Book: Конец авантюристки



Сергей Рокотов

Конец авантюристки

Пролог

Закончилось короткое сибирское лето, и буквально с первых чисел сентября началась непогода — сильно похолодало, пошли дожди, с северо-запада дули холодные ветра.

Высокий белобрысый солдат, съежившись, присел на бревнышко, вытащил из кармана гимнастерки пачку «Примы» и закурил. От крепкого дешевого табака запершило в горле, и солдат сильно закашлялся. Кашлял он долго, никак не в состоянии прекратить, на глазах выступили слезы, и некому было хорошенько стукнуть его по спине, так как остальные ребята ещё заканчивали свой нехитрый обед. У него же аппетита не было, и он отказался от жирного горохового супа, приготовленного для них. Вообще-то, на аппетит он не жаловался, служил он уже почти год, и служба проходила довольно удачно, пока недели три назад их, человек десять, забрали из части и привезли сюда, на эту удивительную территорию…

…Этакого солдат не видел не только наяву, но даже в фильмах. Кто же про такое снимет? Лейтенант Явных недаром выбрал самых молчаливых, на первый взгляд, забитых и скромных солдат, чтобы они попусту не трепали языком о том, что им здесь предстояло увидеть. А увидеть им предстояло очень любопытные вещи…

… До того, как его мобилизовали, солдат жил с матерью и младшим братом в двухкомнатной хрущебе в маленьком городке Краснодарского края. А в этот городок они перебрались из Симферополя, ставшего для них внезапно заграницей. Да и то им сильно повезло. Они обменяли прекрасный уютный четырехкомнатный домик на окраине Симферополя с садом, где росли чудесные яблоки и персики, где прошло их с братишкой детство, где их учил ходить покойный отец, на замызганную хрущебу на первом этаже пятиэтажки, да и то только из-за того, что владелец этого жилища захотел воссоединиться с детьми, жившими как раз в Симферополе. Вот, в девяносто пятом году их семья и перебралась в Россию, вызывая при этом жуткую зависть у соседей на зеленой симферопольской улице…

Гришка тогда учился в восьмом классе, а Петька в шестом. До сих пор он не может забыть этой душераздирающей сцены расставания с родным домом, где прошла вся его четырнадцатилетняя жизнь. Сначала грузили в контейнер их мебель, оказавшуюся на дневном свету такой убогой, бедной, бесконечное количество коробок со всякой мелочью, от которой мать не хотела избавляться. Остались валяться в углах опустевших комнат старые игрушки, и глядеть на них без щемящего до какой-то жути чувства было невозможно. Разумеется, плакать четырнадцатилетнему парню было западло, но Гришка был почти готов и к этому… Он вспомнил, как отец принес ему, пятилетнему, этого плюшевого мишку, при наклоне поющего: «Happy birthday to you…», и как он, румяный толстощекий малыш радовался этому подарку. Он хорошо помнит, что отец в тот день было одет в милицейскую форму, что на золоченых погонах его были две звездочки, а на груди медаль, а под ней маленькая орденская планочка. Позже Гришка узнал, что отец именно тогда получил свою первую награду за работу в органах, а до этого имел только награды за службу в Афганистане. А тогда, в восемьдесят шестом, он лично взял опаснейшего преступника, не поранив ни его, ни сам не получив ни царапины. Свеженького доставил и посадил перед следователем…

… Когда по праздникам в их гостеприимном доме собирались друзья, пили водку, пиво, обильно ели всякую вкуснятину, которую прекрасно готовила мать, порой после нескольких рюмок кое-кто начинал петь дифирамбы отцу, что, мол, в их управлении нет более ценного работника, чем он, что никто так не умеет обезвредить преступника, отец жутко мрачнел, лицо его серело и перекашивалось, как будто он только что сожрал целый лимон без сахара или что-нибудь ещё покруче. «Не надо…», — сквозь зубы цедил он и переключал разговор на другую тему. О своей работе он никогда не рассказывал дома, ни им, ни матери. На её вопросы отвечал односложно: «А, так…», «Обычный день…», «Да ничего особенного…» Уже потом Гришка узнавал от сослуживцев отца, что «Обычный день», например, — это взятие в забаррикадированном доме банды вооруженных до зубов головорезов, что «так» — это пуля, взъерошившая волосы, что «ничего особенного» — это трехсуточная засада в сырой траве, а затем оголтелая рукопашная… Отец обожал свою работу и ненавидел треп про нее. Лишь изредка, раз или два в году он позволял себе по поводу какого-нибудь дела добродушную шутку. Только после его гибели Гришка узнал от сослуживцев отца, каким был этот человек…

Мать, которой, когда погиб отец, было едва за тридцать, сразу сникла, постарела, взгляд её потускнел. Она даже думать не хотела о каком-то устройстве своей личной жизни. После отца все остальное было серо и мелко. И она всю себя посвятила им, Гришке и Петьке.

Сослуживцы отца отговаривали мать переезжать из Симферополя, но она была непоколебима — она хотела жить в России и воспользовалась первым же удобным случаем…

… Как же неуютно было им в этой крохотной хрущебе после их чудесного, утопающего в зелени домика в Симферополе! Повезло только в одном — матери удалось устроиться кассиром в местное управление внутренних дел, сослуживцы отца написали о его долголетней самоотверженной службе, о его подвигах, правительственных наградах, о трагической гибели в октябре девяносто четвертого года. Ей пошли навстречу, тем более, что прежняя кассирша как раз вышла на пенсию. Так что им по крайней мере было на что существовать, она хоть могла скромно кормить и одевать сыновей. А жить приходилось действительно очень скромно, отказывая себе, буквально во всем. От отца не осталось никаких накоплений. Только коробочка с правительственными наградами, которую мать хранила в запертом письменном столе и показывала сыновьям десятого ноября — в День милиции. И подробно рассказывала, за что отец получил ту или иную награду. А было их немало — два ордена Красной Звезды, орден Красного знамени, медаль «За отвагу», юбилейные медали, грамоты, благодарности…

… Скудно обставленная квартира с полупустым маленьким холодильником на шестиметровой кухоньке. И огромный портрет отца, который весело глядел на них с оклеенной дешевыми обоями стены. Отец на портрете был молод, красив, ему очень шла капитанская форма, а особенно молодцевато надетая набекрень фуражка…

… А теперь Гришка служил уже почти год из своих девятнадцати прожитых на свете… И такого он никогда нигде не видел… Как и его товарищи…

— Язык свой не распускать, лишних вопросов не задавать, глаза особенно не таращить, — предупредил лейтенант Явных, перед тем, как бесшумно открылись ворота Сезама, в который им, стриженым, потным от жары солдатикам, предстояло войти. Предупреждение было не лишним, трудновато было не таращить глаза, увидев необъятных размеров четырехэтажный особняк приятного кремового цвета. Вход украшали четыре белые колонны. На лестнице лежала ковровая дорожка. Выстриженные газоны, усыпанные гравием дорожки, беседки, фонтанчики, водоемчики, какие-то бесконечные здания в один или два этажа… И забор, двухметровый бетонный забор, окружавший, казалось бы, не имеющую границ территорию. Слева был сосновый бор, справа парковая зона, а перед ошалелыми солдатиками — великолепный особняк…

— Говорил же, не таращить свои зенки, — буркнул Явных, при этом сам раскрыв от восхищения свой огромный рот, хотя он бывал здесь и прежде. — Выставились, деревня… Тут люди живут… Дай Бог… Высокие люди! — Он поднял вверх свой толстый указательный палец. — А ну! За мной!!! — скомандовал Явных, и солдатики замаршировали вслед за бравым лейтенантом.

Путь их лежал за дом. Обойдя особнячище с левой стороны, они прошли ещё метров с пятьдесят и очутились перед строящимся зданием. Вокруг валялись горы мусора.

— Ваш объект! — строго и внушительно произнес Явных. — Будете грузить и убирать все это… Надо, чтобы все тут блестело… Как собачьи яйца! — прибавил лейтенант для убедительности. И тут же громко захохотал собственной шутке. Кроме него, правда, никто даже не улыбнулся.

— Надо, так надо, — проворчал один тщедушный солдатик. — Наше дело маленькое…

— Молчать! — заорал Явных. — Как надо отвечать? Есть! Так точно! Мудаки деревенские! А ну! Вон носилки, вилы, грабли, хватайте, и за работу! Живо!!! А на обед гороховый супец с салом! И гуляш! Кормить будут хорошо, за это не беспокойтесь, тут люди щедрые и хлебосольные. А за быстрое выполнение задания можно и по бутылочке получить и по пачечке хороших сигарет! Не от себя говорю! А…, — вдруг притих Явных, увидев кого-то за спиной солдат. — Хозяйка идет… Тихо! Высокие люди! — шепнул он, снова поднимая к небу свой палец, странно выгибающийся наружу.

— А, товарищ капитан, — послышался сзади негромкий уверенный женский голос. — Привели? Ну вы у меня умничка…

Солдаты разом оглянулись. Увидели перед собой худенькую женщину лет пятидесяти с небольшим, в белых джинсах и голубой тенниске. В ушах красовались бриллианты неимоверных размеров. От неё за версту разило чем-то французским и очень дорогим. А так… худенькая, с зачесанными назад редкими светлыми волосами, в затемненных очках, с неброским макияжем на загорелом лице.

— Здравствуйте, Вера Георгиевна! — лыбился Явных. — Вы меня сразу в капитаны произвели, а я всего-то лейтенант. Сразу через два звания перешагнули…

— Ой, извините, забыла, как ваше имя-отчество, — улыбалась дама. — А капитаном вы будете, будете! — Она махнула худенькой ручкой, и солдаты имели удовольствие обозреть на этой ручке изрядное количество игравших на солнце каратов.

— Савелий Авдеевич меня зовут, Вера Георгиевна, — отрекомендовался Явных.

— Савелий Авдеевич, надо же, — хмыкнула дама. — Как это прекрасно и экзотично… Так вот, Савелий Авдеевич, слушайте меня внимательно — здесь воздвигается, так сказать, помещение для гостей, не любим мы, чтобы в нашем доме толкались гости, они порой бывают очень шумные, богема, понимаете ли, — она попыталась придать своему голосу панибратский тон. — А тут хорошо — на отшибе, вне, так сказать, видимости. И надеюсь, что уже к ноябрьским праздникам наши гости будут обитать здесь, а не там. — Она указала худенькой ручкой на четырехэтажный особняк, при этом на ярком солнце красиво заиграли все бриллианты. Она ещё пошевелила пальцами, любуясь этим блеском и производимым на стриженых и потных солдат впечатлением. — Да, Савва Авдеевич, мы по-прежнему считаем седьмое ноября праздником, и никто нас не переубедит, ни губернатор, ни президент… — Она строго поглядела в глаза Явных.

— Так что, и я, и я, — засепетил лейтенант. — Праздник, он и есть праздник… Чем плох? День, так сказать, октябрьской революции… Праздник трудящихся…

— Вот именно, трудящихся, — нахмурилась Вера Георгиевна. — Но, однако, вернемся к нашим баранам. Строители строят, солдатики немедленно все это чистят и убирают. А строительство будет закончено днями, начнется внутренняя отделка. А уборка территории должна идти не после, а параллельно. Вы поняли мою мысль, Авдей… Э-э-э…

— Савелий Авдеевич, — подсказал Явных.

— Вот именно. Мы ждем к себе на праздники очень интересных гостей — у нас будет гастролировать Алена Ядрицкая, в наши края собирается группа Ду-ду, возможно будет кинорежиссер Траян со своей новой женой Жанной Опрышко. Сами понимаете…

Солдаты приоткрыли от удивления рты, услышав из уст хозяйки имена небожителей, которых видели только с экранов телевизора. Явных несколько пригнулся и заулыбался совсем уже угодливо.

— Интересных людей у себя принимаете, Вера Георгиевна, — сепетил он, восторженно глядя в холодные серые глаза хозяйки, спрятанные за дорогими очками.

— Любим, любим, Сидор Артемьевич… И они любят наш край, вы не представляете, как им надоела Москва, все эти тусовки, ажиотаж, шум, гам… Они обожают тишину, природу… А у нас, сами видите… Какой воздух, какие леса, горы, реки… Для них все это как глоток свободы, как источник вдохновения… Итак, за дело! Давайте, солдатушки, браво ребятушки, не подкачайте. А за скорость и качество исполнения с меня причитается! — Она щелкнула пальцами и зашагала по направлению к дому.

— Обедать где будете, Вера Георгиевна? — подбежала к хозяйке толстуха в переднике.

— Сегодня тепло, Зиночка, — ответила хозяйка. — Пожалуй, подавай на розовой веранде. Да, и вот что — сегодня возможно к обеду приедет сам Семен Петрович, так пусть лососину порежут так, как он любит, такими толстыми кусками. Он любит, чтобы смачно, что поделаешь? — снисходительно улыбнулась Вера Георгиевна, дотрагиваясь до плеча толстухи.

— Вера Георгиевна! — крикнул кто-то из-за дома. — Машина подана, вы сейчас поедете?

— Нет, Галочка, пусть Федя подождет, я не в форме, пойду минут пятнадцать поплаваю в бассейне, жарища такая… Вот тебе и Сибирь, не хуже любых Сочей-Анталий… А в дом моделей мы успеем, в крайнем случае, пусть обождут, невелики пташки… Отложат свое торжественное открытие на полчасика-часочек…

— Чо рты раззявили? — буркнул на солдат Явных. — Давайте, нечего тут прохлаждаться… Берите носилки, лопаты и таскайте. Вон в тот контейнер, поняли?!

Солдатики переглянулись, взяли по лопате и стали погружать строительный мусор в носилки. Был полдень, солнце светило особенно ярко, но здесь — среди деревьев и цветов, среди фонтанчиков и водоемчиков было довольно прохладно. Гришка взялся за носилки, чтобы нести их к контейнеру и спросил товарища, стоявшего сзади:

— Слышь, Шурик, а чей это дом, никак не пойму? Банкира какого-нибудь или бандита?

— Да ты что, Гриш, с луны свалился, что ли? Это же дом мэра города Эдуарда Григорьевича Верещагина. Ты что?!!!

А закричал Шурик оттого, что при этих словах Гришка грохнул носилки оземь, и так неловко, что они своей тяжестью прищемили правую ногу Шурика.

— Кого? — переспросил Гришка, пристально глядя на товарища.

— Мэра, говорю, города, Верещагина. Я слышал, как Явных с майором Жилкиным говорил.

— А это, значит, его жена и есть? — прошептал Гришка, глядя куда-то в сторону странным отрешенным взглядом.

— Ну, жена и есть, тебе-то что? — обозлился Шурик. — Твое дело таскать носилки и мусор сваливать в контейнер. Солдат спит, служба идет. А на обед гороховый суп с салом и гуляш… Уже жрать охота…

Лейтенант Явных поспешил к филонам, шепча на ходу матерные слова. Завидев его, Гришка повернулся к напарнику.

— Бери, несем…

Они взяли носилки и пошли к контейнеру. Уже в спину им Явных бросил негромким голосом бранное словечко.

— Работнички, мать вашу…

Гришка ничего не видел и не слышал вокруг себя. Он находился в плену своих мыслей и воспоминаний…

… Перед тем, как его забирали в армию, к ним в городок приехал старый товарищ его отца Павел Николаевич Николаев. Николаев работал в Москве следователем в Управлении Внутренних дел, расследовавший в Краснодаре какое-то уголовное дело. Посидели, поговорили, помянули отца, а потом Николаев отозвал Гришку в сторону и сказал:

— Пошли, пройдемся, сынок…

Они вышли на улицу, Николаев, высокий, сухощавый, одетый в серый костюм, обнял Гришку за плечо и произнес:

— В армию едешь, взрослый уже…А Колька-то мой в институт поступил, на юрфак… Да, время бежит, казалось, совсем недавно пили мы с твоим отцом пиво под копченого леща в вашем симферопольском домике, а вы втроем в саду копошились, секретничали… А вот оно как обернулось, — тяжело вздохнул он. — Слушай меня, Григорий, мы оба мужики, работенка моя, сам понимаешь, какая… Под Богом ходим… Кому везет, кому нет, — снова вздохнул он. — Да и ты не в пионерский лагерь едешь, куда пошлют в наше горячее время, никто не знает… Но, уповаю на естественные законы природы — мне шестой десяток идет, тебе восемнадцать. И не имею я права не поведать тебе кое-что, так как ты мужчина и должен кое-что знать…

— О гибели отца? — догадался Гриша.

— Да, сынок, о гибели твоего отца и моего большого друга капитана Григория Петровича Клементьева…

— А вы знаете подробности? Нам говорили, что ему бандиты отомстили, было за что… Все знают, сколько он крови им попортил…

— Бандиты-то бандиты, — глядел куда-то в сторону Николаев, дымя сигаретой. — Только не те, не ваши… И не мстили ему, скорее рот закрывали. Навечно…

— Расскажите, дядя Паша, — загорелись глаза у Гришки.

— Расскажу, расскажу, затем и позвал тебя. Никому я этого до сих пор не рассказывал, хоть уже четыре года прошло, как убили Григория Петровича. А тебе расскажу. Обязан рассказать. Только слово мне дай — горячку не пороть. Если не дашь — рассказывать не стану. Значит, не дорос еще…

— Даю слово, — хмуря брови, произнес Гришка.

— А я твоему слову верю, потому что твой отец никогда слова не нарушал. А ты его сын, ты похож на него. А теперь слушай. Началась эта история в новогоднюю ночь с девяносто второго на девяносто третий годы…



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО ПОСЛЕДНИЙ ЗА СМЕРТЬЮ?

1.

… Да, с тех пор для полковника Николаева новогодний праздник стал ассоциироваться с этой темной мрачной историей. Вспоминая эти события, он испытывает смешанное чувство щемящей горечи и какой-то досады…

Именно тогда, за несколько часов до Нового Года, когда он уже собирался домой, где его ждали жена Тамара, дочка Вера и сын Колька, в его кабинете раздался телефонный звонок. Николаев в этот момент запирал снаружи дверь.

«Наверное, Тома просит купить ещё что-нибудь», — подумал он и снова открыл дверь.

Но это был его начальник полковник Седов.

— Павел, ты ещё на месте? — обрадовался он. — Вот хорошо-то! Тут срочное дело. Бери немедленно группу и выезжай на Тверскую. Похищены жена и дочь бизнесмена Воропаева…

— Слушаюсь, товарищ полковник, — промямлил раздосадованный майор Николаев…

… Выслушав выговор жены, он с группой выехал на место…

…Бледный, светловолосый, с изнеженными руками бизнесмен Кирилл Воропаев с первого взгляда не понравился Николаеву. Его отчаяние казалось фальшивым и наигранным. Он сообщил майору, что ему на работу позвонила соседка и сообщила, что около пяти вечера его жену Лену и пятилетнюю дочку Виктошеньку около подъезда схватили какие-то люди в камуфляжных масках, запихали в машину и увезли в неизвестном направлении. С него же требуют выкуп в двести тысяч долларов.

Вскоре в квартире появился компаньон Кирилла по фирме «Феникс»… Это был здоровенный мужчина лет двадцати пяти — двадцати семи, одетый в черное кожаное пальто на меху, норковую шапку, красный шарф, пахнущий дорогим французским парфюмом. «Полещук Андрей Афанасьевич, 1966 года рождения», — прочитал Николаев в его паспорте. Услышав о происшедшем стал ужасаться и Полещук…

Павел Николаевич внимательно изучал обоих друзей и постепенно проникался все большей антипатией к ним обоим. Изнеженный, бледный рыхлый Кирилл Воропаев и грубоватый, с хитрющими и наглющими глазами черноволосый Полещук… Было в их поведении что-то неестественное, фальшивое…

Однако, все это ничем не подкрепленные эмоции. И прежде всего надо было расспросить единственную свидетельницу похищения. Это была вдова академика, живущая в соседнем подъезде…

После долгого нудного старушечьего разговора, перемежаемого воспоминаниями, Николаев все же выяснил суть дела. Но главный сюрприз вдова преподнесла ему напоследок.

— Номер машины вы, разумеется, не запомнили, — произнес Николаев, уже собираясь уходить.

— Как раз номер-то я и запомнила, — хитренько улыбнулась старушка. — Когда у нас с Александром Леонидовичем был «Мерседес-Бенц», он имел очень занятный номер. И номер интересующей вас машины сразу напомнил мне наш «Мерседес». Так вот можете записать: МЮ 93-65. А у нас было не МЮ, а МОЮ. Раньше писали три буквы. Представляете себе: «МОЮ». Кого мою? Александр Леонидович по этому поводу говорил…

— Спасибо вам, Кира Борисовна, — обрадовался Николаев неожиданной удаче и тут же позвонил по поводу автомобиля в Управление.

А затем словоохотливая старушка рассказала майору про семью Воропаевых. Отец Кирилла Владислав Николаевич хирург, оперировавший в свое время даже членов Политбюро, и мать Нина Владимировна тоже хирург, покойный же отец её, дед Кирилла Владимир Владимирович Остерман был знаменитым хирургом, академиком Медицинской академии, и квартира эта принадлежала ему. Для зятя и дочери он добился другой квартиры, на Фрунзенской набережной, теперь же тут, на Тверской живут Кирилл, его жена Лена и дочь Вика…

… Вскоре поступили сведения о машине «Волга», на которой было совершено похищение. Принадлежала она некому Максимову, и тут же на Профсоюзную улицу, где он проживал, была направлена группа. Хозяин машины был дома и уже хорошенько выпил с гостями, а вот ни его сына Владимира, ни машины «Волга» не было. А работал Максимов в фирме стройматериалов «Феникс», той самой, хозяевами которой являлись Воропаев и Полещук…

И снова Николаев с группой поехал на Тверскую, куда уже приехали и родители Кирилла Воропаева.

Да, богат событиями оказался этот вечер… Не успел он войти в квартиру, как раздался звонок, сообщавший о том, что только что машина «Волга» ГАЗ-24 под номером МЮ 93-65 была полчаса назад взорвана в районе Баковки по Минскому шоссе. Погибли трое мужчин, четвертый — Владимир Максимов доставлен с тяжелыми ранениями в институт Склифосовского. Женщины и ребенка в машине не было…

Допросить Максимова не представлялось возможным, он находился в реанимации без сознания…

Николаев поехал домой… Шел уже пятый час…

… Тамара не укоряла его, она привыкла к неурочной работе мужа… Они посидели за столом, выпили за Новый Год… Он рассказал ей о случившемся… Он часто делился с женой, зная, что то, что он расскажет ей, за пределы этой комнаты не выйдет…

Рассказал ей о Кирилле, об Андрее Полещуке, о пропавшей жене Кирилла Лене, до замужества работавшей библиотекаршей в районной библиотеке… Показал фотографию…

— Боже мой! — вскрикнула Тамара. — Леночка Верещагина! Мы же с ней вместе работали! Как же тесен мир!

— А ну-ка, рассказывай поподробнее, — насторожился Павел.

— Лена Верещагина пришла работать к нам сразу после школы… Ей было лет семнадцать. Тихая, очень вежливая девушка, бедно одетая, но очень аккуратная, чистенькая такая. Русые волосы, сначала носила косу, потом постриглась… И к ней приходил парень, высокий, черноволосый…

— Не Андрей ли часом?

— Андрей, именно Андрей… Он не нравился нам, было в его глазах что-то такое диковатое, дерзкое, злое. Но к ней он был очень внимателен, видно было, что они любят друг друга. Он прямо надышаться на неё не мог… Потом он куда-то исчез. И появился другой. Совершенно на того не похожий. Тихий, вежливый, интеллигентный, светленький такой…

— И звали его Кирилл?

— И звали его Кирилл, — подтвердила Тамара. — Он из очень хорошей семьи. Леночка мне как-то сказала, что его дед был знаменитый хирург… Как его, я забыла, фамилия такая известная, то ли немецкая, то ли еврейская…

— Остерман, — уточнил Николаев.

— Точно, Остерман. А Кирилл тогда только что закончил институт и работал преподавателем. А потом я ушла работать в Ленинку. Позже уже мне говорили наши женщины, что Лена вышла замуж за Кирилла, а будто ещё до того Андрея посадили в тюрьму за какие-то махинации. Недавно мне Рита говорила, что видела, как Лена выходила из какой-то роскошной иномарки, и с ней девочка лет четырех-пяти… Она даже не узнала Риту…

— Да, вот ее-то и похитили, — задумчиво произнес Павел. — А этих Кирилла и Андрея я только что видел. Они работают вместе, хозяева фирмы…

— Странно…Вряд ли они могут быть друзьями, — покачала головой Тамара.

… Утром Николаева разбудил телефонный звонок. Ему сообщили, что Максимов пришел в сознание. Николаев поехал в СКЛИФ.

— Где женщина и ребенок? — ворвавшись в палату первым делом спросил Николаев.

— Поселок Жучки, двадцать второй километр Минского шоссе… Улица Красноармейская, дом два, — прошептал Максимов.

— Кто заказал похищение? — спросил Павел, но Максимов закрыл глаза.

— Кажется все, — прошептал врач.

Максимов умер.

Николаев был почти уверен, что похищение заказано Полещуком и корил себя за то, что не задержал его вечером в квартире Воропаева. Вскоре поступило сообщение, что «Форд» Полещука обнаружен на Мясницкой улице, чуть ли не у самой Лубянки. А Кирилл Воропаев с самого утра куда-то ушел…

События разворачивались со стремительной быстротой…

Бригада поехала в Жучки и обнаружила в нищенском деревенском доме, принадлежавшем некому Юркову следы пребывания женщины и ребенка. Но никого в доме не было.

Павел позвонил Воропаевым, и ему сообщили, что Кирилл только что ездил за Викой, заплатил выкуп и привез дочку домой. Лена исчезла…

На задержание Полещука была дана санкция прокурора. Николаев же снова поехал к Воропаевым на Тверскую…

Кирилл говорил какие-то странные невразумительные вещи. Мол, рано утром он обнаружил в почтовом ящике напечатанное на машинке письмо, в котором ему предлагалось привести на условленное место сто тысяч долларов, в обмен же ему будет дан адрес дома, где находятся Лена и Вика. Он выполнил требование, похитителей не видел, деньги положил в контейнер, потом, отъехав на определенное расстояние, видел, как их оттуда вытащили какие-то люди. Затем он снова подъехал к контейнеру и вытащил оттуда адрес: Жучки, Красноармейская два… Он поехал туда и нашел там одну Виктошеньку…

Девочка подтвердила, что была там, что какие-то люди охраняли их всю ночь, а потом маму увезли, и она осталась одна. А потом за ней приехал папа…

— Мама так плакала, когда её уводили, — всхлипывала насмерть перепуганная девочка. — Так плакала…А мне было так страшно… Это такая плохая дача… И дяди такие плохие… Хорошо, что скоро приехал папа…

— Откуда же вы так быстро взяли такую большую сумму денег? — спросил Николаев, понимая, что не верит ни единому слову Кирилла.

— Я занял…, — глядя куда-то в сторону, произнес Кирилл и, видя недоверие в глазах майора закричал: — Да не могу я об этом говорить, как вы не поймете? Мне писали в записке, а до того говорили по телефону, что убьют моих близких! Мне вообще не надо было обращаться в милицию! Я знаю, как порой кончаются такие истории! Все! Вика дома, и все… Мне уменьшили выкуп вдвое, и я достал эти деньги… Больше я не могу ничего сказать!

— Вам, помнится, вчера предлагал посильную помощь ваш друг Андрей…, — напомнил Николаев.

— Друг? — вспыхнул Кирилл и отвел взгляд. — При чем здесь он? — почти прошептал он…

Николаев обратил внимание на то, что родители Кирилла совершенно успокоились. Внучка была с ними, а особого беспокойства за судьбу невестки они не испытывали.

— Скажите, а у Лены есть родители? — спросил Павел Николаевич.

— Отец от них ушел, когда Лене было два года, — ответил Воропаев-отец. — А мать проживает в Ясенево, она учительница в младших классах. Ее зовут Вера Георгиевна.

— Вы не звонили ей?

— Пока нет… Вы знаете, я даже не знаю, как ей сообщить, она бы тут такое устроила… Характерец у нее, знаете… Она все время нас в чем-то упрекает, обвиняет… И нас, и свою дочь… То ли считает, что жить в наше время зажиточно это грех, то ли ей так уж не нравится наш Кирилл… А если она узнает про это похищение, я представляю…, — вздохнул Воропаев.

— И тем не менее, я обязан с ней побеседовать. Дайте мне номер её телефона…

… Через полчаса Николаев был в Ясенево.

Открыла ему женщина лет пятидесяти, невысокого роста, худенькая. Она строго, без всякой улыбки глядела в лицо Николаеву. Он прошел в единственную комнату маленькой, довольно уютной квартиры. Скромная мебель, черно-белый телевизор. Много книг — в шкафах, на столах, письменном и обеденном, и даже на полу…

— Случилось что-нибудь? — спросила Вера Георгиевна.

— Если можно, я об этом расскажу несколько позже. А сейчас вы мне расскажете про Лену и её взаимоотношения с мужем и Андреем Полещуком.

— А я обязана вам рассказывать про интимную жизнь моей дочери? — холодно спросила Вера Георгиевна.

— Да, — в тон ей ответил Николаев.

— Значит, расскажу. Просто так первого января следователи в гости не приходят. Были у Воропаевых на Тверской?

— Был.

— Вот хоромы-то! Не чета этому, — она махнула рукой, показывая свои скромные апартаменты.

— Квартира у них неплохая. Но эти люди её заслужили, они не воры и не бандиты, а известные хирурги…

— Они-то люди заслуженные, спору нет… Но чем все это заслужил этот придурочный Кирюша, ума не приложу…

— Да, не очень-то вы высокого мнения о своем зяте.

— А почему я должна быть о нем высокого мнения? Воткнули его по блату в университет, кончил он его с горем пополам, потом был дрянным ничтожным преподавателем, потом стал жуликом и проходимцем, кем был по своей сути всегда. Но самое печальное заключается в том, что моя глупая дочь имела несчастье познакомиться с этим маменькиным сыночком и выйти за него замуж. Наплел ей с три короба, она уши и развесила — квартира на улице Горького, квартира на Фрунзенской набережной, у отца «Мерседес», дача в Жуковке, отец членов Политбюро лечит, ещё бы не клюнуть? Кстати, все, что он сказал — чистая правда… Что, небось, влип в историю Кирюша? Сидит, наверное, в Бутырке или ещё где-нибудь? Угадала? — криво улыбнулась Вера Георгиевна.

— Нет, — покачал головой Николаев.

— Нет, так будет, — безапелляционно заявила Вера Георгиевна.

— Послушайте, ведь ваша дочь за ним замужем. И по-моему, они живут очень хорошо, у них прекрасная квартира, у родителей дача, они купили иномарку, у них растет очаровательная дочь. У Кирилла зарегистрированная фирма стройматериалов… Вы что, завидуете своей дочери?

Тут неожиданно Вера Георгиевна расхохоталась, чем даже несколько испугала Николаева.

— Я завидую ей?!!! Да разве счастье в барахле? Там же любовью не пахнет! А что за жизнь без любви? Скука одна…

— По-моему, Кирилл очень любит вашу дочь, — возразил Николаев.

— Да какое мне дело, кого он любит? Она его не любит — вот что главное. Совсем не любит, мягко говоря. Это же не жизнь, а каждодневная пытка… Вы знаете, наверное, мой муж ушел от нас, когда Лене было два годика. А мы любили друг друга. Как мы были счастливы… Это были великолепные годы… Мы жили в коммуналке, в комнатке восемь метров. Старый дом в центре, запущенный, с мышами, тараканами… Очередь в туалет, в ванную… И тем не менее такое счастье, каждодневное, каждоминутное…

— И что же ему помешало, этому счастью?

— Измена, разумеется. Он увлекся одной шлюхой со своей работы, я не простила. Он уехал в Сибирь. Теперь работает там, в Новосибирске главным инженером завода. Не женат. Двадцать лет зовет меня туда. А я не могу. Так вот…

— Я слышал, что и у вашей Лены тоже была любовь?

— Да…, — задумалась Вера Георгиевна. — Любовь была, ещё какая любовь… Только глупая она очень, моя дочь… На кой черт ей понадобилось их знакомить? Тройственный союз получился…

— А какого вы мнения об Андрее Полещуке?

— Об Андрее? Это мужик… Сильный, красивый. Да что там говорить, они любят друг друга до сих пор. Он оказался аферистом, отсидел за свои темные делишки, но я почему-то испытываю к нему какое-то уважение. Когда они встречались с Леной, она была совсем другой, на неё приятно было смотреть. Я вообще воспитывала Лену в большой строгости, никаких там поздних возвращений, тусовок не допускала, она у меня как шелковая была. Но тогда… Андрей ухаживал за ней ещё в школе, потом он ушел в армию, она его ждала. Лена кончила школу, работала в 39-й библиотеке, здесь неподалеку. Он каждый вечер встречал её после работы, провожал до дома, а жил он в Солнцево, не так уж близко. Раньше-то жили рядом, в центре, в коммуналках. И школа наша была рядом, я там работала в начальных классах. Мы сюда переехали в восемьдесят четвертом. Лена два года отсюда в центр в школу ездила. Короче, Лена стала поздно возвращаться. Пару раз я задала ей трепку, а потом он к нам зашел, мы посидели, поговорили, и я поняла — у них любовь. И стала отпускать с ним Лену, я верила ему, за ним, как за каменной стеной, он бы её в обиду не дал. Но впутался в аферы, сел… А потом появился этот Кирюша. Они очень недолго встречались, быстро поженились. Ладно, что же все-таки произошло? Говорите, не тяните…

— Скажу… Дело в том, что Лену и Вику похитили…

— Вот как!

— Но Вику уже вернули. Кирилл заплатил требуемый выкуп.

— А за Лену, значит, заплатить не пожелал?

— Да что вы так, наконец? — разозлился её тону Николаев. — Он так переживает, постоянно в истерике, на него смотреть страшно.

— Это в его духе. А вы-то что предпринимаете? — вдруг побледнела Вера Георгиевна. Видно, до неё только теперь дошел смысл происходящего.

— Я вот беседую с людьми, которые могут пролить свет на это дело.

— Ну и как, пролила я свет?

— Пожалуй…

… В квартире Полещука на проспекте Вернадского давно уже дежурила группа. Толстая, румяная мать Андрея и отекший, с густыми висячими усами, не похмелившийся отец не находили себе места. Мать встретила Николаева довольно агрессивно.

— Когда уехал из дома Андрей? — спросил Николаев.

— С утра. Приехал от Кирюши, посидел с нами немного и снова уехал. Мы вообще-то живем в Солнцево, это его квартира. Пригласил нас Новый Год встречать, мы — своих родных и друзей… У нас всегда весело…А тут… посидел, выпил пару рюмок, опять за руль и… Больше ничего не знаем… Чую я, снова его хотят упечь за чужие грехи…

— Снова? Он сидел за свои и теперь ответит за свои…

— Ответит… А Кирюшенька чистеньким останется. А не он ли и подставил Андрюху, из мести?

— Какой мести? Что вы имеете в виду?

— Сами будто не знаете? — зловеще улыбнулась толстуха. — За Леночку мстит. За Вику мстит.

— Да почему он должен мстить Андрею за Вику?

— А потому что Вика его дочь. Вы что, не знаете? А ещё следователь…

— В и к а?!!! Е го д о ч ь?!!!

— А как же? Да вам любой скажет. Все знают. Вы что, не видели, как она на него похожа? Они-то с Андреем жили до того, как его посадили. А как посадили, она замуж выскочила. А месяцев через шесть и Вика родилась…Все знают… А вы думаете, он её похитил? Да она бы сама за ним голышом побежала… Афанасий! — закричала она мужу. — Хватит там похмеляться, иди сюда, подтверди следователю, что я говорю!



… — Что вы мне, Кирилл Владиславович, голову морочите? — спросил Николаев, в очередной раз попав на Тверскую. — Надоел мне этот испорченный телефон. Почему никто мне не сказал, что Вика дочь Андрея Полещука? Хватит морочить мне голову. Погибло четверо людей, а вы тут в прятки играете…

— Да, да, — закричал Кирилл. — Она его дочь! Лена была беременна, когда мы познакомились. Андрея только что посадили. Она была беременна на первом месяце, ничего ещё не было заметно. Я полюбил её. Что мне бросать её надо было? Я растил Вику как родную дочь. И не имеет значения, кто является её фактическим отцом.

— Но как же вы стали работать с Андреем, зная, что он отец Вики?

— Я не знал поначалу. Лена познакомила меня с ним, сказала, что это её школьный товарищ, предприимчивый человек, мы очень нуждались тогда, у Андрея были кое-какие деньги, у меня кое-какие связи. А про отца ребенка она говорила, что это какой-то Боря, который уехал в Штаты и бросил её. И я не отождествлял отца ребенка с Андреем. Они держались друг с другом холодно, равнодушно, я ни о чем не подозревал. А потом… Как то раз… Банальная, старая как мир история… Должен был лететь в командировку, рейс отменили, и я приехал домой… А они там… вдвоем… Вот тогда-то пелена и спала с моих глаз… Я, наверное, самый большой идиот из всех людей, существовавших в мире… Это было где-то с полгода назад… До этого все было так хорошо… Фирма раскрутилась, мы стали хорошо жить… Евроремонт, БМВ, супермаркеты, загранпоездки… Лена была так счастлива, она выросла в бедности, отец их бросил… Мне было так приятно делать ей подарки. Она такая красивая, я не видел женщины красивее её. Она была хороша и в скромном платье, но когда она стала носить фирменные костюмы, норковую шубу и все остальное, сами понимаете…

— А после того случая о разводе речь не стала заходить?

— Да нет. Куда она поедет? К матери с ребенком?

— Но ведь Полещук не женат. У него трехкомнатная квартира на проспекте Вернадского, достаток такой же как и у вас…

— Не знаю. Я говорил об этом Лене, но она избегала этого разговора. И я её люблю, понимаете, Павел Николаевич, люблю! Так что же, я буду гнать из дома любимую женщину с ребенком? И разве дело только в достатке? Вы же видели его родителей? А? Что такие люди могут дать нашей девочке, выросшей среди книг, в культурной обстановке? Они только галушки жрать горазды, да горилку литрами уничтожать.

Из разговор прервал звонок в дверь.

— Телеграмма Воропаеву Кириллу Владиславовичу…

Кирилл прочитал, побледнел и выронил бумажку на пол. Николаев подобрал телеграмму.

— «Не ищите меня. Это бесполезно. Прости меня, Кирюша. Воспитай дочку сам. Лена,» — прочитал он. — Да, такие дела, — только и сумел произнести он.

… Проверка дел фирмы «Феникс» дала самые неожиданные результаты. Фирма была фактически разорена. Неоплаченные кредиты на полмиллиона долларов, и практически ничего на счету. Последние деньги были сняты со счета ещё перед Новым Годом. Их снял якобы для расплаты с кредиторами Андрей Афанасьевич Полещук.

На Полещука и Лену Воропаеву был объявлен всероссийский розыск. Трое мужчин, погибших при взрыве автомашины «Волга» так и остались неопознанными.

Сын владельца домика в Жучках Юрков категорически отказался от знакомства с Полещуком и Леной Воропаевой. Почему похищенных держали именно в его доме, объяснить не мог.

Разоренный и морально уничтоженный Кирилл Воропаев лег в больницу в психоневрологическое отделение. Вика переехала к дедушке с бабушкой на Фрунзенскую набережную.

А следователь Николаев взялся за новое дело…

… — Интересно, — покачал головой Гришка. — Как в детективном романе… Только одного не пойму, причем здесь гибель моего отца?

— Не зная этой предыстории, Григорий, трудно будет понять дальнейшее… Слишком уж много людей тут замешано… Такое придумали, чтобы обмануть друг друга, вообразить трудно… Трупы, трупы, трупы…И виновных, и невинных… А разгадали всю их кровавую игру твой отец и я, только слишком поздно разгадали, очень уж хитро они все придумали… Пошли, сядем вон на ту скамеечку под платанами, и я расскажу тебе, что было дальше…

2.

… Итак, Нина Владимировна Остерман взяла внучку к себе…А потом они поехали на дачу в Жуковку. И тут-то ей припомнилась история многолетней давности… Ее покойный отец…

Кирилл, замученный звонками кредиторов, сказал матери, что собирается продать квартиру на Тверской, и иного выхода расплатиться с долгами у него нет… Для неё же продажа квартиры была идеей совершенно неприемлемой. Квартиру на Тверской все очень любили. С ней было связано столько дорогих воспоминаний, и радостных, и печальных. Ее дали Владимиру Владимировичу Остерману, знаменитому хирургу, академику Медицинской Академии ещё в 1940 году. Они туда переехали, когда Нине было семь лет, здесь, через полгода после переезда умерла её мать Мария Александровна, которая была младше мужа на двенадцать лет. Она умерла ночью, от сердечного приступа, не выдержав переживаний по поводу ареста сына Кирилла. Кирилл был арестован в 1939 году ещё когда они жили в Ленинграде, и только долгие годы спустя Нина и отец узнали, что он был расстрелян тогда же, в 1939 году. Тогда это называлось «десять лет без права переписки.» Мать же этого не узнала никогда. И в то же время именно она это знала ещё тогда — материнское сердце не обманешь… Кирилл был старше Нины на восемнадцать лет, он был военным моряком, капитан-лейтенантом.

Перипетии человеческих судеб причудливо переплетены с изуверской политикой. Судьбами как марионетками управлял кукловод. В 1939-м году арестован, а потом, как выяснилось — расстрелян сын, а в 1940-м отец избран академиком, удостоен Сталинской премии, переведен в Москву, облагодетельствован огромной квартирой, дачей, машиной. И никогда никем не тронут, несмотря на невыдержанность в высказываниях, от которых холодели те, кто это слышали. Даже слышать такое было преступлением, за которое можно было поплатиться жизнью. А отец скончался в 1968-м году в возрасте восьмидесяти пяти лет. Но ареста ждал постоянно, каждый день, по крайней мере, в течение пятнадцати лет. Так и жил, так и оперировал, и ел, и спал, и шутил… Крепок оказался, а мать не выдержала и года после ареста Кирилла.

Обыска на ленинградской квартире произведено не было, брат был арестован прямо на корабле, на котором служил. Нина помнит этот грандиозный переезд в Москву, сборы, упаковку колоссальной библиотеки, принадлежавшей ещё отцу и деду её отца. Сухой, невозмутимый отец в пенсне, указывавший тростью, что куда надо класть, и мама, бледная, совершенно потерянная, еле стоявшая на ногах. Ей было совершенно все равно, переезжать или не переезжать. Исчез её сын Кирилл, они покидали квартиру, где он начал ходить, где учился читать. Полностью сборы и переезд продолжались несколько месяцев, но отец перевез мать в Москву в мае. Она села в машину и поглядела на старый дом на Лиговском проспекте такими жуткими глазами, что до сих пор Нина не может забыть этих глаз. Она прощалась не с Ленинградом — родным городом, она прощалась с жизнью. Умерла она седьмого ноября 1940 года в день двадцатитрехлетия революции. Отец не женился после смерти матери, Нину воспитывали няньки и горничные.

Отец всю жизнь был немногословен, скрытен, очень саркастичен и язвителен. Отношения к Советской власти он не скрывал, оно угадывалось в каждой реплике. Себе же он, во всяком случае, не мог простить одного — того, что в 1918-м демократически настроенный военный хирург полковник Остерман пошел служить в Красную Армию.

— Драпать надо было отсюда к едреной бабушке, — слышала как-то Нина его разговор с одним маститым писателем у них дома…

Отец вел совсем не здоровый образ жизни, никогда не занимался физкультурой и спортом, вообще редко выходил на улицу, на даче в Жуковке, в основном, сидел в кабинете и работал. Курил почти до самой смерти папиросы «Северная Пальмира», иногда заменяя их элементарным «Беломором». Любил выпить перед обедом пару рюмок водки. Так что, удивительно, что он дожил до столь преклонного возраста.

Жениха Нины Владика Воропаева старик принял вполне благосклонно. Жениху исполнилось уже тридцать лет, он сделал немало удачных операций, защитил кандидатскую диссертацию. Через некоторое время Остерман пробил им четырехкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной. С квартирой были проблемы — слишком уж большая площадь оставалась у старика. Но Остерман сначала наорал на кого-то в телефонную трубку, а потом надел свои калоши и шубу и поехал в ЦК. Вскоре прогулялся и за ордером на квартиру.

— Зачем вы все это затеяли, Владимир Владимирович? — мягко протестовал застенчивый зять. — Я чувствую себя неловко. Мы можем жить все вместе. Сейчас так трудно с жилплощадью… Люди ютятся в коммуналках…

— Мудак ты, — не моргнув глазом, ответил зятю Остерман. — Привык, понимаешь, к нищенству. Отвыкать надо!!!

Ошеломленный Владик хотел было выйти, но старик схватил его за рукав пиджака и крикнул: — Нам не дали, у нас взяли! Понял? Кого мне стесняться? И х что ли? Теперь они дадут мне все, что я попрошу! — И с силой дернул зятя за рукав, при этом рукав треснул.

Трудно сказать, что старик очень радовался появлению внука. Он глядел на него с изумлением, как на некую диковину в паноптикуме. «Не похож он на нас», — безапелляционно заявил как-то старик. — «Типичный Воропаев. Будет секретарем парткома.»

За стариком ухаживала домработница Клава, которой самой было за семьдесят. Только она могла терпеть все его чудачества…

По вечерам они с Клавой смотрели телевизор. Однажды, когда Клава стала то ли восхищаться, то ли возмущаться чьими-то награбленными миллионами, старик расхохотался и заявил:

— Под расстрел пошел. Из-за таких копеек! Мудак!

— Нечто это копейки, Владимир Владимирович? Это же целый капитал! Награбь и живи себе, и работать не надо!

— Это капитал? — хмыкнул Остерман. — Знала б ты… вечная труженица, что такое капитал…

… Разговор закончился скандалом, в результате которого Клава ушла… Но, разумеется, через пару дней вернулась… Нина помирила их…

…Впадать в маразм Остерман стал только на восемьдесят пятом году жизни. Нина уже стала бояться оставлять отца на неграмотную Клаву и все чаще ночевала у него. Однажды ночью она услышала из комнаты отца какие-то крики. Она вошла. Отец сидел с открытыми глазами на кровати и бредил.

— Мой тайник! Мой тайник! Где он? Где он?

— Папа, папа, что с тобой? — стала тормошить его Нина.

Она долго расталкивала его, и когда он окончательно пришел в себя, то неожиданно расхохотался.

— Богатство, говорит, у них! Ну шельма!

— Да что тебе далась эта Клава с её словами?

— Да потому что она дура набитая! — заорал Остерман и сильно закашлялся, при этом вставная челюсть у него вывалилась.

Нина дала ему снотворного, и он быстро начал засыпать.

— Ты знаешь, Ниночка, — бубнил старик сквозь сон. — Ты знаешь, я оч-чень богат… Оч-чень…

И захрапел.

После того разговора здоровье отца стало быстро ухудшаться. Он порой впадал в свершенный маразм, говорил нелепые вещи, иногда бранился площадной руганью.

Однажды Нина Владимировна увидела странную сцену. Она вошла в комнату и обнаружила отца, стоявшего на четвереньках около своего неподъемного дивана и вцепившегося своими старческими пальцами в этот диван, словно он хотел сдвинуть его с места. Он весь напрягся, тяжело дышал, хрипел.

— Пап, что с тобой? Ты что?! — испугалась Нина. Отец вздрогнул и поднялся на ноги.

— Таблетка вот завалилась…, — он какими-то мутными глазами поглядел на неё и добавил со вздохом: — Устал я, однако, от жизни, дочка…

В ноябре 1968 года старик позвонил дочери и попросил её срочно приехать к нему. Как раз в это время ему стало гораздо лучше, он пролежал месяц в больнице, потом поехал отдыхать в санаторий «Узкое» и вернулся домой посвежевшим. Даже стал принимать у себя аспирантов и коллег. Стал следить за собой, перестал говорить гадости Клаве. А у Нины Владимировны в то время как раз заболел Кирюша, ему было тогда четыре годика. Она сказала, что никак не сможет приехать.

— Ты можешь об этом сильно пожалеть! — злобно заявил старик и бросил трубку.

Только через несколько дней, когда высокая температура у Кирюши спала, Нина позвонила отцу. Подошла Клава.

— Плох он, Нина. Не встает уже второй день.

… — Ты кто такая? — спросил старик, когда Нина приехала к нему.

— Я Нина, твоя дочь.

— Врешь. Нина тут уже была. И я все ей рассказал. Она все знает, и я могу помирать спокойно. Мой тайник в надежных руках.

… — Послушай, — спросила Клаву Нина, выйдя из комнаты отца. — А он тебе ничего сегодня не говорил?

Нине показалось, что какая-то странная тень пробежала по простому круглому лицу Клавы.

— Он который год все это говорит, я уж привыкши, — Клава при этих словах упорно не глядела в глаза Нине.

— Я спрашиваю, сегодня он ничего не говорил?

— Да ничего не говорил, отцепись ты от меня! — вдруг грубо оборвала её Клава. — Одно и то же твердит — гегемоны, пролетары… Найдите себе благородных, дерьмо вывозить отсюда. Я уж сама старуха, у меня дома сын некормленый, неухоженный. А я тут днюю и ночую уже третий день.

… Из кабинета старика тут раздался не то крик, не то хрип. Нина и Клава вбежали в кабинет. Старик валялся на полу возле дивана и скреб ногтями обивку. Они подняли его, уложили на диван.

— О, это ты, Нина! — обрадовался старик, теперь он узнал дочь. — Как хорошо, что я тебе все рассказал. Теперь я могу умереть спокойно. А ты выйди отсюда! — скомандовал он Клаве. — Просто вон, и все! Пошла вон, я кому говорю!

Клава опять поглядела на Нину очень странным взглядом и, нимало не обидевшись на старика, медленно вышла из комнаты.

— Пап, ты мне ничего не рассказал, ты что-то перепутал, — попыталась внушить ему Нина. Ей почему-то вдруг стало вериться в слова отца про его богатство.

— Как это так, ничего не рассказал? — Старик обвел комнату блаженным взглядом. — В этой комнате на миллионы долларов побрякушек всяких. И ещё рукописи Пушкина, письма Екатерины Второй… Картинки я покупал в молодости в Голландии, есть тут у меня штук пять… Нищий художник малевал — Ван Гог его фамилия, может, слыхала? — торжествующе улыбался Остерман.

— Так где же все это? — с волнением спросила Нина.

— Как где? Здесь! Я же тебе все рассказал.

— Нина, тебя к телефону! — закричала Клава.

— Да погоди ты! До чего же некстати! Кто звонит-то?

— Владислав звонит, чтой-то плохо там опять с мальчонкой…

Нина бросилась к телефону.

— У Кирюши опять поднялась температура, — сообщил Владик.

— Я приеду, скоро приеду, скоро, — отвечала Нина в каком-то отчаянии.

Она бросилась в кабинет. Отец уже лежал без сознания, только хрипел и стонал. Она вызвала «Скорую». Отца увезли в больницу. Покидая дом, как потом выяснилось, навсегда, отец в дверях на какое-то мгновение очнулся и прошептал из последних сил: — Помни, Нина, что я тебе сказал. Там на все поколения Остерманов хватит… — И повис на руках у санитаров.

Нина стала говорить с Клавой о домашних делах и вновь заметила, что та отводит взгляд.

«Он ей все рассказал, приняв её за меня», — поняла Нина. Она забрала у оскорбленной и раздосадованной Клавы ключ от квартиры и поехала домой, а затем в больницу к отцу.

Владимир Владимирович Остерман прожил ещё в беспамятстве несколько дней и, как по заказу, скончался именно седьмого ноября, ровно через двадцать восемь лет после своей незабвенной Маруси.

В тот же день Нина поехала к нему на улицу Горького. Подошла к двери и ахнула… Дверь была взломана… Большой тяжелый диван в кабинете отца был сдвинут, а под ним в полу под паркетинами было довольно большое углубление. До взлома оно было под металлической крышкой, которая валялась рядом.

«Вот тебе и Клава», — покачала головой Нина Владимировна и позвонила в милицию.

Преступление было раскрыто моментально. Клава и её сын, двадцатипятилетний оболтус Митя были арестованы.

Для отвода глаз из квартиры было похищено несколько старых шуб и шапок и пара изъеденных молью костюмов Остермана.

— Я, я влез, не отрицаю, — говорил рыжий Митя. — Мать навела — сказала, сокровища там у старика. Тайник, мол, у него под диваном. Я сам взломал дверь, отодвинул диван, нашел тайник — все подтверждаю. Ну а что там, в этом тайнике-то было? Шкатулка, а в ней пачка денег, тех, дореформенных. Пять тысяч рублей — ну, пятьсот, значит, по-новому. И ни хрена больше там не было, гадом буду. Я ещё сдуру прихватил для виду шубы эти, да шапки. Ну, мамаша, удружила, обогатила меня… Сдурел старик и ляпнул ей про тайник этот, а она уши развесила.

Митя был так глуп и нелеп, что не поверить ему было трудно. Старуха Клава подтверждала все, что он говорит.

— Я, я, дура жадная, сволочь. Ничего окромя хорошего от покойника не видела, царство ему небесное. Польстилась на богатства. В грех он ввел меня, я сроду чужого не брала… Ой, дура я старая…

Митя и его мать были осуждены по 144-й статье — кража со взломом. Митя получил пять лет, а мать — два года. Через год её освободили за примерное поведение. Митя отсидел свой срок до конца.

Так и закончилась тогда, в 1968 году история с тайником Остермана и его мнимыми сокровищами…

А теперь, спустя двадцать пять лет, Нина Владимировна почему-то снова вспомнила про нее…

«Почему он говорил о картинах Ван Гога, о рукописях Пушкина, о письмах Екатерины Второй?» — думала она. — «Ну, сокровища ладно, это могли быть старческие иллюзии, но про это-то он не мог придумать.»

Через года два-три после этих событий к Нине Владимировне явилась Клава, спившаяся, опустившаяся, грязная. Попросила взаймы двадцать пять рублей. Просила прощения за свою подлость. Нина Владимировна поморщилась и дала. Естественно, отдавать Клава не стала, исчезла с концами. А ещё через пять лет пришел её сын Митя, ещё более оборванный и грязный, сообщил, что мать давно умерла и тоже попросил взаймы, якобы на то, чтобы материну могилу привести в порядок. Нина Владимировна пожалела сына своей старой домработницы и дала ему пятьдесят рублей без отдачи. Он безумно обрадовался и обещал как-то отработать. «Вы не глядите, что я такой, у меня руки-то золотые, я все могу — и по слесарному, и по-плотницки, и по автомобильному делу. Щас вот папаше моего дружка будем дом поправлять, у него свой дом в деревне Жучки, хорош был дом, но крыша прохудилась, фундамент осел. Старик обещал мне заплатить…»

… И сейчас, ворочаясь в постели, Нина Владимировна неожиданно была поражена внезапно возникшей мыслью. Деревня Жучки… Тогда ещё она усмехнулась нелепому названию деревни с ударением на первом слоге. А теперь… Ведь именно в Жучках Кирилл нашел Вику…

Нина Владимировна покопалась в старых бумажках и нашла телефон Клавы. Набрала номер. Подошел мужчина.

