухе пальцами. - Жена именинница... Надо бы ей... - Тут Прукстер поднес руку к шее - жест, который в другом месте мог быть истолкован совсем иначе. Но ювелир ошибиться не мог и разложил футляры. Господин Прукстер выбрал ожерелье, и господин Бабинэ очень похвалил тонкий вкус покупателя. - Чувствуется художник! - сказал он восторженно, и хотя господин Прукстер не только никогда не подозревал в себе никаких художественных задатков, но почел бы для делового человека ребяческой забавой иметь их, похвала француза польстила ему. - Мне бы еще что-нибудь... - сказал он. - Так, браслетик... Ювелир разложил перед ним серию браслетов. Тут господин Прукстер проявил большую разборчивость: ничто ему не нравилось. Ювелир со свойственным ему тонким чутьем распознавать капризы покупателей вскоре с удивлением понял, что господина Прукстера не удовлетворяли не столько сами браслеты, сколько цены на них: одни браслеты были слишком дороги, другие - дешевы. Но так как цены сами по себе не могли иметь особенного значения для столь солидного предпринимателя, хозяин магазина вскоре догадался, что покупатель желает, чтобы обе приобретенные вещи были одной цены. Не стараясь разгадать причину этого (богатые люди имеют право на странности и капризы), француз поступил самым простым образом: накинул на один браслет ровно столько, что теперь он стоил ни дешевле, ни дороже купленного ожерелья, и Прукстер сейчас же согласился. Не забыв снова похвалить тонкий вкус, француз с поклонами проводил знатного покупателя к автомобилю. "Очень галантный народ!" - невольно подумал Прукстер. Он вообще привык к почету и поклонам, но у француза все это получалось как-то удивительно грациозно, почти с балетным изяществом. Естественно, Прукстер не мог оценить догадливость француза, а между тем ювелир оказался прав: Прукстеру требовались подарки равноценные. Господин Прукстер отлично понимал, что в день именин супруги не сделать также подарка и секретарше - значило бы допустить такую несправедливость, которую Сивиллочка ему не простила бы. Ну что же, чувство справедливости требовало, чтобы никому не было отдано предпочтение. Из самого щекотливого положения господин Прукстер находил принципиальный выход. Именины Элеоноры Прукстер, пышнотелой супруги директора "Прожекторного общества", справлялись со сдержанной торжественностью. Бывало небольшое, но высшее общество города Медианы. Торжество по традиции обрывалось молитвой. И вот этот момент как раз и беспокоил господина Прукстера. Из года в год молитву читал настоятель храма святой Бернадетты, преподобный Фредерик, весьма уважаемый и популярный в городе пожилой священник. Но теперь он превратился в "белую ворону". Еще бы: он подписал коммунистическое воззвание против атомной бомбы и, призвав к тому же свою паству, доставил сторонникам мира не одну сотню подписей. Господин Прукстер вначале колебался: не пригласить ли на этот раз другого священника, демонстративно выразив этим свое неодобрение отцу Фредерику? Впрочем, вряд ли это подействовало бы: после того как священник выступил в поддержку воззвания, авторитет Фредерика среди прихожан даже поднялся. В таком городке, как Медиана, все быстро становится известно, и "демонстрация" хозяина против священника скорей, пожалуй, повредит хозяину, а это особенно неприятно во время забастовки. Придя к такому выводу, Прукстер решил ничего не менять: молитву будет читать Фредерик. А может быть, потом, за ужином, удастся деликатно объяснить священнику его заблуждения. Не надо закрывать для него возможности вернуться в приличное общество... К девяти часам вечера начался съезд гостей. В круглом зале отец Фредерик прочитал молитву. Затем общество перешло в столовую, где сразу завязалась беседа. Что такое высшее общество в таком глухом углу, как Медиана? Это прежде всего один местный "король" (то есть в данном случае господин Прукстер), мэр, судья, несколько преуспевающих бизнесменов, пара редакторов (ибо партий и газет две), глава какого-нибудь наиболее влиятельного патриотического ордена, ну и еще несколько таких же замечательных личностей. Следует со вниманием отнестись к этой провинциальной финансово-демократической аристократии: нигде аристократический дух так не силен, как у провинциалов, - именно потому, что их считают провинциалами, они из кожи лезут вон, чтобы доказать себе и другим, что и столичным гордецам есть чему у них поучиться. Вот, например, господин Иолш, мэр города Медианы. И "Медианский курьер" и "Медианский глашатай", несмотря на принадлежность к разным партиям, единодушно признавали господина Иолша самым представительным мэром во всей республике. Средний бизнесмен, он прожил незамеченным до пятидесяти лет, когда его пышная шевелюра поседела и все вдруг были поражены той величественной осанкой благородного деятеля, какую придала ему седая грива. Вот тогда-то он и был выдвинут кандидатом на пост мэра. Его успех являлся живым опровержением злостных криков недоброжелателей великанской демократии о том, что лишь один карман позволяет здесь занять выборную должность. Нет, капитал Иолша для столь почетной должности был недостаточен - мэр Иолш мог с гордостью сказать, что успехом он обязан лишь своей голове. Он это знал, был влюблен в свою седую гриву, как тенор в свой голос, и с неподражаемым достоинством носил ее. Не менее примечателен был и судья Сайдахи. Он обладал даром своеобразного красноречия, главною прелестью которого была привычка повторять в фразе одни и те же слова, и притом самые незначительные, благодаря чему вся его речь приобретала весьма значительный вид. Там, где человек не юридический ограничился бы двумя словами, судья Сайдахи повторял их много раз, перемешивая с десятком других слов, мало имеющих отношения к предыдущим, и благодаря этому оставлял своих слушателей в недоумении, что же именно он хотел сказать. По мнению многих, это был идеал юридической речи. Во всяком случае, речь судьи Сайдахи заставляла размышлять, а потому и признавалась глубокомысленной. Господин Милбэнксон и господин Пэрч, враги-близнецы, редактор "Медианского курьера" (партия "раки") и редактор "Медианского глашатая" (партия "крабы"), представляли полную физическую противоположность друг другу, что, конечно, было очень хорошо: надо же, чтобы представители двух враждующих партий хотя бы внешне различались, если они до сих пор не могли договориться, в чем их политические расхождения. Господин Милбенксон был высок, худ, с длинным лицом, на котором часто появлялась тонкая ироническая улыбка, заменявшая ему в обществе ум. Господин Пэрч был невысок, полон, с круглым, добродушно улыбающимся лицом, ни иронической улыбки, ни ума не имел, а впрочем, в нем и не нуждался, так как был очень пронырлив - как известно, это выгодней всякого ума. Остальные члены этого высокого общества вряд ли нуждаются в подробных описаниях: их характеристики - вывески их предприятий. Главный же мастер "вольных тюремщиков" господин Бернард Дакнайр был уже достаточно охарактеризован, но, к сожалению, на именинах в этом году не присутствовал; как известно, он выполнял ответственное поручение господина Прукстера по организации охраны его завода. Присутствовал, правда, еще некий третьестепенный заезжий музыкальный критик. "Деловой салон" с некоторым опасливым любопытством относится к представителям "чистого искусства", но всякая хозяйка чувствует себя несчастной, если не может угостить свое общество какой-нибудь диковинкой, будь то музыкант, художник, поэт или критик. Это так же приятно, как пряная приправа к жирному блюду. Но достать такую приправу в Медиане не так-то легко. И госпожа Элеонора Прукстер была счастлива, что при посредстве редактора Пэрча залучила к себе на именины проезжего гостя. С наивной хитростью она выдала его за знаменитость, что было, впрочем, не так трудно, так как медианский деловой мир не очень-то разбирался в музыкальных знаменитостях. Критик, объезжая страну по поручению какой-то газеты для собирания материалов о местной музыкальной жизни, попал в Медиану, очевидно, по недоразумению: здесь только один джаз в местном кабаре "Рыжая страсть" и то лишь в редкие, счастливые минуты имел нечто общее с музыкой, вообще же музыка не могла быть в Медиане выгодным бизнесом. Впрочем, и сам музыкальный критик был равнодушен к музыке, как спящая на радиоприемнике кошка: музыка для критика также была лишь тепленьким местечком. Умный разговор на музыкальные темы, к огорчению госпожи Прукстер, не удался: у гостей на этот счет познаний было не больше, чем в санскритском языке, и критик свои стремления к прекрасному вскоре перенес на молодую и изящную госпожу Тинтерл, к полному неудовольствию ее супруга, уже известного нам розовощекого старичка. Когда надежды на заезжую знаменитость не оправдались (критик бестактно предпочел всему дамскому обществу только одну его представительницу), все дамы пожелали узнать, где же обворожительный Арчибальд, единственный двадцатидвухлетний сын Прукстеров, глава местной золотой молодежи, футболист, автомобилист и рекордсмен во многих видах спорта. - Ах, боже мой, - озабоченно закудахтала госпожа Элеонора Прукстер, иногда мне кажется, что Арчибальд самый занятой человек на свете! Ни минуты отдыха! Он только утром вернулся из поездки. Вы же знаете, он капитан медианской футбольной команды "Вдребезги"! Они ездили в Комбию. Целую неделю трудились. О, совершенно разгромили тамошний колледж. Я забыла, Оскар, какой результат? - Итоговый счет сорок один на двадцать два в пользу Медианы, - сказал господин Прукстер и, повернувшись к мэру, понизив голос, доверительно сообщил: - Честь Медианы обошлась мне в три тысячи. Заметьте, Иолш! - Вы представляете, как мальчик устал? - между тем волновалась госпожа Прукстер. - Ах, Арчи, моя малютка, говорю ему, тебе нужен отдых, отдых... Не хочет и слушать. Днем был на автомобильных гонках... Вы знаете, Оскар купил ему новую гоночную машину. Бесподобна, бесподобна! Тигр, приготовившийся к прыжку... Он и назвал ее: "Тигр". Сейчас ее обмывает... Молодежь, что поделать... - Как, он сам моет? - изумленно спросила госпожа Тинтерл. - Ах, душечка, это так говорится... - засмеялась госпожа Прукстер. - Ну, слегка выпивают... По поводу покупки... В компании, в спортклубе "Боевой Петух". Вы же знаете. Арчи - вице-председатель правления. И то по молодости. Все говорят: по-настоящему надо бы председателем Арчибальда... Но молод... Ну что ж, я не тщеславна. Можно подождать... Затем госпожа Прукстер пожелала показать приезжей знаменитости, что у нее есть связи с лицом более знаменитым, чем даже знаменитый критик. Именно поэтому она рассказала о том, как пышно прошла свадьба Маргарет Блейк, дочери "мясного короля". Это были новости трехмесячной давности большинство гостей слышало это восторженное повествование не раз, но они стоически переносили его, так как, идя к Прукстерам, знали, что это испытание неизбежно. - Мне довелось тогда быть в столице. А госпожа Блейк, вы же знаете, она моя кузина, - тут и без того пышная Элеонора Прукстер раздувалась от гордости, - госпожа Блейк пригласила меня. Жених Мари - принц Альфонс девятый - милейший молодой человек. Вы же знаете, он наследный принц королевства... королевства... Как это, Оскар? Всегда забываю... - Собственно, не королевство, а герцогство... - сказал господин Прукстер. - Великое герцогство... герцогство... гм... да... Оно где-то далеко... закончил он неопределенно. - Да, да, герцогство... - подхватила госпожа Прукстер. - А он - наследный принц... - Я слышал, там была революция. Ему пришлось уехать, - вставил господин Айкобл, директор-совладелец местного отделения универсального магазина Конрой и Конрой. - Ах боже мой, они все там помешались на революциях! Что поделать, отсталость... - Но, госпожа Прукстер, и у нас была революция, - осторожно заметил Айкобл. - Ах боже мой, это из учебника истории! Зачем вспоминать? Но я убеждена: Альфонс возвратит престол, он рожден для престола! Манеры, осанка, взгляд... Знаете, что-то величественное, царственное, я бы сказала, божественное... - тут госпожа Прукстер закатывала глаза, пытаясь этим передать ощущение величия. Затем она опять оживлялась: - Но моя милочка Маргарет не уступала ему. О, она покорила платьем. Представьте: по черному шелку серебром изречения, изречения, изречения... Господин Сэмсам, знаменитый доктор... как это, Оскар? - Социология... - Да, вот именно доктор социологии, он очень остроумно заметил: "Это не платье, говорит, это большая энциклопедия!" Очень милый старик... В этом месте гости, как обычно, смеялись... Рассказали несколько пикантных анекдотов из жизни замечательных современников. Госпожа Тинтерл, воспользовавшись паузой, поспешно сказала: - А слышали, господа, о новом предсказании Баумбарлей? - Нет, нет, а что такое? - раздались любопытные возгласы. Баумбарлей была модная предсказательница, к которой обращался высший свет столицы. - Вчера приехала моя кузина, - оживленно блестя глазами, рассказывала Тинтерл. - Представьте, Баумбарлей предсказывает конец света. И до чего точно: не только день, а часы и минуты! - Как астрономы - затмение солнца... Научно... Вполне научно... У меня есть книжка... да, вот именно... у меня... затмение... - вставил судья Сайдахи. - Боже мой, и когда же? - испуганно воскликнула госпожа Иолш, супруга мэра. Она шила новое, чрезвычайно эффектное платье и теперь была встревожена: успеет ли показаться в свете до конца света? Ох уж эти портнихи, всегда подведут!.. - Не помню точно... Что-то месяца через два... - все так же оживленно сказала хорошенькая Тинтерл. Видимо, перспектива окончания света мало ее тревожила, особенно в тот момент, когда за ней ухаживала приезжая знаменитость. - Ах, душечка, неужели так скоро? - спросила госпожа Айкобл. - Не верю я что-то, - спокойно возразил господин Крок, директор местного отделения страхового общества "Саламандра". - Это почему же? - возмутилась Тинтерл. Так как новость принесла она, недоверие Крока она сочла личным оскорблением. - А очень просто, - улыбнулся Крок. - Не слышал я, чтобы госпожа Баумбарлей стала меньше брать за свои прорицания. А у нее и без того порядочно на счету. Зачем же ей деньги, если на носу всемирный крах? - Ну, не скажите... нет, не скажите! - важно заметил судья Сайдахи. Деньги - это... это... это деньги... Может, и на том свете... Да, пригодятся и на том свете... - Разве? - ехидно спросил господин Тинтерл, искавший, на ком бы сорвать свою злость, которую возбудила в нем кокетничавшая с критиком жена. - Но ведь на страшном суде председательствовать будет не господин Сайдахи... Намек был понят, и гости, к неудовольствию судьи, засмеялись довольно дружно. Редактор Милбэнксон заметил, что есть более неприятные вещи, чем предсказания страшного суда, например, эта возмутительная коммунистическая забастовка. Он сейчас же прикусил язык, заметив, что допустил бестактность: тема не подходила для беседы на именинах. Но было поздно: господин Прукстер нахмурился. - Нам не пришлось бы иметь этих неприятностей, если бы печать лучше понимала свой долг перед обществом, - веско сказал он. Милбэнксон не посмел возразить, ограничившись своей иронической улыбкой, впрочем, в сторону, чтобы не задеть сердитого хозяина. - Все это сторонники мира мутят! - решительно сказал лейтенант, командир присланного в Медиану отряда. - Я б их живьем на улице ловил, как крыс, и шкуру с них сдирал. Разговор внезапно смолк, все глаза невольно уставились на священника. Прукстер поморщился. Конечно, лейтенант человек в городе новый, он не обязан знать, но получилось неловко... Это было не то деликатное, осторожное внушение, которым господин Прукстер хотел воздействовать на заблудшего пастыря. Прукстер засмеялся коротким смешком и поспешно сказал: - Ох, уж эти рубаки-военные! Рубят сплеча! Перехватили, господин лейтенант. Есть среди них люди и искренне заблуждающиеся... Нельзя так... - Знаю я их! - безапелляционным тоном заявил лейтенант. - Тряхни хорошенько - из кармана у каждого коммунистическое золото посыплется. Известно: все до одного иностранные агенты. - Нет, господин лейтенант, вы несправедливы. Другое дело: все они играют на руку коммунистам - это верно. Но некоторые сами этого не понимают. Священник сидел неподвижно, точно не слыша разговора и не замечая устремленных на него взглядов. Но при последних словах Прукстера он повернулся к нему и спросил: - Почему же вы считаете, господин Прукстер, что сторонники мира играют на руку коммунистам? - Неужели непонятно? - Прукстер пожал плечами. - Только коммунисты требуют запрещения атомной бомбы и радиоактивных лучей. - Знаете, господин Прукстер, среди моей паствы нет ни одного коммуниста. Но мира хотят все. Атомной же бомбы не хочет никто. И вы советуете мне сказать им: дети мои, мира хотят только коммунисты, поэтому кто хочет мира, пусть идет к коммунистам. Но ведь лучшей похвалы коммунистам и не придумаешь - и вы говорите ее, господин Прукстер. Кто же играет на руку коммунистам? - Софизм, - презрительно поморщив губы, сказал Прукстер. - Можно быть за мир и за атомную бомбу. Именно с ее помощью мы достигнем мира. Священник улыбнулся: - Один мой прихожанин довольно тонко заметил о тех, кто хочет поддержать мир атомными бомбами. "Эти люди, - сказал он, - тоже сторонники мира, но того, который желают покойнику: мир праху твоему!" - Ах боже мой, к чему все эти умные споры? - вмешалась госпожа Прукстер. В наше время нас учили в школе просто: голод, землетрясение, война - все от бога за грехи. Молиться надо, а не подписи собирать. Не божеское это дело... - Наша любезная хозяйка права, - поддержал редактор Милбэнксон. Священнослужители теряют веру, становятся на путь рационализма - вот в чем корень вопроса. - И соблазняют прихожан, - подхватил редактор Пэрч. - А сказано: горе тому, кто соблазнит единого из малых сих. - Вера, вера нужна... - присоединился судья Сайдахи. - Зовите паству... да зовите... молиться, да минует нас чаша сия... чтобы не испить... Вот именно... испить... чашу сию... - закончил он и, посмотрев на свет стакан вина, задумчиво опорожнил его. Тряхнув седой гривой, в разговор вступил мэр Иолш. Вообще он предпочитал отмалчиваться, зная, что его сила не в речах, и боясь неосторожным словом поколебать авторитет своих седин. Но вопрос был слишком важен, чтобы он мог молчать. - Я вполне согласен с нашей уважаемой хозяйкой, - торжественно сказал мэр Иолш. - Молитва сильней деклараций. Если война - кара божья, что мы можем? Только молить о милосердии. А петиции - это незаконная попытка уклониться от божеского наказания. - Уклонение от судебного приговора, да, да, уклонение... - подтвердил судья Сайдахи, - Карается по статье... по статье... - Странно, что приходится говорить об этом священнослужителю, - сердито перебил господин Тинтерл. - Видно, Баумбарлей права: настает конец света. Старый священник сидел молча и улыбался. Наконец он неторопливо заговорил: - Да, господа, молитва может творить чудеса. Но не следует искушать господа. Человек должен сам помогать себе, и небо поможет ему. Вы говорите: война - кара божья. Но Христом в нагорной проповеди сказано: "Блаженны миротворцы, ибо они сынами божьими нарекутся". - Мир, мир! - раздраженно перебила госпожа Прукстер. - Но не с коммунистами же! Вспомните, ваше преподобие: они безбожники! - Как, сударыня, - воскликнул священник, - и вы хотите, чтобы я божьим именем благословил то оружие, которое почитают бесчеловечным даже безбожники коммунисты? - Они считают его бесчеловечным только потому, что у них его мало, возразил господин Прукстер. - А у нас его достаточно? - спросил священник. - Больше, чем у них, - ответил Прукстер. - Хорошо. Значит, меня-то подозревать в неискренности у вас нет оснований? Я называю его бесчеловечным только потому, что оно бесчеловечно. - И все-таки вы помогаете коммунистам. - Ах, господин Прукстер, поверьте, простые люди даже не интересуются тем, у кого атомных бомб больше. Они не хотят терять своих детей и свои очаги. И они справедливо не верят, что война от бога, - они видят, что это вы, господин Прукстер, готовите смертоносные лучи. Сказано в заповеди: "не помяни имени господа бога твоего всуе..." - Не понимаю одного, - с досадой возразил Прукстер. - Нагорная проповедь была произнесена две тысячи лет назад. Почему же священнослужители всегда благословляли наше оружие? Мой отец был религиозным человеком и построил на свои средства храм святой Бернадетты, где вы проповедуете, отец Фредерик. Мы были всегда друзьями. Что же случилось? Почему теперь вы путаетесь в наши дела? - В ваши дела? - иронически переспросил священник. - Потому, очевидно, что простые люди перестали считать это только вашими делами. Когда речь идет о том, что будут уничтожать их детей, их жизнь, их дома, - они думают, что это также немного и их дела. К стыду нашему, это простые люди заставили нас, священнослужителей, - увы, далеко еще не всех - открыть наши духовные очи. Да, вы правы, еще две тысячи лет назад тот, чье имя мы, христиане, носим, принес в мир благостное слово мира. Теперь пришли сроки; вы сами выковали то оружие, которое разбило молчание двадцати веков. И вы же спрашиваете: что случилось? - Опасные речи... да, да, опасные... подрывные... коммунистические... сердито сказал судья Сайдахи. - Карается по статье... по статье... - Не поможет, господин судья, - возразил священник. - Господин лейтенант назвал крысами тех, кого Христос нарек сынами божьими. Но не поможет, если даже по рецепту господина лейтенанта с них будут сдирать шкуру... Лейтенант побагровел. Лицо его, украшенное многочисленными угрями, стало пятнистым. - И буду драть! - злобно воскликнул он и вскочил из-за стола. Прукстер шагнул к лейтенанту, который, казалось, готов был привести свою угрозу в исполнение. В воздухе запахло скандалом. - Вы, господа, не желаете иметь дела с коммунистами, потому что они безбожники, - сказал священник. - Неужели вы считаете христианином эту заблудшую овцу? - он сделал жест в сторону лейтенанта, который было рванулся к противнику, но был удержан Прукстером и Айкоблом. - Господа, господа, ради бога, успокойтесь! - говорил Прукстер. - Мы не на политическом диспуте. Пощадите дам! - Прошу прощения, господа, - священник встал. - Меня зовут пастырские обязанности... Я обещал провести ночь у церковного сторожа... Старик при смерти... Он поклонился и не спеша удалился. Лейтенант сделал попытку вырваться из державших его рук, впрочем, не очень энергичную, и, отдуваясь, опустился на стул. Вскоре он увлекся бутылками и госпожой Тинтерл: хозяин просил ее успокоить отважного воина. - Господа, и откуда на нас эта напасть? - воскликнул Крок, когда порядок восстановился. - Священник с коммунистами! Когда это было?! - В самом деле, Оскар, ты слишком добр! - сделанной томностью протянула Элеонора Прукстер. - Разве можно терпеть этого коммуниста в рясе - и где? - у нас, на военном заводе! - Сейчас каждый лезет в политику, - сказал редактор Милбэнксон. - Все стали государственными деятелями. Ученые рассуждают о политике, священники рассуждают о политике... - Да что там! - перебил редактор Пэрч. - Маленькие дети рассуждают о политике. Недавно в Томбире эти сторонники мира устроили демонстрацию. Вперед пустили ребятишек с плакатами: "Мы не хотим быть убитыми атомной бомбой". Даже дети считают своим долгом иметь политические взгляды!.. - Вот именно! - подхватила снова госпожа Прукстер. - Раньше было проще: каждый делал то, к чему приставлен. И правильно: раз ты священник молись, ученый - изобретай... Ведь вот Оскар: раньше завод производил прожекторы, а теперь понадобились эти "лучи Ундрича" - и что же, разве Оскар рассуждает о политике? Нет, он молча делает что требуется... - Ах, госпожа Прукстер, - восторженно воскликнул редактор Пэрч, поражаюсь я вашей способности так просто и ясно излагать самые важные вопросы... - Хорошо, если бы этой способностью обладали ваши газетные работники, мрачно заметил Прукстер. - Мы делаем, что можем, - скромно сказал Пэрч. - Что можете!.. Мало вы можете... Священник открыто проповедует мир, а вы терпите... - Но он же отъявленный коммунист!.. - Э, бросьте, Пэрч! Вы не хуже меня знаете, что он такой же коммунист, как вы турецкий султан. Давайте же, черт возьми, хоть себе будем говорить правду. Себя-то зачем обманывать? - Да, да, правду... Иногда хорошо... Правду... Себя обманывать... вот именно... хорошо... - вставил судья Сайдахи. - Постойте, не мешайте, господин судья, - отмахнулся Прукстер. - Ведь что мы можем противопоставить этому проклятому воззванию? Только уверения, что оно коммунистическое. Но если его начинают подписывать такие люди, как этот Фредерик... Рушится единственный аргумент... Элеонора права: каждый должен делать то, к чему приставлен. Но у нас так: и священник, и ученые, и дети делают политику, а вот господа журналисты, которые именно и приставлены к этому делу, ворон ловят. - Прукстер обратился явно к обоим редакторам. - Да-с, господа, дети своими плакатами делают больше, чем вы своими газетами. Поучитесь у детей! Хозяин был совсем не в духе. Он, конечно, был несправедлив к своим редакторам: оба трудились, не щадя ни сил, ни остатков совести, но ведь всегда так: если человек богат, он найдет на кого переложить вину за собственную оплошность. Господин Прукстер никак не мог признаться себе, что сделал оплошность в переговорах с рабочими. Снова и снова приходится повторять, что господин Прукстер был принципиален, а одним из принципов его и была твердая вера в то, что хозяин не может ошибаться, не может быть виноват. Что вообще значит слово "виноват"? Значит, кто-то, рассудив, признал за ним вину. А разве смеют хозяина судить?! Вряд ли кто из редакторов посмел бы возразить разгневанному "прожекторному королю". Но тут из соседнего кабинета донесся резкий телефонный звонок. - Что там такое? - недовольно воскликнул хозяин. Он быстро вошел в кабинет и так же быстро вышел обратно. Гости испугались, увидев его искаженное гневом лицо. - На заводе пожар! - отрывисто бросил он и метнулся к двери. - Я еду. - Оскар, ради бога, осторожней! - закричала Элеонора Прукстер. - Это забастовщики! Вызови охрану! - Охрана на заводе! - Прукстер был уже за дверью. Оба редактора, как охотничьи собаки за хозяином, кинулись за Прукстером. Гости стали разъезжаться.

11. Звезда Бена Дакнайра

Деньгами можно купить только людей. А есть вещи, о которых ничто не думает, и купить их нельзя! Случая не купишь...

О.Бальзак. "Блеск и нищета куртизанок"

Прожекторный завод и особняк господина Прукстера были расположены на противоположных концах Медианы. Вблизи завода теснились рабочие домики это был демократический район. Перед заводом, со стороны главного входа, простиралась довольно обширная площадь с храмом св. Бернадетты, построенным еще отцом Прукстера: очевидно, зачинатель военного бизнеса хотел видом постоянно находящейся перед глазами рабочих церкви внушить им мысль, что они работают на божье дело. Особняк Прукстера был в аристократическом квартале, на другом социальном и географическом полюсе. Но так как Медиана не так уж велика, добраться из дому до завода на автомобиле хватало пятнадцати минут. Оба редактора сели рядом с Прукстером, и хозяин велел шоферу гнать. Выехав со двора, Прукстер, приоткрыв дверцу, выглянул наружу. Стояла осенняя холодная ночь. Звезды безмятежно сияли, точно позируя поэту для стихов, и это взбесило господина Прукстера. Почему такая безмятежность, если у него пошла полоса невезения! Впереди, за домами, он увидел зарево. Его завод горит! Захлопнув дверцу и откинувшись на подушки, Прукстер злобно бросил: - Мерзавец Дакнайр! Поручил ему охрану, а он что допустил? Я с него с живого шкуру сдеру! Пропустить забастовщиков! Ясно, что их рук дело. В действительности, однако, все было иначе, чем представлял господин Прукстер. Нет, Дакнайр принял все меры предосторожности. Хотя забастовщики не проявляли никакой активности, Дакнайр, не полагаясь на эти внешние признаки спокойствия, решил усилить охрану завода. Немало братьев ордена "Вольных тюремщиков" служили охранниками при заводе: такое совместительство поощрялось и вполне устраивало господ Прукстера и Дакнайра. Теперь же Дакнайр решил пустить в ход и более квалифицированную силу. Во главе охранников он поставил свою "правую руку" - брата Сэма Скуолдринга, употребляемого только для самых важных и рискованных дел. Скуолдринг тоже был замечательный... как бы это сказать? Слово "личность" тут как-то не вполне подходит, настолько над личностью преобладали его феноменальные кулаки - именно в них сосредоточилась и проявилась его личность - с этой оговоркой он, конечно, был совершенно замечательной личностью. Но биография его была несколько проще, чем его хозяина, так как целиком вытекала из его кулаков и, в сущности, могла быть выражена в двух словах: он бил. Он бил в личных целях, он бил в порядке индивидуальных заказов там, где нужно было вразумить какого-нибудь непокорного профсоюзного организатора, он бил там, где нужно было спровоцировать столкновение, сорвать собрание... Работа его кулакам всегда находилась, заказы не иссякали, и все-таки всей его деятельности не хватало той целеустремленности, которую она получила, когда он вступил в орден. Можно сказать, что орден "Вольных тюремщиков" вдохнул душу в его кулаки. А кто заметил и подобрал Скуолдринга? Ну конечно же господин Бернард Дакнайр! Как по пальцам узнают пианиста и скрипача, так по кулакам Дакнайр узнал будущего брата ордена "Вольных тюремщиков". Этот человек как будто был рожден специально для ордена. И пожалуй, даже специально для того, чтобы стать правой рукой Бернарда Дакнайра, настолько слепо он повиновался своему мастеру. Вот почему господин Дакнайр послал своего верного оруженосца в дело, которое, по расчетам главного мастера, становилось самым важным. И вот холодной октябрьское ночью Сэм Скуолдринг сидел в проходной будке завода, время от времени выходя проверить посты внутри замолкнувшего завода, и снаружи - вдоль его каменной ограды. Дул резкий ветер, забиравшийся за воротник в рукава, во всякую щель в одежде и проникавший, казалось, до самых костей. Скверная погодка! Совсем напрасно морозят молодцов: разве забастовщики, да еще на пустое брюхо, полезут такой мерзкой ночью на завод? Зачем? Скуолдринг тоже изрядно промерз и все с меньшей охотой совершал свои вылазки из проходной будки. Наконец он незаметно задремал. Среди ночи он проснулся и заставил себя выбраться на холод. Он обошел южную ограду завода, где был главный вход, обошел восточную ограду, где наткнулся на спящего в будке охранника и хорошенько распек его, затем свернул за угол к северной ограде... Здесь у высокой каменной стены завода были сложены штабели тонких досок, употреблявшихся для разных поделок. С трех сторон доски окружала колючая проволока. И вдруг Скуолдринг с ужасом увидел, что вверху пробиваются огненные язычки. Пожар! - Пожар! Пожар! - с неистовым криком Скуолдринг бросился к проходной будке. Пока по телефону вызывали пожарную команду, Скуолдринг с несколькими охранниками вернулся к горящим доскам. Огонь уже прорвался наружу: вероятно, внутри все горело. Ах, черт возьми, прозевать такой пожар! Скуолдринг неистово ругался. У колючей проволоки Скуолдринг наткнулся на лежащего человека. Видимо, он пролезал под колючей проволокой, задел ее, колючки разорвали его одежду. Одежда его была не только порвана, но обгорела и дымилась. Человек лежал не шевелясь, лицом вниз: он был без сознания. - Вот он, поджигатель! - воскликнул Скуолдринг и перевернул неподвижное тело на спину. Все узнали пожилого бродягу Джима, известного под кличкой Дохлая Жердь, что заменило ему давно забытую фамилию. Он слонялся по городу, работал, если попадалась работа; просил, если подавали; воровал, если что плохо лежало. Иногда на целые месяцы он исчезал из города, затем снова появлялся, точно Медиана притягивала его, хотя никакой собственности, кроме своей тени, у него не было. Впрочем, он и сам был не многим объемнее своей тени: за худобу он и получил свое звонкое прозвище. Скуолдринг распорядился перетащить Джима в проходную. Трубя и звеня, примчалась пожарная команда, и Скуолдринг разослал сбежавшихся охранников ей на помощь и по постам. Джим, которого положили на скамью, стал в тепле проявлять признаки жизни: раскрыл глаза, попытался было приподняться, но снова упал, прохрипев: "Воды!" Скуолдринг злобно сунул ему в зубы край жестяной кружки, Джим пил, обливаясь и захлебываясь. - Ну, дохлятина, очнулся? - свирепо спросил Скуолдринг, когда Джим наконец уселся, опираясь спиной о стену. - Видишь этот крюк? - показал Скуолдринг на потолок. - Так вот, считай, что ты уже болтаешься на этом крюке. А не нравится, выкладывай все начистоту. Понял? Но Джим и не собирался ничего скрывать. История была самая простая. В эту холодную ночь ему не повезло: ни в сарай, ни на чердак - нигде забиться не удалось. Вот и занесло его в доски: между штабелями были промежутки, есть где человеку погреться, все-таки там затишье. Ну, закурил, холодно ведь. Сам не заметил, как задремал, да, видно, огонек из трубки заронил... - Ты мне глаза не отводи! - яростно закричал Скуолдринг. - Говори: кто послал поджигать? - Я? Меня? Да господин начальник... - Э, я думал, с тобой добром договорюсь... Ну, пеняй на себя! Скуолдринг с таким свирепым видом подошел к бродяге, что тот завопил: - Начальник, господин начальник, все скажу, все, что надо!.. - Забастовщики подослали? - Они... - Коммунисты? - Они... Скуолдринг услышал в коридорчике шаги Дакнайра и, наскоро показав Джиму свой знаменитый кулак, прошипел: - Ну, смотри, попробуй отказаться от своих слов! Дакнайр был взбешен. Этот неожиданный пожар грозил сжечь его карьеру. Скуолдринг понял, что дела его очень плохи, когда услышал, каким презрительным тоном хозяин бросил ему: - Щенок слепорожденный! Мокрица! Туда же - взялся за охрану!.. Купи себе соску!.. - Да ведь забастовщики подослали, коммунисты... - заторопился Сэм, показывая на Джима, безуспешно пытавшегося вскочить со скамьи. - Сам сознался... Говори! - прикрикнул он на бродягу. Джим, так и не совладав со своими ногами, снова свалился на скамью. - Да... действительно... коммунисты... - бубнил он, - подослали... говорят: подожги... обещали... - тут бродяга запнулся, не успев придумать, что ему обещали. Господин Дакнайр, брезгливо разглядывая бродягу, напряженно раздумывал. Конечно, можно затеять дело против забастовщиков. Да ему, Дакнайру, чести от этого мало: допустил, чтобы лазутчик коммунистов поджег завод! Выдумка хороша для Сэма, а не для будущего Великого Магистра Ордена. Здесь нужен взлет вдохновенней! И вдруг господин Бернард Дакнайр понял: вот он, великий случай, великий шанс! - Коммунисты сказали: подожги... обещали... - тянул бродяга. - Заткнись! - угрожающе тихо сказал Дакнайр. - Чего врешь? Бродяга осекся и замолчал. Он ничего не понимал: тот грозил, а этот... Скуолдринг был изумлен еще больше: хозяин не одобрял его замечательной выдумки. - Ты видел, как упал огонь? - отрывисто спросил Дакнайр у бродяги. - Из трубки? Не видел. Спал. - Из трубки... - передразнил Дакнайр. - С неба! Бродяга молчал. Он понимал только, что над ним издеваются. - А ты видел? - повернулся Дакнайр к Скуолдрингу. Сэм понял. У него мороз по коже подрал: хозяин гениален! - Видел! - радостно закричал он. - Видел! - Эх ты, дурак, - почти ласково сказал Дакнайр бродяге. - От страха все перепутал. Слушай да запомни. Ты проходил мимо досок. Вдруг с неба упал огненный луч. Тебя обожгло. Загорелась одежда. Ты потерял сознание. Ведь так? - Так... - неуверенно сказал бродяга. - Ну вот, и он видел, - Дакнайр показал на Скуолдринга. - И я видел. Дома, из окна... Луч с неба видел. Потому сюда и прибежал. А ну-ка повтори... Господин Прукстер приехал, когда огонь уже сбили. Пожарники заливали догоравшие доски. Прукстер ругнулся и пошел в проходную, где, как ему сказали, был Дакнайр. Он собирался до конца разделать этого мерзавца, так, чтобы от него костей не осталось. Но поднесенная ему Дакнайром история заставила его онеметь. Он слушал и изумленно поглядывал на вещественное доказательство: бродягу в обгорелой одежде, с обожженным лицом и руками. Оба редактора самозабвенно строчили в блокноты. "Да, этот пойдет далеко!" - подумал Прукстер о Дакнайре: он чувствовал не только изумление, уважение, почтение, но даже что-то вроде робости. И господин Бернард Дакнайр, ощутив это, понял, что великий шанс не упустил. Нет, о нем не скажут, что звезд с неба он не хватает! Разве не с неба снял он свою звезду?

12. Последние дни Помпеи

...есть только одно средство, одно-единственное, чтобы увлечь толпу: Паника. Поверьте: чтобы раскачать безоружную массу, надо нагнать на нее страх. Надо бежать и кричать: "Спасайся, кто может! К оружию!"

А.Франс. "Современная история"

Кто слышал в Великании о Медиане? Кроме самих медианцев, немногие. А теперь о Медиане говорили в столице, во всей стране, во всем мире! Теперь стало ясно, что таинственные лучи направляются из-за океана и притом удивительно точно: они попали в Медианский завод прожекторов Ундрича. Это уже не какой-то безыменный, никому не нужный островок! Генерал Реминдол вначале смутился: откуда новый луч? Может быть, действительно Коммунистическая держава? Но в столицу прибыл господин Прукстер, генерал встретился с ним и успокоился. Черт возьми, случай снова давал ему в руки сильно действующее средство! Возбуждение в столице царило необычайное. Депутат Скрафастер выступил в палате с громовой речью, в которой обрушился на правительство с обвинением в бездеятельности, беспечности, безрассудстве, безразличии, бестолковости, бессердечии, бесчеловечности, бессистемности и т.д. и т.д. Воистину надо быть беспечным и безрассудным, чтобы не принять мер для охраны города Медианы от нападения Коммунистической державы: ведь именно в Медиане организуется производство "лучей Ундрича". Или об этом ничего не известно нашему военному министерству? Депутат Кэрс, известный своими нескончаемо длинными речами и потому незаменимый для обструкций, произнес самую короткую в своей жизни речь: "Не понимаю, о чем мы тут разглагольствуем? Агрессия совершена - значит, время болтовни прошло. Или у нас нет атомной бомбы?" Выступивший с ответом военный министр генерал Реминдол был не менее краток: он сказал, что даст ответ не сейчас, а скоро, очень скоро, и не здесь, в Медиане. Ответ будет сокрушителен. Речь министра заинтриговала. Министр просвещения сообщил, что им отдано экстренное распоряжение о проведении во всех школах атомной тревоги. Всем школьникам выдаются металлические номерки, по которым родители смогут опознать трупы своих детей, сожженных таинственными лучами. Словом, столица была охвачена паникой, как будто бы, подобно древней Помпее, небесный огонь уже был готов испепелить ее. Впрочем, многие господа, не поддаваясь никакой панике, умело устраивали свои дела. Именно в эти дни выросли, как грибы после дождя, многочисленные конкурирующие акционерные компании под разными наименованиями и поэтическими девизами: "Безопасна жизнь только у нас", "С милым рай и под землей", "Не на земле, а под землей счастье..." За весьма сходную цену пионеры новой отрасли строительной индустрии предлагали клиентам уютные индивидуальные подземные убежища на одну-две персоны и на целую семью. Тогда же возник всемирно знаменитый проект создания "Города Будущего", или, как его иначе называли, "Эдема XX века". Расположенный на глубине многих тысяч футов, он должен быть полностью изолирован от внешнего мира и снабжен всем необходимым вплоть до варьете с обнаженными девами. Нипочем ему будут бушующие наверху атомные, водородные бомбы, лучи смерти и прочие земные достижения. Население его в сотни тысяч человек, естественно, имели право составить лишь люди, доказавшие свою жизнеспособность с капиталом не менее ста миллионов. В этом подземном Эдеме счастливцы по слову божию будут плодиться и размножаться не одну сотню лет и лишь невинные праправнуки выйдут на поверхность земли, чтобы посмотреть, что же именно осталось на земле. Этот блистательный проект показал всему миру величие идей и дел Великании. В эти же дни разъезжал по всей стране с импрессарио прославившийся господин Джим Фленч. Никто теперь не посмел бы назвать его Дохлой Жердью. На нем прекрасный костюм от первоклассного портного, а жалкие отрепья, в которых его подобрали у горящих досок, фигурируют в качестве вещественного доказательства, когда господин Джим Фленч повествует перед потрясенной аудиторией о своем чудесном спасении от таинственного луча. А господин Бернард Дакнайр, конечно, пожал плоды своей гениальной идеи. Он уже в столице и организует новый патриотически-великанский орден, но пока не подобрал для него достаточно звонкого названия. О, эта восходящая звезда скоро, очень скоро засияет на столичном небосклоне! Трезвые голоса тонули в общем шуме. Профессор Чьюз-старший напечатал в газете "Рабочий" статью, в которой доказывал, что перенос мощной энергии через океан при помощи лучей - нелепость; к тому же лучи прямолинейны: обогнуть землю они не могут. Пожары на безыменном острове и в Медиане, приписываемые "лучам из-за океана", - выдумка, злостная провокация. Статью замолчали. Президент Бурман на сей раз произнес по радио весьма воинственную речь, для чего ему пришлось дважды нажать все кнопки своего автомата в шестом ряду, где, как известно, доктор Крафф расположил философию атомной бомбы. Не довольствуясь этим, президент обратился к обеим палатам с посланием, в котором просил о дополнительном ассигновании на оборону десяти миллиардов. "Раки" и "крабы" с энтузиазмом утвердили новый закон. Жизнь в Великании пошла нормальным порядком.