— Алло, это Митя?

— Кому Митя, кому Дмитрий Иванович, — пробасил злой пропитой голос.

— Я Нина Владимировна Остерман, ваша мама работала у нас домработницей.

— Помню, как же? От вас все и беды наши…

— Скажите, Митя, по какому шоссе была та деревня Жучки, где жил ваш товарищ?

— По Минскому, — машинально ответил нетрезвый Митя и вдруг осекся и злобно переспросил: — А что? Что это вам до моего товарища?

— Спрашиваю, значит нужно. Вы не можете припомнить, по какой улице он жил?

— Не знаю я, по какой улице он жил! — вдруг рассвирепел Митя. — Чего вы ко мне прилепились?

…Положив трубку, Нина Владимировна хотела сразу позвонить следователю Николаеву, но что-то помешало ей сделать это. Какая-то странная, черная неожиданная мысль остановила ее…

… На следующий день приехал Кирилл, довольный, веселый. Он сказал, что его знакомый, немец Вильгельм пригласил его работать к себе в фирму и обещал помочь рассчитаться с кредиторами… Мать же рассказала ему о вчерашнем разговоре с Митей.

— Митя, Митя…, — стал будто бы вспоминать Кирилл, и мать с ужасом увидела, что глаза у сына стали какие-то пустые, водянистые, бессмысленные. Ей стало жутковато…

Затем он как-то снова повеселел и сам завел разговор о дедушкином тайнике.

— Знаешь что, мам, — предложил он. — Давай завтра поедем в Москву и займемся разборкой этой комнаты. Давно пора было…

… Разборка кабинета Остермана оказалась делом очень непростым… Именно в этой комнате так и не было сделано ремонта с тех пор… Попадались интересные фотографии, письма… Но то, что они искали, пока не попадалось… И вот!

Письмо без конверта, написанное четким мужским почерком.

«Дорогой сын! Время и обстоятельства не позволяют мне забрать наши фамильные драгоценности с собой, я оставляю все тебе и надеюсь, что ты сумеешь воспользоваться ими на благо нашего общего дела и своей семьи. Отдельно прилагаю список драгоценностей. Также прошу тебя сохранить письма Екатерины Второй к нашему прадеду и доставшиеся мне по наследству рукописи А.С.Пушкина — это имеет значение для потомства. Надеюсь, что мы ещё увидимся в этом мире. А если и не доведется, то не горюй — мы жили так, как нам подсказывала совесть и ни в чем не погрешили перед Отечеством. Господь с нами. Твой отец генерал от инфантерии Владимир Кириллович Остерман. Второго февраля 1918 года».

— Так…, — прошептала Нина Владимировна. — Значит, все это была правда. А я-то дура, считала все это старческим бредом…

Обнаружив письмо, продолжили работу с большим энтузиазмом. Самым трудным оказалось разгрузить от книг и рукописей стеллажи и сдвинуть их с места. Пришел на помощь и Владислав Николаевич…

…И наконец… Второй стеллаж втроем сдвинули к середине комнаты.

— Вот оно!!! — указывая на стену, закричал бледный как полотно Кирилл.

Они увидели в стене железную дверцу. И все трое с ужасом поняли, что дверца эта приоткрыта. И пыли под вторым стеллажом было куда меньше, чем под первым…

Кирилл взялся за причудливую ручку и приоткрыл дверцу…

— Там ничего нет! — прошептал одними губами Кирилл.

— Интересные дела, — сумел выдавить из себя Владислав Николаевич.

— Очень, очень интересные, — пробубнил Кирилл. — Смотрите, вон там на полу какая-то бумажка валяется…

Нина Владимировна подняла с пола бумажку, отряхнула её от пыли, развернул и прочитала:

«Дорогая дочка Ниночка! Для того, чтобы открыть тайник, надо нажать на точку, немного пониже третьей полки четвертой слева створки правого стеллажа. Точка слегка отличается по цвету от общего фона стеллажа. Тогда эта часть стеллажа выдвинется вперед, и ты увидишь мой тайник. В книге „Лекарственные травы“ сделано углубление, именно там лежит ключ от тайника.

Здесь, в этом тайнике, лежат наши фамильные драгоценности. Это предметы, представляющие собой колоссальную историческую и материальную ценность. Все это не украдено, это заработано многими поколениями нашей славной семьи. Отец оставил мне все это, эмигрируя в восемнадцатом году за границу. Помимо бриллиантов, сапфиров, изумрудов, старинных золотых монет здесь уникальные рукописи Пушкина, письма Екатерина Второй к нашему прадеду, здесь же пять картин Ван Гога, которые я купил в молодости за гроши у одного мельника, будучи в Голландии. Подлинность их удостоверена экспертами ещё до революции. Я специально сделал другой тайник для отвода глаз, зная, что кто-то осведомлен о моем богатстве. Сюда же я положил эти бесценные сокровища, которые умудрился сохранить в те окаянные дни, перевезти сюда из Петербурга и сберечь для вас, моих потомков. Храни Бог тебя и твоих будущих детей. Твой отец Владимир Остерман. 18 января 1941 года.»

Долгое напряженное молчание разрезал душераздирающий крик Кирилла.

— Это она, она, сука! Сука!!! Это они с Полещуком обокрали нас! Вот она — правда! Вот для чего понадобилась вся эта комедия с похищением! Они забрали все! Они забрали все и вывезли за кордон! Они теперь живут нам на наши деньги!!!

Он упал на пол и забился в истерике.

Родители подняли его и усадили в кресло.

— Когда же это она успела все это оттуда повытащить? — поражался Владислав Николаевич.

— Наверное, прошлым летом, — тяжело дыша, говорил Кирилл. — Я уезжал в командировку в Вологду, вы были на даче, она оставалась дома одна. И Полещук был как раз тогда в Москве. Я помню, она перед этим подолгу просиживала в кабинете, рылась в бумагах, что-то читала. У неё как раз было такое странное выражение лица. Она стала расспрашивать меня про семью Остерманов, я ей стал рассказывать, думал, что ей интересно. А она, видимо, нашла какое-то письмо и список драгоценностей и рукописей, которого, кстати, нет. Ключа, кстати, тоже нет. Ключ-то они нашли, а нажать на потайную кнопку не могли, потому что этого письма они тогда не имели, оно всплыло позже. Дедушка, видимо, настолько законспирировал свой тайник, что хранил в разных местах всевозможные разгадки к доступу в этот тайник. А потом и сам позабыл, где что лежит… Короче, они отодвигали стеллаж, так же как и мы.. Вытащили, припрятали где-то, а под Новый Год устроили весь этот цирк. И, главное, не постеснялись уничтожить свидетелей, ни в чем не повинных людей, которых сами же наняли для своей аферы. Заметали все следы… Как жить после всего этого? Как воспитывать дочь?!!!

…На следующий день Нина Владимировна встала поздно и обнаружила, что Кирилла дома нет. Выглянула в окно и увидела, что он возится со своим БМВ. Вскоре он ворвался в квартиру, оживленный и веселый.

— Черт с ними со всеми, мама! — поцеловал он мать — Не принесут им наши деньги счастья… Надо жить…

Вскоре раздался телефонный звонок. Кирилл подошел, снова нахмурился, сжал кулаки.

— Это Федька, мой приятель, — сообщил он матери. — Он сказал, что полчаса назад в центре Москвы в Плотниковом переулке он видел Полещука.

— Полещука?!!!

— Да, он стоял и беседовал с каким-то подозрительным мужиком уголовного вида. Федька проезжал мимо на машине. Он уверяет, что ошибиться не мог. Хоть Полещук и изменил внешность, отпустил длинную черную бороду…

Кирилл набрал номер Управления Внутренних дел и сообщил Николаеву о появлении Полещука. А на следующий день к Николаеву поехала Нина Владимировна и рассказала историю с тайником Остермана. И только в самом конце упомянула о разговоре с Митей.

— Эх, Нина Владимировна…, — с упреком в голосе сказал Николаев. — Об этом-то как раз надо было сообщить мне немедленно. Дайте мне его номер телефона.

Он набрал номер. Никто не подходил.

Павел Николаевич вызвал машину и поехал в Медведково, где жил Митя. Дверь никто не открыл. Тогда он поехал к Юркову, хозяину того самого дома в Жучках. Дома оказался старик-отец.

— Вы знаете Мызина Дмитрия Ивановича? — спросил Николаев.

— Мызина-то? Митьку? А как же мне его не знать? Кореша они с моим сыном Санькой. А он-то здесь при чем?

— Не знаю. Хочу вот узнать. Где работает Мызин?

— Работал слесарем в ЖЭКе, потом перевели в дворники. Пьет, как лошадь. И моего с пути сбивает…

Николаев получил санкцию на арест Мызина и обыск в его квартире. Когда была взломана его дверь, обнаружили валявшийся в кухне в луже крови труп хозяина с проломленной тяжелым предметом головой.

В тот же день поступило сообщение о том, что на пустыре около станции Лосиноостровская был найден труп мужчины примерно пятидесятилетнего возраста, убитого, видимо, накануне. Его легко опознали, так как он жил в соседнем доме. Это был Александр Иванович Юрков. Он был убит тяжелым предметом, видимо, топором, ударом сзади, точно так же как и Мызин. Только удар был нанесен с ещё большей силой. Голова Юркова была буквально раскроена пополам.

Кассирша на станции Лосиноостровская сообщила, что рано утром на станции толкался какой-то чернобородый, темноволосый мужчина. Он очень нервничал и суетился, несколько раз переспрашивал её, когда пойдет в Москву электричка. А сосед Мызина рассказал, что утром, когда он гулял с собакой, то столкнулся в дверях с бородатым мужчиной, который похвалил его собаку. Это было именно в то время, когда, по заключению эксперта и был убит Мызин.

Поиски Полещука в Москве не дали никакого результата. Его родители о нем ничего не знали и встретили Николаева довольно агрессивно. Так же неласково приняла его в Ясенево и мать Лены Вера Георгиевна.

— У меня давно уже пропала дочь, — сказала она. — Уже шесть лет назад. Ее украл у меня этот маменькин сынок Кирюша. После того, как она вышла за него замуж, она фактически перестал быть моей дочерью. Она стала чужим холодным человеком. Я её не узнавала. Я побывала в роли бедной родственницы на их шикарной свадьбе, потом мы иногда встречались. Когда Кирилл работал преподавателем в институте, в Лене ещё было что-то человеческое. Но после того, как он стал, так называемым, бизнесменом, к ней стало невозможно подойти. Холодная высокомерная дама… Мне даже трудно было представить, что это моя дочь Леночка, которую я растила одна, лечила от детских болезней, водила в школу, на музыку, на фигурное катание. Я как-то попросила у неё взаймы, она дала. Но с каким видом, видели бы вы! Я после этого никогда больше не просила у нее, хотя они, видимо, получали в день значительно больше, чем я в месяц… А что касается дела… Появится здесь — сообщу… Но не верю, что она замешана в преступлении…

…Недоверие Николаева к Кириллу Воропаеву возникло практически сразу — при первом знакомстве в Новогоднюю ночь. Все его поведение казалось совершенно неестественным. Потом его утреннее исчезновение, появление с Викой, какие-то загадочные разговоры о том, что он не может сказать, откуда взял деньги на выкуп Вики. А теперь страшная смерть Мити Мызина и Саши Юркова. Откуда мог знать этих людей Полещук? Зато Кирилл мог быть отлично знаком с сыном их старой домработницы… И как только мать догадалась о доме в Жучках, так… Сразу появился на горизонте Полещук, а потом… два трупа. Подстроено лихо, но топорно. Но где же, однако, Полещук? А, может быть, тоже?

Он решил поподробнее поговорить с Ниной Владимировной, вызвав её к себе в Управление.

— И как же собирается Кирилл жить дальше? — спросил Николаев.

— Он собирается продать квартиру, — неожиданно резко заявила она. — У нас есть ещё одна квартира, плюс дача, в которой можно жить круглый год. Мы с мужем работаем и получаем очень неплохие деньги. А насколько вы могли заметить, будучи у нас на Тверской, у нас очень дорогая квартира. На такие деньги можно жить долго и безбедно… Согласны, Павел Николаевич?

Николаев понял, что слишком резко начал. Ему стало досадно на свою неловкость.

— А в последние дни Кирилл постоянно был дома? — вдруг произнес Николаев и подумал, что опять совершил ошибку.

— Постоянно дома, — с каким-то остервенением ответила Нина Владимировна, вспомнив свои странные мысли на даче, вспомнив пустые бессмысленные глаза Кирилла, когда она напомнила ему про Митю. А в это время Николаев решил сыграть ва-банк.

— Меня интересует утро того дня, когда вы позвонили мне. Был он утром дома?

— Был. Он все утро был дома. Он встал и пошел возиться с машиной. А потом мы стали звонить вам. А что такого особенного в этом утре?

Николаев внимательно поглядел в глаза Нине Владимировне и медленно произнес:

— Особенность одна. Вернее две — тем самым утром в Медведкове тяжелым предметом по голове был убит Дмитрий Мызин, сын вашей покойной домработницы Клавы.

Нина Владимировна побелела как смерть. Глаза её округлились, пальцы задрожали. Николаев протянул ей стакан воды. Пить она не стала, сжала руки в кулаки и встряхнула волосами.

— И это ещё не все. Тем же утром на пустыре около станции Лосиноостровской был убит, и тоже тяжелым предметом по голове друг Дмитрия Мызина Александр Юрков. Именно в доме отца Юркова Ивана Ивановича в ночь с тридцать первого на первое прятали Лену и Вику. Вот такова вторая особенность этого утра, Нина Владимировна…

Она глядела куда-то в одну точку, поглощенная какой-то своей глубокой мыслью.

День этот, тринадцатого февраля 1993 года оказался не самым удачным для Павла Николаевича Николаева. Ночью тяжело заболела Тамара, и под утро её с воспалением легких отправили в больницу. Николаев провел практически бессонную ночь, ему предстоял тяжелый рабочий день, как назло насыщенный делами до предела. На нем с декабря висело дело об ограблении сбербанков и обменных пунктов, преступники исчезли бесследно. А на днях в деле совершенно неожиданно появился просвет. Причем, случай настолько необычный, что никто ничего понять не мог. В милицию позвонил неизвестный и сообщил, что на окраине Москвы лежит труп известного вора Григория Варнавского по кличке Варнак. Варнака убили на его глазах. Кто именно убил, он говорить отказывается. Около трупа валяется кейс с пятьюдесятью тысячами долларов. Неизвестный также сообщил адрес квартиры, которую снимал Варнак. Группа немедленно прибыла на место. Все оказалось точно так, как сказал звонивший. При обыске квартиры Варнака там нашли более трехсот тысяч долларов. Почему неизвестный не взял кейс с деньгами, никто понять не мог, как ни ломали голову. Сразу же возникла версия, что именно Варнак и был одним из участников ограблений банков и обменных пунктов валюты. И сегодня необходимо было допросить свидетелей по этому делу, сверять номера банкнот, проводить опознание Варнака. А дома оставались пятнадцатилетняя Вера и тринадцатилетний Коля, который в последнее время все больше и больше беспокоил отца.

А ведь ещё надо было поехать в больницу к Тамаре. Словом, день намечался, мягко говоря, боевой. Как все это можно вместить в один день, ответить на этот вопрос можно будет только поздним вечером. На час дня было назначено опознание трупа Варнавского, и сотрудники банков и обменных пунктов, ограбленных в декабре, были вызваны в морг. Вторая половина дня будет насыщена до предела. А вот теперь образовывался полуторачасовой перерыв.

Вдохновленный идеей, Павел Николаевич решил ещё раз поехать к матери Лены Воропаевой и поговорить с ней. Он вспомнил, что она говорила ему, что по вторникам она идет на работу в школу к часу дня.

Погода в тот день была пасмурная, вьюжная, чисто февральская. Дороги так замело, что подъехать на машине к подъезду Веры Георгиевны оказалось невозможно. Николаев велел водителю припарковаться на улице, а сам пошел пешком. Ветер яростно дул ему в лицо, хлопья мокрого снега залепляли ему глаза. Навстречу ему шел какой-то человек в сером, мышиного цвета пальто и весьма потертой ушанке. Лицо его показалось Николаеву знакомым, но он никак не мог сообразить, где он этого человека видел. «Профессиональная привычка», — подумал Николаев. — «Всех я где-то когда-то видел.»

Он обернулся. Мужчина, сутулясь, пробежал к автобусной остановке. Он был довольно высок. Почти сразу же на его счастье подошел автобус, и он сел в него.

— Ого, Павел Николаевич, — улыбнулась Вера Георгиевна, что было для неё не характерно. — Однако, зачастили вы ко мне.

— Я хотел поговорить с вами про Кирилла Воропаева. Вы говорили, что не обменялись с ним и несколькими фразами за пять с лишним лет совместной жизни вашей дочери с ним. Это так?

— Так.

— А скажите мне вот что — как вы думаете, способен Кирилл Воропаев на преступление?

— Конечно, способен. Это бесхребетный, жалкий человек, я же вам говорила. Ради денег он впутается в любую аферу, он трус, но очень жадный. Он не разрешал Лене давать мне взаймы, зная, сколько я получаю в школе. Сами подумайте, что это за человек.

— Я не совсем такое преступление имею в виду. Например, убийство? Мог бы он убить человека?

Вера Георгиевна расхохоталась.

— Убийство? Он? Эта тряпка? Да он муху побоится раздавить, побрезгует. Что вы?! У него на глазах будут насиловать жену и дочь, так он разве что милицию будет звать во всю ивановскую. Нет, убийство и Кирюша вещи совершенно несовместимые.

— А Андрей Полещук мог бы убить?

— Андрей-то? — задумалась Вера Георгиевна. — Андрей парень не злой, щедрый, открытый. Но ради защиты, так сказать, чести и достоинства.. Он способен на поступок. Вот вы, например, когда-нибудь лишали человека жизни?

Николаев замялся. Ему было неприятно говорить на эту тему. Но решил ответить, раз вопрос был задан.

— В шестьдесят девятом году я застрелил насмерть преступника при задержании. Целил в ногу, попал в артерию. Получил за это выговор. Справедливый — стрелять надо уметь лучше.

— Вы раскаиваетесь в этом?

— Да, раскаиваюсь. Я не палач, это не мое дело убивать. Это был не закоренелый преступник, а просто запутавшийся, отчаявшийся человек. Хотя на нем было убийство. Бытовое. Ему было всего двадцать восемь лет, а мне двадцать два. Итак, значит, вы считаете, что Кирилл на убийство не способен?

— Категорически не допускаю. А кого там убили?

— Это пока тайна следствия. Ладно, спасибо вам за информацию, Вера Георгиевна. Поеду я…

— Подбросьте меня до школы. Тут недалеко.

— Да, разумеется. Собирайтесь.

Вера Георгиевна быстро собралась, надела старенькую шубейку и нелепую вязаную шапочку, натянула сапоги из искусственной кожи на рыбьем меху.

— Классно одет отличник народного образования, имеющий несколько правительственных наград? — усмехнулась Вера Георгиевна. — Имею шкурную мысль — хоть раз в жизни приехать на работу на машине, и не просто на машине, а на «Волге» с мигалкой, вы ведь на такой? Хоть бы кто-нибудь из моих подопечных увидел. Вы знаете, как нас сейчас презирают дети за нашу бедность и скудость. Среди них много детей «крутых», они и задают тон в классе. Баксы, баксы, баксы — вот идеал жизни. А наши нелепые идеи о разумном, добром, вечном никому не нужны. При советской власти к нам все ж немного уважительней относились. Мне-то ещё ничего — я в младших классах работаю, там хоть что-то осталось от детства, от непосредственности, они так или иначе мир познают. А те, кто работают в старших классах, просто на стену лезут от этого цинизма, от этого кошмарного восприятия действительности. Что вообще затеяло это правительство, этот президент? Культура, образование сводятся на нет, одно торжище кругом, всероссийское торжище, распродажа… Омерзительное время, Павел Николаевич…

… Николаев довез Веру Георгиевну до самых дверей школы и поехал в морг на опознание Варнака. Несколько сотрудниц банков и обменных пунктов, два охранника, внимательно вглядевшись в убитого, единодушно признали в нем одного из нападавших и грабивших.

— Он в тулупе был, с бородой. Но улыбочка эта, он и мертвый словно улыбается, её с лица не уберешь. Он это, точно он, — подумав, сказал охранник. — Он меня ударил пистолетом в висок.

— Этот человек был в шикарном длинном пальто и темных очках, я подумала — иностранец. А вот волосы у него мне показались какими-то странными, точно — парик это был, — подтвердила одна из сотрудниц сбербанка. — Страшный он какой мертвый. И улыбается, точно сейчас встанет.

— Живой был ещё страшнее, — сказала её сослуживица. — Помнишь, как он меня на пол уложил… — Губы её скривились от страшных воспоминаний, она была готова разрыдаться.

— Ничего, — утешил её Николаев. — Он многих навсегда на пол уложил, так что вам ещё крупно повезло.

Он составил протокол опознания, поблагодарил свидетелей и поехал в Управление. Настроение у него поднялось ещё больше, когда ему сообщили, что и номера банкнот, найденных у Варнака в кейсе и дома совпадают с похищенными из банков и обменных пунктов. Через связи Варнака необходимо было выйти и на остальных налетчиков. Но полнейшей загадкой для следствия остался этот удивительный звонок, сообщивший о смерти Варнака. Неужели настолько процветали эти бандиты, если они были готовы пожертвовать такой суммой, чтобы, убив Варнака, свалить все на него? Навряд ли… А тем не менее, выстрел был сделан очень профессионально, один и в голову. Объяснить такую щедрость убийцы было невозможно. Но дело сдвинулось с мертвой точки, и это уже радовало.

Варнака было довольно легко опознать — уж очень характерная у него внешность. Яркие черты лица, этот рельефный нос с горбинкой, эти большие, глубоко запавшие глаза и рот, большой рот, скривившийся в омерзительной улыбке, не сошедшей с его лица даже после смерти. Такому человеку трудно затеряться в толпе. А вот бывают лица… Лица… Внезапно Николаев вспомнил лицо того человека, которого он встретил недалеко от дома Веры Георгиевны. Вспомнил, и холодный пот пробежал у него по спине. До него дошло, внезапно дошло, кто это был, и его хорошее настроение улетучилось как дым… Ну и денек же сегодня, тринадцатого февраля. И впрямь — несчастливое число. Это же был Андрей Полещук, тот самый Полещук, которого они искали уже второй месяц. Никакой черной бороды, и без усов — тогда, в квартире Воропаевых у него были черненькие, коротко подстриженные усики, как же его меняло отсутствие усов! И эта потертая ушанка, пальтецо мышиного цвета… А тогда черное кожаное пальто на меху, норковая шапка, шикарный длинный красный шарф, запах французского парфюма, наполнивший комнату… Совершенно другой типаж. Это был длинный, сутулый, безусый, некий замшелый интеллигент, не получающий полгода зарплату… Но это был он, безусловно, он. Глаза… Черные хитрые глаза, густые брови… Значит, Кирилл и его приятель Федя не солгали. А он уже просто уверился в их лжи. Значит, Полещук, действительно в Москве. И каждый день меняет свою внешность. А он-то… Вот тебе и бессонная ночка…Ну, олух, ну, осел…

… Николаев поглядел на часы — уже половина третьего. А на три часа он назначил встречу одному свидетелю по делу Варнавского, он мог дать ценные сведения о связях Варнака за последнее время. Отказаться от допроса свидетеля он не мог. Но Николаев понимал и то, что ему необходимо немедленно снова встретиться с Верой Георгиевной. Полещук-то шел от нее…

И наверняка узнал его. То-то он смеется над ним теперь. Эта мысль поразила его больше всего, он прикусил губу от бешенства и стыда… Бесподобно — вести дело, опрашивать свидетелей, вызывать к себе, ездить к ним, строить свою версию, и вдруг — встретиться нос к носу с разыскиваемым преступником, о котором он, кстати и шел говорить со свидетельницей, и как ни в чем не бывало пройти мимо…

…Допрос свидетеля длился более двух часов, он был изрядным тугодумом, а, скорее всего, старался казаться таким. Однако, все, что необходимо, он поведал Николаеву.

Николаев позвонил в больницу, и ему сообщили, что Тамаре значительно лучше. Тогда он решил сразу ехать в Ясенево, предварительно сообщив в уголовный розыск, что по поступившим сведениям разыскиваемый Полещук каждый день меняет свой облик и теперь выглядит совершенно иначе. О том, что сам видел его, разумеется, умолчал.

… — Ну, Павел Николаевич! — рассмеялась, увидев на пороге длинную фигуру Николаева с мрачным лицом, Вера Георгиевна. — Вы теперь по два раза на дню ко мне ездите, не иначе, как скоро свататься ко мне придете…

Но Николаеву было вовсе не до шуток.

— У вас сегодня вообще день визитов, — сказал он, сняв пальто и пройдя в комнату. — До меня-то кто у вас был?

Вера Георгиевна сразу резко помрачнела, глаза стали злыми, неприступными.

— Был один знакомый, — глядя куда-то в сторону, ответила она.

— Какой такой знакомый? Вы как, в уголовном кодексе немного разбираетесь? Или мне дать вам некоторые пояснения?

— Дайте.

— Поясню, это мой долг. Статьи 189 и 190 УК — укрывательство преступлений и недонесение о преступлениях. Речь-то ведь не о краже яблок из соседнего сада идет… Итак, какой именно знакомый был у вас сегодня днем?

— Андрей Полещук, — тихо ответила Вера Георгиевна.

— Вы можете сообщить, где он находится сейчас?

— Нет.

— Вы просто лжете, Вера Георгиевна.

— Да не знаю я, где он сейчас! — вдруг закричала она, глядя прямо в глаза Николаеву. — Что он, будет сообщать, куда он поедет от меня?! Он же не дурак совсем, знает, что ко мне следователи часто наведываются.

— Зачем он приезжал к вам?

— Он сообщил мне, что Лена жива-здорова. Я же мать, в конце концов! У меня одна дочь, а больше никого на свете нет! Оттого и прекрасное настроение, ещё бы — первая весточка за все время, я такое передумала… А сам он приехал в Москву по каким-то своим делам ещё несколько дней назад. А уж какие у него дела, этого он мне не докладывал. А ко мне зашел передать привет от Лены.

— Наверняка, он передал вам письмо.

— Допустим…

— Где оно сейчас?

— Я его уничтожила, прочитав. Вы поймите меня тоже — мою дочь ищут, неужели мне хочется, чтобы она оказалась в тюрьме?

— Перескажите содержание письма.

— Примерно так: «Мама, прости меня, из-за любви к Андрею я предала всех — и тебя, и Вику. Сейчас я в порядке, нам с Андреем очень хорошо вдвоем.» Ну, вроде бы, и все.

— Вы, Вера Георгиевна, вроде бы, считаете меня за идиота. Я следователь из Управления Внутренних дел, а не досужий репортер, собирающий жареный материал для статьи. Я веду дело о взрыве машины и гибели в ней четырех человек. Ваша дочь имеет отношение и к этому, и, возможно, к другому преступлению. А вы мне морочите здесь голову. Мне что, делать больше нечего, как по нескольку раз на дню мотаться к вам? Я просто возьму у прокурора санкцию на ваше задержание, и вы будете отвечать, как соучастница преступления. Хватит! Где Лена? Где они скрываются?!

Женщина молчала, опустив глаза в пол.

— Я жду!

— Господи, за что мне все это?! — крикнула Вера Георгиевна. — Почему я должна предать свою дочь, которая только и виновата в том, что любит этого беспутного Андрея?! Вы арестуете её, она не выдержит тюрьмы! Она ни в чем не виновата! Ладно, скажу! Скажу!!! В Крыму она! В Крыму! Так, по крайней мере, сказал мне Андрей. И не знаю, правда ли это. Но, думаю, что правда. Он плохо умеет лгать, я всегда замечала, когда он лжет.

— А больше он вам ничего не рассказывал? Про это похищение? Про взрыв?

— Похищение они задумали с Леной, чтобы заморочить голову Кириллу. А что касается взрыва в машине, он сам ничего не понимает. Он в шоке, это для него что-то жуткое и непонятное. Володя Максимов был его друг, он согласился помочь ему, и, чтобы он решил взорвать его и каких-то несчастных бомжей, которых он нанял для этой инсценировки за гроши — это совершенно немыслимо и бессмысленно. Он дал Кириллу деньги, которые снял ещё до Нового Года со счета и разоряющейся фирмы, потом Кирилл отвез эти деньги в положенное место, и они снова оказались в кармане Андрея вместе с личными деньгами Кирилла. Большую сумму, между прочим, прикарманил, аферист проклятый…И Кирюше намекнул, чтобы язык свой не распускал, поосторожнее был, пригрозил ему. А Кирюшу напугать дело нехитрое. Вы видите, он сам мне все рассказал, хотя мог бы и не рассказывать. Но вот то, что произошло на дороге с этой машиной и теми, кто в ней был, совершенно не понимает и объяснить никак не может.

— Хорошо. Допустим. Но почему Лену и Вику привезли именно в дом Юрковых в Жучках? Откуда он знал Юркова?

— Он был знаком с Митей Мызиным, сыном Клавы, домработницы Остермана. Их познакомил Кирилл. Митя иногда делал мелкий ремонт в квартире Полещука. Вот он к нему и обратился, когда понадобилось какое-то убежище для этого спектакля. Митя предложил для этого заброшенный дом своего приятеля Юркова.

— А что он вам сказал про их дальнейшие планы? Долго они собираются так существовать?

— Что-то говорил, что они собираются в Соединенные Штаты. Но пока он не закончил какие-то дела здесь. Денег, видимо, хватило только для Крыма… Кого-нибудь ещё хочет тут объегорить. Мало ему все…

— Ладно, — тяжело вздохнул Николаев. — Держите меня в курсе. Нам надо найти Лену. Если все, что вы говорите, правда, в её действиях нет состава преступления, и отвечать она будет только перед своими близкими и своей совестью. А эти опасные игры с переодеваниями, исчезновениями, похищениями действительно становятся опасными — уже шесть трупов, этого что-то многовато для романтической любовной истории.

— Шесть?!!! — вытаращила глаза Вера Георгиевна.

Николаев подумал, рассказать ли ей про убийства Мызина и Юркова и решил рассказать.

— Боже мой!!! Боже мой!!! — схватилась за голову Вера Георгиевна. — Неужели Андрей? Неужели он на такое способен?! Вот почему вы днем спрашивали, способен ли он убить человека? Почему же вы мне тогда сразу не сказали? Это же совершенно меняет дело… Я бы вам сказала, что он был у меня, этот проходимец… В какую темную историю он втянул бедную глупую Ленку, которая так любит его… Эх, любовь, любовь, воистину, от неё больше зла, чем счастья. Найдите её, Павел Николаевич, найдите! Мне кажется, что про Крым он сказал правду. А если он тут заявится, вы первый узнаете об этом. Я сумею его задержать и найду способ позвонить вам.

… Наблюдение за квартирой Полещука на проспекте Вернадского и квартирой его родителей в Солнцево результатов не дало. Злополучный Полещук опять как сквозь землю провалился. Из Крыма пока тоже не поступало никаких сведений.

… А в марте, ясным солнечным воскресным днем, когда Павел Николаевич, наконец, купил у знакомого бежевую «шестерку» в прекрасном состоянии и собирался её обкатать, ему позвонил инспектор МУРа Константин Гусев и сообщил, что в Ялте нашли трупы Андрея Полещука и Лены Воропаевой. Трупы изуродованы. Полещука ещё можно узнать, но Воропаева изуродована до неузнаваемости. Николаев и Гусев получили приказ полковника Седова срочно вылететь в Симферополь.

Перед отъездом он позвонил домой Кириллу Воропаеву. Подозрения появились снова и с большей силой. Но Кирилл был на даче, находился в спокойном безмятежном настроении. Николаев не стал ему ничего рассказывать о произошедшем, лишь поручил лейтенанту Горелову вести постоянное наблюдение за ним…

«Вполне возможно, что Кирилл тут не при чем,» — подумал Николаев. — «А убить их могли из-за драгоценностей, которые они украли. Должны же они были их как-то реализовывать. А это очень даже непросто…»

… В девятом часу вечера Николаев и Константин Гусев прилетели в аэропорт Симферополя. Там их встретил сотрудник местного угрозыска Клементьев, высокий малоразговорчивый человек лет тридцати пяти.

… — И именно тогда вы познакомились с отцом, дядя Паша? — спросил Гришка.

— Да, — тяжело вздохнул Николаев. — Были мы с ним знакомы полтора года. А виделись всего-то несколько раз в жизни…Но людей, отважней и порядочней твоего отца, Гришка, я видел мало… И окончательную истину в этой темной истории раскрыл именно он… Хотя точка в ней ещё далеко не поставлена…

3.

— Сегодня рано утром их обнаружил прохожий, — рассказывал Клементьев, уверенно крутя баранку «Волги» по дороге из Симферополя в Ялту. — Позвонил в милицию. Их нашли в кустах неподалеку от гостиницы «Ялта». Да… зрелище малоприятное. Сами увидите. Сразу в морг поедем?

— Разумеется…

… В морге рядком лежали два трупа — высокого, за метр девяносто ростом мужчины и невысокой женщины. Сотрудник морга открыл лица. Николаев вздрогнул. Константин Гусев невольно сделал движение рукой к лицу, словно желая закрыть глаза. Но устыдился этого движения и резко опустил руку.

— … твою мать, — протянул он.

В мужчине Николаев моментально узнал Полещука. Это была их третья встреча. Первый Полещук был импозантный мужчина в черном кожаном пальто, с коротко подстриженными фатовскими усиками, второй — прохожий в Ясенево в сером пальтишке и потрепанной ушанке, сгорбленно спешащий к подходящему автобусу, третий — этот страшный труп с избитым в кровь лицом.

На женщину же вообще невозможно было глядеть без содрогания. Лицо её представляло собой некое кровавое месиво, левый глаз был выбит, и только светлые растрепанные волосы с запекшейся кровью были признаком чего-то человеческого.

— От чего наступила смерть? — мрачно спросил Николаев.

— Оба были зверски избиты, могли умереть и от этого, — ответил Клементьев. — Плюс ножевая рана у женщины под левой грудью и две ножевые раны у мужчины, одна в сердце и другая в живот.

— Вскрытие было?

— Завтра будут результаты.

— Надо проводить опознание. Женщина изуродована до неузнаваемости, — сказал Николаев. — Что было найдено при них?

— Они были раздеты и ограблены. Верхней одежды на них не было, а у нас в Ялте ещё довольно прохладно. Мужчина был в светлом костюме, женщина в свитере и джинсах. Эксперт определил, что смерть наступила где-то во втором часу ночи.

— Возможно, возвращались из ресторана, — предположил Николаев.

— В карманах пиджака мужчины не было бумажника, зато лежал паспорт. Вот он.

… Этот паспорт Николаев уже держал в руках. Тридцать первого декабря прошлого года. «Полещук Андрей Афанасьевич, 1966 года рождения, украинец, прописан: Москва, проспект Вернадского…»

Были ещё ключи от какой-то квартиры, расческа, пачка сигарет «Кэмел», зажигалка, носовой платок.

— Около женщины валялась сумочка, денег там тоже не было. Косметичка. И тоже паспорт.

«Воропаева Елена Эдуардовна, 1969 года рождения, русская, прописана: Москва, улица Горького…»

Николаев внимательно вгляделся в фотографию. Совсем детское лицо, ведь фотография-то была сделана в шестнадцатилетнем возрасте. Красивое лицо с правильными чертами лица, ничего особенно примечательного, разве что глаза… Взгляд какой-то напряженный, взгляд немолодой женщины, словно она знает что-то такое, чего другие не знают. Но… с другой стороны, на фотографиях, особенно на документах, люди получаются совсем другими, чем в жизни, напряженными, неестественными.

Дата рождения — четвертое марта. Значит, вчера ей исполнилось двадцать четыре года. Они, наверное, шли откуда-то, где отмечали этот день. Может быть, из ресторана «Ялта»? Неужели шли оттуда пешком? Или их кто-то подвозил, высадили из машины и убили. Тоже вполне возможно. У них ведь могла быть с собой крупная сумма денег. А Полещук, как рассказывают, был большой любитель кутить и сорить деньгами. Могли заметить.

— Вам сняли номер в гостинице «Ялта», — сказал Клементьев. — Сейчас я вас туда отвезу. А мне обратно в Симферополь…

…Уютный двухместный номер на десятом этаже гостиницы. Первым делом, войдя в номер, Николаев вышел на лоджию, закурил. Вдали было море, и, хотя уже совершенно стемнело, присутствие моря ощущалось, чувствовалось его соленое дыхание. Николаев курил на свежем воздухе и чувствовал, как все глубже и глубже в его сердце проникает тревога. Это муторное дело приобретало все новые и новые очертания, все более зловещие, кровавые. Кружилась голова от морского воздуха и от обилия самых разнообразных мыслей, будоражащих мозг.

На следующий день экспертиза показала наличие в крови обоих погибших средней дозы алкоголя. Смерть наступила в результате кровоизлияния, полученного от многочисленных ушибов или от ножевых ранений. И того и другого было достаточно для летального исхода. Скончались они между часом и двумя ночи, причем, женщина несколько раньше.

Фотографии Лены Воропаевой и Андрея Полещука были развешаны у отделений милиции всего Крымского полуострова. В милицию обращались люди, которые утверждали, что видели людей, похожих на них. Буквально день назад поступили сообщения, что Лену и Андрея видели в Гурзуфе и в Никитском Ботаническом саду. Наверняка, их бы на днях нашли. Но…

К вечеру на опознание приехали Вера Георгиевна и Кирилл Воропаев. Николаев с Клементьевым встречали их в Симферопольском аэропорту. Родителей Полещука решено было не вызывать.

На эту пару невозможно было смотреть без чувства щемящей жалости. Субтильная Вера Георгиевна в стареньком демисезонном пальтеце и беретке, бледная как смерть, буквально зеленого цвета, вцепилась в рукав кашемирового пальто Кирилла, ища в нем поддержки и в то же время поглядывала на него с лютой ненавистью. Кирилл тоже был бледен, но старался держаться молодцом.

— Пока не выражаю вам своих соболезнований, — сухо произнес Николаев. — Вы должны опознать либо не опознать в погибшей свою дочь и свою жену. Простите меня, Вера Георгиевна, я должен предупредить вас — зрелище ужасное, вам сделают сердечный укол. Держитесь — опознание совершенно необходимо для следствия, для того, чтобы найти и наказать убийцу. Иначе мы бы вас не тревожили.

— Я все понимаю, все понимаю…, — бормотала Вера Георгиевна. — Я постараюсь, постараюсь быть выдержанной.

Кирилл сидел на заднем сидении машины, мчавшей их в Ялту и молчал, глядя в боковое стекло. О чем он думал? Что скрывалось за его молчанием? Николаев никак не мог уловить ход его мыслей. Да это и невозможно. Может быть, уловить ход его мыслей и означало полностью раскрыть все это чрезвычайно запутанное и муторное, кровавое дело.

— Сначала мы вам предъявим для опознания труп мужчины, которого мы считаем Андреем Полещуком. Возможно, на завтра мы вызовем его родителей, хотя личность этого человека практически не вызывает сомнений. Ну а потом… Пригласите сюда врача.

Вере Георгиевне сделали укол. Вопросительно посмотрели на Кирилла. Тот отрицательно покачал головой. Тогда открыли труп мужчины. Кирилл вздрогнул, Вера Георгиевна побледнела ещё больше, хотя, казалось, уже некуда.

— Он, — прошептала она. — Он, Андрюша Полещук. Бедный…

— Да, это Полещук, — скривив пухлые губы, подтвердил Кирилл, слегка покачивая головой, как китайский болванчик.

Николаев подошел к Вере Георгиевне и взял её под руку.

— Держитесь, Вера Георгиевна, — произнес он, чувствуя, как мурашки бегут у него по спине. — Я понимаю вас, я отец, но умоляю — держитесь…

— Не беспокойтесь за меня, — ледяным тоном сказала Вера Георгиевна. — Я выдержу. Я все выдержу.

Но когда открыли труп женщины, душераздирающий крик наполнил мертвецкую. Вера Георгиевна бросилась к телу дочери, ломая себе руки, упала перед ним на колени.

— Леночка! Леночка! Доченька!!! — глаза её так расширились, что, казалось, они вот-вот вылезут из орбит. — Доченька!!! Что они с тобой сделали?!!! Что они с тобой сделали?!!! Маленькая моя… эти ручки, эти ножки… эта родинка на правой ручке и пятнышко на левой коленке. Сколько раз я целовала это пятнышко, когда купала, когда укладывала спать. Я думала, ты будешь счастливой… Господи, господи… — Она стала говорить как-то нараспев, словно причитать, и несколько взрослых мужчин, глядящих на это, слушающих это, чувствовали, что плачут, что слезы текут у них по щекам. Константин Гусев просто рыдал навзрыд, уже не стесняясь своих спазмов.

— Прекрати, — шепнул ему Николаев, вытирая слезу со щеки.

— Глазик, глазик родной, его больше нет, его выбили, — продолжала причитать Вера Георгиевна. — Это что же такое делается? Что это делается такое? — вскочила она с колен и бросилась на мужчин, потрясая сухими кулачками перед их носами. — Вы, блюстители порядка, почему вы не можете нас защитить, защитить наших детей, почему с нами такое делают? Павел Николаевич, я же вам сказала, что они в Крыму, почему вы их не нашли?! Какой же вы дурак!!! Вы Полещука тогда не узнали! Ужас!!! Какой ужас!!!

Николаев и Гусев взяли её под руки и отвели в сторону.

— Вы узнаете свою жену Елену в этой женщине? — спросил Клементьев у Кирилла. Тот задумчиво глядел на труп.

— Конечно, узнаю. Разве муж может не знать тело своей жены, все его интимные подробности, пятнышко, например, это родимое. — Кирилл говорил монотонно, словно зомбированный. — Это она. Но лицо… Кто же мог такое сделать с лицом женщины? Молодой женщины?

— Слава Богу, что это не ты! — вдруг яростно выкрикнула Вера Георгиевна. — Но именно ты принес ей несчастье! — Она снова взглянула на труп и закричала: — Доченька моя! Ягодка моя! Я теперь совсем одна, совсем… Кто это сделал? Кто? Найдите же его, Павел Николаевич, родненький, найдите, умоляю вас… — Она бросилась перед Николаевым на колени на холодный пол мертвецкой. — Умоляю вас, найдите и отдайте мне, я сама…, — она зашипела при этих словах, — сама выцарапаю ему глаза, выдеру волосы, разрежу на куски. Только найдите этих бандитов…

Испуганные Николаев и Гусев подняли её с пола, стали выводить из мертвецкой. За ними, находясь в совершенной прострации, шагал Кирилл. Губы его беззвучно шевелились.

— Я не хочу уходить! — кричала Вера Георгиевна. — Я же больше никогда не увижу свою доченьку, я не смогу поцеловать её родимое пятнышко…

— Вы увидите её, увидите, если захотите, — сказал Николаев. — Ее отвезут в Москву и там вы её похороните.

— Хоронить её придется в закрытом гробу. И никогда я её больше не увижу. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел Леночку в таком виде, — вдруг спокойно произнесла окаменевшая от горя женщина. — Так что, дайте, я на неё ещё раз посмотрю и поцелую в последний разочек.

Она подошла к дочери, опустилась на колени и поцеловала родимое пятнышко у неё на ноге.

— Прощай, доченька, спи спокойно. Я найду того, кто сделал это, клянусь тебе, найду. Всю жизнь посвящу этому, — чеканными словами произнесла она.

Ошеломленные страшной сценой, Николаев и Гусев курили на улице одну сигарету за другой. Клементьев же отошел в сторону и ходил взад-вперед, заложив руки за спину и о чем-то напряженно думая. Николаев мельком взглянул на него и был поражен выражению его лица, на тонких губах Клементьева застыла какая-то презрительная усмешка. А глаза были круглые и страшные. Но тот поймал взгляд Николаева и убрал усмешку с губ.

— Ты слышал, она сказала ему: Слава Богу, что я знаю, что не ты, — сказал Николаев Гусеву.

— Откуда она может это знать?

— Спросим попозже. Но я действительно думаю, что Воропаев на это не способен. Жидок он очень, хоть и совершенно беспринципен…

— Сам бы не сумел, мог нанять…

— Не исключено. Будем проверять алиби.

Для Веры Георгиевны и Кирилла сняли два одноместных номера в той же гостинице. Николаев боялся оставлять её одну, но она сама попросила дать ей побыть наедине со своими мыслями.

— Вы за меня не тревожьтесь. Я с собой ничего не сделаю, — сверкая глазами, сказала она. — У меня ещё есть дела на этой Земле. Впрочем, вы же, наверное, хотите со мной поговорить. Пожалуйста…

Николаев пригласил её в кафетерий попить кофе. Она согласилась.

— Вы знаете, Павел Николаевич, — мечтательно произнесла Вера Георгиевна. — А ведь мы здесь были с Леночкой два раза. А в первый раз в 1971 году вместе с моим мужем. Леночке было два годика, она была такая беленькая, пухленькая, кругленькая, как мячик… — Рыдание сковало ей горло, но она продолжала, словно нарочно мучая себя. — Поначалу она не хотела купаться в море, хоть было тепло, шел август. Но потом ей так понравилось, она бегала по бережку, плескалась, а мой муж пытался её учить держаться на воде. Представляете, в два годика… Я ему говорю — она же захлебнется, а он сам так радовался… А потом он уехал по делам в Москву, якобы, его вызвали. Мы остались с Леночкой вдвоем, что поделаешь, работа есть работа. А когда я приехала в Москву, то узнала о его измене. И все…

— Вы сообщите ему про…это?

— Нет, коротко отрезала Вера Георгиевна. — Зачем? Я сама её вырастила, это моя дочь. Я никаких денег от него не принимала, отсылала назад, и он перестал присылать. Я ведь принципиальная, Павел Николаевич, я подачек не возьму, хоть бы обе с голоду умирали. Но мы не умирали тогда, мы погибаем теперь.

— Но вы же говорили, что он зовет вас к себе.

— Зовет. Это правда. Но я не прощаю ему измену. И хватит об этом… А во второй раз мы ездили с Леночкой в Ялту в 1984 году, ей было пятнадцать лет. Мы снимали такую чудную комнатку, ближе к Мисхору. Андрея как раз забрали весной в армию, и она очень скучала по нему. А все соседские мальчишки были влюблены в нее, то и дело подбрасывали записочки, смешные такие: «Лена, я люблю тебя. Я не могу без тебя жить. Приходи к пяти часам в парк к фонтану.» Но она не ходила на свидания, она была такая грустная, серьезная. Совсем как взрослая женщина, которая ждет мужа из армии… А Андрей служил у черта на рогах, на Дальнем Востоке. Да… кто же тогда мог предположить, что их жизнь закончится именно здесь, в Ялте, и так страшно… Как же причудливы перипетии судьбы, а, Павел Николаевич?

— М-м-м-да…, — промычал нечто нечленораздельное Николаев, потрясенный этим безмерным человеческим горем. Чем он её мог утешить?

Чрез стеклянное окно кафе они увидели Кирилла в бежевом кашемировом пальто, мрачно слонявшемуся около гостиницы и беспрестанно курившему.

— Да…, — внимательно поглядела на Николаева Вера Георгиевна. — Вы, случайно, не подозреваете его в организации этого убийства?

— …Я не могу ответить на этот вопрос, я веду следствие, и здесь есть определенные законы…

— Понимаю, понимаю, но ведь я не просто так спрашиваю. Вы ведь знаете, я не люблю Кирилла, но справедливость прежде всего. Так вот, Кирилл каждый божий день приходил ко мне и требовал, чтобы я сказала ему, где Лена. Он подозревал, что я это знаю. Еще позавчера вечером у меня дома произошла совершенно дикая сцена. Он орал, бросался на меня с кулаками, говорил, что я помогла им, потворствовала их разврату, потому что всю жизнь ненавидела его. Он даже говорил в своем гневе какие-то странные вещи о том, что Лена и Андрей ограбили его семью. Я просто не поняла, что он, собственно, имеет в виду. По-моему, не то, что Андрей присвоил себе деньги их разорившейся фирмы. Что-то он такое говорил, что они чуть ли не ограбили их квартиру. А я рассказываю вам про это для того, чтобы вы знали — Кирилл к этому кошмару отношения не имеет.

… Вера Георгиевна пошла к себе в номер, а Николаев зашел в ресторан и показал официантам фотографии Лены и Андрея.

— Были, точно были, — возбудился черненький вертлявый официант. — Были позавчера, как раз моя смена. Очень красивая девушка. Они сидели вот за тем столиком и замечательный заказ сделали. Хорошо посидели. Красивая пара… Приятно, знаете, было на них смотреть. Сейчас в рестораны ходит, в основном, публика, так сказать, специфическая, так и ждешь, что пальба начнется, разборки всякие. А эти так тихо-мирно сидели, потом пошли танцевать.

— Сидели допоздна?

— Да, до самого закрытия. Последними выходили.

— Ладно, большое вам спасибо.

— Всегда готов. А что, — вдруг спросил официант. — Не те ли это самые, которых ночью…

Николаев многозначительно промолчал.

— Боже мой, боже мой, а я как-то сразу и не понял… Ай, ай, ай… Какие красивые ребята…

— Они все время сидели одни? К ним никто не подходил?

— Несколько раз подходили мужики приглашать даму на танец. Но она ни с кем не пошла. Но парень вел себя вежливо, улыбался всем, а то сейчас в ресторане и такое бывает — откажешь кому-нибудь, а тот пушку из кармана и бабах… Без слов, так сказать. Крутейшее время… Да, вот ещё — старичок один к ним подходил. Подсел к ним. Они долго разговаривали. Я этого старичка знаю — богатый старик… Ходит в дранье, но знаю — скупает старинные драгоценности. Впрочем, я лично этого не видел, но так люди говорят.

— Как можно найти этого старичка?

— Он живет где-то около Дома-музея Чехова. Зовут его Исаак Борисович. Посидел он недолго с ними и встал из-за стола очень недовольный, пожал эдак плечами и ворчал все время, пока к выходу шел…

Из номера Николаев позвонил Клементьеву.

— Исаак Борисович? Знаю, конечно. В ювелирных делах знает толк. Съездим к нему?

— И немедленно.

… Исаак Борисович долго рассматривал документы Николаева и Клементьева. Потом, наконец, впустил их в свой дом.

Николаев и Клементьев сели в засаленные кресла, стоявшие по углам маленькой комнаты. Над круглым столом висел огромный старинный абажур. На столе лежали какие-то старинные книги.

— Без предисловий, господа, — сказал Исаак Борисович. — У меня высокое давление, и я не люблю всяких стрессов. Мне идет семьдесят шестой год. Я знаю, за чем вы пришли. Наш маленький прекрасный город полнится слухами быстро. Ужасно…У-жас-но… Их убили в ту же ночь. Но я их не убивал. Этот несчастный молодой человек принес мне на днях старинный перстень с большим бриллиантом. Тут ходит слушок, что я имею деньги для покупки таких вещей. А я не могу купить себе элементарных лекарств. У меня букет болезней — я это ходячая медицинская энциклопедия. Стенокардия, бронхит, колит, геморрой, тромбофлебит — он принялся зажимать пальцы на руках. — А мое пенсии хватает лишь на корвалол и геморроидальные свечи. А этот бриллиантик с ходу бы потянул на несколько штук зелененьких бумажек, которые все так любят. А, вообще-то, он стоит гораздо дороже, колечко-то века эдак восемнадцатого. Его, наверное, носила какая-нибудь княгиня… Молодой человек принес мне это кольцо сюда, домой и попросил оценить его. Я так примерно в общих чертах оценил, но сказал, что я никак не в состоянии сделать такую, с позволения сказать, покупку. А потом он мне сделал странное предложение. Заявил, что он продаст мне его значительно дешевле, ну прямо ощутимо значительно дешевле. И предложил приехать в ресторан «Ялта». А у меня есть связи. Я подзаработать решил. Я бы продал его одному, как это говорится, крутому… Он купил бы, мои рекомендации для него гарантии. Я иногда подрабатываю консультациями по камням. Платят только гроши, они такие скряги, эти новые русские, новые украинцы. Но… перепадает. А тут… все накопления хотел отдать за этот камешек. Конечно, я подозревал, что колечко краденое, но… деньги нужны, врать не буду, у меня жена не вылезает из больницы, она почти недвижима, господа… Так вот, я явился в ресторан, а он заявил мне, что продавать не будет, что он нашел другого, более выгодного покупателя. Вот и все. Что с ним и с его дамой сделал этот покупатель, вы и сами прекрасно знаете. Жадность, как говорится, фраера сгубила, экскюзе муа за мой цинизм.

— Спасибо вам, Исаак Борисович. Но, вообще-то, надо в вашем возрасте быть поосторожнее, — посоветовал Николаев.

— Вы будьте осторожны в своем возрасте! — вдруг взорвался Исаак Борисович. — А мне бояться нечего! Я немецкую оккупацию пережил и жив остался! А потом ещё надул медицинскую комиссию и повоевал-таки годик, получил, так сказать, скромную моральную компенсацию за убитых в Житомире родителей, братика и сестричку. Я в Вене войну кончил, под вальсы, так сказать, Штрауса. А государство мне за это дало пенсию, вот такую…, — Он сложил пальцами кукиш и показал гостям. — И никто не станет сажать старого еврея за скупку краденого, дороже обойдется! Вы ещё имеете мне что-нибудь сказать?

Николаев и Клементьев больше не имели ничего сказать и откланялись под гневные взгляды Исаака Борисовича.

Далее события развивались довольно стремительно. В милицию позвонил неизвестный и сообщил, что знает место, где жили Лена и Полещук. Из милиции позвонили в машину Клементьеву.

— Никитский ботанический сад, — сказал Клементьев. — Они там снимали дом.

… Одинокий домик недалеко от берега моря. Вокруг на большом расстоянии никаких строений. Искать в кромешной тьме оказалось довольно трудно, они плутали на машине ещё с полчаса, пока, наконец, не поняли, о каком доме говорил неизвестный. Свет в доме не горел, и издалека его просто не было видно. Со всех сторон росли деревья, так что летом этот домик было бы вообще невозможно найти.

Дверь была заперта. Пришлось взламывать. Зажгли свет — две маленькие комнаты, разбросанные мужские и женские вещи, запах хороших духов, туалетные принадлежности… В холодильнике изрядный запас продуктов — мясо, овощи, фрукты, сыр, ветчина, бутылка вина, несколько бутылок пива…

— Да, вот тут они и жили, — печально заметил Клементьев. — Надо производить тщательный осмотр помещения.

На их счастье помещение оказалось не очень большим. Оттого и осмотр не затянулся на всю ночь. В платяном шкафу за нижним бельем Клементьев нашел сумочку. В ней лежали два загранпаспорта на имена Ивановой Ирины Юрьевны и Харченко Андрея Григорьевича с фотографиями Лены и Полещука.

— Так, что тут еще? — бубнил Клементьев, роясь своими мощными руками в сумочке. — Ого, Павел Николаевич, тут письмо какое-то… На-ка, держи…

Николаев взял письмо, написанное женским почерком.

«Здравствуй, Кирилл! Я решила написать тебе, потому что меня ужасно мучает совесть. В последние дни я просто места себе не нахожу. Я поступила подло по отношению к тебе и твоим родителям. Я не хочу валить все на Андрея, я сама виновата во всем происшедшем. Теперь я нахожусь здесь, у меня ценности, принадлежащие вашей семье, но они не приносят мне никакой радости, я не могу на них смотреть. На чужом несчастье счастья не построишь. Я не знаю, для чего я все это пишу, мне просто очень плохо. Я так страдаю без Вики, моя дочка снится мне каждую ночь, и я просыпаюсь в ужасе от того, что она осталась во сне, и её нет со мной. Я думала, что с Андреем я сумею забыть про все, уверенная, что моя дочь, которая стала и твоей дочерью, будет сыта, одета, обута, образована и т. д. Но теперь здесь, в оторванности от близких, я поняла, что все это не так. Я не могу жить без неё и не знаю, как буду жить дальше. Я даже стала подумывать, не вернуться ли мне домой. Я знаю — меня будут судить и посадят в тюрьму, но у меня будут хоть какие-то надежды на свидание с Викой. Я всю жизнь любила Андрея, да, я не любила тебя, но этой любви для счастья оказалось недостаточно. Я не знаю, зачем я все это пишу и отправлю ли это письмо, наверняка, нет, просто побоюсь, но пишу, потому что должна все высказать хоть листу бумаги. Прости меня, если можешь, поверь мне, я очень несчастна…» Все. На этом письмо прерывается, — закончил чтение Николаев.

— Эвона как, — задумчиво произнес Клементьев. — Отправила бы, была бы жива… А, может быть…, — недоговорил фразу он, снова глядя каким-то странным взглядом в сторону.

— А кто же это все-таки позвонил в милицию? — сузив глаза, задал риторический вопрос Николаев. — Именно сейчас, зная, что они погибли. Раньше-то почему не сообщали?

— Ты хочешь сказать, что кому-то выгодно, чтобы мы прочитали это именно сейчас?

— Конечно. И странно ещё то, что Полещук с Леной пошли в такое людное место, как ресторан в гостинице «Ялта», чтобы отметить её день рождения, как будто нельзя было отметить это событие, например, здесь, в этом уединенном месте, на берегу моря. Больше того, там зарисовался столь известный в городе человек, как этот Исаак Борисович. То есть, кому-то захотелось, чтобы видели, как Полещук встречается с человеком, скупающим старинные ювелирные изделия. Ведь наверняка Полещук не собирался продавать кольцо старику за гроши, не такой это был человек.

— Мог бы и продать, — не согласился Клементьев. — Когда деньги нужны позарез, и пара тысяч долларов — большие деньги.

— Позарез? У Полещука должно было быть около ста тысяч долларов. На кой черт ему продавать кольцо по дешевке, да вдобавок светиться в городе с этим кольцом? Почему вообще они не умчались за кордон с этими паспортами? Паспорта, похоже, совершенно подлинные.

— И ещё вот, что, Павел Николаевич. Свои-то паспорта не зря при них валялись…

— То есть, все подстроено? И мы должны были увидеть убитых Воропаеву и Полещука? Но ведь их опознали…

… И снова Клементьев отвел глаза при этих словах Николаева. Какая-то мысль не давала ему покоя, но он не решался высказать её вслух.

… Выяснили, что домик принадлежит некой Ворониной, бывшей сотруднице Никитского Ботанического сада. Сейчас она проживает в Симферополе, а домик использует летом в качестве дачи. Но в нем можно жить и зимой — отопление, вода, газ… Покойный муж Ворониной занимал высокий пост в горисполкоме.

…Решили немедленно ехать в Симферополь к Ворониной. Николаев позвонил в гостиницу Гусеву и просил не спускать глаз с номера Кирилла.

— Все меньше и меньше нравится мне этот господин в кашемировом пальто, — сказал Николаев Клементьеву. И тут же в машину перезвонил Гусев и сообщил, что Кирилла в номере нет.

… А в Симферополе его подозрения приобрели куда более весомый и грозный характер. Воронина сообщила, что домик этот для молодоженов Иры Ивановой и Андрюши Харченко снял не кто иной, как Кирилл Воропаев.

— Откуда вы знаете Воропаева? — спросил Клементьев.

— Он биолог, а я работала в Никитском Ботаническом саду. Он приезжал к нам студентом на практику, мы познакомились, он жил у меня дома, а потом ещё несколько раз приезжал с друзьями. Ему очень нравился мой домик. Он все шутил, говорил — домик прямо для шпионов, стоит отдельно, никого вокруг, годами можно прятаться, никто не отыщет. Даже света в окнах с дороги не видно, а уж летом, когда растительность, он просто растворяется в ней, как будто его и нет. Но многие деревья вечнозеленые, так что и зимой его почти не видно… Вот… А потом моего покойного мужа оперировал Кирюшин папа, и благодаря ему он прожил лет на пять больше. Мой муж работал в горисполкоме…

— Я знаю, — с какой-то злобой и досадой произнес Клементьев.

Николаев позвонил Гусеву и приказал немедленно отыскать и задержать Кирилла. Воронину попросили завтра приехать в Никитский Ботанический сад. А сами снова поехали в Ялту.

— Какого рожна он все это затеял? — произнес Клементьев, крутя баранку «Волги». — Чего молчишь, Павел Николаевич? Поделись соображениями, не дай заснуть за рулем.

— Не заснешь, — пообещал Николаев.

4.

— Вот так, Григорий, мы провели с твоим отцом ту ночь, — закурил очередную сигарету Николаев. — У него были одни соображения по этому поводу, у меня другие… А многое нам неизвестно и до сих пор…

… Разумеется, сидя в «Волге», изнемогая от усталости и желания спать, они не могли знать, что в это же самое время по дороге, ведущей из Массандры в Ялту уверенной поступью шагал человек. На губах его играла злая улыбочка. Человек этот был вполне доволен собой, доволен своими действиями, он был уверен в будущем. А будущее это должно было быть счастливым, богатым, полным интересными впечатлениями… И, самое главное, что это счастливое будущее дадут ему не какие-то дешевые махинации, а его собственные, нажитые его знаменитыми предками, деньги…

Как были глупы те, кто полагали, что могут перехитрить его… Наивные, нелепые люди… Жалкие провинциалы…

Их больше нет… Нет на земле Андрея Полещука… Нет на земле дурака Максимова с его подручными… Нет на земле тех, кто слишком много знал — Мызина и Юркова… Он сам, собственноручно, надев парик и приклеив черную бороду, нанес им смертельные удары топором, зарисовавшись в таком виде перед соседом Мызина и кассиршей на железнодорожной станции Лосиноостровская… Нет на земле Елены Воропаевой… А теперь больше нет и Кирилла Воропаева… Есть Владимиров Олег Иванович, на чей счет в один из швейцарских банков переведена такая сумма, на которую и он, и его потомки будут припеваючи жить столько, сколько будут существовать вообще…

Мужчина вспомнил глупые лица следователя Николаева и оперативников Гусева и Клементьева и фыркнул от распиравшего его смеха. «Вот идиоты-то…», — думал он и трясся от смеха. Потом ему вдруг припомнилась какая-то пошлая частушка, и от этого ему стало ещё смешнее…

Завтра вечером он будет уже в Швейцарии. Его будет ждать шикарный гостиничный номер. А потом он пойдет в банк, в свой банк и снимет со счета столько денег, сколько ему будет нужно. И тогда все — весь мир перед ним, все неограниченные возможности этого огромного прекрасного мира… Только сутки и пара тысяч километров отделяют его от него…

Он шел по дороге, курил и вспоминал подробности этой истории.

Как он обвел вокруг пальца Николаева с появлением Полещука в Москве… Как он сумел все, что делал этот дурак, обернуть против него… А Полещук словно бы подыгрывал ему, летел, словно бабочка, на огонь…

Куда полез, быдло деревенское? Против кого попер, придурок усатый? Против интеллекта не попрешь… Да и Господь Бог помогает хорошим людям… Если бы он тогда не подслушал разговор Лены с Полещуком, что было бы…

От этой ужасной мысли он невольно поежился, и улыбка мигом сошла с его пухлых губ… Да, тогда все ценности остались бы в руках этих развратных аферистов… Они бы просто исчезли вместе с ценностями, и все… А теперь они исчезли иначе…

Никто не смог помешать ему в его планах. А помощники нашлись сразу… Выгода, огромная выгода… Как жаль, однако, что надо делиться… Как жаль, что ему достанется не все….

… Так, в этом месте надо сворачивать с дороги… Где фонарик? Вот он… И маленький «Вальтер» надо снять с предохранителя, не помешает…

… Он свернул с дороги и пошел по тропке по направлению к морю. Прошел метров триста. Вдали увидел «Жигули» темного цвета и направился к машине.

— Вовремя вы, — из машины вышел человек и протянул ему руку.

— На такие встречи не опаздывают. Давайте, что принесли.

Ему подали портфель. Он открыл его и стал изучать его содержимое. Его собеседник светил ему фонарем.

— Так, парик, усы, борода… Загранпаспорт… Деньги… Я буду пересчитывать, придется подождать…

— Неужели, Кирилл Владиславович, вы полагаете, что вас тут кто-то собирается обманывать? Вам уже доказали, что вы имеете дело с серьезными людьми…

— Ничего, ничего, деньги счет любят. И не Кирилл я, а Олег Владимирович. Вы что, паспорт не изучали? — презрительно фыркнул Кирилл. — Кирилла больше нет. От там, — он указал на чернеющее справа море. — На дне морском…

— Вообще-то, у нас мало времени. Садитесь в машину и поехали в аэропорт.

— Я, пожалуй, воспользуюсь другим транспортом, — возразил Кирилл. — Так будет надежнее. Все в порядке, вы можете уезжать. Но учтите, если какой-то обман, кому-то не поздоровится. Я имею в виду счет в банке.

— Да вы же проверяли! — возмущался собеседник. — Экий вы недоверчивый…

— Тысячу раз надо проверять, — возразил Кирилл. — Сами знаете, о каких суммах идет речь.

— И все же, — настаивал собеседник, — вам лучше будет сесть в мою машину. Мы так договаривались с…

— Нет. А, вот, кстати, и мой транспорт! — улыбнулся Кирилл, услышав шум двигателя. К ним подъехал светлый «Жигуленок». Из него вышел невысокий плюгавого вида мужчина.

— Здравствуйте, Кирилл Владиславович, — приветствовал он его.

— Здравствуйте, Палый. Пора ехать.

— Пора, пора. Дело только за одним…

— Это за чем еще? — сделал шаг назад Кирилл. Отчего-то ему не понравилось выражение лица Палого. Не понравилось и то, что Палый метнул быстрый взгляд на его собеседника. И понял, что эти люди знакомы. А вот этого никак не должно было быть. Это очень неприятно и опасно.

Кирилл сунул руку в карман, где лежал «Вальтер» и резким движением выхватил его.

— Берегись! — крикнул Палый, не ожидая от Кирилла такой прыти. Но Кирилл выстрелил первым, и ночной собеседник упал, пораженный выстрелом в плечо. И только тут Палый успел отпрыгнуть, вытащить ПМ с глушителем и выстрелить Кириллу в сердце.

— Какой борзый, — прошептал Палый. — Вот тебе и маменькин сыночек…

— Ты зачем мне подмигнул, придурок? — стонал раненый. — Предупреждали же, хитрый он жутко, каждый взгляд сечет. И он понял, что мы с тобой знакомы…

— Ладно, надо ехать, его выстрел могли слышать… Где шкатулка?

— Вот она…

— Клади вот здесь, рядом с ним. Машину вести сможешь?

— Перевяжи чем-нибудь…

Палый перевязал раненого, вытащил из кармана Кирилла пачку долларов, поднял с земли маленький «Вальтер» и сунул к себе в карман. А свой ПМ вложил в руку Кирилла. Сели по машинам и поехали.

Темный «Жигуленок» явно отставал от машины Палого. «Плохо ему», — подумал Палый. — «Но совершенно необходимо отогнать тачку на почтительное расстояние…»

Темный «Жигуленок» стал сигналить фарами. Палый остановил машину. Тот тоже.

— Что, плохо, братан? — беспокоился Палый.

— Плохо! Очень плохо! Мы же портфель на месте оставили. С его паспортом и камуфляжем…

— Твою мать… Но возвращаться нельзя. Никак нельзя. Да и ты, братан, мне что-то не нравишься, видать, он тебя здорово зацепил… Не сможешь ты вести машину, грабанешься в пропасть. Садись ко мне.

Раненый сел в машину Палого, и они поехали.

Ему становилось все хуже и хуже, он стонал и что-то бормотал.

— Шугнись, братан, — пытался правой рукой растормошить его Палый. — Потерпи малость… Впрочем, — прошептал он. — Как знаешь…

Палый повернул направо и поехал по узенькой дороге по направлению к морю.

— Братан, братан! — услышал раненый голос Палого.

— А? Что? Где мы? — встрепенулся он, и понял, что лежит на земле.

— В раю, — гадко усмехнулся Палый. — Ты ведь в будущей жизни на рай рассчитывал, когда девушке глаз выбивал и лицо её в кусок мяса превращал, не так ли?

— Ты что гонишь, сволочь? — перепугался раненый. — Обалдел, что ли?

— Нет, братан, я в форме, — возразил Палый, вытаскивая из кармана «Вальтер» Кирилла.

— Мстить собираешься? Она что, твоя знакомая? Но я же не сам, я по приказу… Как и ты…

— Именно, как и я… По приказу, по заданию. Какая месть, дураха? О чем ты говоришь? Ты что, полагал, тебя в живых оставят после такого? Меня-то на что держат, за что деньги платят? Именно за таких, как ты… Кому ты нужен, ухлопал людей, теперь твоя очередь…

— А завтра твоя, — прошипел раненый, сжимая кулаки.

— А завтра моя, — спокойно согласился Палый. — Но завтра… А сегодня умри ты… А завтра будет видно… Прости, братан… А честно скажи, когда над ребятами издевался, кайф, небось, получал, я-то хоть пушкой орудую, а ты клешнями своими… Получал, получал, знаю… А я теперь получаю, на тебя, дурака лупоглазого, глядя… Как звать-то тебя? Хоть знать, кого ухлопал…

— Иваном звать, — обреченно проговорил раненый. — Могу адрес дать моей матери. Сообщишь при случае, что, погиб, мол… Чтобы не ждала…

— Не надо, — покачал головой Палый. — Вот этого не надо, на жалость меня не бери… Не гневи Бога… О матери вспомнил, которая тебя, паскуду, на свет произвела… А Иван-то ты только по имени, а так ты не Иван вовсе, ты просто Ванек из деревни Огонек… Подохни, братан, как собака…

Палый выстрелил Ивану в голову, потом оттащил его тело к обрыву и столкнул в море. Туда же швырнул и кирилловский «Вальтер».

«Иван, говорит…», — проворчал Палый. — «Тоже мне, Иван нашелся… Да, а вот за портфельчик мне арбуза вставят, это точно… И какой же хитрожопый оказался этот Кирюша… Странно еще, что он меня раньше не раскусил, не понял, на кого я работаю. Повезло, однако…»

Палый подышал немного морским воздухом, а потом сел за руль и отправился в Симферополь. Там его ждали…

В районе Алушты осовевший от бессонной ночи Палый едва не столкнулся с мчавшейся навстречу белой «Волгой». Только в последнюю минуту он успел увести машину вправо, а потом резко повернул влево, чтобы не угодить в кювет.

— Слава Богу…, — облегченно вздохнул Палый. — Теперь-то обидно было бы…

… — Слава Богу… — облегченно вздохнул Клементьев. — Теперь-то обидно было бы, когда мы такое узнали…

— Да, на ваших горных дорожках надо держать ухо востро, — сказал Николаев, сразу очнувшись от полудремы. — А то никто не узнает, где могилка моя…

— Ну, допустим, где могилки наши, знать будут, а вот то, что никто не узнает о том, что ты мне рассказываешь, это никуда не годится. Так что я отвечаю за твою драгоценную жизнь перед народом. Дай сигарету, — попросил он, притормаживая у обочины. — Покурю. Что-то я прибалдел от бессонной ночи, от этого дурака-чайника, прикимарившего за рулем, а особенно от твоего чудесного рассказа про сокровища. Как будто детективный роман читаешь…

Николаев протянул ему пачку «Кэмела», где сиротливо ютилась последняя сигарета.

— Ой, ой, ой, — покачал головой Клементьев. — Последнюю даже менты не берут.

— Бери, бери, хоть ты и мент. Тебе машину вести, а я уже накурился до чертиков.

— Когда последняя, особенный кайф, — смачно затянулся сигаретным дымом Клементьев. — Продолжай, Павел Николаевич.

— Ну что, обнаружили они, значит, тайник Остермана. Настоящий тайник, не тот, который для отвода глаз… Он ли, жена ли, вместе ли… Но тут непонятно каким образом в дело вмешался Полещук. Скорее всего, Лена ему рассказала. И он стал шантажировать Кирилла…

— А Кирилл для виду согласился, но делиться своими фамильными драгоценностями с каким-то Полещуком, тем паче — любовником своей жены, у которой от него дочь, не собирался. И решил убить двух зайцев — получить все деньги и жестоко отомстить тем, кто глумился над ним… Давай дальше…

— Значит, Полещук недооценил Кирилла и переоценил Лену, с которой Кирилл, безусловно, был в сговоре. Они вдвоем обвели Полещука вокруг пальца. Полещук договорился с Максимовым, чтобы он организовал это псевдопохищение. Но взрыв машины организовал уже Кирилл. Наверняка, он сообщил вдове академика из соседнего подъезда номер и марку машины, на которой увезли Лену и Вику и подговорил её позвонить в милицию. Дом для содержания похищенных он взял напрокат у Юркова, а для охраны Лены и Вики пригласил Мызина. Именно Мызин и умудрился прикрепить к днищу машины взрывное устройство. Кстати, он служил в десантных войсках, я проверял. Затем договорился с Ворониной насчет домика. А Полещук считал, что и первый домик, и второй нашла Лена. Он был глуп и самоуверен, считал себя суперменом. И Воронина эта недоговаривает. Кирилл, разумеется, её строго предупредил, чтобы она про него Андрюше ни гу-гу, чтобы он был уверен, что это Лена или как её, Ира её знакомая. Андрюша был безумно доволен унижением чистенького маменькиного сынка и даже закрыл глаза на взрыв машины, к которому не имел никакого отношения. А Кирилл роль убитого горем мужа сыграл прекрасно…

Тем временем Клементьев докурил свою сигарету и они снова продолжили путь в Ялту.

— Он сам стал подводить мать к тому, чтобы она нашла опустошенный архив Остермана, чтобы история приобрела огласку, чтобы все считали виновными Лену и Полещука. Но тут мать неожиданно догадалась об участии в деле Мызина. И Кирилл немедленно либо сам либо с чьей-то помощью убирает и Мызина, и Юркова. И тут в дело вмешивается случай. В Москве неизвестно зачем появляется Полещук. Его видит приятель Кирилла. Это просто подарок судьбы — Кирилл пользуется этим и сообщает о его появлении нам. Хотя… я склоняюсь к более сложному варианту. Кириллу ни в коем случае не могло быть выгодно, чтобы мы взяли Полещука. Он придумал его появление в Москве, подговорив своего приятеля, может быть, подкупив его, чтобы он солгал, что видел Полещука в центре Москвы. Все это делалось для того, чтобы свалить на него два убийства. Недаром какой-то чернобородый рисовался и на Лосинке и в Медведково, словно бы специально, чтобы его запомнили. Но Полещук на самом деле появляется в Москве. И совсем не в таком виде, как его описывал этот Федя. И именно из-за этого необычного стечения обстоятельств я тогда и поверил Кириллу. Но Полещуку удалось скрыться и уехать в Ялту.

Говоря о Кирилле и Полещуке, мы забыли про Лену — одно из главных действующих лиц этой истории, про то, что она с самого начала была в сговоре с Кириллом. Что уж там сыграло роль, мы знать не можем, но, скорее всего, жадность к деньгам победила её любовь к Андрею. А именно то, что она была в эпицентре событий, между двух огней, и является стержнем всей этой трагедии. Иначе она бы с любым из них вытащила ценности, и они жили бы припеваючи. А тут… оба были в курсе, и никто не хотел уступать ни одной доли… Жадность проклятая…

Итак, в Ялте она сделала все возможное, чтобы Андрея в последнее время видели в общественных местах, воспользовавшись его характером, желанием порисоваться, покутить. Она потребовала, чтобы он повел её на день рождения в ресторан. Да, она рисковала, но, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Именно она уговорила Полещука пойти к Исааку Борисовичу. Но уже перед самой встречей в ресторане сказала Полещуку, чтобы он ни в коем случае кольцо не продавал. Их видели вместе, Исаак Борисович в городе фигура известная. После этого вечера Полещука должны были убить. И все свелось бы к тому, что он ограбил Воропаевых и был убит при попытке продать драгоценности. А Лена с Кириллом скрылись бы с огромной суммой денег. А еще, того глядишь, и вернулись бы домой победителями мерзкого авантюриста. Но… исполнитель убийства сделал по-своему. Убив Полещука, он убил и Лену. И сделал все, чтобы нашли трупы, с настоящими паспортами, которые он им подбросил после убийства.

— Кирилл? — спросил Клементьев.

— Разумеется…

— Ну, Павел Николаевич, ты настоящий Шерлок Холмс. Эдакую грязь разгреб своим тонким умом…

— Ты погоди, — рассмеялся Николаев. — Оно, может быть, и не совсем так все… Могут быть нюансы…

— Могут, — загадочно хмыкнул Клементьев.

И тут же в машине зазвонил телефон. На проводе был Константин Гусев.

— Я из номера Кирилла. Тут записка, тебе адресована…

— Читай…

— «Уважаемый Павел Николаевич! Всю эту историю затеял я. Наш любовный треугольник привел к чудовищным результатам. Драгоценности давно уже были в надежном месте, и все это подстроено мной — и побег Лены с Полещуком, и взрыв машины, я своей рукой убил несчастных Мызина и Юркова. Я хотел отомстить Полещуку, но потом решил отомстить и ей, этой паскудной сучке, для которой нет ничего святого, кроме денег. Она умудрилась предать и меня, и Андрея, этого дурошлепа, до последней минуты своей нелепой жизни не понявшего, что его подставили, как последнего дурака… Я все продумал тщательно, кроме одного — я не смогу выдержать того зрелища, которое увидел сегодня в морге. Это оказалось выше моих сил. Я не скажу, кто именно осуществил эти два убийства, да это и не важно. И никто никогда этого не узнает, потому что я решил покончить с собой. А эти окаянные драгоценности, из-за которых пролито столько крови, будут лежать на дне Черного моря, там им самое место. Рукописи же и картины я спрятал в таком надежном месте, что их никто не найдет, и они будут лежать там до лучших времен, когда люди сумеют их оценить по-настоящему. Будь проклята эта жизнь, которая всколыхнула на поверхность самые гнусные человеческие качества — жадность, подлость, предательство. Я ухожу из жизни, а дело на этом можно считать законченным, так как больше нет никого — ни людей, участвовавших в нем, ни драгоценностей, из-за которых все это произошло. С уважением Кирилл Воропаев.» Вот такое письмо, Павел, нашел я на тумбочке около кровати в его номере… Еще есть письмо родителям и Вике. Там примерно то же самое… Кирилла ищут, но пока ничего…

— Ладно, действуй по обстановке, — проворчал Николаев и пересказал все Клементьеву.

— Говорил же я тебе, Павел Николаевич, что ты Шерлок Холмс… Здорово ты все расшифровал…

— Я… здорово, дальше некуда. Полещук погиб, Лена погибла, Кирилл, видимо, уже тоже… А я плетусь в хвосте событий и констатирую их…

… Константина Гусева они встретили прямо у дверей гостиницы.

— Ребята прочесывают близлежащие окрестности, — сообщил он. — Но, сам понимаешь, тьма тьмущая, лесная зона, черта с два тут что-то найдешь…

Пошли в номер, и Николаев прочитал второе письмо. А через минут десять в комнату ворвался Клементьев.

— Найден!!! — крикнул он.

— Живой? — встрепенулся Николаев.

— Нет, — опустил глаза Клементьев. — Выстрел в сердце. Его нашли неподалеку отсюда у обрыва над берегом моря. Тело отнесли в подсобку. Пошли. Там есть нечто любопытное…

Николаев, Гусев и Клементьев бросились вниз в подсобку. Там на спине лежал Кирилл в своем бежевом кашемировом пальто, испачканном весенней грязью. Пальто и пиджак были распахнуты, на белой рубашке с левой стороны расплылось огромное пятно крови.

— А вот это валялось рядом. — Клементьев подал Николаеву большую старинную шкатулку с инкрустацией, резьбой, украшенную камнями с четырех сторон. Внутри она была обита бархатом.

— Там были сокровища Остермана, — прошептал Николаев.

Швейцар гостиницы четко доложил, что видел Воропаева, выходящего из гостиницы в двадцать три ноль семь. В руках у него ничего не было.

— Странно, однако, — пожал плечами Клементьев. — Вышел пустым, встретился с кем-то, получил шкатулку и тут же застрелился.

— Застрелился ли? — глядя в сторону, тихо спросил сам себя Николаев.

… Экспертиза, произведенная на следующий день, дала четкий ответ. Кирилл Воропаев был убит выстрелом из пистолета Макарова примерно с расстояния метра. Смерть наступила около двенадцати ночи.

Но самое интересное было найдено утром на месте убийства — небольшой портфель, в котором лежали парик с черными волосами, накладные усы и борода и загранпаспорт на имя Владимирова Олега Ивановича с фотографией Кирилла с черными волосами, усами и бородой.

— Как обнаружили тело Воропаева? — спросил Николаев.

— Один из сотрудников, искавших ночью Кирилла, услышал вдалеке пистолетный выстрел. Он поспешил в ту сторону, но ночь… кусты, грязь, он плутал около часа. Когда он отходил от дороги, мимо него на большой скорости пронеслись две автомашины «Жигули» светлого и темного цвета. Номера на обоих были замазаны грязью.

— Пистолетный выстрел? — удивился Николаев. — Макаров-то с глушителем… И зачем самоубийце глушитель, это я ещё ночью в толк взять не мог… Да, спешили ребятки, спешили.. Кое-чего явно не доглядели. Нет, не собирался стреляться Кирилл Владиславович, а собирался он скрыться с драгоценностями или, что вероятнее, с наличными деньгами и банковским счетом за кордон. И все бы у них сошлось, если бы не этот портфель, который они впопыхах забыли. А забыли они его потому что был сделан ещё один выстрел. А стрелял-то, очень возможно, сам Кирилл. В своего противника. Да, совершенно другим был человеком этот Воропаев, чем тем, каким хотел казаться… Под хлюпика-интеллигента работал, и очень успешно, между прочим. Надо искать гильзу на месте убийства, я уверен, что она там…

— Экспертиза все равно бы доказала, что это не самоубийство, — заметил Гусев.

— Ну и что? Мы могли бы подумать, что его убили, когда он бросал или собирался бросать драгоценности в море, ну, выследили и убили, чем не версия? А вот портфельчик всю картину портит. И звук выстрела.

— Значит, драгоценности не на дне моря? — спросил Гусев сам себя.

— Да, разумеется, нет. У него с кем-то была назначена встреча. Там ему должны были передать деньги, загранпаспорт, камуфляж… Но он заподозрил неладное и выстрелил. Но… те оказались проворнее. Дальше по плану. Шкатулку бросили рядом, а портфель, содержимое которого свидетельствует о том, что он не собирался кончать с собой и выкидывать в море сокровища, впопыхах забыли.

… Вскоре пришло сообщение, что рядом на месте убийства, кроме гильзы от ПМ, обнаружена гильза от пистолета «Вальтер». Кроме того на обочине дороги километра в семи от места убийства Воропаева обнаружены «Жигули» темно-синего цвета. На сидении пятна крови. «Жигуленок» был угнан неделю назад из Краснодарского края. Перед этой машиной эксперты обнаружили следы протекторов другой машины.

— Вот они, два «Жигуленка», — сказал Николаев. — А в этой машине сидел раненый Кириллом. Полагаю, этот господин уже кормит рыб в Черном море.

… Николаев поехал в гостиницу и зашел к Вере Георгиевне.

— Как вы? — глядя в пол, спросил Николаев. Она стояла перед ним в черном джемпере и длинной старомодной юбке, бледная как полотно.

— Как? — попыталась улыбнуться она. — Сна не было, были кошмары… Как в фильмах ужасов… На моих глазах Лена превращается из ребенка во взрослую женщину, а потом… в то, что мы вчера видели. Когда мы летим в Москву?

— Вы летите сегодня в пятнадцать двадцать.

— А как с… Ну…

— Будут транспортированы этим же самолетом. Там вам помогут. Только вот Кирилл не сможет помочь вам в похоронах Лены.

— Что? Отказывается? Нервная система на выдерживает у этого хлюпика? Наверное, уже лег в какую-нибудь правительственную лечебницу на берегу моря?

— Да нет, Вера Георгиевна…, — замялся Николаев. — Дело в том, что его ночью убили.

— У б и л и?!!! Кирилла убили?!

— Да. Его нашли часа в два ночи на берегу моря. Убит выстрелом из пистолета.

— Интересные дела. Вот этого я уже никак не могу объяснить.

— Да и я не могу ничего объяснить. И права на это не имею.

— Да я и не спрашиваю… Просто размышляю вслух… Вообще, Павел Николаевич, мне ночью стали приходить в голову странные мысли — а не организовал ли Кирилл убийство Лены и Андрея? Узнал, что они в Ялте, а меня расспрашивал, так сказать, для алиби… Но если он организовал это убийство, то кто же убил его? Кто-то отомстил? А, может быть, сам себя? Совесть замучила, ну бывает же…

— Нет, не сам себя, — ответил Николаев.

— И я его не убивала. А вообще-то, честно говоря, была бы уверена, что это он — точно убила бы, без зазрения совести…

Они спустились вниз в кафе, где к Николаеву подошел Клементьев. Отозвал Николаева в сторону.

— Проведена экспертиза почерков Лены и Кирилла. Сличили с подписями на паспортах. Они идентичны.

— Да я, в общем-то, и не сомневался. Ладно, спасибо, Гриш.

Ему стал очень симпатичен этот, на первый взгляд, мрачный и малоразговорчивый человек, о котором он знал, что месяц назад он с двумя товарищами задержал пятерых вооруженных бандитов, державших в страхе весь Крым в течение полугода. Бывший афганец-десантник, он терпеть не мог рассказывать что-то про свои подвиги и страшно злился, когда его об этом расспрашивали…

Убийство Кирилла Верой Георгиевной из мести за дочь было гипотезой совершенно маловероятной, учитывая письмо Кирилла и предметы, найденные на месте преступления, но Николаев был обязан проверить и этот вариант. Но она из гостиницы никуда не выходила и никому не звонила — телефоны номеров Кирилла и Веры Георгиевны прослушивались.

Николаев проводил Веру Георгиевну до Симферопольского аэропорта, посадил в самолет. Погрузили и тела Лены и Полещука в цинковых гробах.

Николаев и Гусев провели в Ялте целый день, а к вечеру восьмого вылетели в Москву…

— Бывай, Павел Николаевич, — крепко пожал ему руку Клементьев. — Я тут ещё с этим делом поработаю…Для души, так сказать…

— Есть какие-то соображения? Поделился бы…

— Есть, — отвел взгляд Клементьев. — Но я пустословить не люблю… Проверю… А тебе посоветовал бы одну вещь.., — замялся он.

— Какую?!

— Да никакую, ладно, проехали… Приходит в голову черт знает что…, — улыбнулся Клементьев. — Пока. Счастливого полета….

… Десятого марта на Хованском и Востряковском кладбищах состоялось трое похорон. На Хованском в совершенно противоположных его концах хоронили Андрея Полещука и Кирилла Воропаева. На похоронах Полещука собралось довольно много народу — родственники, многочисленные друзья… Несли венки, было много и живых цветов. Толстую Зинаиду Андреевну поддерживали две её сестры таких же габаритов. Рядом шел Афанасий, вытирал огромным носовым платком слезы и тут же разглаживал могучие усы. После похорон поехали в квартиру Андрея на проспекте Вернадского на поминки. Теперь эта квартира по наследству переходила к его родителям. На неё также положили глаз двое братьев Полещука, старший и младший, оба статные гарные хлопцы. Они зловеще поглядывали друг на друга и по очереди шушукались с родителями. Столы ломились от яств, над ними хлопотали бесчисленные тетушки, сестрички, племянницы, снохи, золовки, свояченицы и добрые соседи покойного. Поминки затянулись далеко за полночь.

На похоронах Кирилла Воропаева народу было довольно мало. Вику отвезли к двоюродной сестре Владислава Николаевича. На кладбище были только мать, отец и двое молодых сослуживцев Владислава Николаевича. Еще приехал старый школьный приятель Кирилла. Они вчетвером и несли гроб. Опустили в могилу, постояли молча и уехали каждый к себе. Владислав Николаевич и Нина Владимировна поехали в свою квартиру на Фрунзенской набережной. Помянули Кирилла водкой и блинами с икрой, и, немного расслабившись от напряжения, несколько часов подряд тихо разговаривали. Было о чем — Николаев передал им письмо, адресованное им и рассказал, что мог о происшедшем в Ялте. Владислав Николаевич обнял жену за плечи, прижал к себе и утешал, как мог. А она утешала его.

А вот на Востряковском кладбище нести гроб было просто некому. Вере Георгиевне для этого пришлось нанимать мужиков с кладбища. Они запросили настолько много за эту услугу, что она от отчаяния стала приседать на землю. И они поглядели на нее, худенькую, плохо одетую, убитую горем женщину и согласились нести гроб бесплатно.

Отнесли гроб к могиле, могильщики опустили его в землю. Бледная, худая, прямая как палка, неподвижно стояла Вера Георгиевна над могилой, только вздрогнула, когда ей сзади на плечо опустилась рука.

Она обернулась и увидела Николаева. Лицо её несколько просветлело.

— Извините, опоздал, — сказал Николаев. — Мы бы помогли вам нести гроб, но у меня были срочные дела, а потом… стыдно сказать, я только что купил машину, и она заглохла в пути… Примите соболезнования…

— Спасибо, Павел Николаевич. У меня ведь абсолютно никого нет. Мама вот здесь, внизу, дочка будет повыше, старшая сестра в позапрошлом году умерла в Ленинграде…

— Мужу-то вы так и не сообщили?

— Сообщила все-таки, он должен был сегодня прилететь из Новосибирска. Но что-то его нет…А хотелось бы, мне так плохо, так одиноко… — Глухой стон раздался из её груди. — Не дай Бог никому… Мне не с кем даже Леночку помянуть… Доченьку мою…

Вера Георгиевна бросила щепотку земли в эту страшную яму. Могильщики стали забрасывать могилу землей.

Постояли, помолчали. И пошли к выходу.

На выходе из ворот кладбища на них буквально налетел невысокий мужчина в черном пальто с непокрытой, совершенно седой головой.

— Верочка, ты извини меня, но самолет задержался! — крикнул он, целуя Веру Георгиевну.

— Эдик, ты все-таки приехал, спасибо тебе.. Я так одинока… Познакомьтесь. Это следователь Павел Николаевич Николаев, он очень поддержал меня в эти ужасные дни. А это Эдуард Григорьевич Верещагин, мой бывший муж, отец Леночки. Он работает в Новосибирске главным инженером завода.

— Я директор, Верочка, — поправил её Верещагин. — Уже второй год. Впрочем, все это совершенно неважно…

Верещагин протянул руку Николаеву.

— Спасибо вам, Павел Николаевич. Верочка так одинока, у неё никого нет… Да, Вера, надо же, и Лариса умерла… Я не знал… Боже мой… — Он провел по лицу рукой. — Какое несчастье, какой кошмар… пойдем к могиле, Верочка, я хоть цветы положу…

— Ладно, Вера Георгиевна. Еще раз мои соболезнования. Хорошо, что вы сегодня не будете одна, — сказал Николаев и направился к своим товарищам, стоявшим у остановки. Но, подходя к остановке, Николаев почему-то обернулся. И в этот же момент обернулся и Верещагин, внимательно поглядев на Николаева. И почему-то, совершенно непонятно почему, Николаеву стало страшно от его пристального взгляда, он почувствовал в нем нечто неестественное, какая-то ледяная усмешка таилась в этих глазах, прятавшихся за роговыми очками. Мигом припомнились загадочные слова Клементьева при прощании. Но Верещагин быстро отвернулся, взял Веру Георгиевну под руку, и они медленно пошли к могиле…

5.

Когда человеку уже сорок шесть лет, время летит для него быстро. Работа, каждодневная, кропотливая, порой опасная, но всегда сложная, домашние заботы, жена, дети… Так и проходил у Павле Николаевича Николаева 1993-й год. К лету он привел свою «шестерку» в идеальный порядок, и они с семьей поехали отдыхать в Крым. С Ялтой у Николаева были связаны известные воспоминания, и он остановил свой выбор на Алуште. Когда-то в детстве он отдыхал там с покойными родителями.

До Крыма доехали за двое суток, сняли в Алуште за вполне приемлемую цену две комнаты в уютном домике, со всех сторон окруженном зеленью, и потянулись дни отдыха, с купаньем, прогулками, свежими дешевыми фруктами и другими незамысловатыми радостями. Наличие автомобиля делало отпуск гораздо более красочным. Они ездили в Гурзуф, Ялту, Алупку, собирались сгонять и в Севастополь, и в Феодосию. Заехали и в Симферополь. Николаев позвонил Клементьеву.

— Приехал… Рад, — говорил в трубку Клементьев. — Заходи ко мне вечерком, посидим. Останетесь ночевать, выпьем хоть с тобой, как мужики. А то, тогда, в марте, один сигаретный бычок пополам делили, не до выпивки было тогда. Не дело это, надо исправлять положение.

Вечером всей семьей нагрянули в гости к Клементьеву. Он жил на окраине города в небольшом уютном домике. Гостеприимная веселая жена, двое симпатичных пацанов двенадцати и десяти лет сразу окружили Николаева и начали рассказывать им каждый о своем. Верочка сидела с женщинами, а Коля с важным видом стоял между двух резвых мальчишек Гришки и Петьки и слушал их небылицы о самых разнообразных вещах.

Григорий и Павел присели на маленькой веранде. Клементьев вытащил из холодильника трехлитровую банку разливного пива, порезал жирного соленого леща.

Выпили по огромной кружке ледяного пива, закурили, вспомнили свои мартовские приключения.

— Так ничего и не обнаружилось? — спросил гостя Клементьев.

— Пока ничего, — с горечью вздохнул Николаев. — Увязло дело. Я доказал, что Мызина и Юркова убил Кирилл Воропаев, да он и сам это в письме подтвердил. Ну а что у вас здесь новенького?

— Да так, ничего особенного, — вяло ответил Клементьев, отхлебывая пива. — Никаких особенных дел не было.

Николаев знал, что где-то с неделю назад Клементьев принимал участие в обезвреживании ещё одной банды, которое сопровождалось оголтелой перестрелкой, в результате которой Клементьев убил наповал главаря банды. Остальные были задержаны.

— Я слышал, — усмехнулся Николаев, — про вашу крымскую тишину.

— Да ну их, — махнул рукой Клементьев. — Втянули нас, в эту бойню. Веришь, Павел, его пуля по волосам прошлась, причесала одним словом. Видишь, какие патлы отрастил. И я в ответ… Но причесать его не удалось, бритый он наголо… А, ладно, скучно это, давай ещё по пиву… А вон там на мангале, мы с тобой шашлычки пожарим.

Выпили по рюмочке водки и пошли к мангалу жарить шашлыки. Потихоньку начало темнеть.

— Одно, разве что, дело может тебя заинтересовать, — равнодушным тоном произнес Клементьев. — В Феодосии девушка пропала. Где-то в начале марта. Она поехала в Ялту к жениху своему в гости. Так вот, из Феодосии-то она выехала, а к жениху так до сих пор и не добралась. Все ищем.

— А что за девушка?

— Да обычная девушка. Ей двадцать два года, зовут Галей, рост где-то метр шестьдесят пять, волосы русые. Работала в морском порту, в конторе секретаршей. А жених её в Ялте живет, он ночным охранником работает. Девушка сирота, детдомовская она, жила одна, комната у неё в Феодосии. Выехала четвертого марта на междугороднем автобусе. Он её не встречал, она должна была к нему прямо домой приехать. Не галантный человек этот охранник. Все ждал, ждал, но она так и не приехала… Интересно, Павел Николаевич?

Николаев сунул себе в рот сигарету другим концом и поджег зажигалкой фильтр. Повалил вонючий дым.

— Ты что, Павел Николаевич, ты ж с другого конца сигарету зажигаешь. Брось… Ну что, интересно тебе.

Почему-то Николаеву вдруг припомнились похороны Лены Воропаевой и тот странный взгляд её отца, та таившаяся где-то в глубине души ледяная страшная усмешка, которой он одарил неожиданно обернувшегося Николаева.

— А если интересно, то у меня и фотка этой девушки имеется. Сейчас принесу, в розыске она уже пятый месяц…

Клементьев зашел в дом и вынес Николаеву маленькую фотографию. Николаев взял фотографию и вздрогнул — сходство с Леной Воропаевой было разительное. Абрис, во всяком случае, совершенно тот же.

— А кто подал в розыск?

— На работе. Она взяла за свой счет две недели на обустройство, так сказать, личных дел. А не возвращается и не возвращается. В принципе, дела-то до неё могло никому не быть, но девушка она добрая, общительная, подруги и забеспокоились, съездили в Ялту и нашли этого жениха. А когда он сказал, что она к нему и не приезжала, всполошились и заявили в милицию.

— Поговорить бы с ним, Григорий. Можно было бы… Только будет ли он на твои вопросы отвечать, кто ты есть ему такой? Мне-то толком ничего не отвечает, хотя я местный уголовный розыск и моя прямая обязанность искать пропавших людей. А с этим тюфяком дурковатым прежде, чем разговаривать надо каши хорошенько наесться. Где сядешь, там и слезешь. Ладно, устроим вашу беседу…

— А твои-то какие соображения по этому поводу?

— А ты, что, не понял? Мне и тогда в голову кое-что приходило, но я без оснований кого-то подозревать не могу, тем более…, — вздохнул он. — Помнишь опознание? — Клементьев помрачнел и поежился. — Мудреные люди, Павел Николаевич, на свете есть, однако, ох, мудреные…

Вечер был безнадежно испорчен. Даже изумительные на вкус шашлыки не лезли в горло. Перед сном Николаев включил телевизор, шли ночные новости. Одно сообщение привлекло его внимание:

«В Южносибирске жители города готовятся к выборам мэра. Кандидатами на эту должность являются бывший секретарь райкома КПСС Рахимбаев, генерал-лейтенант Орлов и директор Новосибирского завода Верещагин. Судя по опросам населения большие шансы занять эту должность имеет Рахимбаев, человек более известный населению города, долгое время занимавший высокие посты, но и два других кандидата не теряют надежд на успех в выборах.»

Николаев захотел поделиться этой информацией с Клементьевым, вышел на веранду, где постелил себе хозяин, но услышал его могучий храп и вышел на улицу курить. Пока он курил, Тамара, беседовавшая с хозяйкой, тоже легла в постель и заснула. Поделиться было не с кем…

Утром, когда они проснулись, Клементьева уже два часа, как не было дома. Гости позавтракали, поблагодарили хозяйку за гостеприимство и поехали к себе в Алушту.

В выходной день Клементьев приехал к нему и повез его в Ялту поговорить с женихом пропавшей девушки. Информацию о том, что отец Лены баллотируется в мэры небольшого сибирского городка, воспринял внешне спокойно.

— Пускай себе баллотируется, дело доброе. Денег много, однако, надо для предвыборной кампании…А где их взять? Разве что на дне морском, — добавил он, и Николаев вздрогнул от этих слов.

А вот разговора с женихом не получилось. Он оказался настолько пьян в этот день, что беседовать с ним было совершенно невозможно.

— Галка-то? — спросил коротко стриженый лупоглазый парень лет двадцати восьми. — Галка девка хорошая. Она мудрая, понимаешь, братан, мудрая…

Он сидел за бутылкой водки в маленькой неуютной комнате с каким-то крохотным небритым человечком.

— Ща таких девок днем с огнем не сыщешь. Ща одни шалавы кругом, а, братан? Ты извини, что я так, я знаю, откуда вы…

— Вы собирались жениться на ней? — спросил Николаев.

— Обязательно. И женился бы точно… Левка сказал, слово — закон… Но… — Он надул губы и развел руками, — никак не возможно при полном наличии отсутствия. Попросту — нет её, понимаешь? Как я могу жениться, раз её нет?

— А родня у неё какая-нибудь есть?

— Обязательно. Какая-нибудь, наверняка, есть, — отвечал Левка. — Только мне об этом ничего не известно. А как мы с ней сошлись? Именно на этой почве… Сироты мы оба с Галкой. У меня хоть брательник есть в Иршанске, тетка в Мелитополе, а Галка совсем одна. У неё родители погибли давно… А без родителей хреново…

И он затянул какую-то жалобную песню. А Николаев с Клементьевым откланялись, не солоно хлебавши… Другие попытки поговорить с Левкой также кончились ничем, трезвым он быть не привык…

А отпуск пролетел быстро, пришла пора возвращаться в Москву.

А в конце августа Николаев узнал, что мэром небольшого промышленного городка Южносибирска стал бывший директор завода Эдуард Григорьевич Верещагин. Он с большим перевесом опередил двух своих конкурентов. По «Новостям» передали интервью с возмущенным коммунистом Рахимбаевым, который говорил о нарушениях в предвыборной кампании, о фальсификации бюллетеней и тому подобное. Потом показали и самого Верещагина. Он мало изменился со времени похорон Лены, говорил мало, был вежлив и немногословен. Лишь глаза, спрятанные под большими роговыми очками сверкали радостью. И снова Николаеву стало не по себе от этой скрытой где-то в глубине души ледяной улыбки, он ощущал какую-то опасность, исходящую от этого, на первый взгляд, интеллигентного человека. Он решил позвонить Вере Георгиевне.

— Вера Георгиевна, поздравляю вас, я слышал…

— Вы о чем? — холодно спросила она. — А…Об этом? Что меня-то поздравлять? Я тут совершенно не при чем. Пути господни неисповедимы. Был инженеришкой в Москве, по бабам бегал, теперь вот мэр города, глядишь, скоро и президентом станет. У нас это мигом…

— Вас-то к себе не зовет?

— Зовет. Тогда ещё звал, когда мы Леночку похоронили. Но я категорически отказалась. Не хочу я из Москвы уезжать, здесь дорогие мне могилы. А он найдет себе молодую жену, любая будет рада…

Николаев попрощался и положил трубку. Не выходил из головы рассказ Клементьева о пропавшей сироте Гале из Феодосии, не выходила из головы ледяная улыбка Верещагина на кладбище. Но как же все это не вязалось с простой, естественной манерой разговаривать Веры Георгиевны, её скромным обликом, принципами, которые она все время отстаивала. Его давно уже будоражила идея вскрытия могилы Лены Воропаевой и проведения более тщательной экспертизы. Но кто мог дать санкцию на такое дело? И особенно теперь, когда отец Лены стал мэром города?

И Павел Николаевич, поглощенный повседневными заботами, новыми расследованиями постепенно отвлекся от этого запутанного дела. Но оно все равно оставалось в подсознании, и когда он вспоминал об этом, ему становилось страшно, и он чувствовал, как мурашки бегут у него по коже, и почва под ногами становится какой-то зыбкой…

Вот так и прошел для него девяносто третий год…

… В начале мая 1994 года ему позвонил из Симферополя Клементьев. Николаев только что вернулся из сложной и утомительной командировки в Красноярск. Он вел дело об убийстве бизнесмена, за которым оказались крупные хищения. Следы привели в Красноярск, и Николаеву пришлось провести там целую неделю.

— Привет, Павел, я уже доконал Тамару звонками, — сказал Клементьев. — Я к тебе поначалу звонил с одной информацией, а теперь уже имею сообщить другую.

— С какой начнешь?

— По старинке, с начала… Разговорил я этого придурочного Левку. Нашел к нему подходец… Короче, тогда, в феврале прошлого года к нему подошел какой-то джентльмен уголовного вида, угостил хорошей выпивкой и обедом в ресторане «Ореанда», а за это весь вечер выпытывал у него информацию про его девушку Галю, с которой он, якобы, видел его на набережной и влюбился в неё без памяти. Пьяненький Левка, как известно, информации не выдает, но несколько зелененьких бумажек сделали дело — Левка рассказал все — что Галя сирота, что работает в Феодосии, что в начале марта собирается на две недели к нему. Но джентльмену этого показалось мало. Он стал расспрашивать Левку про интимные подробности Галиного тела. Левка обалдел от таких вопросов — решил, маньяк. Напугался изрядно. Но маньяк этот дал Левке такую сумму наличными, которых он и в руках-то никогда не держал и в глаза не видывал. Лева и выложил ему про родинку на правой кисти и про родимое пятнышко на левом колене. Тот вежливо и культурно поблагодарил Левку за информацию, но на прощание предупредил, что если тот хоть когда-нибудь где-нибудь свою поганую пасть раскроет про этот разговор, то его разрежут на части. Этим окончательно укрепил мнение Левы, что он маньяк. А в начале марта Галя, как известно, исчезла без следа. Левка поначалу не колыхался, тем более, что он получив невероятную сумму денег, пил без просыпа. Потом к нему обратились органы милиции за какой-то информацией о Гале. Левка смекнул, что дело нечисто и закрыл свой ротик на глухой замочек. И сколько я к нему не мотался, только и вижу его пьяного и несущего всякий вздор. И решил я его подкупить. А поскольку на мою зарплату не подкупишь и собаку, то я одного крутого попросил, он был очень мне обязан одной услугой, так тот без разговору денежки и выложил, которые я презентовал Левке за его информацию. Вот он, жадный человек, мне и рассказал все, что требовалось. Так-то…

— Все понятно, — похолодел Николаев. — Ну а вторая информация какая?

— А вторая вот какая… Утонул вчера Левка в Черном море. Пошел купаться и… Вытащили труп, на шее следы пальчиков. Вот такая тебе будет моя вторая информация. Что думаешь?

— Мы должны добиться вскрытия могилы Лены Воропаевой, — загробным голосом произнес Николаев.

— Да кто тебе это разрешит, глупый ты человек? Какие у тебя есть основания? Рассказ Левки нигде не запротоколирован, все это мои словеса и домыслы. И чтобы так просто раскопать могилу дочери мэра целого города, государственного человека? Да ни в жизнь! Так что это тебе так, для души. Заело меня просто все это, я и мотался к этому Левке, знал, что кроме него никто нам свет на это дело не прольет. Для проверки его слов я, кстати, съездил и в Феодосию, нашел девчат, с которыми Галя в общежитии жила, пока ей комнату не дали — подтвердили они и про родинку и про пятнышко на левом колене.

— Странно только, что они не уничтожили этого Левку сразу после того, как он выдал им информацию про Галю, — заметил Николаев. — Не любят они живых свидетелей…

— Странновато и мне, но один правдоподобный ответ я на этот вопрос имею. Джентльмен этот уголовного вида, с которым говорил Левка очень напомнил мне своей внешностью одного братана, специалиста по щекотливым вопросам, исчезнувшего неизвестно куда в марте того же года. И думается мне, что исчез он из машины «Жигули» темно-синего цвета, обнаруженной на обочине у дороги километрах в семи от места убийства Кирилла. Все концы когда-нибудь должны сходиться, я так полагаю. А ещё ходил слушок, правда, непроверенный, будто в те дни в Ялте видели Палого, довольно опытного киллера, в последнее время обитающего где-то под Новосибирском. Чуешь, откуда ветер дует, а, Павел Николаевич? Так вот, исчез этот джентльмен с лица земли, а хозяева решили больше никого в это дело не посвящать и не марать руки о ханыгу-сторожа. Не до него, словом, было. Галю убили, изуродовали ей до неузнаваемости лицо, подбросили рядом с Полещуком вместо Лены, а этого Левку оставили в покое. А тут кто-то ляпнул, что я Левкой сильно интересуюсь, может быть, и тот крутой, которого я в оборот взял. Не мог же я ему сказать, что деньги беру себе, как взятку за свою услугу. Вот я в общих чертах и объяснил ему, для кого деньги беру. А там народ тертый, и телеграф быстро работает… Так что, Левке теперь водочку разве что на том свете нальют, да и то навряд ли…

— А где же Лена? — тупо спросил Николаев.

Клементьев расхохотался в трубку.

— Ты уж слишком много от меня хочешь узнать, Павел Николаевич. Сам ведь знаешь, у кого про это надо спрашивать. И про местонахождение Лены и про сокровища. Только сомневаюсь, чтобы эта личность тебе что-нибудь ответила. Личность суровая, лютая. Сумеешь добиться вскрытия могилы и экспертизы — будешь великим человеком, но я и в этом сильно сомневаюсь… Ладно, пока..

— А ведь ты тогда догадался, — вспомнил его слова Николаев. — Что же ты тогда молчал, Григорий Петрович?

— Во-первых, фактов не было, одни догадки, во-вторых, больно уж здорово сыграли они эту сцену в мертвецкой, а в-третьих…, — вздохнул Клементьев. — дурак я, что тогда шум не поднял… Все! — И положил трубку.

… Бледное изможденное лицо Веры Георгиевны стояло перед глазами Николаева как навязчивый кошмар. В ушах звучали её слова о гордости, порядочности, о чувстве собственного достоинства. Вспомнилось опознание трупа убитой женщины в Ялте, когда она бросалась перед этим трупом на колени и целовала родимое пятнышко на ноге. На чьей ноге? На ноге девушки, которую зверски убили при её же участии? Но каком участии? Какую роль она играла во всей этой истории? Кто главное действующее лицо этой трагедии во многих актах? Будет ли эпилог? Как подступиться к ней? Только вскрытие могилы, других путей он пока не видел… Ведь уничтожены все свидетели, все исполнители, никого не оставили в живых…

Николаев включил телевизор. Передавали новости, они подходили к концу, шли новости культуры.

«В Париже западный коллекционер, пожелавший остаться неизвестным, приобрел у гражданина России несколько до того неизвестных полотен Ван Гога. Подлинность картин установлена. Цена приобретения не называется, но полагают, что речь идет о нескольких миллионах долларов. Кроме того, коллекционер купил подлинные письма Екатерины Второй и неизвестные рукописи Пушкина», — говорила дикторша.

Николаев выключил телевизор и бросился к своему «Жигуленку», на ходу накидывая пиджак.

Ехать было недалеко. Он остановил машину около подъезда и поднялся наверх. Позвонил. Открыл незнакомый мужчина.

— Здравствуйте. Мне Веру Георгиевну.

— А она тут больше не живет. Она нам продала квартиру. Мы с детьми разменялись.

— А она где?