13. Генерал Реминдол громит врагов

Кто из читателей воспылает желанием ближе познакомиться с мистером Вильямом Болваниусом, тот пусть прочтет его замечательное сочинение "Способ стереть вселенную в порошок и не погибнуть в то же время".

А.П.Чехов. "Летающие острова"

Вскоре стало известно о сюрпризе, который подготовил стране генерал Реминдол: было объявлено об испытании "лучей Ундрича" в полевой обстановке близ города Медианы. Туда прибывает сам министр, изобретатель и комиссия по проверке условий испытания во главе с профессором Уайтхэчем. Как обычно, Уайтхэч сначала отказался возглавить комиссию: все таинственные лучи из-за океана он, понятно, не мог принять за чистую монету. Но кончилось тем, что генерал Реминдол переубедил его. Не все ли равно, в конце концов, какими средствами поддерживать на высоте боевой дух? Разве этот боевой дух не создает ученым благоприятных условий для работы? (Понятно, для тех ученых, которые знают, куда направить свои силы!) Профессор Уайтхэч не мог не признать, что аргументы генерала достаточно убедительны. Медиана торжественно встречала своих гостей. На аэродроме собрались толпы народа. Здесь же были медианские сливки, впереди всех стояли трое: "прожекторный король" Прукстер, мэр Иолш и судья Сайдахи. Трудно в одном человеке сочетать все достоинства. Зато эта троица сочетала все главное: Богатство (Прукстер), Благородство (седая грива Иолша) и Ум (красноречие судьи Сайдахи). Именно судье Сайдахи и было поручено приветствовать знатных гостей, а в помощь его красноречию новый главный мастер "Вольных тюремщиков" Сэм Скуолдринг выставил своих молодцов, точно указав им, когда следует проявлять энтузиазм. Трибуны были черны от публики. Сучья деревьев за оградой аэродрома от насевших на них мальчишек превратились в огромные гроздья винограда. Вот вдали показались увеличивающиеся точки самолетов. Возбуждение публики достигло предела. Какая-то излишне нервная дама забилась в истерике, ее пробовали было вынести, но у ворот она спрыгнула с санитарных носилок и бросилась назад. Головной самолет сел на летное поле. Толпа дам, восторженно визжа и размахивая пышными букетами, бежала к машине. Из нее вышли генерал Реминдол, инженер Ундрич и профессор Уайтхэч. Улыбаясь, каждый принял по охапке букетов. Вскоре все пять самолетов с экспертами, ассистентами, корреспондентами, фотографами, кинооператорами и прочими гостями были на аэродроме. Тогда судья Сайдахи приблизился к микрофону, и тысячи репродукторов разнесли его взволнованную речь по всей стране. - От имени... от имени... всего населения, - сказал судья Сайдахи, - вот именно, приветствую... творца... смерти... вот именно, "лучей... смерти..." Ваш приезд... несет счастье... да, да, нашим людям... несет... смерть... нашим врагам... несет... вот именно, ваш приезд, - и господин судья неожиданно закончил: - Да здравствуют "лучи смерти" Ундрича! Да здравствует генерал Реминдол! Столичные гости были поражены такой речью, но слушатели бурно аплодировали, и гости, видимо решив, что, по местным понятиям, это вполне приличное приветствие, с чувством пожали руку достойному судье. Затем генерал представил обществу изобретателя инженера Ундрича, профессора Уайтхэча, группу прибывших ассистентов, военных и ученых экспертов и знаменитого летчика, аса и рекордсмена, майора Дауллоби, который должен был выполнить весьма ответственную роль в предстоящем испытании. Гости и встречающие лица сели в автомобили и под гул толпы отбыли в резиденцию Прукстера на торжественный банкет. Испытания были назначены в тот же день, под вечер. Ундрич считал сумерки наиболее подходящим временем: все предметы были еще достаточно видны, и вместе с тем бледно-голубые лучи его прожектора, терявшиеся днем, эффектно выделялись на фоне темнеющего неба. Медианский аэродром, расположенный недалеко от города, граничил с большим лугом - место было очень удобно для испытаний. Народу собралось множество. Расчет Реминдола и Прукстера покоился на старой истине: пышные военные торжества, будь то в прошлом парады разряженных по-опереточному кавалеристов или в настоящем авиационные парады, неизменно привлекают толпы и настраивают даже самых мирных обывателей на воинственный лад. Со всех концов страны съезжалось множество корреспондентов. Опять маленькая Медиана была на виду у всех. Здесь происходило первое испытание "лучей Ундрича" не в лаборатории, не в зале, а в полевой, почти военной обстановке. Прожектор был расположен ниже центральной трибуны, откуда за испытанием наблюдали господин Прукстер, приезжие гости и знатные лица Медианы. Резкие звуки сирены оповестили о приближении "неприятеля". В небе показалась точка, которая быстро приближалась и росла. Этот майор Дауллоби вел обреченный самолет. Вот он над самым аэродромом. От самолета отделилась маленькая фигурка, и над ней раскрылся пышный зонт. Майор Дауллоби на парашюте спустился на аэродром; к нему примчался мотоцикл, майор Дауллоби вскочил на заднее сиденье, схватившись за плечи мотоциклиста, и они стремительно умчались. Самолет, управляемый при помощи автопилота, удалялся от аэродрома. Внезапно из прожектора вырвался голубоватый луч. Он поднялся, нащупал удалявшийся самолет, и в этот же момент серебристокрылую машину охватило пламя. Самолет накренился и, оставляя за собой огненно-дымный след, ринулся вниз. Он упал на лугу. Примчалась пожарная команда и погасила догоравшие остатки. Толпа кричала и аплодировала. Ундричу жали руку, дамы обнимали его. "Вольные тюремщики" качали майора Дауллоби. Никогда Медиана не видела такого торжества! Генерал Реминдол пожелал обратиться к народу с речью. - Граждане Медианы! - воскликнул генерал. - Вы только что видели действие изобретенных инженером Ундричем лучей. Вам понятно, что теперь нам не страшна агрессия со стороны Коммунистической державы. Мы навсегда отобьем охоту у Коммунистической державы нападать на нас. Достаточно будет мне в своем кабинете нажать на пульте управления маленькую белую кнопку - и тысячи, десятки тысяч самолетов и направляемых снарядов одновременно поднимутся с сотен наших аэродромов и устремятся через океан, чтобы испепелить города, села, заводы и поля Коммунистической державы. Сотрем все в порошок! Нечего жалеть коммунистов! Вот когда мы вздохнем свободно! И для этого надо немного: честно и самоотверженно трудиться над созданием того сверхмощного оружия, которое выковывается здесь, в вашей славной Медиане! Коммунистическая держава стремится посеять в нашей стране рознь, вызвать сомнения, волнения, забастовки - так она рассчитывает обезоружить нас. Это они, коммунисты, толкнули медианских рабочих на забастовку. Граждане Медианы! Разрушим коммунистические козни, чтобы выйти победителями! "Вольные тюремщики" покрыли речь могучими криками восторга, пошли снова рукопожатия, восхищенный господин Прукстер с искренним чувством воскликнул: "Какой блестящий оратор!", и прослезившаяся супруга директора заключила генерала в объятия. Десятки фото- и киноаппаратов запечатлели и эту сцену. Генерал Реминдол и гости пробыли в Медиане еще день. Они посетили и осмотрели прожекторный завод, увы, пустой и остановившийся. - Можете быть уверены: скоро, очень скоро завод будет работать! значительно сказал генерал Реминдол корреспондентам. - Мы не можем допустить, чтобы коммунистические забастовщики срывали наши оборонные усилия! Проводы были не менее торжественны, чем встреча. - Я доволен, очень доволен! - сказал генерал, садясь в самолет.

14. Умиротворение Медианы

Не дал ли нам творец... Прав неотъемлемых и среди них таких, Как право мирно собираться И просить того, что нужно? Попробуй же ты полицейским... об этом намекнуть... Где сложишь кости перебитые свои?

А.Маклиш. "Страна свободных"

Медианские обыватели вовсе не были рады славе, так неожиданно свалившейся на них с неба. Проснувшись утром и узнав, что ночью на их город упал с неба таинственный луч, они пришли в замешательство. Организовались добровольные команды для наблюдения за небом. Сыновья медианских торговцев сидели на крышах и добросовестно мерзли в ожидании таинственных лучей. И только после такого трехсуточного промерзания в их встревоженном мозгу родилась простая мысль: а что, если никакого луча и не было? Ведь Дохлая Жердь - бродяга, обманщик, плут, - можно ли верить такому человеку? Представление, устроенное генералом Реминдолом, всколыхнуло воинственные чувства медианских мелкоделовых людей, но уже на другой день в их душах, столь же подозрительных, как и доверчивых, появились сомнения. Нет, в отличие от генерала Реминдола, их не распирало страстное желание надавить на "кнопку войны": после отъезда столичных знаменитостей о "кнопках" вспоминали и говорили с неудовольствием. Рабочие медианского завода видели в генерале Реминдоле главного виновника своих несчастий и отнеслись к его приезду крайне враждебно. Впрочем, местные власти позаботились о том, чтобы никто из рабочих на аэродром не проник. В таинственную историю с лучом, упавшим с неба, никто из рабочих не поверил - даже лояльный Джон Джерард на этот счет не испытал никаких сомнений, хотя, на всякий случай, и посоветовал жене держать язык за зубами. И само собою вышло, что приезд Реминдола в Медиану дал неожиданный результат: он объединил разрозненные силы, выступавшие в защиту мира. Именно в эти дни организовался медианский комитет сторонников мира. В состав его вошел и Том Бейл, и профессор медианского колледжа Айллегри, и священник отец Фредерик. По призыву комитета в ближайшее воскресенье большой луг на берегу медианского озера заполнила десятитысячная толпа - здесь были рабочие, их семьи, сюда пришли многие медианские обыватели, начавшие понимать, как глупо их обманули с "таинственным лучом". День стоял прохладный, ясный, прозрачный, и речи ораторов, поднимавшихся на небольшой, наскоро сколоченный помост, далеко разносились в осенней тишине. Профессор Айллегри высмеял нарисованную военным министром "идиллическую" картину, когда он, министр, развалившись в мягком кресле у себя в кабинете, будет нажимать кнопки, а за океаном, вслед за нажатием каждой кнопки, будут рушиться города и гореть живьем миллионы людей, в том числе и дети, впрочем, как говорил столичный гость, жалеть их незачем: это дети коммунистов! - Не будем же их жалеть, а подумаем о другом: действительно ли возможна эта безопасная для нас "война кнопок"? Где же люди в этой механизированной войне? Одни горят, а другие рукоплещут - это и все? Не слишком ли просто? Да, конечно, в стране готтентотов это было бы возможно, но ведь они не готтентоты, у них тоже есть современное оружие - атомные бомбы и прочее. Нет, нам кнопками не обойтись - не рукоплескания, а кровь, слезы, гибель нашей молодежи сулит нам война. Хотите вы, женщины, потерять своих мужей и сыновей - тогда верьте генералу Реминдолу! - Нет, нет! - Женские голоса звонко звучали в осенней тишине. - Нет, нет! Долой войну! У Тома Бейла по сравнению с другими ораторами было то преимущество, что он говорил как живой свидетель: почти год прожил он в Коммунистической державе, неизвестной, непонятной стране, о которой столько ужасов сообщали газеты. Отец Фредерик говорил о том, что история с лучом, поджегшим завод, мерзкая выдумка. Всю эту памятную ночь он провел у постели тяжелобольного Мокла, старого церковного сторожа. Вместе с его женой они сидели у окна и, беседуя, глядели в темноту ночи. - Вы знаете этот домик - рядом с церковью, как раз напротив завода. Неужели мы не видели бы яркого луча? Поджигатели войны не брезгуют даже лжесвидетельством таких павших и разложившихся личностей, как бродяга Джим. Митинг уже подходил к концу, когда, с трудом пробравшись сквозь толпу, на помост поднялся запыхавшийся молодой рабочий Файерс. Он что-то сказал Бейлу. Бейл поднял руку. Толпа смолкла. - Товарищи! - голос Бейла звенел. - Товарищи! Прукстер доставил на завод молодчиков Хандербейста. Воспользовавшись тем, что мы все здесь, они прорвались на завод, сбив наши пикеты. - На завод! На завод! - понеслись отовсюду крики. Бейл снова поднял руку. - Они рассчитывают на нашу неорганизованность. Будем же организованны. Кто идет на завод, выходите из толпы и стройтесь в ряды! Через десять минут колонна рабочих во главе со стачечным комитетом двинулась к городу. Сзади, стараясь не отставать, шли женщины. Бейл правильно понял замысел Прукстера. Директор решил воспользоваться митингом - вот почему ни полиция, ни "Вольные тюремщики" не чинили ему препятствий, чего боялись организаторы митинга. Важно было, чтобы рабочие подольше задержались за городом, - это позволяло первой "вспомогательной группе" (как деликатно она именовалась в переписке с Хандербейстом) без труда проникнуть на завод. Малочисленный рабочий пикет не мог помешать сотне молодцов "папаши" Хандербейста. Это были действительно отборные экземпляры: у кого за плечами была тюрьма, у кого - убийство, у кого мошенничество, недостаточно крупное для того, чтобы избежать суда, словом, все это были люди, поскользнувшиеся, упавшие, набившие себе шишку и теперь признательные папаше Хандербейсту за то, что он снова поставил их на ноги и дал возможность безнаказанно делать то, что раньше каралось тюрьмой. Они были готовы на все ради папаши Хандербейста. Хотя на этот раз они были вооружены скромно: кастетами и тому подобным мелким холодным оружием, они отлично знали, что защищающие их парни вооружены по-настоящему. Дело завязалось раньше, чем можно было ожидать, и все из-за горячности Скуолдринга, нового мастера медианских "Вольных тюремщиков". Неожиданное повышение и связанная с этим власть вскружили ему голову. Он проходил во главе своих молодцов по заводской площади. Никто его не задел, никто не нарушил порядка, но именно это и задело новоиспеченного мастера: уж слишком мирная картина представилась его глазам у заводских ворот, и его взорвало, что рабочие смели так непринужденно себя держать. Пикеты, группами по пять-десять человек, расхаживали вдоль заводской ограды, а у самых заводских ворот расположилась торговка пирожками. Это была тетушка Берта, занимавшаяся этим самым делом и в те дни, когда завод работал. Нет ничего удивительного в том, что она продолжала им заниматься и теперь, хотя число ее покупателей заметно сократилось. Впрочем, пикетчики покупали пирожки самым исправным образом, может быть, отчасти из-за уважения к постоянству тетушки Берты, а отчасти и потому, что ее монументальная фигура напоминала о лучших временах. Но эта же фигура почему-то возмутила Скуолдринга. - Уходи, уходи прочь, тетка! - раздраженно крикнул он и так толкнул лотки, что с них посыпались пирожки. - Уходи! Не место здесь продавать. - Побойся Христа! Что ты делаешь, безобразник! - отчаянно закричала тетушка Берта, пытаясь своим огромным телом защитить лотки. Скуолдринг пришел в ярость. - Здесь я Христос! - закричал он, наступая на торговку. - И мои молодцы Христосы, и ты должна нас слушаться, тетка! Убирайся вон! Молодые "Христосы" хохотали. Их было десятка два, все были хорошо вооружены - и чувствовали они себя вполне непринужденно. - Богохульник ты, вот кто ты! - кричала тетушка Берта; пирожки сыпались на землю, со всех сторон спешили пикетчики, раздавались возбужденные голоса и неизвестно, во что выросла бы эта небольшая стычка, если бы внимание пикетчиков не привлекло движение в противоположном углу площади: с главной улицы входила колонна людей, ряд за рядом они вливались на площадь и военным шагом маршировали к заводу. - Штрейкбрехеры! - пронесся крик. Пикетчики бросились к воротам. Тетушка Берта была оттеснена, пирожки растоптаны, и пикетчики, взявшись за руки, тройной цепью стали перед воротами. Было их не так много: человек около сорока, стояли они молча, угрюмо наблюдая за приближающейся колонной. Колонна остановилась перед заводскими воротами. Молодцы Скуолдринга сгруппировались в стороне. Рослый парень, очевидно начальник, вышел из первого ряда прибывшей колонны. - Ну что ж, братцы, очистите дорогу! - сказал он миролюбиво. - Мы вам не братцы, - ответил один из пикетчиков. - Отправляйтесь, откуда прибыли! Здесь вам нечего делать. - Отчего же вы не хотите работать? - усмехаясь, сказал парень. - Работали бы, нас и не прислали бы. А не хотите, дайте другим... Скуолдринг решил вмешаться: - Вот что, господа забастовщики, даю вам минуту на размышление. Не хотите работать - воля ваша. Только уж другим не мешайте, нет, этого я не позволю! - А что, господин "вольный тюремщик", - раздался голос из среды пикетчиков, - эти молодчики тоже Христосы? Раздраженный Скуолдринг, не выждав даже предоставленной минуты, ринулся со своими людьми на пикетчиков, штрейкбрехеры Хандербейста тоже навалились на них, произошла короткая схватка, исход которой был предрешен: пикетчики, оставив на земле несколько ушибленных и потерявших сознание, были смяты, оттеснены, и "вспомогательная группа" ринулась на завод сквозь ворота, услужливо распахнутые агентами охраны. После этого сражения к озеру и прибежал пикетчик Файерс. А через полчаса площадь перед заводскими воротами была полна народу. Здесь были, вероятно, все шесть тысяч рабочих завода и много их жен и детей. Перед этой огромной толпой сотня хандербейстовских молодчиков, полсотни охранников и "тюремщиков" были горсткой. Но толпа была безоружна. Сэм Скуолдринг со своими охранниками занял верхний этаж проходной конторы. Отсюда ему видна вся площадь. Он видел, как передние ряды вплотную подошли к воротам, толкали их, трясли, слышал, как трещат доски ворот... Вот-вот ворота не выдержат напора огромной толпы, сдадут, и тогда... Скуолдринг расставил своих молодцов у окон и дал команду. За треском одиночных выстрелов были слышны крики боли, ужаса... Но толпа не бежала. Яростный рев донесся снизу, и сейчас же за ним раздался резкий треск: ворота не выдержали. Скуолдринг бросился к лестнице, за ним, гремя по ступеням башмаками, бежали молодцы. Они бросились в заводской двор, стараясь рассыпаться и спрятаться по зданиям. Скуолдринг вдруг остановился перед открытым канализационным люком и, мгновение помедлив, нырнул в него... В тот же день страна узнала о новых страшных событиях в Медиане: коммунисты подняли восстание, захватили в городе власть, заняли завод, изготовляющий прожекторы Ундрича, изгнали с завода лояльных рабочих, прибывших из столицы для того, чтобы заменить коммунистических забастовщиков. Экстренные выпуски газет сообщали все более ужасные подробности. Оказывается, главарь восстания, некий коммунист Томас Бейл явный эмиссар Коммунистической державы, откуда он прислан года три назад. Цели этого коммунистического эмиссара абсолютно ясны: овладев заводом, организовать на нем производство "лучей Ундрича", чтобы при помощи их угрожать всей стране и навязать ей коммунистическую власть. Самое удивительное и возмутительное, что среди главарей восстания и католический священник Фредерик, тот самый, который собирал подписи под воззванием сторонников мира, использовав свое влияние на прихожан. Теперь он дошел до того, что посмел утверждать, будто бы лучи из-за океана - попросту выдумка. И это после того, как миллионы читателей видели потрясающие фотографии сожженного острова, после того, как многочисленные пассажиры "Святого Маврикия" видели эти лучи! В парламенте был сделан запрос. Правительство ответило, что принимаются срочные меры. В самом деле, правительство, президент Бурман были крайне обеспокоены. Нужно было решительное и безжалостное подавление восстания. Нужно было направить в Медиану военное подкрепление. Нужен был человек с железной рукой!.. И вдруг Бурман вспомнил: в Томбире, совсем рядом с Медианой, президент университета - генерал Ванденкенроа. "Железный генерал"! Тот самый, который столь решительно подавил демонстрацию рабочих в столице. Что для него какая-то провинциальная Медиана! В Томбир полетели правительственные телеграммы. И уже через день из Томбира в Медиану двинулся экспедиционный отряд под командованием генерала Джемса-Арчибальда Ванденкенроа. А ведь прав был "железный генерал", когда, уходя со своего поста военного министра, заявил журналистам, что общество его еще призовет! Этот изумительный поход сохранился в Анналах военной истории Великании под именем "Похода за умиротворение Медианы", а сам генерал Джемс-Арчибальд Ванденкенроа стяжал себе звание "умиротворителя Медианы". Он получил второй боевой орден "За доблесть", и с этого момента снова начался расцвет его столь несправедливо прерванной военной карьеры. Говорят, сам господин Докпуллер одобрительно отозвался о решительных действиях генерала Ванденкенроа, тем самым простив его неуклюжий промах в деле с "лучами жизни" профессора Чьюза. Газеты с восторгом описывали, как армия генерала Ванденкенроа с приданными ей танками и артиллерией подступила к Медиане и после артиллерийской подготовки ворвалась в занятый рабочими прожекторный завод. Было убито более десяти коммунистов, армия же благодаря умелому руководству генерала Ванденкенроа не потеряла ни одного человека. Арестованы главари коммунистического восстания, в том числе известный эмиссар Коммунистической державы Томас Бейл. На квартире у него обнаружены спрятанные под полом секретные чертежи изобретения Ундрича. Президент Бурман послал благодарственную телеграмму генералу Ванденкенроа. Генерал Ванденкенроа послал поздравительную телеграмму президенту Бурману, господин Прукстер послал приветственную телеграмму президенту Бурману и лично посетил генерала Ванденкенроа, чтобы засвидетельствовать ему свое уважение и благодарность. Кроме того, президент Бурман обратился к народу с радиоречью. На этот раз ему пришлось нажимать на кнопки в шестом, атомном, ряду уже трижды. Затем он направил послание к обеим палатам, прося о дополнительных ассигнованиях на оборону пятнадцати миллиардов. "Раки" и "крабы" с энтузиазмом утвердили новый закон. Жизнь встревоженной страны снова входила в нормальную колею.

15. Джон Джерард снова встречается со "своим парнем"

Брось свои иносказанья И гипотезы святые! На проклятые вопросы Дай ответы нам прямые!

Г.Гейне

"В Медиане - коммунистический мятеж", - писали "Горячие новости" и "Рекорд сенсаций". В действительности все было проще. Рабочие были возмущены вторжением штрейкбрехеров, выстрелы же охранников в толпу, крики и стоны раненых привели толпу в ярость. Напор ее был так стремителен, что охранники и не посмели, да попросту и не успели ему противостоять; рабочие настигали их, бегущих, в заводском дворе и, отобрав револьверы, отводили в проходную контору. Штрейкбрехеры, вооруженные кастетами, также не посмели вступить в борьбу с рабочими и, подняв руки, сдались на милость толпы. Под конвоем рабочих, вооруженных отобранными револьверами, "гости" были отведены на вокзал, посажены в поезд и отправлены из Медианы с напутствием не возвращаться и передать "папаше" Хандербейсту, чтоб не вздумал присылать новых, если не хочет недосчитаться своих людей. За кровь раненых рабочих не было в ответ пролито ни единой капли крови (что, впрочем, не помешало "Горячим новостям" назвать медианских рабочих "кровожадными мятежниками"). Возможно, кровь и пролилась бы, если бы рабочим удалось поймать Скуолдринга: на него они были очень злы. Но главный мастер "Вольных тюремщиков" просидел в канализационном люке до темноты, пользуясь которой и выбрался из своего укромного местечка, перелез через ограду и скрылся в неизвестном направлении. В тот же день делегация рабочих во главе с представителем стачечного комитета Томасом Бейлом посетила Прукстера. Напуганный директор не посмел отказаться принять их. Бейл заявил, что рабочие покинут цехи, как только директор даст заверение, что не прибегнет больше к помощи штрейкбрехеров. - Кровь раненых - на вас, господин директор, - сказал Бейл. - Подумайте: она еще прольется, если вы будете упорствовать. Не лучше ли вам уступить рабочим, пока они еще согласны на уступки? Видя, что рабочие не грозят убить его, Прукстер осмелел и принялся кричать, что завод - его личная собственность, он волен делать с ней все, что пожелает. Он закрывает завод, и рабочие должны немедленно уйти оттуда. Если же они нарушают закон, то пусть сами пеняют на себя - видимо, им нравится проливать свою кровь. Тут не выдержал Джон Джерард. Он тоже вошел в состав делегации, представляя группу умеренных, "лояльных" рабочих. - Вы неправы, господин директор! - возмущенно воскликнул он. - Конечно, это ваша собственность, я не согласен с теми, кто занял завод. Да и не я один, многие рабочие так же думают - мы на завод не пошли. Но штрейкбрехеры... Нет, вы не должны были... Человеческая кровь дороже вашей собственности!.. Прукстер разозлился: - Что вы тут болтаете о своем уважении к собственности! Вы такой же коммунист, господин забастовщик, как и остальные! Так делегация ничего и не добилась. Рабочие остались на заводе. Когда пришли вести о приближении войск к Медиане, стачечный комитет решил не допустить бесполезного кровопролития и направил для переговоров Бейла в сопровождении двух членов стачечного комитета. Генерал Ванденкенроа отказался принять делегатов и выслал к ним своего адъютанта. Тот равнодушно выслушал сообщение Бейла о том, что рабочие покинули завод, но протестуют против помощи, которую оказывают хозяину войска, и требуют, чтобы штрейкбрехеры не были допущены на завод. Офицер ответил, что генерал уполномочил его не на переговоры, а поручил арестовать делегатов, как мятежников. Делегаты были под конвоем отправлены в Томбир. Когда адъютант доложил, что завод мятежниками очищен, генерал усмехнулся: "А вы и поверили? Ах вы, молодежь! Обычная ловушка! Просто они хотят усыпить нашу бдительность, а затем внезапно напасть". Адъютант высказал восторженное изумление проницательностью командира. Генерал приказал продвигаться к городу со всеми предосторожностями, ни в чем не отступая от требования полевого устава. Так началось генеральное наступление на Медиану под командованием генерал-профессора Ванденкенроа. Согласно приказу главнокомандующего головной танк, ворвавшись на площадь, трижды ударил прямой наводкой по проходной конторе завода. Крыша небольшого здания рухнула и погребла под обломками единственную охрану оставленных в конторе десятерых рабочих. Сквозь брешь рванулись танки, а за ними с победными криками устремились солдаты. Завод был пуст. Эта победа и увенчала широкую грудь генерала Джемса-Арчибальда Ванденкенроа еще одним орденом "За доблесть". Пушечный выстрел пробил брешь и в сознании Джона Джерарда. Так вот та помощь, которую оказал рабочим "свой парень" - президент Генри Бурман! Конечно, войска посланы с его ведома, а то и по его прямому приказу. Последовавшее в тот же день сообщение о найденных в комнате Бейла секретных чертежах было нестерпимо глупо. Нетрудно найти все, что угодно, когда арестованный заперт в тюрьме! Пусть Бейл - коммунист, и он, Джерард, даже и теперь не во всем согласен с ним, но Бейл не иностранный шпион! События, которые затем произошли с Джерардом, еще больше расширили брешь в его сознании. Для Джерарда забастовка была катастрофой, потому что приостановила его платежи за купленный дом. Один срок был и без того пропущен, так как пришлось оказать помощь брату, жившему в Томбире. В тяжелые времена кризиса младший брат Лео, чудом удержавшийся на заводе, помог Джону, и теперь делом чести для Джона было помочь младшему, когда он остался без работы. Джон надеялся наверстать упущенное; но забастовка перевернула все его расчеты: просроченным оказался и второй платеж. Сердце у него неприятно заныло, когда почтальон вручил письмо, - на конверте он узнал фирменную марку: изображение уютного домика, на крыше которого на одной ноге стоял аист, а под изображением - надпись: "Братья Кайн-Дахью - земельные участки, мелкая и средняя недвижимость в рассрочку, льготные условия". Братья Кайн-Дахью свидетельствовали свое почтение господину Джерарду и имели честь напомнить, что господин Джерард дважды просрочил платежи за приобретенный участок и дом №33 по Цветочной улице в г.Медиане. Братья Кайн-Дахью выражали надежду, что господин Джерард незамедлительно погасит задолженность. Братья Кайн-Дахью будут чрезвычайно огорчены, если этого не случится, так как это вынудит их, к великому прискорбию, обратиться к мерам, упомянутым в соглашении о покупке дома. Джерард отлично знал, что это за меры: братья Кайн-Дахью имели право получить дом обратно. Другое письмо было из Томбира, от брата Лео. Джон в задумчивости вертел конверт в руках. Не хотелось его вскрывать: ничего хорошего отсюда ждать не приходилось. Но Джон ошибся: Лео сообщал, что ему повезло - он работает, правда, временно и всего три раза в неделю. Но что поделать, теперь и это хорошо. Во всяком случае он уверен, что недели через три сумеет отдать брату часть долга. Джон невесело усмехнулся. Через три недели! Ему деньги нужны сейчас. Да и разве такие деньги! Лео сообщал о разных новостях. Одна поразила Джона. В Томбир прибывает Поезд Свободы, а с ним сам президент республики Бурман: он обратится к населению с речью. Ах, черт возьми, тот самый Бурман, которого совсем недавно он сдуру назвал "своим парнем"! Да, тогда президент сладко распевал о поддержке рабочих в борьбе против жадных промышленников. Вот она, его помощь! Спросить бы его, почему промышленник, получивший от правительства миллионную субсидию, морит голодом своих рабочих, почему войска, посланные президентом, расстреливают рабочих. Почему у честного рабочего оттягивают дом, за который он уплатил свои кровные, заработанные денежки? Ведь он платил аккуратно, платил бы и дальше, если бы Прукстер не принудил всех бастовать. Почему же собственность, кровную, заработанную, хотят отнять? И не коммунисты, нет, господин президент, заметьте, не коммунисты, а почтенные братья Кайн-Дахью. Солидные торговцы, у них, вероятно, касса ломится от денег, и они вполне могли бы подождать - ведь Джон Джерард никогда не обманывает. Да, вот именно, господин президент, почему все это? А что ж, он и спросит... Да, черт возьми, спросит! Неужто испугается? Нет, он ездил в столицу, теперь поедет в Томбир, это рукой подать - спросит, прямо спросит... Пусть попробуют не пропустить... Он покажет газеты, личные фотографии... Да, вот они вдвоем сняты с президентом в трусиках, почти в обнимку, они ведь приятели (к черту такого приятеля). А не пропустят - тем лучше: он публично, прямо из толпы бросит обвинение президенту. Он всем покажет газеты, пусть смотрят, как он снимался с президентом, пусть читают, что говорил ему президент, пусть узнают, что это он назвал президента "своим парнем". Пусть же "свой парень" и отвечает, тут, при всех, пусть отвечает! Джерард пришел в азарт. Решено: он едет! Что ему тут делать? Жену и сына он отослал на ферму к деду, как только началась забастовка: он предвидел, что дело легко не обойдется. До Томбира всего четыре часа езды. Завтра утром он будет там. Завтра же приезжает Поезд Свободы. Отлично, он как раз подоспеет поговорить с президентом. Джерард поспешно бросал вещи в небольшой чемоданчик. На дно, тщательно разгладив, положил "исторические" номера газет, хранившиеся дома как реликвии. Кто посмеет не пропустить его с такими газетами! Кстати он отдохнет у брата. Теперь тут все равно нечего делать. Эх, а какая там охота! Джерард задумчиво посмотрел на свое ружье, висевшее на стене над постелью. Давненько он не охотился. Прошлым летом он хорошенько погулял с Лео - там роскошные болота, дичи хоть отбавляй. Взять, что ли, ружье с собой? Да нет, не до охоты, дела посерьезнее... Джон махнул рукой. На следующее утро он как снег на голову свалился на изумленного Лео. Жена Лео Марта тоже была удивлена приездом родича, и, как показалось Джону, удивление это было не из приятных. "Что же поделать, - с грустью подумал Джон, - теперь каждый рот на счету. Раньше они встречали меня веселей!" Только двое ребятишек - восьмилетняя девочка и десятилетний мальчик таращили глазенки с таким любопытством, что ясно было: у этих задних мыслей нет. После неизбежных поцелуев, похлопываний по плечам, по спине, по животу и восклицаний, вроде: "А ты стареешь, брат!", Джон поспешил успокоить: - Я ненадолго. Приехал повидаться с вами да еще с одним приятелем. - С каким приятелем? - не понял Лео. - Будто не догадываешься? Что ж ты, газет не читал? Мы ведь с Бурманом закадычные... черт бы его побрал! И Джон принялся рассказывать брату и невестке все, что накипело на сердце. Из угла по-прежнему любопытно смотрели две пары детских глаз. - И что же, ты так и хочешь все спросить? Так прямо? - удивленно проговорил Лео. - А что же? Довольно церемониться! Хватит проповедей, в них ни черта не разберешь. Пусть отвечает прямо... - Вряд ли выйдет, - сказал Лео. - Почему не выйдет! Я потребую, чтобы отвечал прямо... - Да нет, не то... Видишь ли, Поезд Свободы сегодня утром пришел, да только президента нет. - Как нет? - огорченно вскричал Джон. - Что ж ты меня подвел? Сам писал, президент обратится с речью... - Обратится... Сегодня, в три часа... - Ну, так чего ж ты? - Да не он сам, а машина... - Машина? Что за дьявол, Лео, говори так, - чтоб можно было понять... - Да я и сам не совсем понимаю. Прочитай, может, тут понятней... - И, выдвинув ящик стола, Лео вынул газету. "Томбирская утренняя почта" сообщала, что в город прибыл Поезд Свободы. В 3 часа дня на привокзальной площади господин президент произнесет свою речь. Далее следовало нечто такое странное, что Джон, читая, время от времени дергал себя за ухо, как бы стараясь убедиться, что он не спит. "Томбирская почта" сообщала, что сейчас, в связи с приближением президентских выборов, подобные Поезда Свободы колесят по всем великим магистралям великой страны. И, естественно, всем хочется услышать самого президента. Раньше это создало бы безвыходное положение, только немногие крупные города могли бы слышать самого президента. Раньше, но не теперь! Теперь техника творит чудеса! Изобретенный знаменитым ученым доктором Краффом оратор-автомат позволяет одному и тому же политическому деятелю одновременно выступать с разными речами во многих местах. И это не выступление по радио, не записи разных речей, - нет, это самостоятельные речи, произнесенные этой изумительной говорящей машиной, которая может даже отвечать на вопросы. - Видишь, может отвечать, - показал Лео на газету. - Пожалуй, можешь спросить... Но Джон был так поражен, что молчал. В два часа они направились на привокзальную площадь. Тут уже собиралась толпа. Джон хотел видеть и слышать лучше - они пробились к самой трибуне, сооруженной у вокзала. Без пяти минут три оркестр, расположенный у трибуны, грянул гимн, двери вокзала, охраняемые национальными гвардейцами, открылись, и четверо в пышных лакейских ливреях вынесли на плечах небольшие изящные носилки. На них, покрытое темным бархаток, стояло нечто - Джерарду показалось, что оно больше всего должно быть похоже на урну с прахом покойника. Но когда это внесли на трибуну, поставили на возвышение и сняли бархат, оно оказалось похожим на кассовый аппарат. Так же белели кружки клавиш, на них чернели цифры. Джерарды были совсем близко от трибуны, и Джон старался ничего не упустить. Некто быстро нажал кнопки, совсем как кассирша перед тем, как выбить чек, - только кнопок было куда больше - и крутнул, точнее, нажал рычаг. Кассовый аппарат заговорил. Джон вздрогнул: это был тягучий, скрипучий голос Бурмана. Вот Джон закрыл глаза - теперь он убежден, что говорил Бурман. И не только его голос, разве это не его речь, не его мысли? "Свобода, свобода, свобода", - повторялось в них с той же ритмичностью, с какой колеса вагона стучат по стыкам рельсов. "Свобода, свобода, свобода". Да разве и там, в курительной комнате, в обществе столичных журналистов, он слышал не то же? "Свобода, свобода, свобода..." Джон не открывал глаз, и ему казалось, что он опять в курительной комнате президентского дома, вот сейчас принесут кофе с бисквитом, а потом пригласят поиграть в кегли и освежиться в купальном бассейне. "Свобода, свобода, свобода..." Вдруг Джон вздрогнул и открыл глаза: гром аплодисментов разбудил его. Господин Бурман кончил. Право же, Джон Джерард и не заметил, как он задремал, - видно, ночь в вагоне разморила его. - Ну, спроси, спроси... - подталкивал его Лео. Но Джон, повернувшись, стал выбираться из толпы. Так он и не видел, как знаменитое изобретение доктора Краффа снова водрузили на носилки и торжественно, под аккомпанемент оркестра, унесли в Поезд Свободы. - Почему же ты не попробовал спросить? - сказал Лео брату, когда они вернулись домой. - Что-то пропала охота, - ответил Джон и вдруг вспомнил: - А вот что на охоту не пойдем, это хуже. Хотел было взять ружье, да раздумал. И напрасно: на болоте было бы интересней... - А все-таки жаль, что не спросил... Интересно, ответила бы машина?.. Все-таки не человек... - Ты думаешь? - рассеянно спросил Джон. - Ну, а я, брат, теперь ничему не верю: у них разницы нет - что человек, что машина... Нет, дудки, теперь я и живого президента спрашивать не стал бы... Как Лео ни упрашивал брата погостить, он пробыл только два дня, никуда за это время не ходил, а лишь играл с ребятами. Прощаясь, Лео стал было извиняться, что так глупо вышло. Когда он писал Джону, то был уверен, что приедет сам президент, газеты ничего не сообщали... - Ну чего ты, чего? - добродушно сказал Джон. - Машина, она даже интересней... Честное слово, я от нее умней стал, чем от него самого, когда с ним в бассейне купался. Век живи, век учись! Он обнял брата, невестку, поцеловал детей и уехал к себе в Медиану.

16. Мой дом - моя крепость!

Vae victis! (Горе побежденным!)