— Вера Георгиевна в Южносибирск уехала к мужу. Ей теперь такая квартира не нужна. У неё теперь там, небось, особняк с прислугами, бассейнами. Муж-то её, Верещагин, мэр города, а городок у них сильно нефтью богатый. Не слыхали? Теперь они там сумасшедшие деньги сделают, так что здесь её не ищите…

Николаев не слушал. Он медленно спускался по лестнице. Вспомнились похороны на Востряковском кладбище, согбенная спина безутешной матери в стареньком холодном пальтишке. И роговые очки будущего мэра Верещагина. Как же он тогда смеялся в душе над доверчивым простофилей следователем…

… В конце мая Тамара и Верочка уехали путешествовать по Европе. Поездом до Праги, а потом — через Германию в Париж. Кольку оставили дома, очень уж плохи дела были у него в школе… Огромных трудов стоило Николаеву, чтобы заставить его закончить учебный год хотя бы на одни тройки.

Был Николаев и у прокурора. В связи с делами, которые он вел, он попросил дать санкцию на вскрытие могилы Лены Воропаевой на Востряковском кладбище для точного установления личности похороненной. Прокурор поглядел на Николаева, как на сумасшедшего.

— Вы в своем уме, Павел Николаевич? — спросил он. — Вы знаете, какую поддержку в высоких кругах имеет этот Верещагин? У него есть большие шансы в ближайшем будущем баллотироваться в губернаторы одной из областей Сибири. Через этого Верещагина делаются такие крупные дела… Ведь город Южносибирск богат нефтью и другими природными ресурсами. И если мы тронем такого человека, нам с вами не поздоровится.

— А каким образом стал мэром города мало кому известный директор завода? — спросил Николаев, хотя вовсе не желал задавать этот вопрос. — Ведь шансы у бывшего секретаря райкома Рахимбаева оценивались куда выше.

— Попал в струю, — лаконично ответил прокурор. — И ходили слухи, что он очень богат, этот Верещагин. То есть, начинал свою предвыборную кампанию с большими деньгами. А на чем он разбогател, никто не знает. На заводе, который он возглавлял года полтора, а до этого лет десять работал главным инженером, все чисто, документация в полном порядке, рабочие и инженеры довольны, Верещагина хвалят, как родного отца. Так что, забудьте про это, Павел Николаевич… Вы очень хороший следователь, умный и трудоспособный… Я слышал, что вас скоро должны представить к званию подполковника. Вами очень довольны, и особенно, кстати, в связи с раскрытием этого дела со взрывом и убийствами. Желаю успехов.

Николаев выходил из кабинета униженный и раздавленный. Все, чем он занимался второй год, было признано ненужным. Убийца четырех людей в машине, убийца Юркова и Мызина был найден, другой следователь доводил до победного конца дело об убийстве Лены Воропаевой и Андрея Полещука. И за все отвечал покойный Кирилл. Поубивал всех, хотел покончить с собой, но его застрелили на берегу моря с целью ограбления. Людей нет, и дел нет. Замкнутый круг.

…Числа десятого июня приехали Тамара с Верочкой. Николаев встречал их на Киевском вокзале. Они вышли из вагона веселые, переполненные впечатлениями.

— Ну как вы?

— Ой, Паш, сказка, — отвечала Тамара, целуя его. — Какой красивый город Прага! Больше всех мне понравился! И такой уютный, спокойный. А цены — все гораздо дешевле, чем у нас!

— Ну а Германия как? — спросил Николаев, заводя машину.

— Чисто, уютно, вылизано просто все. Все такие уверенные в себе, спокойные, радушные…

— А Париж? — Машина тронулась с места.

— Париж, Паш, сразу взглядом не окинешь и за такой короткий срок толком не оценишь. Есть что-то от нашего Ленинграда, но все равно это что-то ни с чем не сравнимое. Ну, Париж есть Париж, и этим все сказано. Были в Версале, на русском кладбище в Сен-Женевьев де Буа. В Лувре два раза были, потом… Да, Паш, слушай. Что я тебе расскажу, ты не поверишь! Были мы на Вандомской площади, ездили смотреть Вандомскую колонну, обзорная экскурсия была по городу. Так вот — гуляем мы с Верой по площади, на ней снимался фильм «Фантомас», ну, самое начало, когда они ювелирный магазин грабят. Там на углу самый богатый отель в Париже, да чуть ли не во всей Европе, «Ритц» называется. Так вот. Подъезжает к этому самому «Ритцу» автомобиль. Черный «Мерседес», по-моему, шестисотый я, правда, плохо разбираюсь в этом, но все на него обратили внимание, и я обратила тоже. Так вот, останавливается этот «Мерседес» у дверей отеля, к нему швейцар подбегает, дверцы открывает. А из машины выходит, знаешь, кто?

— Знаю, — вдруг побледнел как смерть Николаев и поехал очень медленно, словно боясь что-нибудь нарушить.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Тамара. — Что с тобой, Паш? Тебе плохо?

— Да нет, — взял себя в руки Николаев. — Мне хорошо, раз вы приехали. Просто, я, кажется, действительно знаю, о ком ты говоришь.

— Ну и кто же это? — обиженно спросила Тамара, досадуя на то, что муж помешал ей доставить ему сюрприз.

— Сослуживица твоя бывшая, бедная библиотекарша в стоптанных сапогах и стареньком пальтишке. Леночка Верещагина. Ведь так? — Он повернулся к сидящей с ним рядом на переднем сидении жене.

— Так… Откуда ты знаешь? — поразилась она.

— А кем я работаю? Я следователь, — усмехнулся Николаев. — Это мой долг знать все. Чуть раньше бы только все это узнать… Продолжай.

— Выходит из «Мерседеса» шикарно одетая дама лет двадцати пяти. Платье Бог знает от кого, на пальцах бриллианты. Спокойная, уверенная, без особой важности, словно все это для неё не в диковину. Но глаза грустные, печаль в них какая-то, молодым не свойственная. Вышла она из машины, равнодушно оглядела все вокруг. А мы совсем рядом стояли. Она на нас даже не взглянула. А я внимательно рассмотрела её. Она это. Точно, она. Такого сходства быть не может, Паш. И родинка на правой щеке, я её хорошо помню.

— Да не доказывай ты мне это, раз я сам догадался, что это она…

— Но она же…

— Тайна, покрытая мраком. Тайна следствия. И не надо никому об этом рассказывать, Тамара. И ты Вера, ни в коем случае об этом никому не рассказывай. Опасно это.

— Да, интересное продолжение имела эта новогодняя история…, — покачала головой Тамара. — И, кажется, теперь я все понимаю, до мелочей… Так, значит, выпустив даму, швейцар открыл водительскую дверцу, и из машины вышел пожилой джентльмен лет шестидесяти. А за ними лакеи везли на колесиках два огромных чемодана. Так вот…

— Хорошая погода сегодня в Москве, правда? — спросил Николаев. Они ехали по Бережковской набережной в сторону Университета. — А ты, надеюсь, никому из экскурсантов не рассказала про свою чудесную встречу с воскресшей покойницей? А ты, Вера?

— Я жена следователя, — гордо произнесла Тамара. — А она дочь следователя.

— Молодцы вы у меня! — широко улыбнулся Николаев. — А Колька все-таки год без двоек закончил. Одни, правда, трояки, кроме физкультуры. Здоровый у нас балбес…

6.

… — Вот, Григорий, — вздохнул Николаев, слегка дотрагиваясь до плеча призывника. — А теперь подхожу заключительной и самой печальной части этой кровавой истории… Трупы считаешь? — мрачно поглядел на парня Николаев.

— Сбился, — признался Гришка. — Хотя, погодите, дядя Паша… Четыре, потом два, потом ещё два, потом один, потом, значит, этот Левка… Десять получается…

— Да, десять… А, скорее всего, одиннадцать, если считать, что убили убийцу… А следующим стал…, — тяжело вздохнул Николаев. — Ладно, слушай дальше, теперь уже недолго осталось…

… Где-то в начале октября в десять вечера в квартире Николаевых раздался телефонный звонок. Подошел Павел.

— Алло! Павел Николаевич! Ты? — раздался в трубке знакомый голос.

— Григорий Петрович? Клементьев?

— Он самый, — словно задыхаясь, говорил Клементьев. — Я говорю из автомата. У меня для тебя есть важная информация. Но я не могу говорить, за мной следят. Я, правда, хитрый, оторвался от них, и пока их вроде поблизости нет… Но могут в любой момент появиться…

— Кто следит?

— Узнаешь, кто. Короче, раскрыл я тайну твоих сокровищ. Знаю все в подробностях. Кроме одной, правда. Я лечу из Новосибирска через Москву к себе в Симферополь.

— Так заезжай. Или я приеду, куда скажешь.

— Нет, рискованно, Павел, очень рискованно. Я в самолете накатал письмо, там все подробно изложено, и как я получил эту информацию, и сама информация. Теперь слушай меня внимательно. Я в Москве, приехал на частнике из Домодедова. Вышел из машины на пересечении Ленинского и Ломоносовского проспектов. Там есть шашлычная «Ингури». Знаешь?

— Знаю, как же!

— Так вот. Здесь работает официанткой некая Валя Сорокина. Эта женщина была мне близка когда-то, ну, любила меня безумно, когда я в Москве в высшей школе МВД учился. Она не подведет. Письмо у нее. Езжай туда немедленно, тебе недалеко, она будет тебя ждать. На крайний случай, у неё есть твой номер телефона. А я исчезаю. Попытаюсь долететь до Симферополя, а там со мной шутки плохи, все схвачено. Ты меня понял?

— А, может быть, тебе все-таки лучше приехать ко мне? Здесь бы все и рассказал, и отсиделся бы здесь. А потом мы бы твоих преследователей в оборот взяли… Нашли, кого пугать…

— Глуп ты, Павел Николаевич. Неужели меня у тебя эти люди не будут искать? А в оборот их взять не так-то просто, что с санкцией на вскрытие могилы вышло? А? То-то… И риску я тебя подвергать не стану. Сейчас их нет, в Домодедове я им следы запутал, сел на одну машину, заплатил водителю и незаметно, чуть ли не на ходу из неё и выскочил. А сам на другой приехал. Но они обязательно сядут ко мне на хвост, сомнений нет — слишком серьезные бабки тут замешаны… И, наверняка, они уже едут в твою сторону, знают, что мы с тобой в Ялте это дело вели. А я теперь их во Внукове встречу, не раньше. А ты выезжай скорее, так будет лучше. Все. Пока. Привет Тамаре!

Николаев, как угорелый, вскочил, натянул на себя все, что попало и бросился вниз к машине, крикнув на ходу Тамаре: — Скоро буду! Дверь никому не открывай! Хорошо, что наши все дома! Если кто позвонит, скажи — с работы ещё не возвращался!

Уже в половине одиннадцатого он был у шашлычной «Ингури». Нашел Валю Сорокину, получил от неё письмо в мятом конверте.

— Какой-то ошалелый был сегодня Гриша, никогда его таким не видела, — заметила официантка. Но Николаев уже мчался вниз к машине.

… У его подъезда чернела незнакомая «Волга» с замазанными грязью номерами. Интуитивно Николаев почувствовал опасность, исходящую от этой машины. Он снял с предохранителя пистолет, сунул за пояс. И пожалел, что не прочитал письмо в машине. Если бы прочитал, подошел бы к «Волге» и побеседовал с её пассажирами. А так рисковать было нельзя — ведь об этом просил его Клементьев.

Павел медленно, в полной боевой готовности выхватить из-за пояса пистолет, зашагал к подъезду. Дверца «Волги» приоткрылась, но оттуда никто не вышел. Павел нажал подъездный код, дверь отворилась, и он нарочито медленно вошел внутрь. Лифт был на первом этаже. «Могли бы запросто замочить, если бы хотели», — подумал он. — «Не сочли нужным, как видно…»

— Тебе тут какие-то люди звонили, — встревоженным голосом говорила Тамара. — То один мужской голос, то другой. Незнакомые… И какие-то неприятные… Я сказала, что ты не возвращался с работы…

— Умница моя! — крикнул Николаев и бросился в свою комнату, на ходу распечатывая конверт.

«Привет, Паш! Пишу в самолете, так что, извини за сумбур в мыслях. Доконала меня эта история, места я себе не находил. Хрен с ними со всеми, с их гребаными сокровищами, но жалко мне девчонку-сироту, которая погибла из-за их махинаций только из-за своего сходства с Воропаевой. Из-за неё я и затеял все это. Хорошая была девчонка, добрая, чистая, черт её дернул связаться с этим Левкой, прожила бы ещё лет пятьдесят, детей бы народила. А я помню мертвецкую и лицо её изуродованное. Ладно… Был я в командировке в Новосибирске, туда следы одного нашего бандюгана вели. Сделал, что положено и решил рвануть в этот Южносибирск, где мэром этот пресловутый Верещагин. Окраску сменил, переоделся в бомжа и нашел его особнячок. Ничего избушка — четыре этажа, ограда непробиваемая, не подберешься. Иномарки то и дело подъезжают, одна другой краше. Потолкался я там денек, видел и учительницу твою, скромницу. Вышла она из шикарной иномарки, разодета — никакой кинозвезде такое и не снилось. Важная, надменная, не подступиться. Короче, на другой день угнал я тачку из города, подогнал поближе к их вилле. А когда она из машины выходила, сбил я с ног пару её быков, так, чтобы они долго очухаться не смогли, а ей пушку между лопаток и повел к своей угнанной. Увез её в тихое место, приставил пушку ко лбу и сказал: „Если ты, падла, мне сейчас же все не расскажешь, больше ты ничем не воспользуешься, тебе ничего не нужно будет из прелестей жизни, кроме нескольких квадратов сырой земли“. Покривилась, глазами посверкала, но рассказала. Вкратце, разумеется — времени, сам понимаешь, не было.

… Организовала все она. Понаслушалась рассказов про смерть Остермана, про его сокровища и поняла, что там они, в комнате. Почитала кое-какую историческую литературу про сокровища дворянских родов, про цены на них на западных аукционах, обалдела от этих цифр и решила, так сказать, поправить свое жалкое материальное положение. Рассказала все дочери, объяснила, что к чему, какие бывают на белом свете деньги, и как можно на них существовать. Лена прощупала почву, нашла список драгоценностей и ключ от тайника, только заветную кнопку они так и не обнаружили. А потом, когда все на несколько дней из дома уехали, они с матерью вдвоем все разобрали, умудрились стеллаж этот сдвинуть, тайник открыли и… Там на миллионы долларов бриллиантов, сапфиров, рубинов, изумрудов и тому подобных прелестей. Картины, рукописи, письма, и так далее… Вытащить бы им все это спокойно, и все дела. Но не тут-то было. Перехитрили сами себя. Решили пока оставить все на месте, так, мол, надежнее… Так, несколько бранзулеток мамаша взяла для пробы и раскрутки. Задвинули две дамы стеллажи на место и сделали вид, что все так и было. А тут эта дура Ленка затеяла шашни с Андреем, решила чуть ли не бежать с ним, до того ей её Кирюша опротивел. Поделилась с ним тайной сокровищ, тот прибалдел от радости, решили спереть все с помощью мамаши и бежать, пока наследники не очухались. Дураки, короче, чуть весь планчик учительнице не замочили своей любовью. Главная беда, правда, в другом. До того их распирало от гордости, что Кирюша догадался, что что-то тут не так. Тоже ведь не забывал рассказы о дедушкином тайнике, только лень-матушка дремала в нем до поры, до времени. Стал за влюбленными послеживать. И умудрился как-то подслушать их очень важный разговор. И потом, уже наедине заявил Лене, чтобы она убиралась вон из его дома и никогда больше туда не приходила. А со своими сокровищами он и сам разберется. Лена, естественно, вся в слезах и соплях рассказала это мамаше. Ну та ей всыпала по первое число, но делать-то что-то надо! И она вступила в переговоры с Кириллом. Угрозы, посулы, сказала, что имеет возможность реализовать все это по самой выгодной цене. И это была правда — она уже связалась со своим муженьком Верещагиным, тот очень сильно заинтересовался и обещал помочь надежными крепкими людьми. Кирюшу взяли в оборот, побеседовали с ним и предложили разделить все по-братски, а то за его жизнь никто и ломаного гроша не даст. Он согласился на паритетных началах. Поначалу они все из тайника повытащили, а потом устроили новогоднее представление, чтобы всем головы заморочить. Андрей Полещук понятия не имел, что Кирилл что-то знает. Остальное ты и сам знаешь, и про Максимова, и про Юркова с Мызиным, тут ничего новенького нет. И про домик Ворониной, и про догадку Кирюшиной мамаши… А Юркова с Мызиным и вправду сам Кирюша замочил. Училка его заставила это сделать, решила завязать покруче, могла бы и другим поручить, но рискнула. Тем более знала, что он вовсе не такой уж хлюпик, каким представился нам. Угробил с помощью Мызина четырех человек и глазом не моргнул. И тут не сробел, топориком обоим головы раскроил и спасибо не сказал. Потом по совету училки же выдумал появление Полещука в Москве в том же виде, в каком зарисовался и в Лосинке, и в Медведкове. А рост-то кто там заметит в полутьме? А сокровища-то давно преспокойно лежали в квартирке Веры Георгиевны в той самой шкатулочке на видном месте. А дурак есть дурак… Что с него возьмешь? И глупый Полещук в тайне от Лены приперся в Москву и стал требовать от мамаши хоть часть драгоценностей. И тут ты его чуть за руку не поймал… Но, если бы и поймал, это бы ничего не дало, так что ты сильно не переживай. Сокровища-то были у мамаши. Полещук бы её в жизни не выдал, свалил бы все на романтическую любовь…»

«Утешает Гриша, — подумал Николаев. — „Разве в сокровищах дело? Если бы я его тогда узнал, сколько смертей бы предотвратил… И сирота эта Галя была бы жива, вот что главное…“

«Но…факт есть факт, ты его не узнал. Мамаша его тихо спровадила, а тебе потом рассказала, что они в Крыму. Крым большой, так уж сразу не нашли бы, тем более, в таком местечке. Зато мы ей поверили и дали возможность достойно завершить комедию.

Ну… Кирюша мать подвел к разборке кабинета, это понятно… Лена заставила Полещука появиться на людях, это тоже понятно, это ты все сам мне рассказывал в машине… А потом она после ресторана исчезла, он стал её искать, а нашел лишь собственную смерть. Шлепнули его по дороге, а рядом с ним положили тело несчастной сироты Гали, которую отследили заранее. Нужна была такая, похожая на Лену. А она по всем параметрам подходила идеально, плюс сирота, никто искать не будет. Сам дьявол им помогал. Полагаю, этот мерзавец Левка попросил её приехать именно четвертого, как ему приказали. Подробностей убийства Гали мне училка не поведала за отсутствием времени, но, полагаю, они очень суровы. Сначала заманили куда-нибудь, продержали там некоторое время, потом отвезли к месту убийства Андрея и убили. Падлы…

Кирилла привезли на опознание. Именно поэтому его и не тронули в Москве. Ну, а когда он опознал в Гале свою жену, ему училка велела исчезнуть. Написать письмо, что он, мол, всех порешил, совесть замучила, сокровища он в море выбрасывает и с собой кончает. Но поспешили очень, потому что Кирилл оказался покруче, чем от него ожидали. Он оказал сопротивление и ранил одного из них. Ну а другой прикончил и Кирилла и немного позже своего раненого коллегу. Именно этот коллега и убивал Андрея и Галю. Теперь он на дне морском. А кто другой — клянется, что не знает. Итак, они портфель с макияжем Кирилла и его загранпаспортом на месте забыли. Неувязочка произошла. Он-то сам полагал, что денежки наличные от её доверенных лиц примет и сквозанет за кордон по абсолютно подлинному загранпаспорту с чужой фамилией и его фотографией в макияже. А там его и банковский счет ждал, сумели ему туфту впарить. Всем троим организовали загранпаспорта, но каждому для своей цели. Полещук и Воропаев были уверены, что воспользуются ими, а Лене его делали для того, чтобы мы его в их уютном домике нашли. А для ухода у неё другой паспорт был, которым она, полагаю, благополучно воспользовалась. Ну, ещё они с Левкой недоглядели, вовремя не убрали. Бывают и у них промашки, хотя их главным принципом был — никаких живых свидетелей. И добились, однако, своего, Верещагин — мэр, она — мэрша, в богатстве купаются… Вот и все, дорогой мой Павел. Не было у меня больше времени с этой стервой беседовать, и так уже стремно было. Я весь в гриме, в щетине, голос сменил, но мне показалось, что узнала она меня. Умная ведь она, ох, какая умная… Я таких ещё и не видел. Руки по локоть в крови, а как себя вела, ты вспомни… Не успел, короче, я выяснить, как она эти сокровища распродала. И насчет местонахождения Лены отказалась наотрез отвечать. Стреляй, говорит, все равно, не узнаешь, где она. Моя дочь будет жить, как надо. И поглядела этак… Разодетая, расфуфыренная, но такая же худенькая и бледная, и глаза такие же — умные, проникновенные… Бежать мне надо было, Павел, бросил я эту дамочку на месте, сел на тачку и дал деру. В Новосибирске привел себя в надлежащий вид, сел на самолет, но ещё в аэропорту понял — пасут меня. Пишу все это в самолете, а уж как передам тебе — ещё не знаю. С приветом. Григорий Клементьев.»

Николаев сидел за столом, держа письмо в руке и глядел в одну точку. Все то, что выяснил Григорий, он практически уже знал. Только детали были уточнены. И признание состоялось. А Гриша подверг себя огромному риску. Нужно ли было это? Кто знает?…

… На следующий день, когда Николаев шел по коридору Управления, он столкнулся нос к носу с Костей Гусевым.

— Павел! Привет! Слышал новость-то? — Он потупил глаза.

— Что такое?

— Этой ночью в Симферополе убили Гришу Клементьева. Прямо около его дома, двумя выстрелами. Оба в голову, второй контрольный. Мне только что сообщили, знают, что мы с ним дело вели. Наверное, местные бандиты ему отомстили, он много им крови попортил в последнее время.

Николаев молчал. Ему вспомнился уютный домик Гриши в Симферополе, его веселая жена, двое крепеньких пацанов, его шашлыки во дворе и ледяное пиво из банки под копченого леща. В глазах стояли слезы. Он не мог произнести ни слова.

— Что думаешь-то? — спрашивал Костя.

— Наверное, так все и есть, — тихо ответил Николаев и пошел по коридору в свой кабинет. У него сегодня было очень много дел…

… Вот такую историю поведал Гришке Павел Николаевич Николаев перед его отправкой в армию… Только ему одному, ни мать, ни Петька ничего не знали…

… И до него дошло, к о г о он только что видел… Это она давала указания солдатикам, куда нести мусор, это она обещала им за хорошую работу на водку, это она распорядилась накрывать стол на розовой террасе к приезду некого Семена Петровича, это она решила поплавать в бассейне, отложив на часок открытие Дома моделей…

Это она — у б и й ц а е г о о т ц а!!!

И ему пришлось видеть её почти каждый день на протяжении трех недель…

Д о ч е г о ж е т е с е н м и р !!!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОКО ЗА ОКО

1.

Семья Савельевых переехала в Москву тридцатого августа. Димка и Илюха готовились к школе, Наташа убирала квартиру, делала покупки. Костя же не делал ничего. Он целыми днями валялся на диване и смотрел все подряд по телевизору. Он наслаждался своим бездельем. Отпуск у него получился славный, такого он не мог ожидать даже в самом страшном сне. Сначала исчезновение тещи Марии Ивановны, её поиски, пуля, выпущенная в Надежду Гусакову, потом штурм одинокого дома на опушке леса, новая встреча с Романом Дергачом… Насыщенным получился долгожданный отпуск, нечего сказать… И только теперь он отдыхал. С работы ему не звонили, дел пока никаких, на его счастье, не было.

Наташа не делала мужу никаких замечаний, она понимала, насколько он устал, какой напряженной в последнее время была его жизнь. Но постепенно он сам стал тяготиться вынужденным бездельем, к которому не привык. Вдруг ему вспомнились слова Павла Николаевича Николаева о каком-то деле. Он решил позвонить ему.

— Павел будет к вечеру, заходите, Костя, — пригласила его жена Павла Тамара.

— Вечер, это как? — поинтересовался Костя.

— Вечер, это не раньше одиннадцати, — усмехнулась Тамара. — Звоните, не стесняйтесь, мы раньше часа не ложимся.

К вечеру Костя стал клевать носом после сытного ужина, но вдруг очнулся, поглядел на часы — двадцать минут двенадцатого. Он быстро набрал номер Павла.

— Нет его еще, — вздохнула Тамара. — Ой, подождите, Костя, слышу — ключ поворачивается в замке.

Через пару минут он услышал глуховатый голос Николаева.

— Привет, хорошо, что позвонил? Как отдохнул? — спросил Павел.

Костя только расхохотался в ответ.

— Ну, начало твоего отпуска я помню, а что, дальше опять что-то любопытное? — спросил Павел, поняв причину его смеха.

— Дальше ещё хлеще, последний, как говорится, штурм. С прыжками, падениями, перестрелкой, сокрушительными ударами в уязвимые точки тела, в том числе, и моего. Нет, веселый был отпуск, веселей любой работы.

— Слушай, приходи, расскажешь. Покалякаем…

— Да поздно уже…

— Ерунда, заходи. Водки выпьем. У меня есть полбутылки, — уговаривал Павел.

— Ну гляди, я-то весь день спал и смотрел сериалы, а ты-то…

— Ничего, я приму душ, выпью чайку, а ужинать вместе будем. Тут такие вкусные чебуреки, и селедка есть под водочку.

— Ладно, пеняй на себя. Прихожу, и тоже прихвачу, у меня целая бутылка есть. И дедовские огурцы, он здорово умеет засаливать.

— Давай, жду!

… Через двадцать минут они обнимались в маленькой прихожей николаевской квартиры.

— Тело болит, — вздохнул Костя. — Сколько раз я за этот гребаный отпуск принимал на себя удары разных… нехороших людей, знал бы ты…

— Ничего, — обнадежил Павел. — Скоро ещё не то будет.

— Спасибо на добром слове.

Они прошли в маленькую кухоньку, где уже был накрыт стол… Водка, горячие чебуреки, селедка… Костя поставил на стол банку огурцов и бутылку «Смирновской».

— За что? — спросил Костя.

— За начало учебного года, разумеется, и за новое интересное дело. Нас ждут подвиги, Константин…, — провозгласил Павел и залпом выпил рюмку. Через пару минут его серое от усталости лицо слегка порозовело, и он принялся за чебуреки.

— А теперь, Константин, слушай меня внимательно. И очень внимательно, не пропускай ничего из моего рассказа. История длинная, а повторять времени нет.

Они закурили, и Николаев поведал Константину историю с сокровищами старика Остермана, закончив её гибелью Гриши Клементьева. Константин слушал, не перебивая, лишь иногда у него задорно загорались глаза.

— Вижу, вижу по глазам, что идеи уже шевелятся в твоей умной голове, — одобрил его реакцию Павел. — И это мне нравится…

— Мир тесен, Павел. И кое-что мне уже пришло в голову, так — пока хаос, невнятица, сумбур. Но из этого сумбура порой рождаются неплохие идеи. Очень меня заинтересовали этот мэр города Верещагин и его супруга. И, кажется, я имею представление, как найти к нему некоторый подходец. Но, сам понимаешь, у меня нетрадиционные методы и, порой, нетрадиционное для правоохранительных органов, окружение. Но другого пути я не вижу…

— Знаешь что, Костя, — вдруг вытаращил глаза обычно невозмутимый Николаев, перегнулся через стол и схватил Костю за рубашку. — Я хоть с чертом готов якшаться, лишь бы отомстить за Гришку.

— Ну раз так, — усмехнулся Костя, — то некоторые шансы у нас имеются…

— Так, так…, — отпустил Костину рубашку Николаев и откинулся на стуле назад. — Однако, меня все-таки держи в курсе своих умозаключений и действий. Я ведь не только информацией, я и делом тоже помочь могу. Тоже злой стал в последнее время ото всего этого. Мало нам, так сказать, организованной преступности, так ещё такие ублюдки-одиночки попадаются, страшно вспомнить, — поморщился он. — Избави Господь от всего этого. — Он налил ещё по рюмке и сразу же опрокинул свою рюмку в рот. — Ладно, хватит о прошлом. Надо думать о будущем. Ездил я в Краснодарский край, Костя, там теперь живет семья Гришки Клементьева. Сын его теперь уже служит. Вдова копейки получает, слава Богу, хоть ребята помогли ей устроиться на работу. Живет в хрущебе на первом этаже, квартира запущенная, смотреть страшно. Даже на ремонт денег нет…. А как живет этот Верещагин со своей удивительной женушкой, слышал ещё от покойного Гришки. Так это ещё несколько лет назад было, представляю теперь, как он раскрутился при таких-то размахах… Тогда у него четыре этажа было, а теперь, наверное, не меньше восьми на семью из двух человек. Он ведь и на второй срок переизбран в мэры. Хотел даже в губернаторы области баллотироваться, но, знаю, там другой кто-то прошел в начале года.

— Я знаю, кто прошел, — хитро улыбнулся Костя. — Я этого человека очень хорошо знаю, ибо был с ним в очень интересной переделке. Звать его Семен Петрович Лузгин, очень любопытная личность. Сначала он стал депутатом вместо выбывшего при трагических обстоятельствах, а через несколько месяцев баллотировался в губернаторы, и стал-таки им…

— Так…, — напрягся Николаев. — И что, у тебя к нему есть подход, к этому губернатору?

— Пока не знаю, Павел. Губернатор области — это фигура крупная, подступиться к нему сложно. А я пока могу сказать одно — попробую. Это трудное дело, но интересное и благородное. Я ещё подумаю, поразмыслю, взвешу кое-что, а там дам тебе знать. А теперь, Павел, вижу я, ты уже клюешь носом, и пора тебе хоть несколько часов поспать. Завтра-то с утра на службу?

— А как же? Куда я денусь? И ещё какой денечек намечается, страшно подумать…

Они выпили по расходной и простились. Шел уже третий час ночи. Костя шагал по пустынной улице, курил и думал… Трудно сказать, что у него было большое желание заниматься этим делом. Еще в прошлом году Наташка предостерегала его от конфликтов с сильными мира сего, от участия в той или иной степени в политике. Политика, большие деньги, большие интересы… Не сомнет ли все это его, не раздавит ли своим мощным катком?

Сомнения одолевали его. Но он вспомнил серое от усталости лицо Николаева и его покрасневшие глаза, когда он рассказывал о зверски убитой девушке из Феодосии Гале, которой посчастливилось быть так похожей на дочь Верещагина Лену, вспомнил рассказ об отважном оперативнике из Симферополя Клементьеве, о том, как он проник на виллу к Верещагину, выкрал его жену и выбил из неё показания в чудовищном преступлении, которое она организовала. Узнал все, сообщил Николаеву и в ту же ночь был застрелен прямо около собственного дома. Убийцы ждали его, Клементьев не успел даже достать оружие. Он был убит первой же пулей, выпущенной ему в голову. А затем ещё и контрольный выстрел. Уже в мертвого…

«Взглянуть бы на этих людей», — подумал Костя. — «Поглядеть, что за птицы этот Верещагин и его жена.» Видеть преступника живьем, это очень важно, именно тогда появляется азарт, кураж, желание побороться с ним, каким бы сильным он ни казался…

Костя дошел до своего подъезда, поднялся в квартиру и сразу же нырнул в постель. Заснуть, однако, сразу не смог. Рассказ Николаева очень взволновал его. Вихрем в голове пронеслись прошлогодние воспоминания — старик Каракозов, Иляс, Жерех, Галка Коваленко… И Семен Петрович Лузгин… И журналист, написавший серию статей о бандите-депутате и его гибели, а через некоторое время скончавшийся от тяжелой болезни… Да, а ведь Иляс сдержал слово, и на счет журналиста была переведена крупная сумма денег, жаль только, что поздно… Да, Иляс, Иляс Джумабеков…

Костя вылез из постели и пошел курить на кухню. Мысль, пришедшая в голову, не давала ему покоя. Вспомнилось это желтое лицо с узенькими жутковатыми глазами, борозды морщин на впалых щеках, мертвая хватка, железный кулак… Много тогда им пришлось вместе совершить, мягко говоря, неординарных поступков… Иляс человек непредсказуемый и неуправляемый, убить для него — раз плюнуть, но он способен на поступок ради друга… И если не он, то вряд ли кто сможет помочь ему в этом деле… Ведь он очень близок к новому губернатору той области, в которой находится этот самый пресловутый Южносибирск, где мэром Верещагин. Но как его найти? Да и жив ли он, кстати, вообще, за год с таким человеком могло произойти все, что угодно, вполне может находиться и в местах, не столь отдаленных…

Костя вспомнил про Ларису Рыщинскую, про её сына Павлика. Да, пожалуй, только через неё он сможет найти Иляса.

— Костя, — всунулась в кухню голова Наташи. — Что ты все куришь? И спать не ложишься? Ты поглядел бы на часы…

— Я за день отоспался, Наташа, — улыбнулся Костя сквозь облако табачного дыма. — А теперь у меня появились дела…

— Понимаю, — нахмурилась Наташа. — Особенно хорошо понимаю, чем все это чревато, вижу это по твоим задорно блестящим глазам… Эх, останутся наши дети сиротами…

— Не останутся, — встал с места Костя, сунув недокуренную сигарету в пепельницу. — Побеждает сильнейший. А теперь пошли спать… — Он обнял Наташу и они вышли с прокуренной кухни…

2.

Наташа была права. Вынужденное безделье мужа закончилось. Поспав всего несколько часов, он уже чуть свет был на ногах, пил на кухне кофе, потом долго брился и мылся в ванной, пожелал сыновьям успехов в учебе и мгновенно сгинул. Когда Наташа выглянула в окно, увидела лишь несущийся на приличной скорости в сторону Ленинского проспекта темно-зеленый «Гранд-Чероки».

«Тогда обращался к Ларисе Рыщинской, вот и снова судьба к ней заносит», — думал Костя. Дело все больше и больше начинало занимать его. А пока он знал одно — ему нужен Иляс. А как его найти, могла подсказать только Лариса.

Было довольно рано, и пробки на московских улицах ещё не успели образоваться, а поэтому Костя довольно быстро доехал до знакомого ему дома в Кузьминках, где ему довелось познакомиться с Крабом, а затем принять в его судьбе столь деятельное участие.

… И вот он стоит перед дверью и звонит в звонок.

— Господи, кто же это так рано? — послышался за дверью голос Ларисы. — Кто там? — спросила она, и лишь затем поглядела в дверной глазок. — Вы? Какими судьбами? — Она стала открывать дверь. — Здравствуйте, — протирала она заспанные глаза.

— Здравствуйте, Лариса, — широко улыбался Костя.

— Проходите, вы меня с постели подняли. Я сегодня выходная, думала отоспаться, не судьба, видно…

— Извините, пожалуйста.

— Что, у вас опять кто-то пропал? Проходите, я хоть пойду умоюсь. Сюда, на кухню, в комнатах у меня не прибрано, и там ещё спят.

Костя прошел на кухню и стал ждать. Наконец, вошла Лариса, умытая и причесанная.

— Так кто пропал? Рассказывайте.

— Да никто, вроде бы, не пропал, Лариса. Просто пришел к вам по одному делу.

— Кофе хотите?

— С удовольствием. От кофе я никогда не отказываюсь. Как Павлик?

— Павлик в командировке в Америке, через неделю должен приехать. У него, слава Богу, все нормально. Пошел на повышение.

— Хороший у вас парень, Лариса, — похвалил Костя.

— Не жалуюсь. Так что же вас ко мне привело, раскройте секрет?

— Скрывать не буду, пришел не для того, чтобы попить кофе. И скажу по-солдатски прямо — мне нужен Иляс. Срочно.

— Эге, — хитро улыбнулась Лариса. — Зачем это он вам снова понадобился? Обычно он сам хочет с кем-то поговорить, а люди от него прячутся. А вы то и дело ищете его. Странный вы человек… Вы пейте, пейте кофе…

— Поверьте, что если бы он не был мне срочно нужен, я бы не пришел. А с Илясом и вашим Павликом мы побывали в интересных передрягах, и мне кажется, что все мы в них вели себя достойно.

— Да, да, он рассказывал, — загадочно произнесла Лариса.

— Так как же, поможете вы мне? Где его можно найти?

— Вообще-то, в принципе, это сделать… довольно затруднительно…, — замялась Лариса, глядя куда-то в сторону.

— Но почему? Вы же говорили, у него квартира в Ново-Косино. Бывает же он там когда-нибудь. Я готов подождать…

— Не бывает он там теперь. Он вообще не живет в Москве. То есть, у него есть квартира, но он большей частью в разъездах… У него очень много дел…

— Жаль, — покачал головой Костя. — Как бы мне надо было с ним поговорить…

— Это было бы сделать… довольно затруднительно, — произнесла Лариса, глядя куда-то через Костино плечо в сторону двери и делая какой-то странный жест головой, — если бы не одно обстоятельство…

— Какое? — насторожился Костя.

— А вот какое, — послышался басок из-за его спины. — Тому не надо черта звать, коли черт у него за спиной…

Костя резко обернулся и увидел перед собой загорелое лицо Иляса с бороздками морщин. Волосы сильно поседели за этот год, а взгляд стал ещё более жестким, властным. Иляс был в белой футболке и синих тренировочных брюках.

— Вот это да…, — раскрыл от удивления рот Костя. — Как в сказке…

— Здорово, детектив! — широко улыбнулся желтыми зубами Иляс, подошел к нему, и они крепко, по-мужски обнялись. — Ну? Помнишь прошлое лето? Классно мы махались тогда во Владыкино, приятно вспомнить… Ты здорово прыгаешь, мне нравится твой прыжок ногой вперед. Я тоже так умею, но у тебя лучше получается… Дальше летишь и точнее попадаешь в цель…

— Достигается тренировкой, — улыбался и Костя, не веря удаче.

— Ладно, тешиться воспоминаниями будем позже. А пока к делу. Зачем я тебе понадобился? — помрачнел сразу Иляс, садясь на табуретку. — Чтобы сказку сделать суровой былью?

— Интимный разговор.

— При ней не хочешь говорить? — напрямую спросил Иляс.

— Да… Понимаешь…, — замялся Костя.

— Да выйду я, выйду, — улыбнулась Лариса. — Разговаривайте. Я и сама не хочу ничего слушать, у меня такое хорошее настроение…

— Есть причины?

— Есть! — засмеялась Лариса. — Но не скажу, боюсь сглазить! — И вышла с кухни.

— Выкладывай, и быстро, — скомандовал Иляс. — У меня дел невпроворот. А рада женщина тому, что появились большие шансы на то, что её муж Дима Рыщинский, он же Хряк скоро покинет солнечную гостеприимную Мордовию и вернется домой. Но… пока лишь шансы, хоть и довольно большие. Ты не из болтунов, я знаю… Да и пришел ты сюда за помощью. И, полагаю, серьезной помощью. Просто так меня не ищут, малое удовольствие глядеть в глаза желтому дьяволу. Быстрее…

Костя, однако, не знал, как начать. Помог сам Иляс, закуривая сигарету.

— Начни с начала. Только факты, факты и факты. Без эмоций. Остальное я сам додумаю. Фантазия работает.

Костя тоже закурил и пересказал Илясу историю, рассказанную ему Николаевым. Иляс то глядел в сторону, то буравил глазами-щелками Костин лоб, то безмятежно затягивался табачным дымом.

Лишь один раз какие-то эмоции пронеслись по желтому лицу Иляса. Это было в момент рассказа о трупе, который опознавала Вера Георгиевна в Ялте.

— Круто замесили, — промолвил Иляс.

Костя продолжал. И снова Иляс вздрогнул при рассказе о похоронах, а затем при упоминании о сироте Гале в конце повествования, когда стала известна развязка.

— Да, — призадумался Иляс, почесывая жесткие с сильной проседью коротко стриженые волосы. — Сироту раздавить легко, я сам был сирота и путался у всех под ногами. И каждый норовил лягнуть побольнее, чтобы зубы выбить, чтобы почки отбить. Как же меня все ненавидели, знал бы ты детектив… Теперь, правда, ненавидят ещё больше, но мне это доставляет большое удовольствие! — неожиданно расхохотался он. — А некоторые стали даже любить, как это ни странно. Да, сироту обидеть легко, — протянул он, глядя в сторону. А затем пристально поглядел в глаза Косте и спросил:

— Чего хочешь?

— Справедливости, — честно ответил Костя.

Иляс снова расхохотался, и глазки его настолько сузились, что было не понятно, видит ли он через эти щелки вообще, а лицо все пошло мелкими-мелкими морщинками. Смеялся он долго, но прекратил так же внезапно, как и начал.

— Где ты её видел, детектив, справедливость-то? Тебе за сорок, ты видел смерть в лицо. Зачем гоняешься за призраками?

— Не знаю, — отвел глаза Костя. — Если не хочешь помочь, я пойду.

— И что собираешься делать? Копать под Верещагина? Пустое дело, — махнул жилистой загорелой рукой Иляс. — И не пытайся даже, пуп надорвешь…

— Да не буду я ни под кого копать, сам понимаю, что слаб и ничтожен, поеду просто домой и посмотрю «Старый телевизор». Там какой-то хороший фильм передают многосерийный…

— Ты уже видел этот фильм, — вдруг обозлился Иляс. — Ты видел его раз десять, не меньше. А я тебе могу показать свой фильм, вернее, ты сам будешь в нем участвовать в одной из главных ролей. Это будет такой фильм, что кому-то мало не покажется…

— Поможешь?! — оживился поникший было Костя.

— Кому? Тебе? А ты-то здесь при чем? Ты информатор, ты дал информацию, а больше ты ничего не можешь, пока режиссер не даст команду. Вот тут твое время снова наступит. И слушай внимательно — я за этого убитого мента мстить никому не буду, мне его не жалко, я могу его уважать, но мне его не жалко. Он мне враг, я убиваю его, он — меня. Кто стрельнет первым, тот и прав, вот и вся мораль. А вот то, что он затеял все это из-за убитой сироты, мне нравится. И то, что затеял он, можем продолжить мы. Но главное совсем не в этом, детектив, — странным взглядом поглядел ему в глаза Иляс. — А главное в том… — Он встал и приоткрыл форточку. — Главное в том, что тебе снова крупно повезло, то есть, не тебе, а справедливости этой самой, о которой ты тут базар ведешь. Главное в другом… — Он замялся. — Слушай сюда, детектив. Парень ты крутой, матерый, но гляди — свой язык где-нибудь развяжешь, нет ни тебя, ни твоей семьи. Не грожу — предупреждаю… — Он зверским взглядом поглядел в глаза Косте. Костя хотел было что-то ответить, но какой-то комок застрял у него в горле, и он не мог произнести ни слова. — Ну? Понял?!!! Ни слова никому…

— Да понял я, понял, — вполне дружелюбно произнес Костя. — Говори дело…

— Дело-то? — вдруг улыбнулся Иляс. — А вот не скажу! Так оно надежнее будет… Но обещаю одно — я все, рассказанное тобой к сведению принял, и результаты будут. Достаточно тебе? Узнаешь в свое время.

— Хорошие дела, — обиделся Костя. — То есть, ты меня, профессионала, и в дело не хочешь брать, о котором я же тебе и рассказал. Не ожидал после того, как мы квартирку во Владыкино вместе штурмом брали…

— Ты профессионал в одном, а в другом ты вполне можешь быть лохом, — махнул рукой Иляс. — Как исполнитель ты недурен, однако, есть у меня мнение, что ты простоват. Говорю откровенно, и потом — меньше будешь знать, дольше проживешь. А я вот так много знаю о сильных мира сего, что просто боялся бы жить, если бы не пережил отпущенный мне дьяволом срок уже многократно. У меня вообще есть опасение, что я бессмертен, никакие пули не берут.

— Сплюнь, — посоветовал Костя.

— Тьфу, тьфу, — расхохотался Иляс. — Ладно, так и быть, кое-что скажу. Я знаю много, я теперь политический деятель, советник губернатора. Догадываешься, кого? — хитро улыбнулся он, хлопая Костю по плечу, да так, что он чуть не завыл от боли. Рука у Иляса была словно стальная.

— Видел по телевизору, видел Семена Петровича, очень рад за него, — деликатно высказал догадку Костя, потирая плечо.

— Наш Лузга теперь член Совета Федерации, ворочает государственными делами, — подняв палец вверх, гордо произнес Иляс. — А помнишь, как он грабанулся в обморок при виде кровавых тел?! — вдруг дико расхохотался Иляс. Он умел внезапно развеселиться и так же внезапно это веселье прекратить. — Но об этом никто не знает, и знать не должен. И потом, ты не подумай худого — Лузга ничуть не хуже других, он там вовсе не белая ворона, он свое дело туго кумекает, смышленый, университеты тоже прошел, какие надо…

— А журналист помер, — покачал головой Костя. — Не дожил…

— Да, не успели, не успели, — согласился Иляс. — Но мы отблагодарили его семью, хоть не сберегли его самого. Если бы не его репортажи, не быть Лузге ни депутатом, ни губернатором… Поздно он к нам обратился, вернее — мы к нему… Ладно, будем думать о насущном. Тебе я, разумеется, сообщу, что положено. Такими, как ты, тоже не бросаются, и в той истории ты тоже свое дело сделал не хуже других. И здесь ещё повоюешь. Но лишнего я тебе говорить не буду. А пока вот что — езжай домой и жди моего звонка. Дай мне номер своего мобильного и держи его постоянно при себе. И готовься к командировке в солнечную Сибирь. Я сам теперь почти сибиряком стал. Куда меня только судьба не заносила, — вздохнул он. — Устал я, детектив, скоро уж полтинник, хочу к солнцу, к морю… А все дела, дела…

— А как поживает твой друг Жерех?

— Старина Жерех-то? — нахмурился Иляс. — Да неважнецки, честно говоря.

— Неужели? — насторожился Костя. — Жив хотя бы?

— Вообще-то, на сто процентов я не уверен, — вздохнул Иляс. — На пятом десятке надо быть поаккуратнее… — Он насторожился и стал к чему-то прислушиваться. Затем облегченно вздохнул. — Вроде бы, жив… Слышу его шарканье по коридору. А о своих проблемах он сам тебе сейчас расскажет. Вчера этот многоуважаемый господин, имеющий теперь должность помощника губернатора, позволил себе настолько расслабиться горячительными напитками, что мне придется теперь целый день пестовать его. Он вообще плохо переносит алкоголь, я замечаю. К счастью, он в последнее время стал и сам держать себя в руках и расслабляется редко, хотя соблазнов куча — банкеты идут за банкетами. Иди к нам, старина Жерех, я знаю, ты стеснителен и не хочешь предстать перед нами в жалком виде, но уверен, что ты будешь рад увидеть старого боевого товарища.

Костя обернулся и увидел появившееся в дверях опухшее лицо Жереха.

— Эге! Ба! — крикнул Жерех. — Вот это да! Частный детектив Константин! Какими судьбами? Что вас занесло в славные Кузьминки? Наверняка, стосковались по веселым приключениям?

Они обнялись. Жерех долго тряс Костину руку, а потом сник, поморщился и схватился пальцами за виски.

— Вижу по твоей физиономии, что ты хочешь холодненького пивка, — покачал головой Иляс. — Какого черта ты намешал вчера виски, красного вина и русской водки? Нет, на фуршетах и раутах он воздерживается, а тут нализался как змей. На, на, подавись! — Иляс вытащил из холодильника бутылку «Холстейна» и поставил её перед Жерехом. Тот открыл и стал жадными глотками пить прямо из горла.

— Да, он долго лечился после ласки нашего покойного друга качка Васи на квартире у бандита-депутата и оборотня. Как только этот Вася не сломал его пополам, ума не приложу, погляди, детектив, как он хрупок, наш добрый Жерех. Ан нет — он выжил и пьет себе холодное пиво по своей скотской привычке прямо из горла. А вообще-то, из него получился хороший организатор. Семен Петрович Лузгин очень даже им доволен. Ну как, полегчало тебе, господин Муромцев?

— Рано ещё до результата, — пробормотал невнятицу Жерех и снова продолжил свое пивопитие. Затем, допив до конца, отставил бутылку в сторону и закурил. Но тут же жутко закашлялся и затушил сигарету.

— Что мне эти рауты? — прохрипел он. — С кем там пить? А вчера я порадовался за женщину, которая скоро увидит своего несчастного мужа, пятый год мающегося на мордовских нарах… Как за это не выпить, спрашиваю я?

— Рано и ты и она начали радоваться. Он ещё на нарах, — сурово произнес Иляс. — Выпить бы мы могли несколько позднее, вместе с Хряком… А Константин здесь потому, что имеет некоторые претензии к нашему мэру Эдику Верещагину, затем и прибыл в славные Кузьминки, ища встречи с нами. И встреча состоялась, значит, так угодно Господу Богу… Ведь с нами встретиться очень сложно, обычно встреч ищем мы сами…

— И правильно делает, что имеет претензии, — сказал Жерех. — Я сам к нему имею претензии. Гнида та еще, а понтов-то… Не была бы в его руках нефть…, — произнес Жерех и тут же заткнулся, поглядев в желтые глаза Иляса.

— Ладно, не имей секретов от человека, с которым мы шли в бой, — махнул рукой Иляс. — Лишнего болтать, правда, тоже не надо. Но, полагаю, что наш частный детектив и так кое-что понял. А пока, Константин, если не желаешь попьянствовать с нами на этой уютной кухне, ступай себе восвояси. Да я и Жереху не дам тут расслабляться, нас ждут важные встречи в министерствах и акционерных компаниях. А ты, Константин, повторяю, жди от меня звонка, носи при себе мобильный телефон и готовься к командировке. Впрочем, она может и не понадобиться. Но в курсе тебя держать я буду, у тебя же в этом деле крутой интерес — восстановление с п р а в е д л и в о с т и!!! — При этих словах он ехидно поглядел на Костю.

Костя распрощался с Илясом и Жерехом и откланялся. Он спустился к джипу, не уставая поражаться, как ему повезло, что он встретил тут того, кто ему был так нужен.

А в это время Иляс сурово взглянул на Жереха.

— Ни одного грамма больше! — скомандовал он. — Иди в ванную, приводи себя в божеский вид. У нас куча дел. Привыкай, ты теперь не уркаган, ты государственный служащий губернского, нет — российского масштаба! А пока ты будешь плотно завтракать после душа, я тебе расскажу, что мне поведал этот паренек…

… — Ну? — спросил разрумянившийся и повеселевший Жерех после плотного завтрака и рассказа Иляса. — И что из всего этого следует?

— А следует из всего этого то, господин Муромцев, что эта последняя капля переполнила мое терпение. И досрочные выборы мэра Южносибирска мы используем, как положено. Эдик считает нас за идиотов, путающихся под ногами и мешающих ему делать свой о ч е н ь большой бизнес. А я страх как не люблю, когда меня держат за идиота, это Лузга до того счастлив от своей новой роли, что того гляди лопнет от гордости за самого себя. Этим и сыт, и порой не видит вокруг себя ничего, даже таких проходимцев, как этот мэр, беззастенчиво обманывающий нас. А я-то знаю — все вернется на круги своя, если мы не вытрясем из этих благословенных краев все, что можно. Именно мы, а не Верещагин, который возомнил себя некоронованным королем края и швыряет нам жалкие подачки. Как бы велики они не были, мало кто знает, сколько он имеет со всего этого сам.

— Приватизэйшн, частная собственность, контрольный пакет акций, — развел руками Жерех. — Что поделаешь?

— Как приобретается, так и отбирается, — возразил Иляс. — Только надо хорошенько подумать, как к нему подобраться… Но то, что его надо провалить на этих мэрских перевыборах, это совершенно очевидно.

— Но до выборов месяц! Откуда мы возьмем новую кандидатуру? Разве что тебя выберем?

— Я фасадом не вышел и некоторыми установками в жизни, — усмехнулся Иляс. — Хотел было сказать, и расовой принадлежностью, но тут же заткнулся, ибо… Любопытнейшая мысль пришла мне в голову… Очень любопытнейшая…

Обычно хладнокровный Иляс вскочил с места и стал мерить шагами маленькую кухню. Но тут раздался телефонный звонок.

— Все, Жерех, пора! Машина ждет нас у подъезда, — сообщил Иляс. — Мы едем в Газпром. Полная готовность!

— Ну? — поднялся с табуретки Жерех. — А идея-то какая?

— Идея-то? — хитрющим взглядом поглядел на него Иляс. — Идея замечательная… Политические игры тоже ведь прелюбопытнейшая штука… Кто наш главный оппонент в области? Какая партия?

— КПРФ, — естественно, — пожал плечами Жерех.

— Вот именно, Капээрэф… Капээрэф… А всем тем, кто участвует в политических играх, чего нужно? Справедливости? Социального равенства? Нет, старина Жерех, мы-то с тобой прекрасно знаем, чего нужно абсолютно всем на этом земном шарике от полюсов до экватора… А всем нужно власти и денег… И тот, чья унылая харя опротивела всем местным телезрителям своим кликушеством и зеленой тоской, которую он на всех нагоняет, не имея ни малейшего шанса на победу на выборах, нам-то и поможет… А?! Ну, хороша идейка?

— Ты Рахимбаева имеешь в виду, что ли? — поразился Жерех.

— А кого же еще? Он же у Эдика давний противник, уже третьи выборы лезет и лезет, и ни хрена-то у него не получается… А теперь вот получится! И он за нас носом землю будет рыть, если мы ему поможем. Он ручной будет, совершенно ручной…

— Но Лузга-то не даст на это добро…

— Лузга-то? Даст, ещё как даст… Во-первых, нужный человек принес мне интересные данные о зарубежных счетах Верещагина и его жены, а во-вторых, Лузга сам в последнее время становится очень им недоволен. Его бы давно свалили, если бы он добровольно и, причем, вовремя сам не отказался от губернаторского кресла и дал зеленую улицу Лузге. И оказался хитрее всех. До поры, до времени. Пока не столкнулся с противоположными интересами. С моими интересами, Жерех! Он тварь, этот Верещагин, тварь, которая влезла в мэрское кресло путем убийства ни в чем не повинных людей, не банкиров, не бизнесменов, не политических клоунов. Они убили несчастную сироту, ты врубился, Жерех?… Я и раньше знал примерный абрис пути Эдика к власти. Но тут интересны подробности. Если какой-то мент, капитан из Симферополя для восстановления этой самой гребаной справедливости отдал свою жизнь, то мы-то с тобой чем хуже этого мента? А, Жерех? Мало мы с тобой болтались под чужими ногами, как никчемный грязный хлам. Хватит этим господам типа Верещагина и его поганой жены глядеть на нас, как на нечисть и на лохов, впридачу. Покажем им наши крепкие зубки, уцелевшие после скитаний и лагерей. Они думают купить нас за мелочевку, а потом ржать над нами в своем многоэтажном особнячке со своим бомондом? У них там певцы, актеришки, музыканты собираются, а нас в это время гонят взашей, культурно, разумеется, не как раньше. А на пути к мэрскому креслу он руками тупых братков и алчных сообщников порезал кучу людей, в том числе и детдомовскую сироту, которая похоронена вместо его дочери на Востряковском кладбище. Они изуродовали ей лицо, Жерех, ты понял меня или ты ещё не протрезвел от моего рассказа? Они стерли в кровавую жижу молодую девушку-сироту потому что она им подвернулась под руку. Ну а потом пристрелили и мента, который дело раскрутил. Мента-то мне, понятно, не жаль, но… жаль и его, Жерех…

— Мента? — округлил глаза Жерех.