Налегке, с желтым чемоданчиком в руке, никем не встреченный и даже не замеченный, ранним утром вышел из поезда Джон Джерард на железнодорожном вокзале Медианы. На этот раз его не встречали друзья. Возвращение Джерарда после второй встречи с президентом прошло куда скромнее, чем в первый раз. Но дело было не в отсутствии почестей. Никогда Джерард так остро не чувствовал одиночества, как в это прохладное серое утро. Жена и сын гостили у деда. Не было и Тома - он в тюрьме. О Томе, с которым он постоянно ссорился, Джон вспоминал теперь с грустью. Джерард не преувеличивал, когда говорил брату, что машина интересней живого президента. Неожиданная встреча с диковинным механизмом была той последней каплей, которая переполнила чашу терпения. Он почувствовал, что разбита его твердая вера в прочность мира для того, кто честно трудится, занят устройством лишь своего мирка и не носится с сумасбродными идеями переустройства всего мира. Над всем встала машина, слепая, глухая, бесчувственная, безжалостная, но очень красноречивая. Все, во что он верил, - это только машина, бездушная машина, набитая звонкими фразами. Он подошел к своему дому и, отомкнув калитку, вступил в сад. Чувство умиротворенности и нежности всегда охватывало его, лишь только он ступал на аллейки своего небольшого сада, видел маленькие яблони и вишни, взращенные его руками. Маленький тихий сад, куда он вложил столько труда, маленький сад, который украшал для него всю вселенную... Но сейчас и вид своего сада не успокоил и не обрадовал его. Он уже было полез в карман за дверным ключом, как вдруг остановился в оцепенении: на двери, у замка, была печать. Две тоненькие веревочки проходили сквозь нее - дверь можно было открыть, только взломав печать. Закон наложил печать на дом, на его дом! Машина, проклятая машина! О, закон действует быстро, когда требуется пожрать человека. Братья Кайн-Дахью предъявили свои права. Все-таки этого он не ожидал: он был таким аккуратным плательщиком, могли бы подождать... Печать принадлежала полиции, и Джерард, захватив свой чемоданчик, отправился в полицейское управление. Он пришел слишком рано: полицейский надзиратель Брукс, в участке которого находилась Цветочная улица, еще не приходил. Джерард сел и принялся терпеливо ждать, хотя внутри него все бурлило от ярости. Через час пришел Брукс. - А, Джерард! - дружелюбно приветствовал он клиента. - Насчет дома? Что поделаешь, пришлось опечатать. Вы там что-то задолжали Кайн-Дахью. Судья Сайдахи распорядился очистить дом. - Неужели нельзя было подождать моего возвращения? - сердито спросил Джерард. - Я и решил ждать. А пока, до возвращения, опечатал. - Так вот, я вернулся. - Что ж, печать сниму. Вещи же придется убрать. Я обязан подчиниться приказу судьи. - Дом мой - никуда я не уйду. - Можете обжаловать. А вещи пока уберите. Там будет видно. - Куда я их дену? - Меня не касается... Сговоритесь с соседями... Сутки я дам. - Это насилие! - возмущенно воскликнул Джерард. - Тихо, тихо, Джерард! Такой положительный человек... Чего вы связались с забастовщиками? Кто вам мешал работать? Работали бы - вам дали бы отсрочку... Сами себя не жалеете. - Видите, Брукс, есть вещи, которых полицейскому никогда не понять. Например, честь... - Хороша честь, коли нечего есть... - усмехнулся Брукс. - Слишком много гордости на пустое брюхо... - Я, Брукс, пришел насчет дома, а не за вашими поучениями... - Приду в двенадцать... - Побойтесь бога, Брукс! Где мне торчать полтора часа? Уже и в собственный дом нельзя? - Раньше не могу, - сухо отрезал Брукс. Видимо, он был обижен непочтительностью Джерарда. Джон в бешенстве схватил свой чемоданчик и выбежал на улицу. Куда деваться? Бродить по улицам? Пойти к соседям? Невозможно! Он опозорен. Из собственного дома выгнали. Стыдно на глаза показаться. Он медленно пошел по направлению к своему дому. Встречались знакомые. - А, Джон, вернулись? Он молча кивал, стараясь не глядеть в глаза. Некоторое время он просидел на скамье в своем саду. Ему казалось, что из всех окон, из-за штор, на него смотрят любопытные глаза соседей: вот человек, который не сумел удержать собственный дом! Какого черта, в самом деле, он должен торчать тут, у порога своего дома? Он решительно подошел к двери, мгновение помедлил и вдруг рванул веревки. Печать треснула, куски ее отвалились на землю. Он отомкнул дверь, вошел внутрь и запер ее за собой на ключ. Он переходил из комнаты в комнату, и острое отчаяние, как клещами, сжимало его сердце. Как, оставить, бросить все это, нажитое трудом, кровным трудом - все то, ради чего он работал, копил, отказывал себе? По какому праву? Нет, черт возьми, ни у кого не может быть такого права - отнять у человека средь бела дня его собственный дом! Собственность священна! Что же делать? Обжаловать, сказал Брукс. Обжаловать? Чепуха! А машина? Да, да, машина, все - машина! Судья Сайдахи нажмет кнопки, повернет рычаг - и машина, приговаривая голосом Бурмана: "Свобода, свобода, свобода", выбросит его из дома вон! Нет, черт возьми, достаточно он был дураком, пора хоть немного уважать себя! Он услышал внизу стук и открыл окно. У двери стоял Брукс. - Джерард, вы сорвали печать, - сказал Брукс, поднимая голову на стук открываемого окна. - Вы не имели права. - Что за церемонии, - ответил сверху Джерард. - Сами же сказали, что снимете... - Я, а не вы! Вы подняли руку на закон. Придется понюхать тюрьмы. Судья Сайдахи - человек серьезный. Откройте дверь! - Вот что, господин Брукс: можете уходить. Вы мне не нужны. Я дома. - Бросьте глупые шутки, Джерард. Откройте, не то взломаю. И Джон услышал, как полицейский начал рвать и трясти дверь. Джон пришел в ярость. Как, они смеют ломиться к нему, а он даже не имеет права войти в свой собственный дом, ему за это тюрьма? Мерзавцы! Да разве с ними можно говорить, разве им понятна человеческая речь? Взор его упал на висевшее над кроватью ружье. Вот это они поймут! Джон вскочил, быстро снял со стены ружье и подбежал к окну. - Уходите, Брукс, - крикнул он, - или я попорчу вам прическу! И изумленный Брукс увидел, как в полураскрытое окно высунулось дуло ружья. Брукс так опешил, что перестал дергать дверь: вот уж чего от Джерарда он никак не ожидал. Такой положительный человек! Но замешательство его было мгновенным: неприлично полицейскому проявлять нерешительность. - Уберите вашу игрушку, Джерард! - как можно спокойнее сказал Брукс. - Я не из пугливых. - А я и не пугаю, - так же спокойно ответил Джерард. - Я всерьез. Мне было бы жаль, если бы вы в этом убедились. Вы человек подневольный. Так что лучше добром. - И, заметив, что полицейский колеблется, Джерард добавил: Идите, идите, Брукс! Моя позиция выгодней. Пока вы полезете за револьвером, я продырявлю вам голову. - Вы пожалеете об этом, Джерард, - сказал Брукс и, поразмыслив, спросил: Надеюсь, вы не станете палить мне в спину? - Нет, зачем же? Я в полиции не служу. Брукс повернулся и величественно направился к выходу. Джерард следил за ним, пока он не скрылся. Затем Джон захлопнул окно и повесил ружье на стену. Оно было не заряжено. Странное дело: схватил он ружье в припадке бешенства, а теперь был совершенно спокоен. Он внезапно успокоился, как человек, который принял наконец решение. Да, это его дом, и он никого сюда не пустит. Что угодно не пустит! Он понимал, что Брукс вернется с подкреплением. Понимал ли он, что положение его безнадежно, что он обречен, если посмеет начать перестрелку? Он об этом и не думал. Он думал лишь об одном: это дом его, никто у него его не возьмет, никого он сюда не впустит. Никого! Весь мир пусть придет не впустит! Это было отчаяние, которое уже не рассуждает, это было бешенство твердое, упорное, холодное... Джерард был спокоен. Он снова снял ружье, открыл его, посмотрел ствол на свет, прочистил, зарядил. Он делал все не спеша, размеренно, точно собирался на охоту. А разве не охота? Пусть приходят звери, он влепит заряд в каждую мерзкую рожу. Конечно, это только дробовик, ну что ж, вряд ли и дробь им понравится... Он услышал резкие звуки полицейской сирены. Полицейский автомобиль остановился у ворот. Из машины выскочил Брукс и трое полицейских. Видимо, они собирались открыть ворота и въехать в сад. Джерард внимательно следил. Он не собирался пускать их так далеко. Он распахнул окно и, как из бойницы, выставил ружье. - Осторожнее, Брукс, - крикнул он, - не ходите в сад! Это частное владение! Один из полицейских, не обращая внимания на предупреждение, вошел в калитку и принялся открывать ворота. Джерард дал выстрел. Сноп огня вылетел из окна, полицейский закричал и свалился на землю. "Очень хорошо, - отметил про себя Джерард, - очень хорошо! Рука спокойная". Брукс и два полицейских успели спрятаться за машину и открыли из-за прикрытия беспорядочную стрельбу из револьверов. Джерард быстро втащил ружье внутрь и присел за подоконник. Пули, свистя, били по стенам снаружи. Вдруг сзади раздался треск и звон. Джерард обернулся. Пуля сквозь открытое окно влетела в комнату. Маленькая картинка в рамке - кошка с бантом висела, раскачиваясь на одном гвозде: пуля попала прямо в нее, картинка была пробита насквозь. Покачавшись еще мгновение, она обрушилась на пол и разбилась вдребезги. В тот же момент в окно ворвался ливень пуль, они били в стены, в мебель, сыпалась штукатурка... Джон лежал под окном, он не мог поднять головы. Стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. Джерард, чуть приподняв голову над подоконником, снова глянул на улицу. Он успел увидеть, как из домов напротив бежали люди, - на улице уже собиралась толпа. Брукс начал из-за машины переговоры: - Джерард, не глупи! Я вызову еще людей! Тебя поймают, как крысу! Сдавайся! - Черт с тобой, Брукс, зови всю полицию! - закричал Джерард и вдруг, выставив ружье из окна, дал выстрел по слишком высунувшемуся Бруксу. Тот поспешно отскочил, но оступился и растянулся под улюлюканье толпы. Брукс стянул своих полицейских за машину. Видимо, полицейские совещались. Конечно, дробью не убьет, но глупо подставлять себя и под дробь. Раненый полицейский был живым примером бесполезной храбрости. Стоны его доносились из машины и действовали охлаждающим образом на полицейских. Машина дала задний ход, и под прикрытием ее полицейские отступили. Но в это время завыла новая сирена, и на поле боя примчалось подкрепление силон в дюжину полицейских под командованием самого начальника полиции Оркайдла. Прежде всего полицейские оттеснили с улицы толпу: свидетели были ни к чему, да и лишние люди мешали свободе маневра. Затем Оркайдл набросал подчиненным план наступления. Глупо было лезть в лобовую атаку, надо было прибегнуть к обходу противника и внезапному наступлению с тыла. С той стороны дома, у забора, понастроены сарайчики и разные службы - вот и надо, пробравшись среди них к тыловой части дома, незаметно проникнуть в окно. А здесь пока следует отвлечь внимание осажденного противника усиленной стрельбой. За ее треском он не услышит, как выставят окно позади. Оркайдл отрядил для этой операции Брукса с полицейским - больше не надо, меньшему числу легче пробраться незаметно, да и Джерард не увидит, что часть полицейских исчезла. Полицейские открыли бешеную стрельбу по окну, Джерард не мог поднять головы. Между тем Брукс и его помощник, вырезав стекло в окне, проникли со двора в дом. Пальба была такая, что Джон ничего не слышал. Брукс поднялся по лестнице, миновал несколько комнат и подошел к той, где сидел Джерард. Оба полицейских прислушались: с улицы все так же палили, но Джерард не отстреливался. Брукс рванул дверь: Джон стоял на коленях перед окном, нагнув голову; ружье лежало на полу. "Руки вверх!" - крикнул Брукс и поднял револьвер. То же сделал позади него полицейский. Джерард быстро оглянулся и, увидев два направленных на него револьвера, поднял руки. "Выходи!" - скомандовал Брукс: он опасался войти в комнату, чтобы не попасть под пули своих коллег, продолжавших яростный обстрел дома. Держа руки поднятыми и нагибаясь, Джерард вышел. Полицейский схватил его сзади за плечи, Брукс защелкнул наручники. - Чья взяла? - крикнул Брукс торжествующе. - Если б не кончились патроны... - печально ответил Джерард. - Дурак! - презрительно бросил Брукс. - С кем посмел сражаться! С законом! - И Джерарду снова мгновенно представилась машина с кнопками, рычагами, металлическая, неумолимая...

17. Заикающаяся Фемида

Я вижу рабство и гнет, произвол и насилье повсюду, Безмерный чувствую стыд, ибо народ мой унижен - и этим унижен я сам, Моими стали страданья - обиды всего человечества...

Уолт Уитмен. "Таинственный трубач"

Прошло два месяца со дня триумфального вступления генерала Ванденкенроа в Медиану. Как принято говорить, с тех пор много воды утекло, и, надо сказать, немало тут было отравленных потоков. Об этом постарались и "Горячие новости", и "Рекорд сенсаций", и прочая "свободная" печать. Они обливали потоками клеветы медианских рабочих, обвиняя их в отсутствия патриотизма, в измене и прочих смертных грехах. А так как кровавые события в Медиане вызвали волну возмущения, демонстрации и забастовки протеста во многих городах страны, то досталось и вообще всем рабочим, которые, по мнению даже такой солидной газеты, как "Время", "не показали достаточного понимания проблем национальной обороны, попались на удочку агентов Коммунистической державы и проявили себя с самой неблагоприятной стороны, в особенности если сравнить это с исполненной патриотизма позицией деловых кругов". Немало потрудились и господа депутаты и сенаторы. Так, депутат Кэрс за это время 35 раз призывал сбросить атомную бомбу на Коммунистическую державу, а депутат Скрафастер - даже 85 раз, что, исходя из количества заседаний, составляло в среднем по два призыва на заседание. Понятно, такая высокая производительность депутатского красноречия стала возможной только потому, что с легкой руки президента Бурмана пошли в ход автоораторы системы доктора Краффа. Именно к этому времени относится знаменитое восклицание автооратора депутата Дэбона: "Не пугайте нас историей! Мы взорвем историю атомной бомбой!" Но как ни были настроены воинственно сенаторы я депутаты, все же нельзя было не посчитаться с волной возмущения, вызванной медианским расстрелом. Не кто иной, как сам господин Пумферц, председатель Великанской Федерации Труда, рекомендовал президенту Бурману осторожность в этом щекотливом вопросе. Нельзя же, в самом деле, объявить всех рабочих коммунистами, ибо что же тогда делать Пумферцу и его чиновникам? Нет, коммунисты - это только кучка, маленькая кучка, их не поддерживают рабочие, а просто в Медиане неблагоприятно сложились обстоятельства, предприниматель и власти не проявили достаточной гибкости и т.д. и т.д. Словом, по совету господина Пумферца, признанному разумным, сто с лишним арестованных рабочих Медианы были освобождены, а обвинение в коммунистическом заговоре и восстании было предъявлено только двадцати одному рабочему, из них двадцати коммунистам во главе с Томасом Бейлом, и лишь одному не коммунисту. Этим двадцать первым был... Джон Джерард. Впрочем, газеты объявили его самым ужасным и кровавым коммунистом: ведь он оказал вооруженное сопротивление полиции, он ранил (тремя дробинками) полицейского! Именно за это свое преступление он и был включен в Медианский процесс, хотя никакого отношения к нему, в сущности, и не имел: в отличие от остальных подсудимых, он не вошел в ограду завода после изгнания штрейкбрехеров. Но он был единственный, кто пролил драгоценную полицейскую кровь. Как же можно было не украсить этой злодейской фигурой процесса о коммунистическом мятеже! Припомнили, что Джерард был в составе делегации, посмевшей предъявить требования господину Прукстеру. Изумлялись, как этот "красный террорист" не застрелил самого господина Прукстера! Завод был закрыт, заказы переданы в другой конец страны, часть рабочих прожекторного завода разбрелась по стране в поисках работы, другие здесь влачили полуголодное существование, перебиваясь случайной работой. А в Медиану наехали сотни корреспондентов, фоторепортеров, кинооператоров. Снова имя маленького городка гремело на всю страну. Властями решено было дать здесь урок коммунистам, чтобы они нигде больше не смели поднять голову. Да, это был знаменитый процесс, и судья Сайдахи заметно раздулся от важности и от важности стал еще больше путаться, повторяться в словах и заикаться. Некоторые полагали, что процесс протянулся так долго из-за особенностей красноречия судьи, но это были явные его недоброжелатели, именно они и дали ему непочтительную кличку: "Заикающаяся Фемида". Что поделать, словечко оказалось крылатым и принесло много неприятных минут господину Сайдахи. И все-таки не вина судьи, что процесс так затянулся: было привлечено и опрошено так много свидетелей, предъявлено и зачитано так много документов, что если даже изъять из протокола повторяющиеся слова самого судьи, оставалось еще немногим меньше пятнадцати тысяч страниц текста (а с излишними словами судьи - ровно пятнадцать тысяч) вполне достаточно для того, чтобы утопить истину, как сказал об этом на суде адвокат Бейла Джэймс Питкэрн, за что и был обвинен судьей Сайдахи в неуважении к суду и приговорен к месяцу заключения (что к тому времени вместе с прежними подобными приговорами превысило уже полгода). Целью процесса, как сразу же выяснилось, было не только доказать, что все преступления, вменяемые в вину подсудимым, были действительно ими совершены, но и доказать, что они были совершены как раз потому, что обвиняемые - коммунисты, что именно как коммунисты они и не могли их не совершить, так как этого-то коммунизм от них и требует. Господин Сайдахи в самом начале процесса с похвальной откровенностью признался, что он лично пытался ознакомиться с коммунистической литературой. - Но, - сказал господин Сайдахи, - в ней мало занимательности... Я даже не все понял... Вот именно: ничего не понял... Свидетель Давгоу, как выяснилось из вопросов адвокатов, состоял шпиком на службе у господина Прукстера и был заслан начальником охраны в коммунистическую организацию завода. Обо всем этом господин Давгоу рассказал, с некоторой, правда, стыдливостью, избегая, понятно, всяких неприличных слов, вроде "шпик", "провокатор", "доносчик" и т.п. Судья Сайдахи, со всем тем красноречием, на которое только он один был способен, постарался оградить моральный авторитет свидетеля от слишком настойчивых вопросов защиты. - Без намеков, без намеков! - кричал господин Сайдахи, раздраженный этими вопросами. - Ну да, да, свидетель доносил... что же плохого?.. Что... о преступниках доносить... да... надо... надо... - Ваша честь, суд еще не доказал, что они преступники... - Все равно!.. Свидетели помогут... Да, да, свидетели!.. И вот свидетель Давгоу, принеся присягу: "Клянусь, что я буду говорить правду, всю правду и только правду, и да поможет мне господь бог!", принялся показывать. Он рассказал, как он присутствовал на секретном заседании коммунистической партийной организации под председательством Томаса Бейла. Бейл сообщил, что из Коммунистической державы получена директива подготовиться к вторжению коммунистических войск в Медиану. - Вы уверены, свидетель, что речь шла о вторжении в Медиану? - спросил защитник Питкэрн. - Несомненно. Далее Бейл сообщил, что местные коммунисты должны захватить завод и похитить секретные чертежи изобретения Ундрича. Пользуясь изобретением Ундрича и при помощи коммунистических войск, коммунисты захватят власть по всей стране. - То есть свергнут... да, да, свергнут правительство Великании? - спросил судья Сайдахи. - Правительство? Так я понял? - Да, - ответил свидетель. - Свергнут правительство и захватят власть по всей стране. - Чего это подсудимые... вот именно, чего они ухмыляются? - вдруг грозно закричал судья. - Вит именно: почему мы ухмыляемся? - с усмешкой спросил подсудимый Бейл. - Это суд... суд!.. - закричал господин Сайдахи. - Суд, а не загородный клуб! Нечему! Веселиться нечему!.. Да! Не допущу... Не допущу... Неуважение! - Ваша честь, - сказал Том Бейл, - когда человек слышит такие нелепости, что же ему остается, как не отвечать на них презрительной улыбкой? - Это суд! Суд! - кричал судья раздраженно. - Смех не поможет... Не поможет. Я за... за... заставлю... уважать... Затем суд перешел к конкретным обвинениям подсудимых. Рабочий Медианского прожекторного завода Томас Бейл, 32 лет от роду, вдовец, коммунист, обвинялся в том, что, состоя председателем стачечного комитета, не только подстрекал рабочих к забастовке, но и, использовав их темноту, толкнул их к самому безнравственному и ужасному преступлению: захвату частной собственности. Напрасно подсудимые и их адвокаты указывали, что рабочим завод был не нужен, они лишь хотели не допустить штрейкбрехеров. Об этом рабочие сразу же заявили Прукстеру. Если бы он согласился отказаться от помощи штрейкбрехеров, рабочие покинули бы завод. Прокурор Айтчок опротестовал такое толкование. - Если рабочий, - пояснил прокурор, - перешагнул порог завода не для того, чтобы работать, он тем самым посягнул на частную собственность. - Да, да... собственность священна... - подтвердил судья. - Священна! Посягать - пре... пре... преступление! - А как, ваша честь, назвать то, что войска убили десять рабочих? внезапно спросил Том Бейл. Судья пришел в сильнейшее возбуждение: он даже не заметил, что подсудимый задал вопрос без разрешения. - И хорошо сделали, - закричал судья, - хорошо! Кто посягнул на собственность... Стрелять в них... стрелять... как в бешеных собак стрелять!.. И тут произошел новый инцидент. - За что же меня судят? - вскочив с места, неистово закричал Джон Джерард. - Ваша честь, я стрелял в бешеных собак! Они ворвались в мой дом, в мой собственный!.. Судью чуть не хватил удар. По его распоряжению на Джерарда надели наручники и вывели из зала. Вообще Джерард немало попортил крови господину Сайдахи. Несмотря на все уговоры судьи, он никак не хотел признать себя коммунистом и однажды прямо заявил: - Ваша честь, вам же хуже, если я коммунист. - Не понимаю... не понимаю... - изумился судья. - Да уж поверьте, ваша честь: если я коммунист, значит, кругом одни коммунисты. К концу второго месяца суд перешел к обвинению Бейла в хищении секретных чертежей изобретения Ундрича. Свидетели, исключительно полицейские, красочно описывали, как они ломали пол в комнате Бейла, как нашли чертежи... - Ваша честь, разрешите вопрос свидетелю, - сказал адвокат Питкэрн. Известно ли вам, господин полицейский инспектор, что в то время, как вы производили этот обыск, Томас Бейл сидел в Томбирской тюрьме, куда его направил генерал Ванденкенроа? - Генерал мне этого не сообщил, - иронически ответил инспектор. - Зато вам, вероятно, известно, что обыск, произведенный в отсутствии обвиняемого, не имеет цены. Прокурор Айтчок выступил с протестом. Он разъяснил, что в тех случаях, когда подозреваемый не может быть по независящим причинам своевременно доставлен к месту обыска, а имеется опасение, что в случае замедления с обыском улики могут быть скрыты, обыск разрешается при некоторых дополнительных гарантиях, как-то: при увеличенном числе свидетелей. А в данном случае имело место... и т.д. и т.д... Юридическая дискуссия затягивалась. Вдруг к концу вечернего заседания Питкэрн выступил с неожиданным заявлением. - Ваша честь, - сказал он, - защита ходатайствует о вызове в качестве свидетеля профессора Эдварда Чьюза... - Чью... Чью... Чью?.. - Судья не мог прийти в себя от изумления. И в самом деле, это было до того неожиданно, что, вероятно, и оратор более плавного стиля стал бы заикаться. - Чью... Чью... При чем тут Чьюз? Вот именно: при чем? - выговорил наконец Сайдахи. - Ваша честь, защитой только что получена нижеследующая телеграмма от профессора Эдварда Чьюза: "Считаю долгом заявить, что, по твердо установленным мною данным, фигурирующие на процессе якобы похищенные секретные чертежи не составляют никакого секрета. На прожекторном заводе в Медиане не было намечено производство секретных частей так называемого изобретения Ундрича. Прожектор сам по себе секрета не представляет. Действительную секретную деталь Ундрич по особым причинам не мог доверить заводу. Обвинение в хищении секретных чертежей - провокация. В интересах справедливости требую предоставить мне возможность выступить на суде со свидетельскими показаниями". Это был оглушительный взрыв! Судья Сайдахи перестал заикаться: он попросту молчал и делал какие-то затрудненно-дыхательные движения на манер рыбы, вытащенной из воды. Прокурор Айтчок, вцепившись в пюпитр, весь подался вперед и, казалось, готов был броситься на адвоката. Публика ахнула. По залу прошел все более усиливающийся ропот. Судья Сайдахи схватился за спасительный молоток и принялся яростно колотить им. Когда наконец буря стихла, судья объявил перерыв до следующего утра. А назавтра страна узнала, что господин Сайдахи тяжело заболел и слушание дела о Медианском восстании прервано. Конечно, во внезапную болезнь судьи не поверили. Никто ничего не понимал... Для того чтобы это понять, необходимо возвратиться несколько назад, к событиям, истинный смысл которых не сразу и не так-то легко раскрылся.

Часть III. Бизнес безумия

1. Исповедь майора Дауллоби

Большинство людей слепы, как новорожденные, - эта слепота не неисцелимая, потому что зрение у них есть, они только не знают, как им пользоваться.

Дж. Джонсон. "Теперь в ноябре"

- Ты знаешь, чем больше слежу я за этим процессом, тем больше меня тошнит, - сказал как-то профессор Чьюз сыну. Они сидели в рабочем кабинете старика. На письменном столе лежал развернутый номер "Рабочего" с отчетом о медианском суде. - Все подтасовано. Отовсюду торчат уши ослов-провокаторов! На кого это рассчитано? На круглых идиотов или на безнадежных слепцов? - сердито сказал старик, отталкивая номер газеты. Сын молча улыбнулся. В дверь постучали. На пороге появился Роберт, старый слуга Чьюза. - Вас, профессор, спрашивают. Вот... - слуга вручил хозяину небольшой конверт. Чьюз вскрыл его и пробежал глазами письмо. Сын следил за выражением его лица: оно явно отразило удивление. - Роберт, попроси подождать гостя. Я позвоню. Когда слуга вышел, старик сказал сыну: - Знаешь кто? Майор Дауллоби... - Дауллоби? - изумленно воскликнул Эрнест. - Летчик-испытатель Ундрича? Что ему нужно? - Не знаю. Вот видишь: "Майор Дауллоби просит немедленно принять его по чрезвычайно важному делу. Записку не оглашать, имени не называть. В случае отказа в приеме - записку немедленно уничтожить. Но отказа быть не должно". - Решительно, хотя и непонятно... - заметил сын. - У него послезавтра испытание "лучей смерти". - Эрнест взял со стола одну из газет и развернул. С листа смотрело широкое бритое лицо молодого еще человека в военной форме. Под портретом разместился автограф летчика: приветствие читателям газеты, украшенное внизу размашистой подписью. - Очень хорошо, Эрни, что ты здесь, - сказал отец. - Без тебя я, пожалуй, не решился бы: мало ли чего можно ждать от этих господ... Приму, как думаешь?.. - Уж очень решителен тон записки, трудно отказать. Думаю, вдвоем мы можем... Чьюз позвонил. Дверь открылась, и гость вошел. Отец и сын изумленно переглянулись. Эрнест даже привстал. Перед ними стоял пожилой человек в штатском костюме, с большой черной, начинающей седеть бородой. - Простите маскарад, - начал он, не тратя времени на приветствие. Поверьте, вынужден. Осторожность... Профессор Эрнест Чьюз? - вопросительно поклонился он Эрнесту. - Могу быть уверен: в комнату никто не войдет? Затем гость неожиданно снял с себя парик и бороду, и на хозяев глянуло то же широкое бритое лицо, которое они только что видели в газете. Гость тоже увидел раскрытый на столе лист газеты с портретом. - А, удостоверились? сказал он, усмехнувшись. - Что ж, мою физиономию изобразили точно... Зато остальное... - Дауллоби махнул рукой. - О, эти репортеры! Все тут есть: и ас, и рекорды, и рубаха-парень, и могущество нашей авиации, и даже моя новая вилла на берегу моря, все есть. Только мне стыдно за эту виллу! Да, стыдно! Разрешите сесть? Эрнест придвинул гостю кресло. - Господа, вы не священнослужители, не буду докучать вам исповедью, а все-таки... Может быть, у вас тоже такое представление о военных? - гость ткнул пальцем в раскрытый газетный лист. - Есть, конечно, есть такие... Кто знает, может, и большинство... Да не все же! Нет, не все!.. Поверьте, рекорды ставил и за самолетами нацистов гонялся не из-за лихачества. И даже не из-за денег. Позвольте же немного быть и патриотом! Да, позвольте! - Дауллоби решительно ударил ладонью по ручке кресла и вопросительно уставился на обоих ученых, как будто бы это именно они не позволяли ему быть патриотом. - Сорок нацистских самолетов - не правда ли, недурной счет? Неужели сбил за деньги? А вот теперь, когда говорят: против нас готовится Коммунистическая держава - ну что ж, сказал я себе, умели мы летать тогда, сумеем и теперь... Да, сумеем, но только чтобы честно... Уж если идешь за родину, кладешь за нее голову, то хочешь честности: за родину умирать, так за родину, а не за что-нибудь другое. - Дауллоби вдруг явно смутился и поспешно добавил: - Вы простите громкие слова. Ну, да знаете: когда двое несутся друг другу навстречу быстрее звука, то тут умереть - дело обыкновенное... А вот, позвольте, честности-то - и не видно. Кричали, кричали: нападают, на нас нападают, завтра, сегодня, сейчас нападут!.. А они не нападают. А теперь у нас кричат уже другое: нечего ждать, самим надо нападать! Но позвольте, почему же это? А потому, что они коммунисты. Ну и что же? Признаюсь, в политике я не специалист, но людей разбираю. Да и будьте спокойны, война - дело такое, человека наружу выворачивает, не спрячешься. А коммунистов я довольно на войне повидал: парни крепкие, честные, дай бог каждому таких союзников! С одним побратался. Если бы он вовремя не прострочил из пулемета нациста, удобрять бы мне землю за океаном. Вот это самое - стоять друг за друга - они умеют, здорово умеют, по честному, по-военному... Нет, пусть мне сначала докажут, что эти парни хотят напасть на меня... А вот получил я недавно письмо от приятеля. За океаном он, в оккупационных войсках... Пишет, что старого знакомца генерала фон Брюгге наши же власти из тюрьмы выпустили. Не знаете генерала фон Брюгге? И отлично, что не знаете. Подлец. Он наших парашютистов приказал в плен не брать, а расстреливать в воздухе и на земле. В лагере расстреляли двадцать наших летчиков. По его приказу. Я мечтал: вот бы генерала Брюгге к земле пустить. Да разве его достанешь: он летал только в своем кресле по своему кабинету. Ну, а теперь совсем не достанешь: наш друг!.. Дауллоби замолчал. Через мгновение он очнулся. - Простите, я, кажется, расчувствовался, - сказал он почти виновато... Но я хотел бы, чтобы поняли, почему я пришел к вам. А то, пожалуй, не поверите... - Он снова немного помолчал. - Повторяю, в политике я не ас, нет, совсем не ас. Социалисты, коммунисты, сторонники мира - для меня это дело, темноватое. А все-таки понимаю: для войны нужна причина настоящая, основательная. Воевать потому, что они там, за океаном, хотят жить по-своему, - нет, это увольте! И вот я решил обратиться к человеку, в искренность и честность которого я верю. Да что там я! Все верят. Враги и те верят! Это вы, профессор Чьюз. - Дауллоби, видимо, опять смутился, но преодолел свое смущение. - Позвольте сказать прямо, по-военному. Вы могли заработать миллионы на своем изобретении, а вы согласились отдать его бесплатно, лишь бы оно послужило людям. Вы отказались от миллионов, когда его хотели сделать орудием войны. Вот человек, сказал я, которому можно верить и все рассказать... - Да что рассказать? - спросил Эдвард Чьюз. - Ну конечно, не то, что я рассказал. Ради этого не стал бы вас беспокоить. Дело поважнее. Сейчас убедитесь. Разрешите? - Он вынул сигарету, зажег, сделал несколько жадных затяжек. - Так вот, - продолжал он после непродолжительной паузы. - Месяца два назад вызвал меня к себе военный министр. Генерал Реминдол. Вызвал и сообщил, что мне, как прославленному летчику страны (так он сказал, я только повторяю), доверяется чрезвычайно ответственное дело: испытание изобретения Ундрича. Он объяснил мою роль. Не буду повторять, вы знаете, как происходило в Медиане. Ну что ж, наше дело военное: начальство приказывает - выполняй. Министр спрашивает: "А не боитесь?" - "Господин генерал, говорю, я был на войне". - "Еще бы не знать! Да и тут есть опасность. Самолет загорится, а вдруг обломки вас заденут при спуске на парашюте..." - "Постараюсь, чтобы не случилось", - говорю. "Да, конечно, но все-таки риск. Мы хотели бы достойно вознаградить. Пятнадцать тысяч вас удовлетворят?" Пятнадцать за один пустяковый полет? Ей-богу, я не верил: ослышался я, он ли оговорился? "Да, пятнадцать, - повторяет. - Государство умеет достойно ценить отвагу". Так вот мы и договорились. Дауллоби снова помолчал и снова несколько раз жадно втянул дым сигареты. Видимо, он был взволнован. Отец и сын молча слушали. Ясно было, что рассказ приближается к тому главному, ради чего Дауллоби и приехал. - Да... А потом министр и говорит: "Есть одна деталь. Но важная. Видите ли, мы вынуждены познакомить вас с самим изобретением. Не совсем, но отчасти. А оно секретное. Понимаете, какое вам оказывается доверие, как велика ваша ответственность?" Я, конечно, отвечаю: "Человек я военный, ответственности не боюсь, доверием польщен, надеюсь оправдать". - "Очень хорошо", - говорит генерал и объясняет мне, что перед самым полетом мне будет вручен маленький аппаратик, совсем маленький, его легко спрятать в летном костюме. Мне будет точно указано, где я должен буду оставить его на самолете перед тем, как спрыгнуть на парашюте. Он молчит и смотрит на меня, я тоже молчу и думаю: "Что же оно такое? Зачем аппаратик?" Конечно, это, в общем, не мое дело, не дело офицера рассуждать, когда военный министр приказывает. К тому же, согласитесь, пятнадцать тысяч... А все-таки при чем аппаратик? "Господин генерал, спрашиваю, это что же: адская машина? Зачем же тогда лучи?" Он рассмеялся. "Что вы, майор! Неужели мы позволим себе такой дешевый обман? Разве вы не видели испытаний лучей Ундрича? Думаете, везде адские машины? Нет, дело посложнее. Видите ли, к сожалению, работы по лучам Ундрича не вполне закончены. Сейчас они в промежуточной стадии. Полное завершение - вопрос одного-двух месяцев. Но мы не можем ждать. В Коммунистической державе секрет лучистой энергии раскрыт. А у нас? Профессор Чьюз отказался передать его нам. Это широко известно. И вы думаете, при этих условиях на нас не нападут? Правда, у нас есть атомные бомбы, но и у них есть, а по лучистой энергии мы отстали. Испытание до зарезу нужно. Аппарат, о котором идет речь, - это приемник лучистой энергии на объекте поражения..." Словом, целую лекцию прочитал. А я свое: "Позвольте, генерал, какая же практическая ценность лучей? Это, простите, как в анекдотическом рецепте: чтобы уничтожить мышь, надо поймать ее и насыпать на хвост соли". Он посмеялся. "К счастью, положение лучше, чем с мышами, - говорит. - Повторяю: промежуточная стадия. Нам необходимы опыты с этим временным приемником. После всестороннего испытания решим вопрос о непосредственном приеме энергии объектом поражения. Но вы же понимаете, не в наших интересах упоминать сейчас об этом временном, промежуточном приспособлении. Не смущайтесь, майор! Конечно, есть в этом некоторая хитрость. Да разве перехитрить противника грешно?" Ну, сознаюсь, показалось мне, что рассуждает он по-своему здраво. Черт их знает, может, и в самом деле нужен пока для опытов этот промежуточный... Не все же сразу... Дальше вы знаете: в Медиане я испытание провел... Дауллоби снова замолчал. Сигарета догорала, он вынул другую, зажег ее от окурка и снова затянулся. Отец и сын обменялись взглядами и поняли друг друга без слов. "Я знал, что Ундрич - просто мошенник", - говорил взгляд сына. "Я тоже подозревал, но все-таки..." - ответил взгляд отца. - Может, я не решился бы приехать к вам... Да они пожелали повторить, снова начал Дауллоби. - Неделю назад вызвал меня Ундрич: испытание будет повторено в столице, в большем масштабе, на большом самолете. Я спросил: "Теперь уже без приемника?" - "Нет, пока останется, - небрежно сказал Ундрич. - Он почти не нужен, но оставим. Все-таки первое испытание, всего не предусмотришь, что-нибудь не так, а приемник гарантирует. Через месяц-другой от приемника откажемся". Словом, та же история. Опять месяц-другой! Дауллоби снова помолчал, затянулся и, повернувшись к Чьюзу (до сих пор он говорил куда-то в сторону), спросил: - Скажите, профессор, что вы об этом думаете? Может, действительно промежуточные опыты, я напрасно поднял тревогу? - Наивный вопрос, майор, - усмехнулся Чьюз. - Да разве ученый вынесет, как вы это называете, промежуточные опыты на публику, да еще станет их выдавать за то, чего на самом деле нет? - Да, да, вы так думаете? - живо спросил Дауллоби. - Вот и я то же хотел ему сказать: нет уверенности в успехе, зачем же делать опыт публичным да еще вставлять какой-то приемник?.. Ну, хорошо, а вот этот самый приемник, как вы думаете, может, это действительно промежуточная стадия?.. Сам по себе пока и нужен, ну, как ступенька в лесенке, что ли?.. - Непохоже... Конечно, я не знаю, что он представляет... - Аппаратик не больше сигары, и формой напоминает. Ундрич вручил мне его в последний момент, при рукопожатии. Он обнял меня, все вышло естественно. Сигару я зажал в кулаке, потом спрятал в карман. Неужели адская машина может быть такой маленькой? - Возможно... Впрочем, существуют и другие способы: зажигательные термитные капсюли... Трудность не в самом зажигании, а в том, чтобы произошло оно синхронно, то есть точно в тот момент, когда лучи коснутся объекта... - Да, - подтвердил Эрнест, - я видел испытание. Лучи хорошо видимы, совпадение точное, убеждаешься, что именно лучи вызывают зажигание... - Может быть, и это... Где и как вы устанавливаете аппарат? - У окна кабины. - Фотоэлемент!.. - воскликнул Эрнест Чьюз. - Конечно, - согласился Эдвард Чьюз. - Если бы это была адская машина или зажигающийся капсюль, окно было бы не нужно. Фотоэлемент! Вероятно, лучи Ундрича недостаточно жесткие, и стекло для них - самое легкое препятствие. Фотоэлемент связан с зажигательной смесью. Не так уж хитро. Не "промежуточная" стадия, а просто шарлатанство. - От Ундрича можно ждать, - сказал Эрнест. - Мы имели сомнительное удовольствие работать с ним несколько лет. Мошенник из него получится скорей, чем изобретатель. - Значит, я не ошибся, - сказал Дауллоби. - То есть, вернее, ошибся в тот раз, а теперь... Но отказаться я не мог... Вы понимаете: я знал секрет, отказа мне не простили бы. У нас существуют тысячи способов, чтобы незаметно убрать опасного человека... Дауллоби опять помолчал, снова зажег от догоравшей сигареты новую... Только это непрерывное курение выдавало его волнение. - Вот так я эту неделю и промучился... - сказал он наконец. - Измена или не измена? Я солдат, я должен понять, где измена: в том ли, что я открою секрет, или в том, что они сделали?.. А если я открою?.. Узнают там, в Коммунистической державе... Но, видите ли, я убедился... Да, окончательно убедился... Все эти разговоры о предстоящем нападении на нас нужны кому-то... Кому, для чего? Видно, чтобы создать страх, панику, добиться военных ассигнований, военных заказов... Возьмите те же "лучи Ундрича". Выходит, и лучей нет, а "Корпорация Лучистой Энергии" есть, заказы получили, субсидии получили, акции выпустили... Знаете, как они на бирже подскочили?.. Втрое... Вы помните дело "Авиакорпорации"? Во время войны она получила заказы на десятки тысяч самолетов, пожрала многомиллионные субсидии, а самолетов этих наша авиация так и не видела. И что ж, когда это всплыло, они пострадали? Черта с два! Субсидии они уже переварили, назад не возьмешь; может, и эти так же: получат заказы на несуществующие лучи, а для отвода глаз будут устраивать испытания. И патриотично: свою мощь демонстрируем. Ну нет, хватит! Или мне за пятнадцать тысяч молчать? Мне стыдно, что я на них виллу себе купил... Дауллоби решительно поднялся. - Профессор, скажите мне правду: вы мне верите? - Думаю, цели обмануть у вас нет. К тому же вы понимаете: чтобы разоблачить обман, одного вашего заявления мало. - Понимаю, - Дауллоби снова сел. - Для этого я, собственно, и приехал. Я доставлю вам этот аппарат. - Как? - Не могли бы вы, профессор, войти в состав научной экспертной комиссии? - Вряд ли меня пустят, - улыбнулся Чьюз. - Да и поздно, времени не осталось... - Пожалуй... Это затрудняет дело. Значит, я не сумею передать вам приемник до испытания. Я вам говорил, мне его вручают в последний момент. Придется передать после того, как спущусь на парашюте. Порядок у нас такой: после спуска я направляюсь на мотоцикле к центральной трибуне. Вы, профессор, должны сразу же встретить меня внизу. Хорошо бы вам охрану из верных людей, мало ли что может случиться... Ведь разоблачение надо произвести на месте, немедленно же. Я все расскажу, вы потом выступите. Потребуем научной комиссии с вашим участием... - Что разоблачение должно быть немедленным, это понятно, - сказал Эрнест Чьюз. - Иначе Ундрич и те, кто с ним, завопят, что аппарат вовсе и не с самолета, к изобретению никакого отношения не имеет, все, мол, провокация... - Не забывайте: испытание провалится, самолет не загорится, - возразил Дауллоби. - Это уже само по себе доказательство. И, пожалуй, самое сильное. Да, да, несомненно! Аппарат надо передать именно после провалившегося испытания. - А как ты думаешь, отец, можем ли мы быть уверены, что тут все дело в фотоэлементе? А если?.. - Если это не фотоэлемент, - сказал Эдвард Чьюз, - значит, "сигара" вспыхнет в тот момент, когда вы, майор, будете спускаться на парашюте... - Или мчаться на мотоцикле, - добавил Дауллоби. - Или даже в тот момент, - сказал Эрнест, - когда майор вручит ее тебе, отец... А огонь распространяется очень быстро. - Вы считаете это возможным? - спросил Дауллоби. - Маловероятно, - возразил Чьюз. - Если это не фотоэлемент, зачем устанавливать его за стеклом? Во всяком случае, я не побоюсь взять сигару, когда вы, майор, привезете ее мне. - Так чего же бояться мне? - воскликнул Дауллоби. - А военного суда? - спросил Эрнест. - Суда?! Ну нет, пусть они боятся! - Значит, решено... - сказал Эдвард Чьюз. - Конечно, профессор, - согласился Дауллоби. - Позвольте изложить все это письменно и оставить у вас. Не думаю, чтобы я превратился в пылающий факел, а все-таки... К тому же, знаете, могут за мной следить... Мало ли что... Через полчаса Дауллоби поднялся. Пепельница перед ним была полна окурков: майор опорожнил весь свой портсигар. Вышел он тем же пожилым человеком с седеющей бородой, каким вошел сюда. На прощание он крепко пожал руку обоим ученым. - Думаю, мой визит остался незамеченным. Во-первых, это, - Дауллоби коснулся своей бороды. - Во-вторых, сейчас я не здесь, а дома. Моя личная машина стоят перед моим подъездом и ждет меня. Если и следят, надеюсь, я их перехитрил. Итак, всем нам успеха! Когда гость уехал, Чьюз спросил сына: - Как думаешь, Эрни, нет обмана? Хотя трудно было бы понять: зачем? - Очень хорошо, что ты, отец, не так доверчив, как прежде... Нет, я убежден, что все именно так, как говорит Дауллоби. Он произвел на меня впечатление честного, искреннего человека... - На меня тоже... Но послушай, Эрни, ты же понимаешь, что это значит? Уж если офицер, человек, которому такое доверили... если он не может терпеть... - Очень хорошо понимаю, - ответил сын. - Безнадежных слепцов в нашем отечестве куда меньше, чем это кажется правящим господам. Скорей всего, что сами эти господа безнадежно ослепли.