— Да вот… Такого жаль. Он ничего с этого не имел и не мог иметь. Он хотел этой самой с п р а в е д л и в о с т и… То есть, он человек, а мы с тобой продажные твари, так? Нет… Не выйдет, господин Верещагин… Жизнь — игра, Жерех, и нам предстоит очень любопытная партия… Ладно, поехали, дела не ждут… А детали обдумаем по пути. А ведь послезавтра нам вылетать обратно, нас ждет губернатор Лузгин… А давненько я не радовал себя интересными приключениями, надо бы разгорячить кровь… Молодец, детектив Константин… Ему бы надо здесь кое-чем, связанным с этим делом, заняться, но, полагаю, что он сам догадается, что ему делать, он смышленый и не ограничивает себя в средствах, сумеет и сам кое-какую экспертизу и эксгумацию провести… Поглядим, кстати, какова его смекалка…

Они спустились вниз, где их ждала черная «Волга».

— В Газпром, — скомандовал Иляс, и машина тронулась с места…

3.

— Ну, солдатушки, браво ребятушки, я очень довольна вашей работой, — глядя сквозь золоченые очки, процедила Вера Георгиевна. — Вот так бы все работали, давно бы в нашей бедной стране был бы порядок. Работать надо, а не языком молоть, этого у нас никто как-то не поймет… Так, я полагаю, что завтра у вас последний день работы. Савелий Авдеевич, я полагаю, что усердие солдат заслуживает вознаграждения. Я лично отблагодарю солдат, через вас, разумеется. Чтобы завтра вечером все принимавшие участие в этом благородном труде имели бы праздник. С водкой, пивом, хорошей колбасой, рыбой, овощами, фруктами и тому подобным… Усвоили, Савелий Авдеевич?

— Так точно, Вера Георгиевна, — щерился лейтенант Явных, вставая во фронт.

— И это славно, — почесала она за ухом длинным пальцем с огромным бриллиантом на нем. — Люблю, когда понимают сразу.

— Вера Георгиевна! — спешила к ней длинноногая секретарша с мобильным телефоном в руке. — Это кинорежиссер Траян звонит. Они уже в аэропорту.

— Господи, что же он не предупредил? И почему именно сегодня? Мы же договаривались на послезавтра! — скривилась Верещагина. Но взяла телефон и надела на лицо приветливую улыбку. — Здравствуйте, Альберт Анатольевич. Как я рада, если бы вы знали… Но почему сегодня? Ах, вот что… Ах так… Хорошо, вас проводят в резиденцию, через десять минут за вами придет машина. Вы с кем? Жанна с вами? Отлично, как я рада буду её видеть! Дайте-ка мне её. Жанночка, здравствуй, дорогая моя, я тебя целую… Мы же с тобой после Каннского фестиваля не виделись, я так соскучилась. Ты знаешь, я тебе приготовила у нас такую славную комнатку, такую спаленку, сама подбирала обивку стен, и светильнички сама покупала. Но работы пока не закончены… Но ничего, в резиденции тоже неплохо, я полагаю. Сейчас вас отвезут в резиденцию, а я вас через пару часиков навещу. Только приведу себя в порядок. Я так устала, Жанночка, с этим строительством, если бы ты знала, — вздохнула Верещагина, вдруг поймав на себе какой-то пристальный взгляд. Она обернулась и увидела одного из солдат, белобрысого, пыльного, стоящего поодаль и с какой-то лютой ненавистью глядящего на нее. Солдат тут же отвернулся, но взгляд она запомнила. Но вспомнила она его позднее, ибо теперь ей было не до этого. Она договорила с гостями, махнула рукой лейтенанту Явных и зашагала к дому, сопровождаемая секретаршей, что-то шептавшей ей на ухо.

— Алло, готовьте машину, я пошла в душевую, — скомандовала Верещагина и исчезла за углом.

А солдат Гришка продолжал стоять на месте как вкопанный.

«Завтра работы закончатся», — думал он, и меня сюда уже никогда не пустят. — «Значит, завтра я должен сделать то, что задумал…»

— Чего рот раззявил? — заорал ему на ухо Явных. — Слышал, что сказали? Завтра должны все закончить, а тогда и расслабитесь… Есть мнение, — подмигнул он заговорщически, — что для вас и девочек приготовят… Вот какие тут хозяева… Не цените ничего, бестолочи, смотрите, как бараны на аптеку… До чего же темен у нас народ, удивляюсь… Чего вылупился? Тебя спрашиваю!

Гришка, не говоря ни слова, повернулся и пошел к солдатам, грузящим строительный мусор на носилки.

— А ты борзеешь, парень, — помрачнел лейтенант Явных. — А ну, кругом марш!

Гришка нехотя повернулся и вразвалочку пошел обратно.

— Смирно! В глаза глядеть, рожу не отворачивать, сучара! Тебе тут не санаторий! Разбаловали вас, так я не потерплю! Ты мурло деревенское, понял? Отвечать!!! Отвечать, когда тебя спрашивают!!!

Гришка продолжал молчать, держа руки по швам, и его тяжелый взгляд не предвещал ничего доброго разбитному сибиряку-лейтенанту.

— Понял, понял, — тихо ответил он с едва заметной усмешкой на лице. Но Явных заметил.

— Ничего, я с тобой в части поговорю, — процедил он сквозь зубы, — не здесь же тебя пиздить, щенок… Толчешься здесь, завидуешь, волком на всех смотришь… Люди с тобой по-человечески, а тебе все херово… С вами так — чем хуже, тем лучше. Пшел!!! Кругом!!! За работу!!!

Вечером Явных позвал к себе Гришку. Он сидел в офицерской комнате, пил пиво и курил.

— А, пришел, засранец, — ощерился он. — Подойди-ка…

Гришка молча подошел. Не говоря ни слова, Явных встал и двинул ему кулаком в челюсть, без замаха, уверенно, так, что Гришка упал затылком на пол.

— Ну? — усмехнулся Явных, спокойно отхлебывая пиво. Как она, жисть-то? Отвечать!!! — вдруг заорал он, наливаясь кровью.

— Нормалек, — ответил Гришка, медленно поднимаясь с пола.

— Ах так… Борзый ты парень, ох, борзый… — И снова без замаха ударил Гришку ногой в сапоге в солнечное сплетение. Когда тот согнулся, Явных разогнул его ударом кулака в челюсть. Гришка загремел на пол.

— Теперь хватит, — затянулся сигаретным дымом Явных. — Теперь иди, не калечить же тебя, завтра работать, последний денек, — блаженно улыбнулся Явных, как ни в чем не бывало. — Попьянствуете завтра, побалдеете, ох, балуют вас хозяева… Пшел отсюда!!! Шагом марш!!!

Гришка встал, утерся и вышел. «Не жить тебе, падло», — подумал он, проходя в дверь. — «Жалко, сейчас нельзя с тобой посчитаться, шестерка мэрская… Ничего, и на тебя пуля найдется…»

Ночью он не спал, ворочался, кряхтел. Челюсть выла от командирской ласки. «Хорошо ещё зубы не выбил, умеет не уродовать, с такой вывеской хоть на парад…»

А завтра он должен быть в форме. Может быть, завтра будет последний день его жизни, и именно поэтому он должен быть в полной форме. Завтра эти люди ответят за смерть бати, ответят сполна… Ничего им больше не понадобится, ни особняки, ни иномарки, ни слуги… Только бы сам мэр появился дома…

Мэра города Южносибирска Верещагина Гришка видел только пару раз издалека. Это был седой с залысинами, довольно суетливый человек лет пятидесяти пяти в роговых очках. Он вел себя вежливо, был очень предупредителен к своей жене, ни в какие хозяйственные дела не вмешивался и, когда жена ему что-то пыталась объяснить насчет строительства и обустройства нового домика, он улыбался и бормотал: «Это уж ты решай сама, Верочка, все на твое усмотрение, я совершенно полагаюсь на твой вкус. А я, честно говоря, так устал…» И, немного сутулясь, уходил восвояси.

… Вот уже год Гришка знал историю гибели своего отца, вот уже год он вынашивал планы мести убийцам. Но предположить, что солдатская судьба занесет его прямо во вражеское логово, он не мог ни в каких смелых проектах. И не воспользоваться таким вариантом он не имел права. Гришка понимал, что охраняемая территория за двухметровым забором это не то место, откуда можно будет скрыться после осуществления своего плана. Хотя попробовать было можно, становиться камикадзе было необязательным, хотя и вполне возможным для него вариантом. Вынашивать этот план он начал уже с первого дня, когда попал в особняк мэра. И уже было сделано главное для осуществления плана. Был похищен пистолет ПМ, который Гришка пронес на территорию особняка и спрятал в надежном месте. К солдатам-работягам настолько привыкли, что их перестали обыскивать при входе, и эта халатность охраны позволила ему доставить сюда оружие возмездия. Спрятанный за поясом ПМ могли заметить много раз и сослуживцы, и Явных, и охранники, но, как ни странно, не заметил никто, занятый своими делами. А все это время напряженный как струна Гришка высматривал, куда же можно спрятать пистолет. И нашел, наконец, в самом неожиданном месте.

Неожиданным оно было потому что находилось на самом, казалось бы, виду. Когда Гришка с товарищем несли носилки с мусором, он случайно задел носилками стоявшую слева от дорожки красивую урну. Урна упала, и Гришка обнаружил, что под ней отколот довольно большой кусок тротуарной плитки. Он приметил это место, а в конце рабочего дня, сославшись на необходимость, вернулся от ворот, где толпились солдаты и побежал к сортиру для прислуги, находящемуся как раз около нового дома. Он огляделся по сторонам, никого не было. Вдали маячили сытые охранники в белых брюках и легких пуловерах, суетилась около дома прислуга. Но никто не глядел его сторону. Гришка быстро убрал урну с места, приподнял кусок плитки и сунул туда пистолет. Оружие вошло в углубление как по заказу. Гришка положил плитку на место, поставил урну и побежал дальше. Операция заняла несколько секунд. Теперь пистолет можно было быстро вытащить в любой удобный момент.

Как именно он все это будет делать, он толком и не знал. Ему хотелось прикончить обоих — и мэра, и его жену. И попытаться прорваться к воротам. Разумеется, это было практически нереально, но от этой попытки он отказываться не хотел. На крайний случай он был готов после того, как убьет супружескую чету, застрелиться и сам, так как понимал, что судьба его будет безрадостной. Скорее всего, его просто пристрелят на месте охранники. Но может быть и хуже. Будут мучить, допрашивать, искать заказчика, не веря тому, что заказчика не было и в помине, что он сам заказчик и сам исполнитель.

Он был готов погибнуть, лишь бы отомстить. Мучило только одно — шансов на то, что чета Верещагиных соберется вместе около строительства, было крайне мало. И Гришка решил, что если уж выбирать, то он выбирает из двух преступников именно даму, очень уж красочно описал Николаев то, как она придуривалась при расследовании дела, как она рыдала у трупа убитой по её приказу девушки Гали, похожей на её дочь, да и ведь именно её вынудил на признание покойный отец, когда он умудрился выкрасть её из этого, охраняемого качками, особняка. Гришка гордился своим отцом, теперь он смог представить себе воочию, насколько трудно было это сделать. А он сделал это. Он успел сообщить сведения Николаеву, успел долететь до родного Симферополя… Только до дома не успел дойти… Какое страшное было у отца лицо, когда его хоронили… Но ещё более страшное лицо было у матери. Гришка знал, как они с отцом любили друг друга, какие между ними были замечательные отношения, постоянно овеянные какой-то шутливостью и в то же время ласковым блеском в глазах обоих. Суровое точеное лицо отца, и эта нежность во взгляде, когда он смотрел на мать. Гришке шел тогда четырнадцатый год… Каким ударом была для него гибель отца… Отец — это кумир, это друг, без него весь мир стал совершенно другим. И они стали другими — и мать, и Петька, и он… Как жаль, что трудно будет застрелить обоих убийц… Но из двух он выбирает ее… Эту вальяжную, надменную даму, обещавшую им водки за хорошую работу по очистке территории…

Теперь же в числе врагов оказался и мэрский прихлебатель лейтенант Явных. Он вызывал у Гришки бешеные ненависть и презрение. Но, поворочавшись в постели, он вдруг усмехнулся, как совершенно взрослый, трезво мыслящий человек. «Пошел он», — подумал Гришка. — «Не до него, придурка, теперь…»

Гришка был доволен собой, что сдержался, не ответил своему обидчику. Если бы он хоть каким-нибудь образом проявил свое недовольство, не говоря уже о том, чтобы ответить, все могло бы сорваться… А теперь надо было дожидаться следующего дня… Главного дня в его жизни…

… Заснул он только под утро. Во сне видел отца, себя маленького, своего плюшевого медведя и дом в Симферополе. «Как ты вымахал, Григорий», — улыбался отец. — «Почему ты так быстро растешь? Сколько тебе лет? Лет тебе сколько? Что ты молчишь?!» А он не мог ответить, какой-то комок в горле мешал ему говорить. «Ну тогда я пошел, хочешь со мной?» — спросил отец и пошел к выходу. Уже в двери повернулся, и Гришка с ужасом увидел на его лбу кровавое пятно. «Что это у тебя, папа?!» — крикнул он. Но теперь уже молчал отец и как-то загадочно улыбался. И Гришке было страшно от этой улыбки. «Папа!» — закричал он. — «Подожди, я с тобой!» А отец повернулся и молча прошел в дверь. Гришка бросился было за ним, но споткнулся и упал носом вниз. Хотел подняться, но ничего не получалось. От своего бессилия он заплакал и… проснулся. Вскочил на постели весь в холодном поту, по щекам текли слезы. Солдаты ещё спали, хотя за окнами было уже светло.

— Подъем!!! — послышался голос старшины.

… Все… Наступал решающий день в его жизни. Сегодня он отомстит за отца, или он не сможет называться мужчиной…

… Лейтенант Явных с хитреньким прищуром глядел на избитого им накануне солдата. Но Гришка отвечал ему спокойным, в меру кротким взглядом, делая вид, что абсолютно ничего не произошло.

Их накормили, погрузили в автобус и повезли в особняк. День был холодный, пасмурный, начинал накрапывать дождик.

«А не зря ли я все это затеял?» — подумалось вдруг Гришке. — «Я же обречен, что будет с мамой? Мало ей гибели отца, теперь и я еще… К тому же она даже не поймет, в чем дело, никто же кроме меня не знает тех, кто убил отца… Нет, ничего, об этом ей расскажет Николаев. И она одобрит мой поступок…»

И все же ему было страшно. Сердце стучало словно маятник. Дрожали пальцы. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь заметил его волнение. Надо держать себя в руках…

Рядом в автобусе о чем-то болтали его товарищи, с хитрецой поглядывал на солдат лейтенант Явных, бывший в прекрасном настроении от того, что Вера Георгиевна за хорошую работу обещала ему энную сумму в твердой валюте. Да и о повышении в звании она не просто так сказала. Для таких людей это раз плюнуть… Она слово мужу, он их начальству, вот и быть ему скоро старлеем… А и всего делов-то угодить богатенькой барыньке… Это тебе не башку под чеченские пули подставлять. Удачно он, однако, устроился…

Подъехали к особняку. И тут-то Гришку ждало глубокое разочарование. В воротах их встретил начальник охраны, который сообщил, что Веры Георгиевны сегодня вообще не будет, так как она повезла своих гостей режиссера Траяна и актрису Опрышко по местным достопримечательным местам. Принимать работу было велено ему самому.

«Вчера надо было её мочить», — подумал с жуткой досадой Гришка.

Доделывали работу спокойно, без особого энтузиазма. Вальяжно расхаживал по дорожкам Явных, делая необходимые указания…

И наконец работа была закончена.

— Молодцы, ребята! — гаркнул Явных, хлопая одного из солдат по плечу. — Будет вам сегодня и водочка и закусочка, а, может быть, и ещё что-нибудь сладенькое, — прищурил он водянистые глазенки. — Стройсь! — заорал он. — Шагом марш на выход!!!

«Все сорвалось», — чуть не плача, подумал Гришка, закусывая губу. — «Как я мог отложить все на последний день? Теперь меня сюда и на пушечный выстрел не подпустят… Мудак…»

… Солдаты уже сделали первые шаги к выходу, как вдруг за домом послышался шум двигателя. Затем оживленные голоса людей.

— Так что, теперь извольте приезжать в ноябре, дорогие гости, и тогда будете жить в построенном специально для вас доме…, — раздался звонкий голос из-за дома, и у Гришки бешено заколотилось сердце. «Она… Теперь главное, чтобы они пришли сюда, и тогда все получится…» Он поймал себя на мысли, что при всем желании отомстить за отца, он испытывал некоторое облегчение от того, что все срывается не по его вине. А теперь стыдился своих мыслей. Ему вспомнился сон, мигом в памяти пронеслось детство, затем похороны отца, бледное, искаженное неутешным горем, лицо матери…

Вот она!

Из-за дома, шествуя впереди своих разряженных гостей, появилась хозяйка. В алом брючном костюме, как всегда в золоченых очках. Сзади шел высоченный совершенно седой красавец в джинсовом костюме. Под руку его держала миниатюрная женщина лет двадцати пяти в коротеньком и, видимо, очень дорогом платье. Троица вальяжно прошествовала к новому дому. Солдаты робко посторонились.

— Жанна Опрышко, — прошелестело в толпе солдат.

Жанна покровительственно улыбалась. Такая же улыбочка играла и на тонких губах седого красавца.

— Ну вот, дорогие мои, полюбопытствуйте, — сказала Вера Георгиевна. — Это и есть ваше жилище. Обязательно приезжайте в ноябре, поселитесь здесь и тогда уж полностью испейте чашу нашего сибирского гостеприимства… Но… Ваши дела киношные, богемные… Завтра — столица, затем Париж, Лондон и так далее… Но в следующий приезд именно здесь вы и будете жить. Ой, ребятушки уже все закончили, какие вы у меня молодцы! Савелий Авдеевич, ребята заслуживают награды, нет, вы поглядите, как все здорово, чисто, ну просто стерильно… Ну, изумительно… Сюда, Альберт Анатольевич, обозрейте, так сказать, апартаменты… Не люблю, правда, в сыром виде показывать, отделка ещё не закончена, но очень уж хочется похвастаться… Жанночка, Жанночка, вы у себя дома, прошу, прошу… Как жаль, что Эдик сегодня так занят…

Гришка напрягся. «Вот он, момент. Все! Или сейчас, или никогда!» Он уже было сделал движение к урне, под которой лежал пистолет, но тут снова послышался шум двигателя машины.

— Эге! — крикнула Вера Георгиевна. — Это, вроде бы, Эдик. Узнаю шепот его «Мерседеса». Ну, не ожидала от него такой прыти. Сейчас, подождите, господа, он к нам присоединится. Так, Савелий Авдеевич, солдатики свободны. А вы сюда, на минутку, на пару слов

Угодливо склоняясь, Явных засепетил вслед за хозяйкой.

Она вытащила из сумочки конверт и протянула его лейтенанту.

— За труды ваши праведные. И чтобы солдат как следует отблагодарили. Я проверю, — строго произнесла она.

— Все будет как надо, Вера Георгиевна, — угодливо улыбался Явных. — Вы что-то там говорили насчет капитана…

Верещагина с плохо скрываемым презрением поглядела на него.

— Капитан, капитан, улыбнитесь, — пропела она. — Я поговорю с Эдиком, а он уж разберется, кому звякнуть. Во всяком случае, я вам благодарна за хорошую работу. Действительно, чисто до умопомрачения…

«Только бы подольше говорили», — молил Гришка. — «Как повезло, сейчас они будут вдвоем. И сейчас я их обоих. Сначала её, потом его… Ну… Быстрее, Верещагин, помедленней, хозяйка…»

И вот на дорожке появился своей суетливой походкой мэр города в темно-синем костюме и бордовом галстуке. На тонких губах играла улыбочка.

— Альберт Анатольевич! — крикнул он на ходу. — Дорогой! Ты что, все растешь, что ли? А я вот расту вниз, у меня такое ощущение! Верочка, распорядись насчет шампанского, пусть подадут на розовой веранде, я хочу прямо сейчас выпить за встречу!

Режиссер Траян зашагал навстречу Верещагину.

— Эдуард Григорьевич, как я рад! — Траян даже попытался как-то пригнуться, чтобы уменьшиться в размерах. — Я так вам благодарен, так благодарен, если бы не вы…

— Ой, не надо, не надо, — скривился Верещагин. — Помогать искусству — это наша священная обязанность. И не благодарите меня, ради Бога. Приедем в Москву на премьеру, если пригласите…

— Скоро, уже скоро, наверное, в октябре… А что касается помощи, далеко не все помогают. — Траян сделал суровое лицо, но пригнулся совсем уже низко. Они с Верещагиным стали почти одного роста.

— А это кто у нас? — расплылся в широченной улыбке Верещагин, уставившись на точеные ножки Жанны. — А это не Жанночка ли, часом? Не наша ли это кинозвезда? Нет, это не она, это какая-то семнадцатилетняя фотомодель, так похожая на нашу Жанночку. Нет! — закрыл он лицо маленькой ладошкой. — Не могу глядеть, эта женщина ослепляет меня!

В глазах Веры Георгиевны появилось нечто лютое, но в сочетании с улыбкой на губах. Верещагин же, не взирая на реакцию супруги, подвалил к Жанне и поцеловал её в крашеные губы взасос. Даже Траян не мог скрыть своего изумления от наглости Верещагина.

— Ну ладно, ладно, дамский угодник, — дотронулась до его покатого плеча Вера Георгиевна. — Будет тебе. Ты нашей Жанночке весь антураж попортил…

— Все! — крикнул мэр, хлопая в ладошки. — Все за мной на розовую веранду, там нам подадут шампанское! Давайте, давайте!!!

… И тут произошло неожиданное. Неожиданное для всех, кроме, разумеется, Гришки. Он резко рванулся с места, подбежал к урне, ударил её ногой, быстрым движением вытащил из-под плитки ПМ и направил дуло в голову остолбеневшей Веры Георгиевны… Но… судьба хранила авантюристку. Оказавшаяся рядом кинозвезда Жанна Опрышко не растерялась и толкнула в локоть целившегося в мэршу солдата. И тут же пришел в себя лейтенант Явных и, выбросив вперед левую ногу, мощным ударом выбил пистолет из рук Гришки. Тот так и не успел нажать курок. Затем Явных кулаком сбил Гришку с ног на дорожку и начал пинать сапогами. А на помощь ему уже спешили охранники. Бледная и дрожащая Вера Георгиевна инстинктивно прижалась к хилому плечу мужа. Но это плечо тоже дрожало мелкой дрожью.

— Мудак, блядь…, — постоянно повторял Явных, пытаясь пробить сапогом голову Гришки, который вертелся, весь в крови на дорожке, стараясь спасти от мощных ударов свою голову. Дюжие охранники присоединились к Явных и сделали из Гришки нечто вроде футбольного мяча.

Жанна, Траян и чета Верещагиных молча взирали на это жуткое зрелище.

— Хватит, может быть, — шепнула Жанна. — Его надо увезти.

— Кто тебя послал? Кто заказчик? — басил самый дюжий охранник с безразмерной шеей и коротко стрижеными черными волосами. — Говори, паскудина! Говори, кто тебя подослал?

— Хватит, хватит, — наконец, обрел дар речи и Верещагин, делая шаг по направлению к бьющим. — А тебе, — он вдруг посуровел, глядя сквозь роговые очки в глаза охраннику, — надо быть рядом с тем, кого тебе поручено охранять… Если бы не эта женщина и бравый лейтенант, нет, уверен, уже старший лейтенант или даже капитан, Вера Георгиевна была бы уже… Верочка, — вдруг расстрогался он, чуть не прослезившись и приобнял свою дрожащую супругу. — Боже мой, как ужасна современная жизнь, нигде, просто нигде не возможно спастись от пуль киллеров, даже за этими двухметровыми стенами. Прекратите же вы, наконец! — закричал он на лейтенанта Явных и охранников, никак не могущих остановить свой верноподданнический пыл. — Проще простого бить лежачего, гораздо труднее обеспечить безопасность мэра города!

Но те настолько увлеклись избиением Гришки, который был уже не в силах защищаться, а только слегка дергался на дорожке и слабо взмахивал окровавленными руками, что даже не внимали приказам шефа.

Вера Георгиевна же не вмешивалась в процесс. Она сквозь золоченые очки молча взирала на происходящее. Ей вдруг вспомнились глаза этого солдата, когда он вчера на неё поглядел. «Почему он это сделал?» — подумала она. — «Простая ненависть бедного к богатым? Не думаю…» Почему-то вдруг вспомнились события пятилетней давности, когда она была похищена прямо от ворот дома, и из неё крутой и неотесанный крымский оперативник выбил признания обо всей операции по сокровищам Остермана и мэрстве Верещагина. Слава Богу, Эдик оказался настолько оперативен, что в ту же ночь бравого оперативника застрелили прямо у дверей его симферопольского домишки. Как же была фамилия того оперативника? Столько людей прошло перед ней за эти годы, что она начисто забыла фамилию того капитана, который встречал её и покойного Кирюшу Воропаева в Симферопольском аэропорту, а затем возил её на опознание трупа девушки. А, интересно, не сообщил ли он кому-нибудь о том, что узнал ее? Ведь он где-то пропадал, будучи в Москве и скрывшись от наблюдения. Она его узнала, когда он выкрал её из особняка, но он умудрился обмануть преследователей… Неужели он успел рассказать обо всем, что узнал? Да не может быть, ведь прошло уже более пяти лет, и больше ничего, никаких напоминаний о той истории…

Странная мысль пришла в голову Верещагиной, и она открыла было рот, чтобы задать один интересующий её вопрос избиваемому солдату, но тут откуда-то сзади послышался уверенный басок.

— Что тут происходит?

Все оглянулись и поразились, насколько незаметно подошли к ним сзади два человека. Один был монголоидной внешности, с желтым лицом, зверскими косыми глазками и обилием морщин. Одет он был в черную тройку. Рядом стоял светловолосый мужчина лет сорока пяти в голубом костюме и сером галстуке.

— Я спрашиваю, что тут происходит? — спросил желтолицый, уставившись на охранников.

Явных при этом, не обратив внимания на него и его вопрос внимания, так сильно наподдал ногой Гришке в солнечное сплетение, что тот перестал шевелиться.

— Да вы же убьете его! — вскрикнула Жанна Опрышко, делая шаг в сторону Явных.

Желтолицый сделал этот шаг быстрее и, схватив блюдолиза за рукав гимнастерки, резко отдернул его в сторону.

— Да ты кто такой? — нахмурился озверевший Явных и замахнулся было, но тут же получил удар в лицо такой чудовищной силы, что грохнулся на затылок, отлетев метра на два и тут же схватился за рот, так как желтолицый выбил ему своим чугунным кулаком передние зубы.

— Я советник губернатора области Иляс Джумаевич Джумабеков, — спокойно произнес он, тщательно вытирая руку носовым платком, а затем вытащил из кармана удостоверение. — И я хочу знать, что тут происходит?

— Что вы, что вы, Иляс, — подошел к нему Верещагин. — Не надо никаких удостоверений. Только что этот лейтенант спас Веру Георгиевну от выстрела этого безумца. Вот и увлекся немного, поймите… Это покушение, понимаете вы?

— Да, я это понимаю. Олег Александрович, — обратился Иляс к стоявшему сзади мужчине в голубом костюме. — Помогите юноше встать.

Жерех подошел к Гришке и стал поднимать его, что было очень непросто. На помощь ему поспешили два оторопевших охранника, в отличие от лейтенанта Явных хорошо знавшие советника губернатора Лузгина и не имеющие ни малейшего желания иметь с ним дело.

Гришка был избит настолько, что находился без сознания. Жерех и охранники потащили его к машине.

— Его надо в «Скорую», — пробасил Иляс.

— Его, прежде всего, надо в управление по борьбе с организованной преступностью, — процедила сквозь зубы Вера Георгиевна, с затаенной ненавистью глядя на Иляса.

— Сначала его надо привести в нормальное состояние, — спокойно возразил Иляс. — А то как же он будет давать показания? Олег Александрович, в нашу машину его, и в больницу. Как его фамилия, этого солдата? — спросил он Верещагина, даже не глядя на барахтающегося на земле лейтенанта Явных.

— А я и не знаю… Вот…, — покосился мэр на лейтенанта, выплевывающего с кровью выбитые кулаком советника зубы. — Этот… Он знает.

— Так как же его фамилия, Савелий Авдеевич? — наконец-то задала свой давно мучивший её вопрос Вера Георгиевна.

— Рядовой Клементьев, — прохрипел Явных, глядя куда-то в сторону.

Что-то лютое и одновременно радостное мелькнуло в звериных глазках Иляса, он молниеносно переглянулся с обернувшимся в этот момент Жерехом, а затем бросил ещё более молниеносный взгляд на Веру Георгиевну, которая, естественно, тут же вспомнила фамилию бравого симферопольского мента, вытрясшего из неё столь важные показания. Но взгляд Иляса она не успела поймать, так как в его планы это не входило.

— Пройдемте отсюда, — взял под руку Верещагина Иляс. — Мне не хочется беседовать в такой обстановке.

— Кстати, познакомьтесь, — улыбнулся Верещагин, желая произвести впечатление на дикого советника своими лестными знакомствами со столичной элитой. — Это кинорежиссер Альберт Анатольевич Траян, а это киноактриса Жанна Опрышко. Наши гости из Москвы…

Иляс мрачно поглядел на гостей.

— Здравствуйте, — пробасил он, не подавая руки режиссеру. — Очень приятно. Извините, не слышал про вас…

— Ну, Иляс Джумаевич человек далекий от киноискусства, — процедила Вера Георгиевна. — Он практик, незаменимый практик…

— Я не так уж далек от киноискусства, как вам это кажется, Вера Георгиевна, — возразил Иляс. — Я слышал, например, про Феллини и Антониони, про Тарантино и Спилберга. И смотрел их фильмы, что ещё важнее. А мой любимый актер Чарльз Бронсон. А вот про Траяна и Жанну Опрышко, простите, действительно, не слышал. Впрочем, все это суета сует. Вы скажите лучше, Эдуард Григорьевич, как вы полагаете, чем вызван этот безумный шаг несчастного солдата?

— Но я не знаю, Иляс, честное слово, не знаю. Все произошло так неожиданно… — Они шли по дорожке и Верещагин рассказывал Илясу предысторию появления на их территории солдат из близлежащей части.

— Зато я, кажется, знаю, — вдруг заявил Иляс. — И должен поделиться своей догадкой с вашими гостями и вообще всеми присутствующими. Эй! — крикнул он охранникам, втаскивающим Гришку в илясовский джип. — Идите сюда! И ты, Олег Александрович тоже. На пару минут!

Он попросил всех встать в небольшой кружок, а, когда получилось некое странное сообщество, он заявил:

— Я полагаю, господа, что этот солдат безумец, что он, глядя на всю эту роскошь, на столь высоких, хорошо одетых гостей, просто проявил некий революционный пыл и совершил акт идиотизма и невыдержанности. Разумеется, если бы его акт имел успех, разговор был бы иным. Но… — Он поднял вверх свое крепкий указательный палец, которым мог запросто лишить человека жизни, — к счастью, его акт не удался! И я прошу вас всех об этом инциденте забыть, понимаете? Как будто его и не было! Эй, солдаты! — крикнул он толпившимся сзади одуревшим от увиденного и обрадованных унижением поганого Явных солдатам. — А ну, марш сюда! Ваш товарищ совершил необдуманный поступок, но вы-то не хотите, чтобы его судили, отправили в дисбат, приговорили к длительному сроку заключения, не так ли?

— Конечно нет! — забасили солдаты.

— Так вот, этому не бывать. Потому что ничего не было. Н и ч е г о. А если кто-нибудь про это забудет, то я напомню. Напомню, что н и ч е г о не было. Вообще ничего!

На топтавшегося сзади всех Явных Иляс вообще не обращал ни малейшего внимания. Верещагин покосился на него.

— А лейтенант ввязался в драку и получил травму, — подсказал Иляс. — Бывает у настоящих мужчин. Вообще, лейтенант, ты, я вижу, мужик крутой, и место тебе не здесь. Я похлопочу, чтобы тебя с повышением в звании перевели на другое место службы. Оно будет лестно для тебя! Ты далеко пойдешь! — С этими словам он снова повернулся к гостям.

— Итак, договорились? — улыбнулся он своими желтыми зубами.

— Но, позвольте, — попыталась возразить Вера Георгиевна. — Он ведь хотел убить меня…

— Ну и что с того? Меня, например, десятки раз пытались убить, и что, я должен из-за этого усеять нашу необъятную родину горами трупов? Меня убивали с детства, когда я был несчастным бездомным сиротой, потом детдомовцем, и некому было за меня заступиться. Так я вовсе не рассчитывался со своими обидчиками, некогда, понимаете? Дела надо делать, а не заниматься кровной местью. Кровная месть — это дикое дело, и не вам, высококультурной женщине, водящей знакомство с цветом общества, — он покосился на седую голову примолкнувшего Траяна, — сводить счеты с зачуханным полубезумным солдатом. Так что, вопрос решен, — подвел итог он. — А вообще-то, я приехал сюда для того, чтобы побеседовать с вами, Эдуард Григорьевич. Пусть гости отдыхают, а я на несколько минут похищу вас. Вы не расстраивайтесь, Вера Георгиевна, — успокоил Верещагину Иляс. — То, что вы узнаете от своего мужа в ближайшее время, будет для вас куда серьезнее, чем этот дурацкий инцидент с солдатиком, уверяю вас…

Верещагина побледнела и закусила губу. Она начинала понимать причину визита этого негодяя, которого ненавидела с первой секунды, когда он вместе с Лузгиным появился в их доме. От него за версту веяло уголовщиной. На вопрос, заданный мужу, что это за человек, он лишь шепнул: «Опасен. Очень опасен. Помнишь, Верочка, был такой фильм „Вооружен и очень опасен“. Так вот, тот опасен не был, а этот есть…» И лукаво улыбнулся. Потом крепко взял её за локоть и пролепетал, словно проворковал: «Если бы не такие, как он, наше правое дело просто бы провалилось в тартарары… И мы с тобой не настолько глупы и самонадеянны, чтобы это забывать.» Отпустил руку и запел, маршируя по огромнейшей, шикарно обставленной зале: «Не забывается, не забывается, не забывается такое никогда!!!» После чего он дико расхохотался и убежал плавать в бассейне, куда ему подали его любимое пиво «Амстел».

Вера Георгиевна задумалась. «Он прав, как всегда, за все надо платить. И принимать у себя этих братков, коль скоро именно они помогли Эдику стать мэром города и одним из крупнейших акционеров нефтеперерабатывающего комбината».

Она стоически терпела в своем шикарном особняке и присутствие нелепого неотесанного губернатора Лузгина и его крутых сподвижников.

А теперь? Что он имел в виду? Неужели все идет к концу? Не может быть!

Пока она, оторопевшая от того, что произошло, пыталась взять себя в руки и снова возобновить светскую беседу со столичными знаменитостями, Иляс отвел Верещагина в сторону и без предисловий произнес, глядя ему в глаза сквозь его роговые очки:

— Слушай, Эдуард Григорьевич. Слушай меня очень внимательно. Ты должен немедленно снять свою кандидатуру на выборах мэра города. Понял меня?

Верещагин оторопел. Он раскрыл рот и не знал, как ему реагировать на это. Говорить такие вещи за месяц до выборов, когда всем было известно, что согласно рейтингу за него должны проголосовать не менее шестидесяти процентов жителей города.

— Почему? — задал глупый вопрос Верещагин, выдержав полуминутное молчание.

— На тебя есть компромат. Серьезный. И твоя главная задача это сохранить за собой комбинат, не отдать его в лапы нашему злейшему врагу Белогорцеву, который начинает набирать вес. Он копает под тебя, а, значит, и под губернатора. У него есть неопровержимые доказательства того, что комбинат был приватизирован с грубейшими нарушениями закона, а я имею сведения, что он собирается представить эти доказательства в Генеральную прокуратуру.

— Да пусть попробует, докажет, — надул щеки Верещагин. — Кишка у него тонка.

— Не так уж тонка, как тебе кажется. Я тебе пока ещё не говорю всего, но раз ты такой тупой и самонадеянный, то объясню ещё кое-что. Мало того, что у Белогорцева сейчас очень серьезные покровители в Москве и в частности, в Генеральной прокуратуре, мало того, что против тебя может быть возбуждено уголовное дело по статьям 159-й за мошенничество в особо крупных размерах и 285-й за злоупотребление служебными полномочиями, ещё есть интересные данные о твоем моральном облике. Например, кассета, записанная в одном из притонов твоего любимого Амстердама. Ну? — сверлил его раскосыми глазками Иляс. — Помнишь славное путешествие с вице-премьерами и губернаторами? Крутая у вас была компашка… Я вот эту кассету видел, и размер твоего полового органа знаю точно. Если пошлешь за презервативами, я сбегаю по дружбе и куплю тебе самый маленький размер, какой только есть в ларьке. — Покрасневший как рак, Верещагин хотел было оборвать наглеца, но наткнулся на жестокий лютый взгляд. И вспомнил свои веселые похождения в шикарном отеле Амстердама. Какие с ним были тогда люди! И их всех снимали на видеокамеру! Боже мой! Что они там творили, вспомнить страшно…

— Откуда у тебя, Эдик, шрам на правой ягодице? — спокойным тоном спросил Иляс. — Поделись по дружбе…

— Эт-т-то с детства, напоролся на корягу в речке…, — теперь уже бледный как смерть, пробормотал Верещагин.

— Аккуратней надо, — посоветовал Иляс. — Тем более, если в будущем собираешься стать государственным деятелем. Впрочем, в те безмятежные годы ты ещё хотел стать пожарным, так что за это тебя осуждать грешно. Но уж если имеешь такой знак, так не показывай кому не лень свою кругленькую жопу. Понял? — опять налился кровью он. — Жопу свою не показывай людям!!! Ты не один работаешь, даже не так — работают за тебя другие, а ты плаваешь как говно на поверхности, устроил тут себе бомонд с саунами, бассейнами и шампанским в розовой гостиной. И в третий раз хочешь стать мэром после всего этого! Все! Мне некогда! Меня ждет губернатор! Он тебя вызовет, когда будет нужно. А станешь возникать, цена твоей поганой жизни копейка! Все!

Он повернулся, кивнул топтавшимся в сторонке гостям и пошел к выходу.

— Где моя машина? — крикнул он. — Ах, да, — вспомнил он про солдата Клементьева. — Эй, ты! — сказал он шоферу Верещагина. — Отвези меня к губернатору!

Почти бежавший вслед за ним Верещагин дал знак шоферу, чтобы он делал, как приказано.

Перед тем, как усесться в шестисотый «Мерседес» Верещагина, Иляс заметил около ворот лейтенанта Явных. Подошел к нему и положил свою жесткую руку ему на плечо.

— Я навещу солдатика в госпитале, — пообещал он. — И очень попрошу его, чтобы он тебя не трогал после выписки. И знаешь, почему?

Явных стоял, дрожа, открыв рот, не в состоянии произнести ни слова.

— Потому что он сделает это из рук вон плохо. Он салажонок, вот в чем дело. Ничего пока не умеет. А вот я, например, этим указательным пальцем могу пробить тебе твою пустую голову. Мой палец войдет тебе в мозг или то, что у тебя там вместо мозга. — Для пущей убедительности он показал палец и поднес его почти к самому лбу Явных, однако, не дотрагиваясь до этого крохотного лобика. — Это очень неприятная процедура… Ничего не было, лейтенант, — вдруг улыбнулся он. — Правда?

— П-п-правда…, — заикаясь, пролепетал Явных.

— Ты молодец, понимаешь все с полуслова. Нет, определенно надо похлопотать за тебя, ты заслужил лучшей участи, мы вызовем к себе начальника округа Орлова и поговорим о тебе. Ты будешь незаменим в борьбе с боевиками, в рукопашной схватке тебе равных мало…

С этими словами он плюхнулся на заднее сидение белого «Мерседеса» и рявкнул водителю:

— К губернатору!!!

В это самое время Вера Георгиевна подошла сзади к мужу, положила ему руку на плечо и тихо спросила:

— Что происходит, Эдик? Зачем он приезжал?

Помолчав немного, Верещагин произнес:

— Что происходит, Верочка? — Поглядел на неё сквозь роговые очки и ответил: — Это все… Это конец…

4.

К обшарпанному облупленному двухэтажному зданию ядовито-желтого цвета на узенькой улочке подъехал шикарный джип «Крайслер». Приоткрылась задняя дверь, из неё вылез двухметровый телохранитель и выпустил из машины облаченного в ослепительно белый костюм-тройку Иляса Джумаевича Джумабекова, советника губернатора области. В то же время, открыв правую переднюю дверцу, из джипа вышел одетый в тройку цвета воронова крыла Олег Александрович Муромцев. Ни говоря ни слова, мрачные как туча, в сопровождении охранника они прошествовали к облупленному зданию. Иляс, нахмурив жиденькие брови, взглянул на вывеску на фасаде здания: «Областная организация КПРФ». Таким же взором окинул вывеску и Жерех, а охранник вообще не повернул головы.

— Вы к кому? — спросил сторож на вахте.

— К Рахимбаеву, — не глядя на него ответил Иляс. — Я советник губернатора области. Вот мое удостоверение. — Сунул в нос сторожу коленкоровую корочку, не открывая её и прошествовал дальше.

В приемной у Рахимбаева толпились какие-то убогие старушки, жаловавшиеся на горькое житье-бытье крутогрудому, белому, как лунь, ветерану с полным иконостасом орденов и медалей на черном, обильно украшенном перхотью, пиджаке. Не взирая на них, троица шагала к двери, на которой красовалась надпись: «Секретарь областной организации КПРФ тов. Рахимбаев Ю. А.»

Двухметровый телохранитель схватился ручищей за дверную ручку и распахнул обитую дешевым дерматином дверь.

— Вы куда? — вскочила было с места сорокалетняя секретарша, пытаясь помешать им войти к секретарю.

— К секретарю обкома, по срочному делу! — рявкнул Жерех. — От губернатора Лузгина!

Этих слов было достаточно, чтобы секретарша ретировалась и снова уселась за мосдревовский стол со стеклом на нем. С противоположной стены на неё с лукавым прищуром глядел самый человечный человек. Троица же была уже в кабинете.

Из-за огромного письменного стола приподнялся статный черноволосый мужчина лет пятидесяти пяти. На мясистом носу были каплевидные очки в скромной оправе. Напротив него сидела крохотная старушонка, похожая на Стасову или Землячку в сталинском костюме, украшенном орденом Ленина. Со стены на это взирал уже довольно строгий Ильич, взирал величественно и гордо.

— Слушаю вас, — насторожился Рахимбаев.

— Ассалом алейкум, Юнус-аке, — произнес Иляс и начал было говорить на каком-то непонятном остальным языке. Впрочем, самому Рахимбаеву этот язык, видимо, тоже был незнаком, так как он с тупым выражением лица глядел на оживленно болтающего Иляса.

— Эх, Юнус Абибуллаевич, — покачал головой Иляс. — Оторвались вы от родных корней, родного языка не понимаете. Я же по-татарски говорю. Вы ведь татарин? — нагло спросил он секретаря обкома.

— Я интернационалист, — насупился Рахимбаев, взглянув на вождя мирового пролетариата, словно ища у него поддержки в своем интернационализме. — А в чем, собственно говоря, дело? Вы кто такие, почему без очереди? У меня сидит женщина, ветеран партии, кавалер ордена Ленина, а вы врываетесь, понимаете ли…

Иляс пробормотал про себя какое-то слово на непонятном никому языке, но судя по реакции Рахимбаева, это слово он прекрасно понял, потому что его передернуло, и он гневно поглядел на непрошеного визитера.

— Вижу, Юнус Абибуллаевич, что вы кое-что из родного языка все же понимаете, — улыбнулся Иляс. — Извините меня, я грубый человек, у меня была суровая жизненная школа. И, может быть, я бы стал активным членом вашей партии, таким, как, например, был товарищ Сталин. Юность Сталина во многом напоминает мне мою юность, например, ограбления инкассаторов в пользу родной партии и её кассы. Но… не судьба, иные нынче времена. Я советник губернатора Семена Петровича Лузгина. Моя фамилия Джумабеков. Вот мое удостоверение. Я по очень важному делу. К о н — ф и д е н ц и а л ь н о м у, Юнус Абибуллаевич!

— Ну хорошо, — сменил гнев на милость Рахимбаев. Он встал, по сыновнему приобнял крохотную старушку и помог ей встать. Старушке было, видимо, не менее ста лет, странно было, что она вообще ещё жива. — Ольга Феоктистовна, ваш вопрос мы практически решили. Быть в нашем краю дому ветеранов партии! Я вам это обещаю, Ольга Феоктистовна, и именно вы, член партии с двадцать второго года, будете открывать это учреждение. А пока идите, вас отвезут домой. — Он нажал кнопку звонка. — Товарищ Агеев, отвезите Ольгу Феоктистовну домой и проследите, чтобы у неё было все необходимое — продукты, бытовые мелочи. Мы должны ценить таких людей…

— Я вам тоже обещаю, Ольга Феоктистовна, что будет дом ветеранов партии, — подтвердил слова секретаря Иляс. — Кстати, этот вопрос уже решен губернатором. Мы отдаем под дом ветеранов бывший санаторий обкома партии. Там ведь очень уютно, правда, Юнус Абибуллаевич? Наверняка, немало славных воспоминаний связано у вас с этим местом?

Рахимбаев густо покраснел, глядя в наглые глаза Иляса. Воспоминания, действительно, были. Хороша была в санатории сауна, тогда единственная в регионе… Эх, сколько плотской радости принесла эта сауна им, молодым обкомовским работникам… Да и немолодым тоже…

— Идите, Ольга Феоктистовна, идите, — Рахимбаев стал легонько подталкивать старушонку к выходу, где её уже ждал строгий шофер-охранник товарищ Агеев.

— Спасибо, Юнус Абибуллаевич, — улыбалась беззубым ртом столетняя старуха. — Я всегда говорю молодым, что партия…

При этих словах шофер, выпустив старушку из кабинета, захлопнул дверь.

— Господин Муромцев и вы, Шурик, тоже свободны, — сказал Иляс, садясь на место старушки напротив Рахимбаева. На колени он положил черную папку.

Жерех и охранник вышли, а Рахимбаев подозрительно поглядел в желтые глаза Иляса.

— Слушаю вас, — уселся он в кресло и снова уставился на Иляса.

Иляс выдержал паузу и произнес:

— Мэром Южносибирска хотите быть?

— Что?! — раскрыл от удивления рот Рахимбаев.

— Вы вообще на каком языке говорите, кроме интернационального, Юнус Абибуллаевич? Вы и русского тоже не понимаете? — раздраженно спросил Иляс. — Мэром, говорю, хотите быть? Насколько я понимаю, у вас прежде было такое желание. Неужели теперь оно пропало?

— Оно не пропало, и если сограждане сочтут нужным отдать свои голоса мне…, — начал было Рахимбаев, но у Иляса не было времени слушать эту чушь.

— На выборах мэра Верещагин наберет шестьдесят процентов, ну плюс минус два-три. Белогорцев набирает двадцать процентов, а вы, Юнус Абибуллаевич, извините меня за горькую правду, процентов пять — семь. И вы это знаете не хуже меня. Так что не надо насчет сограждан. Я вам предлагаю отобрать у Верещагина все его голоса. Совершенно серьезно. И стать мэром Южносибирска.

— А как же… Эдуард Григорьевич? — промямлил Рахимбаев.

— Он не оправдал оказанного ему высокого доверия. Он фраер и позер, простите за жаргон. И им скоро займется Генеральная прокуратура. К тому же он развратный человек и на него имеется компромат. Короче, Верещагин снимает свою кандидатуру, и вы остаетесь один на один с Белогорцевым. Мы вам даем эфирное время, мы агитируем за вас и в то же время льем потоки грязи на Белогорцева. И через месяц вы из этой халупы перебираетесь в особняк Верещагина.

— А как же…? — Рахимбаев опасливо поглядел на строгого вождя на стене.

— Это пускай, он нам не мешает, — махнул рукой Иляс. — Нам мешает закрутившееся дело вокруг нефтеперерабатывающего комбината. Белогорцев имеет на руках серьезные компрометирующие документы, и вскоре тут может завязаться очень серьезная возня, которая, скрывать не стану, нам вовсе не на руку. А вы, когда станете мэром, закроете глаза на все, что там творилось и будет твориться. На депутатские выборы идем нога в ногу — наше «Единство» или «Медведь», как его теперь называют и ваша КПРФ. В Думе будем заседать на равных, а Белогорцева, которого поддерживает «Отечество — Вся Россия», задавим. Ладно, детали обсудим позже. А пока у меня к вам один вопрос. Вы согласны, или мне подыскать другую кандидатуру?

— Согласен, — ни секунды не думая, ответил Рахимбаев. Но стыдливо поглядел на вождя и добавил: — Но ведь на этом комбинате творятся жуткие дела, ведь обманывают народ…

— Вы семьдесят лет обманывали народ, — спокойно ответил Иляс. — И то, как ни странно, многие вам до сих пор верят. А тут, подумаешь, не так приватизировали, вместо сотни хозяев всего-то трое. А скоро будет только двое, третий отколется, как ненужный нарост. Вы понимаете, кого я имею в виду, Юнус Абибуллаевич?

— Разумеется, — побагровел Рахимбаев, вспомнив ледяную улыбочку Верещагина и его роговые очки. А потом вспомнил вальяжную Веру Георгиевну и побагровел ещё сильнее. Как же он ненавидел эту сладкую парочку…

— Я делюсь с вами, как со своим человеком, обратите внимание и на этот аспект нашего разговора. После того, что вы уже знаете, вам отсюда только две дороги — либо в мэрский особняк, либо на городское кладбище. И то, что вы выбрали особняк, это, я полагаю, правильное решение. Разумеется, ваши действия будут контролировать наши люди. Вашим доверенным лицом на выборах отныне будет Олег Александрович Муромцев, активный, исполнительный человек и мой близкий друг. Он вежлив, аккуратен, очень смел, умеет делать абсолютно все — водить все виды машин, стрелять с обеих рук, драться всеми возможными способами, танцевать вальс, готовить бешбармак, лазать по стенам. И главное — врать, безобразно врать всем. Кроме меня, разумеется. — добавил он. — Олег Александрович! — крикнул он, приоткрывая дверь. — Пройдите сюда, нам нужны ваши консультации.

Жерех с постным лицом зашел в кабинет и скромно сел у двери, строго глядя на Рахимбаева и Иляса.

— Олег Александрович, вы немедленно должны ехать на телевидение и сообщить гражданам, что Верещагин снимает свою кандидатуру. Затем слово будет предоставлено Юнусу Абибуллаевичу. А вы должны за эти пару-тройку часов хорошенько обдумать, что вы будете говорить избирателям. Говорите все, что угодно. Кроме одного. — Он зверским взглядом поглядел на воспрявшего духом Рахимбаева. — Кроме дел на комбинате. Об этом ни слова, ни намека. Если будут вопросы на эту тему, ответите, что, на ваш взгляд, там все происходит согласно закону. Итак, действуйте. А завтра, я полагаю, по телевидению выступит сам Семен Петрович. И вы воочию убедитесь в его поддержке. Мы верим в вас, Юнус Абибуллаевич! Мы полагаем, что вы будете достойным мэром маленького, но очень важного для России города. И не позволите себе того, что позволял этот Верещагин. Кстати, чтобы не быть голословным, могу показать вам его заявление в Избирком, где он просит снять с выборов его кандидатуру. — Он вытащил из черной папочки бумагу и протянул её Рахимбаеву. Увидев документ воочию, Рахимбаев затрепетал от радости. Уж не сон ли это? Уж не небесные ли силы пришли к нему на помощь? Нет, скорее, силы другие. А, впрочем, все равно, хоть с дьяволом, но против этих выскочек, ворюг, позеров, наживающихся на народной нищете! Поглядит тогда на него Верещагин! Из-за решетки поглядит… Воистину, смеется тот, кто смеется последним. Рахимбаев вспомнил какой-то прием у губернатора области, куда пригласили и его, как руководителя местной организации КПРФ. Как смаковала эта сучка, жена Верещагина, его имя-отчество, как она иронизировала над его низкими процентами, над его постоянным упорным желанием стать мэром. Ему доложили, что за глаза Верещагина называет его «упорный Юн-су.» Да, порадовались тогда на него эти золоченые господа… От блеска её бриллиантов слепило в глазах, платье на ней было не иначе как от Версаче или Валентино. И он, в своем мешковато сидящем сером костюме, не успевший даже погладить брюки, он, безнадежно проигравший выборы, вторично проигравший. Он уже не мог заикаться о фальсификации результатов выборов, какая там фальсификация, когда девять процентов против семидесяти пяти? С каждым разом все меньше и меньше… Неужели эти люди настолько всесильны, что могут из его семи сделать семьдесят? А ведь могут, он верит, что могут…

— Итак, господа или товарищи, как вам будет угодно, — сказал, вставая с аскетического стула Иляс. — Я поехал. Вы, Олег Александрович, теперь будете неотлучно при товарище Рахимбаеве. Ну а вы, Юнус Абибуллаевич, — загадочно улыбнулся Иляс, — теперь неотлучно при господине Муромцеве. Как сиамские близнецы. И уж совсем напоследок. Никаких шуток, Юнус Абибуллаевич, никаких лишних слов и жестов. Я понимаю, вы окрылены и настроены на борьбу, но учтите, в нашем деле главное — терпение и выдержка. Впрочем, я в вас верю, вы были первым секретарем райкома, как раз, когда я чалился тут неподалеку, — откровенно сказал Иляс. — Ваша фамилия произносилась в нашем цугундере с большим уважением, чем имя Господа Бога или Аллаха. А пути господни неисповедимы, сегодня ты на дне жизни, завтра на гребне славы, а послезавтра опять на дне. И ничего страшного я в этом не вижу. Действуйте господа-товарищи, я поехал…

Он повернулся и быстро вышел в дверь, в приемной строго поглядел на секретаршу и старушек и исчез…

5.