2. День неожиданностей

Все, что на самом деле случается, - это и есть самое невероятное.

Э.Гофман

Второе испытание "лучей смерти", понятно, привлекло еще больше народу, чем испытание в провинциальной Медиане. Медианские трибуны просто были бы не в состоянии вместить всю ту стотысячную массу столичных зрителей, которые на метро, на автобусах, троллейбусах, автомобилях съехались поглазеть на диковинное зрелище. И погода выдалась чудесная: зима как будто повернула к весне, солнце, уже грея, слало свои живительные лучи к земле. Но в этот момент толпа интересовалась не живительными, а убивающими лучами... Испытание было широко разрекламировано "Рекордом сенсаций", "Горячими новостями" и прочей прессой, которую не нужно было учить, как подогреть остывавшую сенсацию. Вот почему в этот день (к тому же воскресенье) к часу дня, когда было назначено испытание, на трибунах разместилось почти полтораста тысяч человек, да тысяч двадцать осталось за оградой аэродрома, надеясь хотя бы издали увидеть обещанные чудеса. Примыкавшее к аэродрому поле было усеяно любопытными и уставлено автомобилями. Воинской части пришлось провести здесь правильные наступательные действия, чтобы очистить поле от толпы: по расчетам именно сюда должны были обрушиться остатки сгоревшего самолета. Чьюз с сыном и друзьями занял одну из лож на центральной трибуне, у самого прохода, так что можно было быстро спуститься к летному полю, когда подъедет на мотоцикле майор Дауллоби. Эрнест организовал надежную охрану из молодых ученых и студентов, которые заняли три соседние ложи. Все были предупреждены (под строжайшим секретом, конечно), что надо быть готовыми ко всяким неожиданностям. Чьюз, однако, не захотел разъяснить, что именно ожидалось: не следовало преждевременно разглашать секрета даже друзьям, пока не удостоверишься, что нет обмана. Эдвард Чьюз был настроен очень решительно. В искренности майора Дауллоби он не сомневался. Он чувствовал все большую симпатию и уважение к этому прямому человеку. Этот военный специалист понял то, чего не хотели понять ученые типа Ундрича. Ученый! Какой ученый! Мошенник! Шарлатан! Чьюз чувствовал отвращение к Ундричу: он посмел пробраться в науку, превратил ее в шарлатанство, допустил кощунство, профанацию! И уже как личное оскорбление он ощущал то, что Ундрич вышел из его лаборатории, был когда-то его учеником. Именно он, Чьюз, и должен разоблачить предателя! Присутствие Чьюза не осталось незамеченным. Сначала по центральной трибуне, а затем среди всей публики разнеслась весть о том, что на аэродроме "учитель Ундрича". Ровно в час дня началась церемония приемки и проверки самолета. Большой самолет подрулил к центральной трибуне. Из него под несмолкаемые аплодисменты толпы вышел майор Дауллоби. Он несколько раз поклонился в сторону центральной трибуны. Майор был в кожаном комбинезоне и кожаном шлеме. Стоял он недалеко от ложи Чьюза. На момент они встретились глазами. Дауллоби сейчас же отвел глаза. Лицо майора показалось Чьюзу бледным, но решительным. Из центральной ложи, где был установлен прожектор, спустились инженер Ундрич, профессор Уайтхэч и еще несколько ученых, составлявших комиссию. Изобретателя встретили овацией. Он театрально раскланялся на все стороны. Комиссия по приставной лесенке поднялась в самолет: начался осмотр и приемка. Публика терпеливо ждала, обмениваясь вслух замечаниями. Наконец ученые вышли наружу. Тут же, на небольшом столике, был составлен и подписан акт. Председатель комиссии профессор Уайтхэч, поднявшись к микрофону, огласил акт, и сотни репродукторов в разных концах аэродрома донесли его до толпы: ученые удостоверяли, что самолет в полной исправности, на борту не обнаружено никаких дополнительных приборов, кроме обычных навигационных приборов и автопилота. Столик убрали. Каждый из ученых подошел к Дауллоби и пожал ему руку, желая успеха. Последним прощался с летчиком Ундрич. Чьюз и сын так и впились глазами в эту трогательную сцену расставания. И действительно это было трогательно! Охватив левой рукой за плечи довольно высокого Дауллоби, маленький Ундрич прижался к нему. Пожимающие руки оказались зажатыми между телами обнимающихся и скрылись из глаз толпы. Но, понятно, толпе было не до этих мелочей: растроганная сценой, она аплодировала. Эрнест наклонился к уху отца: "Он достоин быть эстрадным фокусником!" Дауллоби и Ундрич оторвались друг от друга. Ундрич в последний раз прощально махнул рукой, Дауллоби опустил правую руку в карман (все шло, как описывал летчик, отметил про себя Чьюз) и стал подниматься по лесенке на самолет. Через две-три минуты самолет, набирая все большую высоту, делал круги над аэродромом. Испытание, видимо, было решено провести на большой высоте. Только на четвертом круге из самолета выпала маленькая фигурка и камнем устремилась вниз. Она пролетела полпути, когда над ней раскрылся парашют. Самолет, управляемый автопилотом, уходил по направлению к полю, отведенному ему под кладбище. Чьюз направлял бинокль то на самолет, то на парашютиста. Вот ему показалось, что он даже различает лицо Дауллоби. В тот же момент раздались голоса микрофонов: - Внимание! Инженер Ундрич включает прожектор. Лучи невидимы вследствие яркого солнечного освещения. Прожектор разыскивает самолет. Внимание! Внимание! Чьюз почувствовал, как сын крепко сжал его руку. "Смотри, смотри!" услышал он голос Эрнеста, и в тот же момент раздался рев толпы. Чьюз перевел бинокль на удалявшийся самолет: по фюзеляжу его, чуть ближе к хвосту, проворно бежала огненная змейка, она извивалась, расширялась, и вдруг всю центральную часть самолета охватило пламя. Толпа исступленно кричала. - Неужели обманул? - воскликнул Эрнест. "Что? Дауллоби обманул? - подумал Чьюз. - Нет, не может быть. Зачем?" Ему представилось лицо Дауллоби: широкое, открытое, честное. Не может быть! Захотелось увидеть это лицо, и он снова направил бинокль на парашютиста. Дауллоби был недалеко от земли: три четверти пути он уже проделал. И вдруг Чьюз увидел, как из кожаного комбинезона майора вырвалось пламя, змейки разбежались во все стороны... В толпе раздались новые крики, крики ужаса. "Не думаю, чтобы я превратился в пылающий факел..." - вспомнились Чьюзу слова Дауллоби. Пылающий факел опускался к недалекой земле, оставляя за собой огненно-дымный след. За самолетом никто уже не следил - забытый, он падал, разваливаясь на куски, на свое кладбище. Люди соскочили с трибун и бежали по летному полю к точке, куда опускался пылающий человек: у некоторых в руках были огнетушители. Чьюз вскочил, он готов был броситься туда же. Сын удержал его за руку. Догоравший человек опустился на землю прежде, чем кто-либо успел добежать. Да и чем бы ему помогли? На момент широкий купол парашюта прикрыл огонь, затем пламя вырвалось наружу, вспыхнуло, пробесновалось несколько мгновений - и все было кончено... Сын и отец молча смотрели друг на друга. Их обступили друзья. Что это? Это та неожиданность, о которой их предупреждали? Спрашивали только недоуменными взглядами... Но по лицам обоих ученых видно было, что случилось нечто совершенно неожиданное и для них. Что случилось? Одни и те же мысли мучили Эдварда и Эрнеста Чьюзов. Значит, не фотоэлемент? Значит, они толкнули Дауллоби на смерть, согласившись, чтобы он спрятал у себя самовоспламеняющуюся "сигару"? Но почему же загорелся самолет? Почему загорелся самолет?.. Значит, лучи действуют? Зачем тогда "сигара"? - Внимание! Внимание! - сотни репродукторов во всех концах аэродрома разносили голос из микрофона. - Внимание! Случилось большое несчастье. Вследствие неожиданной неисправности в механизме, управляющем прожектором, луч случайно задел спускавшегося на парашюте майора Дауллоби. Мы все скорбим о гибели славного героя. Специальная научная комиссия и следственная власть, в распоряжение которой отдает себя инженер Ундрич, расследуют причины несчастья. Просим публику соблюдать спокойствие! Спокойно, спокойно, спокойно! Покидайте свои места и по указанию распорядителей направляйтесь к выходам. Старый Чьюз поднялся с места. Что же произошло? Случайность? Непонятно... Но что бы там ни было, смерть Дауллоби на совести Ундрича! И окружающие услышали первое и единственное слово, которое произнес старик в этот день, полный неожиданностей. Повернувшись к центральной ложе, где у прожектора возились люди, Чьюз отчетливо сказал: - Убийца!

3. Загадка "сигары"

Интриганство выше таланта: из ничего оно создает нечто...

О.Бальзак. "Утраченные иллюзии"

Загадка должна быть раскрыта во что бы то ни стало! Не произнося этого вслух, не сговариваясь друг с другом, отец и сын твердо это решили, и каждый понял, что такое же решение принял и другой. Во что бы то ни стало! Может быть, трагическая смерть Дауллоби и на их совести? Вечером того же ужасного дня они оба уединились в кабинете старика, где так недавно майор рассказывал то, что он сам назвал своей исповедью. Кропотливо, тщательно, ничего не пропуская, они припоминали, исследовали, взвешивали... - Прежде всего, что нам точно известно? - спрашивал себя и сына Чьюз. Известно, что существовал какой-то дополнительный аппарат, какой, пока не знаем... - Но это при условии, что майор не обманул. - Зачем? Непонятно... И смотри, как все точно соответствует тому, что он заранее описал: Ундрич обнял его в последний момент. Ты сам же назвал его фокусником. А кроме того, если у майора не было "сигары", почему воспламенился его костюм? - Ты, отец, видимо, отбрасываешь официальную версию. Воспламенился потому, что случайно попал в зону действия лучей. - Отбрасываю. Чепуха! Как бы там механизм ни испортился, не мог прожектор так отклониться, чтоб луч попал на парашютиста. Представь себе самолет в момент загорания и парашютиста на полпути к земле. Я отчетливо вижу. Слишком далеко друг от друга. - Пожалуй. Значит, "сигара" была у майора. Но если он не оставил ее на самолете, как загорелся самолет? Что же, лучи все-таки действуют? Выходит, Ундрич не обманывал Дауллоби, когда говорил, что аппарат нужен только для полной гарантии, а в сущности можно бы и без него? Но это же невероятно!.. - Если это даже тепловой луч, который зажигает легко воспламеняющуюся "сигару", то без нее самолета он не подожжет. Ты же, Эрни, не хуже меня знаешь, что эффективность тепловых лучей очень низка. Безобидные ручные зеркальца сиракузских красавиц, использованные Архимедом для уничтожения римского флота, вопреки авторитетным свидетельствам Плутарха и Ливия, не больше чем легенда. Кто-то подсчитал, что тут потребовалось бы зеркало диаметром не меньше нашего небоскреба "Универсал Сервис" - вещь технически так же трудно выполнимая, как и тот рычаг, которым Архимед собирался сдвинуть землю! Нет, такой высокой температуры на расстоянии можно добиться не передачей тепловой энергии, а при помощи освобождения атомной энергии. А при атомной энергии все эти разговоры Ундрича, что аппаратик, мол, ставится только для "гарантии", просто чепуха. Все равно, что бросать горящие спички в лесной пожар для гарантии, что он не погаснет! - Все это верно, но... - задумчиво сказал Эрнест. - Но от этого не легче, хочешь ты сказать, - усмехнулся отец. - Да, мы ни на шаг не продвинулись... В дверь постучали. Вошла Луиза, жена Эрнеста, с маленьким сынишкой Джо. Как обычно, воскресенье они проводили у деда. Старик, и раньше горячо любивший внука, после похищения Джо и чудесного его избавления как-то болезненно привязался к мальчику. Он не мог забыть, что внук едва не погиб из-за его изобретения. - Эрни, мы едем домой... Ты с нами? - Нет, Луиза... Я вернусь позже... Луиза промолчала. Она догадывалась, что разговор с отцом как-то связан с трагедией на аэродроме, где оба сегодня были на испытании. Это ее тревожило, но она знала, что бесполезно было бы вмешиваться и расспрашивать... Джо уже сидел на коленях деда. Старик открыл ящик стола, запустил туда руку. Затем он откинул руки за спину, повертел, покрутил ими и положил на стол кулаки. - В каком? - спросил он. Джо не спеша выбирал. Сначала было коснулся одной руки деда, затем передумал, быстро отдернул свою ручонку и показал на другой кулак. Дед разжал пальцы: на ладони лежала конфета. Джо торжествующе засмеялся: - Я всегда угадаю! Дед поцеловал внука, шутя шлепнул и передал Луизе. Они вышли. - В самом деле, у Джо какое-то чутье на конфеты, - засмеялся Эрнест. Всегда безошибочно! - Чутье? Еще бы! - усмехнулся старик. Он разжал другой кулак: и на этой ладони - конфета. Эрнест молча, сосредоточенным взглядом смотрел на конфету, точно что-то соображая. - Ты что? - спросил отец. Сын молчал, все так же не отводя взора от конфеты. Вдруг он вскочил. - Эврика! - Да что ты? - Как просто! Одна "сигара" у майора, другая - на самолете... - Почему две? - спросил старик. - Как и у тебя с конфетами: для верности. - Дауллоби не говорил... - В первый раз, может, была одна, теперь - две. Испытание более ответственное... - Пустяки! Он взял бы с собой вниз обе. Помнишь, насколько важным он считал, чтобы испытание провалилось? Зачем бы он оставлял вторую "сигару" на самолете? - Постой! А что, если?.. Представь себе, отец: вдруг Ундрич сомневался не в механизме "сигар", а в людях! - Ты думаешь, что вторую "сигару" он поручал класть кому-то другому? - Конечно. Например, механику... Или ты считаешь это невозможным? - Почему невозможно? - усмехнулся старик. - Ты заметил, отец, где появился огонь? - На фюзеляже, ближе к хвосту? - Совершенно точно! Это не вполне соответствует тому, что говорил Дауллоби. Он клал "сигару" у окна кабины, ближе к голове самолета... - Да... - Значит, загорелась не его "сигара", а другая! Ни Дауллоби, ни мы этого не предвидели. Ундрич оказался хитрей. Дауллоби погиб бесцельно. - Бесцельно! Как ты можешь это говорить, Эрни! Мы не можем этого допустить! - А что делать? Все стало так правдоподобно! Ну, используем мы письменное свидетельство Дауллоби, а нам в ответ: самолет все-таки загорелся! Вторая же "сигара" - это только наши домыслы. Как доказать? - И все-таки мы не можем уступать, - решительно сказал Чьюз. - Подумай сам: если это самовоспламеняющийся состав, мы виноваты в том, что не удержали Дауллоби. - Не может быть самовоспламеняющимся, - возразил Эрнест. - Повторяю, в зале я достаточно рассмотрел испытание лучей на мелких моделях. Лучи были ясно видны: ни воспламеняющимся составом, ни часовыми механизмами нельзя было бы добиться такого точного совпадения. Едва луч касался объекта, тот загорался. Это фотоэлемент. - Но позволь, Эрни, будь это фотоэлемент, костюм майора не загорелся бы... - Ах, отец, ты все еще идеализируешь людей! Даже таких, как Ундрич. Вот ты говоришь, что как бы там механизм ни испортился, не мог прожектор так отклониться, чтоб луч попал на парашютиста. А если механизм и не портился?.. - Ты хочешь сказать... - Я хочу сказать, что Ундрич сознательно повернул прожектор, направил лучи на Дауллоби и сознательно сжег его, чтобы избежать разоблачения. Он знал, что Дауллоби несет "сигару". - Откуда знал? - Мы же заметили, где появился огонь на самолете. Значит, Ундрич легко определил, что свою "сигару" Дауллоби не положил, загорелась другая... - Он мог предположить, что она просто отказала по техническим причинам, возразил старик. - Откуда он знал, что она осталась у Дауллоби? - Конечно, точно не знал. Ну, а на всякий случай пощупал Дауллоби. Нет "сигары" у Дауллоби - ничего не случится, лучи ведь безвредны и при солнце невидимы, есть - пусть пеняет на себя! - Но ведь это же сознательное убийство! - воскликнул старик. - Мне помнится, отец, на аэродроме ты и назвал его убийцей. Значит, не в прямом смысле? А он - самый настоящий убийца! Думаешь, ему совесть помешает убить, если ему грозит разоблачение? Или он боится следствия и суда? - Этого я не думаю, - печально сказал Чьюз. - Боже мой, боже мой! Сколько же гадости в людях! - Брось, отец! Какие это люди! Враги людей! Ни жалеть о них, ни щадить их! - Ни щадить, ни жалеть я не собираюсь, - все так же печально сказал старик. - Только бы сил хватило... - У тебя? О, отец! Ты не из тех, кто уступает!

4. Профессор Уайтхэч обеспокоен

Людей страшат не дела, а лишь мнения об этих делах.

Эпиктет. "Руководство"

Делать веселую мину при плохой игре - что может быть неприятней этого?! И тем не менее профессор Уайтхэч с ужасом сознавал, что эта глупая игра стала его постоянным занятием вот уже в течение двух с лишним месяцев. Он стал акционером "Корпорации Лучистой Энергии", где должно было изготовляться оборудование для "лучей Ундрича", он был назначен председателем научной комиссии по испытанию "лучей Ундрича", ему придется подписывать акт, придется выступать на аэродроме перед публикой - он должен будет сам раздувать славу Ундрича, которого он ненавидел, а при всем том он по-прежнему решительно ничего не знал о самом изобретении! Попробовал было Уайтхэч отказаться от назначения на пост председателя научной комиссии, но в военном министерстве попросили объяснить причину отказа, и Уайтхэчу пришлось уступить. И эти муки будут длиться до тех пор, пока он наконец не добьется решающего успеха в своих работах. Но "лучи Уайтхэча" упорно не давались в руки! Гибель летчика-испытателя Дауллоби и озадачила и поразила Уайтхэча. Он не мог не понимать, что тут что-то неладно. Механизм, управляющий вращением прожектора, был обследован сейчас же. В нем действительно не хватало одной мелкой детали, что и делало невозможным управление прожектором. И все же это решительно ничего не объясняло. Во-первых, эта деталь в самом начале испытаний, очевидно, была, раз удалось направить лучи на самолет, почему же она вдруг исчезла? Во-вторых, без нее управление было просто невозможно и, в-третьих, если даже допустить, что управление отказало как раз в тот момент, когда прожектор оказался случайно наведенным на спускавшегося парашютиста, то почему в этот момент не были выключены лучи? Ведь самолет уже горел, лучи не были нужны. Объяснения Ундрича ничего не объясняли. Впрочем, давал он объяснения с таким видом, который явно говорил: "я понимаю, что это чепуха, понимаю, что и вы всё понимаете, да попробуйте сделайте со мной что-нибудь". И Уайтхэч знал, что Ундрич прав: не засадить же в тюрьму изобретателя столь нужных стране "лучей смерти"! В тот же вечер Уайтхэч был вызван к президенту Бурману. Уайтхэч изложил свои соображения. - Что же, вы исключаете несчастный случай? - спросил президент. - Совершенно. - Не можем же мы предположить, что Ундрич направил лучи на летчика умышленно?.. - Это уже не в моей компетенции, господин президент. Военный следователь разберется лучше... - Военный следователь? Хорошо, профессор, предоставьте это нам... Но нужно заключение комиссии... Мы не можем ждать, пока кончится следствие. Страна хочет знать. - Я сказал свое мнение... - Нет, профессор, не годится. Дело деликатное... Незачем поднимать шум раньше времени. Пока согласимся на несчастном случае. - Пока? А в каком я буду положении, если следствие обнаружит преступление? - Невероятно! Сами подумайте, зачем бы он это сделал? Ну, допустим даже, какие-нибудь счеты, вражда, что же, он другого способа не нашел бы разделаться с летчиком? Так публично... Чепуха! Преступники так не поступают... - Повторяю, господин президент, не моя компетенция... Но не могу ж я... - Постойте, постойте, профессор! Вы говорите, там не хватало детали, необходимой для управления. Так и напишите... - Господин президент, это не могло... - А вы об этом не пишите... Что, вы обязаны докладывать свои соображения публике? Так и напишите: при расследовании было обнаружено отсутствие в механизме прожектора одной детали, что и нарушило управление прожектором. Ведь это же верно? - Верно, но... - А вы без "но"... Поставьте на этом точку. Ведь если вы скажете больше, то надо объяснить, затем это было сделано. А этого вы не можете... Ну, а уж дело следствия выяснить, как и почему исчезла деталь... В конце концов, Уайтхэч, как обычно, уступил. На следующее утро в газетах появилось краткое заключение комиссии за его подписью. Впрочем, все это совершенно не успокоило его. Тут была какая-то загадка, тайна, невозможно было понять, в чем она, а понять это нужно было во что бы то ни стало... В этом раздраженном состоянии Уайтхэч на другой день и пребывал в своей лаборатории №1, когда секретарша сообщила, что с ним желают говорить по телефону. - Кто? - недовольно спросил Уайтхэч. - Мужской голос. Не назвал себя... - Спросите, кто. Через минуту секретарша вернулась: - Профессор Чьюз. - Чьюз? - Уайтхэч был крайне изумлен: вот уж кого он никак не ожидал! Чтобы после того неприятного разговора Чьюз сам, первый, позвонил! Непонятно... Уайтхэч прошел из лаборатории в кабинет, взял телефонную трубку. Да, Чьюз желал с ним встретиться. Уайтхэч просил приехать к нему домой вечером; принять Чьюза в государственной лаборатории он не решался. Телефонный звонок настроил его еще более тревожно. Что-то ему подсказывало, что посещение Чьюза связано с катастрофой на аэродроме. Зачем, в самом деле, Чьюзу понадобилось встретиться с ним? Предстоящая встреча была чрезвычайно неприятна. Но уклониться от нее было невозможно. Да, наконец, он и хотел знать, что нужно от него Чьюзу. Чьюз прибыл точно в назначенный час. Уайтхэч ждал его. Оба ученых холодно поклонились друг другу, избегая рукопожатия. - Возможно, вы догадываетесь, профессор Уайтхэч, о чем я хочу говорить с вами? - начал Чьюз и, не ожидая ответа, добавил: - Я читал ваше заключение по поводу несчастного случая во время вчерашнего испытания. Да, несчастного случая... - повторил он с явной иронией. Уайтхэч, насупившись, ждал. - Не думаю, чтобы это было похоже на заключение ученой комиссии, - так же иронически продолжал Чьюз. - Впрочем, это мое личное мнение... Мы расходимся с вами, профессор Уайтхэч, во взглядах. Но до сих пор я считал вас ученым. Позвольте же предложить вам, как ученому, один вопрос. Когда вы были у меня, вы заявили, что нужные вам лучи вы скоро откроете, потому что под вашим руководством работает инженер Ундрич. Так вот: означает ли это, что вам известна сущность изобретения Ундрича? Уайтхэч был застигнут врасплох. Вот, что все время мучило его, ставило в ложное положение... - Странный вопрос! - сказал он. Он хотел произнести это пренебрежительным тоном, но сам почувствовал, что не получилось. - Во всяком случае, я не считаю для себя возможным отвечать... - Почему же? - мягко, почти дружески спросил Чьюз. - Ведь я же не прошу сообщить мне, в чем эта сущность. На военный секрет я не посягаю. Прошу сказать одно: вы-то сами знаете этот секрет? - Мне нечего добавить к тому, что я сказал, - угрюмо отвечал Уайтхэч. - Боже мой, - усмехнулся Чьюз, - это ответ не ученого, а министра в парламенте! Впрочем, профессор Уайтхэч, вы сказали гораздо больше, чем предполагаете. Чьюз поднялся, поклонился и вышел. Теперь уже Уайтхэч готов был остановить его, спросить, узнать, что это все значит. Но он удержался. В самом деле, что все это значит? Зачем Чьюз приезжал к нему? Чьюз хотел узнать у него, известен ли ему секрет изобретения Ундрича. Значит, он предполагает, что секрет может быть Уайтхэчу и неизвестен. Откуда такое предположение? Зачем Чьюзу это знать? Почему он хотел это узнать именно теперь, после катастрофы на аэродроме? Нет ли тут прямой связи? Чьюз уже давно уехал, а Уайтхэч, сидя в своем кабинете, продолжал ломать голову над смыслом неожиданного визита. Как Чьюз сказал? "Мы расходимся с вами во взглядах, но до сих пор я считал вас ученым. Позвольте предложить вам вопрос как ученому..." Как ученому... Чьюз, несмотря на расхождение во взглядах, доверяет его научному авторитету... Зачем же ему понадобился авторитет Уайтхэча? Значит, Ундрич для него не авторитетен? Даже после такого изобретения? И изобретение не авторитетно? И это как раз после несчастного случая на аэродроме! А если тут действительно преступление? Очевидно, что-то Чьюз знает... Сколько иронии было в его словах: "Несчастный случай". Ах, какую глупость он сделал, что уступил и согласился подписать заключение комиссии. Какая неосторожность! Уайтхэч потянулся к телефонному аппарату на столе и набрал номер. - Алло! Мне нужен президент. Да, да, сам президент, господин Бурман. Говорит профессор Уайтхэч. Да, нужен немедленно, срочно... Заседание? Хорошо, как только освободится, прошу позвонить мне... Уайтхэч положил трубку. Черт возьми, положение тревожное! А если у Ундрича нечисто? Разве в самом деле не оказалось неожиданным его изобретение? Разве можно было предположить, что он способен на него? Кто проверил изобретение, кто его принял? Уайтхэчу вдруг отчетливо припомнилось то заседание у президента Бурмана, когда Реминдол требовал, чтобы пока, до открытия настоящих лучей, хотя бы что-нибудь "эффектно" показали. "Хотя бы только показать, но эффектно показать", - повторял генерал. Он вспомнил свое смущение. Как он был наивен! А президент, видимо желая подбодрить его, объяснил, что это просто дипломатия, а, известно, дипломатия для того и существует, чтобы обмануть и припугнуть противника. "Я ученый, а не дипломат", - ответил он им. Конечно, какой он дипломат! Его обвели вокруг пальца. Нашли "ученого" посговорчивее - Ундрича. А что, если вся эта история с разделением на отдельные лаборатории была придумана Реминдолом, чтобы развязать Ундричу руки?.. Чем больше Уайтхэч над этим думал, тем более он убеждался, что это так. И несчастный случай на аэродроме с этим связан. Чьюз это знает. Конечно, знает! Уайтхэч кипел от негодования. Он уже не сомневался, что Ундрич попросту авантюрист. Но, в отличие от Чьюза, Уайтхэча возмущало не то, что мошенник пробрался в науку и осквернял ее. Нет, его возмущало, что Ундрич обманом добился славы и потеснил его, Уайтхэча. Его возмущало, что он втянут в грязное дело. Вскроется оно - что подумают, что скажут о нем? Как доказать свою непричастность? Погибнет его научный авторитет, его незапятнанное имя!.. Сейчас ему верит даже Чьюз. Пока верят, спасать имя, спасать честь!..

5. Пробный шар

Судья, как и всякий прочий смертный, вынужден участвовать в игре бизнеса.

А.Уольферт. "Банда Теккера"

Свой визит Уайтхэчу Чьюз нанес после основательного спора с сыном. Эрнест доказывал, что посещение Уайтхэча лишь испортит дело, так как встревожит весь враждебный лагерь, прежде чем удастся выдвинуть неоспоримые доказательства авантюризма Ундрича. Отец отвечал, что Уайтхэч и Ундрич все-таки разные люди. Он работал с Уайтхэчем и знает его. Нельзя согласиться с его взглядами на роль науки, но все же он ученый и на мошенничество в науке не пойдет. Невозможно допустить, чтобы он поддерживал изобретение Ундрича, если бы знал, что это обман. - Что же ты хочешь от него? - спрашивал сын. - Эрни, нам нужна твердая уверенность, нужны доказательства. Если Уайтхэч не знает секрета изобретения, это лишнее доказательство, что Ундрич обманывает. - А ты уверен, отец, что Уайтхэч так откровенно тебе все и выложит? Эти мудрецы, сидящие между двух стульев, предпочитают изворачиваться и уклоняться... Об этих словах сына Чьюз вспоминал, возвращаясь домой после поездки к Уайтхэчу. И все-таки он был доволен ее результатами. Осталось впечатление, что Уайтхэч секрета не знает, если же прямо этого и не сказал, то скорее всего потому, что не так уж приятно в этом сознаться. Доволен был Чьюз и тем, что сдержал обещание, данное сыну: ни одним словом не обмолвился о том, что в его распоряжении имеются разоблачительные материалы. Решение Эдварда Чьюза встретиться с Уайтхэчем имело и другие последствия. Эрнест решил разыскать инженера Грехэма. После того как Грехэм подписал воззвание о запрещении атомной бомбы и был отстранен министром Реминдолом от работы в государственной лаборатории, он совершенно исчез из виду. Но та единственная беседа, которую Эрнест с ним имел, оставила впечатление, что молодой инженер - честный, искренний человек. Он может ошибаться, но не обманывать. Между тем он тоже работал с Ундричем и мог знать не меньше Уайтхэча. Отыскать Грехэма оказалось не так-то легко. После отстранения от работы Грехэм довольно долго не мог нигде устроиться, и не потому, что был неизвестен, а как раз наоборот: везде ему давали понять, что человеку с сомнительной репутацией "сторонника мира" лучше и не предлагать своих услуг. Эрнест разыскал его в необычном месте и в необычной роли: он работал механиком в хлебопекарне. Но он не жаловался, не унывал - и это очень понравилось Эрнесту. Разговором с Грехэмом Эрнест остался очень доволен и с добытыми сведениями направился к отцу. По дороге он заехал к себе и здесь застал своего школьного друга Билла Слайтса. Тот находился в столице по своим адвокатским делам и, как обычно, навестил старого приятеля. Эрнест увидел умилительную картину: Билл сидел на диване, Джо расположился у него на коленях, оба увлеченно беседовали, точно были сверстниками. К огорчению Джо, отец утащил гостя в кабинет. - Ей-богу, Билл, ты как никогда кстати! - сказал Эрнест. - Тут как раз и нужна твоя следовательская голова. Эрнест безгранично доверял своему приятелю и подробно рассказал всю историю с Дауллоби. Билл внимательно слушал. - А сейчас я был у Грехэма, - продолжал Эрнест. - Помнишь, ты познакомился с ним у меня... Еще ошарашил его тем, что произвел в донкихоты... - Он и есть из породы донкихотов... - заметил Слайтс. - Ну, знаешь, теперь его жизнь тряхнула... После того как он подписал воззвание о запрещении атомной бомбы, он нигде не мог устроиться. Работает сейчас механиком в хлебопекарне. Не правда ли, блестящая карьера для ученого, подававшего большие надежды? - Да при чем здесь Грехэм? Расскажи толком... - Едем сейчас к отцу, - Эрнест посмотрел на ручные часы. - Старик уже, наверно, рвет и мечет от нетерпения... Расскажу по дороге... - Да я чего поеду? - Брось, Билл! Ум хорошо, два - лучше, а твой один в таких делах десяти стоит. По дороге, сидя за рулем, Эрнест посвятил приятеля в свои сомнения. Конечно, кто-то положил вторую "сигару" - иначе самолет не загорелся бы. Но кто, когда? Как узнать, как доказать?.. - Да, - задумчиво сказал Билл, - вторая "сигара" - это только "рабочая гипотеза". А тут нужен corpus delicti... вещественное доказательство. У нас, в суде, без этого, например, трудно... - Мы с отцом разошлись, - продолжал Эрнест. - Он думает, что одну "сигару" положили в самолет еще на заводе, в процессе производства. А Дауллоби второй "сигарой" как бы страховал... - Возможно и это... - Технически даже проще. Но, понимаешь, Билл, у Грехэма я узнал, что отношения между Ундричем и Уайтхэчем были напряжены, а ведь Уайтхэч возглавлял комиссию, которая принимала самолет для испытания. Ундрич мог опасаться Уайтхэча. Безопаснее было положить "сигару" после приемки, как это и делал Дауллоби. Что сделал один, то мог сделать и другой. - Кто? - Да механик, например... Представь себе, Билл, мне смутно помнится, что когда Дауллоби и Ундрич прощались, механик все вертелся около хвоста самолета... Мог же он незаметно оставить "сигару" на хвосте... Возможно, заранее было устроено приспособление... - Скажи, Эрни, а твой отец тоже видел механика? - В том-то и дело, что он уверяет, будто механика и не было на поле... Но пойми, Билл, мы ведь все внимание направили на то, чтобы увидеть, как Ундрич сунет в руку Дауллоби "сигару". Мог же отец не заметить механика? - Мог, - усмехнулся Слайтс. - Мог не заметить, хотя механик в действительности был, точно так же, как и ты мог заметить его, хотя его там и не было... - То есть как это? - удивился Эрнест. - А очень просто... В судебной практике дело частое. Иной раз свидетели противоречат друг другу. Значит, кто-то врет? Не всегда. Иной сегодня видит уже совсем не то, что происходило вчера, хотя вчера он и был при этом. Понимаешь? Ведь свидетель не только видел, но и думал, делал свои выводы - эти выводы и воображение становятся сильнее зрения. Вот ты знаешь: "сигару" на самолет клали, загорелся самолет с хвоста - и задним числом начинаешь "видеть", как механик положил ее на хвост... - Я этого не видел... - Все равно: видел, как он вертелся у хвоста... - Так ты думаешь, этого не было? - упавшим голосом опросил Эрнест. - Да совсем не то! - с досадой сказал Слайтс. - Но не очень доверяй глазам, глядящим в прошлое... Надо бы пощупать механика. Но осторожно... - Вот и я думаю... - радостно воскликнул Эрнест. - Если бы ты помог, Билл. - Не могу... Дела... - возразил Слайтс. - Вечером уезжаю... Старый Чьюз встретил Билла Слайтса тоже радостно. Он любил его еще мальчиком за живой ум, честность, смелость... Печальный конец юридической карьеры Слайтса, которой он пожертвовал, чтобы сохранить свою честность, еще больше возвысил Слайтса в глазах Чьюза. - Вот и хорошо, Билл, - шутливо сказал старик, - поможете доморощенным Шерлокам Холмсам. Эрнест рассказал отцу, как он разыскал Грехэма в жалкой пекарне. - Что же ты узнал у него? - спросил Чьюз сына. - Больше, чем ты у Уайтхэча. Оказывается, Реминдол передал Ундричу самостоятельную лабораторию и устроил так, что секрет изобретения Ундрича остался неизвестен ни Уайтхэчу, ни Грехэму. Из-за этого Уайтхэч хотел даже оставить работу... Я счел возможным, отец, сказать Грехэму, что имею основание расценивать изобретение Ундрича попросту как аферу. Он, кажется, не очень удивился и согласился в случае необходимости подтвердить письменно то, что сообщил устно... Кроме того, я побывал у Рэдчелла. Ты понимаешь, отец, он как депутат и редактор газеты "Рабочий" располагает ценными сведениями. Сообщил мне, что генерал Реминдол умудрился выхлопотать миллионные субсидии "Корпорации Лучистой Энергии". Не правда ли, любопытная картина: министр Реминдол отпускает субсидии предпринимателю Реминдолу? Я рассказал Рэдчеллу об Ундриче - Рэдчелл убежден, что Ундрич - аферист. А Рэдчелл достаточно опытен, чтобы разобраться в этих делах. - Очень хорошо, Эрни! Ты же понимаешь, что мы должны выступить во всеоружии. Ошибки быть не должно... Не правда ли, Билл? - Знаете, господа, что мне пришло в голову? - вдруг сказал Слайтс. - Можно сначала пустить пробный шар. - Что ты имеешь в виду? - спросил Эрнест. - Да вот этот Медианский процесс. Если лучи Ундрича, по-вашему, авантюра, значит, нет никаких похищенных секретных чертежей. Ведь что по-настоящему секретно? "Сигара". Как по-вашему, может она изготовляться на прожекторном заводе? - Конечно, нет, - сказал старый Чьюз. - Это не по специальности завода. - Да Ундрич и не доверил бы своего "секрета", - добавил Эрнест. - А прожектор без "сигары" - какой же это секрет! - Что же вы предлагаете, Билл? - спросил старик. - Потребуйте своего вызова на суд в качестве свидетеля. - А что в этом толку? - возразил Чьюз. - Ведь я не смогу доказать, что была положена вторая "сигара"? - Но вы уверены, что она была положена? - Уверен. Точнее, почти уверен... - Отлично. Те, кто знает, кем, когда и как положены "сигары", конечно, сочтут, что это знаете и вы. - Да что с того? - не понимал старик. - Сказать-то я все равно не смогу. - А вам и не дадут сказать, - усмехнулся Слайтс. - Уж поверьте, судебные нравы я знаю. Как только эти господа почуют опасность, они вас на суд не допустят. Будьте спокойны, найдут предлог и причину - в юридическом крючкотворстве у нас есть гении! Вот у вас и будет объективное свидетельство, что изобретение Ундрича - афера. Тогда и обращайтесь в газеты. Если, конечно, вас согласятся напечатать, - снова усмехнулся Слайтс. Так, по совету Билла Слайтса, профессор Эдвард Чьюз послал свою нашумевшую телеграмму в Медиану. Пробный шар оказался не слабее артиллерийского снаряда: он врезался в заботливо сооружаемое судьей Сайдахи и прокурором Айтчоком обвинение - и вся громада из пятнадцати тысяч страниц вдруг рухнула. Было от чего заболеть судье Сайдахи!

6. Каждый делает свой бизнес

...если тебе цена такая, что другие дают больше, - и сам хозяин набавит...

В.Маяковский. "Мое открытие Америки"

Катастрофа на аэродроме произошла в воскресенье, визит Уайтхэчу Чьюз нанес в понедельник, во вторник была послана телеграмма в Медиану, в среду Медианский процесс рассыпался - словом, события развивались довольно быстро. Но Чьюзы - отец и сын - испытывали тревогу: не упускают ли они время своей медлительностью? Это позволит Ундричу подготовиться и предпринять какой-нибудь маневр. Начиная свою аферу, мог же он предвидеть, что раньше или позже она провалится - как подготовился он к этому? - Аферисты о провале меньше всего думают, - возражал отцу Эрнест. - Во всяком случае, они убеждены, что до провала успеют достаточно погреть руки. А потом можно и скрыться. - И все-таки неясно, чего, собственно, этот мерзавец хотел добиться? задумчиво говорил старик. - Как чего? - удивился Эрнест. - Дауллоби прав: "Корпорация Лучистой Энергии" могла преспокойно получать заказы, субсидии, изготовлять свои прожекторы, это складывалось бы в арсеналы, время от времени производились бы эффектные испытания - и все было бы в порядке: Ундрич окружен ореолом славы великого изобретателя и неуклонно богатеет, предприниматели богатеют, президент, министры и генералы потрясают новым могущественным оружием, запугивают, шантажируют, разжигают военный психоз... Все нормально... Было ясно, что не так-то просто будет добиться расследования и настоящего научного испытания "изобретения" Ундрича. Вот почему первое же обличительное выступление должно быть безупречным, - от первого впечатления зависит многое. А между тем в разоблачении все-таки оставалась слабая сторона: испытываемый самолет воспламенился! Объяснение этого при помощи второй, кем-то положенной "сигары" было не больше чем "рабочей гипотезой", как сказал Билл Слайтс. Эдвард Чьюз по-прежнему считал, что одна "сигара" могла быть установлена еще на авиазаводе при постройке самолета. Эрнест отстаивал свое мнение: если Дауллоби устанавливал "сигару" у окна, значит, лучи Ундрича не настолько жестки, чтобы проникнуть внутрь самолета. Установленная же снаружи "сигара" могла быть замечена Уайтхэчем. Спокойнее было доверить положить "сигару" после приемки самолета комиссией. Легче всего это было сделать механику, который мог положить "сигару" в последний момент у хвоста, в месте, доступном для лучей с земли. После некоторых колебаний было решено произвести разведку. Друг Эрнеста, инженер Джильберт Райч, единственный, кроме Слайтса, кого Чьюзы посвятили в секрет, побывал на аэродроме и узнал фамилию механика самолета. Во вторник Эрнест Чьюз и Райч нанесли визит механику Густаву Трейблу. Это был человек средних лет с невыразительной физиономией. Есть лица, по которым как будто тяжелый каток прогулялся, все сравнял, все обезличил, только каким-то чудом оставил нос да губы, впрочем, основательно расплющив и их. Но даже и на пустынном лице Трейбла появилось удивление, когда он услышал фамилию гостя. Он засуетился, придвинул гостям стулья, закрыл дверь в соседнюю комнату, откуда слышались детские голоса и смех, предварительно крикнув: "Магда! Уйми ребятишек!", подсел к столу и, постаравшись изобразить на лице внимание, сказал: - Рад служить... Чем могу быть полезен? Разговор приходилось начинать издалека. Эрнест спросил, был ли исправен самолет, с которым производилось испытание. - Будьте уверены! - сказал Трейбл. - Свою специальность знаю. - Скажите, а с майором Дауллоби вы хорошо знакомы? - спросил Эрнест. Приходилось и раньше с ним работать? - Доводилось... Замечательный летчик... - Вы и в Медиане были с ним, когда производилось первое испытание? Трейбл на мгновение замешкался, но затем быстро сказал: - Да, я летал и в Медиану. - Скажите, майор никогда не высказывал каких-нибудь сомнений по поводу результатов испытания? - Не приходилось слышать... - А как вы объясните, что на майоре загорелся костюм? - Да инженер Ундрич объяснил же... Неисправность прожектора... - А вы сами что думаете? - Откуда мне знать? Это уже не моя специальность... - Да, понятно, - согласился Эрнест Чьюз. - Но вот что, господин Трейбл, специальности у нас разные, люди мы разные, но все мы дети одной страны, мы любим ее, хотим ей блага. Вы понимаете, какое значение для нее имеет такое изобретение... Но, знаете ли, этот несчастный случай с майором вызвал у нас кое-какие сомнения. Вы понимаете? Трейбл молчал. - Так вот, может быть, вы что-нибудь знаете... Вы оказали бы родине услугу, если бы... - Ничего я не знаю... - сказал Трейбл. - Откуда мне знать? Государственный секрет... - Так. Значит, ничего? - Эрнест помолчал. Молчал и Трейбл. Эрнест, а за ним и Райч поднялись. - Ну что ж, простите за беспокойство... - Гости поклонились и направились к выходу. Трейбл провожал их. В передней он вдруг сказал: - Подождите, господа... Может, вы дадите мне время подумать? - Значит, все-таки есть что сообщить? - спросил Эрнест. - Может быть... Но поймите, господа, мне могут грозить неприятности. Человек я маленький, семейный, без средств. А вдруг придется скрыться... Без помощи не обойтись... - Можете рассчитывать на нас... - Благодарю вас. Я подумаю. Завтра в это же время... - Очень просил бы не откладывать, - сказал Эрнест. - Каждая минута дорога... - Простите, не могу так вдруг... Надо обдумать... С женой посоветоваться... - Вряд ли стоит ее вмешивать... - возразил Эрнест. - Не беспокойтесь, я понимаю, что можно, а чего нельзя сказать. Все-таки расплачиваться за мое решение придется ей и детишкам. - Я сказал: мы поможем. - Хотелось бы знать, на что могу рассчитывать. - Не знаю, что вам потребуется. - Видите ли, если придется уезжать, переберусь в Астех. Может, буду околачиваться без работы... Сами знаете, какое время... А я там купил бы домик, устроил маленькое хозяйство... Тысяч тридцать потянет. Меньше не обернусь... - Хорошо, - сухо сказал Эрнест. - Мы вам поможем... Конечно, если убедимся в точности ваших сведений. - Благодарю вас, - повторил Трейбл. Он проводил гостей до двери. Эрнест Чьюз и Райч сели в машину. Некоторое время проехали молча. Наконец Райч, сидевший за рулем, сказал: - Неприятный малый... - Да, - согласился Эрнест. - Готов из своего секрета сделать бизнес. Дауллоби ничего не требовал и пожертвовал жизнью. - Не всем быть героями, - заметил Райч. Старому Чьюзу тоже не понравилось "соглашение" с механиком Трейблом. - Где деньги, там дурно пахнет, - сказал он брезгливо. - Но, с другой стороны, Трейбл прав, - возразил Эрнест. - После своего свидетельства ему ничего другого не останется, как убраться подальше. Такие люди, как Ундрич и его покровители, не очень церемонятся... А откуда у маленького человека средства?.. Мы морально обязаны... - Понимаю, понимаю, - поморщился Чьюз. - Не денег жалко... Утром в среду Эрнест Чьюз и Райч снова были у Трейбла. Встретил их он очень приветливо: - Очень рад вам, господин Чьюз! Здравствуйте, господин Райч! Принесли деньги, господа? Эрнест Чьюз нахмурился. - Можете быть спокойны, господин Трейбл. Вот чек на тридцать тысяч... На предъявителя, так вам, верно, удобнее. Как только вы дадите показания... - Что же я должен показать, господа? - То есть как что? Что знаете, то и покажете... - Не знаю, что вас интересует... Лицо Эрнеста Чьюза становилось все более мрачным. - Вот что, господин Трейбл, - сказал он решительно, - играть в прятки незачем. Знаете - так говорите, нет - не рассчитывайте, что мы хотим купить вашу подпись. Свидетели этого рода нам не нужны. Трейбл посмотрел на Эрнеста Чьюза, помолчал. Лицо его приняло обычное, ничего не означающее выражение. - Простите, господа, я передумал... Я не могу дать тех показаний, о которых вы просите. Не могу даже за тридцать тысяч, которые вы мне предложили. Испытания изобретения Ундрича на самолете прошли по всем правилам, самолет был в полном порядке... Я не могу изменить правде... Даже за тридцать тысяч... - Вы изменяете ей за большую сумму? - с презрением сказал Эрнест Чьюз. Кажется, я верно понял вас, господин Трейбл. Вы - достойный помощник своего хозяина Ундрича. Эрнест Чьюз резко повернулся и вышел. Райч едва поспевал за ним. - Мерзавец, мерзавец! - не выдержал Эрнест, садясь в машину. - Какая глупость, что мы обратились к нему! - Во всяком случае мы ничего не потеряли, - успокоил его Райч. - День потеряли. А может, что-нибудь и побольше... - Просто мошенник, который за тридцать тысяч готов дать свою подпись под карт-бланш, - сказал Райч. - Но вот что плохо, Эрнест. Такой тип продаст любой секрет. Раз не продает, значит, ничего не знает... А не он, так кто же положил вторую "сигару"? - Я думаю, здесь другое. Зачем ему понадобился день отсрочки? Он советовался, да не с женой. - С Ундричем? - Уверен. Вот ты, Джильберт, говоришь: за тридцать тысяч он продаст любой секрет. Не забывай, что он уже получил деньги с Ундрича. Дауллоби получил пятнадцать тысяч, вероятно, и этот не меньше. Конечно, дело не в этике: такие, как Трейбл, если выгодно, продадут и перепродадут. Да вот вопрос: выгодно ли перепродать? Ведь он прав: выдай он Ундрича, придется ему скрываться. А нас бояться нечего. Сам посуди: не выгодней ли ему еще дополучить с Ундрича? За дополнительное молчание. Своим визитом мы только набили ему цену. - Ты думаешь... - Я думаю, что "великому изобретателю" имело смысл заплатить этому мошеннику и больше тридцати тысяч. Хорошо, что в одном они все же просчитались... - В чем это? - Вероятней всего, они рассчитывали, что я не удержусь от соблазна получить за тридцать тысяч нужные мне показания. Ведь Трейбл выражал полную готовность подписать все, что угодно. Подписать он все-таки не подписал бы, зато они узнали бы, что именно нам известно. Это не может не беспокоить их. - Послушай, Эрнест, неужели Ундрич серьезно мог на это рассчитывать? - Знаешь, Джильберт, мошеннику трудно представить себе, что можно отказаться от мошенничества... Каждый творит мир по образу и подобию своему... Машина въехала во двор загородного особняка Чьюза. - Очень неприятно будет все это рассказывать отцу, - с огорчением проговорил Эрнест, выходя из машины.

7. Первая крыса с тонущего корабля

...как в частной, так и общественной жизни придерживался правила избегать лжи в тех случаях, когда его припирали к стенке.

Дж.Голсуорси. "Сага о Форсайтах"

С воскресенья до утра среды события развивались медленнее, чем хотелось Чьюзу, а главное, протекали скрытно. Но с полудня среды все вырвалось наружу и сразу бешено завертелось. Так огонь, невидимый еще извне, медленно, трудолюбиво пробивает себе путь, потом маленькая змейка вырывается на свободу - и вдруг все здание охватывает торжествующее пламя. Около полудня среды показалась такая змейка: газеты сообщили о телеграмме Чьюза в Медиану, о внезапной болезни судьи Сайдахи и о перерыве процесса. В те же часы это газетное сообщение прочитал Уайтхэч. Он обомлел. Несколько раз он перечитал телеграмму Чьюза: "На прожекторном заводе в Медиане не было намечено производство секретных частей так называемого изобретения Ундрича. Прожектор сам по себе секрета не представляет. Действительную секретную деталь Ундрич по особым причинам не мог доверить заводу". Итак, Чьюз начал наступление. Совершенно ясно, что он все знал. Процесс прерван: Чьюза боятся. Теперь он нанесет решающий удар. Уайтхэч нервно снял телефонную трубку с рычага. Он звонил в редакции газет "Время" и "Свобода", предлагая прислать корреспондентов для интервью. Теперь счет событиям надо вести уже не по дням, а часами. В три часа очередные выпуски "Времени" и "Свободы" вышли с заявлением профессора Уайтхэча. "Ввиду того что ряд лиц обратился ко мне с запросами по поводу трагического несчастья на аэродроме в это воскресенье, - говорилось в интервью, - считаю своим долгом заявить следующее. Я состою председателем научной комиссии по испытанию лучей Ундрича, в обязанность каковой комиссии входит контроль над условиями испытания, однако не над самим изобретением, сущность которого ни комиссии, ни мне, как ее председателю, совершенно неизвестна. Некоторые лица, как я убедился, считают, что настоящая работа выполнена инженером Ундричем под моим руководством. Это ошибка: действительно, довольно долгое время мы работали совместно, но над совершенно иными проблемами, это же изобретение Ундрича абсолютно самостоятельно - участия в его разработке я не принимал, сведений о сущности его, повторяю, не имею. Что касается непосредственно несчастья на аэродроме, то, как установила комиссия и как уже официально сообщалось, вызвано оно отсутствием детали в прожекторе, но каким образом исчезла деталь - комиссии осталось неизвестно, да это уже входит в компетенцию не ее, а следственных властей. Настоящим заявлением я хочу устранить возможные недоразумения и кривотолки". В 3.30 Роберт, слуга Чьюза, принес газету "Время" в кабинет хозяина. Отец и сын работали над текстом заявления об афере Ундрича. За эту работу они принялись, как только пришло сообщение о том, что Медианский процесс прерван. Эрнест на мгновение раскрыл номер газеты и вдруг воскликнул: - Смотри, отец! Первая крыса с тонущего корабля! - Очень хорошо, - ответил Эдвард Чьюз, пробежав заявление Уайтхэча. Лишнее доказательство! Можно смело выступать, не рискуя ошибиться. Корабль действительно дал течь - крысы на этот счет никогда не ошибаются.

8. Профессор Чьюз обвиняет

Никто не станет спорить, что и наука имеет свои бирюльки, свои порою пустые забавы, на которых досужие люди упражняют свою виртуозность; мало того, как всякая сила, она имеет и увивающихся вокруг нее льстецов и присосавшихся к ней паразитов.

К.А.Тимирязев

Трудно сказать, как приняла широкая публика интервью Уайтхэча, составлено оно было в достаточно туманных, неопределенных выражениях. Уайтхэч предназначал его лишь для того, чтобы оградить себя на случай возможных разоблачений. Только деловые люди, с чутьем вполне натренированным, умеющие даже в легком дыхании зефира угадать надвигающийся ураган, сразу же поняли, в чем дело, и первое, что сделали, дали распоряжение своим биржевым маклерам сбросить акции "Корпорации Лучистой Энергии" (надо ли говорить, что раньше всех проделал это сам профессор Уайтхэч). Ну, а всякое движение на бирже, естественно, рикошетом ударяло по публике (даже той, которая никаких акций не имела). Так что раньше или позже интервью Уайтхэча свою роль сыграло бы, и президент отлично это понимал, говоря, что оно вызовет бурю. Для этого нужно было только некоторое время. Но времени-то уже и не было. В 6 часов вечера вышел выпуск "Рабочего" с интервью Чьюза. Рядом с ним интервью Уайтхэча было не больше, чем выстрел пугача перед артиллерийским залпом. Газета "Рабочий", распространявшаяся главным образом в окраинных рабочих районах, разошлась по всей столице, и через час потребовался новый, дополнительный выпуск. Люди рвали из рук друг у друга номера газеты, перед газетными витринами стояли толпы. Сенсация была необычайна, скандал грандиозен даже для Великании, знаменитой своими аферами и скандалами. "Взволновавшее наш народ несчастье на аэродроме во время испытания так называемых "лучей смерти" Ундрича, - начиналось интервью Чьюза, трагическая смерть майора Дауллоби вынуждает меня сказать народу правду: изобретение Ундрича - не больше чем афера, а сам он не только обманщик, но и преступник - это он сознательно убил майора Дауллоби, не только замечательного летчика, но и замечательного человека, патриота и героя". Далее Чьюз рассказывал о визите к нему в прошлую пятницу майора Дауллоби, когда знаменитый летчик, опасаясь сыщиков и агентов великанского Бюро расследований, приехал к нему загримированным. Затем следовало пространное письменное заявление Дауллоби, оставленное им у Чьюза перед отъездом. Дауллоби рассказывал о своей беседе с министром Реминдолом, об испытании "лучей смерти" Ундрича в Медиане, о беседе с Ундричем по поводу вторичного испытания в столице и заканчивал своим решением не класть таинственную "сигару" в испытываемый самолет, а передать ее после спуска на парашюте профессору Чьюзу. Все заявление Дауллоби вместе с его подписью было воспроизведено в виде факсимиле. Потом Чьюз давал единственно возможное объяснение тому, что произошло в воскресенье на аэродроме. Загадочная "сигара" - не что иное, как зажигательный капсюль, соединенный с фотоэлементом. При действии на фотоэлемент лучом возбуждается ток, который вызывает возгорание капсюля. Несомненно, для большей верности кому-то было поручено класть на самолет вторую "сигару". Установив, что загорелась только эта вторая "сигара", Ундрич сознательно направил лучи на Дауллоби и сжег его, опасаясь, что доставленная им "сигара" разоблачит обман. "Я обвиняю инженера Ундрича, - заявлял Чьюз, - в том, что он грязный аферист, позорящий звание научного работника. Я обвиняю его в том, что он прибег к обману в низменных, корыстных целях, пытаясь прославиться и разбогатеть на военных поставках несуществующего оружия, для чего вместе с министром Реминдолом основал "Корпорацию Лучистой Энергии". Я обвиняю Ундрича в сознательном убийстве известного летчика майора Дауллоби". Далее профессор Чьюз указывал, что было бы неправильно считать ответственным за все одного лишь Ундрича. Его деятельность протекала в стенах государственной лаборатории под контролем в первую очередь военного министра. Показания Дауллоби с несомненностью устанавливают, что военный министр знал о действительной сущности "изобретения" Ундрича. Следовательно, он прикрывал аферу Ундрича, чтобы дать нажиться промышленникам и шантажировать другие страны. И в первую очередь на этом старался нажиться сам военный министр, совместно с владельцем Медианского прожекторного завода Прукстером, получившим многомиллионные ссуды для налаживания на заводе производства несуществующего оружия. В погоне за наживой Прукстер лишил работы своих рабочих, спровоцировал возмущение и забастовку рабочих, вызвал войска под командой генерала Ванденкенроа, вместе с которым он и несет ответственность за расстрел рабочих. Прукстер с помощью министра юстиции организовал постыдный процесс медианских коммунистов и, в частности, состряпал провокационное обвинение рабочего Тома Бейла в похищении секретных военных чертежей, хотя Прукстеру отлично известно, что таких чертежей на заводе не было, поскольку там намечалось лишь производство прожекторов, по существу никакого секрета не представляющих. "Я обвиняю судью Сайдахи в том, - заканчивал Чьюз, - что он инсценировал свою болезнь, как только я предложил дать свидетельские показания по этому делу. Я требую строгой научной проверки беспристрастной комиссией так называемого изобретения Ундрича и следствия по делу об убийстве им летчика Дауллоби". Весь вечер в столице только и было разговоров о сенсационном заявлении Чьюза. Господин Бурман созвал экстренное заседание совета министров. Рассказывали, что ночью к президенту был вызван "великий изобретатель" Ундрич. Словом, возбуждение было необычайное. Но все это было пустяком по сравнению с утром четверга: ведь утром открылась биржа. Катастрофическое падение акций "Корпорации Лучистой Энергии" можно было сравнить только с внезапным горным обвалом. "Этот человек вторично потрясает биржу!" - с ужасом говорили короли биржи о Чьюзе, и в этих словах звучало невольное признание силы этого бесстрашного человека: в самом деле, что могло быть мощнее той силы, которая потрясала даже Ее Величество Биржу?!

9. Пресс-конференция у инженера Ундрича

Я знаю: будут лгать, Отыщут сто уверток, От правды ускользнут, от рук ее Простертых. Начнут все отрицать...

В.Гюго

Слухи о том, что президент принял ночью "великого изобретателя" Ундрича, были не совсем точны. Действительно, президент поздно вечером вызвал к себе Ундрича. Однако тот по телефону ответил, что у него на эти часы назначена широкая пресс-конференция, приглашения разосланы всем редакциям, на конференции он даст публичный сокрушительный ответ Чьюзу и поэтому просит на этот вечер освободить его. Бурман уступил. Около полуночи демонстрационный зал лаборатории №3, где не так давно впервые были показаны собранию ученых "лучи смерти", стал наполняться представителями печати. Возбуждение царило необычайное. Прибыли самые крупные фигуры. Газету "Свобода" представлял главный редактор Керри. Газеты "Руки по швам!", "Горячие новости", "Рекорд сенсаций", "Вечерний свет", "Время" прислали не менее знаменитых рыцарей пера. Без четверти двенадцать дверь в глубине зала открылась, и, встреченный нетерпеливым гулом зала, показался инженер Ундрич в сопровождении невзрачного человечка с прилизанной прической и таким же, как будто прилизанным, лицом, настолько оно было непримечательно и невыразительно. Слуга внес и поставил на стол, за которым уселись Ундрич и незнакомец, чемодан. Затем слуга по знаку Ундрича подошел к висевшему на стене, позади стола, портрету и сдернул с него черный креп. На присутствующих глянуло широкое лицо майора Дауллоби. - Господа, - торжественно сказал Ундрич, - прежде всего, прошу почтить вставанием память безвременно погибшего моего друга, знаменитого летчика майора Дауллоби. Несчастный случай вырвал из наших рядов замечательного человека, а теперь на честь его посмели посягнуть враги нашего государства, но я сумею защитить славное имя своего лучшего друга. Прошу встать, господа! Зал поднялся. Видавшие виды журналисты сразу же по достоинству оценили такое вступление: в самом деле, Чьюз обвиняет Ундрича в убийстве Дауллоби, а Ундрич прежде всего воздает должное памяти "друга". - Господа, - продолжал Ундрич, когда все сели, - дорогого Дауллоби, нашего неутомимого сотрудника и помощника, уже нет в живых, он не может подать своего свидетельского голоса, не может даже защитить себя. Но есть другой помощник, разрешите представить его, - Ундрич легким жестом показал на незнакомца с незначительным лицом. - Господин Густав Трейбл, механик самолета, на котором испытывались этим воскресеньем мои лучи. Трейбл встал и поклонился собранию. Лицо его по-прежнему не выразило ничего. - Господа, - продолжал Ундрич, - для вас напыщенное заявление Чьюза, очевидно, явилось неожиданным. А я ждал его и, как сейчас убедитесь, достаточно подготовился, чтобы документально опровергнуть весь этот бред. Началось это вчера, когда господин Трейбл сообщил мне, что его посетили два господина... А впрочем, разрешите, господа, предоставить слово непосредственно господину Трейблу. Трейбл встал и снова поклонился собранию. - Позвольте, господа, - сказал он, - я начну от основания событий... Позавчера, около полудня, Магда - простите, это моя жена - говорит мне: там тебя спрашивают двое, очень приличные господа. Я, конечно, выхожу. Боже мой, вот неожиданность! Профессор Эрнест Чьюз! Он мне хорошо знаком, по газетным фото, конечно. Другой представляется: инженер Райч. И интересуются они насчет случая с Дауллоби. Я отвечаю: есть расследование комиссии, чего меня спрашивать? Чьюз вдруг и говорит, что у него есть показания майора Дауллоби и выходит по этим показаниям другая картина: будто майор Дауллоби перед испытанием оставлял в самолете зажигательный капсюль, а капсюль этот изобрел инженер Ундрич. И представьте, господа, Чьюз вынимает из кармана письмо Дауллоби. Действительно, будто его подпись. Конечно, то самое, вы читали его, господа, в газете. И говорит мне Чьюз, что Дауллоби в тот раз будто капсюля не оставил в самолете, взял с собой, а Ундрич догадался и, конечно, направил лучи на майора, да так его с капсюлем и зажег. Мне эта клевета а голову так и ударила: "Позвольте, - как же так: ведь самолет-то загорелся!" - "А очень просто, отвечает Чьюз, - это потому, что туда положили второй капсюль. И тот, другой человек, который, положил, и есть вы". Конечно, я прошу, господа, извинения, но взяло меня зло, зачесалась рука: так бы и въехал... - Трейбл виновато улыбнулся и оглядел зал, точно в самом деле извинялся за свою горячность. Убедившись, что его не осуждают, Трейбл продолжал: - Конечно, Чьюз заметил мое настроение и так осторожно говорит: "Ну, может, и не вы, а другой кто, только для нас значения не имеет, да и искать некогда". И тут подводит он мне довольно тонкую мину, прошу обратить внимание. Трейбл снова обвел взглядом зал: журналисты внимательно слушали. - Чьюз, значит, говорит так: "У нас козыри, то есть письменные показания, и вам нечем крыть! Так уж лучше вам самому обличать других, приятнее, конечно. Напишите признание, вот как Дауллоби - и благородный конец!" И тут запускает мне Чьюз удочку: "А мы вас, говорит, конечно, компенсируем. Вполне достойно. Человек вы небогатый, тысяч тридцать на улице не валяются". Я, конечно, вижу, закручено замысловато, как бы впопыхах не промахнуться. Объясняю, что деловому человеку требуется время обдумать. Словом, день выторговал. Сообщил господину Ундричу. Нравственный долг, конечно... - Совершенно верно, - подтвердил Ундрич, вставая, - господин Трейбл во вторник сообщил мне содержание беседы, о которой он вам, господа, только что имел честь доложить. Я понял, какой постыдный заговор готовится против меня, понял, что не сумею опровергнуть клевету, если не буду располагать документальными данными. Сегодня, по соглашению с господином Трейблом, я направился к нему и расположился в комнате, смежной с той, где происходило свидание. Но мне было ясно, что мое свидетельство в вопросе, лично меня касающемся, авторитетным быть не может. Поэтому я захватил с собой неоспоримого свидетеля. Ундрич слегка хлопнул по крышке чемодана, затем открыл его. - Вот, господа, магнитофон. Предоставим ему слово. Голос господина Эрнеста Чьюза вам достаточно знаком. Голос господина Трейбла вы только что слышали. Итак, господа, включаю механизм. Среди журналистов, до сих пор слушавших довольно спокойно, произошло движение. Несомненно, этот Ундрич - ловкий человек! Ничто так не умиляет журналиста, как ловкость. Между тем магнитофон начал свои свидетельские показания. Голос Трейбла сказал: - Очень рад вам, господин Чьюз! Здравствуйте, господин Райч! Принесли деньги, господа? Голос Эрнеста Чьюза ответил: - Можете быть спокойны, господин Трейбл. Вот чек на тридцать тысяч. На предъявителя, так вам, верно, удобнее... Как только вы дадите показания... Голос Трейбла: - Простите, господа, я передумал. Я не могу дать тех показаний, о которых вы просите. Не могу даже за тридцать тысяч, которые вы мне предложили. Испытания изобретения Ундрича на самолете прошли по всем правилам, самолет был в полном порядке. Я не могу изменить правде... Даже за тридцать тысяч... Нет, даже и за тридцать тысяч я не могу показать, как вы требуете, что я положил зажигательный капсюль на самолет. Этого никогда не было! Магнитофон замолчал. - Вот, господа, - сказал Ундрич, - механическая запись, которую я предлагаю вашему вниманию и изучению. Этот механический свидетель решает дело, разбивая в пух и прах происки господ Чьюзов, показавших себя мелкими завистниками и, я не сомневаюсь в этом, врагами нашего государства, ибо только враги могут стремиться компрометировать изобретение, служащее обороне нашей страны. Я готов, господа, выслушать ваши вопросы. В зале поднялся шум. Некоторое время нельзя было ничего разобрать. Когда голоса смолкли, встал господин Керри, главный редактор газеты "Свобода". - Мы чрезвычайно благодарны вам, господин Ундрич, - сказал он. - Однако для публики потребуются еще некоторые дополнительные объяснения. Как понять показания Дауллоби? Почему после такого разоблачительного показания майор оказался убитым? Согласитесь, очень неприятное совпадение. Публика должна это понять, иначе не помогут никакие показания магнитофона. Журналисты подтвердили это одобрительным гулом. Ундрич поднялся улыбаясь. - Господа, вам приходилось видеть кинокадры, которые ставят в тупик непосвященного: по улице катится футбольный мяч, затем начинает подпрыгивать, точно пробуя свои силы, прыгает все выше и выше и вдруг вздымается кверху и влетает в раскрытое окно пятнадцатого этажа. Вас, конечно, это не удивит: вы знаете, что мяч самым естественным образом был выброшен с пятнадцатого этажа, а затем заснятый фильм пустили в обратном порядке. Так вот, господа, не представляет ли разоблачение Чьюза по отношению к действительным событиям такой же прыгающий на пятнадцатый этаж мяч? Вы говорите, господин Керри, неприятное совпадение: майор Дауллоби "разоблачил" и был убит. А что, если тут совпадение совсем другого рода: майор Дауллоби в результате несчастного случая погиб и поэтому я подчеркиваю: поэтому был использован, вернее, не он сам, а его имя было использовано для разоблачения? Среди журналистов опять произошло сильное движение. - Представьте себе, господа, - все так же улыбаясь, продолжал Ундрич, представьте, что Чьюзы давно придумали этот вариант с таинственной "сигарой". Чтобы реализовать его, им нужен был свидетель. Рассчитывать на Дауллоби они не могли, ибо не хуже меня знали, что он неподкупен. Разве можно в самом деле подкупить знаменитого летчика с мировым именем? И чем? - пятнадцатью тысячами? Чепуха! Будьте спокойны, если бы мне действительно нужно было подкупить, я нашел бы человека поскромнее и победнее, которого нужда заставила бы пойти на такое дело. Но вот Дауллоби погибает - теперь он может дать письменные показания, при этом самые неопровержимые. Почему неопровержимые? Да потому, что в живых его уже нет, и он не может опровергнуть то, что написали от его имени. Мне не надо разъяснять вам, как это делается. Кто не видел письма-автографа Дауллоби в газетах под его портретом? Для специалистов написать таким почерком все, что им закажут, пустейшая забава. Надо признать, что работа выполнена квалифицированно. Ну, да чему удивляться: Чьюзы денег не пожалеют. Итак, Дауллоби погибает в воскресенье, а в понедельник составляется письмо, датированное пятницей предыдущей недели. Мяч сам прыгает на пятнадцатый этаж! Журналисты пришли в восторг. Неизвестно, где правда, да и не так уж это важно - важно то, что Ундрич чертовски ловкий человек! - Теперь, господа, представьте себе, что происходит дальше. Дауллоби сгорел, и притом как раз от той самой "сигары", о которой он сам написал накануне своей смерти. Не правда ли, как убедительно? Но ведь фактически о "сигаре" написали другие и не накануне, а после смерти майора. Но вот беда: сгорел и самолет. Значит, Чьюзам нужна вторая "сигара", второй свидетель, и они начинают шантажировать Трейбла. Результат известен. Журналисты не выдержали: зал грохотал от аплодисментов. Наклонившись к уху своего соседа, господина Дайнса, редактора "Рекорда сенсаций", господин Керри доверительно заметил: - Черт его знает, изобретатель он или просто деловой человек, сумевший использовать конъюнктуру... Но журналист из него получился бы... а! - И господин Керри, сложив щепоткой пальцы, выразительно поцеловал их кончики.

10. Неожиданный свидетель "невинных" дел

Нам кажется, что если мы скрываем свои поступки, то они скрыты и от глаз людских и тем самым перестают существовать, - но это неверно. Они... вопреки всем нашим уловкам рано или поздно выступают наружу во всей своей силе.

Т.Драйзер. "Гений"

Весь тот энтузиазм, который вызвал у журналистов Ундрич своим ловким докладом, они вложили в описание необычайной ночной пресс-конференции. Целые газетные полосы разоблачали неблаговидные действия Чьюза-старшего и Чьюза-младшего, пытавшихся подкупить механика Трейбла. Как человек опытный, Ундрич не ограничился газетами: он закупил достаточно времени у трех мощных радиовещательных корпораций и представил в их распоряжение записи магнитофона - весь день, перемежаясь с рекламами о подтяжках, зубной пасте, жевательной резине и многих других полезных вещах, звучали в эфире голос Эрнеста Чьюза и голос стойкого добродетельного механика, с негодованием отвергающего недостойное предложение. На голову публики свалилась новая сенсация, и снова приходилось гадать, где же во всей этой неразберихе правда... Выступивший в газете "Рабочий" с заявлением профессор Эрнест Чьюз-младший указывал, что запись магнитофона подтасована самым бесцеремонным образом: из нее выброшены все те его слова, из которых явствует, что механику Трейблу вовсе ничего не подсказывали, как он это изобразил. Зато по окончании беседы Трейбл добавил в магнитофон новые фразы, которых в беседе он, Трейбл, не говорил. Они оставляют впечатление, будто от механика требовали заявления о том, что он клал в самолет зажигательный капсюль. Ни о капсюле, ни о разоблачении со стороны Дауллоби не было и речи. Надо быть наивным человеком, чтобы верить записи, из которой можно свободно выбросить и к которой можно добавить целые куски. Затем Эрнест Чьюз объяснял, почему в беседе упоминались тридцать тысяч. Профессор Эдвард Чьюз был чрезвычайно огорчен. Невозможно доказать, что о деньгах первым заговорил Трейбл, что он сам просил. Но если бы и удалось это доказать, тридцать тысяч набрасывали зловещую тень на все дело. Ундрич ловко нашел уязвимое место и больно ударил по нему... Профессор Эдвард Чьюз поместил в "Рабочем" несколько строк, в которых заявлял, что бесполезно спорить с таким прожженным интриганом, как Ундрич. Вопрос может быть решен только научной экспертизой. Он, Чьюз, не требует для себя участия в экспертизе, пусть комиссию возглавляет хотя бы профессор Уайтхэч. Вряд ли можно заподозрить Уайтхэча в коммунизме, радикализме и прочих смертных грехах, готовность же его предоставить науку в полное распоряжение военщины широко известна, и все-таки у него есть то, что отсутствует у господина Ундрича: элементарная личная честность ученого. Так обстояло дело в четверг. Утром же в пятницу в это взволнованное море свалилась еще новость. Газета "Голос людей", орган партии "левых демократов" (в сокращении - "люди"), вышла с аншлагом на первой странице: "Последнее письмо майора Дауллоби. Новое разоблачение!" "Милый друг Юджи! - начиналось это письмо (сфотографированное газетой и воспроизводившее уже известный публике почерк Дауллоби). - Посылаю тебе пригласительный билет на воскресное испытание. Мне очень хочется, чтобы ты присутствовал на аэродроме (слово "очень" было дважды подчеркнуто). Ты, конечно, понимаешь, что это значит: наш последний разговор забыть нельзя. Я вполне уверен в успехе, но... чем черт не шутит! Во всяком случае, я уверен в одном: что бы ни произошло, ты, Юджи, сумеешь прислушаться к голосу своей совести. Жму руку. Твой Джордж Дауллоби". Редакция сообщала, что письмо было доставлено ей летчиком капитаном Юджином Нордисом, которым оно было получено накануне рокового события на аэродроме. Капитан Нордис сообщил, что он находился в дружеских отношениях с майором Дауллоби со времени войны, когда они оба, тогда еще лейтенанты, служили в одной авиачасти и вместе участвовали в боях. По окончании войны они несколько отдалились друг от друга. Дауллоби увлекся реактивной авиацией, а он, Нордис, заинтересовался возможностями геликоптеров и работал на их испытаниях. Впрочем, время от времени старые друзья встречались, и последняя встреча, о которой упоминает Дауллоби, произошла недели две назад. "Мой покойный друг прав: забыть этот разговор нельзя, - писал Нордис в газету. - Прав он и в другом: голос совести больше не позволяет мне молчать. Я был на аэродроме, видел трагическую, мучительную смерть Джорджа, и я не позволю, чтобы убийца посмел измываться над его памятью, называя себя его лучшим другом. Я не могу допустить, чтобы убийца выгораживал себя, обвиняя других в мошенничестве, когда он сам побил все рекорды мошенничества. В разговоре, о котором вспоминает Джордж, он высказал свое сомнение в правильности политики нашего правительства. Он сказал, что в его распоряжении имеются факты, которые усиливают это сомнение. Я не мог, да и не захотел скрывать, что и я не в восторге от политики правительства и что у меня тоже достаточно фактов весьма неприятного свойства. Вот тогда-то Джордж и рассказал мне, как ему пришлось подкладывать в самолет загадочную "сигару" во время испытания "лучей Ундрича" в Медиане и как то же предстоит ему здесь, в столице". "Факты, которые я сообщил Джорджу, - продолжал Нордис, - произвели на него еще большее впечатление, чем его рассказ на меня. Он воскликнул: "Ну, уж теперь больше молчать нельзя!" Он предложил выступить нам одновременно. Напрасно я указывал ему на наше положение военнослужащих. Он настаивал, я отказывался. Я обещал не мешать ему, но взял с него слово, что обо мне и моем рассказе он будет молчать. Я вижу, что мой благородный друг сдержал слово. Но теперь я уже не могу молчать! Дауллоби и Чьюз разоблачили Ундрича. Но не до конца! Пора стране узнать еще об одной стороне деятельности Ундрича, которую он тщательно скрывает. Пора узнать о "Небесной черепахе"! Не правда ли, странное название? Вероятно, генерал Реминдол выбрал для своей тайной операции столь романтическое название потому, что немаловажную роль в ней играл геликоптер, эта медлительная "Небесная черепаха"..." Нордис подробно описывал, как он управлял геликоптером с погруженным на него прожектором Ундрича, как один из помощников изобретателя включил прожектор и сжег в заливе Невинности безыменный островок, который предварительно обследовали Реминдол и Ундрич. "После разоблачения Дауллоби цель этого обследования абсолютно ясна, - продолжал Нордис, - изобретатель и генерал разбросали в лесу зажигательные "сигары". В заключение Нордис сообщал, как после интервью капитана "Святого Маврикия" его вызвал секретарь министра Бедлер и напомнил о необходимости молчать, так как интересы государства требуют, чтобы испытание "лучей Ундрича" было сохранено в полной тайне. "Но теперь, - заканчивал Нордис, когда испытание лучей Ундрича произведено уже публично, нет оснований молчать. Пусть страна знает, как родились "таинственные лучи из-за океана", как под шумок паники и психоза творились в заливе Невинности "невинные" дела!..

11. Король мыльного пузыря

- Знаете, что стоит меньше, чем лопнувший пузырь? - Нет, не знаю. - Разоблаченная тайна.