…Застолье получилось довольно мрачным. Верещагин не мог скрыть своего угнетенного состояния, жестокие слова Иляса не выходили у него из головы. На фоне того, что он сказал, давешний инцидент с солдатиком и его выстрелом и впрямь казался детской игрой. А вот его супруге казалось по-другому. Она даже склонна была полагать, что все это не случайность, и это несостоявшееся покушение подстроено врагами Эдика. Но, подумав, все же решила, что это хоть и очень неприятная, но случайность. Если бы Иляс хотел расправиться с мэром, вряд ли бы он прибег к столь ничтожному исполнителю. А то, что солдатик, пытавшийся стрелять в нее, был сыном того самого крутого бравого капитана, это безусловно. Значит, он давно готовился, с первого дня его появления на их территории… А, может быть, и раньше… Но, самое главное, откуда он узнал обо всем этом? Если сейчас ему лет девятнадцать, то тогда было четырнадцать. Да и какая разница, сколько ему было? Откуда он узнал, вот что интересно? От симферопольских оперативников? Вряд ли… От исполнителей? Вообще нереально, они почили в бозе уже через несколько дней после выстрелов, их усердие было вознаграждено соответствующим образом. «Эти вещи я беру на себя», — шепнул ей тогда Эдик. — «Это, как теперь говорится, мои проблемы». Но когда она спустя некоторое время спросила его насчет возможности распространения нежелательных сведений, он зловеще поглядел на неё сквозь роговые очки и, чеканя слова, тихо произнес: «Никто ничего никогда уже не скажет.» И она прекрасно поняла мужа, в очередной раз подивилась на него. А ведь когда она затевала всю эту историю, она не верила ему, она считала его слишком мягким, интеллигентным для осуществления такого грандиозного плана. И лишь одна его черта обнадеживала — полное отсутствие нравственных принципов. Она знала, что для своей выгоды он готов переступить любую черту, только не думала, что у него хватит смелости, изобретательности, а, главное — такой жестокости в выборе средств. А он оказался неутомим в этом коварстве. История с сокровищами Остермана вдохновила его на подвиги, словно полководец он обдумывал каждый шаг, каждую мелочь… И как все замечательно получилось… А теперь? Неужели фортуна отвернулась от них?

«Я, кажется, знаю, кто рассказал обо всем этом солдату», — поняла Вера Георгиевна. — «Это ни кто иной, как следователь Николаев, дотошный, въедливый сухой человек. Какую мы сделали глупость, что не ликвидировали и его, почивали на лаврах. Когда этот Клементьев оторвался от хвостов в Москве, он безусловно встречался с Николаевым и все ему рассказал. Почему же тогда Николаев ничего не предпринял? А что он мог сделать? Понял, что слишком неравны силы… А теперь… Что будет теперь?»

Отсидев тягостное застолье, ещё раз расцеловав Жанну Опрышко за то, что она спасла ей жизнь, Вера Георгиевна проводила гостей и вернулась к сидящему за столом и цедящему виски мужу. Положила ему руку на седую лысеющую голову.

— Рано ты сдаешься, Эдик. Не ожидала от тебя такой слабости.

— Что рано?! Что?! — вскочил с места Верещагин. — Он требует, чтобы я снял свою кандидатуру, и тогда они помогут мне уладить дела на комбинате. Но разве им можно верить? Это же совершенно беспринципные люди, это бандиты, понимаешь ты — б а н д и т ы! Надо, наконец, назвать вещи своими именами. Мы связались с бандитами, и разбогатели благодаря бандитам, а теперь мы стали им не нужны. И он совершенно прав, этот воин Чингисхана, цена моей жизни отныне копейка!

— Тому, кто не умеет держать себя в руках, всегда цена копейка, — заметила Вера Георгиевна. — Тут важно не горячиться и проанализировать ситуацию. Про ту историю он тебе ничего не говорил? Ну, с сокровищами Остермана и… тому подобным…?

— Нет, — твердо ответил Верещагин. — Насчет этого ни намеком, ни единым. Он другое кое-что говорил… Но это не важно, — отвел глаза он.

— Ты не темни! — рявкнула на него супруга. — Нам сейчас не до церемоний. Говори прямо, чем он тебя шантажировал?

— Во-первых, делами на комбинате, а во-вторых, ну… была одна поездочка с правительственной делегацией в Амстердам. Там один… Белый его фамилия… Он устраивает высоким людям… как тебе сказать…

— Высоким людям интересный досуг, — охотно подсказала жена. — Это уже проходили на самом высоком уровне. Короче, тебя там снимали на видеокамеру. Так?

— Я там не один был, там были… ой, страшно сказать…

— Потом расскажешь, на д о с у г е, — скаламбурила супруга. — А пока нам не до них. Нам до нас. И что, ты там узнаваем на этой кассете?

— Я её не смотрел! — заорал Верещагин и залпом выпил рюмку виски. — Но… судя по тому, что он говорит… Ты помнишь мой шрам…?

Вера Георгиевна не удержалась и плюнула в сторону.

— Тварь, — прошептала она. — Поганая тварь…

— Заткнись!!! — надрывая глотку, орал мэр, бегая по зале туда-сюда. — Нечего тут ярлыки вешать. Можно подумать, что ты высоконравственная личность… Забыла…

Вера Георгиевна приложила палец к губам и зловеще улыбнулась.

— Тихо, — прошипела она. — Т и х о… Тут кругом уши… Вся прислуга продажная. Т и х о…

— Короче, насчет э т о г о он ничего не говорил…

— Я тебе скажу. Солдатик этот, который хотел в меня стрелять, это сын того самого капитана Клементьева, который в Симферополе расследовал это дело и который…

— Нет, я не знаю, можно подумать, я не знаю, к о — т о р ы й! — выпучил глаза от ярости Верещагин. — Не который, а к о т о р о г о… Я все понял, все… Все это заговор, заговор против нас!

— Никакой это не заговор, это случайность, понимаешь ты, случайность, совпадение! Эти бандиты сами по себе, а солдат сам по себе. Но ему кто-то рассказал про нас с тобой. И я знаю, кто это. Это следователь Николаев, который вел это дело в Москве. Мы должны убрать Николаева и ликвидировать как угодно этого солдатика, пока он не раскрыл свою пасть. Вот каким языком приходится изъясняться бывшей учительнице! А кандидатуру снимай, раз говорят… И вообще, Эдичка, не пора ли нам рвать отсюда когти, пока не поздно…?

— Куда? К Ленке, что ли?

— А хоть бы и к ней. Ведь о ней никто ничего не знает. Н и к т о! То есть знают только, что она жива, но где она, я этому капитанишке не рассказала. Сказала — режь, коли, но не скажу. И она будет жить по-человечески. Так что, и она, и банковский счет в безопасности. А с такими деньгами нам весь мир — дом родной, — успокаивала сама себя Верещагина.

— Что ты говоришь? — всплеснул руками Верещагин. — Неужели ты всерьез думаешь, что я брошу все, брошу комбинат, в котором у меня такое количество акций и сбегу, как преступник, рассовав по карманам доллары?

— По карманам? — усмехнулась Вера Георгиевна. — А счет-то? Ты совсем обезумел от горя? Да мы на наш счет сто лет проживем, и ещё на тысячу лет останется…

— У нас с тобой никаких счетов нет. Счет на имя Лены, — уточнил Верещагин.

— Ну и что? Что она не отдаст нам наших денег?

— Всякое может быть. Этот господин Шварценберг гусь ещё тот… Скряга и хитрец, каких свет не видел…

— Он законник, Эдичка, он больше всего на свете уважает закон. А боится больше всего различных неприятностей и недомолвок. И учти, он стар и болен, ему недолго осталось, так что со временем и его имущество будет нашим…

— Боже мой! Да ему только шестьдесят три года, он всех нас переживет!

— Ну и пусть переживает, его имущество такая мелочь по сравнению с… Мы свое возьмем, только он нас и видел.

— Я, Верочка, никуда не желаю бежать! — патетически произнес Верещагин. — Здесь моя родина!

— Тогда ты имеешь неплохие шансы загреметь лет эдак на двадцать пять в места, не столь уж отсюда отдаленные. А я лучше закончу свой век где-нибудь в тихих штатах, чем на родине за решеткой. А вообще-то, хватит болтать попусту. У тебя ведь остались нужные людишки, никак не связанные с этим мерзавцем Лузгиным и его братками-подручными. Надо устранить Николаева и солдатика. Это во-первых.

— А во-вторых что?

— А во-вторых, делай все, что говорит тебе этот косоглазый дьявол. И главное, слушай все, о чем он умалчивает. Он может блефовать, чтобы оттяпать у тебя твою долю в комбинате. Им всего мало, только что дрались за пайку на нарах, а теперь им подавай миллионы долларов, сотни тысяч их никак не устраивают. А не жирно ли им, придуркам, будет?

— Не жирно. Недооценивать их тоже нельзя. Это очень коварные и опасные люди. А заявление в избирком о просьбе снять мою кандидатуру я напишу. Не блефует он, я знаю, что не блефует.

— Но сначала все-таки съезди к Лузгину. Поговори с ним. Это не помешает…

На том и порешили. Наутро после кошмарнейшей бессонной ночи Верещагин отправился к губернатору области.

Начало визита уже внушало мрачные мысли. Лузгин заставил его долго ждать в приемной, чего раньше никогда не было. А когда Эдуард Григорьевич наконец-то вошел в кабинет губернатора, он увидел на противоположном конце стола чужие, злые глазенки, буравившие его насквозь. Верещагин улыбнулся ему как своему, но улыбка получилась угоднической, потому что на неё Лузгин не ответил, а, напротив, нахмурился ещё сильнее.

— Такие вот дела, Семен Петрович, — не нашел ничего лучшего сказать Верещагин.

— Дела неважнецкие, Эдуард Григорьевич, — покачал головой Лузгин. — Сами понимаете, что указание снять вашу кандидатуру с выборов мэра дано мной. Генеральная прокуратура всерьез заинтересовалась вашей личностью. Имеются документы, которые доказывают, что комбинат был приватизирован совершенно противозаконным путем. Во-вторых вы подозреваетесь в сокрытии многомиллионных доходов от налоговой инспекции. А в-третьих, ваш моральный облик, мягко говоря, оставляет желать лучшего.

Верещагин поражался переменам, происшедшим с Лузгиным. Он заматерел, забурел, а своей речью и манерами пытался подражать не то Ельцину, не то Примакову. Получался некий синтез, и, надо заметить, весьма удачный для того, чтобы сбить человека с толку. А к этой ситуации тон, выбранный губернатором и вовсе подходил как нельзя лучше. Верещагин весь как-то сжался, уменьшился в размерах, а Лузгин наоборот очень вырос, расширился. Верещагин прекрасно знал происхождение Семена Петровича, для него не было секретом, что перед ним сидит самый обычный уголовник, дорвавшийся до высот власти и, похоже, не желающий на этом останавливаться.

— Итак, Эдуард Григорьевич, — подвел итог Лузгин. — Времени у меня мало, я вас сюда не вызывал, все необходимое просил передать через советника по оргвопросам господина Джумабекова. А раз уж вы пришли, даю совет… — Он понизил голос, хотя их и так никто не слышал. — Мало того, что вы снимаете свою кандидатуру, вам желательно вообще отсюда убраться. Не бежать, разумеется, как воришка, а спокойно, уверенно купить билетик куда-нибудь подальше и… скатертью дорожка. За вас тут никто краснеть не собирается. О возможной компенсации за некоторые материальные потери с вами поговорят дополнительно. А посему все! Будьте здоровы!

Лузгин встал и дал понять, что аудиенция закончена. Верещагин тоже встал и, словно побитый пес, поплелся к выходу. Это был удар, куда посерьезнее вчерашнего. «Боже мой, боже мой», — думал он. — «И это ещё при том, что они ничего не знают о тех делах шестилетней давности… Нет, Верочка права, надо что-то срочно делать. Самое опасное в этой ситуации — это дожидаться у моря погоды».

Он вышел из правительственного здания, сел в свой белый «Мерседес» и скомандовал шоферу:

— Вези меня в Карелино.

Дорогу верный шофер знал хорошо. В поселке Карелино проживал некто Палый, внештатный советник мэра по особым вопросам, то есть особо преданная ему личность. С ним Верещагин имел дело напрямую.

… — Сколько? — мрачно спросил Палый, худощавый жилистый человек лет тридцати пяти, покуривая беломорину.

— За солдатика пять, за следователя пятнадцать. Сейчас аванс — две пятьсот. Завтра после исполнения получаешь остальные, потом вылетаешь в Москву. Получаешь аванс — пять. Приезжаешь с доказательствами, получаешь десять.

— За солдата нормально, за мента двадцать пять, на меньшее не согласен. Другие больше берут. Это я так, из уважения к вам. По старой, так сказать, дружбе.

— Ничего себе уважение и дружба! Я сам скоро по миру пойду, Палый. Подумаешь, следователь какой-то. Невелика птица…

— А невелика, сами и убивайте, — усмехнулся как-то криво и неприятно Палый. — Вам нужно, а спрос рождает предложение. А моя фирма веников не вяжет. Было хоть раз, чтобы я вас подвел? А?

— Кстати, было, — оживился Верещагин, надеясь сэкономить. — Портфельчик-то у моря помнишь?

— Вот оно как, — ещё кривее и ещё неприятнее усмехнулся Палый. — Это я у вас неустойку должен требовать, а не вы у меня. Я подписывался на интеллигента-недотепу, а он только что-то почуял, шмалять начал. Из-за вашей жадности я чуть жизни не лишился. Так что, не скупитесь. Я же предполагаю, какими деньгами вы ворочаете, а вы со мной торгуетесь за десять штук зелени. Нехорошо…

— Ладно. Двадцать, и точка. Аванс десять, потом ещё десять. Больше не дам ни цента!

— Грабите вы меня, а ведь за убийство мента вышак или пожизненное, Эдуард Григорьевич, этого вы не учитываете.

— Ты на пять вышаков уже заработал, а все на свободе гуляешь. Не дам больше!

— Ладно, согласен из уважения к вам, хороший вы человек, мудрый. Работенку мне дали, когда я по помойкам мыкался. Я ведь ничего не умею, кроме как стрелять. Другие что-то делали, учились чему-то, в институтах, техникумах, а я только стрелял, стрелял и стрелял. До мастера дострелялся, и все. И дальше никуда! Только бомжевать и бутылки собирать. А вы… Не забуду никогда. А потому согласен и на такую мелочевку.

— Живешь ты как-то нескладно, — покривился Верещагин. — Заработал-то уже немало. Ни семьи, ни детей, ни мебели приличной. Домик такой неказистый, машины нет… Нехорошо…

— Коплю на черный день, — ответил Палый.

— Ну это твое дело. А завтра ты отправляешь в лучший мир солдатика Клементьева Григория. Он находится в районной больнице, отделение травматологии, палата номер шесть. Как у Чехова.

— Чехов это кто? Заведующий наркодиспансером? — поинтересовался Палый. Верещагин только отмахнулся. И вышел вон. Очень уж противно пахло в халупе у Палого.

6.

— Ох, и отделали тебя, солдатик, — качал головой кудрявый врач-травматолог. — Кто же это тебя так?

— Да…, — прохрипел, превозмогая боль в ребрах, Гришка. — Неуставные отношения…

— В суд надо, в суд на них подавать, на гадов таких! — возмущался врач. — Сволочи, изверги! Глаз чуть не выбили, передние зубы повыбивали, ребра переломаны, сотрясение мозга. Спасибо еще, что живой остался! Ладно, — вздохнул он. — Наше дело лечить…

… На следующий день из реанимационного отделения Гришку перевели в отделение травматологии в палату номер шесть.

Он пытался что-то есть, ночью стонал от боли, а, главное, казнил себя за то, что не выполнил свой план. Не отомстил за отца. Палец не успел нажать на курок, что-то заклинило в мозгу… Нерешительность, трусость… Но происшедшее после его неудачного покушения поражало его. Почему за него заступился этот странный косоглазый желтолицый человек? Кто он такой? Кажется, он сказал, что он советник губернатора. Почему он решил заступиться за него? Правда, все происшедшее он помнил словно в каком-то тумане, но вот удар, нанесенный советником лейтенанту Явных, он помнил. Странные творятся дела, однако…

На следующий день к нему пришел чиновник Муромцев, принес пакет с мандаринами, яблоками и конфетами, посидел немного, попытался подбодрить Гришку. На прощание спросил:

— Капитан из Симферополя Клементьев твой отец?

Гришка молча кивнул. Чиновник ничего не сказал и вышел, подмигнув Гришке.

… Наступила ночь. Гришка долго не мог заснуть, боли в ребрах донимали его. Наконец, он почувствовал, что засыпает…

… Через пару часов после этого в проходной районной больницы появился крепкий, среднего роста мужчина. Его сопровождал ещё один мужчина, который показал охраннику удостоверение администрации губернатора.

— Этот человек, — указал он сторожу на первого, — будет работать у вас санитаром. Приступить к работе он должен немедленно. Будет дежурить в травматологическом отделении. Прошу пропустить.

— Это как скажете, раз так, то какие же вопросы, — развел руками охранник. — Наше дело какое…? Начальство сказало, значит, все… Конечно, надо бы разрешения главврача, но… Раз так…

— Да так, — кивнул головой чиновник мэрии, пожал руку своему спутнику и тот, в сопровождении охранника поднялся в травматологическое отделение. Там ему выдали халат и шапочку, и он, отпустив домой обрадованного санитара, занял его место. Чиновник уехал, охранник вернулся на свое место.

А ещё через полтора часа к больнице подъехала «Газель». Из неё вышли шофер и худой сухощавый мужчина с бородой и усами. Они несли какие-то мешки.

— Продукты привезли, — буркнул шофер охраннику. — От спонсоров, отъедятся завтра ваши больные.

— Пропуск давайте, — потребовал охранник.

— Пропуск это что, пропуск-то у нас в порядке, — пробурчал шофер. — У нас всегда все в порядке. Что мы, порядка не знаем…? — С этими словами он нанес охраннику короткий удар в солнечное сплетение, от которого тот присел. Вторым ударом, нанесенным ребром ладони по шее сверху, шофер вырубил охранника, и тот замер на кафельном полу больницы.

— Хорошо, — похвалил бородач. — Чисто, аккуратно, без шороха. Тащи его в машину.

Они быстро отволокли охранника в машину и положили его в кузов. Затем шофер отогнал машину за угол, а сам вернулся и занял место охранника.

Бородатый же, оглядевшись по сторонам, прошествовал на второй этаж, держа свой путь к травматологическому отделению. За поясом у него был его верный друг ПМ с глушителем. «Так, где тут палата номер шесть?» — спокойно глядел по сторонам киллер. — «И все же, о каком таком Чехове говорил мэр, никак в толк не возьму…»

В коридоре за столом дежурной сидел крепкий санитар в дурацкой шапочке и белом халате.

— Здорово! — шепотом, чтобы не разбудить больных, приветствовал его бородатый. — Слушай, я тут кое-что привез для больницы и заблудился.

— Привет! — широко улыбнулся санитар. — А что же ты им привез, в честь чего такие щедроты? От кого такие подарки? Деду Морозу, вроде бы, ещё рановато…

— Ты, вижу, парень юморной, — отчего-то помрачнел бородатый. Чем-то не приглянулся ему этот крепенький веселенький санитар с пшеничными, коротко подстриженными усиками и в идиотском высоченном белом колпаке. — А подарки от спонсоров, там печенье, конфеты, соки. Ну полный набор, короче говоря.

— Так это же в столовую надо, все в столовую, а тут-то травматологическое отделение, пойдем, я тебе покажу, куда идти.

— Давай, давай, ты покажи, а продукты-то у меня внизу, вот, заставили ночью везти, поспать не дадут, сволочи. Что взбредет в голову, то и творят…

— Да, это точно, — кивал головой санитар, продолжая скверно улыбаться. — Наше дело маленько, что скажут, то и будем делать…

При этих словах он слегка дотронулся до жилистого плеча бородатого. Тот вздрогнул.

— Ты что-то нервный какой-то, — улыбался санитар. — И борода твоя мне что-то не нравится, странно растет, клочками какими-то, побрился бы ты, что ли…

В это время они уже прошли по коридору назад и были уже почти у выхода. Но слева была дверь подсобного помещения.

— А что ещё тебе не нравится? — насторожился бородатый.

— А ещё мне не нравится то, что ты держишь за поясом, — вдруг убрал улыбку с губ санитар и почти незаметным, без замаха, ударом ладони ударил бородатого в горло, да так ловко, что тот улетел прямо в распахнувшуюся дверь подсобки. Санитар резким движением захлопнул дверь, и они оказались в кромешной темноте. Однако, челюсть бородатого санитар успел определить и ударом ботинка отключил его. А затем уже нащупал выключатель и зажег свет. Бородатый валялся на полу на каких-то швабрах и тряпках. Санитар прыгнул на него, ловким движение вытащил из-за его пояса пистолет и сунул к себе в карман халата, а затем сорвал с него бороду и усы.

В это время киллер очухался и попытался ткнул санитара растопыренными пальцами в глаза. Но санитар оказался проворнее, глаз не подставил, схватил за грудь киллера и мощным ударом затылком об пол отключил его.

Когда он понял, что сопротивления уже не будет, он стал обыскивать лежавшего. Но, кроме пистолета у того не было ничего, лишь в кармане пиджака лежал баллончик с перцовым аэрозолем. «Предусмотрительный, гад», — подумал санитар. — «Так, теперь дело предстоит куда более сложное, незаметно вытащить это на улицу, так как никакого шума нам не надо… Как это сделать, ума не приложу. Зря я, все-таки один пошел на такое дело, советовали же они взять кого-нибудь для страховки, все делалось сумбурно, кое-как… Впрочем, слава Богу, что делалось вообще. А то не дожил бы наш солдатик до своего двадцатилетия,» Убедившись, что киллер лежит крепко, да плюс к тому же обезоружен, санитар решил обратиться к помощи охранника, строго предупредив о том, чтобы молчал об увиденном. Он спустился вниз и увидел на месте охранника совершенно другого человека. Это ему очень не понравилось.

— Сменились? — блаженно улыбаясь, спросил санитар.

— Ага, вызвали вот, он плохо себя почувствовал, с желудком что-то…

— Наверное, что-то съел, — высказал предположение санитар И, продолжая держать под усами идиотскую улыбочку, нанес охраннику короткий удар полусогнутым средним пальцем в висок. Удар получился удачным, и псевдоохранник ничком упал на пол. Санитар выскочил на улицу, обежал больницу кругом и на одной аллее между могучими елями обнаружил мирно стоявшую там «Газель». Открыв кузов, он увидел там стонущего настоящего охранника. Санитар стал приводить его в чувство, тряся, хлопая по щекам.

— Очнись, браток, очнись, — говорил он.

— А? Что? Кто меня? — никак не мог прийти в себя охранник.

— Очнись, нападение, помощь твоя нужна…Да приди же в себя, мужик ведь ты, больницу охраняешь, валяешься тут, как тюфяк! — закричал санитар. — Времени нет, едрена мать!

Охранник очнулся и приподнялся, озираясь по сторонам.

— Слушай меня, — быстро заговорил санитар. — Готовилось преступление, я его предотвратил. Я действую по поручению правоохранительных органов. Там в приемной валяется один бандит, в подсобке другой. У первого я изъял пистолет с глушителем. Наше с тобой дело притащить их сюда, в эту машину и увезти отсюда куда подальше. Я один не могу, потому что боюсь, что кто-нибудь заметит. Это нежелательно, преступление должно быть обезврежено тихо и бесшумно. Больше сказать ничего не могу. Делай, что я говорю! Возьми себя в руки!

Охранник встряхнул своей большой, коротко стриженой головой, встал и молча поплелся за санитаром.

Они довольно быстро и удачно сделали все, что требовалось, никто их не заметил, лишь в самом конце высунула голову заспанная санитарка.

— Что тут у вас за шум? — недовольно произнесла она. — Случилось что?

— Да ничего не случилось, — отмахнулся охранник. — Больному одному плохо стало, нога у него заныла, ну, оказали помощь…

— А мне показалось, кого-то по коридору тащат…

— Иди спи, дура, — выругался охранник. — Пить меньше надо перед сном! Тащат кого-то, болтаешь черт знает что…

Погрузили бандитов в кузов, охранник вернулся на место, а санитар сел за руль «Газели» и уехал в известном ему одному направлении.

А Гришка Клементьев, ничего не зная, продолжал спать тяжелым сном, накачанный снотворными и сквозь этот тяжелый сон, ощущая боли в всем теле.

«Газель» мчалась по ночной дороге с предельной скоростью. Санитар едва не пропустил нужный поворот, но вовремя нажал на тормоза и с визгом повернул направо. Проехал ещё метров пятьсот, повернул налево и увидел перед собой железные ворота. Бибикнул. Из будки высунулось мрачное лицо сторожа.

— Чего надо? — проворчал сторож, держась правой рукой за левый бок, где покоился ТТ.

— Сообщи хозяину, Савельев приехал. С грузом, — добавил санитар.

— Не велено будить. Не любит он.

— Ты сообщи, сообщи, не разбудишь, тебе влетит потом…

Нехотя сторож набрал местный номер.

— Проезжай, — произнес он. На лице появилась приветливая улыбка.

… — Работает у тебя, однако, головушка, — продирая заспанные глазки, сказал Иляс и широко зевнул. — Как в воду глядел. Надо же, а я был уверен, что они на это не пойдут, побоятся… Подмогу не стал давать… Неправ, неправ, признаю… Где они?

— В кузове.

— Эй! — хлопнул Иляс в ладоши и тут же из левой двери показались две физиономии устрашающего вида. — Помогите вытащить груз. Но аккуратно, не кантовать, это нам ещё понадобится.

Тела киллера и шофера аккуратно вынесли из машины. При этом киллер приоткрыл глаза.

— Эге! — крикнул Иляс, вглядываясь в его лицо. — Рожа-то какая-то знакомая. А ну-ка, сюда их…

Их втащили в маленькую комнату для охраны. Усадили на стулья и крепко-накрепко привязали толстенными веревками к спинкам. При этом открыл глаза и шофер. Хлопая глазами, они испуганно глядели на обитателей этого дома.

— Да, я не ошибся, — произнес Иляс, ходя туда-сюда по маленькой комнате в своем длинном халате с кистями. — Я узнал тебя, ты Палый. Тебе же полагалось еще, насколько я помню, находиться в местах, не столь отдаленных, не менее лет пяти. Ты же за убийство сидел. Это наемный убийца Палый, мастер по стрельбе, — представил он киллера Косте. — Вот что, Палый, времени у нас разбираться с тобой нет, выведывать у тебя что-то никакого смысла тоже нет, все и так яснее ясного. Мы тебя сейчас просто прикончим, и все. Я так думаю, а, Константин? Ты согласен со мной?

— Пожалуй, — кивнул головой Костя, превозмогая лютую усталость. Прошлой ночью он прилетел из Москвы, узнав о несостоявшемся покушении и попытался убедить Иляса в том, что надо охранять солдата Клементьева от вполне вероятного нападения. Иляс сомневался в такой необходимости, но все же согласился, и ночью под видом санитара в сопровождении помощника Иляса Костя проник в больницу. И тут же предотвратил известные события.

— Не надо!!! — кричал напуганный их страшным разговором и спокойным равнодушным тоном. — Я хочу жить! Я только начал жить по-человечески! За что? Я простой исполнитель! Я назову заказчика! Только сохраните мне жизнь!

— Дурак ты, — хмыкнул Иляс, закуривая сигарету и пуская кольца дыма в лицо привязанному Палому. — Заказчик мне и так прекрасно известен. Это мэр Верещагин. Ты же видишь, что нам все известно. И зачем теперь нужны твои сведения и вообще твоя поганая жизнь? Мы очень устали и хотим спать. Кончайте их, ребята, только тихо. Потом вывезете и закопаете, знаете где. Пошли, Константин. Выпьем коньячка, есть у меня хороший коньячок. А потом отоспимся…

Они уже сделали шаги к двери, а телохранители вытащили из-за поясов здоровенные пистолеты с глушителями. И тут Палый истошным голосом завопил:

— Это не все! Я скажу, у меня есть ещё заказ!

— И это я знаю, — не оборачиваясь, произнес Иляс. — Ты должен убить в Москве следователя Николаева. Но ты не убьешь его, потому что не сможешь, так как сам через полминуты будешь трупом. А во-вторых, Николаев предупрежден, и примет свои меры для безопасности. Так что, не надо… А вы вот что, не пачкайте здесь, суньте им в нос по тряпке с эфиром, а кончать будете там, прямо на месте. И поживее, пожалуйста, ни днем ни ночью покоя нет…

Телохранитель быстро вытащил откуда-то склянку с эфиром и тряпку, намочил её жидкостью и сунул в нос одуревшему от ужаса шоферу. Уже собирался сделать то же и с Палым, как Иляс жестом остановил его.

— Имеешь шанец, доходяга, — зверским взглядом глядя на Палого, процедил он сквозь зубы. — Если выполнишь все, что я тебе скажу. Более того, хорошо выполнишь. Как по заказу.

— Сделаю, все сделаю! — кричал Палый, дергаясь на стуле, к которому был привязан.

— А ну-ка, отвяжите его, — сказал Иляс, подмигивая Косте.

Палого отвязали, он стал трясти жилистыми, затекшими от веревок руками, при этом просительно глядя на Иляса.

— Того в расход, — скомандовал Иляс телохранителям. — Нечего ему небо коптить. Что, спрашивается, ему солдатик плохого сделал, заморенный, избитый сирота-солдатик, а? И тебе, Палый, что он сделал плохого? Отвечай, сволочь!

Разъярившись, он сильно ударил Палого кулаком в челюсть, и Палый вместе со стулом грохнулся на пол.

— Я тебя спросил, просто спросил, а твое дело отвечать, когда я спрашиваю. Ну?

— Ничего он мне не сделал, работа такая…, — прохрипел Палый, тяжело поднимаясь с пола.

— Работа, говоришь? — хмыкнул Иляс. — Работа такая бывает, когда убивают банкиров, предпринимателей, бандитов. А простой солдат тебе на что? Потому что Верещагин обещал тебе за него деньги. Сколько, кстати?

— Пять.

— А за Николаева?

— Двадцать.

— Вот так-то, — усмехнулся Иляс. — Как все просто и четко, за рядового пять, за полковника двадцать. Кстати, почему так мало? Ты что, дешевка, Палый? Мог бы и больше запросить с мэра. Если бы ты знал, какой у него в швейцарском банке счет. Если бы ты знал, какой у него процент акций на нефтеперерабатывающем комбинате, ты бы за такие гроши не пошел на расстрельное дело. Дурила ты, Палый, гнусная паскудная дурила. И никакой жалости к тебе у меня нет. А дело есть. Вставай и слушай, нечего тут корячиться…

Палый поднялся, снова уселся на стул.

— Поедешь к Верещагину и скажешь, что все сделано. И мы почву подготовим. Получишь с него деньги и отдашь их мне. Все до копейки. И за солдатика и аванс за полковника. Все отдашь мне. А я их передам солдату Клементьеву, по-моему, это будет справедливо. Пожалуй, маловато только. Ты вот что, добавь ещё из своих. У тебя деньги есть?

Палый замялся, услышав о деньгах. Но Иляс вывел его из раздумий новым ударом. Палый снова загремел на пол.

— Сколько у тебя есть?! Говори!!!

— У меня есть тридцать тысяч долларов, — пролепетал, барахтаясь на полу, Палый.

— Из этой суммы вытекает, что ты отправил в расход несколько человек. Потому что других источников дохода у тебя быть не может. И я догадываюсь кого ты лишил жизни, зная, что ты работаешь на эту паскуду мэра. Это, разумеется, редактор районной газеты Прошина, это, разумеется, следователь Яницкий. Ну? И ещё кто? Говори, собака, если хочешь жить!

— Это… ну… те, кто убил девушку и двух мужчин в Ялте и… ну… капитана Клементьева в Симферополе.

— Твое счастье, что не ты убил девушку и Клементьева. Тогда бы никакой мой интерес тебя бы не спас, здесь на месте бы тебе размозжил башку. А так… получается, что ты что-то путевое в жизни сделал, некую, так сказать, санацию общества… И я выражаю тебе за это свою личную благодарность и на некоторое время дарю жизнь. Значит так, едешь к Верещагину, говоришь ему, что все о, кей. Почва будет подготовлена, он тебе поверит. Потом берешь с него деньги за полковника, едешь за своими деньгами, все привозишь мне и сматываешься куда-нибудь подальше. Через Москву, разумеется, якобы едешь выполнять задание. И все. Тебя здесь не должно быть никогда. Избави Бог тебя когда-нибудь попасться мне на глаза. А так, глядишь, и поживешь еще, пока тебя кто-нибудь другой не ухлопает.

— Но ведь мэр обязательно проверит, выполнил ли я свое задание, — робко произнес Палый.

Иляс молча набрал номер телефона мэра. Долго никто не подходил. Наконец, трубку взяли.

— Здравствуйте. Джумабеков беспокоит, — четко произнес Иляс. — Мне срочно Эдуарда Григорьевича к телефону. Срочное дело.

Минут через пять Верещагин взял трубку.

— Слушай, ты, — не здороваясь, прорычал Иляс. — Ты, сволочь! Это по твоему приказу убили несчастного солдатика, я понял? Что он тебе сделал? Мстите за его необдуманный поступок? Я был более высокого о тебе мнения, не ждал, что ты опустишься до подобного…

— При чем здесь я? — недоуменно спросил Верещагин, чувствуя прилив радости, несмотря на брань Иляса. — Мне-то он зачем? А что там произошло?

— Как что? Приехали двое, на «Газели». Проникли в больницу, избили охранника, застрелили солдата Клементьева в палате и сгинули. А потом, некоторое время спустя эту «Газель» нашли на трассе, на двадцать третьем километре. Рядом труп шофера, это один из тех двоих. Его опознал охранник, пришедший в себя. Второго нет.

— Черт знает, что в городе творится… Но я тут совершенно не при чем, я сделал, что ты просил, подал заявление о снятии кандидатуры, так зачем вешать на меня всех собак? Не понимаю…

— Не понимаешь, и ладно. Ты всегда умел прятать концы в воду. Хотя… с другой стороны, зачем тебе эта кровь? Я погорячился спросонья, извини. Действительно, на хрена тебе эта кровь? Завтра я к тебе приеду, Семен Петрович поручил мне переговорить с тобой о гораздо более важном деле. Что нам жизнь этого солдатика? О каждому будем жалеть, жалости не хватит. Просто странно, кому он мог понадобиться? Ума не приложу…

— Да и я ума не приложу. Но уж мне-то это совсем не нужно, сам понимаешь…

— Понимаю, понимаю… Пока, до завтра, Эдуард Григорьевич.

Иляс, положив трубку, тут же набрал номер мобильника своих телохранителей.

— Как? — коротко спросил он.

— Готов, — ответили ему. — «Газель» у трассы на обочине.

— Теперь мухой в больницу. Забирайте солдата, подкупайте охранника, чтобы молчал, солдата ко мне, а так, чтобы после вашего отъезда шуму побольше. Мол, выкрали солдата из больницы. Понятно? Действуйте, я на вас надеюсь… Все! … Ну а ты, Палый, дуй домой и оттуда рапортуй шефу о совершении очередного злодеяния. Но учти, от меня ты никуда не денешься. Из-под земли откопаю, если попытаешься улизнуть. А уж если я тебя найду, по кускам разрежу. Лично. Пошел отсюда!

— Зря ты отпускаешь его, Иляс, — покачал головой Костя, когда Палый юркнул в дверь. — Разве ему можно верить?

— Да за ним хвост будет до самой Москвы, — усмехнулся Иляс. — За кого ты меня держишь, детектив? Все, давай пить коньяк и говорить о деле. Вчера такой сумбур был, я мало, что из твоего рассказа понял, очень уж ты был взволнован. И справедливо, надо сказать…

Они прошли в богато убранную в восточном стиле гостиную и сели напротив друг друга на низенькие, обитые красным бархатом мягкие креслица, стоящие вокруг столь же низенького столика. Вошла с подносом в руках темноволосая молоденькая горничная в восточном платье и шелковых шароварах. Костя с удивлением поглядел на все это зрелище, на туркменские ковры, турецкие кальяны, сосуды на тумбах, на эту экзотическую горничную. Иляс подмигнул ему.

— Не надо отрываться от обычаев родины, — сказал он, — даже не зная, где она. Устроил тут себе все в восточном стиле. Только вот на полу не могу сидеть, обложенный подушками, не привык…

Горничная поставила на столик два чайника с зеленым чаем, две пиалки и вазочки с кишмишом, курагой, черносливом, орехами. Затем принесла фрукты и овощи. Из миниатюрного бара Иляс достал бутылку кизлярского коньяка.

— Выпьем по маленькой, Константин. Что-то ты очень бледен с лица, стареешь, что ли? А ведь ты младше меня, насколько я помню. Мне-то в декабре стукнет полвека. Да, полвека непрерывной борьбы за выживание… Сколько же я видел в жизни мерзости, больше меня видел, наверное, только дьявол.

— Эта фраза, по-моему, из «Острова сокровищ», — заметил Костя.

— Так здесь и есть остров сокровищ, — расхохотался Иляс. — А вот когда мы отберем нефтеперерабатывающий комбинат у господина Верещагина, тогда уж будет совсем настоящий остров сокровищ. Давай, — налил он коньяк в крохотные рюмочки. — За успех нашего дела. За с п р а в е д л и в о с т ь… По-моему, я в последнее время шагаю с тобой в ногу по части восстановления справедливости…

Костя промолчал, они чокнулись и выпили.

— Славный коньячок, — похвалил Иляс. — А теперь кушай сухофрукты, так полезные для здоровья и вещай о своих подвигах и достижениях. Потому что, когда ты отведаешь настоящего узбекского плова, тебе будет не до рассказов. Ты погрузишься в блаженство и начнешь клевать носом… Слушаю тебя, коньяк должен взбодрить. Это его предназначение.

— Нашел я специалистов, — начал без предисловия Костя. — Из отдела антропологии Академии наук. Подкупил кладбищенских работников. Вскрыли могилу Елены Воропаевой, отвезли гроб в заранее приготовленное место. Там специалисты что-то колдовали с черепом покойной. Череп, кстати, был сильно поврежден. Мне говорили, что лицо было изуродовано до неузнаваемости, покуражились они над ней. Правда, похоже, что уже над мертвой. Убита она была ударом ножа в сердце. Но, видимо, некоторые удары в лицо она получила ещё живая. В частности, удар чем-то тяжелым в глаз…

— Собаки, — прошептал Иляс. — Грязные собаки. Так издеваться над сиротой… Ответит мне этот деятель, отец русской демократии, ох, ответит… Ну а исполнителей, сам знаешь, ликвидировал наш дорогой друг Палый, любитель зеленых бумажек с портретами президентов. Впрочем, кто их не любит, раз на такие дела из-за них идут? А ведь все преступления происходят из-за них, абсолютно все, как ни копни… До чего же, однако, поган человек, не устаю удивляться целых пятьдесят без малого лет… Итак, продолжай…

— Вскоре будет сделан портрет убитой девушки. С максимальной точностью. Потом в Крыму мы отыщем её фотографии. Все совпадет, разумеется, никаких сомнений быть не может. И тогда можно будет задать господам Верещагиным несколько интересных вопросов.

— Этого мэра можно было бы ликвидировать вместе с его надменной супругой в пять минут. Но это не интересно. Они должны оказаться на скамье подсудимых, а затем там, где я провел свои лучшие годы. Это наша цель. Возможны варианты, разумеется. Но получить пулю в лоб для них слишком хороший выход. А резней заниматься это не эстетично, если речь не идет о каком-то Палом или ему подобным, а о столь важных персонах. С ними надо поизощреннее… Кстати, Семен Петрович был не в большом восторге от начатой мной кампании против Верещагина, он вообще перестал любить шум и гам, любит, чтобы все было чинно, степенно… Пришлось кое о чем ему напомнить, кое во что посвятить. Да и личная антипатия к мэру сыграла свое. Слишком уж презрительно относятся они к нашему славному губернатору… Вот уж воистину, не буди лихо, пока тихо. А ты не клюй носом, детектив, а выпей лучше ещё коньяка и позвони-ка своему другу полковнику в Москву. Мало ли что, пусть бережется, дурацкое дело нехитрое, наш мерзкий мэр на все способен, у него, кроме Палого может быть и запасной вариант. О, великий аллах, что я творю?! Сохраняю ментам жизнь, мщу за убитого мента, спасаю сына убитого мента! Воистину, пути господни неисповедимы…

— Для меня один критерий, — сказал Костя, закуривая сигарету. — Человек ты ли нет. Остальное неважно.

— Ты прав, Константин. А я с твоего разрешения покурю что-нибудь покрепче сигарет. Надо расслабиться основательно.

Он раскурил длинную трубку, и комната наполнилась ароматным дымом. В желтых глазах Иляса появилось блаженное выражение.

— Не желаешь? — предложил он. — Снимает напряжение.

— Нет, вот этого не надо, спасибо, — отказался Костя.

Иляс при этих словах дико расхохотался, глазки его сузились до предела, лицо покрылось множеством мелких морщинок.

— Напрасно отказываешься, напрасно, хорошая вещь, здесь это умеют приготовить согласно моему вкусу. Крепкого не употребляю, а марихуану, например, в Голландии и за наркотик-то никто не считает… Доводилось бывать в Голландии?

— Да нет, к сожалению, между прочим, всю жизнь мечтал…

— Стоит, стоит побывать, чудесная страна. Интернациональная, поразительная страна! Какие города, какие дороги, мельницы, каналы, люди на коньках, на велосипедах, воздушные шары над головами вдоль дороги… Ледяная красота… И увеселительные мероприятия там поставлены на профессиональном уровне. А для элиты уготованы особые. Хотя, правда, для этого не надо ездить в Голландию, досуг можно организовать и в родных краях. Но… ездят… И сейчас я кое-что тебе покажу. Тебе понравится, уверяю…

Он включил телевизор с огромным экраном, вытащил откуда-то кассету и сунул её в видеомагнитофон.

— Не люблю я этого, — поморщился Костя.

— Это полюбишь, когда узнаешь действующих лиц и одновременно исполнителей, — уверял Иляс. — Дорого бы кое-кто дал за такой чудесный фильм…

… Он оказался прав. На экране телевизора в шикарных апартаментах развлекались несколько мужчин. Сначала они появились вместе. Костя, разинув рот, узнал вице-премьера, министра и суетящегося седого, с залысинами Верещагина. Его Костя, собственно, видел до этого только на фотографии, да пару раз по телевизору, когда мэр хвастался своими Южносибирскими достижениями перед тележурналистом. Тогда он был солиден, интеллигентен… На этой же кассете он был во всей своей красе. Снято все было профессионально, мэр просматривался с разных точек. Он уединился с тремя красотками восточного типа, которые в клубах пара, источаемого от голубого бассейна, творили с разомлевшим мэром столь любопытные штучки, что Костя даже покраснел и закурил очередную сигарету. Иляс с блаженной улыбкой взирал на экран и реакцию Кости. Верещагин на экране что-то бормотал по-английски, одобряя действия сисястых, жопастых красавиц…

— Однако, невелики его мужские достоинства, — заметил Иляс. — Зато шрам на ягодице совершенно очевиден. Ну, кто скажет, что это не наш обожаемый Эдик, избранный и переизбранный благодарным народом, пусть плюнет мне в глаза. — С этими словами он выключил телевизор. Как раз в этот момент Верещагин орал от наслаждения, закатив глаза.

— Хорош? — искренне наслаждался Иляс.

— Хорош, — посуровел Костя, вспомнив труп девушки, извлеченный им из могилы на Востряковском кладбище. Тут же подошел к телефону и позвонил Николаеву. Сообщил ему о том, что произошло здесь. Тот поблагодарил, сказал, что побережется. Хотя и не думает, что мэр будет подключать к этому делу нескольких человек, скорее всего, у него один киллер для подобных случаев. Слишком уж деликатен вопрос. Николаев же сообщил, что портрет девушки уже сделан, что он вчера видел его, и он практически совпадает с той фотографией, которую показывал ему покойный Клементьев. На том и распрощались.

Подали ароматный плов. Костя накинулся на угощение, как будто он не ел неделю, до того все это было вкусно. Иляс ел мало, посмеивался над изголодавшимся гостем. В это время в дверь постучали, она приоткрылась и в щель просунулась круглая голова илясовского телохранителя.

— Привезли, — коротко сообщил он.

Костя и Иляс встали и вышли из комнаты. В холле двое держали на носилках спящего крепким сном солдата Клементьева.

— Шуму понаделали? — спросил Иляс.

— Еще какого! Там все уверены, что произошло похищение. Мы даже шмальнули для виду. А охранник упакован нами до предела, скажет, что угодно. Все в порядке.

— Отлично, — скупо похвалил Иляс. — И там тоже в порядке?

— Двадцать третий километр. Выстрел в голову. «Газель» на трассе у обочины.

— Молодцы… А, Константин, видишь, как я уверен в своих людях, докладываю мэру о случившемся, ещё не получив подтверждения… Ладно, перехваливать не стану… Отнесите солдата в гостевую спальню, положите на курпачи, накройте атласным одеялом. Завтра будет врач. Спит он, во всяком случае, крепко. Здоровый парень… Впрочем, меня ломали ещё не так, и ни в каких больницах я не валялся, вставал и шел дальше, как упрямый ишак… Ладно, все! Пора спать! Или ещё закусим, Константин?

— Нет, не могу, — отчаянно зевал Костя. — В Афгане по три ночи не спал, а сейчас… возраст…

— Не прибедняйся, детектив! Какие наши годы? — говорил Иляс. Но хлопнул в ладоши и распорядился постелить Косте в комнате для почетных гостей.

Его провели в комнату, обитую голубым шелком. На полу были разложены обитые атласом курпачи, на них лежали огромные подушки. По бокам комнаты висели маленькие китайские фонарики, источавшие приятный зеленоватый свет. И пахло в комнате чем-то удивительно приятным, располагающем к безмятежному сну. Впрочем, сейчас он заснул бы хоть на скамейке в сквере, до того ему хотелось спать.

Горничная в шароварах поставила на маленький столик графин с каким-то холодным напитком красного цвета, бокал, вазу с фруктами, улыбнулась и пожелала спокойной ночи.

Затем дверь открылась и вошел хозяин.

— Будешь почивать? — спросил он. — Или ты вдохновился просмотренной кассетой и жаждешь плотских наслаждений? Тут не Амстердам, но наслаждения могут быть ничуть не хуже. Только не подумай, что я эту девушку имею в виду, она под моей опекой. Для наслаждений имеются специальные кадры. Как? Есть силы и желание?

— Нет, нет, — замахал руками Костя, вытягивая уставшие ноги на мягкой курпаче. — Только спать, только спать…

Иляс расхохотался, пожелал ему спокойной ночи и вышел…

7.

… В это же время в туманной Германии в земле Рейнланд-Пфальц, у слияния Рейна и Мозеля в славном городе Кобленце в красивом особняке, в аккуратной, чисто прибранной спальне ворочалась на широкой кровати тридцатилетняя женщина. Ей не спалось. Кошмары донимали её. Она закрывала глаза и постоянно видела перед собой какую-то страшную рожу, смеющуюся, гримасничающую, ходящую ходуном. Женщина открывала глаза и видела перед собой выбеленный потолок и большой абажур, но ей хотелось спать, и она снова закрывала глаза. И снова эта жуткая смеющаяся рожа…

Она вскочила с постели, накинула пеньюар и подошла к окну. Приоткрыла занавески. За окном была чудесная лунная ночь. За окном был ухоженный, аккуратно подстриженный, словно кукольный, садик, в котором она так любила гулять. Вернее сказать, любила бы гулять. Все у неё было хорошо — прекрасный дом, богатый внимательный муж, деньги, машины, полная свобода действий, молодость… Все хорошо… Все было бы хорошо… Если бы не эта жуткая рожа, паясничающая по ночам… Нет, днем было гораздо лучше, повседневные приятные заботы заслоняли прошлое. Но к вечеру тревога снова глубоко проникала в её душу. И поделиться этой тревогой ей было не с кем. Сухощавый, подтянутый шестидесятитрехлетний супруг коммерсант Генрих не принадлежал к числу тех людей, перед которыми можно раскрыть душу. Так, по крайней мере, ей казалось. Да и что она могла сказать своему идеальному во всех отношениях мужу? Что её зовут вовсе не Барбара? Что она по национальности не полька? Что у неё есть проблемы и большие проблемы? Он бы всего этого не понял, отпрыск старинного немецкого рода, шесть лет назад посетивший Вроцлав и познакомившийся на улице при парковке машин с очаровательной двадцатичетырехлетней полькой Барбарой Врублевской, завязавший с ней неторопливый диалог, пригласивший её в ресторан, а затем предложивший ей руку и сердце. У неё был уютный домик на окраине Вроцлава, она туда его пригласила. Родители коммерсанты, имеют бизнес в России, в Польше она одна. Все это его вполне устроило. Они обвенчались в Кобленце, а на свадебное путешествие поехали на машине по Европе. Были в Париже, останавливались в отеле «Ритц» на Вандомской площади, том самом, откуда выехала спустя три года в свой последний путь принцесса Диана, затем проехались по Бельгии, Голландии, Англии. Уже позже Генрих показал жене самые любимые им уголки родной Германии. Она тоже полюбила эту прекрасную страну, поражалась многообразию её природы, равнинам Баварии, горам Тюрингии, Шварцвальдским лесам. Родным стал для неё и уютнейший город Кобленц. Они жили неподалеку от базилики святого Кастора, и она любила посещать эту церковь. Когда она заходила в этот всегда почти пустой храм, её охватывал священный трепет, к груди подкатывалось какое-то щемящее сладко-горькое чувство, и из глаз начинали течь слезы. Генрих поражался её набожности, поражался тому, что она могла подолгу стоять перед распятым Христом на коленях и молиться. Ему нравилось это. Пожилой бездетный вдовец нашел то, что он искал всю свою жизнь. Он окружил молодую жену заботой и вниманием, она ни в чем не знала отказа. Ему нравилась постоянная печаль в её голубых глазах, ему казалось, что она несет в себе какую-то тайну, и в эту тайну он не старался проникнуть. Генрих фон Шварценберг был воспитан на Гете и Шиллере и представлял свою жену романтической Гретхен. Он не любил веселых разбитных бабенок, не терпел и сухощавых деловых практичных женщин. Барбара была именно тем, что ему нужно. Между ними всегда словно висела некая завеса таинственности. Надо заметить, что такой муж, как Генрих тоже очень подходил Барбаре. Его выдержанность, умение не задавать никаких лишних вопросов нравились ей. Тем более, что она была бы не в состоянии ответить на эти вопросы, если бы он ей их задал. Она говорила ему, что у неё натянутые отношения с родителями, что у них своя жизнь, а у неё своя. И родители никогда не посещали их. Так она пожелала, и его это вполне устраивало. Генрих любил уединенный образ жизни, и знакомства у него были чисто деловые. Иногда к нему приезжали старые друзья, и все они были похожи на него, такие же немногословные, вежливые, тактичные.

Прислуга в их доме была немногочисленна и вышколена. Никакого панибратства, никакой вольности в обращении. Все, как положено, все, как надо. Заведенный порядок жизни. Раннее вставание, отъезд Генриха в офис, поездки Барбары по магазинам, обед в пять часов вечера, прогулки, иногда выезды на природу, рестораны. Вечером ужин при свечах. По воскресеньям церковь. Впрочем, сама она в церковь ходила гораздо чаще, почти каждый день. У неё был БМВ, который она научилась хорошо водить. На машине она ездила, куда хотела, иногда заезжала очень далеко, например, в соседний Люксембург. Садилась утром за руль и ехала по прекрасным немецким дорогам куда глаза глядят. И не знал Генрих, какое порой возникало у его жены жуткое желание повернуть руль в сторону, чтобы машина грудой металла свалилась под откос с крутой, поросшей густым лесом горы. Но руль не поворачивался, машина ехала прямо, доезжала докуда нибудь, а затем поворачивала обратно… И снова вечером был ужин при свечах…

Она по-своему любила Генриха, она была очень благодарна ему. И со временем её стало тяготить то, что она не может раскрыть перед ним свою истерзанную переживаниями о прошлом душу, не может сказать ему, что зовут её не Барбара, а Елена, что в Москве у неё растет дочь Вика, что в город Вроцлав её привели страшные события, что в Европу она попала через кровь. Чужую кровь… Она представляла себе, какими станут серые глаза мужа, как вытянется его лицо, когда он услышит про сокровища хирурга Остермана, про своего любовника Полещука, про мужа Кирилла Воропаева, про убитую девушку, похожую на нее. Она имела тайную переписку с матерью, о которой Генрих, разумеется, ничего не знал. Она знала, что её отец, бросивший их, когда ей было два годика, стал мэром небольшого, но очень богатого сибирского городка, что они снова воссоединились с матерью, она знала, что в одном из швейцарских банков на её имя лежит счет в несколько десятков миллионов долларов. Сколько именно, она даже не знала, ведь мать сообщила ей, что счет этот постоянно пополняется. На насущные нужды у неё был открыт счет во Вроцлаве, ещё с девяносто третьего года, когда она туда попала. Эти деньги не скрывались от мужа, впоследствии эта сумма почти в миллион долларов была переведена в Германию. Но она давно уже не трогала и эти деньги, они лежали, как говорил Генрих, на черный день. Им и так хватало всего свыше всяких мер, дела в фирме Генриха шли успешно. А уж сколько было там, в Швейцарии, она не знала. Раньше узнавала и поражалась величине этой суммы, а потом перестала делать это. Потому что её это не интересовало. Ей не нужны были эти деньги. Ей вообще ничего не было нужно. Она жила, стиснув зубы. Каждую ночь перед глазами вставали страшные рожи, издевающиеся над ней, она видела во сне растущую прямо на её глазах дочь, которая за несколько минут превращалась из пухленького малыша в дряхлую старуху, ей снился окровавленный труп любящего её Андрея Полещука, ей снились водянистые глаза мужа Кирилла Воропаева, осуждающе глядящие на нее. Ей снились хохочущие отец и мать, причем, мать была уже в возрасте, а отец совсем молодой, тот, который на фотографии из альбома, ведь она его совершенно не знала и не представляла, какой он теперь. И пожилая мать, и молодой отец хохотали над ней темной бессонной ночью. Она вскакивала с постели и подбегала к окну. Глядела на полную луну и чувствовала, как мурашки пробегают по коже, до того ей становилось страшно при виде этой безмолвной луны, словно осуждающей её за то, что она совершила в этой жизни за прожитые тридцать лет…

… Она не знала, что ей делать дальше. Иногда ей хотелось уговорить мужа посетить Россию, посетить Москву, а там наведаться на Тверскую улицу и обнять свою доченьку, которой уже было двенадцать лет… Боже мой, через четыре-пять лет она станет взрослой девушкой. Что ей рассказывают дедушка и бабушка про её преступную мать? Страшно подумать, в какой ненависти к ней может вырасти Вика… Она возбуждала в себе мечты о том, как приедет Москву, придет к дочке, обнимет её и расскажет все… Но тут же кусала губы — что она расскажет? И вообще, после того, как обнаружит себя, где она окажется? В тюрьме? На нарах? В советской тюрьме, наверняка, самом страшном месте в мире? И ведь не по оговору, не по доносу, а за дело, за преступления, которые совершались с её ведома, при её участии… Трупы, трупы, трупы…

«То о трупы, трупы, трупы спотыкаются копыта», — вспоминались чеканные строки серебряного века. Она перешагнула через кровь в своей жажде денег и каждый день платит за это по большому счету. Ей не давали спать мысли о дочери, ей не давали спать воспоминания, её одолевала жгучая ненависть к матери, втянувшей её в этот жуткий клубок преступлений. Когда она рассказала матери о сокровищах Остермана, список которых обнаружила в квартир, она не предполагала, какими последствиями этот рассказ обернется. Она не представляла, на что окажется способна её сухощавая строгая мать, воспитывавшая её в духе порядочности, в духе строгих нравственных правил. Откуда вдруг у неё взялась такая изобретательность, такая склонность к авантюрам?… Причем, Лена заметила, как приходит к ней во время еды аппетит, как разгораются её глаза, как она придумывает все новые и новые коварные планы, чтобы завладеть сокровищами и чтобы никто ничего об этом не узнал. Мать словно зомбировала её. Лена с детства уважала и боялась мать, она считала, что она все делает правильно, и она продолжала беспрекословно подчиняться её воле. Теперь же Лена поражалась самой себе. Как она могла сидеть в свой день рождения с Андреем Полещуком в ресторане «Ялта», не отдавая себе отчет в том, что его вскоре должны убить? На протяжении того, довольно длительного периода времени Лена находилась в неком сомнамбулическом состоянии. Ведомая мощной волей матери, она полностью положилась на неё и никак не могла поверить в то, что её замыслы преступны, чудовищны. Уже позднее, из жестокого, не щадящего её письма матери, она узнала последствия этого дела — гибель Андрея, гибель Кирилла, убийство девушки, внешне похожей на нее. А тогда, в марте девяносто третьего года она в состоянии некой прострации благополучно пересекла воздушную границу России с заранее заготовленным польским паспортом и прибыла во Вроцлав, где на её имя был открыт счет. С матерью она с тех пор не виделась ни разу. Ну а уж во Вроцлаве сам Господь Бог послал ей Генриха.