Ш.Костер. "Легенда об Уленшпигеле"

Приходилось ли вам видеть когда-нибудь тропический ливень, когда сотни Ниагар низвергаются с неба, молнии бешено гоняются друг за другом, когда грохот, гром, шум, рев, свист уже не вмещаются в ваших ушах и вам начинает казаться, будто океан, небо и земля вышли из берегов? Не приходилось? Ну что ж, вы ничего не потеряли, потому что все это пустяки по сравнению с тем, что происходит в Великании, когда лопается очередной мыльный пузырь. Вы считаете, что мыльные пузыри - невинная забава? Конечно, если занимаются милые детишки. Когда же за эту забаву берутся солидные деловые люди, когда в мыльный пузырь вкладываются миллионы и для эксплуатации пузыря организуются корпорации и выпускаются сотни тысяч акций, когда на этих акциях играют сотни тысяч людей, а на блистательном, полном радужных надежд пузыре строятся жизнь, карьера, благосостояние, любовь сотен тысяч людей - согласитесь сами, тогда взрыв мыльного пузыря не менее разрушителен, чем взрыв атомной бомбы. Дружные потуги газет приостановить панику, вызванную заявлением Чьюза и последовавшим за ним письмом Нордиса, не имели решительно никакого успеха. Ни на блистательную пресс-конференцию Ундрича, ни на его беспристрастного механического свидетеля теперь уже никто не обращал внимания. Не помогли и крики о том, что Нордис изменник, надо немедленно судить его военным судом, он коммунист и подкуплен коммунистами. Вернуть потерянное доверие к пошатнувшемуся деловому кумиру так же невозможно, как вернуть исчезнувшую любовь к недавнему кумиру сердца. Спасай карман! - вот что гнало тысячи мелких и мельчайших акционеров в маклерские конторы. "Лучистые" акции стремительно падали и погибали. Недавнего "великого изобретателя" теперь презрительно и злобно величали "королем мыльного пузыря". Господин президент вызвал новоиспеченного "короля" к себе. Ввиду щекотливости вопроса беседа шла с глазу на глаз. - Господин Ундрич, - сурово сказал господин Бурман, - я хочу наконец знать правду. Вы понимаете, мне как президенту это необходимо. Не могу я находиться в неведении. - Будто вы не знаете? - ответил Ундрич, и, как показалось Бурману, на лице его собеседника появилось довольно наглое выражение. Это очень не понравилось господину Бурману. Оба они сидели друг против друга, по разные стороны стола. Бурман резко встал. - Вот что, господин Ундрич, - подчеркнуто сухо сказал он. - Не забывайте, что вы даете отчет главе государства. Ваши намеки неуместны. Извольте отвечать прямо. Ваше поведение, в частности уклонение от сотрудничества в эти тревожные дни с профессором Уайтхэчем, заставляет меня подозревать самое худшее. - Только подозревать? - уже явно усмехнулся Ундрич. - Может быть, вы будете утверждать, господин президент, что вы ничего не знали и о "Небесной черепахе"? Генерал Реминдол и об этом не уведомил? - Отлично. Я понял вас, - сказал Бурман как можно спокойнее, снова опускаясь в кресло. - Не рассчитывайте на снисхождение, господин Ундрич. Вы совершили преступление. Вы поставили нас в невыносимое положение. - Последнее, конечно, более непростительно, чем преступление, - не оставляя своего иронического тона, сказал Ундрич. - Однако не кажется ли вам, господин президент, что, квалифицируя мои действия как преступление, вы делаете свое положение еще более невыносимым? - Объяснитесь. - Очень просто. Кто же поверит, что вы не были в курсе моих работ? Чьюз прямо так и требует: пусть господин президент объяснит, как он мог выдавать обман за изобретение. Признаться, господин президент, я тоже не верю, что вы не знали... - Как вы смеете? - вспылил Бурман. - Вы отлично знаете, что о сущности изобретения мы с вами никогда не говорили. Да и не ученый я, чтобы вникать в детали... - Реминдол тоже не ученый. Однако я должен сознаться, что идея принадлежит не мне, а ему. И отчасти вам, господин президент. - Мне? - господин Бурман был так изумлен, что не успел возмутиться. - Несомненно, господин президент. Вспомните то заседание, где генерал Реминдол настойчиво рекомендовал Уайтхэчу что-нибудь "эффектно показать". Правда, на заседании я не присутствовал, но Уайтхэч был сильно возмущен и весьма красочно описал его мне и инженеру Грехэму. Осмелюсь напомнить вам, господин президент, что вы поддержали генерала и высказали вполне справедливую мысль о том, что это не больше чем дипломатия, которая для того и нужна, чтобы обмануть и запугать противника. Я уверен, что точно передаю вашу мысль, господин президент. Она произвела на меня большое впечатление. Ундрич помолчал, как бы давая время президенту припомнить. Бурман припомнил: к сожалению, эти слова действительно были им произнесены. Но в тесном, интимном кругу - какое это имеет значение? - Мало ли чего не скажешь в частной беседе, не предназначенной для посторонних ушей, - сказал он небрежно. - Вижу, что профессор Уайтхэч оказал вам доверие. Напрасно: вы не поняли, что некоторые вещи надо уметь забыть. - Я и забыл... Но когда, простите за грубое слово, меня хотят утопить, некоторые вещи надо уметь и вспомнить, не правда ли, господин президент? Господин Бурман еле удерживался от того, чтобы не поморщиться: негодяй же, однако, этот Ундрич! Нет сомнений, что, спасая себя, он и в сенатской комиссии и на суде вспомнит об этом разговоре, потребует свидетельства Уайтхэча и Грехэма. Да, развязаться с этим "изобретателем" не так-то просто! Ундрич молча смотрел на Бурмана, и тому казалось, что "изобретатель" угадывает его мысли. Это злило президента. - Так вот, после этого заседания, - продолжал Ундрич, - я счел возможным откровенно поговорить с генералом Реминдолом. Он сразу понял меня и одобрил мой проект. Тогда-то и было решено разделение на три самостоятельных лаборатории. Это давало мне свободу действий и освобождало от контроля Уайтхэча, которого генерал считал хотя и ценным, но непонятливым работником. Мне кажется, что мой проект является простой реализацией вашей идеи, господин президент: в самом деле, почему не напугать противника? Кроме того, это мера временная, мы так и условились с Реминдолом: временно, пока Уайтхэч не откроет своих лучей. Если хотите, больше всего надо винить именно его - за медлительность и неспособность... Я, по крайней мере, сделал в интересах государства все, что мог. Вид у Ундрича был почти гордый: вот перед вами человек, честно выполнивший свой долг и все свои силы отдавший отечеству! Господин Бурман недовольно сказал: - Во всяком случае, вы должны были давно посвятить меня, а не ждать этого скандала. - Но, господин президент, я и не подозревал, что вы не знаете! - с полной искренностью воскликнул Ундрич. - Реминдол мне прямо сказал, что вы одобряете... - Ложь! - опять вспылил Бурман, но сейчас же сдержал себя. Новая мысль поразила его. Как же мог он упустить? - Значит, вы действительно майора Дауллоби... действительно... - Бурман даже не выговорил этого слова. - Ничего не поделаешь. Пришлось... - спокойно сказал Ундрич. - Я думаю, что Дауллоби поступил неправильно, посвятив во все Чьюза. Та же измена: военный секрет выдан иностранной державе. С изменниками иначе и не поступают. И опять у Ундрича был вид человека, вполне уверенного в своей правоте. Бурман вспомнил, что еще вчера, на пресс-конференции, Ундрич называл Дауллоби своим лучшим другом и распинался в защиту его чести. Да, этого человека надо опасаться... Как можно мягче президент сказал: - Я понимаю, господин Ундрич, вами, возможно, руководили побуждения вполне патриотические... Но согласитесь, сложилось запутанное положение... Не нахожу выхода... - Выход есть, - спокойно сказал Ундрич. - Какой? - живо спросил Бурман. - Чьюз заявил, что он признает авторитет Уайтхэча в качестве главы научных экспертов. Подобрать послушных экспертов не так-то трудно. Достаточно, следовательно, Уайтхэчу заявить, что изобретение вполне основательно, обмана нет - и все в порядке. Моя честь и честь правительства будет восстановлена. Бурмана несколько покоробило, что Ундрич свою честь афериста ставит на одну доску с честью правительства. Но отчасти мерзавец прав: эти две вещи оказались довольно тесно связанными. - И вы думаете, Уайтхэч на это пойдет? - осторожно спросил президент. - Да как он смеет отказаться? - возмущенно воскликнул Ундрич. - Разве не по его вине все это произошло? Не тяни он так безбожно долго со своими лучами, ничего не случилось бы... "Странный аргумент..." - подумал Бурман, но ничего не сказал. - Наконец, убедите его, господин президент! Ведь не личное же это дело! Вопрос государственной важности! И чем он рискует? Объяснения существа изобретения от него никто не потребует. Это военный секрет. И Чьюз не требует. А надо отдать справедливость Чьюзу: он верен своему слову и вынужден будет согласиться с решением Уайтхэча. Я считаю, что Уайтхэч после предложения Чьюза просто не имеет права отказаться... - Посмотрим... - неопределенно сказал президент, кивком головы давая понять Ундричу, что аудиенция кончена. Глядя в спину удалявшемуся "великому изобретателю", Бурман думал: "Черт возьми, опять из ничего он пытается сделать что-то. Пожалуй, лучше о нем и не скажешь: "король мыльного пузыря".

12. "Час настал!"

...место ничего не значит, и тот, кто сидит на первом месте, редко играет первую роль.

Гёте. "Страдания молодого Вертера"

Президент Бурман понял, что настал момент, когда необходима беседа с глазу на глаз с генералом Реминдолом. Как будто странное положение: кругом все кипит, появляются все новые разоблачения газет, идут пресс-конференции, а два высших руководителя - президент и военный министр - не перемолвились ни словом, чуть ли не избегают друг друга. И действительно, господин Бурман пока не хотел говорить с генералом Реминдолом. Господин Бурман был достаточно опытен, чтобы сразу же понять, что свою аферу Ундрич предпринял не без ведома генерала, который, однако, не пожелал заранее посвятить в нее президента. Конечно, можно было бы теперь вызвать военного министра, распечь его, публично прогнать в отставку, изобразить благородное негодование, разоблачить аферу, восстановить свой авторитет честного человека и деятеля: в самом деле, разве кто-нибудь посвящал президента в эту аферу, разве не обманул его нагло военный министр? Все это выглядело бы изумительно честно и... изумительно глупо. Конечно, ни Реминдол, ни Ундрич не рассказывали президенту, где, как и какую "сигару" подкладывают в самолеты, но разве высшему руководителю вообще прилично вникать в такие мелочи? Но если руководитель и не желает знать этих мелочей, то разве он все-таки не понимает, что без "мелочей" не обойтись? Глупо... Ундрич не поверил, и никто не поверит. И потом другое... Господин Докпуллер тоже, вероятно, в мелочи не вникает, но вряд ли генерал Реминдол не держал хозяина в курсе дела... Теперь Реминдол провалился: очень хорошо, вакансия освобождается... Но не столько о вакансии на пост военного министра Бурман думал, надеясь отдать портфель более покладистому деятелю. Нет, он мечтал лично заместить другую освобождающуюся вакансию: занимая первое место в государстве, господин Бурман отлично понимал, что это не так уж много, и поэтому жаждал занять первое место в сердце господина Докпуллера - после провала Реминдола шансы возрастали. Но надо действовать осторожно, очень осторожно... После того как беседа с Ундричем точно определила участие Реминдола в афере, можно говорить с генералом, ни слова не сказав об афере, и все же он поймет, что президенту все известно. Во всяком случае, генерал сам создал это неловкое положение, пусть из него сам и выходит, а там, смотря по обстоятельствам, нужно будет или помочь ему или предоставить утонуть. Таково было решение господина Бурмана, когда он вызвал генерала Реминдола. Генерал Реминдол не жаждал свидания с президентом по другим причинам. Бурман был для него обреченный враг - на выборах он его побьет! Он раздражал генерала, как раздражает молодого нетерпеливого боксера противник, которого по указанию расчетливого импрессарио нужно нокаутировать лишь в девятом раунде, когда это так легко сделать в первом! Да и зачем обращаться к Бурману, если у президента хватает решимости только на страшные слова. Слова надоели и ему, генералу Реминдолу, и самому господину Докпуллеру!.. Но главное заключалось в том, что генерал неожиданно для себя стал жертвой того злого духа, которого он же вызвал из небытия. "Небесная черепаха" над безыменным островом имела успех. Таинственный луч, поджегший Медианский прожекторный завод, тоже оказался кстати. Генерал думал, что этим и закончится - этого вполне хватит. Но таинственные лучи решительно не хотели успокаиваться. Едва успело улечься возбуждение, вызванное "поджогом из-за океана" Медианского завода, как Великанская республика была оглушена очередной сенсацией: из-за океана снова показался таинственный луч. На этот раз наблюдали его жители рыбачьего поселка Чаче, еще менее известного, чем Медиана. Показался он около полуночи, сверкнул несколько раз из-за горизонта и исчез. Может быть, местные рыбаки, люди простые и в делах политики не искушенные, и не обратили бы на него внимания, но среди наблюдателей таинственного явления находился сын рыбака Карчеса, головокружительная карьера которого была гордостью всего поселка: вместо того, чтобы, подобно своим сверстникам, рыбачить в море, он уехал в столицу и стал блестящим журналистом, чьи статьи печатались в столичных газетах. Молодой Карчес гостил у отца. Едва сверкнул таинственный луч, Карчес побежал на телеграф и переполошил всю столичную печать. В поселок бросились отряды журналистов. Рыбаков интервьюировали так безжалостно, что с бедных, простоватых детей моря градом катился пот. Медиана уступила свою славу Чаче. Естественно, больше всех был взволнован генерал Реминдол. Как-никак публика уже стала привыкать к таинственным лучам: луч в Чаче был для нее третьим, для генерала же он был первым: происхождение двух предшествовавших было ему хорошо известно. Впрочем, генерал вскоре выяснил, что как раз в ночь, когда наблюдался луч, недалеко от Чаче проходил линкор "Гений свободы", прожекторный луч которого, очевидно, и всполошил поселок. Генерал успокоился (но публику успокаивать, понятно, не стал). Но после Чаче лучи стали появляться в самых разных местах и целыми сериями: то из Астеха сообщали, что видели в небе луч, то в Хамаокле наблюдали пучок едва заметных, прозрачных лучей, которые, как бы резвясь и играя, кружились друг около друга, то небо над Дельфой покрывалось стаей быстро бегущих огненных зайчиков. Прежде такое спокойное и надежное, небо теперь стало источником тревоги. Генерал Реминдол становился все мрачнее. Все чаще и чаще он начинал подозревать, что среди этих новых лучей есть и настоящие. Как-то он поделился своими невеселыми мыслями с другом и секретарем Бедлером. - Да ты что? - с удивлением посмотрел на него секретарь. - Просто всеобщий психоз. Ты должен быть счастлив, что тебе удалось создать у публики столь высокий психический накал. - Ты думаешь? - спрашивал генерал. Он замолкал, но Бедлер видел, что друг плохо ему верит. - Ты переутомлен. Тебе надо отдохнуть, - с тревогой говорил Бедлер. Вскоре генерал сам стал примечать за собой, что он запутывается - где реальное, где воображаемое. Его сознание поразила простая мысль: а что, если под прикрытием этих лучей, созданных психозом, Коммунистическая держава пускает и свои, настоящие лучи, чтобы проверить дальность их распространения? А вот он, Реминдол, да и другие генералы, столь же наивные, как и Бедлер, сваливают все на психоз! Ловко же их провела Коммунистическая держава! От этой мысли генерала бросило в дрожь. Напрасно он пытался прогнать свои страхи, они упорно возвращались. Ему становилось все яснее, что иначе поступить Коммунистическая держава и не могла. И выходит, что он, Реминдол, сам облегчал ей это коварное проникновение в небо Великании! Когда прогремело чьюзовское "Я обвиняю!", генерал испугался не того, что в результате разоблачения аферы пошатнется его положение: можно что-то придумать, хорошенько надавить на Уайтхэча, и тот, как всегда немножко поартачившись, все же подопрет своим именем пошатнувшееся здание, если уж так верит наивный Чьюз в честность своего коллеги! Но ведь там, в Коммунистической державе, не так наивны: там не поверят ни авторитету Уайтхэча, не поверят ничему и никому. Для них теперь ясно, что "лучи смерти" Ундрича, это "чудо XX века", - афера. Зато они обладают лучами, да, да, появление их на великанском небе глупо объяснять одним лишь всеобщим психозом. С таким окончательно созревшим решением генерал, вызванный президентом, и направился к нему на свидание. Он с молчаливым презрением слушал все иезуитские хитросплетения президента, который возмущался происками красных, посмевших объявить великое изобретение Ундрича аферой. - Впрочем, - говорил господин Бурман, - нет ничего проще сорвать их происки. Даже сам Чьюз признает авторитет Уайтхэча. Поэтому я попрошу вас, господин генерал, организовать во главе с Уайтхэчем экспертизу изобретения Ундрича. Генерал молча злился: "Мерзавец! Ни слову не верит из того, что говорит! Впрочем, если хочет, пусть будет так. Будем соблюдать приличия". И генерал сказал: - Я думаю, господин президент, того, что вы предлагаете, недостаточно. - А вы что предложили бы, генерал? - любезно осведомился президент. - Доказательства представить Чьюзу иные. - А именно? - Как изменника, арестовать его. - О! - нашелся только сказать президент. После того как произведенный уже однажды арест Чьюза не привел ни к чему хорошему, эта мысль больше не приходила в голову президенту. - Да, да, арестовать! - решительно воскликнул генерал. - Так же, как я приказал арестовать изменника капитана Нордиса. К сожалению, мерзавец скрылся: кто-то его предупредил. Ну, Чьюз не уйдет! - А не кажется ли вам, генерал, что это, ну, как бы вам сказать, слишком возбудит общественное мнение? - осторожно спросил президент. - Общественному мнению некогда будет заниматься такими пустяками. Произойдут события более важные... - Что вы имеете в виду? - спросил президент. Реминдол встал, вытянулся и торжественно провозгласил: - Господин президент! Час настал! Мы сбросим атомные бомбы на столицу и на жизненные центры Коммунистической державы. Президент молча смотрел на генерала. Да, вот человек, который не поколеблется бросить бомбу. Вот почему Докпуллер поддерживает его. Что ж, может быть, и в самом деле пришло время? Теперь он, Бурман, главнокомандующий, и слава будет принадлежать ему, хотя бы инициатива исходила от Реминдола. А если это принесет не славу, не победу, а поражение? Кто будет отвечать в первую очередь? Гитлер и прочие ответили головой... - Но ведь это война... - нерешительно сказал Бурман. - А это право парламента... Без него невозможно... - Господин президент, этими формальностями мы все погубим! - горячо воскликнул генерал. - Депутаты утвердят потом, можете в этом не сомневаться. Зачем терять преимущество внезапности? - Это преимущество еще не гарантия победы, - снова осторожно сказал президент. - Но поймите, эта статья Чьюза - сигнал для нападения на нас. Мы не имеем права бездействовать! Не я один так думаю. Бурман понял, что это намек на Докпуллера, и снова задумался. Реминдол злился: ах какое глупое препятствие! Если бы не было этого Бурмана! Если бы президентом был уже он, Реминдол! - Хорошо, генерал, - сказал наконец Бурман. - Дайте мне двадцать четыре часа. Я обдумаю. Проконсультируюсь. Ровно через двадцать четыре часа, президент посмотрел на свои ручные часы, - в восемь часов сорок пять минут вечера мы соберемся. Здесь же. Я вызову начальников штабов... Все эти 24 часа господин Бурман был в невероятном душевном смятении. Он вызывал к себе по одному начальников штабов, советовался, но никак не мог прийти к определенному решению. На другой день в 8 часов 45 минут все были в сборе, кроме генерала Реминдола. Это было неслыханно: опаздывать на такое совещание! Прождали до 9.00, до 9.15 - Реминдола не было! Позвонилив военное министерство, домой, личному секретарю Бедлеру - министра не было, и никто не знал, где он. Прождали до 10.30 и, убедившись, что Реминдол не явится, разошлись, условившись собраться на следующий день, в 9 часов утра. Но и на следующий день не было ни Реминдола, ни вестей о нем. Он не ночевал дома, не появлялся и в министерстве. Единогласно решили вопрос об атомной бомбе отложить, а исчезновение Реминдола держать в секрете. Несмотря на это (а может быть, именно благодаря тому, что в совещании участвовало пять генералов), к вечеру того же дня новая ужасная весть об исчезновении военного министра облетела всю столицу. Прошел еще один тревожный день. Известий о пропавшем министре не было...

13. Жертва таинственных лучей

...люди склонны ловить других на удочку и при этом иногда ловятся сами.

Ч. Диккенс. "Жизнь и приключения Мартина Чезлвита"

Генерал Реминдол уехал от президента Бурмана также в чрезвычайно приподнятом состоянии. Назначенные 24 часа казались ему вечностью. Тут важна каждая минута, да что там минута - секунда может решить дело, а эта несчастная тряпка все будет колебаться и советоваться! И подумать, такой слизняк занимает высший пост в государстве! Наконец генерал понял, что эти мысли не дадут ему покоя. Конечно, и ночь он проведет в бессоннице. Нет, есть только единственный способ, единственное место, где он может забыться. Анни! Эту девушку он год назад подцепил в универмаге Конрой и Конрой, устроил ей уютную квартиру, где и любил иногда отдыхать от бремени государственных забот. Помимо присущих ее возрасту прелестен, она обладала еще одной: с ней решительно не нужно было думать. И вот в этот беспокойный вечер генерал Реминдол, вынув из кармана ключ, открыл дверь тайного рая, тщательно скрываемого им от всех, даже от своего друга - секретаря. К досаде генерала, Анни, которую он не предупредил о визите, не было дома. Правда, еще не поздно, всего около одиннадцати, но отсутствие девушки рассердило Реминдола. Вообще он был довольно либерален и не интересовался, чем занята девушка в те дни и ночи, когда она ему не нужна, но уж если он приезжал к ней - изволь быть на месте, хотя бы тебя и не предупредили! Генерал решил остаться и серьезно поговорить с легкомысленной особой, не умеющей ценить своего счастья! Генерал разделся, повесил плащ и мундир в свою половину шкафа (в другой половине висели платья Анни), вынул пижаму, облачился в нее и разлегся на диване по-домашнему, положив под голову одну из расшитых подушек. По мере того как шло время, досада генерала возрастала. Дело подходило к полуночи, а Анни все не являлась. Изменница! Оставить ей записку: пусть больше не ждет ни его, ни от него, а возвращается в магазин Конрой, если ей больше нравится гнуть спину над прилавком. Генерал выглянул в окно. Погода стояла отвратительная, сырая; опустился туман, сквозь который едва просвечивали огни улицы, довольно тихой и безлюдной в этой отдаленной части города. Нет, погружаться в туман ему не хотелось. Генерал вернулся на диван. Он дождется... Незаметно он задремал. Вдруг его вывел из забытья резкий звук сирены. Было ли это в действительности или во сне? Сигнал повторился: вопль, полный ужаса, отчаяния, жалобы, призыва спасаться... Генерал вскочил, от волнения с трудом попадая в туфли, и бросился к окну. И снова этот душераздирающий вопль! Вдруг туман прорезал огненный луч... Луч! Сам, своими глазами видел его, сомнения не было: это был он, луч, таинственный, но настоящий!.. Генерал выскочил из квартиры, с размаху захлопнув за собой дверь, и бросился на улицу с диким криком: "Напали! Напали! Коммунисты напали!"

14. Нить Ариадны

...допросы иной раз самого допросчика больше, чем допрашиваемого, с толку сбивают.

Ф.М.Достоевский. "Преступление и наказание"

Анни вернулась домой только после полуночи. Так долго она еще никогда не задерживалась. Правда, она была свободна, высокий покровитель имел счастливый характер и не контролировал ее, но свобода ее была довольно тревожной: каждый раз, запаздывая домой, она боялась наткнуться на недовольного ее отсутствием генерала. До сих пор обходилось, но сегодня она слишком увлеклась ухаживаниями молодого лейтенанта. Но генерал не приезжал! Снова она выскочила сухой из воды. Быстро сняв платье и бросив его на кресло, она кинулась под одеяло. На другой день у нее было много дел: надо было получить новое платье у портнихи, сделать покупки в магазинах, побывать у подруги, чтобы поделиться секретом о новом поклоннике и кстати спросить совета, как совместить лейтенанта с генералом, и многое другое, столь же важное и неотложное... Но в вихре всех этих беспокойных дел Анни не могла не услышать ужасной новости, всполошившей всю столицу: военный министр генерал Реминдол исчез! Услышав ужасную новость, Анни похолодела. Первой ее мыслью было: чем она заплатит за то замечательное платье, которое в эту минуту она несла в коробке домой? Потом она подумала и о самом Реминдоле: как-никак у старика был очень покладистый характер, более удобного покровителя ей вряд ли найти. Затем мысли ее перескочили на квартиру: неужели придется оставить эту так заботливо украшаемую бонбоньерку! Но так как Анни была молода, жизнерадостна, мысли ее, в конце концов, приняли более приятный оборот: сама собой разрешалась дилемма - генерал или лейтенант? Вот почему, когда Анни вернулась домой, она прежде всего занялась новым платьем, погладила его, примерила (в который раз!), повертелась перед зеркалом и убедилась, что лейтенант будет сегодня ослеплен. Сняв платье, она решила повесить его в шкафу не в своей половине, где было тесно и новое платье могло помяться, а в половине генерала. Она открыла шкаф, и вдруг руки ее задрожали: в шкафу висели генеральский мундир и плащ. Ноги у нее подкосились, она еле добралась до кресла и опустилась в него. Новое платье упало на пол... Значит, генерал был здесь? Сначала она испугалась: ее неверность открыта; потом сообразила: это неважно. Она бросилась к шкафу, все перерыла, нашла фуражку генерала, но пижамы не было. Не мог же он уйти в эту холодную погоду в одной пижаме! Значит, он похищен. Похищен из ее квартиры! Может быть, уже убит! Ужас охватил ее. А вдруг он кому-нибудь говорил о ней и придут сюда, найдут мундир? Кто поверит, что она ничего не знает? Она уже видела себя в лапах чиновников из Великанского бюро расследований. Как она сможет доказать, что она не коммунистка, если она даже толком не знает, что такое коммунист? Боже мой, она даже не сможет отрицать, потому что не знает, что надо отрицать. Избавиться, избавиться от этой страшной улики! Она вскочила, вынула мундир, плащ, генеральскую фуражку, все тщательно и поплотнее сложила и зашила в мешок, составленный из двух наволочек, для тяжести положив внутрь мраморную доску из-под чернильницы (ничего тяжелее под рукой не оказалось). Получился довольно большой сверток: пожалуй, возбудит на улице подозрение. А не использовать ли коробку из-под нового платья? С трудом она втиснула громоздкий сверток в коробку, завязала шпагатом... Так выглядело вполне прилично: ни дать ни взять, ее новое платье от портнихи. Анни дождалась темноты. Несколько раз она порывалась выйти и снова сваливалась в кресло. Ноги отказывались служить. Вдруг она подумала, что будет подозрительно, если слишком поздно понесет коробку: в это время магазины уже закрыты. Она торопливо бросилась наружу. Коробка оттягивала ей руку, став невероятно тяжелой; казалось, коробка притягивает к себе все взгляды. Только тут она сообразила, что у нее даже нет плана: куда же девать страшную ношу? В реку, конечно, в реку! Но это оказалось не так-то просто: на набережной гуляли, внизу, на ступеньках каменных лестниц, спускавшихся к воде, тесно прижавшись друг к другу, сидели парочки... После двухчасовых блужданий, совершенно изнемогшая, она оказалась где-то на окраине. Здесь ей наконец удалось найти безлюдное место, и она спустилась к воде. С берега в воду уходили небольшие мостки. Она подошла к самому краю. Было тихо, темно... Размахнувшись, она с отчаянием швырнула коробку. Плеск воды показался ей взрывом. Она бросилась бежать, точно утопила не мундир, а самого генерала. Мостки, устроенные для причала лодок, служили также местом сбора для рыболовов. С утра веселая компания подростков и людей вполне зрелых и даже пожилых занимали рыболовные позиции. Сначала дело шло по-обычному: каждый пойманный пескарь и карась, сопровождаемый одобрительными или насмешливыми комментариями общества, отправлялся в ведро, потом крючок одного рыболова подцепил чересчур тяжелую рыбину: она никак не поддавалась, но вместе с тем вела себя очень спокойно: не дергала, не рвала лесы. Очевидно, попался какой-то большой предмет. При помощи багра была извлечена изрядно размокшая коробка, и в ней обнаружено нечто зашитое в мешок. Почуяв недоброе, компания воздержалась вскрывать мешок и командировала одного из мальчишек за полицейским. Вскоре процессия направилась в полицейское отделение. Здесь коробка была вскрыта. Спустя минуту в кармане мундира была найдена записная книжка генерала. Сообщили в военное министерство, в генеральную прокуратуру, следователям - и дело завертелось. Даже квалифицированные преступники не могут предусмотреть всего и часто ломают шею, поскользнувшись на не замеченной ими апельсиновой корке. У Анни же не только квалификации, но и просто преступления не было - вот почему второпях она проглядела довольно-таки заметную вещь: фирменную наклейку на внутренней стороне коробки. И хотя надпись довольно сильно размыло, следователю удалось установить фамилию и адрес портнихи. Итак, конец нити был в руках властей. Не одно платье было отпущено портнихой за эти два дня, но, к несчастью Анни, только она одна взяла в кредит, а потому ее адрес был вписан в книгу должников. Хозяйка объяснила, что девушка не раз брала в долг, но показала себя аккуратной в платежах, а потому и пользовалась полным доверием. По мнению хозяйки, у нее был богатый покровитель. Анни, которая вначале очень волновалась, под конец следующего дня уже вполне успокоилась. Немало содействовал этому и лейтенант. Новое платье окончательно вскружило ему голову. Анни поняла, что может рассчитывать на новую квартирку, пусть не столь большую, но все же вполне приличную. Полная этих радужных надежд, она, опять после полуночи (теперь бояться нечего), открыла дверь своей квартиры, вошла к себе, включила свет и... окаменела: в креслах сидели два господина. - Здравствуйте, барышня, - сказал один. - Надеюсь, вам понятно, зачем мы здесь? Конечно, ей это было понятно. Но она сначала попробовала отрицать. Военный министр? Нет, она с ним не знакома... Откуда ей, простой, скромной девушке, быть знакомой с таким высокопоставленным лицом? Двое господ принялись за кропотливый обыск. И тут обнаружился второй промах Анни: в ящике ночного столика была найдена связка ключей. Один ключ подошел к замку входной двери, другой к шкафу, назначения остальных Анни объяснить не могла. Двое господ, грустно вздохнув, продолжали свою работу - и на свет выплыл третий промах Анни, самый смешной и самый глупый: из-под ее кровати были извлечены ботинки генерала. Она не догадалась заглянуть туда раньше, а главное, не сообразила, что, в чем бы его ни похитили, все равно либо башмаки, либо ночные туфли должны были остаться дома. Конечно, нельзя было доказать, что ботинки принадлежат Реминдолу, но Анни растерялась, расплакалась и созналась в своем знакомстве. Однако она отрицала, что знает что-нибудь о генерале, и клялась, что не видела его уже две недели. Как сюда попали башмаки, ей непонятно. Если генерал заезжал сюда, то, очевидно, в то время, когда ее не было дома. У него были свои ключи, те самые, которые найдены в ночном столике. - И он ушел отсюда босиком, не так ли? - насмешливо спросил один из господ. Анни не стала объяснять, что у генерала были здесь ночные туфли: она понимала, что ходить генералам по городу в ночных туфлях так же мало свойственно, как и босиком. Она была рада уже и тому, что господам, видимо, ничего не было известно о мундире генерала. Но когда ее привезли в полицейское управление и предъявили этот самый мундир, Анни совсем пала духом. Рыдая, умоляя ее выслушать (хотя оба господина внимательно ее слушали), она рассказала, как все было: как она нашла в шкафу мундир, как в страхе выбросила его в реку... - Вы уже обманули нас, барышня: уверяли, что не были знакомы с генералом, - сказал один из следователей. - Теперь вы хотите заставить поверить еще более удивительным вещам: будто вы просто так, ни с того ни с сего, бросили такую важную улику в реку. - Я испугалась, что меня замешают... - Если невиновны, чего ж бояться? Наоборот, узнав об исчезновении своего высокого покровителя, найдя у себя его костюм, вы должны были бы сообщить властям... Именно так поступил бы невиновный... - Вот что, барышня, - сказал другой следователь, - всеми этими сказками вы вредите себе. Подумайте: молодая, красивая, нет ничего удивительного, что вами заинтересовался генерал. Вот так и представляю вас в блестящем обществе, в кресле, в окружении шумной толпы поклонников... и вдруг вы всему этому предпочитаете электрический стул! Анни побледнела. - Электрический стул?! - воскликнула она в ужасе. - Конечно, если вы будете скрывать тех, кто похитил и, может быть, уже убил генерала. Да, да, возможно, и убил, а потом, заметая следы, бросил в речку его мундир. Обычный прием убийц: раздеть и изуродовать свою жертву, чтобы ее нельзя было опознать, а одежду скрыть в другом месте. Подумайте, барышня: когда найдут тело, убийство будет числиться за вами, потому что вы сами признали, что бросили одежду в реку. - Боже мой, что же делать? - зарыдала Анни. - Чистосердечно раскаяться и помочь нам найти виновников. Обещаем вам, что при этих условиях мы поможем вам, иначе... - Но ведь я же ничего не знаю... Но следователи, как все следователи, были настойчивы, упорны и, главное, уверены в том, что преступник обманывает, но они-то правду знают. Надо им отдать справедливость, допрос они вели вполне корректно - зачем девушку колотить, когда она сама сознается? Они умело ставили вопросы, и на другой день Анни сообщила, что генерала похитили коммунисты, но произошло это в ее отсутствие. Потом коммунисты пришли ночью, когда она уже вернулась, произвели обыск, нашли мундир и плащ генерала (видимо, похитили его в пижаме), забрали их и приказали ей молчать под страхом смерти. Оба следователя, прослушав новый вариант, улыбнулись его наивности - слишком уж большими растяпами были похитители: сначала забыли мундир, потом обувь и ограничились лишь угрозой барышне. Они решили все же, что это ближе к истине, которую они надеялись раскрыть через денек-другой, а потому и сообщили печати, что арестована некая женщина, причастная к похищению генерала, которая признала, что похищение совершено коммунистами. Так в газетах появились сенсационные сообщения о коварной фурии, служившей помощницей коммунистам, и о найденном при таинственных обстоятельствах окровавленном мундире генерала Реминдола - улике, заставляющей подозревать, что национальный герой уже убит коммунистами. Несомненно, и таинственные лучи из-за океана, и попытка коммунистического мятежа в Медиане с похищением секретных чертежей изобретения Ундрича, и так называемое разоблачение изобретения Ундрича Чьюзом, и наконец трагическая гибель генерала Реминдола - все это звенья ужасного коммунистического заговора и агрессии против Великании! Все было настолько ясно, что следователям, в сущности, оставалось уже мало работы. Вскоре под их умелым руководством бедняжка Анни, поняв, что иного выхода нет, решила "чистосердечно раскаяться" и признаться, что это она выдала генерала коммунистам. Конечно, сделала это она, уступив страшным угрозам коммунистов, - следователи обещали ей, что суд примет это во внимание и окажет ей снисхождение. Затруднение состояло лишь в том, что, не интересуясь политикой, она не могла припомнить ни одного имени крупного коммуниста. Следователи и тут пришли ей на помощь - в результате и появилось обширное показание о "коммунистическом заговоре" во главе с членом палаты коммунистом Редчэллом. Оба следователя от удовольствия потирали руки. И вдруг... вдруг Анни выпустили на все четыре стороны, настойчиво рекомендовав позабыть всю эту историю, если только она не хочет попасть в еще худшую. Девушка это поняла и поспешила убраться из столицы в провинцию, к старой тетке, так и не ведая, что же произошло.

15. Некто №354

Правдивое иногда неправдоподобно.

М.Буало

Генерал Реминдол очнулся рано утром. Он лежал в комнате с голыми стенами, на довольно жесткой койке. Сквозь окно, забранное решеткой, проникал слабый свет. Вверху, под потолком, тускло светила лампочка. Генерал с трудом припоминал, что с ним случилось. Прежде всего, в его памяти возник пронзительный вопль сирены, возвещающий об опасности, затем воскрес ужасный луч, прорезавший туман. Дальше все представлялось смутно. Он бежал, кричал, бежали и кричали какие-то люди, мчались машины, вновь вопила сирена, и из тумана опять вырвался луч. Потом его схватили, втащили в машину - больше ничего он не помнил. Ясно, что под прикрытием таинственных лучей произошло вторжение коммунистических войск в Великанию, и он сейчас в плену. Неясно только, успели уже перебросить его через океан или он еще в Великании, где-нибудь на оккупированной территории. Свершилось то, что он предсказывал, торопя бросить атомную бомбу. Теперь уже поздно! Пусть хоть теперь поймут, как он был прав! И пусть пеняют на себя! Но интересно, знают ли коммунисты, кого они взяли в плен? Во всяком случае, надо быть очень осторожным. Терпение и осторожность! Он встал. На нем была та же пижама, в которой он выбежал от Анни. Подошел к окну. В наступающем рассвете увидел деревья. Видимо, дом был в саду. Наступал день. За дверью послышалось движение. Реминдол внимательно слушал. Вскоре дверь открылась. Вошли двое в белых халатах. Врачи или маскируются врачами? - Как спали? - спросил один. Говорил он чисто, без иностранного акцента. Реминдол, как и решил, держался осторожно. - Неважно, - сказал он. - Койка могла быть не такой жесткой. - Я распоряжусь, - сказал тот же. - А может быть, вы предпочтете вернуться домой? Реминдол удивленно посмотрел на спрашивающего. Что это - ловушка? Врач (или тот, кто выдавал себя за врача), заметив недоверие, сказал: - Я говорю серьезно. Но, вы понимаете, нам необходимо знать, кто вы и ваш адрес. Ага! Вот оно что! Они не знают, кто он, и хотят это узнать. Хорошо, что случайность благоприятствовала ему. Будь на нем мундир, а не пижама, его инкогнито было бы раскрыто. - Вы желаете знать, кто я? - переспросил Реминдол и надменно добавил: - Во всяком случае, об этом я буду говорить не с врачом, а с вашим командующим или начальником. Так и передайте ему. Вы же, господин врач, мне не нужны: я вполне здоров. Когда врач ушел, Реминдол снова стал раздумывать о том, что произошло. И чем больше он думал, тем яснее ему становилось, что не мог он попасть в плен просто по несчастной случайности. Взять сразу министра - нет, такая случайность слишком невероятна. Охотились именно за ним. Но откуда могли знать, где он находится? Реминдол думал, думал, и вдруг его озарило: Анни! Вот кто выдал его. Недаром же ее не было дома. Она была подкуплена ими! Ясно, совершенно ясно! Он уже давно заметил в ее отношении к нему что-то напряженное, точно она боялась его. Ясно! В этот и на следующий день врач снова заходил, но Реминдол не пожелал отвечать на вопросы. На третий день двое солдат, тоже почему-то в белых халатах, провели Реминдола наверх, в кабинет начальника. И этот был в белом! Странный маскарад! Начальник предложил сесть, открыл и придвинул Реминдолу коробку с сигарами. - Мне передали, - сказал он, также чисто, без акцента, - что вы готовы вернуться домой. У нас нет оснований задерживать вас. Если вы сообщите ваш адрес или ваш домашний телефон... - Послушайте, прекратите эту комедию! - раздраженно крикнул Реминдол. Вы, господин коммунист, отлично знаете, кого вы захватили. Вы давно охотились за мной. Вам не удалось бы это так легко, если бы не эта бесчестная женщина, предавшая меня. Но и вы и она еще поплатитесь! Я уверен, что правительство уже принимает меры к моему освобождению. - Так, значит, это вы пропавший военный министр? - совершенно спокойно спросил начальник. - А, пришлось сознаться! - торжествующе воскликнул Реминдол. - Ваше притворство, будто вы ничего не знаете, слишком глупо. - Что ж, ваше превосходительство, - примирительно сказал начальник, сообщите ваш адрес, и мы немедленно доставим вас домой. - Мой адрес? - возбужденно воскликнул Реминдол. - Вы не знаете адреса военного министерства?! Он почувствовал, что коммунист готов идти на уступки, видимо испугавшись его, и становился дерзок. - Домашний адрес устраивал бы нас больше... - осторожно сказал начальник коммунистов. Ясно: они боялись обратиться в министерство, боялись ответственности, наказания. Реминдол ударил кулаком по столу: - Я требую, чтобы вы немедленно позвонили в министерство! Сейчас же! Он снова ударил по столу, но тут вскочили двое, скрутили его, яростно рычавшего, и, оттащив в камеру, бросили на койку. Врач, навещавший Реминдола, постучал в кабинет начальника. - Ну как, господин директор, - спросил он, входя, - удалось что-нибудь узнать? - Удалось узнать, что у нас беспорядки, безобразие! - сердито сказал тот, кого называли директором. - Что вы имеете в виду, господин директор? - удивленно спросил подчиненный. - За чем вы смотрите? Как вы могли допустить, чтобы к нему попала газета? - Газета? Не может быть!.. А почему вы думаете? - Еще бы! Слышали бы, что он тут нес: он - военный министр, мы его похитили, мы, конечно, злобные коммунисты, выдала его коварная женщина... Разве сумасшедший сам такой бред выдумает? Все из "Горячих новостей"... - Решительно не понимаю, как это случилось, - смущенно сказал врач. Разве кто-нибудь из служащих? Вряд ли... А может быть, он через форточку услышал? - догадался врач. - Знаете, как в соседнем парке орет громкоговоритель... - Надо бы поговорить, чтобы его сняли. Мало хорошего, если радио будет сбивать с толку наших сумасшедших. Сами знаете, как трудно разуверить их, если они что-нибудь вобьют себе в голову. Да уж черт с ним, воображай себя хоть министром, но адрес-то свой сообщи... - Пожалуй, застрянет у нас... - В том-то и дело. Наполеон торчит вторую неделю, теперь этот... Директор имел все основания быть недовольным. Возглавляемое им учреждение было приемным пунктом "Скорой психиатрической помощи", основанным частным филантропическим обществом. С тех пор как настала эра атомной энергии, все большее количество людей теряло душевное равновесие, почему филантропическое общество и сочло своим долгом прийти на помощь. Но в обязанности пункта входила именно скорая помощь, а не лечение. К сожалению, пациентов забирали иногда при обстоятельствах, не позволявших выяснить их адреса. Долго не могли обнаружить адреса "атомной бомбы". Пациент, вообразивший себя ею, был чрезвычайно беспокоен, так как каждые десять минут со страшным грохотом "взрывался" и норовил опрокинуть койку, табуретки, стол. Служители с ним замучились. Впоследствии он оказался скромным бухгалтером и, истощив свою атомную энергию, попал в психиатрический стационар, в отделение для тихих. Пациент №354, вообразивший себя после чтения газеты военным министром, в сущности, представлял ординарный случай мании величия и коммунизмобоязни. Для психиатрической науки он интереса не представлял, и, естественно, директор торопился освободить койку. Вечером врач сообщил, что пациент №354 по-прежнему называет себя министром и требует, чтобы его доставили в военное министерство. Новым в его бреде было только то, что он дал имя таинственной женщины, предавшей его. - Сообщите, пожалуйста, о нем подробнее полиции, пусть разыщут семью или родных, - сказал директор. - Наполеон Бонапарт и министр Реминдол - это для нас слишком много. Мы - не правительство... Описав внешние приметы пациента №354, врач сообщил полиции, что он был задержан три дня тому назад ночью на одной из окраин города, бежавшим в одной пижаме за пожарной машиной, мчавшейся на пожар. Больной кричал: "На нас напали коммунисты!" Доставленный на пункт "Скорой психиатрической помощи", он каким-то чудом раздобыл номер газеты и вообразил себя похищенным военным министром, причем винит в предательстве какую-то коварную Анни. В тот же день из полиции явился чиновник, который долго глядел в глазок палаты №354. Он удалился с явно взволнованным видом. А через полтора часа к подъезду пункта "Скорой психиатрической помощи" подкатила машина, из которой вышло четверо в генеральской форме. Вызвав директора пункта и предъявив свои удостоверения, они просили проводить их к пациенту №354. Спустя несколько минут они вышли вместе с ним, один из генералов расписался в получении на руки пациента №354, и всей группой двинулись к ожидавшей их машине. Удивленные директор и врач вышли на крыльцо. Один из генералов, сняв с себя шинель, накинул ее на плечи пациента №354 и, заботливо поддерживая его под руку, усадил в машину. Другой генерал, обернувшись к директору, сказал: - Вы понимаете, господин директор, что публика знать об этом прискорбном случае не следует. Машина, мягко шурша по гравию дорожки, укатила за ворота. А профессор и врач, окаменелые, все еще стояли и молча смотрели вслед. - Послушайте, господин директор, - проговорил наконец врач, - но ведь это значит - он действительно... действительно... - Телеграфируйте сейчас же в Париж! - отрывисто бросил директор. - В Париж? - изумился врач. - Да... Сообщите им, что император французов Наполеон - у нас. Пусть за ним присылают...

16. Энтузиазм! Энтузиазм!

Мудрый человек греется от той же самой головни, которой безумец поджигает свою палатку.

В.Скотт. "Ричард Львиное Сердце"

Генерал Реминдол был доставлен не домой, не в лечебницу, а на загородную виллу друга-секретаря Бедлера. Решено было, что он здесь передохнет, чтобы привести в порядок расшалившиеся нервы. Бедлер объяснил своему шефу, как произошло печальное недоразумение, когда обычный свет от фар пожарного автомобиля он принял в тумане за таинственный луч. Генерал слушал молча, и Бедлер не понял, поверил ли друг ему или так и остался при прежнем мнении. - Во всяком случае, тебе надо передохнуть, слегка успокоиться... - говорил секретарь. - Серьезного ничего нет... Просто покой... Перестань пока думать о делах... В распоряжение генерала были предоставлены обширные апартаменты. Оставив генерала на попечении медицинской сестры и штата лакеев, Бедлер удалился для личного доклада президенту Бурману, а также для информирования прессы. Великанская печать обладает одним удивительным свойством: сегодня все газеты могут, захлебываясь, кричать о самых ужасных ужасах, а завтра о них никто и не вспомнит. Короче говоря, они в одинаковой степени обладают искусством, если требуется, сделать из мухи слона и, опять-таки, в случае необходимости не заметить слона, даже того, которого сами же сотворили. По поводу прискорбного случая с генералом Реминдолом газеты весьма глухо сообщили, что благодаря принятым властями энергичным мерам похищение генерала, подготовленное коммунистами, удалось предотвратить. Сам же генерал, бродя по многочисленным комнатам виллы своего друга, постепенно и медленно приходил к мысли, что он действительно поторопился принять пожарку за коммунистические войска. Весьма вероятно, что он окончательно утвердился бы в этом здравом рассуждении, но хозяин виллы Бедлер не проявил необходимой предусмотрительности. Генерал забрел в библиотеку, где и принялся от скуки просматривать газеты. Если великанские газеты обладают свойством доводить нормального человека до ненормального состояния, то во всяком случае их следует прятать от человека, уже обнаружившего изрядные признаки ненормальности. Но Бедлер не запер библиотеки на ключ. Впрочем, пока генерал читал историю своего похищения коммунистами, он был спокоен: газеты не сообщили ничего отличного от того, кто бы он не представлял себе во время своего бреда в психиатрическом пункте скорой помощи (увы, секретарю пришлось объяснить генералу характер этого благотворительного учреждения). Но вот генерал добрался до воскресного приложения к газете "Рекорд сенсаций" и... дрогнул... На обложке приложения была размещена красочная карта Коммунистической державы, и в кружках, изображающих ее столицу и крупнейшие города, гордо реяли великанские флаги, а около них красовались маленькие фигурки великанских солдат. Волнуясь, генерал начал перелистывать журнал и узнал, как бурно приветствовали жители Коммунистической страны явившиеся их спасать великанские войска, как девушки добивались любви великанских офицеров... Да, да, вся Коммунистическая держава оккупирована великанской армией! Даже в столичном оперном театре, гордившемся своими скучно-классическими постановками, идет симпатичная, добропорядочная великанская оперетка "Любовница сержанта Бобби", а в кинотеатрах демонстрируются знаменитые великанские фильмы: "Женщина-вампир", "Я убиваю девушек, в которых влюблен", "Серенада шести револьверов", "Любовные тайны атомной блондинки" и "Сотри кровь с моих рук своими поцелуями"! Свершилось! Могучая культура пришла в темную страну. То ли еще будет! И генерал, преданный религии лишь в меру приличий, широко перекрестился, впервые в жизни в порыве искреннего религиозного чувства. Свершилось! Но какой же мерзавец Бедлер! Ничего не сказал! Все тревожится о покое, об успокоении нервов! Да возможен ли покой, когда творятся героические дела! Ага, эта тряпка Бурман все-таки внял настояниям генерала Реминдола! Вероятно, достаточно было одной-двух бомбочек, и страна молниеносно оккупирована! И теперь это ничтожество, этот жалкий президентишка, руку которого направлял военный министр, будет пожинать лавры, а ему, истинному вдохновителю победы, томиться за кулисами в этой дурацкой вилле? Нет, тысячу раз нет! Мерзавец Бедлер, так унизить своего шефа! Я тебе этого не прощу! Туда, туда, на поле боя, где завоеванные женщины добиваются любви победителей, где любовница сержанта Бобби открывает новую эру свободного искусства, а сам сержант закладывает основы свободы на руинах коммунизма! Туда! Генерал пришел в неистовый восторг. И в этот момент - как кстати! - ему доложили, что его хочет видеть делегация. Генерал приказал лакею проводить делегатов к нему в библиотеку. Это были три молодых человека, как будто бы сошедших один за другим с конвейера: подбородки их были почти геометрически квадратны, железная воля так и выпирала из них, глаза из-под нависших бровей горели атомным энтузиазмом, рукава пиджаков с трудом вмещали бицепсы, а оттопыренные карманы - револьверы. Три идеальных стандарта явились приветствовать генерала от имени ордена "Свободных атомоносцев", на заседании которого только что была оглашена радостная весть об избавлении мужественного вождя из рук коварных коммунистов. - Да, да, друзья, благодарю вас! - прокричал генерал. - И я с вами! Не здесь мое место, когда творятся героические дела! - генерал потряс над головой "Рекордом сенсаций". - Едемте, друзья! Я с вами! Напрасно оробевшая медицинская сестра доказывала генералу, что ему необходим покой, что господин Бедлер распорядился строго следить за тем, чтобы генерал не покидал виллы, - напрасно! И сестра и лакеи, которым Бедлер также приказал не выпускать генерала, были сметены ураганом: молодые люди отбросили их, даже не заметив их существования, на руках вынесли генерала, посадили в автомобиль и умчались. Восторженный рев сотен глоток приветствовал героя, прибывшего на собрание "Ордена атомоносцев". Его принесли к трибуне, и генерал, переполненный энтузиазмом, прокричал: - Друзья! Наше место не здесь! На самолеты - и туда, где сверкают героические победы! Я лечу принимать парад моих победоносных войск в покоренной коммунистической столице. За мной, друзья! Десятки автомобилей непрерывной вереницей промчались по улицам столицы к центральному аэродрому. Там немало всполошились, когда военный министр потребовал для себя и для всей сопровождавшей его компании самолетов для немедленного перелета через океан в Коммунистическую державу. Но министр есть министр: стали готовить машины. И лишь какой-то лейтенант догадался позвонить в военное министерство. Через четверть часа примчался до смерти перепуганный Бедлер. - Послушай, что ты наделал? - говорил он шефу, отведя его в сторону. Зачем ты уехал с виллы? - Мое место не здесь, а там, где сверкают героические победы! - гордо повторил генерал понравившийся ему афоризм. - Какие победы? - не понял друг и секретарь. - Ты думал их скрыть от меня? - язвительно спросил генерал. - Не нужны мне твои заботы! Прочь! Я не ребенок! Я лечу принимать парад моих войск в покоренной коммунистической столице. Бедлер наконец понял. - Послушай, ты, видимо, читал "Рекорд сенсаций"? - воскликнул он, только теперь догадавшись о своей оплошности. - Да, читал! А ты воображал, что сумеешь спрятать от меня событие, которому удивляется весь мир?! - Да ведь это только воскресное литературное приложение... - Мне все равно, что это такое! Я лечу принимать парад. Прочь! - генерал рванулся, но Бедлер цепко ухватился за рукав генеральского мундира и не отпускал. - Послушай, тебе мало, что ты сделал себя посмешищем из-за этой пожарной машины? - злобно зашептал он генералу. - Пойми же, это только литературное упражнение. Никаких наших войск в коммунистической столице нет! - Как нет? - Да вот так и нет! Одна литература... - Но ведь пишут, идет даже "Любовница сержанта Бобби"... - И любовницы сержанта там нет... - Не понимаю... Не понимаю... - генерал растерялся. - А ты не обманываешь? - Клянусь тебе честью! Ну, если не веришь, давай спросим у кого-нибудь из обслуживающего летного персонала... Только зачем ставить себя в смешное положение? - А как же эти вот, атомоносцы? Они хотели лететь со мной... значит, они знают... - Горячие головы! - махнул рукой Бедлер. - Энтузиасты! Они за тобой в огонь, в воду и в непокоренные страны... Их только кликни... Наша надежда... Но знаешь, их надо направлять, а то такого наворотят, рад не будешь... Генерал мрачно молчал. - Так что же, едем домой? - вкрадчиво спросил Бедлер. Генерал уступил и пошел вместе с секретарем. Когда уселись в машину и она тронулась, генерал раздраженно спросил: - Все-таки не понимаю, зачем же это они? Сумасшедшие, что ли?.. - Ну, как тебе сказать... - осторожно сказал Бедлер. - Литература... Все-таки, знаешь, литература обязана поддерживать энтузиазм... О, энтузиазм - великая вещь! Но знаешь, это как огонь: можно греться, можно и обжечься. Журналисты из "Рекорда сенсаций" хорошо погрели руки... задумчиво закончил секретарь. Генерал угрюмо молчал...

17. Ученый консилиум

...официальные патентованные сумасшедшие, в сущности, не глупее и не поврежденнее всех остальных, но только самобытнее, сосредоточеннее, независимее, оригинальнее, даже, можно сказать, гениальнее тех.

А.И.Герцен. "Доктор Крупов"

Последний случай, когда генерал Реминдол едва не вылетел за океан, показал и Бедлеру и другим, что здесь дело посерьезнее, чем легкая усталость. Был созван секретный ученый консилиум. На виллу Бедлера съехались самые знаменитые знаменитости. Профессора и доктора медицины выслушивали, выстукивали генерала, били молоточками по коленкам, тыкали в него пальцами, чертили на коже и царапали ногтями, заставляли стоять на коленях на жестком диване и вообще проделывали все те издевательские вещи, которые разрешают себе врачи даже над самыми высокопоставленными особами. Главное, однако, заключалось не в этом, а в тех теоретических спорах и рассуждениях, которые затем последовали в узком кругу ученых. Вопрос был поставлен прямо и резко: признать ли исследуемого субъекта полноценным сумасшедшим или налицо лишь некоторое переутомление? Мнения разделились. Профессор Брусберг, не считаясь ни с чином, ни со служебным положением больного, объявил его банальным сумасшедшим. - Сумасшедший он потому, - сказал профессор, - что самую обыкновенную пожарную машину принял за орудие войны, тогда как в наш век техники даже малые ребята, так любящие рисовать танки, не спутают с ними легковой машины. Профессор Челмэджер, знаменитейший специалист по мозговым заболеваниям, держался иного мнения. - Я позволю себе не согласиться с уважаемым коллегой, - мягко, но решительно возразил он. - Вспомните, сколько людей видели вражеские подводные лодки в тех местах, где оказалось столь мелко, что подводная лодка и пройти не может. Припомните, что в городе Астехе была объявлена воздушная тревога после того, как был замечен неприятельский летательный аппарат, который затем был сбит одним из местных охотников и оказался детским воздушным шариком. Когда у нас в столице из-за короткого замыкания остановились поезда метро, сотни пассажиров, раня себя и других, выбивали окна с криком: "Атомная бомба!" Наконец, эти таинственные лучи, несомненно, многие видели там, где их не было. Что ж, господа, если мы признаем генерала Реминдола сумасшедшим, то по тем же признакам обязаны признать сумасшедшими тысячи наших сограждан. Доктор медицины Паулери поддержал мнение профессора Брусберга. - Генерал Реминдол, - сказал доктор, - известен как крупный военный специалист и, будь он в нормальном состоянии, он, конечно, не мог бы вообразить, что многомиллионная страна с огромной территорией молниеносно оккупирована нашими войсками. Между тем он даже готов был лететь за океан, чтобы принимать парад мнимых войск. Явные доказательства помешательства. - Нисколько! - горячо возразил доцент Дексли. - Могли же материалы о молниеносной оккупации напечатать в "Рекорде сенсаций", а там весьма опытные специалисты по военным и политическим вопросам, авторы солидных обзоров. И, как видите, никого из нас не приглашали для обследования их душевного состояния. - Кроме того, вы забываете, - вступил в спор профессор Наутемберленд, что три сотни членов ордена "Свободных атомоносцев" с большой охотой вызвались последовать за генералом Реминдолом. Угодно ли вам и их объявить сумасшедшими? - Я бы остерегся, - иронически возразил Дексли. - Мне жизнь еще не надоела... Ученый совет довольно единодушно засмеялся. - Наконец, господа, - возвысил голос профессор Челмэджер, - нам пришлось бы признать сумасшедшими и многих наших уважаемых сенаторов. Я считаю бестактным называть здесь фамилии, но вы вспомните, что многие из сенаторов публично высказались в том смысле, что достаточно сбросить одну-две атомные бомбы - и победа обеспечена. Мнение противников диагноза "признать сумасшедшим" начинало явно перевешивать. Профессор Брусберг, однако, попытался защищаться, но на этот раз его выступление оказалось просто смехотворным. - Но, господа, - сказал он раздраженно, - обратите внимание на то, что разоблачительные материалы, опубликованные профессором Чьюзом, довольно правдоподобны. Военный министр, вместо действительной обороны поддерживающий дутое военное изобретение, - не является ли это до некоторой степени... э-э-э... как бы сказать, признаком сумасшествия? Раздался дружный хохот. - Но-но-но, профессор, - воскликнул, смеясь, Челмэджер, - вы это, конечно, несерьезно! Не забывайте, что это изобретение принесло хорошую прибыль. - Слава богу, медицина не обязывает нас признавать бизнесмена сумасшедшим только потому, что он нашел остроумно-доходный бизнес, - в негодовании сказал доктор Паулери, который до этого поддерживал профессора Брусберга. Это решило исход спора. Генерал Реминдол был признан нормальным человеком, но вследствие переутомления с несколько повышенной реакцией. Был рекомендован отдых, с целью чего, а также для клинического наблюдения решено было положить генерала в лечебницу профессора Челмэджера, в отделение для страдающих легким видом неврастении.

18. Блестящая операция профессора Челмэджера

...в здравом уме будет безумней, чем потеряв рассудок...

О.Бальзак. "Блеск и нищета куртизанок"

Если вначале удивительные похождения генерала Реминдола произошли в довольно узком кругу пожарников и врачей-психиатров, то теперь блистательное появление "легкого неврастеника" среди сотен орущих "атомоносцев", их стремительный набег во главе с генералом на аэродром и настоятельное требование подать самолеты под заокеанскую прогулку в Коммунистическую державу были совершены с тем сумасшедше-грандиозным размахом, какой не в состоянии было прикрыть даже дружное молчание газет. Президентом Бурманом владели сложные и противоречивые чувства. В первые дни исчезновения Реминдола он был доволен тем, что получал отсрочку вопрос об атомной бомбе, - вопрос, который он никак не мог решить с полной гарантией успеха и личной безопасности для себя. Что касается обвинений в том, что генерала похитили коммунисты, то президент, конечно, понимал закономерность этих обвинений: если бы солнечное затмение приносило ущерб, следовало бы обвинить в нем коммунистов. Когда в реке был найден мундир генерала, президента на момент охватила радость: вдруг главный соперник на предстоящих выборах исчез окончательно? Но сейчас же появилось опасение, что теперь придется самому разделываться за авантюру Ундрича, вдохновленную Реминдолом. И, наконец, когда раскрылась истинная причина временного исчезновения Реминдола, президент попросту растерялся. Как, в его правительстве был сумасшедший министр: он мог бы натворить что угодно, а отвечать пришлось бы ему, Бурману! Больше всего боялся господин Бурман, как бы генерал Реминдол не выздоровел. И когда слухи о похождениях генерала вылезли наружу, президент решил, что было бы глупо не использовать их. Если даже генерал и вернется к нормальному состоянию, вряд ли избиратели согласятся отдать голоса бывшему сумасшедшему. Вот почему на одной из пресс-конференций господин Бурман, сделав печальное лицо, выразил сожаление по тому поводу, что в публику просочились сильно преувеличенные слухи о болезненном состоянии генерала Реминдола. Для опровержения их президент прочитал журналистам успокоительный бюллетень о здоровье генерала, где сообщалось о легком нервном потрясении, вызванном переутомлением. Но тот факт, что бюллетень был подписан знаменитым психиатром профессором Челмэджером, а сам пациент находился в его лечебнице, не оставлял сомнений в характере заболевания. Вскоре это стало еще яснее: заявление Бурмана приоткрыли ворота в плотине, сдерживавшей газетную информацию, и теперь она хлынула бурным потоком. Газеты наконец сообщили, как министр в страхе бегал от пожарной машины и как без всякого страха собирался лететь за океан. Советник Докпуллера, профессор Ферн, был взбешен таким поворотом дела. Он понимал, что это подводная мина Бурмана. Сумасшествие Реминдола вызвало раздражение господина Докпуллера: генерал посмел подвести его. Сообщение же печати о том, как генерал угодил в пункт "Скорой психиатрической помощи", вызвало у господина Докпуллера редкую для него вспышку гнева. Ферну пришлось пережить очень неприятные минуты. - Вы безумней его! - в раздражении бросил своему советнику господин Докпуллер. - Он еще может прийти в себя. Но после скандала в газетах что в нем толку? Ферн чувствовал себя виноватым. В самом деле, как он прозевал, как не сумел заранее заткнуть рот газетам? Ведь в его распоряжении все необходимые средства: господин Докпуллер в эти мелочи не вмешивался и ни в чем не ограничивал своего премьера. Но вместе с тем Ферн убедился, что господин Докпуллер не оставил своих надежд, связанных с Реминдолом. О, если бы он выздоровел, все было бы списано! Ферн решился увидеться с профессором Челмэджером. Свидание состоялось в лечебнице профессора, в его кабинете. Ферн интересовался прогнозом, подчеркнув, что господин Докпуллер не сомневается в искусстве профессора Челмэджера. - Видите ли, - задумчиво заметил профессор, - сказать что-либо определенное трудно. К сожалению, генерал обманул мои ожидания, - при этом профессор сделал строго-недовольное лицо, как бы упрекая генерала за своеволие, с которым тот уклонился от прогноза такой знаменитости, как профессор Челмэджер. - Он целиком во власти своей навязчивой идеи. Это либо вызовет острую стадию болезни, либо переведет его в разряд тихих, но безнадежных хроников. - Но неужели нет радикального лечения? - осторожно спросил Ферн. - При вашем искусстве... - Есть один метод, правда, еще не испробованный... - Профессор, вы возвращаете мне надежду... - Вы знакомы с моим докладом в обществе "Проблемы великанского века"? спросил Челмэджер. - Поверхностно... - Видите ли, я исхожу из теории профессора Фурта, что коммунизм - это, как он выражается, особая психополитическая болезнь. Это своего рода идея-фикс, и освободить от нее больного можно при помощи довольно несложной хирургической операции на мозгу пациента. - Да, об этом я слышал. - Ну, так вот. Болезнь генерала, по-моему, принадлежит к тому же роду, но, так сказать, представляет антипод того, чем болеют коммунисты. То коммунизм, а это - коммунизмобоязнь. Вам ясно? - Как будто... - Но если так (а это так), то отсюда логический вывод: та же операция может спасти генерала. - Вы думаете? - радостно воскликнул Ферн. - Убежден. Надо, так сказать, вырезать идею-фикс. - А не опасно? - Для жизни нисколько. Единственная опасность, что операция может и не дать желаемого эффекта или даже превратить пациента... ну, как бы это выразиться... - В идиота? - подсказал Ферн. - Если хотите... Но, принимая во внимание нынешнее положение генерала, не такая уж это потеря... - Да, конечно... по-моему, стоит пойти на риск. - Рад слышать, - удовлетворенно сказал профессор Челмэджер. В самом деле он был очень доволен. Операция в случае успеха принесет ему славу, в случае же неудачи придется просто ее замолчать. Но профессор думал не об одной славе. - Знаете, операция уникальная, требует исключительного искусства... Ферн понял. - О, об этом не беспокойтесь... Какой гонорар считаете вы для себя достаточным? - Сто тысяч... Изящным жестом Ферн вынул из внутреннего кармана чековую книжку. - Я бы хотел, господин Ферн, чтобы сведения об операции преждевременно не просочились... - сказал на прощание Челмэджер. - Вы понимаете, исход неизвестен. - Незачем мне об этом говорить. - Ферн откланялся. Так втайне был выработан этот замечательный план возвращения осиротевшей стране потерянного вождя. Но страна об этом не знала. Единственным, кто что-то заподозрил, был президент Бурман. После того как при помощи своего маневра он довел до сведения общественного мнения скандальную историю генерала, президент считал своего соперника уничтоженным. Но когда личная разведка президента донесла о визите Ферна Челмэджеру, президент взволновался. Очевидно, Докпуллер опять что-то затевает, а Челмэджер - чудотворец, как бы они не поставили генерала на ноги! Скрепя сердце президент направился в лечебницу Челмэджера, предварительно сообщив ему о визите. В сущности, в этом не было ничего необычного и удивительного: естественно, что президент интересовался судьбой своего переутомившегося министра. Беседа состоялась в той же комнате, на другой день после встречи с Ферном. Челмэджер сначала молчал о намеченной операции по тем же причинам, по каким он просил молчать о ней Ферна. Но потом у него появилась соблазнительная мысль: а что, если и с этого удастся получить гонорар за операцию? Для этого достаточно было промолчать о соглашении с Ферном и представить все дело так, как будто операция производится по желанию президента. Профессор изложил теорию "психополитической болезни" и вырезывания идеи-фикс. Бурман внимательно слушал. - А не опасно? - спросил Бурман так же, как и Ферн. Профессор повторил те доводы, которые убедили Ферна. На этот раз, уже не подыскивая и не смягчая выражений, он напрямик заявил, что единственная опасность в том, что пациент может остаться идиотом. Но не это испугало Бурмана. - Но может и выздороветь? - спросил он. Челмэджер понял, что именно это страшит президента. Но, видимо, Бурман не хотел показать этого и начал распространяться насчет того, что случай с Реминдолом поставил правительство в тяжелое положение, и если, выздоровев, он, вернется на свой пост, правительство всегда будет под страхом возможности рецидива. - Рецидив маловероятен, - процедил сквозь зубы Челмэджер. Ему хотелось, чтобы Бурман высказался начистоту. Бурман тоже понял, что этого не избежать. - Партия "раков", которую я имею честь представлять, - сказал он торжественно, - считает гибельным курс генерала Реминдола. И с этой точки зрения возвращение его к власти нежелательно. Вы могли бы помочь нам, господин профессор. - Я не политик, я ученый, - дипломатично заметил Челмэджер. Помолчав, он не менее дипломатично заявил: - Кроме того, некоторые лица думают совершенно иначе, господин президент. Они сочувствуют операции со всеми вытекающими отсюда последствиями. Бурман понял, кто эти люди и что это за "вытекающие последствия". - Если бы вы, профессор, отказались от операции, - сказал он веско, - мы могли бы с избытком компенсировать вам утрату гонорара. Вы не откажете в любезности сообщить его размер? - Сто тысяч. - В таком случае двести вас устроят? - любезно улыбнулся Бурман. Челмэджер задумался. Сумма была соблазнительная. Самое хорошее, если бы можно было одновременно удовлетворить и Докпуллера и Бурмана, получив из обоих источников, но, кажется, это было никак невозможно. На всякий случай Челмэджер ответил: - Обещаю подумать, господин президент. Я вас извещу. Так неопределенно закончилась эта беседа. Челмэджер долго ломал голову, над тем, как поймать обоих зайцев: Не найдя выхода, он со вздохом сожаления расстался с этой мыслью. Правда, то, о чем он условился с Ферном, меньше предложенного Бурманом (сам виноват: продешевил!), зато операция принесет ему мировую славу и обогатит науку. Ученый должен быть бескорыстен! Господин Ферн был очень доволен своим соглашением с Челмэджером. Если все кончится благополучно, хозяин убедится, что он, Ферн, недаром занимает свое место. Возвратясь из столицы, Ферн торопился сообщить господину Докпуллеру об успехе, но случилось так, что господин Докпуллер почувствовал недомогание. Бывало это частенько, и в этих случаях господином Докпуллером овладевало мрачное настроение (что вполне извинительно при его возрасте): он никого не хотел видеть, допуская к себе только врача. Все остальные в это время были ему противны, да и просто опасны, как возможные носители инфекции. Вот почему Ферну удалось увидеть повелителя лишь на пятый день. Он сразу же рассказал ему о своем соглашении с Челмэджером. Докпуллер внимательно выслушал теорию "психополитической" болезни. - Вырезать идею-фикс? - повторил он, и вдруг Ферн увидел, что господин Докпуллер тревожно зашевелился. Он даже сделал попытку приподняться, но снова беспомощно опустился в глубину своего необъятного кресла. Советник подскочил к нему. - Ферн, Ферн, я вас не узнаю! - огорченно воскликнул Докпуллер. - Да ведь он вырежет самое главное! - Ферн недоумевающе, но уже испуганно смотрел на хозяина. А тот, перехватив этот непонимающий взгляд, окончательно потерял спокойствие и визгливо, тоненьким голосом закричал: Остановить! Остановить! Сейчас же остановить! Потрясенный Ферн бросился вон. Он еще не мог полностью осмыслить того, что хотел сказать хозяин, но твердо знал: хозяин всегда прав, его повеления надо выполнять раньше, чем поймешь их сокровенный смысл. Прежде всего, Ферн послал Челмэджеру телеграмму с требованием отменить операцию. Не полагаясь, однако, на это, он бросился на аэродром и через четверть часа уже был в пути. За полтора летных часа, отделяющих столицу Докпуллера от столицы страны, советник вполне понял ход мыслей своего повелителя и был по-настоящему пристыжен. Боже мой, это было так просто! В самом деле, он хотел вырезать самое главное: то, что делало генерала безумно испуганным, а потому и безумно храбрым. Только он один мог сделать то, о чем другие лишь болтали: пустить в ход атомную бомбу! А все эти в здравом уме - да разве они лучше его? Разве не безумие тянуть с тем, что потом станет невозможно? Профессор Челмэджер, получив телеграмму, был озадачен. Он истолковал ее только так, как можно было ее понять: господин Докпуллер боится за жизнь и здоровье своего фаворита. Но профессор был уверен в успехе, требование же Докпуллера лишало его славы, с которой за эти дни он уже успел мысленно породниться. Оставалось одно: ускорить операцию, а потом сослаться на то, что телеграмма запоздала. Профессор отдал необходимые распоряжения своим ассистентам. Как описать храм медицины, где стены сияют белоснежным блеском, где жрецы в таких же белоснежных халатах, в белых марлевых повязках, полускрывающих лицо, готовятся вскрыть вместилище самого сложного, тонкого и высокого в человеке и дерзновенно вмешаться в таинственные процессы его душевной жизни? Профессор Челмэджер, окруженный ассистентами, священнодействовал. На столе неподвижно лежал усыпленный Реминдол. Скальпель сверкал в руке хирурга. В этот торжественный момент в операционную, вопреки всем правилам, посмел войти один из служителей и доложил, что профессора немедленно вызывают. Челмэджер яростно посмотрел на нарушителя. - От господина Докпуллера, - осторожно сказал тот. Секунду профессор колебался. - Начинайте без меня! - бросил он ассистентам. - Я сейчас вернусь. Разговор с Ферном (это, конечно, был он) кончился быстро. - Вы получили телеграмму? - грозно спросил посланник Докпуллера. - Уверяю, ему не грозит опасность, - умоляюще сказал Челмэджер. Ферн не стал слушать. - Господин Докпуллер не желает, чтобы он выздоровел. Профессор не понял. - Во всяком случае, гонорар остается у вас. Это профессор понял. Ферн тревожно взглянул на закрытую дверь операционной. - Послушайте, там уже режут? Челмэджер кивнул. Ферн понял, что терять времени нельзя, и рванулся к двери. - Халат господину Ферну! - едва успел приказать Челмэджер. Служитель набросил на плечи гостя халат. Челмэджер и Ферн вошли в операционную. Ассистенты вскрыли черепную коробку и ждали профессора. Он подошел, с сожалением посмотрел внутрь и, отойдя в сторону, сказал: - Нельзя! Вы же видите... - Тут профессор добавил латинский термин. Черепную коробку зашили. Генерала отвезли в палату. Когда Ферн уехал и все разошлись, профессор вернулся в свой кабинет. Несколько мгновений он сидел неподвижно, затем взял телефонную трубку и набрал номер. - Господин секретарь? - спросил он. - Профессор Челмэджер хочет немедленно говорить с президентом Бурманом. Доложите, президент знает. Отлично, минуту я подожду. - Челмэджер подождал. - Господин президент? Говорит Челмэджер. Господин президент, тщательно обдумав, я решил принять ваше предложение. Отлично. Благодарю вас! Челмэджер повесил трубку. Что ж, от славы пришлось отказаться... Зато... Так неожиданно для самого себя профессор решил задачу о двух зайцах. Жалко, что о блестящей операции профессора Челмэджера не появилось ни одной строчки ни в медицинской, ни в общей печати.

19. Последний луч

Глубина падения большого человека всегда соответствует высоте, на которую он поднялся.

О.Бальзак. "Утраченные иллюзии"

Президент Бурман ликовал: он вышел победителем в тайной борьбе с Докпуллером. Как бы он был поражен, если бы узнал, что операцию остановили не двести тысяч, переведенные им Челмэджеру, а всего лишь одно слово всесильного Докпуллера. Как ни был опытен и ловок в политических интригах господин Бурман, его творчество в этой области не поднималось до тех высот, где парил докпуллеровский гений интриги. Реминдол обречен остаться безумцем, значит, он больше не будет политическим вождем - вот примитивный тезис, в который свято верил господин Бурман. Он и не подозревал, что из той же предпосылки господин Докпуллер делает совсем иной вывод. Он не понимал, что сам платил за свое будущее падение. Не дальше чем через неделю после несостоявшейся операции господин Докпуллер вызвал своего советника. - Нельзя терять время, - сказал он, и Ферн понял. - Зачем ждать? Вы уверены, Ферн, что теперь удастся протащить его через выборы? После этого скандала? Нет, Ферн не был в этом уверен. - Мы в стороне, Ферн, понимаете, в стороне, что бы ни случилось. Дело организуют патриотические лиги. Вы только финансируйте. Но помните: мы ни при чем! Докпуллер кивком головы отпустил советника. На этот раз он дал более подробную директиву, так как, раздосадованный промахами своего советника, начинал моментами испытывать недоверие к его способностям. Господин Ферн, стремясь исправить свое пошатнувшееся положение, развил бешеную деятельность. Он явился в столицу, и в столичное отделение фирмы Докпуллера началось паломничество многочисленных вождей и глав патриотических лиг, ассоциаций, орденов и обществ. Здесь побывал сенатор Хэйсбрук, Железный Командор "Великанского легиона", человек весьма энергичный, громоподобным голосом выпаливавший обрубленные фразы. Он нисколько не изумился предложению поставить во главе государства безумного генерала и проревел: - Клевета! Клевета! Он не безумец! Я слышал его. У нас на собрании. Призывал бросить атомную бомбу на коммунистов. Нормально, тысяча чертей, вполне нормально! Сенатор Хэйсбрук любил это хотя несколько затасканное, но энергичное восклицание, считая, что оно как нельзя лучше оттеняет его мужественный характер. Побывали здесь и другие знаменитости: Великий Магистр "Ордена вольных тюремщиков вредных мыслей" господин Хилбенкс, председатель "Великанского действия" господин Филбс, Великий Закройщик "Золотых рубашек" господин Литл, Император "Невидимой Империи" господин Райфлюйс, Главный Чародей и Великий Дух "Священных мстителей" господин Бернард Дакнайр, Великий Шеф-Повар общества "Львы-вегетарианцы" господин Плаунтетер и многие другие. В результате всех бесед и переговоров был создан "Объединенный штаб патриотических лиг по спасению Великании", во главе с сенатором Хэйсбруком, который, благодаря своему часто повторяемому энергическому восклицанию, был признан наиболее подходящим для роли руководителя. Так началась подготовка этого удивительного государственного переворота. Ферн предоставил в распоряжение его исполнителей все необходимые средства, а сам, помня указание господина Докпуллера, отошел в сторону. Между главами патриотических лиг сразу же возникло острое разногласие по вопросу о том, сохранить ли по традиции за новым вождем привычное звание президента или дать ему какое-нибудь новое, более звонкое и решительное звание, например Великий Дракон Великой Демократической республики или что-нибудь такое же сильное. Более радикальные элементы стояли за Дракона, считая, что этим будет решительно подчеркнуто наступление совершенно новой эры драконидов и все подрывные элементы будут предупреждены, что время шуток миновало: Дракон не шутит! Более осторожные ссылались на приверженность к традиционной терминологии. "Бей в морду, но не забывай приговаривать: "Свобода!", - упрямо повторял господин Хилбенкс, Великий Магистр ордена "Вольных тюремщиков". Он твердо держался принципа: не изменяй традициям - тогда можно изменять всему. Он был против Дракона. Главный Чародей и Великий Дух "Священных мстителей" господин Бернард Дакнайр в запальчивости назвал Хилбенкса коммунистом. (Дело в том, что Дакнайр, надеявшийся занять место Хилбенкса, был зол на своего начальника за то, что тот не позволил спихнуть себя.) Раздраженный Магистр в ответ попал Чародею в скулу, даже забыв приговорить: "Свобода!", и начальник штаба сенатор Хэйсбрук, отчаянно выкрикивая: "Сто миллионов чертей!", вместе с другими членами штаба с трудом водворил порядок. Кроме господина Дакнайра, слегка пострадали "лев-вегетарианец" Плаунтетер, "Невидимый Император" Райфлюйс и "Великий Закройщик" Литл. В конце концов победила радикальная точка зрения: страна должна была получить Великого Дракона. Когда все эти идейные разногласия были устранены, началась подготовка самого дела. Начальнику штаба сенатору Хэйсбруку было поручено навестить будущего Дракона, поставить его в известность о предстоящей ему миссии и организовать вывод его из психиатрической лечебницы. Во исполнение этого поручения сенатор Хэйсбрук посетил профессора Челмэджера в его лечебнице. Челмэджер устроил свидание с Реминдолом. Генерал благосклонно выслушал предложение и величественно дал согласие: - Хотя я "краб", но готов быть и "драконом". Хэйсбрук снова поспешил к Челмэджеру. - Дружище профессор, он в прекрасном состоянии! - воскликнул сенатор, фамильярно обнимая профессора за талию. - В прекрасном! - Не нахожу, - возразил профессор. - Бред преследования. Вряд ли излечим. - Да он пышет здоровьем! - решительно возразил сенатор. - Тысяча чертей, он министром никогда не рассуждал так логично! А сколько юмора! Хотя я и "краб", говорит, но готов стать и "драконом". Тут Хэйсбрук заметил, что несколько проговорился. Взглянув внимательно на профессора, он, однако, успокоился, убедившись, что тот ничего не понял. - Ей-богу, профессор, вы его вылечили! - продолжал кричать сенатор, не выпуская талии Челмэджера. - Вот сила современной медицины! Да, отдых ему нужен, не отрицаю, нужен. Есть такое местечко. Загородная вилла приятеля. Семь тысяч чертей, какой воздух, какой пейзаж! Вы выполнили свой долг, профессор. Блестяще выполнили. Патриотические лиги ценят. Патриотические лиги благодарят. Не только на словах. Хэйсбрук протянул профессору Челмэджеру листок. Тот скосил глаза: это был банковский чек. Пятьдесят тысяч! Этот генерал такой хлебный пациент, что жалко его и отпускать! Но теперь платили именно за то, чтобы его отпустить. - Что ж, пожалуй, вы правы. Отдых - великая вещь, - сказал Челмэджер. - О, миллион чертей, величайшая вещь! - восторженно воскликнул сенатор. На другой день был опубликован бюллетень за подписью профессора Челмэджера. Здоровье генерала Реминдола в полном порядке. Имеются лишь остаточные явления резкого переутомления. Генералу предписан отдых. Так все было подготовлено для решительного удара. К утру исторического дня все были на местах. Часть легионеров и членов патриотических лиг концентрировалась в парке, у виллы Бедлера, куда перевели генерала. Здесь он должен был возглавить свое войско и двинуться к столице. Другие отряды патриотических лиг скрытно сосредоточивались по домам в районе телеграфа, радио и других центров. При выступлении загородной колонны к столице должен был прозвучать сигнал по радио: "Великий Дракон летит спасать Великанию!" - тогда одновременно вступали в действие все отдельные патриотические отряды. Словом, план был разработан во всех деталях. Приход эры драконидов был неотвратим. Выступление было намечено с рассветом. Главы патриотических лиг придавали этому символическое значение: с рассветом должен был наступить новый исторический день Великании. Итак, ровно в назначенный час перед виллой прозвучал сигнал горниста. На пятом этаже открылось окно, и столпившиеся внизу легионеры в свете зарождавшегося дня увидели фигуру генерала в полной парадной форме. - Да здравствует Великий Дракон! - проревели они. Генерал поднял руку, и все смолкло в ожидании приветственной речи Дракона. А генерал стоял и смотрел перед собой. Величественная картина открылась перед ним. Далеко внизу расстилались поля, парки с прятавшимися в них домами, за всем этим алела полоска утренней зари. Всходило солнце, но легкий слой облаков у горизонта скрывал его. Вдруг тонкий солнечный луч прорезал облака, повис над полями, над парками, ударил в окна домика на далеком холме - все окна дома вспыхнули ярким огнем. Казалось, дом внутри горит. Реминдол увидел и побледнел. - Луч! Луч! - в страшном смятении закричал он. - Спасайтесь! Коммунисты напали! - Опомнись! Это солнце! - воскликнул стоявший сбоку Бедлер. Сенатор Хэйсбрук, стоявший по другую сторону, схватил Реминдола за руку. Но тот с такой силой оттолкнул его, что сенатор едва удержался на ногах. Реминдол вскочил на подоконник и... бросился вниз. Солнце всходило, лучи его хлынули на поля, на сады, на дома и осветили столпившуюся кучку людей. Внутри ее лежало то бесформенное, что осталось от Великого Дракона. Окончательно победив облака и туманы, солнце поднималось все выше, и лучи его радостно лились на оживающую землю.