С тех пор прошло шесть лет… Она живет здесь, в Германии, в Кобленце, в прекрасном уютном доме, с прекрасным мужем, лучше которого невозможно и пожелать, У неё есть все, что нужно для более чем благополучной жизни. Но у неё нет главного — нет душевного покоя, у неё нет сна, у неё нет счастья… Как ей плохо, как плохо, и та спокойная красота, которая за окном освещается светом полной луны, ещё более оттеняет её ужасное душевное состояние…

Спит ли Генрих? Трудно сказать. Его спальня рядом, через стену. У него традиция ложиться рано, вставать тоже очень рано, пить кофе, просматривать деловые бумаги. А сейчас? Который сейчас час? Лена, не зажигая свет, поднесла к окну часы — три минуты пятого… Значит, в Москве сейчас три минуты седьмого. Скоро встанет Вика, скоро ей в школу… Боже мой, боже мой…

В каком-то диком отчаянии Лена бросилась к шкафу, вытащила оттуда толстую веревку, связывавшую какой-то пакет с покупками, сняла со стены тяжелую картину с изображением протекавшей между лесистыми холмами реки Рейн, накинула веревку на мощный крюк. «Не могу больше», — шептала она, и слезы текли по её щекам. — «Не могу… Доченька моя…»

Она сделала петлю и набросила её на шею. Затем опять сняла, принесла обитую бархатом табуретку и поставила под крюк. А затем снова накинула петлю на шею. Встала на табуретку.

«Пропади все пропадом», — сказала она и резким движением вытолкнула табуретку из-под себя. Повисла на крюке, крепкая веревка сразу сдавила горло, перехватила дыхание… Глаза выкатились из орбит, ей стало страшно, она судорожно захрипела, ей захотелось, чтобы табуретка опять оказалась под её ногами, но все… было уже поздно… Конец… Страшный конец…

… Резким ударом ноги Генрих фон Шварценберг выбил дверь спальни, подбежал к висящей на крюке жене и схватил её на руки. Она хрипела и задыхалась.

— Ко мне! — закричал Генрих, держа жену на руках.

Через две минуты горничная Магда уже была в комнате.

— О, майн Готт, — прошептала Магда.

— Нож, немедленно нож, — приказал хозяин.

Магда побежала за ножом, а Генрих продолжал бережно держать на руках жену, боясь надышаться на нее. «Жива», — шептал он помертвелыми губами. — «Жива…»

Перерезали веревку, и Генрих уложил Барбару на постель.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Я сделаю это ещё раз, — ответила она. — И более удачно, будь уверен.

Еще несколько минут назад, когда она висела на крюке, она молила Бога, чтобы он поставил под её ноги табуретку. А теперь она была жива, она дышала и не знала, что она может сказать Генриху. Ей было мучительно больно от того, что их отношения с этой минуты вступили в некую иную фазу, что отныне уже будет совершенно невозможно продолжать играть в благополучие, и необходимо давать объяснения, чтобы избежать фальши в этих отношениях. А объяснять ничего было нельзя.

— Ты не сделаешь этого, — возразил Генрих. — Потому что я не отпущу тебя от себя ни на секунду. Я брошу все дела, я стар, я богат, мне больше ничего не нужно. Мне нужна только ты…

— А почему ты не спрашиваешь меня, зачем я это сделала? — помертвелыми губами шептала Барбара.

— Потому что не в моих правилах задавать лишние вопросы. Если будет надо, ты поделишься со мной своей болью.

Барбара со слезами на глазах с чувством благодарности поглядела на мужа, на его точеное, какого-то пергаментного цвета лицо, на подслеповатые без очков глаза. «Удивительный человек», — подумалось ей. И тут же перед её глазами пронеслась та история пятилетней давности, и таким контрастом с этой уютной комнатой, с мудрым, тактичным и справедливым Генрихом показались те кровавые грязные события, что она застонала и закрыла себе рот рукой.

В это время принесли лекарства и чай. Генрих заставил Барбару выпить успокоительные капли, а потом горячего крепкого чаю. Ей стало легче, и она почувствовала, что ужасно хочет спать… Она закрыла глаза, и уже не увидела той страшной красной смеющейся рожи. Она видела что-то изумрудно-зеленое, ковер зеленой травы, по которому бежали навстречу друг дружке она и Вика, совсем маленькая, двух или трехлетняя девочка, бежали босиком и никак не могли добежать, не могли обнять друг дружку. И было тепло, ласково светило солнце, пели птички… А потом все потемнело, и она провалилась в тяжелый крепкий сон…

Когда она проснулась, то почувствовала, что на её плече лежит седая голова Генриха. Он спал, полусидя, полулежа… Моментально почувствовал, что она проснулась и открыл глаза…

— Я видела во сне свою дочь, — тихо сказала Барбара.

— Сколько ей лет? — спросил Генрих, нимало не удивляясь, что у его жены есть дочь.

— Двенадцать, — ответила Барбара.

— Где она?

— В Москве, на Тверской улице, с бабушкой и дедушкой. Это родители моего покойного мужа.

— И ты хочешь повидаться с ней?

— Да. Но это невозможно сделать.

— Возможно. Все возможно, — спокойно возразил Генрих. — Пошли пить кофе, что-то я проголодался за эту ночь. Откуда взялся такой зверский аппетит? — расхохотался Генрих своей ослепительно белозубой улыбкой.

— Ты что, больше ничего меня не хочешь спросить? — не уставала поражаться Барбара. — Например, как мое настоящее имя? Какой я национальности? Я ведь все солгала тебе.

— Я знаю тебя как Барбару, для меня ты Барбара и я буду называть тебя так, даже если твое настоящее имя Маша, Ингрид, Индира или, например, Ревекка. А национальность меня вообще не интересует, это праздный интерес.

— Ты поразительный человек, Генрих, — нежно прикоснулась к его руке Барбара.

Они спустились вниз в гостиную, пили кофе с теплыми булочками, и Генрих глядел на Барбару нежным, полным любви взглядом. На её тонкой шее до сих пор виднелись следы веревки, на которой она пыталась повеситься. Генрих непроизвольно вздрогнул.

— И все же, я хотела тебе рассказать кое-что, — тихо произнесла она.

— А стоит ли?

— Стоит. Я не могу жить, когда между нами пролегает тайна. Твоя безупречная жизнь и мое прошлое. Оно давит меня, тянет в могилу. Я расскажу все, а там суди сам…

И Барбара, свернувшись клубком в кресле, рассказала мужу ту темную страшную историю, произошедшую в девяносто втором и девяносто третьем годах. Генрих слушал внимательно, в его серых глазах трудно было прочитать хоть какую-нибудь реакцию, лишь, когда речь зашла о девушке, убитой вместо нее, он нервно повел плечами и поглядел куда-то в окно, на осенний германский пейзаж.

— Ты меня извини, — произнес он, когда Барбара закончила свой рассказ. — Но я должен сказать, что твоя мать ужасная женщина. И отец тоже… Я не могу не сделать такие выводы…

— А я? Я-то? Главное, что я ужасная женщина, вот что самое страшное, Генрих! Я преступница, из-за меня погибли ни в чем не повинные люди… Я должна быть строго наказана…

— Какая ты преступница? — покачал головой Генрих. — Ты такая же жертва, как и эта девушка. Тобой руководила злая сила… Как в наших волшебных сказках, Гауфа, например…

— Нет, не выгораживай меня! Жизнь — это не сказка! Я тоже участвовала в преступлениях, я знала о планах матери, без подробностей, разумеется, но вопросы-то я задавала — зачем, почему я должна так или иначе поступать? И она в той или иной степени на них отвечала. Когда я шла с Андреем в ресторан, я же подставляла его. А он любил меня…

— Он, прежде всего, любил деньги. И он, и твой муж. А про убитую девушку ты же узнала только после случившегося. Так что не казни себя так сурово, ты и так наказана выше всех человеческих возможностей. Ты разлучена с единственной дочерью, и встретиться с ней вам, действительно, будет довольно сложно. Теперь я это понял.

— Значит, я никогда не увижу свою Вику? — зарыдала Барбара.

— Подумаем. Все это надо хорошенько обдумать и взвесить. Ничего невозможного в этой жизни нет, пока мы живы. Только после нашей смерти мы уже не сможем сделать ничего. А пока есть жизнь, есть и надежда… Все, дорогая, сегодня я целый день проведу с тобой. Я позвоню герру Миллеру, он прекрасный человек и сделает за меня то, что должен сделать я. А я предлагаю сделать пеший тур к базилике святого Кастора. Самое время, я так полагаю. Сегодня очень хороший, солнечный день… Сегодня замечательный день, день покаяния, день откровенности… Мы с тобой должны благодарить этот день, Барбара…

Барбара встала и поцеловала мужа в лоб. А затем пошла одеваться… И оделась во все светлое…

… Стоял теплый сентябрьский день. Они шли под руку по набережной Рейна, дошли до памятнику императору и пошли к церкви. «Какой покой, какое умиротворение вносит в меня этот замечательный человек», — думала Барбара о муже. — «Еще несколько часов назад я была на грани жизни и смерти, а теперь мне хочется жить, я верю, что Бог простит меня, я верю, что встречусь с Викой.»

Когда они вошли в базилику, внутри не было ни одного человека. Тишина и покой, лики святых, кротко глядящие на них. Барбара поставила святым свечки и опустилась на колени перед изображением распятого Христа. Долго истово молилась, слезы раскаяния и умиления текли по её бледным щекам. «Прости меня, Господи», — шептала она беспрестанно. — «Дай мне возможность снова увидеть мою доченьку. Дай мне возможность снова обрести счастье и душевный покой».

— Я люблю тебя, — сказала она Генриху, когда они возвращались домой, медленно идя по начинающей желтеть аллее.

— И я тебя, дорогая моя, — крепко сжал её тонкую руку повыше локтя Генрих, облаченный в безукоризненно сидящий на нем костюм кремового цвета, почти такого же, как и длинное платье Барбары.

При воспоминаниях о родителях Барбара чувствовала, как злость и гнев начинают переполнять её душу. Она пыталась отбросить от себя эти черные мысли, мешавшие ей чувствовать себя уверовавшей в божественную справедливость. Но мысли не оставляли её. «Зачем, зачем она меня во все это втянула? Разве счастье в деньгах? И так ведь тех денег хватило бы на всех. Но она хотела, чтобы все досталось только ей, чтобы отец стал мэром, и они бы стали ещё богаче, намного богаче. Они бы получили этот вожделенный первоначальный капитал, о котором все так мечтают. Счастлива ли теперь она? Принесли ли ей счастье эти замешанные на человеческой крови миллионы? Что она собирается делать с этими миллионами?»

Она прижалась к крепкому плечу мужа, словно желая найти у него защиту от этих черных мыслей. Когда он был рядом, ей становилось легче. Но он не мог всегда быть рядом, Господи, ему ведь скоро шестьдесят четыре! А вдруг он умрет? Что будет с ней? Как она будет тогда одинока в этом жутком огромном мире, уважающем только силу, только деньги, только власть?

… Несколько дней Генрих и впрямь ни на шаг не отходил от нее. Они были вместе постоянно. Они вместе завтракали, обедали, ужинали, спали, гуляли. Генрих перепоручил все дела герру Миллеру и занимался только ей. И через несколько дней он почувствовал, что вселил-таки в неё чувство бодрости и уверенности в себе. И решил, что теперь она свободна от черных мыслей.

— Я хочу покататься сегодня на машине, Генрих, можно? — спросила Барбара за завтраком. — Честное слово, со мной все в порядке, я очень хорошо себя чувствую. Мне кажется, что ты можешь вернуться к своим делам, ты и так уделяешь мне так много внимания.

— Я уделяю тебе очень мало внимания, моя дорогая, — возразил Генрих. — Мои дела — это, прежде всего, ты. Я и так много сделал в этой жизни. Я ведь начинал с нуля, тебе трудно сейчас поверить в это. Я тоже мало рассказывал тебе о своей жизни. Там было всякое. Но после войны наша семья оказалась совершенно разорена, и мой бедный отец переменил множество профессий. А я начинал разносчиком газет в четырнадцать лет… Теперь у нас много денег, несколько домов, машины, счета в банках… И у нас нет детей, Барбара. Я смело могу выйти на заслуженный отдых и посвятить свою жизнь самому дорогому, что есть в ней у меня — это тебе. Но… сегодня и впрямь есть дела, которые наш добрый герр Миллер, к сожалению, не может решить без меня. Я поеду на службу. А ты, если хочешь, покатайся на машине по городу, это развлечет тебя. Только не езди далеко и не развивай большой скорости, все же ты ещё до конца не оправилась от того стресса.

— Хорошо, Генрих, — кротко ответила Барбара.

… Белый БМВ мчался по автобану. В салоне играла негромкая музыка. На душе у Барбары было легко и радостно. Она понимала, что сбросила с плеч тяжелый груз, рассказав обо всем случившемся с ней мужу. Она верила, что он поможет ей встретиться с дочерью, она видела рядом с собой надежного крепкого мужчину. Был замечательный солнечный сентябрьский день. И стрелка спидометра приближалась к ста двадцати километрам, Барбара забыла про предупреждения мужа. Увлекшись своими мыслями, вспоминая дочь в не столь уж далекой Москве, она не заметила неожиданно вынырнувший перед ней маленький «Фольксваген-Гольф». Она резко повернула вправо, и белый БМВ грудой металла полетел в кювет. Летел, переворачиваясь, потом ещё и еще… И, наконец, замер, застыл на начинающей желтеть сентябрьской траве…

8.

— Какой-то ты неисправимый человек, Палый, — качал головой Иляс, буравя глазами сидящего перед ним киллера. — Тебе палец в рот не клади. Ну зачем ты пытался улизнуть от меня, когда я тебе ясно дал понять, что сделать это совершенно невозможно. Считаешь, что попытка не пытка? Но подобная попытка может как раз таки пыткой и обернуться. И не моральной, а чисто физической. Куда пытался бежать? Говори!

— Да никуда, просто помутнение нашло, — еле ворочал языком Палый, предчувствуя расправу. Смыться он попытался после того, как доложил Верещагину о выполненном задании, получил с него деньги за солдата и аванс за следователя Николаева. Он поехал к себе домой, забрал все свои деньги и попытался прямиком рвануть в аэропорт. Его подстраховывали люди Верещагина на неприметном «Москвиче» с забрызганными грязью номерами. Но людям Иляса удалось нейтрализовать страховку. Они прижали своим джипом к бордюру «Москвич» и потребовали сидящих в машине предъявить документы. Завязалась перепалка, в результате которой все остались друг другом довольны и поехали в разные стороны. Но едущий на такси в аэропорт Палый был уже в другом джипе, везущем его в резиденцию советника губернатора по оргвопросам.

— Какое такое помутнение? Денег стало жалко, вот и весь ответ, правда, Палый? — засмеялся Иляс. — Ты очень любишь деньги, и в этом твоя беда. Такая страсть к деньгам до добра не доведет. Давай-ка их сюда. Тебе они больше ни к чему.

— Как это ни к чему? — перепугался этим словам Палый.

— Не цепляйся за слова. Я вижу, ты любишь ещё кое-что, кроме портретов американских президентов, Палый. Ты любишь свою единственную неповторимую жизнь, вот что ты любишь даже больше денег. Удивительное дело — свою жизнь ты так любишь, а единственным заработком для тебя является лишение их единственных жизней других людей, созданных по образу и подобию божьему. Впрочем, ладно, хватит болтать о твоей паскудной душе и твоей негасимой любви к своей жизни и к хрустящим купюрам. Давай деньги и проваливай отсюда к чертовой матери. Мне противно смотреть на тебя.

Палый стал вытаскивать из карманов мятого пиджака конверты с деньгами. Иляс принял конверты, извлек оттуда деньги и аккуратно пересчитал их.

— Так… Здесь пятнадцать, здесь пять, здесь десять, вот ещё пять, и ещё десять… Итого, сорок пять тысяч долларов. Ты должен сейчас лететь в Москву. Это должны видеть люди твоего покровителя. Билет у тебя есть. Надо тебе кое-что дать на дорогу. Я полагаю, что трехсот долларов тебе хватит за глаза. На эти деньги ты купишь куда-нибудь билет из Москвы и растворишься в бескрайних российских просторах. Везде найдется спрос на твое ремесло. Если тебе дать больше, то ты продернешь за кордон, а это будет плачевно для репутации нашей бедной родины. Там и так всякого сброда немало собралось, весь мир наводнили, словно зараза какая-то. И я не собираюсь плодить этот вирус сибирской язвы. Так что поболтайся в России-матушке, убей ещё кого-нибудь и дождись, пока получишь свое пожизненное и отправишься доживать свой век на остров Огненный. А этих денег я себе не возьму, они будут компенсацией семье капитана Клементьева, убитого по приказу твоего шефа. Пусть купят себе дом, пусть парни получат образование и заживут достойной жизнью. Не всем же жить так, как живешь ты, грязная собака. Все, Палый, больше времени тратить я на тебя не стану. Эй! — хлопнул он в ладоши, и в комнату ворвались два телохранителя. — Выведите его за ворота и дайте ему сильного пинка. Но такого пинка, чтобы он смог добраться до аэропорта, а не такого, чтобы он окочурился под моими воротами. После него пришлось бы дезинфицировать всю округу. Пшел, Палый!

Иляс схватил киллера за шиворот пиджака и потащил к двери. Сунул ему в карман три стодолларовые бумажки и препоручил телохранителям. А потом пошел в шикарную, благоухающую розовым ароматом ванную и долго мыл руки.

Потом попил чаю с сухофруктами, пошел в тренажерный зал и долго там разминался. Несмотря на пятидесятилетний возраст, Иляс был крепок и жилист. Растяжка у него была такая же, как и в молодости, он спокойно садился на шпагат, а ударом кулака он вдребезги разбивал кирпич. Кроме занятий в тренажерном зале, он регулярно бегал вокруг своего дома в лесу, плавал в бассейне, а иногда даже играл с телохранителями в футбол, показывая им чудеса техники. Команда, в которой играл он, обычно выигрывала у своего соперника с разгромным счетом.

— Вы прямо какой-то Рональдо, Иляс Джумаевич, — качал головой один из телохранителей.

— Моим кумиром был Гарринча, — возражал Иляс. — Великий был футболист, жалко кончил жизнь в нищете. Видимо, и мне грозит такая же участь.

… Потренировавшись в зале, Иляс пошел проведать своих гостей. Костя к тому времени только продирал глаза, хоть шел уже двенадцатый час дня.

— Вот чему можно позавидовать, так это твоему богатырскому сну, — похвалил Иляс, приветствуя гостя.

— Так легли же черт знает, когда, — словно оправдывался Костя.

— Я уже давно на ногах. Уже успел принять и проводить нашего друга Палого. Теперь он чист, как стекло, его трудовые накопления мной изъяты и, надеюсь, он держит путь в аэропорт, где у него скоро намечается рейс на Москву.

— Удрать пытался? — спросил Костя.

— Безусловно, — спокойно ответил Иляс. — Но все обошлось без эксцессов. Мои люди действуют очень аккуратно. И стреляют они ничуть не хуже этого говенного Палого, но, в отличие от него, ещё и умеют разговаривать с людьми, несмотря на их угрожающую внешность. Так что, все в порядке, Константин. Полетит со страшной скоростью Палый в столицу России, а уж там его примут в лучшем виде. Разумеется, после того, как он сообщит шефу о совершенном им новом злодеянии…

— Вы его… Хочешь… того? — спросил Костя.

— А неужели его надо оставлять в числе живущих на Земле? На ней и без того слишком тесно. Человечество вполне обойдется и без Палого. Эта скотина убила замечательную женщину Анну Николаевну Прошину, честную журналистку, осмелившуюся описать жилище и условия жизни мэра Южносибирска и задать риторические вопросы — на какие денежки все это делается? Он раскроил ей череп, Константин, ей, матери двоих детей. Ее видели, это жуткое зрелище, поверь мне. Он убил честного следователя Яницкого, пытавшегося вести расследование приватизации нефтеперерабатывающего комбината. Жена Яницкого только что родила ребенка, которого они ждали пять лет, она лечилась от бесплодия. И родила-таки, прекрасного сына… А через два дня после этого мужа нашли в канаве около дома с простреленной головой. И это сделал он, любитель зелененьких бумажек, мастер по стрельбе. Как же ты можешь сомневаться в том, что его надо вычеркнуть из списка живущих на земле, как говаривал один герой какого-то старого фильма?

— Да я не сомневаюсь, — сказал Костя. — Просто я ещё толком не проснулся. Больно уж хорошо спится на твоих восточных тюфяках.

— Это другое дело. Иди, умывайся, принимай душ, у меня шикарная душевая кабина. А потом нам подадут кофе по-турецки и легкий ненавязчивый завтрак. Иди умывайся, а я навещу нашего гостя-солдатика…

… — Эге, открывает глаза, — усмехнулся Иляс, стоя над лежащим на широкой мягкой кровати Клементьевым. — Здорово, служивый! Как тебе в нашей клинике?

Удивленный Гришка осматривал гостевую спальню, куда его принесли ночью, свою шикарную кровать, симметрично висящие бра на обитых розовым шелком стенах, ковры на полу…

— Уютно, правда? — спросил Иляс. — Лучше уж, чем в вашей казарме. Скоро тебя ждет завтрак. Я думаю, он тебе понравится… Спал ты крепко, гораздо крепче, чем надо было бы, но не настолько крепко, чтобы не проснуться совсем.

Гришка хлопал заспанными глазами, не в состоянии разобраться в хитросплетениях хозяина, стоявшего перед ним в шикарном темно-зеленом халате с кистями, свешивающимися до пола.

— А зачем меня сюда привезли? — наконец-то открыл он рот.

— А почему бы тебя сюда и не привезти, раз тебе тут будет хорошо? — пожал плечами Иляс, удивляясь нелепости вопроса. — Ты хороший парень и понравился мне, хоть познакомился я с тобой при несколько странных обстоятельствах. И в нашей клинике тебя вылечат быстрее, чем в городской больнице, я тебя уверяю. К тому же, там какая-то странная эпидемия началась. Вирус демократии для диких зверей, вырвавшихся из клетки.

Он хлопнул в ладоши, дверь открылась и в комнату ввезли столик с соками, фруктами, чайником и пиалками. В середине столика была тарелочка с чем-то очень вкусно пахнущим.

— Каша, служивый, — усмехнулся Иляс. — Но особо приготовленная, с специями. До плова и коньяка ты ещё не дорос. Ешь кашу, насыщайся витаминами и поправляйся. Тебе будет помогать эта женщина. — Он указал на черноволосую женщину в шелковом восточном платье и таких же шароварах. Гришка, выпучив глаза глядел на все это, видимо, вспоминая роман «Граф Монте-Кристо».

— В реальной жизни тоже есть место сказке, — словно прочитал его мысли Иляс. — Не одни же лейтенанты Явных живут на земле с их вонючими портянками и куриными мозгами, направленными на то, чтобы издеваться над слабыми. Если бы это было так, жить было бы совсем невозможно. Впрочем, — горько усмехнулся он, — жить и так невозможно. А что делать? Не стреляться же, ещё не появившись на свет? Вот и барахтаемся в этом непролазном дерьме, служивый. Впрочем, мне некогда, я пошел, принимайся за трапезу. А она развлечет тебя сказками Шахерезады.

С этими словами он вышел. Перед тем, как начать кормить больного, горничная принесла тазик и кувшин с водой, тоже в восточном стиле. Гришка нагнулся над тазиком и стал умываться, искоса поглядывая на черноглазую горничную. От неё исходил такой божественный аромат, что он сразу почувствовал прилив энергии и хотел что-то произнести, но на ум приходили только дурацкие слова «Гульчатай, открой личико», которые были совершенно неуместны, так как хорошенькое личико девушки было и так открыто для обозрения.

Так что Гришка, так ничего и не сказав, вытерся махровым полотенцем и принялся за кашу. Он с удовольствием обнаружил, что левый глаз у него слегка приоткрылся, и он уже мог им видеть. Уже меньше болели ребра, но когда он вдруг поперхнулся вкуснейшей кашей и закашлялся, они снова жуткой болью напомнили о себе. На левую руку он до сих пор не мог опираться, именно на неё пришлись удары кованых сапог лейтенанта Явных. И, разумеется, зубы… Хорошо, что каша, а как он теперь будет есть мясо, хлеб? Здорово отделал его бравый лейтенант…

Горничная молчала, помогала больному, но вдруг не выдержала и промолвила ангельским голоском:

— Как же вас так? Вы такой молодой! Почти мальчик…

— Неуставные отношения, — густо покраснев, пробасил Гришка.

Но она не понимала значения этих казенных слов, придуманных каким-то дебилом и бесконечно повторяемых другими дебилами и, моргая черными ресницами, глядела на солдата.

— Нет, это все злоба, это человеческая жестокость и злоба, — прошептала она, кротко глядя на поглощавшего кашу солдата.

Когда Григорий насытил свой молодой здоровый аппетит, несмотря на обломки передних зубов, мешавшие ему сделать это, он осмелился задать горничной вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а кто же такой ваш хозяин? Если бы не он, лейтенант и охранники убили бы меня.

Горничная загадочно улыбнулась.

— Это очень крупный человек. Он занимает высокий пост. Но толком мы о нем ничего не знаем. И этого нам не надо. Нам здесь хорошо, мы очень довольны. Он никого никогда зря не обижает. Но не дай Бог ослушаться его или сделать что-нибудь не так… Он этого не прощает.

— Короче, он султан? — спросил Гришка. — И у него здесь гарем?

— Да нет у него никакого гарема, он ведет уединенный образ жизни. Я же говорю, мы о нем ничего толком не знаем. Знаю одно — все люди, которые у него работают, пережили много в этой жизни. И в этом хозяин имеет преимущество перед всеми нами. Он пережил гораздо больше всех. Никто не знает ни его национальности, ни откуда он родом, и очень мало о его прошлом. Лишь иногда он рассказывает какие-то эпизоды о себе. И волосы встают дыбом, когда он рассказывает о таких страшных вещах с улыбкой. Например, как его зверски избивали в детстве, как морили голодом в холодном погребе с крысами, как воры заставляли его в восьмилетнем возрасте влезать в окно через форточку и вытаскивать оттуда деньги и ценности. А он получал за это кусок хлеба и пиалку чая. И не имел права отказываться, потому что за это могли убить. Он рассказывал, что однажды, удирая на машине от погони, его выбросили в дремучем лесу, думая, что он умирает. А он, тринадцатилетний мальчик, истекая кровью от полученной ножевой раны, прошел-таки несколько десятков километров и был спасен каким-то лесником. Спустя многие годы он нашел этого лесника, хотя он уже был не лесник и жил совсем в другой точке России. И он помог этому леснику, и его сыну, попавшему в тюрьму. Теперь этот лесник стал фермером и процветает. А сын… Он стал ближайшим помощником хозяина, его зовут Олег Александрович Муромцев, ты его видел, он тоже очень хороший человек, только иногда выходит из себя и громко кричит и страшно бранится, даже на хозяина. Но тот на него никогда не сердится, посмеивается только или скажет такое, что тому становится неловко и он замолкает. А так чего только не было в жизни хозяина — он лазал по горам, прыгал с парашюта, переходил границу, участвовал в каких-то боевых операциях… Так-то вот… Как тебя зовут, солдат?

— Гриша, — опять густо покраснел солдат. — А вас?

— Меня Фатима. Моих родителей убили чеченские боевики за то, что отец отказался давать им пристанище. На моих глазах мать и отца привязали к столбам и расстреляли. Я ждала своей участи, ты представляешь, какой бы она была? Но тут им помешали, началась стрельба, и боевики удрали. А нашу семью перевезли в Россию, меня, братишек и сестренок. Я работала в столовой подавальщицей. А он приехал с комиссией. И… взял меня сюда.

— Ты… его любовница? — заикаясь, спросил Гришка и покраснел до какого-то кошмара. Он боялся, что его лицо просто сгорит от стыда.

— Какой же ты дурак, — нахмурила густые брови Фатима. — Мне всего-то девятнадцать лет. Я же говорю тебе, что он порядочный человек. Видно, ты тоже немало нахлебался, солдат Гриша, раз так судишь о людях, которые сделали тебе добро. Я тут просто живу и работаю. А никаких любовников у меня нет. Телохранители хозяина тоже очень порядочные люди, несмотря на их грозный внешний вид. Они из солдат и офицеров, имеющие опыт боев и сражений, они имеют правительственные награды. Они нищенствовали и бедствовали, забытые государством, пославшим их на войну, работали то грузчиками, то сторожами на складах. И он их всех устроил сюда, после тщательной проверки, разумеется. На порядочность. Это его единственный критерий в жизни.

— Хочешь, я расскажу тебе, за что меня так избили, — стал приходить в себя Гришка.

— Хочу, — загорелись любопытством черные глаза Фатимы.

Он, слегка приподнявшись на пухлой подушке, рассказал ей всю свою историю. Она слушала, открыв рот.

— Бедный мой, — прошептала она. — Ты тоже так много пережил… Бедный…

Она стала гладить Гришку своей нежной мягкой рукой по телу. Сладкая истома пробежала по всем его органам, и он почувствовал, что, несмотря на ласки лейтенанта Явных, он ещё вполне полноценный мужчина. Хорошо, что он тогда сумел сгруппироваться, загораживая от кованых сапог остервенелого блюдолиза свои половые органы. А ведь этому учил его ещё покойный отец, что делать в случае того, если сбили на землю и начали безжалостно пинать ногами. Загораживать лицо и половые органы… Это ему помогло…

— Ты слишком возбудился, — покраснела и Фатима, слегка дотрагиваясь до его воспрявшего органа. — Это нехорошо. Мне строго-настрого запрещено кокетничать с гостями. Просто мне стало жалко тебя, Гриша.

— Нечего меня жалеть, — пробасил солдат. — Я не убогий какой-нибудь. — При этом он не переставал гладить Фатиму по спине в шелковом платье.

— Ты нравишься мне! — вскочила с места Фатима. — И я не хочу скрывать это. Но если сейчас сюда войдет хозяин, я буду строго наказана, а, возможно, и изгнана из дома навсегда. И мне этого вовсе не нужно. Мне очень хорошо здесь.

— Но я же ничего от тебя не требую! — привстал на постели Гришка.

— Знаю я вас, — уже доброжелательно улыбнулась Фатима. — С вами, солдатиками, тоже шутки плохи… А я ещё девушка… И блюду обычаи предков… Я вижу, ты покушал, и я уберу все это.

— А ещё придешь?

— Это как мне будет приказано.

— Придет, придет, — послышался в дверях голос Иляса. — Только вас, молодых, и оставляй вдвоем. Вот что такое молодость! Только что лежал трупом, чуть этой ночью не стал настоящим трупом, а уже флиртует с восточными красавицами. Нет, за вами нужен глаз да глаз…

Фатима густо покраснела, опустила руки и стояла по стойке смирно, глядя в пол, хлопая длинными черными ресницами и нервно кусая губы.

— Да что ты так смутилась? — похлопал её по щеке Иляс. — Иди, убери все это, а потом возвращайся. Солдатику одному скучно, он нуждается в женской ласке. И я ему верю, он не допустит лишнего. А допустит, мы его покритикуем. По-отечески. Сколько сейчас было бы твоему отцу лет, Григорий?

— Отец был пятьдесят восьмого года рождения. Значит, ему было бы сорок один.

— Ну вот, а мне двадцать третьего декабря стукнет полтинник. По крайней мере, так по паспорту. Так что, я тебе больше, чем отец. И не дам совершать ошибок. Ты будешь находиться под моей опекой и моим контролем, согласен?

Гришка промолчал, едва заметно кивнул головой.

— Иди, Фатима, — махнул рукой Иляс. — Мне надо поговорить с солдатом.

Фатима покатила столик к выходу. Дверь закрылась.

— Мне известна вся история, о которой тебе рассказал следователь Николаев. И я прекрасно знаю, почему ты стрелял в жену мэра. И должен тебе сказать, что ту актриску, которая ударила тебя по руке, ты должен поить по гроб её жизни. Если бы ты пристрелил эту сучку, отмазать тебя было бы невозможно. Не все в наших руках. Такое явное преступление на глазах у кучи свидетелей, ужас… Даже мне страшно, хоть в жизни я боюсь только комаров. Нет, пожалуй, ещё сомнительных ситуаций, в которую ты чуть не попал. Ты обо всем этом помалкивай, солдат, это не так уж безопасно, как тебе теперь кажется. Я ведь вижу, что ты уже все растрепал этой красавице, растрепал, хоть твои разбитые губы едва шевелятся после ударов этого ублюдка. Хорошо еще, что она безмолвна как рыба. А вообще, мне твоя словоохотливость не нравится, ты же мужчина, а, значит, должен уметь держать язык за зубами. Скажу тебе вот что — тебя этой ночью собирались убить. Да, да, убить, поэтому ты и здесь. А твой киллер далеко-далеко. А его помощник совсем уже далеко, беседует с Аллахом. Так-то вот, что таращишь глаза? Я говорю правду, как это делаю всегда с людьми, которым желаю добра. Наворотил дел, которые черта с два расхлебаешь. Не будь ты избитый и израненный, такой весь из себя несчастный, приказал бы я тебя выпороть вот здесь, как сидорову козу за твои подвиги, поганец!

Иляс рассвирепел, глаза налились кровью, он стал ходить туда-обратно по комнате, бормоча под нос проклятья в адрес нелепого солдата. Потом вдруг успокоился, подошел к напуганному Гришке и похлопал его по щеке.

— Ладно, мир! Ты мужчина, и это главное. А отомстить за своего отца — это великое и достойное мужчины дело. Просто, месть может быть разной, гораздо более изощренной и полезной для общества. Например, скажу одно, если бы не та актриска, ударившая тебя по руке, ты бы сейчас гнил в СИЗО, и лучшее, что мы смогли бы для тебя сделать, это снизить срок на суде, объясняя все твоим сиротством, невыдержанностью и тому подобными глупостями. А я вот провел на нарах не менее половины жизни и скажу тебе откровенно — это не самое лучшее место на земле. А в результате того, что твое покушение не удалось, даже выстрела не было, ты находишься не в СИЗО, а здесь и плюс к тому получишь материальное возмещение за геройски погибшего отца в сумме сорока пяти тысяч долларов США. Они будут вручены тебе, когда ты окончательно поправишься и уедешь отсюда домой.

— Почему домой? — Из всей красочной речи Иляса Гришку поразили только эти слова.

— Ты будешь, комиссован, солдат. Я все улажу. Твоя несчастная мать нуждается в тебе и твоей помощи. А выгребать говно из резиденции мэра найдется кому и без тебя. К тому же он больше не будет мэром. Уже через месяц. М ы так решили, и он снял свою кандидатуру на перевыборах.

— А если я не хочу быть комиссован? — приподнялся на постели Гришка, дотронулся языком до обломков зубов и едва не вскрикнул от боли.

— Это ещё почему? — нахмурился Иляс, не любивший, когда ему возражают.

— Я хочу воевать. Мне ещё год служить, — гордо заявил Гришка.

— Ах вот оно что, — зловеще улыбнулся Иляс. — Я, кажется, догадываюсь, кто тебя тут накачивает на подвиги. И эта личность сейчас отправится в холодную комнату на хлеб и воду. Эй! — хлопнул он в ладоши. — Фатима!

— Да не надо же! — взмолился Гришка. — Я прошу вас! Не в этом дело! Я давно хотел туда, как только узнал об операции на Кавказе, мне стыдно заниматься уборкой территории не только моего кровного врага, но вообще кого бы то ни было. Я тоже хочу достойно глядеть в глаза людям.

На пороге появилась Фатима, кротко глядя на хозяина. Тот бросил на неё и на Гришку многозначительные взгляды.

— Вы звали? — ангельским голоском спросила она, глядя на хозяина черными как смородинки глазами.

— Да, звал. Принеси нам по рюмке коньяка и фруктов. Я вижу, солдат созрел для мужской пищи. Быстрее!

Она вышла. Иляс молча уставился на Гришку.

— Опять же ты прав, солдат, как это ни странно. И ведешь себя, как мужчина. Мы подумаем о тебе. А то, что ты решил отомстить не только за своего отца, но и за её родителей, это славно. Может быть, тебе и представится такая возможность. Только учти одно — не все возвращаются оттуда.

— Знаю.

— И пуля в лоб не самое страшное. Пленных подвергают изощренным пыткам, солдат.

— Знаю.

— А раз знаешь, тогда поедешь. Только там нужно кое-что уметь. Не в обиду тебе будь сказано, на твое опять же счастье, но ты даже не успел нажать курок, целясь в своего противника. А там такие варианты не проходят, расплата за нерасторопность наступает мгновенно. Мы направим тебя в соответствующую учебку, ты проведешь там три месяца. А потом поедешь в Чечню, раз того желаешь.

— Тогда там уже все кончится.

— Кончится, так кончится! — крикнул хозяин. — Только что-то веками не кончается, — добавил он. — Ладно, надоел ты мне со своими требованиями! Все! Где коньяк?

Фатима внесла на золоченом подносе две маленькие рюмочки с коньяком и ломтики лимона, посыпанные сахарной пудрой.

— Давай, за нашу мужскую дружбу! — провозгласил Иляс. — Только учти одно — у меня либо друг, либо враг. Терциум нон датур, третьего не дано! Поехали!

Они выпили, пожевали лимоны.

— Все. Я пошел. Деньги будут доставлены твоей матери в Краснодарский край. Пусть сама решает, что с ними делать. А ты останешься служить, раз хочешь того. Но главное, держи язык за зубами. А твой враг получит то, чего достоин, и можешь считать, что и ты поучаствовал в осуществлении справедливого возмездия. И ты, — сверкнул он глазами на Фатиму, — держи язык за зубами, ты знаешь, что бывает за словоохотливость?

Фатима густо покраснела, из глаз потекли слезы.

— Все, успокойся, расскажи ему что-нибудь. Теперь уже говорить можно все. То, что не надо, вы уже друг другу порассказали. Эх, воистину, язык мой — враг мой, — вздохнул Иляс и вышел из комнаты…

9.

— Ты уж извини меня за ночной звонок, Эдуард Григорьевич, — приветливо улыбался Иляс, сидя в черном костюме за шикарным столом в своем рабочем кабинете. Напротив него сверкал роговыми очками довольный произошедшим Верещагин. — События-то, сам понимаешь, какие творятся. Я погорячился, честно говорю, погорячился, и все. Сам посуди, будят меня, говорят — похитили солдата, выстрелы слышны. Охранник избитый валяется. Черт знает, что. Я спросонья и вспомнил про давешний инцидент в твоей резиденции, даже не подумал, зачем тебе это могло понадобиться, такая попадаловка… Правда, до сих пор не могу понять, кому он все-таки мог понадобиться, загадочная какая-то история. Но, впрочем, нам сейчас с тобой не до солдата. А нам до комбината. Врать не стану, дела надвигаются грозные, Эдуард Григорьевич, события нарастают, словно снежный ком, и мне доложили надежные люди из Москвы, что в самые ближайшие дни грядет проверка из Генеральной прокуратуры. Как был приватизирован комбинат, прекрасно знаешь сам, знаю и я. Тебе светит очень серьезная статья, Эдик. Друзья твои, с которыми ты так славно развлекался в Амстердаме, теперь, сам знаешь, не у власти, помочь тебе они не могут, да и если бы могли, не захотели бы. Такие никому не помогают. А помочь тебе можем только мы — губернатор Лузгин и я. Мы покупаем у тебя акции комбината, все, что у тебя есть. Разумеется, по очень льготной цене. Комбината ты лишаешься, выправляешь себе фальшивый паспорт и катишься отсюда чем дальше, тем лучше. А вот акт продажи акций соответствующему лицу будет оформлен надлежащим образом, к этому не придерется никакая комиссия, никакая Генеральная прокуратура. Короче, остальное наш проблемы. Твои проблемы мы с тебя снимаем, Эдик. Ты получаешь кругленькую сумму, оформляешь акт продажи и… становишься гражданином мира. Для тебя это очень хороший вариант и раздумывать тут, практически, не о чем…

— Я не могу сказать, что это очень хороший вариант, Иляс Джумаевич, — возражал Верещагин. — Я не вижу никаких оснований для того, чтобы мне бежать отсюда, как заяц. Да, определенные нарушения при приватизации были, но у кого их не было в те бурные послекоммунистические годы? Тут дело в другом, против меня ополчились вы с губернатором, вы больше не хотите помогать мне, и я не понимаю, почему такая немилость? Я честно делился с вами…

— Ты делился, шакал? — сразу помрачнел Иляс, привставая с места. — Ты называешь это делиться? Ты считаешь нас с губернатором за полных идиотов? Понимаю, понимаю, ты — инженер с высшим образованием, твоя жена — интеллектуалка и меценатка, а мы с Семеном Петровичем заурядные уголовники, у него восемь классов образования, у меня ни одного, врать не буду, моя нога ни разу не ступала на школьный порог. Но считать до определенной суммы меня научила эта поганая жизнь, в которой каждый за самого себя. Хочешь, я тебе назову номер одного очень интересного счета в швейцарском банке? Хочешь, я назову сумму этого счета? Хочешь, я назову имя обладателя столь пухлого счета? Вернее, обладательницы. Что-то ты взбледнул с лица, Эдуард Григорьевич… Может быть позвать к тебе врача из травматологического отделения, чтобы ты скорее отмучился?

— Ты опять про это? — прошептал помертвелыми губами Верещагин.

— Да ладно. Об этом не будем, все это сущие мелочи, я уже сказал, Эдик. Ты думай о другом, например, о счете в швейцарском банке, на котором лежит триста двадцать три миллиона долларов на имя некой…

— Не надо!!! — закрыл ладонями уши Верещагин. — Не надо, нас могут услышать! Я на все согласен, только… только…

— Полагаю, ты хочешь спросить, сколько мы тебе дадим денег за твои акции? Не так ли?

— Так…, — выдохнул мэр.

— Мне поручено предложить тебе сумму в один миллион долларов.

— Да ты с ума сошел! За мои акции? Миллион долларов? Да ты знаешь, сколько они стоят?

— Значит, счет почти в треть миллиарда ты в расчет не берешь? Ох, и жаден ты, над тобой маячит тюремная параша, а ты цепляешься за жалкие деньги. Там у тебя будут другие критерии, я тебя уверяю, исходя из собственного опыта. Кусок хлеба, глоток воздуха, а самое главное — отношение сокамерников. А уж если ты туда попадешь, я о тебе побеспокоюсь. Я позабочусь о том, чтобы твое существование стало совершенно невыносимым. Ты ответишь за то, что обманывал нас с губернатором, нас, которые все время поддерживали тебя, несмотря на то, что вы со своей женой презирали нас, как каких-то недочеловеков.

— А ты знаешь, — вдруг побледнел ещё сильнее Верещагин, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. — Кто… Ну… На кого открыт счет?

— Счет-то? Да на какую-то немку, — равнодушно ответил Иляс. — Фамилию забыл, на Шелленберг похоже… Какая разница, на кого он открыт, найти подставную фигуру нетрудно, знаю по личному опыту. Факт, что там лежат деньги, которые ты выкачал из комбината, а нам с Семеном Петровичем отстегивал жалкие крохи.

Очки Верещагина вдруг сверкнули мгновенной радостью, но Иляс ни на секунду не обнаружил того, что эту радость заметил.

— Ну, откуда мы все это узнали, это наши дела, — продолжал Иляс, быстро уводя разговор в нужном ему направлении. — Главное, что ты должен понять — при варианте, предложенном нами, все остаются при своих интересах, ты продаешь нам акции на миллион долларов, катишься в свою Швейцарию и жируешь там до потери сознания. А комбинат остается нам. Все по закону, все по уму, все довольны, все смеются. А уж кто посмеется последним, об этом ведает лишь всемогущий Аллах.

— Я согласен, — твердо объявил Верещагин.

— Ну и славно. Теперь важно, как нам оформить акт купли-продажи акций. Афишировать все это нам ни в коем случае не на руку, и в принципе, можно все оформить тайно, без шума, но совершенно законным образом. И это уже наши проблемы, мы заинтересованы, мы все и устроим. Сейчас поедем в одно официальное, но вполне надежное место, где нас ждут с нетерпением, ибо опять же материально заинтересованы в этой сделке, там все и оформим. А последствия пусть тебя не беспокоят. Ты беспокойся о себе.

… Продажа пакета акций заняла не так уж много времени. Акции были в руках Иляса, а Верещагин получил от него чемоданчик с миллионом долларов в банковских упаковках.

… — Неужели ты не понимаешь, что все это опять же совершенно противозаконно?! — кричал Семен Петрович Лузгин, держа в руках документы, которые принес ему Иляс. — Все тайком, без участия совладельцев, без собрания акционеров! Да любая проверка разметелит нас в пух и прах!

— А и не будет никакой проверки, — пожал плечами Иляс. — Я в Москву тоже не прохлаждаться езжу и не так скуп и глуп, как господин Верещагин, с кем надо связи налажены, в соответствующих органах тоже, будь спокоен. Но даже если и будет проверка, мы-то с тобой причем тут? Совладельцем комбината отныне является подставное лицо, я подобрал прекрасную кандидатуру. Этот не продаст, он весь состоит из сплошных проблем, из неладов с законом, из неладов с братками. Не вывернется и пасть свою не разинет. Не боись, Семен Петрович, езжай себе спокойненько в Москву и заседай там в Совете Федерации. Влупи им там по первое число, чтоб знали…

— Вот именно, — нахмурил бровки Лузгин. — Я тут совершенно не при чем. А, соответственно, и мои советники, и помощники. Как бы только этот Верещагин опять не подгадил, это такая, должен тебе сказать, скользкая тварь, из любой ситуации вывернется…

— Из этой не вывернется, — заверил его Иляс. — Я всего тебе не рассказываю, ты занят важными государственными делами, насущными проблемами области, и кое-какие проблемы я с твоего позволения решу сам. Счетец его в швейцарском банке в самое ближайшее время пойдет на благо родины… И её преданных слуг, разумеется, — загадочно улыбнулся он. — А против мэра у меня есть такое, чего он никак не ожидает… Короче, все козыри у меня на руках. А Верещагин будет идти как щенок по тому лабиринту, который я для него подстроил. И все в соответствии с законом.

— Вот это хорошо, это очень хорошо, — важным голосом одобрил его слова раздобревший губернатор. — Все должно быть в соответствии с законом. Не надо нам никакой уголовщины. Не потерплю!!! — привстал он и стукнул кулаком по столу, подражая одному известному деятелю. — А все же, — снова присел он на свое мягкое кресло, — неплохо было бы, чтобы комбинат был в наших руках…

— Ох и жаден ты, Семен Петрович, — вздохнул Иляс. — Да он и так в наших руках, хотя у нас с тобой и без него денег выше крыши. Вспомни, как мы с тобой на нарах бычок пополам делили, нам бы тогда блок или хоть пачку «Примы» или бутылку настоящей водки, или палочку свиного шашлычка… Вот каков был у нас предел мечтаний, дорогой блатырь… А теперь тебе все мало… Ох, нехорошо…

— Тебе, как будто, деньги не нужны? — буркнул недовольный неприятными воспоминаниями Лузгин. — Можно подумать, ты святым духом живешь или утренним намазом…

— Не совершаю я, Семен Петрович, намаз. Грешен. Не мусульманин я, и не православный. И не католик, и не буддист. Не знаю я своей национальности, понимаешь, не знаю. Помню себя, как шлепал босиком по грязи, подбирал брошенные куски хлеба и ел их, не очищая от грязи, помню, как мне семилетнему выбивали зубы за украденную булку или огурец, а вот насчет национальности не у кого было спросить. Сколько помню себя, был Илясом, фамилию дали в детдоме, где я чалился несколько месяцев. А так один черт знает, кто я такой… Глаза раскосые, а борода растет, как у грузина, два раза в день приходится бриться. Грудь волосатая, ноги… Узнать бы, кто я на самом деле, кто мои родители… Впрочем, незачем это, — махнул он рукой. — А деньги — прах, Лузга! Прах! Главное — борьба, главное — игра. И ещё мне тут сказали какое-то странное словечко — с п р а в е д л и в о с т ь… Не слышал?

— Дурака валяешь? — помрачнел Лузгин. — Горбатого лепишь?

— Отвыкай от блатного жаргона, Лузга, то есть, многоуважаемый Семен Петрович. А деньги эти проклятые мне, разумеется, тоже нужны. Для того, чтобы чувствовать свою независимость, чтобы не пресмыкаться ни перед кем. Но не так уж мне их много нужно, как тебе… Кажется…, — добавил он, смягчая свою мысль.

Смягчился и Лузгин, он встал из-за стола и начал вальяжно расхаживать по длинному кабинету в своем светлом, безукоризненно выглаженном костюме, заложив руки за спину.

— Молодец ты, — похвалил он Иляса. — Просто молодец! Что бы я без тебя делал?

— Что ты, что ты, Семен Петрович, свято место пусто не бывает, не я, так другие бы тебе помогали. Ты у нас птица высокого полета, такой губернией управляешь. Она в несколько раз больше какой-нибудь там Бельгии или Швейцарии, чувствуешь масштабы?!

— Лучше одна Бельгия, чем двадцать заснеженных пустынь, населенных уголовниками, — буркнул Лузгин, однако слегка выпятив от гордости живот и громко щелкнув подтяжками.

Иляс расхохотался.

— Двое из этих уголовников находятся здесь, так что не надо о присутствующих, — попросил он, продолжая смеяться. — А дело мерзкого мэра я доведу до конца. Тут могут быть и нюансы, особенно, что касается его счета на круглую сумму. Объект ещё не доведен до необходимой кондиции, он еще, так сказать, не дозрел, Семен Петрович…

… Объект же в это время ехал на своем белом «Мерседесе» в свою загородную резиденцию. На коленях он держал кейс с миллионом долларов, полагая, что сейчас он совершил правильный поступок, так как лучше потерять часть, чем все. Он сидел на мягком сидении и вспоминал историю, вспоминал, что во время революции выжили именно те, кто успел вовремя смыться из революционной России. А те, кто призадержались по тем или иным причинам, сгнили в бескрайних просторах ГУЛАГа.

«Завтра же, завтра же надо сматываться», — думал Верещагин. — «Ни секунды промедления. Прямо в Кобленц к Ленке, а потом снять деньги со счета и ту-ту… Куда-нибудь в бескрайние просторы Соединенных Штатов Америки, на покой, на отдых… Новые документы, новая жизнь… Вилла, море, красотки… А Верка пускай катится, куда хочет. Я её с собой в новую жизнь не возьму, попользовался её услугами, и все. Она тоже поимела немало. Пришла пора разбегаться. Так-то вот…»

«Мерседес» подкатил к четырехэтажному особняку. Из него, держа коричневый кейс в руке, вышел Верещагин, вполне довольный собой. Он направлялся к дому, сопровождаемый охранниками и слугами.

— Вера Георгиевна дома? — важно спросил мэр.

— Нет, она куда-то уехала, — сообщил охранник.

— По магазинам? — уточнил Верещагин.

— Да нет, она вышла из ворот с маленьким чемоданчиком в руке и просила, чтобы никто её не сопровождал. Я сказал, что так не положено, что ей полагается машина с шофером и охранником, так она на меня так закричит: «Пошел вон! Скоро вас всех отсюда разгонят! Кончилась лавочка! Бегите, пока не поздно, да прихватывайте с собой все, что плохо лежит. Такой кормушки у вас больше не будет!» Я даже оторопел, а она пошла по дорожке к трассе. И все, — сообщил охранник, пожимая плечами в недоумении и вопросительно глядя на хозяина.

— Так…, — прошептал Верещагин. — Значит, так…

Он прошел в дом, налил себе рюмку водки, и в это время прозвенел телефонный звонок. На проводе был Палый. Из Москвы.

— Задание выполнено, Эдуард Григорьевич, — мрачным голосом сообщил он. — Объект отбыл в Америку. Произведен контрольный…

— Заткнись, сволочь! — закричал Верещагин. — Думай, куда звонишь!

— Я хотел сказать, произведен контроль за посадкой, — поправился Палый.

— Хорошо, хорошо, приедешь — получишь необходимые бумаги, — пробубнил Верещагин и положил трубку.

Потом посидел немного, выпил ещё виски, а затем вскочил с места, словно ужаленный.

— Эй, вы! — завопил он. — Срочно в машину! Едем в аэропорт! Немедленно!!!

На бешеной скорости «Мерседес» с мигалкой мчался к аэропорту. Когда он с визгом подрулил к главному зданию, из лимузина почти на ходу выскочил мэр и бросился к справочному бюро. За ним еле поспевали телохранители.

— Куда в последние часы вылетали самолеты? — спросил он дежурную.

— Самолеты вылетели в Москву и Санкт-Петербург. Ожидается рейс на Владивосток.

Верещагин побежал в машину, взял мобильный телефон и стал звонить сначала в Москву, а затем в Санкт-Петербург надежным людям. Он просил немедленно ехать в аэропорты и встретить там Веру Георгиевну, которую надлежало задержать и сообщить об этом ему. Срочно. Причин для таких действий он не объяснял. Но их и не спрашивали. Те люди не задавали лишних вопросов. Надо, значит, надо…

… В это же время худенькая, бедно одетая женщина с потертым стареньким чемоданчиком ехала в плацкартном вагоне в сторону Москвы. Она заказала себе чаю и прихлебывала этот жиденький чаек из казенного стакана, заедая его сухой, как она сама, галетой. При этом завязался неторопливый разговор с соседями по вагону. Речь шла о произволе властей и бесправии и нищете народа. Женщина с чемоданчиком потрясала кулачками и грозила кому-то высокопоставленному страшными небесными карами. «Отольются им наши слезы!» — вопила она так, что её успокаивали соседи по вагону. Потом она задремала, подложив под голову чемоданчик. А вышла она в Самаре. Пожелала попутчикам счастливого пути, извинилась за свою горячность и растворилась в серой безликой толпе…

— Это фантастика, герр Шварценберг, — говорил Генриху седовласый врач в золоченых очках. — Такого я в своей практике не видел никогда… Во-первых, какое счастье, что не загорелась машина, во-вторых, какое счастье, что фрау Барбара была пристегнуты ремнем безопасности, а в-третьих, какое счастье, что есть всемогущий Господь Бог, который спас нашу добрую фрау Барбару. Разумеется, разумеется, драгоценный мой герр Шварценберг, фрау Барбара будет жить. У неё незначительные переломы, а главное — шок, сильный шок от потрясения. И никакой опасности за её жизнь. Вот, говорят, что касается вашей прекрасной машины…

— А черт с ней, с этой машиной! — грубо произнес Генрих, потом нервно расхохотался и хлопнул седовласого врача по плечу, от чего тот невольно покривился. Врач не любил подобной фамильярности и не терпел подобного даже от столь уважаемых людей, как герр Шварценберг. — К тому же она застрахована, — добавил он.