20. Рупор истории

- Но что скажет история?.. - История, как всегда, солжет...

Б. Шоу. "Ученик дьявола"

Прыжок генерала Реминдола стал мировой сенсацией. Народы мира, которые Великания милостиво принимала под свою высокую руку, с непочтительным оживлением встретили неожиданный аттракцион: великанский вождь выпрыгнул в окно в страхе перед призраком, которым он запугивал их! "Даже пугая других, надо не терять чувства меры, чтобы не испугаться самому, - писала коммунистическая газета "Рабочий". - Это чувство меры давно уже покинуло наших королей и правителей, поэтому-то на их фоне сумасшедший министр выделился не как сумасшедший, а как вождь". Слишком большое количество людей было замешано в "заговоре дракона", чтобы кое-какие его подробности не вылезли наружу. Стало известно, что у виллы Бедлера, секретаря Реминдола, генерала ожидала большая толпа. Скандал разрастался. Пришлось создать сенатскую комиссию для расследования. Через две недели страна услышала заключение высокоавторитетной комиссии. - Тысяча чертей, мы попотели над этим проклятым делом! Самым добросовестным образом попотели! - сказал, выступая по радио, председатель следственной комиссии сенатор Хэйсбрук. - Никаких следов заговора! Все злостные выдумки коммунистов! После столь решительного выступления "Честь", "Свобода" и другие газеты усилили кампанию против коммунистов. Репутация генерала Реминдола не пострадала. Ему были возданы должные почести даже президентом Бурманом против героев-мертвых он ничего не имел: на выборах они не мешали. Конечно, господин Бурман о деле генерала Реминдола узнал больше того, что угодно было господину Хэйсбруку сообщить стране. Только теперь президент понял, какая опасность угрожала ему, если бы безумный министр своевременно не выпрыгнул из окна. И хотя господин Докпуллер предусмотрительно устранил все, что могло бы набросить тень на его королевскую репутацию, Бурман очень хорошо понял, в чьих руках были нити заговора. Но именно поэтому он и предоставил действовать сенатору Хэйсбруку, считая, что господин Докпуллер оценит президентскую скромность. Не следовало искушать фортуну: и без того она оказалась благосклонной - противники падали, как осенние листья. Господин Бурман был доволен.

21. Раньше или позже...

Основной и чудовищный факт: жизнью народов управляют люди, совершенно обезумевшие.

М.Горький. Ответ на анкету журнала "Vu"

Удивительное дело: после трагического конца генерала Реминдола "таинственные лучи из-за океана" перестали являться, как будто, погубив генерала, они выполнили свое назначение. Никто больше их не видел: на великанском небе воцарился штиль. Два человека были особенно взволнованы последними событиями. Инженер Ундрич в большой тревоге явился к Бедлеру, бывшему секретарю Реминдола, а ныне директору-распорядителю "Корпорации Лучистой Энергии". Ундрич боялся, что гибель Реминдола неблагоприятно отзовется на судьбе его изобретения, особенно после разоблачения Чьюза. Бедлер успокоил Ундрича: - Можете быть спокойны: без Реминдола будет все так же, как и при нем. И чрезвычайно огорчен гибелью Реминдола был господин Докпуллер. Уж конечно, господин Докпуллер знал о секрете "Небесной черепахи" еще до сенсационных разоблачений. Когда пришло сообщение о безвременном конце сверхчеловека, Ферн грустно заметил: - Кто знает, не подвернись "Святой Маврикий", все могло быть иначе. - Вы думаете, Ферн? - Старик задумчиво пожевал губами, и Ферн понял, что хозяин не верит в то, чтобы Реминдол мог кончить иначе. И, как бы поясняя эту мысль, Докпуллер добавил: - Раньше или позже... Жаль, что, прежде чем броситься самому, он не бросил атомной бомбы. Он мог это сделать. Начни он - и все пошло бы иначе... А Ферн, по странной ассоциации мысли, подумал: "Господин Гитлер начал первым, но разве вышло лучше?" Впрочем, советник остерегся высказать свою мысль вслух.

Часть IV. В мире призраков

1. Разговор на разных языках

Заря уже близко, - неужели вы не возьмете на себя своей доли труда, чтобы помочь взойти солнцу?

Э.Л.Войнич. "Овод"

Бурные события, вызванные "неврастенией" генерала Реминдола, на время отодвинули на задний план разоблачение Чьюзом аферы Ундрича. Зато, когда Реминдол окончательно исчез, вся афера Ундрича предстала в новом свете: стало ясно, что это создание сумасшедшего автора. Бурман увидел, что ему будет не так-то легко отделаться от наследства, оставленного безумным министром. Сколько ни раздумывал господин Бурман, получалось, что предложенный Ундричем выход был все же самым разумным. Чьюз сам попался, предложив экспертизу Уайтхэчу. Если действовать осторожно, можно будет убедить Уайтхэча спасти положение. Он строптив поначалу, а потом обычно уступает. Ведь собирался же он сгоряча бросить свою лабораторию, а затем поостыл... Нужна только осторожность... Президент вызвал к себе профессора Уайтхэча. - Скажите, профессор, вполне откровенно, что вы думаете обо всей этой неприятной истории с Ундричем? - спросил господин Бурман, стараясь придать своему тону наибольшую искренность. - Ваше заявление в печати показывает, что вы кое-что знали. - Решительно ничего. Ввиду происшедшей на аэродроме непонятной катастрофы с летчиком Дауллоби я хотел только подчеркнуть, что не имею никакого отношения к изобретению Ундрича и даже не знаю, в чем его сущность. Вот и все. - Но сейчас-то как вы думаете, кто прав в споре между Чьюзом и Ундричем? - Не имею данных, - уклончиво ответил Уайтхэч. - Вы не считаете исключенным, что прав Чьюз? - Нет, не считаю. Старик не из тех, кто бросает слова на ветер. - Он указывает на вас как на желательного авторитетного главу экспертной комиссии. "Да это только потому, что я успел заявить в печати о своей непричастности к делам Ундрича", - подумал Уайтхэч. - Мы не можем терпеть создавшееся двусмысленное положение, - продолжал Бурман. - Особенно после прискорбного случая с Реминдолом. Согласитесь ли вы, профессор, взять на себя руководство экспертизой? - Если мне прикажут... - Ну, а вдруг изобретение действительно не больше, чем блеф? - Что ж, так и придется сказать стране... - Очень неприятно... Конечно, главная вина тут Реминдола, да с него теперь не спросишь. А тень падает и на меня, хотя вы же понимаете, профессор, я не ученый и не в состоянии разобраться во всех этих тонкостях. Вот даже вы не заметили... - Позвольте напомнить, господин президент: меня отстранили... - Да, да, конечно... Приходится расхлебывать за Реминдола... А тут еще эта глупая история с "черепахой"!.. - Но о "черепахе" вы же знали? - осторожно спросил Уайтхэч. - Ну и что ж? - раздраженно огрызнулся Бурман. - Вам, людям науки, все это представляется простым. А ситуация иногда требует... В политике нельзя руководствоваться ходячей добродетелью. Вы же поехали в Медиану на испытание "лучей Ундрича", а верили вы в "лучи из-за океана"? Уайтхэч промолчал. - Поймите, профессор, тут дело не во мне. Ну, может быть, на выборах это будет стоить мне поста президента. Но поверьте: я охотно уступлю это место, - Бурман хлопнул обеими ладонями по ручкам кресла. - С удовольствием, с великим удовольствием: я так устал... Но дело серьезнее. Ведь, по существу, мы раскроем военный секрет. Да, да, секрет, что лучистой энергией еще не располагаем. Это опасно, очень опасно. Другое дело, если бы вы, профессор, могли сегодня предложить свои лучи... Я первый выбросил бы Ундрича на помойку, окажись он обманщиком. А как у вас с лучами? - Господин президент, мы тогда договорились о годичном сроке. С тех пор не прошло и полугода. - Да, да, знаю... Но я тогда просил вас сократить срок. А теперь такие обстоятельства... - Научная работа не может регулироваться случайными обстоятельствами. - Понимаю... И все-таки... Неужели никак не раньше? - Может быть, это было бы и возможно, если бы не вмешательство Реминдола, - решительно сказал Уайтхэч. - Я считаю своим долгом сказать вам об этом, господин президент, потому что сознаю серьезность положения... - Что вы имеете в виду? - быстро спросил Бурман. - Реминдол снял с работы директора лаборатории номер два, моего ученика Грехэма. Вы знаете об этом, господин президент. Причина, по-моему, неосновательная: подписание воззвания против атомной бомбы. Ничего не поделаешь: иногда приходится смотреть сквозь пальцы на увлечения молодежи. Во всяком случае, Грехэм нам был нужен: это не Ундрич, это серьезный, талантливый работник. И он... он открыл лучи... Свойства их те же, что у лучей Чьюза. - Что вы говорите? - воскликнул Бурман, вскакивая с кресла. - Вы в этом уверены, профессор? - Совершенно... - Вам известен секрет? - Нет. Грехэм не расположен передать его государству. Если бы действовали с ним осторожней, можно было бы сохранить его для нас, а Реминдол своей грубостью толкнул его в объятия коммунистов и вообще всех этих беспочвенных, но опасных мечтателей. - Профессор, мы не можем его упустить. Вы знаете, где он? - Я следил за ним стороной. Бедняга долго скитался без работы. Подумать только: талантливейший ученый, изобретатель, работает механиком в хлебопекарне! Вот результаты деятельности Реминдола. - Ах, боже мой, - с досадой сказал президент, - чего можно требовать от сумасшедшего! Механик хлебопекарни! Какая чушь! Конечно, зарабатывает гроши. А мы можем предложить ему миллионы, да, да, миллионы! Как его изобретение сейчас кстати! Вот что, профессор, возьмите на себя переговорить с Грехэмом... - Сомневаюсь... - Не сомневайтесь! Узнайте о его условиях. Раз это серьезно, мы готовы на все. Я очень прошу вас, профессор, не откладывать. Завтра же утром... Во исполнение этого поручения профессор Уайтхэч следующим утром очутился где-то на окраине, в хлебопекарне, куда вряд ли он когда-либо забрел бы по своей воле. Мальчик проводил его по длинному узкому коридору, освещенному единственной тусклой лампочкой, в комнату, служившую, очевидно, конторой. Навстречу Уайтхэчу из-за стола поднялся полный пожилой человек. Кроме него, в комнате сидел еще один, тоже пожилой, с тонким и длинным носом. Перед ним лежали ведомости с колонками цифр. На стене висели старинные часы - они больше подходили бы музею, чем пекарне. Хрипя, шипя, они шли с таким усилием, что было ясно: это их надорвавшийся механизм двигает время вселенной. На табуретах, на мебели - на всем лежал налет беловатой пыли вероятно, ее и не замечали, а может быть, она была здесь в почете, как пыль на бутылках выдержанного вина. Все было какое-то странное, ненастоящее, почти карикатурное, и Уайтхэч с болью подумал, что вот в этой жалкой обстановке приходится работать Грехэму, его Чарли, на которого он возлагал столько надежд! Внушительный вид Уайтхэча произвел на толстяка благоприятное впечатление. - Чем могу служить? - с любезной улыбкой спросил он. - Владелец предприятия Вальтер. Вероятно, в солидном госте он предугадывал хорошего заказчика. Суетливо пододвинул стул, поспешно смахнув с него платком пыль. Уайтхэч сел, но назвать себя не пожелал. - У вас работает господин Чарльз Грехэм? - спросил он. - Совершенно верно. - Мне нужно поговорить с ним. Я директор лаборатории. - Пожалуйста, - разочарованно протянул толстяк: значит, не заказчик, это не интересно. Уайтхэч с сомнением оглядел унылую комнату: - Не думаю, чтобы нам было удобно здесь говорить. Я был бы признателен вам, господин Вальтер, если бы вы сегодня освободили Грехэма от работы. - Брунтер! - резко крикнул толстяк. - Позовите Грехэма. Длинноносый поднялся и молча вышел. - Надеюсь, господин директор, вы не собираетесь переманить Грехэма? "Переманить! - с горечью подумал Уайтхэч. - Если бы ты знал..." - Грехэм - мой ученик. Знаете, кто он? Он большой ученый. Если бы только он захотел... А он работает здесь... - У меня предприятие солидное, - обиделся хозяин. - Хороших работников ценить умею. Господин Грехэм не работает у меня и месяца, а получает не меньше своего предшественника. А тот прослужил у меня пятнадцать лет. Тоже знающий был человек. Если бы не умер, не расстался бы с ним... Уайтхэч молчал. Неприятно было продолжать этот разговор, только подчеркивающий всю убогость обстановки, в которую попал Грехэм. В комнату вернулся обладатель замечательного носа. - Сейчас придет, - пискнул он. И голос у него был какой-то птичий. В сущности, не все ли равно, какой у человека нос и голос, а Уайтхэч чувствовал, что все его раздражает; казалось даже - вот этот нос и писк как-то унижали Грехэма. - Профессор! - послышался голос Грехэма с порога. - Вот не ожидал! - Чарли! - радостно воскликнул Уайтхэч и пошел навстречу Грехэму. На момент было даже что-то похожее на попытку объятия, но после мгновенного замешательства оба ограничились рукопожатием. - Рад видеть вас, Чарли! Нужно поговорить с вами. Господин Вальтер был так любезен, что согласился ваш день подарить мне. - Да, да, пожалуйста, - кисло улыбнулся хозяин. Через минуту оба были уже на улице и садились в машину. - Послушайте, Чарли, - Уайтхэч повернулся к Грехэму, - как вы могли так унизить себя? Куда ехать? - переспросил он шофера. - Чарли, дайте ваш адрес. Не возражаете? - Пожалуйста. - Грехэм назвал свой адрес. - Вы перебрались? - Пришлось. Для механика хлебопекарни я занимал слишком роскошные апартаменты. Вот вы говорите, профессор, я унизился... А я был счастлив, когда нашел это место. А в сущности, чем плохо? Работа чистая. Разве не унижают подчас себя те, кто занимает высокие посты? Эта история с Ундричем... Уайтхэч кивком головы показал на окошко шофера. - Поговорим после... Грехэм жил недалеко от своей пекарни. Он занимал две скромные комнатки: одна служила кабинетом и спальней, другая - столовой. - А зачем мне, одинокому, больше? - ответил он на молчаливый, скептический взгляд Уайтхэча, которым тот окинул его квартиру. - Поверьте, профессор, в своих прежних шести комнатах я иногда чувствовал себя, как путешественник в Сахаре. Вообще, я вижу, вы смотрите на мое положение более мрачно, чем я сам... - Что и говорить, положение замечательное: автор мирового открытия выпекает булки и плюшки!.. - Ну что ж, благороднее выпекать для людей хлеб, чем атомную бомбу или "лучи смерти". - Опять детские разговоры! - Да, опять! У меня было достаточно времени, чтобы основательно поразмыслить над всем этим... - А пока вы размышляли, Ундрич превратился в великого изобретателя. - ...и великого афериста, - усмехнулся Грехэм. - Песенка его спета. - Вы уверены в этом? - Совершенно. Чьюз, а теперь и капитан Нордис выставили его голым на позорище всему свету. Да и ваше заявление, профессор, показывает, что вы понимаете, в чем дело... - Может быть. А вот насчет спетой песенки - это еще вопрос. - Почему это? - Видите ли, Чарли, насколько я понимаю, в деле замешаны весьма высокопоставленные люди. Ундричу бросят спасательный круг, иначе он потащит с собой на дно и еще кое-кого. Вы понимаете? Есть и другая сторона дела. Признать Ундрича аферистом - это значит расписаться в своем банкротстве. Это считают слишком опасным, на это у нас не пойдут. Похоже, что Ундрич будет продолжать разливаться соловьем. - Ну и черт с ним! - Конечно, аферист будет пожинать славу и наживать деньги, а настоящий изобретатель будет чинить печи и перебиваться в этой конуре... - Вот уж что меня меньше всего задевает! - совершенно искренне воскликнул Грехэм. - Бросьте, Чарли, давайте говорить серьезно. Я говорил о вас с президентом. Сказал ему о вашем открытии. Поймите, как вы им сейчас нужны! Развязаться с Ундричем они смогут, только получив вас. Вы можете диктовать условия. Бурман так и говорит: мы готовы дать миллионы. Подождите, подождите, Чарли, - поспешно сказал Уайтхэч, заметив брезгливую мину Грехэма, - я повторяю только то, что сказал президент, я обязан это, сам-то я отлично знаю, что вы из бессребреников... Нет, не серебром и золотом я стараюсь вас прельстить - подумайте о том, что действительно дорого вам: о научной работе. Ну что вы здесь? Жалкий поденщик какого-то ничтожества Вальтера. Вы губите себя. А там перед вами неисчерпаемые возможности, широкая арена научной работы, мировая слава... Там вы... - ...жалкий поденщик какого-то ничтожества Докпуллера - не правда ли, профессор? - с горечью перебил Грехэм. Он встал из-за стола и теперь стоял перед Уайтхэчем. Лицо его горело, глаза сверкали. - Да, да, ведь это в угоду докпуллерам, чтобы уберечь и приумножить их миллиарды, моими лучами будут убивать миллионы людей. Широкая научная арена!.. Если бы вы сказали, что с помощью моих лучей будут втрое быстрее выращивать растения и животных, что мои лучи принесут изобилие... Но нет, вы же не скажете этого! Пример Чьюза нас научил!.. - Ах, Чарли, Чарли, какой вы неисправимый ребенок! Вы все еще носитесь с детскими мечтами! - Да, детские мечты, раньше это были детские мечты! Но не теперь, когда есть страна с двухсотмиллионным населением, которая работает, стремится к этому, осуществляет эти мечты... - Пропаганда! - презрительно буркнул Уайтхэч. - Э, профессор, довольно обманывать себя этим глупым словом! - горячо воскликнул Грехэм, но вдруг, заметив свою резкость, поспешил смягчить ее: - Простите, профессор, но я зол на это слово. Сколько раз я сам пугался его, пока не присмотрелся к фактам. Пропаганда, пропаганда! Выходит, что Коммунистическая держава вышла победительницей из войны с фашистами, построила новую промышленность, воздвигает электростанции - все только для пропаганды! Ну что ж, очень хорошая пропаганда, сознаюсь, она на меня действует! Когда Эрнест Чьюз обо всем этом мне рассказывал - вы знаете, он побывал там, - у меня руки чесались: ах, черт, вот так бы поработать! - Чарли, не слишком ли вы интересуетесь их делами? - Слишком? А как же ученый может не интересоваться этим! Однажды на собрании Эрнест Чьюз сказал, что мы, ученые, понимая, как важны наблюдения за тем, что происходит в пробирке, в то же время частенько забываем о стране с двухсотмиллионным населением, где строится новая жизнь. Так вот, я хочу наблюдать за этой огромной "пробиркой", не пугаясь слова "пропаганда". - Уж не собираетесь ли вы сбежать к ним? - с насмешкой сказал Уайтхэч. Такой энтузиазм!.. - Сбежать? Нет, зачем же... Не в этом выход... - А в чем? Договаривайте! - Не знаю, не знаю! В том-то и беда, что не знаю. Как, что? Не знаю! Но знаю одно крепко: если уж я понял, что так дальше нельзя, значит, узнаю, обязательно узнаю... Вот Эрнест Чьюз пригласил меня вступить в ассоциацию прогрессивных ученых. Может быть, это поможет понять... - И жалко и неприятно слушать вас, Чарли. Лучше подумали бы о том, что вам представляется последний шанс вернуться к научной работе. - Последний шанс? А думали ли вы, профессор, о том, что нам, ученым, представляется последний шанс занять подобающее нам место среди тех, кто борется за настоящую человеческую жизнь? За жизнь без войн, без бомб, за жизнь со счастьем и изобилием - разве мы, ученые, не можем принести изобилие? Я верю, слышите, всем своим существом верю, что этот день придет, даже и без нашей помощи придет, найдутся люди смелее и отважнее нас, но почему бы и нам не постараться приблизить этот радостный день? У нас остается еще шанс, последний шанс - вы этого не чувствуете, профессор? - Нет, не чувствую, - сухо сказал Уайтхэч, с неодобрением рассматривая стоявшего перед ним Грехэма: щеки его пылали, волосы растрепались и в беспорядке падали на лоб. - Я жду, Чарли: вы так и не дали вразумительного ответа на предложение президента. - Мы говорим на разных языках... - грустно сказал Грехэм. - Чарли, помните одно: не стесняйтесь обратиться ко мне, как только убедитесь, что были неправы. - Мы говорим на разных языках... - повторил Грехэм и безнадежно махнул рукой. Уайтхэч уже мчался в машине домой, а эта фраза, бесконечно повторяясь на все лады, звучала в его ушах: "Мы говорим на разных языках... Мы говорим на разных языках..."

2. Секреты кухни

Вот жизнь как она есть. Это не лучше кухни, точь-в-точь такая же вонь, и приходится марать руки, если хочешь пировать; умейте только вымыться - в этом вся мораль нашего времени.

О.Бальзак. "Отец Горио"

Разговор, который в тот же день вел Уайтхэч с Бурманом, проходил очень бурно и кончился чуть ли не разрывом. Прежде всего, господин Бурман никак не мог понять, что человек не пожелал даже говорить об условиях после того, как ему были предложены миллионы. - Да говорили ли вы Грехэму об этом, профессор? - с недоверием спрашивал Бурман. - Лучше бы не говорил! - сердито бросил Уайтхэч. Не сразу господин Бурман примирился с тем, что надежды на Грехэма надо оставить. - Вот еще второй Чьюз отыскался! - злобно сказал он. - Во всяком случае, теперь у нас выхода нет. Вам придется заняться экспертизой, профессор. Мы не можем уклониться от вызова Чьюза. Это значило бы признать свое поражение. - Я вижу, вы все более склоняетесь к мысли, что изобретение Ундрича авантюра. - Может быть. Но что бы там ни было, объявить об этом сейчас невозможно. - Значит, и мое участие в экспертизе невозможно... - Профессор, поймите же положение!.. Ну да, Реминдол допустил ошибку, но сейчас еще большей ошибкой было бы... - Я - ученый, господин президент, а вы предлагаете мне... предлагаете... Или это опять дипломатия? Уайтхэч был искренне возмущен: таких усилий стоило отмежеваться от Ундрича, а теперь в силу "высших" политических соображений его опять стараются запутать в грязное дело! Раньше или позже оно все равно вылезет наружу, и тогда его научный авторитет погублен! - Поищите, господин президент, тех, кто менее дорожит своей честью, сказал Уайтхэч, решительно вставая. - Найдутся и такие, раз нашелся Ундрич. - Как вы не хотите понять, профессор, что экспертизу можете возглавить только вы! Вам доверяет Чьюз. - Очевидно, не без оснований! - и, резко повернувшись, Уайтхэч вышел. Бурман был раздосадован. И не только отказом Уайтхэча, но и тем, что как-то само собой выходило, что хочешь не хочешь, а приходится плясать под дудку Чьюза. Почему какой-то старик, которого судили, держали в тюрьме, у которого ни силы, ни власти нет, почему он командует ими? Он требует экспертизы изобретения - и они вынуждены подчиниться... Он указывает на Уайтхэча - и вот изволь уламывать этого упрямца! Чьюз заявляет: Уайтхэч честен, Уайтхэч не обманет - и Уайтхэч, гордо выпятив грудь, повторяет за ним: "Чьюз мне верит, и не без оснований, я не обману, я оправдаю доверие Чьюза". Черт возьми, Чьюз уже значит больше президента! Впрочем, господин Бурман не сомневался, что Уайтхэч поломается, поломается, да и уступит: таков уж его стиль. Но прошли день, два, три Уайтхэч не уступал, и Бурман наконец понял, что на этот раз он не уступит. Значит, Чьюз был прав, выдвигая кандидатуру Уайтхэча. Опять выходило по его! А между тем, экспертиза была нужна до зарезу, дальше молчать было невозможно. Совершенно ясно определилось, что все объяснения Ундрича на пресс-конференции не произвели ни на публику, ни на биржу никакого впечатления. Не помогло и официальное сообщение следственных властей о том, что гибель майора Дауллоби явилась несчастным случаем в результате технической неисправности прожектора, за что изобретатель не может нести ответственности. А эти несколько дней принесли новые неприятности. В парламенте коммунистический депутат Рэдчелл, мало того, что потребовал научной экспертизы изобретения Ундрича, выступил с дополнительными разоблачениями. Он сообщил, что хотя Ундрич пользовался для своей работы государственной лабораторией, государственными средствами, секрета своего изобретения государству он не передал, более того, по существу, изобретение и не было проверено, однако Ундричу, или, точнее, организованной генералом Реминдолом "Корпорации Лучистой Энергии", были переданы крупные заказы. Генерал Реминдол при содействии Ундрича устроил "Небесную черепаху" и в результате общего психоза добился повышения курса "лучистых акций", благодаря чему они вместе с изобретателем дополнительно положили в карман не один миллион. Словом, своими "небесными" операциями генерал очень удачно помог себе во вполне земных операциях. Не довольствуясь этим, он воспользовался своим влиянием и связями и добился выдачи "Корпорации Лучистой Энергии" государственной десятимиллионной ссуды для организации производства. Самое любопытное, что генерал Реминдол, действуя через подставных лиц, фактически оказался одним из главных распорядителей корпорации. Ундричу для организации завода-лаборатории близ столицы перепало из субсидии свыше трех миллионов, такая же сумма попала в руки Прукстера, директора Медианского прожекторного завода. Не менее же трех миллионов положил в карман и сам генерал Реминдол. Такова прибыль от бизнеса в заливе Невинности и прочих "невинных" дел! А это только цветочки - ягодки еще впереди! Господин Бурман был взбешен: секреты кухни вылезали наружу...

3. Что же делать?

Если бы я снова стал молодым и мне пришлось выбирать свой жизненный путь, я не стал бы ученым или учителем. Я, скорее, выбрал бы профессию водопроводчика или разносчика, в надежде обрести ту степень независимости, которая еще возможна при теперешних обстоятельствах.

Альберт Эйнштейн

Последний разговор с Уайтхэчем произвел на Грехэма тяжелое впечатление. Не то чтобы он надеялся Уайтхэча переубедить... Но оказалось, что с ним просто невозможно говорить: он уже ничего не понимал. А вместе с тем по своим личным качествам это не злодей, а простой, обычный человек. Неужели все-таки возможно такое поразительное равнодушие к цели своей работы? Если так, тогда действительно с помощью науки можно уничтожить человечество со всей его многовековой цивилизацией! И можно ли удивляться, что в среде таких "ученых" появился проходимец Ундрич, которого окружили ореолом "великого изобретателя"? Эрнест Чьюз обещал Грехэму рекомендацию для вступления в "Ассоциацию прогрессивных ученых". Но теперь он дней на десять выехал в провинцию, чтобы побывать на собраниях местных отделений Ассоциации. Грехэм чувствовал острую необходимость перейти от размышления к действиям. Первым таким действием и должно быть вступление в "Ассоциацию прогрессивных ученых". Грехэм не хотел больше тянуть и решился позвонить профессору Эдварду Чьюзу. - Приезжайте немедленно, сейчас же приезжайте! - услышал он в трубку голос Чьюза, едва тот разобрал, кто к нему звонит. - Очень кстати: завтра собрание Ассоциации. Если хотите, можете выступить... А рекомендацию дам вам я... Зачем вам ждать, пока Эрнест вернется?.. Через час Грехэм сидел в кабинете Чьюза и так непринужденно разговаривал со стариком, будто был давно знаком с ним. Он рассказал Чьюзу, как генерал Реминдол, возможно уже тогда свихнувшийся, отдал распоряжение о разделении их лабораторий на три самостоятельных отделения, и теперь ясно почему: подготавливалась афера Ундрича. - Посмотрите: они до сих пор не смеют согласиться на экспертизу! воскликнул Чьюз. - Мне кажется, что Уайтхэч тоже прикрывает Ундрича. Возможно, я ошибся, назвав его кандидатуру в эксперты. Как вы думаете? - Нет, он ненавидит Ундрича. Но он осторожен. Слишком осторожен... повторил Грехэм с усмешкой. - Именно теперь он не хочет лишиться руководства своей лабораторией. Ведь он должен открыть свои лучи. А от открытия он очень недалек. - Да, вы с ним работали... Но почему вы уверены, что он близок к успеху? - Потому что... - неожиданно для себя сказал Грехэм, на мгновение запнулся, но решительно кончил: - потому что я открыл лучи... И могу судить, что и ему немного осталось... - Вы открыли? - спросил Чьюз. Сказал он это очень спокойно, будто даже не удивляясь, лишь на мгновение поглядев на собеседника. - И вы проверили их действие? - Конечно. Не в том, понятно, масштабе, как вы, профессор, но все-таки... Насколько успел разобраться, свойства их в общем те же, что и у ваших лучей. - И что ж вы намерены делать? - Не знаю... - А все-таки? - Сделал то же, что и вы... Чьюз некоторое время молча смотрел на Грехэма. - Вы хотите сказать, что все уничтожили? - спросил он наконец. - Кроме записей. - И это опасно. Секрет никому не известен? - Нет. - И Уайтхэчу? - Нет. Он знает только, что открытие сделано. - Только он один? - Он сообщил об этом президенту. - Скверно... - Они уже обращались ко мне с предложением... - Конечно, сулили миллионы? Грехэм улыбнулся: - Не без того... - Видите, Грехэм, если бы вам пришлось перенести хоть малую толику того, что пережил я, когда они охотились за моим изобретением, вы не были бы так спокойны... - Профессор, все записи зашифрованы. У нас был принят шифр, известный только руководителю лаборатории и нам, его двум помощникам. - Иначе говоря, кроме вас, шифр знают Уайтхэч и Ундрич? - Да. - Скверно... - повторил Чьюз. - Я свои записи уничтожил, хотя мог бы придумать шифр... И знал бы его только я один... - Но, профессор, зачем им... Уайтхэч и без того так близок к результатам. Они только и ждут его лучей. Еще Реминдол говорил, что такие лучи предпочтительней атомной бомбы и лучей Ундрича, потому что уничтожают только людей, а не материальные ценности. - Да, нашли достойное себя оружие! - с негодованием сказал Чьюз. - Оружие лавочников! Убивает только людей, а ценности можно прикарманить. - Что же делать, профессор? - с надрывом выкрикнул Грехэм мучивший его вопрос. - Позволить им торжествовать, а нам уничтожать свои изобретения? До каких же пор? - Да, уничтожать... - строго сказал Чьюз. - И записи не посоветовал бы хранить. Уничтожать, потому что наши изобретения они используют только для убийства. Уничтожить совершенно, даже хотя бы надолго скрыть открытие в наш век бурного развития науки нельзя - не будем обманывать себя иллюзией, Грехэм. Я открыл свои лучи год назад, теперь вы сделали то же самое, спустя некоторое время достигнут того же либо Уайтхэч, либо кто другой. Лишь невежественные генералы воображают, будто мы волшебники и наши открытия неожиданно выскакивают, как Афина из головы Зевса. Господам генералам кажется, что стоит лишь запрятать секрет в сейф и приставить к нему и изобретателю вооруженных часовых - и дело обеспечено: они навек монополисты секрета. - Да, - подтвердил Грехэм, - они были уверены, что атомной дубинкой будут навек держать в подчинении весь мир. - Что поделать: выше их разума понять, если что и надо уж засекретить, то не меньше, чем законы физики... - И они теперь сделали бы это, будь в их силах, - усмехнулся Грехэм. - Но с другой стороны, - возразил Чьюз, - мы же понимаем: одной идеи открытия мало. Сущность термоядерного синтеза на солнце была открыта давно, а водородная бомба создана лишь теперь. Мы знали, что для получения наших лучей нужно создать ливень гамма-лучей... Но технологические трудности... На преодоление их уходит много времени. И мы не должны раскрывать их преждевременно. Придет время, когда не нужно будет скрывать ничего... - Когда же, когда? - с тем же надрывом спросил Грехэм. - Не знаю. Но вспомните, Грехэм, всего три месяца назад вы рассуждали иначе, и Эрнест отчитывал вас на собрании ученых. Год назад я тоже не понимал. А теперь нас, понявших, все больше. Это как ледоход: будто все прочно, только лед слегка потемнел - и вдруг река, ломая его, вырывается на свободу. Не будем же спрашивать себя: когда? Будем бороться, чтоб скорее. В этом главное...

4. Результат неожиданного приглашения

- Поступок этих газетчиков меня изумляет... Ведь это подло с их стороны! - Такова их профессия!

Дж. Олдридж. "Дипломат"

Грехэм покидал Чьюза радостно возбужденный. Старик, накинув пальто, вышел проводить его на крыльцо. Тут он заметил, что Грехэма не ждет машина (такси Грехэм отпустил: приходилось экономить даже на мелких расходах). - Поедете на моей машине, - распорядился Чьюз. В городе Грехэм заехал в дешевый ресторанчик, где он обычно обедал. Машину он отпустил. Домой заходить не имело смысла: было около семи часов вечера, а в восемь было условлено начать ремонт и переделку одной из печей хлебозавода. Грехэм предложил свое усовершенствование, и хозяин решил испробовать его на одной печи. Работы хватит на всю ночь. Действительно, четверо рабочих под руководством Грехэма провозились до утра. Грехэм устал и решил домой не ездить: через три часа предстояло уже быть на собрании "Ассоциации прогрессивных ученых". Отыскав укромный уголок в кладовой и попросив разбудить себя, он моментально заснул. Два часа сна мало освежили его, чувствовал он себя разбитым, но пропустить собрание ни за что не хотел. Едва при входе он показал записку Чьюза, контролер сказал ему: - Профессор Чьюз просил вас зайти к нему. Он назвал номер комнаты и объяснил, как разыскать ее. Чьюз сидел в обществе трех ученых, которых Грехэм не знал. Старик поднялся ему навстречу, радушно пожал руку и, обращаясь к собеседникам, сказал: - Позвольте представить: инженер Грехэм, новый член нашей Ассоциации. Прошу любить и жаловать! Его есть за что любить! Тут же был закончен прием нового члена в Ассоциацию. - Ну что, решили сегодня выступать? - спросил Чьюз. - Да, выступлю, - ответил Грехэм. По правде говоря, он плохо себе представлял, что и как будет говорить: веки слипались, голова была как в тумане. Заседание было посвящено протесту против скандальных событий, разыгравшихся вокруг "лучей Ундрича". Грехэм с трудом заставлял себя слушать речи ораторов. Когда он поднялся на трибуну и увидел море голов, на мгновение у него зарябило в глазах. Но он пересилил себя. Мало-помалу нервное возбуждение побороло усталость. Он говорил о том, как они втроем, Уайтхэч, Ундрич и он, работали над проблемой лучей, как были разделены их лаборатории и как Ундрич добился успеха, и притом совершенно неожиданно: до тех пор вклад его в общие достижения был минимальный, это признавал и Уайтхэч. Вот почему не приходится сомневаться, что все это афера, организованная сумасшедшим министром, которую, однако, поддержали и теперь покрывают министры и президент, официально признаваемые нормальными. - Посмотрите, что происходит в нашей стране, - говорил Грехэм. - Открытие лучей, которые могли бы уничтожить болезни и принести изобилие, так и не удалось использовать. Мы вынуждены отказаться от открытий и изобретений полезных человечеству, вынуждены уничтожать их! - Горечь, с которой говорил Грехэм, усиливалась от сознания, что вот сейчас он говорит и о себе, о своем открытии, и никто этого даже не знает, думают, что он имеет в виду только Чьюза; и даже здесь, на собрании ученых, он не может сказать о своем открытии! - Зато посмотрите, что эти же люди сделали с "лучами Ундрича"! Из ничего сделали все! Афериста окружили славой великого изобретателя и великого патриота, он сам и многие сколотили на пустом месте капиталы. Собрание решило опубликовать обращение ко всем ученым с призывом отказываться от работы над созданием оружия массового уничтожения и требовало, чтобы полностью были раскрыты все обстоятельства скандальной аферы Ундрича. По окончании собрания Грехэм зашел в комнату правления проститься с Чьюзом. Старик был один. - А, Грехэм! Отлично сделали, что догадались зайти, - приветствовал его Чьюз. - Я приберег для вас сюрприз. - Он выдвинул ящик стола, вынул конверт и передал его Грехэму. - Вы теперь равноправный член нашей Ассоциации. Что вы об этом скажете? Грехэм вынул из конверта лист с напечатанным на машинке текстом. Это было приглашение союза научных работников Коммунистической державы посетить страну, ознакомиться со строительством, с условиями работы ученых. - Что же тут можно сказать? - заметил Грехэм. - Конечно, интересно. Можно только позавидовать тем, кто поедет... - А зачем завидовать? - улыбнулся Чьюз. - Правление решило послать делегацию из пяти человек, четверо намечены, согласием их мы заручились, пятая кандидатура вакантна. Я предложил вас - и со мной согласились... - Я? - изумился Грехэм. - Я слишком молодой член Ассоциации. - Чепуха! Вы достаточно интересуетесь их строительством. - А вы едете, профессор? - спросил Грехэм. - Могли бы об этом не спрашивать... - вдруг меняя тон, сердито ответил Чьюз. - По-вашему, я брошу все и укачу? Дело Ундрича в тупике... Того и гляди, мерзавцу откроют какую-нибудь лазейку... - А вы думаете, нам разрешат выезд? - Как бы там ни было, - заметил Чьюз, - им не так-то легко будет отказать. И признаюсь, теперь уж я чувствую к вам что-то вроде зависти... - Но вы же можете!.. - воскликнул Грехэм. - Оставим это! - отрезал Чьюз. - Допускаю, что вы не понимаете... Но если бы вы слышали голос майора Дауллоби, когда он мне исповедовался, видели бы, как он превратился в факел... - Чьюз отвернулся. - Я обязан довести дело до конца... Грехэм понял, что касаться этой темы более не следует. - А знаете что? - вдруг воскликнул Чьюз. - Надо сейчас позондировать почву. Он заглянул в лежавшую у аппарата телефонную книжку и набрал номер. Через минуту он уже говорил: - Да, да, приглашение официальное... Конечно, мы представим вам подлинное пригласительное письмо... Фамилии делегатов? Пожалуйста... - Чьюз назвал четыре фамилии. Две из них были Грехэму известны: один - химик, другой геолог. - Да, да, Чарльз Грехэм, - говорил между тем в трубку Чьюз. - Совершенно верно: прежде состоял директором лаборатории, но уже давно не на государственной службе... Работает механиком на небольшом частном хлебозаводе... Отлично, я буду благодарен, если вы наведете справки... Завтра к вам прибудет наш секретарь... Положив трубку, Чьюз, усмехнувшись, заметил Грехэму: - Кажется, ваша кандидатура их не обрадовала. Ну, посмотрим... Во всяком случае, уступать не будем!.. До крайности усталый, но и возбужденный, возвращался Грехэм домой. Он решил пройти пешком, рассчитывая, что прогулка на воздухе освежит его. У здания газеты "Свобода" он попал в водоворот толпы. Люди плотной массой приникли к витрине последних новостей. - Что там такое? - спросил он у одного из прохожих, который, пробиваясь сквозь ряды читающих, выбрался наконец на тротуар. - Опять с Ундричем, - отвечал тот. - Оказывается, оклеветали его коммунисты: лучи он изобрел самые настоящие... Грехэм стал протискиваться к витрине. Через минуту он уже читал. "Свобода" сообщала, что только что у президента состоялась пресс-конференция. Господин Бурман дал исчерпывающие ответы на все вопросы корреспондентов. В частности, корреспондентов интересовало положение с изобретением Ундрича. Почему до сих пор не отвечено на обвинения, предъявленные Чьюзом, и не начата экспертиза? Господин Бурман ответил, что кампания против "лучей Ундрича" инспирирована красными, которые выдвинули на авансцену престарелого Чьюза в качестве ширмы, использовав его сомнительную популярность. Какими методами пользуется этот якобы ученый, показывает разоблачение, сделанное Ундричем: записи магнитофона с несомненностью устанавливают, что Чьюз пытался купить у механика самолета ложные показания. Сейчас всей этой подрывной деятельности будет нанесен сокрушительный удар: инженер Ундрич заявил, что безвозмездно передает свое изобретение в полное распоряжение государства. В связи с этим назначена экспертная комиссия во главе с профессором Уайтхэчем, которая немедленно же начнет проверку и приемку изобретения. Грехэм был поражен. Неужели Уайтхэч согласился прикрыть "лучи Ундрича" своим именем? Но ведь он отлично знает, что это афера. Неужели можно