— Извините, герр Обердорф, — сказал, немного помолчав, Генрих. — Вы не представляете себе моего состояния. Вы просто ничего себе не можете представить… Моя Барбара рождается уже в третий раз, причем дважды за последние несколько дней.

Доктор покосился на Шварценберга, полагая, что он слегка тронулся умом от потрясения, но ничего не сказал, лишь широко улыбнулся великолепными вставными зубами.

— Могу ли я посмотреть на нее? — спросил разрешения Генрих.

— Только посмотреть, герр Шварценберг, только посмотреть. Я повторяю вам, главное, что может тревожить — это шок от потрясения. Она очень слаба, у неё может не выдержать сердце, хотя мы, разумеется, снабдим фрау Барбару всем необходимым. Вы поняли мою мысль, герр Шварценберг?

— О да, доктор, я буду делать только то, что вы мне позволите, — отвечал Генрих.

Его провели в палату, где лежала вся в белом Барбара. Она была подключена к капельнице, находилась без сознания. На лице были ссадины и кровоподтеки, левая рука была в гипсе. Генрих со слезами умиления глядел на жену.

— Дорогая моя, — прошептал он. — Дорогая моя…

Доктор Обердорф дал возможность Генриху поглядеть на жену ещё с минуту, а затем легонько дотронулся до его серого пиджака.

— Все, герр Шварценберг, все, она может прийти в себя, а ей совершенно противопоказаны любые волнения. Повторяю вам, опасность может исходить только от этого. Езжайте по своим делам, регулярно нам звоните и ни о чем не беспокойтесь. Единственный совет, который я могу себе позволить вам дать, дорогой герр Шварценберг, зайдите в храм и поблагодарите всемогущего Господа за то, что он спас фрау Барбару. Повторяю вам, судя по тому, что мне рассказали о произошедшем, шансов выжить у неё практически не было. А она, можно сказать, невредима, учитывая то, что машина на большой скорости съехала с дороги и перевернулась несколько раз. Такие переломы можно получить, упав в комнате со стула, герр Шварценберг. Господь Бог любит нашу фрау Барбару, вот в чем дело… Он хранит ее…

Счастливый, умиленный Генрих вышел из больницы, сел за руль «Мерседеса» и позволил себе выкурить сигару, что он делал только в случае крайнего волнения. Еще полтора часа назад, когда ему сообщили о произошедшей аварии, он проклинал себя за то, что оставил Барбару одну в этот день. «Как я мог, после того, что произошло несколько дней назад, поехать на службу и разрешить ей сесть за руль машины?! Я убил ее! Я убил ее! Что я натворил?! Как я теперь смогу жить?!» Шепча эти слова, он гнал машину к клинике и сам чуть не попал в аварию, в самый последний момент повернув руль направо и не врезавшись в стоящий на его пути «Фиат». Но благостная улыбка встречавшего его в дверях клиники доктора Обердорфа вывела его из состояния тревоги. Он сразу понял, что обошлось. Когда ему рассказали подробности аварии, ему стало плохо с сердцем, он понял, что только счастливая случайность спасла жизнь Барбаре. Минут двадцать доктор откачивал его в своем кабинете.

— У меня есть большие основания беспокоиться за ваше здоровье, герр Шварценберг, нежели за здоровье нашей доброй Барбары, — улыбался он.

Выкурив сигарку, Генрих отправился в церковь и долго молился в полупустом храме Господу Богу, снова спасшему жизнь его любимой жене. А затем он направился домой, потребовал себе легкий ланч со шнапсом и окончательно расслабился. Он периодически звонил в больницу, но доктор отвечал, что фрау Барбара ещё не пришла в сознание…

… Пришла она в сознание лишь на следующее утро, о чем своевременно сообщили Генриху. Он собирался немедленно ехать к жене, но доктор Обердорф предостерег его от этого шага.

— Нельзя, дорогой герр Шварценберг, — говорил доктор. — Именно сейчас фрау Барбара нуждается в полном, повторяю, абсолютно полном покое. У неё в ближайшие дни не должно быть никаких эмоций, ни отрицательных, ни положительных. Они для неё пагубны. Не беспокойтесь, мы сделаем все, что сочтем необходимым и в самое ближайшее время поставим фрау Барбару на ноги. Я надеюсь, вы не сомневаетесь в нашем профессионализме, герр Шварценберг? — нахмурив брови, строго спросил доктор.

— О, что вы, ни в коем случае, — взмахнул рукой Генрих. — Я буду делать так, как вы мне скажете. Я вам верю больше, чем себе.

Генрих положил трубку и поехал в офис.

… Так и прошло двое суток. А через два дня вечером Генриха ждал сюрприз.

— К вам гостья, герр Шварценберг, — доложил вышколенный охранник по местному телефону.

— Кто такая? Почему в такой поздний час? Насколько я понимаю, сейчас уже семь минут десятого. Я собирался уже идти спать. У меня завтра тяжелый день.

— Это немолодая дама, и она говорит, что у неё к вам очень срочное дело, не требующее отлагательства, — настаивал охранник.

— И не может терпеть до завтрашнего дня? — пытался избавиться от незваной гостьи недовольный Генрих.

— Утверждает, что не может. В принципе, она хотела бы повидаться с фрау Барбарой, — уточнил охранник. — Но я сказал, что её нет.

— Ах вот как? Ну в таком случае пригласите её в дом, — распорядился Генрих.

… Через несколько минут в гостиную Генриха в сопровождении охранника вошла дама лет пятидесяти пяти, сухощавая, невысокого роста, одетая в неброское, но, видимо, дорогое платье. В руках у неё была сумочка из крокодиловой кожи.

— Я вас слушаю, фрау, — сказал Генрих, поднимаясь навстречу гостье и вглядываясь в её лицо. Черты показались знакомыми. Где-то он эти черты видел…

— Мне бы хотелось поговорить с фрау Барбарой фон Шварценберг, — тихо произнесла дама.

— Дело в том, что фрау фон Шварценберг больна и в данное время находится в клинике. А по какому вопросу вы к ней? — спросил Генрих и тут же понял, по какому она вопросу, и кто она такая. Он сделал легкое движение к ней и тут же остановился, как вкопанный.

— Оставьте нас наедине, — приказал он охраннику.

Охранник послушно вышел. А Генрих продолжал изучать лицо гостьи.

— Что с ней? — спросила дама.

— Я понял, кто вы, — не отвечая на вопрос, произнес Генрих. — Она похожа на вас.

— Так что же с ней? — вскрикнула дама.

— Она попала в автокатастрофу, фрау… Как мне прикажете вас называть?

— Называйте меня фрау Вера, — ответила дама. Она говорила по-немецки с заметным акцентом, но довольно прилично.

— Так чего бы вы хотели от своей дочери, фрау Вера? — чувствуя прилив какого-то бешенства, спрашивал Генрих.

— А разве я не имею права повидать родную дочь? — недоумевала дама.

— Я не имею никаких доказательств того, что вы приходитесь ей матерью, — заметил Генрих. — А мы, германцы, привыкли доверять только фактам, а не пустым словам.

— А разве я что-нибудь пытаюсь вам доказать, господин Шварценберг? — саркастически усмехнулась Вера Георгиевна. — Я сказала, что хочу повидать фрау Барбару, а вы сами сделали предположение, что она моя дочь.

— Я сделал лишь предположение, а вы это подтвердили. И теперь мне нужны доказательства ваших слов.

— Пусть она поглядит на меня и сама скажет, кто я такая, — спокойно произнесла Вера Георгиевна.

— Пока к ней не пускают даже меня, законного мужа. А уж вас-то тем более к ней не пустят. Так что, если у вас есть какие-либо вопросы, задавайте их мне.

— Первый вопрос — как она себя чувствует? И что с ней, все-таки, произошло?

Теперь Генрих вдруг успокоился и пришел в себя. Он распорядился подать им чаю.

— Вы, очевидно, с дороги, фрау, — галантно произнес Генрих. — Перекусите чаем с печеньем. К сожалению, я уже поужинал и собирался лечь спать. Я ложусь очень рано, таковы мои привычки.

— Спасибо и на этом, — едва заметно усмехнулась дама, вспомнив плацкартный вагон, следующий в Самару и чай с галетами. Угощение Шварценберга было немногим лучше. Но она не хотела есть, ей было, на что поужинать. Ее занимали совершенно другие проблемы.

— Барбара несколько превысила скорость на трассе и попала в аварию, — сухо сообщил Генрих. — Но теперь ей лучше, серьезных повреждений нет.

— Как она вообще? — спросила дама, путаясь в немецких словах.

— Она вообще прекрасно. Мы живем душа в душу и очень любим друг друга, — строго произнес Генрих, глядя в глаза гостье. — Есть, правда, некоторые проблемы…, — нахмурился он, не зная, как приступить к главному. А высказаться ему очень хотелось, по возможности соблюдая правила приличия.

— Какие такие проблемы? — довольно развязно спросила дама, отхлебывая чай и жуя печенье. — На мой взгляд, вы живете очень зажиточно.

И это решило проблему начала разговора. Генрих вспомнил ту страшную ночь, Барбару, висевшую на крюке и хрипевшую от удушья с выпученными глазами и моментально взорвался, что вообще было не характерно для него, обычно выдержанного, сурового человека.

— Проблема в том, что она не имеет возможности встречаться со своей родной дочерью! — вскрикнул он.

— Зато другие проблемы у неё вполне решены, — цинично заметила дама, грызя печенье своими крепкими белыми зубами.

— Проблема в том, что её тяготят воспоминания, — уже спокойнее произнес Генрих. — А какие именно воспоминания, вы прекрасно знаете, фрау!

Вера Георгиевна нахмурилась. Она поняла, что Лена обо всем рассказала мужу.

— Я вижу, вы в курсе событий, происшедших с нами, тем лучше, господин Шварценберг. Я полагаю, вы даже в курсе её денежных дел?

Она была уверена, что разговор о гигантском банковском счете в Швейцарии решит вопрос. Немцы ведь так практичны…

— Я в курсе, что на её имя в одном из швейцарских банков открыт счет. Но я также знаю, что эти деньги получены противозаконным путем. И мы с Барбарой не собираемся воспользоваться преступными капиталами. У нас есть все, что нужно для полноценной жизни.

— Это вы знаете, господин Шварценберг, — покровительственно улыбнулась Вера Георгиевна, готовя зятю сокрушительный удар. — Только вы не представляете себе, о какой сумме идет речь.

— А меня не интересуют преступные деньги, даже если речь идет о миллионах долларов, — гордо произнес Генрих.

— Речь идет не о миллионах долларов, господин Шварценберг, — спокойно и медленно произнесла дама, глядя собеседнику прямо в глаза. — Речь идет о многих десятках миллионов долларов…

На сей раз строгое лицо Генриха чуть дрогнуло. Он внимательно поглядел на гостью.

— Так-то вот…, — с наслаждением произнесла она, видя, что произвела впечатление на сурового тевтона. — И эти деньги мы поделим с вами пополам. Я уверена, что при всей вашей зажиточности вы о таких суммах не можете даже и мечтать.

Генрих взял с тарелочки печенье, разломил пополам и начал тщательно жевать его.

— Вы, очевидно, так называемые «новые русские», о которых теперь пишут все западные газеты, — произнес он.

— Очевидно, да. Но это все слова, ярлыки, газетные штампы. Главное — дело. Эти деньги нужно перевести куда-нибудь в свободную зону, так как в России начинает подниматься громкий шум о всяких там заграничных счетах крупных российских чиновников. Этот шум нам с вам не нужен, не так ли, господин Шварценберг? Главное, все сделать быстро и аккуратно. Когда моя дочь сможет выйти из больницы и заняться этими важными делами? — уже чувствуя себя хозяйкой положения, спросила Вера Георгиевна.

— Я не могу ответить вам на этот вопрос, потому что сам не знаю на него ответ. Барбара очень слаба, у неё сильнейший стресс после автокатастрофы. Вы позволите, если я в вашем присутствии выкурю сигару, мадам?

— О конечно, какие могут быть церемонии? — окончательно почувствовала себя дома Вера Георгиевна.

Генрих закурил сигару, и комната наполнилась приятным сладковатым дымом. Воспоминания овладели им. Он вспомнил своего отца, отпрыска старинного германского рода. Он подозревался в участии в заговоре против Гитлера и, хотя вина его не была доказана, он угодил в концлагерь. На его счастье, война скоро закончилась, и отец вышел на свободу, больной, истощенный, но живой. За это время советской авиацией было разбомблено его родовое имение, а счета в банках были экспроприированы нацистской властью. Он остался совершенно нищим. После войны их семья бедствовала, отец так и не дожил до благополучия. А сам Генрих созидал свое будущее состояние с нуля, по крупицам. А ведь отец мог и не бороться с нацистской властью, и тогда бы на его счетах осталось немало денег. Он мог бы перевести эти средства в надежное место, у него была такая возможность. А он пошел против своей выгоды, его добрый, отважный красавец-отец. Он, оберштурмбанфюрер контрразведки, потомок старинного рода, ушел в концлагерь одним человеком, а вышел оттуда совершенно другим, больным, сломленным издевательствами. Генрих видел перед собой большие печальные глаза отца, глядящие на него из другого мира, он видел бледную, полубезумную мать, не знавшую, чем ей кормить в осажденном Берлине своих двух детей. Мать все отдавала им, ему, Генриху и младшему брату Вильгельму. Но Вильгельм умер в конце апреля сорок пятого года, подхватив какую-то инфекцию. Его слабенький организм был не в состоянии справиться с болезнью, хоть и не столь уж опасной. Когда он умер, ему было семь лет. Генрих помнит его прекрасные голубые глаза, с каким-то далеко не детским осуждением глядящие на остающихся на Земле мать и брата. Какие глаза, так похожие на глаза отца… Бедный добрый Вильгельм… Это был такой славный мальчуган, он любил волшебные сказки и катание с ледяных горок…

Глаза Генриха увлажнились, он докурил свою сигару и тихо произнес:

— Вы не могли бы оказать мне большую любезность, фрау Вера?

— Какую? — нагло глядела на него гостья. — Все, что угодно вашей душе, господин Шварценберг.

— Прекрасно. Тогда убирайтесь отсюда вон, — ещё тише сказал Генрих.

— Что? — округлила глаза дама.

— Вон отсюда!!! — Генрих вскочил с места и схватил со стола хрустальную пепельницу, намереваясь швырнуть её в лицо даме. Тут же в дверях появилось встревоженное шумом лицо охранника.

— Герр Шульц, — стараясь взять себя в руки и не желая распоясываться при охраннике, сказал Генрих. — Проводите эту даму, запомните её хорошенько и никогда больше сюда не пускайте. Вы поняли меня?

— Ты пожалеешь об этом, старый мудак, — прошипела по-русски незваная гостья. А по-немецки сказала громко: — Спасибо за радушный прием, господин Шварценберг. Передавайте привет своей жене.

— Непременно передам, — уже совершенно успокоившись и придя в себя, сказал Генрих. — Благодарите Бога, что я не сдаю вас в руки полиции.

— Но почему, герр Шварценберг? — нарушил правила этикета охранник. — Ведь она же угрожает вам. Я так полагаю, хоть и не понимаю языка, на который она иногда переходит.

— Нет, — твердо произнес Генрих. — Я не хочу пачкать свои руки. Пусть уходит восвояси.

— Прошу, фрау, — встал перед Верой Георгиевной охранник. — Прошу вас на выход.

Не говоря ни слова, гостья встала и вышла в открытую дверь, охранник проследовал за ней.

«Однако, она не оставит бедную Барбару в покое», — напряженно думал Генрих. — «Деньги-то лежат на её имя, и какие деньги… Но что делать? Не тревожить же Барбару ради этого? Что делать, что делать?»

— Стойте! — крикнул он, вставая с места. — Подождите! Вернитесь!

Вера Георгиевна ещё не успела покинуть гостеприимный дом Шварценбергов. Она в сопровождении охранника вернулась в комнату.

— Так-то лучше, дорогой мой, — улыбалась она. — Так будет гораздо лучше для всех нас. Мы не в таком возрасте, чтобы делать неразумные поступки.

— Посидите здесь, — мрачно глядя на нее, сказал Генрих. — Я дам распоряжения прислуге. Нам подадут ужин и приготовят для вас комнату. А потом поговорим поподробнее.

Вера Георгиевна, вальяжно закинув ногу за ногу, расселась в кресле. Через несколько минут в комнату вошли Генрих и охранник.

— Пожалуйста, сюда, — вдруг широко улыбнулся Генрих, приглашая даму пройти за ним. Ничего не подозревая, гостья встала. Генрих шел впереди нее, охранник сзади.

— Одну минутку, — остановил её Генрих, тут же сбоку открылась какая-то маленькая дверца, и герр Шульц сильно, хоть и аккуратно впихнул туда незваную гостью. Там оказалась довольно чистая кладовка.

— Вам придется пока побыть здесь, — сказал Генрих, запирая снаружи дверь. — Не могу сказать, что там очень уютно, но полагаю, что там все же комфортабельнее, чем в русской тюрьме, куда вас, видимо, скоро препроводят. Кладовка довольно просторна, там можно присесть или прилечь. Крыс и мышей нет, мы с этим боремся неукоснительно и регулярно. Извините меня за вынужденную меру предосторожности.

— Откройте! Немедленно откройте! — кричала дама, колотя кулаками в запертую дверь. — Вам самому будет плохо, вы пожалеете об этом!

— Не думаю, — философски заметил Генрих, и они с охранником молча разошлись по своим комнатам, как будто ничего и не произошло.

Гостья успокоилась минут через пять, так как поняла, что стучать и требовать чего-то было совершенно бесполезно.

«Одумается завтра, старый идиот, законник чертов», — решила она, облюбовала себе место в углу кладовки на каких-то старых покрывалах, одним из них накрылась и стала ждать развязки этой драмы.

Генрих же за это время обследовал содержимое её сумочки. Там была кредитная карточка, паспорт на имя Петровой Софьи Алексеевны, тысяча дойчмарок, двести долларов и визитка гостиницы, в которой она остановилась. Больше ничего не было — только косметика.

«Что делать?» — думал Генрих, куря внеочередную сигару, что уже явно неблагополучно сказывалось на его сердце. — «Неплохо бы сдать эту даму в полицию, но ведь она как-никак мать Барбары, это не вызывает сомнений. Мало того, что сдавать в полицию мать жены как-то проблематично, так ведь может всплыть вся эта грязная история. И в каком положении тогда может оказаться моя бедная Барбара, которая за последние несколько дней дважды вернулась с того света. В третий раз она уйдет туда уже навсегда… Да, положение очень сложное…»

Долго засиживаться он не стал, он и так уже ложился значительно позже обычного, но и когда он лег в постель, ему долго не спалось. Он не мог прийти ни к какому решению. Генрих понимал, что задержав фрау Веру, он поступил правильно, потому что от подобной личности можно было ожидать больших неприятностей, но вот, что делать дальше, ума не мог приложить. Ведь у неё определенно должны были быть опасные сообщники, которые моли причинить и ему и Барбаре большое зло. Генрих понимал, что с такими деньгами можно легко воздействовать на людей, и эта дама обладает немалой потенциальной силой, «А, может быть, Барбаре и впрямь перевести эти проклятые деньги на какой-нибудь оффшорный счет, и пусть эта дама подавится ими. Разумеется, мы не возьмем из них ни одного пфеннинга. Только вот в очень уж неурочное время прибыла эта омерзительная особа. Именно тогда, когда Барбаре нужен полный покой. От одного вида этой преступницы у неё может произойти разрыв сердца, а тут ещё разговор о деньгах, да таких огромных, о которых она и не предполагала. Воистину, Россия — страна чудес. Как же порой легко наживаются там баснословные капиталы…»

Генрих долго ворочался на постели, но наконец, заснул, утешив себя мудрой пословицей, соответствующей русской «Утро вечера мудренее.»

Он оказался совершенно прав. Мудрое утро принесло ему новые впечатления. Впечатления эти материализовались в лице двух ранних посетителей.

Впрочем, для Генриха это время ранним не было. Он уже давно не спал и заканчивал пить утренний кофе. У него было возникла мысль выкурить сигару, но он с негодованием от неё отказался, так как это уже было похоже на привыкание.

Охранник впустил в гостиную двух мужчин. Обоим было лет за сорок. Первый был среднего роста, с пшеничными усиками и светлыми с заметной проседью волосами, второй был, видимо, несколько помладше, строен и сухощав. Генриху больше по душе пришелся первый, потому что от второго веяло чем-то неприятным, чем-то, он бы сказал, криминальным. И Генрих понял, что эти люди пришли вслед за ночной гостьей. Это было ясно написано на их лицах.

Первый кое-как пытался изъясняться по-немецки, второй же не знал ни одного европейского языка. Но и с первым по-немецки говорить было проблематично, речь Генриха он понимал плохо, а, когда говорил сам, то мало что понимал Генрих. На счастье, и гость, и Генрих неплохо говорили по-английски, на том и сошлись.

— Я не буду от вас скрывать, господин фон Шварценберг, — сказал первый, — что нас сюда привели очень серьезные дела. Не знаю, в курсе ли вы дела, но ваша жена несколько лет назад стала в той или иной степени соучастницей серьезного преступления, главными действующими лицами которого были её родители.

— Чьи интересы вы представляете? — довольно невежливо прервал его Генрих, думая: «Майн Готт, сколько же всего свалилось на голову моей бедной женушке! Как она все это выдержит, ума не приложу!»

— Я представляю интересы тех людей, которым нанес большой материальный ущерб господин Верещагин, отец вашей супруги. Я сотрудник частного сыскного агентства в Москве. Моя фамилия Савельев Константин. Это господин Муромцев Олег, помощник губернатора одной из губерний Сибири. Вот наши документы. Нам нужно ваше содействие в решении важных проблем. Ваше и вашей супруги.

— Моя супруга попала в автокатастрофу и в настоящее время находится в клинике. У неё многочисленные переломы и сильнейший стресс. Она никак не может в ближайшее время быть вам полезной. Я же готов, чем могу, господа…, — сказал Генрих, внимательно ознакомившись с документами визитеров.

— На имя вашей жены в Швейцарии открыт счет, на который постоянно шли скрытые от налогов деньги от нефтеперерабатывающего комбината в Сибири. Эти деньги переводил туда господин Верещагин, которым в настоящее время очень интересуется Генеральная прокуратура России. Также нам известно, что он незаконно приватизировал этот комбинат, а ещё то, что в девяносто третьем году он организовал в Москве и Крыму ряд убийств с целью завладеть крупной суммой денег…

— Это я знаю, — досадливо махнул рукой Генрих. — Жена мне об этом рассказала. Разумеется, без деталей. Она не участвовала в преступлениях, все это делала её мать… — При этих словах он покосился на дверь, ведущую в коридор. Что-то там было подозрительно тихо. Жива ли там эта дама?

— Хорошо, что вы в курсе дела, это избавляет нас от необходимости рассказывать вам эту темную историю…

— Говорите короче — чего вы хотите от меня и моей бедной жены? Она в очень плохом состоянии, я даже не стану скрывать от вас того, что всего несколько дней назад я снял её с петли в её спальне. Очередной стресс сделает меня вдовцом. Я на все согласен, если вы не предложите нечто противозаконное.

— Нет, нет, ничего противозаконного мы не предложим. Напротив, мы хотим вернуть награбленные Верещагиным деньги нашей стране. И хотим сделать это побыстрее, без всяких проволочек, без блокировки счета, что может произойти в самое ближайшее время, без долгого, нудного, возможно даже многолетнего выяснения происхождения этих денег. Короче, пусть ваша жена, когда она выздоровеет, переведет деньги на тот счет, который мы укажем. Вот, собственно говоря, и все, господин Шварценберг, чего мы от вас хотим.

— И деньги вернутся в Россию?

— Разумеется. Они вернутся в нашу область и пойдут на её благоустройство и процветание. Определенную долю мы переведем в Федеральный бюджет, заплатим налоги. А, в принципе, вся сумма уже распределена — школы, больницы, детдома, благоустройство города, строительство дорог. Если бы вы видели, господин Шварценберг, в каком все это находится плачевном состоянии..

— О, это благое дело, господа! — воодушевился Генрих. — Разумеется, мы так и поступим, если получим документальное подтверждение ваших полномочий. Барбару саму тяготит этот счет, размерами которого она давно уже не интересовалась…. Она имеет полное право поинтересоваться суммой, которая лежит на её имя, но она просто не желает иметь со всем этим ничего общего.

— Согласно данным недельной давности на этом счету лежало триста двадцать три миллиона долларов, — с каменным лицом произнес Костя, будучи готов к тому, что хозяин упадет со стула.

Генрих не упал, но побледнел заметно. И это уловил сухощавый собеседник, из всего разговора понявший только эти чудовищные цифры. Он едва заметно усмехнулся.

Усмешку эту, сколь бы она ни была неуловима, Генрих уловил и густо покраснел.

— Сколько бы там ни было, эти деньги ни ко мне, ни к моей жене никакого отношения не имеют. И мы немедленно переведем эти деньги туда, куда вы скажете, господа! — твердо заявил Генрих. — Наши предки были тевтонскими рыцарями, до войны мой отец был богатым человеком. Во время войны отец был контрразведчиком, имел чин оберштурмбанфюрера, но пошел против Гитлера и оказался в концлагере. Он лишился всего, что имел и после концлагеря работал грузчиком и шофером. А я начинал разносчиком газет. И вы не имеете никакого права думать обо мне плохо! — чеканил слова Генрих, при этом строго поглядывая на господина Муромцева, который не понимал ни единого слова из его страстной речи и лишь поражался агрессивности тевтонского рыцаря в очках в золоченой оправе. Костя, правда, вкратце пытался объяснить содержание разговора своему спутнику.

Генрих разгорячился до того, что совершенно изменил своей манере разговаривать с людьми, встал и начал расхаживать по комнате, размахивая руками. Он глядел на портрет своего героического отца на стене и гордился собой. В это время послышался стук из кладовки и сдавленный женский крик. «Проснулась», — подумал Генрих и закрыл поплотнее дверь.

— Что это там такое? — удивился Костя.

— Стало плохо одной из наших служанок, — объяснил уже совершенно спокойным тоном Генрих. — У неё припадок, мы скоро вызовем врачей на дом… Вы не беспокойтесь…

— Скажите, — вдруг спросил Костя. — А мать вашей жены, госпожа Верещагина тут у вас не появлялась? Дело в том, что она неожиданно исчезла из Южносибирска, и никто её не может найти, в том числе и озадаченный супруг.

— Нет, пока её здесь не было, — не моргнув глазом, ответил Генрих. — Я позволю себе предложить вам кофе и легкий завтрак, господа. Вы не возражаете?

— Нисколько, — улыбнулся Костя. — Мы с господином Муромцевым ещё не успели позавтракать, так спеша к вам. Так вот, возвращаясь к госпоже Верещагиной, она по своей старой привычке прихватила из дома все наличные деньги, хорошо еще, что её муж недавно получил крупную сумму денег за продажу акций. А то бы ему просто нечего было кушать…

— А сколь значительна эта сумма? — поинтересовался Генрих.

— Не столь значительна по сравнению с теми деньгами, которые присвоил Верещагин, но, тем не менее он был очень недоволен. Полагаю, речь идет о нескольких десятках тысяч долларов. Мы бы вообще об этом не узнали, умей господин Верещагин держать себя в руках. Но он был так взволнован, что информация буквально текла из него рекой…

Генриху понравился этот седоватый коренастый мужчина с пшеничными усиками. Он как-то сразу поверил ему. И чувствовал, что тот догадывается, где находится в данный момент мать его жены. Но сдать её правоохранительным органам Генрих не мог. Это было неприемлемо для него. И Барбара бы его не поняла.

Подали кофе, булочки и масло. Жерех был, разумеется, не против сожрать что-нибудь посущественней, но пришлось довольствоваться тем, что предлагают.

— Мы остановились тут неподалеку, в гостинице, — сказал, прощаясь, Костя, причем назвав ту самую гостиницу, где остановилась и Вера Георгиевна. Не проведи она эту ночь в кладовке у Шварценберга, они бы наверняка встретились. Так что, посадив новоявленную тещу под домашний арест, Генрих возможно спас её от гораздо более крупных неприятностей. — Вот наш номер телефона. Позвоните нам, когда фрау Барбара выздоровеет и сможет восстановить справедливость.

— О да, разумеется, господа! — уверил их Генрих, крепко пожимая руки обоим гостям. Но при этом на Муромцева он бросил довольно неодобрительный, укоризненный взгляд. Не нравился ему этот странный господин, ну никак не нравился. Подобные типусы были вне его понимания.

Стук из кладовки же тем временем становился все сильнее.

— Прошу, господа, — улыбался Генрих, провожая гостей и не обращая ни малейшего внимания на эти звуки. Жерех же подозрительно взглянул на Костю.

— Прошу, прошу, — уже начинал подталкивать гостей к выходу Генрих, и, наконец, за ними захлопнулась дверь.

… — Что вы стучите, черт побери? — подошел к двери Генрих. — Приходили по вашу душу, глупая вы женщина. Вас хотят арестовать, понимаете вы это, наконец? Я вас не выдал из любви к бедной Барбаре, а вы стучите и стучите. И кричите ещё что-то, хорошо, что они не смогли ничего разобрать, ещё слава Богу, что вы кричали не на родном языке…

— Теперь-то они ушли?

— Теперь ушли.

— Так выпускайте же меня отсюда!

— Завтрак вам подадут туда, фрау. Выпускать же вас все равно, что выпускать джина из бутылки. Опасно, фрау Вера.

— Чего же вы боитесь в своем доме с охраной? Глупо, господин Шварценберг. Что, вы полагаете, у меня на теле спрятано оружие и я стану стрелять в вас? Мне необходимо выйти, сами понимаете.

Генрих немного подумал и открыл дверь.

Бледная, взъерошенная, со спутанными редкими волосами, Верещагина вышла из кладовки.

— Хорошо же вы принимаете мать своей жены, — покачала она головой. — Вряд ли она будет вам за это благодарна.

— Вы должны благодарить меня за то, что я не сдал вас, фрау, — отпарировал Генрих. — Идите и приводите себя в порядок. Туда, — указал он на ванную. — Там вы найдете все необходимое. Потом вам будет предложен завтрак.

Через некоторое время Вера Георгиевна, умытая и причесанная, сидела в гостиной перед невозмутимым Генрихом.

— И чего же они хотели? — спросила она.

— Восстановления справедливости, не больше, фрау. Завтракайте и займемся каждый своими делами.

— Какие же у меня могут быть дела, раз вы не хотите мне помочь?

— Ваши дела пока находиться здесь, под присмотром охраны, фрау. А мои дела — привести в надлежащее состояние мою бедную Барбару.

Раздался телефонный звонок. Звонил доктор Обердорф, который сообщил Генриху, что он может в любое удобное для него время, хоть немедленно, навестить свою жену. Генрих порозовел и воспрял духом.

— Из больницы звонят? — встрепенулась Вера Георгиевна.

— Да, — лаконично ответил Генрих. — И мне необходимо срочно туда ехать. Извольте заканчивать ваш завтрак побыстрее.

— И вы опять посадите меня под замок?

— Разумеется. А о вашем визите я в той или иной форме сообщу Барбаре. И от неё зависит, как ей поступить. Я не собираюсь навязывать своего решения ей. Скоро вы будете знать о нашем общем решении.

После завтрака Веру Георгиевну снова заперли в кладовке, а Генрих сел в машину и уехал в клинику.

… Барбара была уже в гораздо лучшей форме, хотя была ещё очень бледна. Она открыла глаза и улыбнулась мужу.

— Боже мой, — прослезился Генрих. — Что ты со мной делаешь, дорогая моя?

Он встал перед её постелью на колени и покрыл её бледное лицо поцелуями.

Потом он сел рядом и внимательно поглядел на жену.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Гораздо лучше, — улыбнулась она.

— Я должен тебе кое-что сообщить. Дело в том, Барбара, что вчера появилась некая весточка из России. Только ты не волнуйся, все в порядке…

— Я не волнуюсь, Генрих. Говори…

В палату вошел доктор Обердорф и укоризненно поглядел на Генриха, качая седой головой. Но того уже невозможно было остановить. Он хотел разрубить окаянный узел, мешающий им жить. Негодующий доктор удалился, и Генрих рассказал жене о визите её матери.

К его удивлению, Барбара восприняла все это совершенно спокойно, а когда услышала, как Генрих запер мать в кладовку, даже рассмеялась.

— Господи, как же это было бы смешно, — сказала она по-русски, — если бы не было так страшно…

— Что ты говоришь? — не понял Генрих.

— Я говорю, что ты поступил правильно. Наверное, скоро меня выпишут, и я сама поговорю с ней. Но ты все же содержи её получше. Закрой её в моей спальне.

— Но ведь она может улизнуть через окно, — возразил Генрих. — У нас же нет решеток. К тому же я ещё не все тебе рассказал…

Затем он поведал ей и о утреннем посещении визитеров из далекой России. Это сообщение она восприняла с восторгом.

— Как это прекрасно! Это же то, о чем я мечтала, Генрих! — воскликнула Барбара, приподнимаясь на постели. — Пусть эти преступные деньги послужат во благо России!

— Ой, Барбара, скорее всего, они снова попадут в нечистые руки, не верю я в порядочность этих российских чиновников. Хоть один из мужчин и понравился мне. Это частный детектив господин Савельев. Но он маленький человек, а представляет интересы очень крупных фигур. А все эти крупные фигуры — воры и мошенники.

— И Бог с ними, наше дело избавиться от грязных денег, которые мешают нам жить!

— Если бы ты знала, какая сумма лежит на твоем банковском счету, — вздохнул Генрих.

— Эх, Генрих, Генрих, а если бы ты знал, до какой степени меня все это мало интересует… Я тоскую по ручкам, ножкам, глазкам моей доченьки, моей ненаглядной Вики, а ты мне толкуешь про этот грязный банковский счет, из-за которого я лишилась её, — залилась слезами Барбара.

«Святая женщина», — подумал Генрих и нежно дотронулся до её хрупкого плеча рукой, давая понять, что разговор об этом закончен…

… Через два дня Барбару выписали домой…

10.

— Ты что, обезумел от горя по исчезнувшей супруге? — послышался в телефонной трубке басок Иляса. — Ты почему сидишь дома, как пень и ничего не делаешь? Тебе же сказано, чтобы ты убирался отсюда чем дальше, тем лучше! По моим сведениям уже сегодня здесь будет группа из Генеральной прокуратуры во главе со следователем по особо важным делам. Я что, должен упаковать тебя, как багаж и отправить отсюда к известной матери? Не думал я, что ты так неповоротлив, Эдуард Григорьевич!

Неповоротливость Верещагина объяснялась очень просто, совершенно по-русски, по-простецки. Дело было в том, что уже несколько дней мэр находился в состоянии глубокого запоя. Он начал пить ещё в тот день, когда понял, что Вера Георгиевна бесследно исчезла, прихватив из дома все наличные деньги в размере двадцати двух тысяч долларов и кое-какие ценности. Отчаявшись найти её, он принялся глушить виски, потом потребовал к себе домой девочек для развлечений и предался изощренному разврату, нимало не стесняясь охранников и прислуги. Наутро он начал похмеляться пивом «Амстел», потом опять перешел на крепкие напитки… Пил, жрал, развлекался с девочками, потом девочки ему опостылели, он распорядился выгнать этих и привезти новых. Все было исполнено, но прислуга поняла, что началась агония, и им, действительно пора паковать чемоданы. Кормушка заканчивалась.

Оклемался Верещагин только на третий день, и не только от того, что позвонил Иляс, а и от того, что он уже был не в состоянии пьянствовать и распутничать. Его тошнило, кружилась голова, в руках и ногах была чудовищная слабость. Как-никак, ему было пятьдесят шесть лет. Когда он думал о страшной реальности, его рука снова тянулась к бутылке, но, сделав один-два глотка, он начинал давиться и захлебываться жутким кашлем.

«Все, все, брать себя в руки и мотать отсюда», — твердо решил почти бывший мэр. До перевыборов оставалось чуть более трех недель, по телевизору бесконечно мелькала глупая рожа Рахимбаева, занудно вещавшего о коррупции в городской мэрии и благе народа, которое наступит вскоре после того, как он станет мэром. Пару раз сзади него промелькнули звериные глазки советника губернатора господина Джумабекова. «Предали, все предали, паскуды», — скрипел зубами Верещагин, не отдавая себе отчета в том, что, прежде всего, он сам предал всех, кого только можно. — «Нет, здорово, все-таки, что я получил от этих ублюдков миллион долларов», — подумал мэр, и вдруг страшная мысль поразила его мозг. Он бросился в свой кабинет, где в сейфе был припрятан кейс с деньгами. Открыл ключом дверь кабинета, затем сейф, и… кейс бесследно исчез…

— Боже мой!!! — заорал благим матом Верещагин. — Боже мой!!! Это они, это мерзкие охранники, слуги!!! Воры! Ворюги!!!

Он бросился к прислуге, но обнаружил, что уже почти никого в доме не было. Только подавальщица Зиночка, да охранник Дима.

— Где деньги?! — орал мэр, потрясая кулачками. — У меня из сейфа пропали деньги! Кто здесь был? Дубликатов ключей не было ни у кого! Кто из посторонних был в доме?

— Никого, — пожал плечами Дима. — Только… девочки… А к вам… вообще никто из прислуги, кроме Зины не заходил… Я следил… Так что, наверное, они…

— Точно, точно, — решил Верещагин. — Где шофер? Машину мне! Сейчас мы разыщем этих блядей! Они вытащили ключи из кармана моего пиджака и украли деньги!

Он бросился в спальню и попытался привести себя в порядок. Надел свежую рубашку, костюм, начищенные до блеска ботинки. Потом обнаружил, что небрит и бросился в ванную бриться. «Боже мой, какая омерзительная у меня рожа», — пришло ему в голову, глядя в огромное зеркало во всю стену.

От этих раздумий его отвлек телефонный звонок. Звонил опять Иляс.

— Так, ты ещё дома, драгоценный мой? А ты знаешь, что имеется санкция прокурора на твое задержание? Я имею достоверные сведения. За тобой едут, придурок, понял? И учти, шепнешь про меня или про сделку с акциями хоть словечко, я тебя не то, что в камере, под землей достану и на куски порежу! Меня нет, понял ты? И никаких финансовых дел с тобой ни я, ни Семен Петрович никогда не имели. Никаких никогда, понял, недоумок? Быстро собирайся и любым способом уматывай. Все равно будет лучше, если ты не попадешь в лапы правосудия, так надежнее и спокойнее для всех нас…

— Понимаешь, понимаешь, — бубнил мэр. — Но мне не на что ехать. У меня украли все деньги… Абсолютно все…

— Как это украли деньги? — недоумевал Иляс.

— Не знаю, как. Увели из сейфа. Кейс увели из сейфа. А Вера прихватила всю домашнюю наличность, около двадцати тысяч долларов. У меня нет в кармане ни копейки, даже наш рублевый счет в сберкассе был оформлен на её имя…

— Кто был у тебя дома за эти дни? Говори честно.

— Проститутки, сначала одни, потом другие. Я их найду, их можно найти…, — лепетал Верещагин. — Помоги мне, мы прижмем их, дай мне только денег улететь отсюда в Европу… Ты их найдешь. Их можно найти…

— Можно, — согласился Иляс. — Но не нужно. Времени уже нет. Сейчас я за тобой пришлю машину. Спасу тебя по старой дружбе в последний раз, хоть ты этого и не достоин, гребаный развратник… Кому что, а ты и на смертном одре, наверное, к себе потребуешь шлюх, никак не натрахаешься…

Сразу же после звонка Иляса раздался междугородний звонок. Звонил старый знакомый, работающий в Генеральной прокуратуре. Он подтвердил слова Иляса.

— Эдик, имеется санкция Генерального прокурора на твое задержание. Извини, что не предупредил раньше, но я был в командировке и сам только что узнал. Против тебя возбуждено уголовное дело по статье 159-й, пункт третий, мошенничество в особо крупных размерах и 285-й пункт третий, злоупотребление служебными полномочиями, повлекшее за собой тяжкие последствия. Решай сам, как поступать, мое дело предупредить…

— Спасибо, — тяжело вздохнул Верещагин, у которого улетучилась последняя надежда на то, что Иляс блефует. Этот человек никак не мог быть знаком с Илясом. Значит, все правда…

…Через полчаса джип Иляса был у ворот дома Верещагина. Мэр при полном параде уже ждал его. Телохранитель открыл дверцу машины и Верещагин сунул туда голову. На заднем сидении, спрятанный от любопытных взоров за тонированными стеклами, сидел сам Иляс с застывшей на лице презрительной ухмылкой.

— Прощайся с дворцом навсегда, — усмехнулся Иляс, хлопая дрожащего мэра по хлипкому плечу. — Едешь в никуда, Эдуард Григорьевич…

— Помоги мне, помоги, а тех блядей ты найдешь, я тебе скажу, где их найти, ты только сейчас мне помоги… Ты заберешь у них все деньги и возьмешь себе, — бубнил Верещагин, дрожа мелкой дрожью.

«Вот дурила-то», — подумал Иляс. — «Деньги и так у меня, за вычетом пары тысяч баксов, которые получили за работу эти шлюхи. Экой ты, оказывается, недоумок. Не привык плыть против течения, как мы…»

— Разумеется, фальшивыми документами ты не обзавелся? — ехидно глядя на него, спросил Иляс.

— Не успел, — признался мэр.

— Конечно, у тебя были куда более важные дела — реабилитация плоти, например. А вот я побеспокоился о тебе и сделал тебе документы. Тебе только молиться на меня, — сказал Иляс и протянул ему два паспорта, российский и заграничный, на имя Шмулевича Льва Абрамовича.

— Почему на имя еврея? — обиделся Верещагин.

— Он ещё и недоволен. Да тебе хоть на китайца или малайца выпиши документы, ты и этому должен быть рад. К тому же ты похож на еврея, — безапелляционно заявил Иляс.

Возражать Верещагин не стал. Он сунул в карман документы с его фотографиями.

— А… ну… это-то? — мямлил он.

— А, капуста… Вот, держи, здесь полторы штуки баксов, долетишь себе до своего Цюриха, передашь привет вечно живому Владимиру Ильичу. А там сам черт тебе не брат. Но учти, мы с тобой не прощаемся, ты дорого заплатишь нам за наши услуги. И не вздумай распоряжаться теми деньгами, как своими личными. Трать, разумеется, осядь где-нибудь, купи себе скромную виллу, не такую, как это… — Он небрежно махнул рукой в сторону мэрских угодий. — Займись чем-нибудь полезным, ты же классный инженер, в конце концов, языки знаешь. А потом сообщи нам, без нас ты все равно не проживешь, крыша тебе позарез нужна. А улизнешь — пожалеешь…

— Да что ты, что ты? — юлил Верещагин. — Я так тебе благодарен, слов нет.

— А слов и не надо. Нужны дела. Я посажу тебя на московский рейс. Здесь, разумеется, ты воспользуешься своим настоящим паспортом, пока ты ещё в законе. Да с тебя его никто и не потребует, это я так, на всякий случай, чтобы ты не перепутал сдуру. А то тебя заметут прямо в нашем аэропорту, господин Шмулевич. А в Москве купишь себе билет уже на это имя туда… В Германию, в Швейцарию, сам решишь, куда тебе удобнее. В твоем паспорте имеется шенгенская виза.

… Долго ждать рейса не пришлось. Уже через полтора часа лайнер ИЛ-62 взмыл в воздух, унося на своем борту Эдуарда Григорьевича Верещагина или Льва Абрамовича Шмулевича.

Через четыре часа самолет приземлился в Домодедове. Верещагин не имел при себе ни одного российского рубля и пошел в обменный пункт менять валюту. Он протянул миловидной девушке в окошке пять стодолларовых бумажек вместе с паспортом на имя Шмулевича и ждал, когда она отсчитает ему российские рубли.

Но она не спешила делать этого. Она подозрительно изучала купюры, гораздо дольше, чем это обычно бывает. Наконец, она строго поглядела на Верещагина, от которого ещё исходил вчерашний перегар.

— Извините, но ваши купюры фальшивые, — заявила она.

— Как это фальшивые? — оторопел Верещагин. — Какое вы имеете право? Я… да вы знаете, кто я такой?

— Знаю, — кивнула головой девушка. — Вы Лев Абрамович Шмулевич. Но это не дает вам никакого права получать настоящие российские рубли на фальшивые доллары. Я сейчас милицию вызову!

На плечо мэра опустилась тяжеленная ручища. Он обернулся. Увидел перед собой двух мордоворотов с обезьяньими лицами. Однако, один из них протянул Верещагину удостоверение московской милиции.

— Прошу вас гражданин, — вежливо произнес он. — Мы должны выяснить, откуда у вас фальшивые доллары. Не беспокойтесь, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто огромная партия фальшивых долларов попала недавно в Москву, и мы ведем следствие. Пройдемте, пожалуйста, с нами.

Паспорт на имя Льва Абрамовича Шмулевича вместе с пятью банкнотами уже находился в громадной ручище милиционера. А паспорт на имя Эдуарда Григорьевича Верещагина покоился во внутреннем кармане пиджака беглого мэра. Что было делать в такой сомнительной ситуации, он не знал. Положение представлялось ему безвыходным.

— Прошу с нами, не задерживайте, господин Шмулевич, — пробасил милиционер.

Оторопевшего Верещагина повели почему-то не в комнату милиции, а к выходу.

— Куда вы меня ведете? — недоумевал Верещагин, пытаясь вырваться из цепких лап стража порядка.

— Вы не беспокойтесь, гражданин, проедемте с нами в соседнее здание. Там разместилась наша следственная группа. Садитесь в машину.

Его усадили в черную «Волгу» на заднее сидение. По бокам сели два стража порядка, за рулем сидел третий.

Однако, ни к какому соседнему зданию они не подъехали. На огромной скорости «Волга» мчалась в сторону Москвы по Каширскому шоссе.

— Вы не имеете права! Это похищение! — бесновался между двумя громилами Верещагин. Но ему больше никто не отвечал.

Вскоре «Волга» повернула направо и ещё долго плутала по проселочным дорогам. Верещагин чувствовал, что теряет от страха сознание.

Наконец, машина остановилась около какой-то избушки. К этому времени уже совершенно стемнело. Невысокого роста водитель вышел из машины и зашел в избушку. Вскоре он вывел оттуда какого-то шатающегося, словно пьяного человека и усадил на переднее сидение. Верещагин не видел в темноте лица этого человека. Ему просто было очень страшно, тем более, что ни один из этой троицы, ни человек на переднем сидении не произносили ни слова.

Проехав метров пятьсот, машина остановилась. Водитель вывел из машины неизвестного человека, продолжавшего находиться в невменяемом состоянии. Двое других вывели и Верещагина. Подвели его к неизвестному. От ужаса бывший мэр чуть не сошел с ума — перед ним стоял Палый, и какой-то странный, не то пьяный, не то накачанный наркотиками.

— Вот и свиделись, — густым басом нарушил гробовое молчание водитель. Его лицо было трудно разглядеть в кромешной темноте, но отчего-то оно показалось Верещагину очень страшным, каким-то рябым и со словно прижмуренным правым глазом. — Пути господни неисповедимы.

С этими словами он вытащил из кармана пистолет с глушителем и выстрелил в лоб Палому. Тот мешком грохнулся на землю.

— Так-то вот, — гулким, словно иерихонская труба, басом констатировал смерть стрелявший. — Господин Палый понес заслуженное наказание за свои многочисленные преступления, за убийство редактора газеты Прошиной, следователя Яницкого. К счастью, остались живы солдат Клементьев и полковник Николаев. Да, да, они остались живы, милейший, — усмехнулся он, глядя в глаза одуревшему Верещагину. — В отличие от бедной девушки Гали и капитана Клементьева, убитых по вашему приказу. В отличие от Андрея Полещука и Кирилла Воропаева, убитых по вашему приказу. В отличие от уничтоженных Максимова и трех бомжей, от Мызина, Юркова и ялтинского пьяницы Левки. Но тех убивал не Палый, он убил тех, кто их убивал. А вот кто убил Палого, я бы хотел спросить? Ну!!! — гаркнул он, вопросительно глядя на Верещагина.

— К-к-как это кто? — мямлил Верещагин. — По-моему, это сделали вы…

— Вы ошибаетесь, господин Шмулевич, — нахмурился его грозный собеседник. — Это сделал не я, а это сделали вы!

— Как это я? — ещё не осознал ужаса произошедшего Верещагин.

— А вот так, вы, и все!

С этими словами он вытащил из кармана куртки какую-то тряпку и грубо сунул её в нос Верещагину. Тот мигом потерял сознание. Затем стрелявший протер платком отпечатки своих пальцев на пистолете и сунул пистолет в ладошку беглому мэру, валявшемуся на земле.

А затем они сели в машину и уехали.

… Очнулся Верещагин лишь утром. Жутко болела голова, он даже не помнил, что произошло накануне. Он провел левой рукой по горящему лбу, но почувствовал, что в правой руке находится что-то металлическое и тяжелое. Он вздрогнул, словно ужаленный змеей и сразу вспомнил все.

Рядом валялся труп Палого с остекленевшими глазами и дыркой во лбу. А у него в руке пистолет с отпечатками его пальцев. Он отшвырнул пистолет, как какую-то гадину. Сунул руку в карман. Там он обнаружил два паспорта — российский и заграничный на имя Шмулевича Льва Абрамовича. Больше не было ничего — ни его собственного паспорта, ни денег. Лишь в левом боковом кармане пиджака он обнаружил один металлический рубль. Он бросился к трупу Палого. Сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда несколько фотографий — редактора газеты Прошиной, следователя Яницкого, солдата Клементьева и полковника Николаева. И, наконец, самое страшное — фотографию его дочери Лены шестилетней давности… Он понял — о н и знали все…

Дрожащими пальцами он положил фотографии обратно в карман Палого. И тут услышал чьи-то крики на дороге, проходящей совсем рядом.

— Сюда! Сюда! Вот он, держите его! Скорее!!!

Верещагин увидел бежавших к нему нескольких мужчин. Впереди бежал милиционер в форме с пистолетом наперевес.

Эдуард Григорьевич собрался с мыслями, подошел к пистолету, валявшемуся на жухлой траве, поднял его, передернул затвор.

— Стреляйте, товарищ лейтенант! — орал какой-то мерзопакостный мужичонка, несмотря на сентябрь, в зимней ободранной шапке на крохотной головке. — Стреляйте, он в вас целится… У, сволочуга позорная…

Но Верещагин не целился ни в лейтенанта, ни в мужичонку в шапке. Он открыл рот и сунул туда холодное дуло пистолета… На какое-то мгновение он увидел синее теплое море, золотой песок и бегущую к нему с распростертыми пухлыми ручками двухлетнюю дочку Леночку… И нажал курок…

11.

— Сколько же мы не виделись с тобой, доченька! — плакала Вера Георгиевна, обнимая Барбару, входящую в гостиную в длинном сером платье. Несмотря на просьбы жены, Генрих так и не выпустил тещу из кладовки. Кормил он её хорошо, тем же, чем питался и сам. Разумеется, после мэрских разносолов аскетическая пища Генриха не устраивала её, но, по крайней мере, она не голодала и получала все необходимые элементы питания.

— Мы не виделись с тобой с декабря девяносто второго года, — холодно констатировала факт Барбара. — То есть, почти семь лет. Однако, поскольку ты знаешь немецкий, мы должны говорить на этом языке, ведь Генрих не понимает по-русски. А у меня от него секретов нет.

Оторопевшая от холодности дочери, Вера Георгиевна сразу как-то сникла, потухла.

— Однако, мы вели с тобой переписку, — продолжала, уже по-немецки, говорить казенным языком Барбара. — Из которой я получила представление о тех преступлениях, которые совершились из-за сокровищ Остермана и которые привели… твоего мужа к креслу мэра. Должна тебе сказать, что из-за всего этого я лишилась своей дочери, я лишилась возможности жить на родине, даже посещать родину, так как боюсь оказаться в российской тюрьме. Чего ты хочешь от меня, объясни поконкретней…

— Но я уже объяснила господину Шварценбергу, — покосилась Вера Георгиевна на Генриха, сидящего с выпрямленной спиной словно истукан на стуле рядом с супругой. — Мне нужно перевести деньги с нашего счета в оффшорную зону. Я уже сказала ему, какая сумма там находится. Этих денег нам хватит на много поколений.

— А зачем они тебе? — равнодушно спросила Барбара.

— Знаешь что, Леночка, — скривилась Вера Георгиевна. — Не надо читать мне мораль. У тебя самой все рыло в пуху, — перешла она для красочности на русский язык, а потом снова попыталась, запинаясь от волнения, говорить по-немецки: — Когда все совершалось, ты была обо всем прекрасно осведомлена. Так что не делай из меня преступницу, а из себя святую. Не выйдет!!!

— А я и не делаю из себя святой. Я грешница, и готова платить за свой грех. По самому высокому счету… Своей жизнью готова платить…

— Но ты ещё не все знаешь! — закричала Верещагина. — Один оперативник капитан Клементьев пробрался в нашу виллу, выкрал меня и выбил из меня все показания про эту историю. Но про тебя я ничего не сказала, я молчала про тебя! И ты платишь мне такой благодарностью!

— Оперативника, разумеется, потом ликвидировали? — усмехнулась Барбара, с ненавистью глядя на мать. Та отвела взгляд. — А молчала ты про меня, потому что боялась за счет, на который переводились деньги, сначала за проданные сокровища, а потом многократно умноженные от ваших махинаций в Сибири.

— Я думала о тебе! — кричала Вера Георгиевна. — Я хотела, чтобы ты жила по-человечески, не так, как я! Эх ты, неблагодарная тварь!

— Ты сделала так, что я не могу спать по ночам! Ты сделала так, что несколько дней назад меня Генрих вытащил из петли! Ты сделала так, что моя дочь живет сиротой при живой матери! Будь ты проклята! Ты не получишь ни единой копейки из тех денег, их получит российское государство, и за ними уже приехали! Через полчаса эти люди будут здесь, и мы переведем эти деньги на счет одного российского банка. А для тебя могу сделать лишь одно — дать тебе возможность спокойно уйти отсюда. Это все, чем я могу тебя отблагодарить…

— Советую поторопиться, фрау. Если эти люди застанут вас здесь, я могу оказаться в очень глупом положении. Не говоря уже о вас, — вмешался Генрих.

— И куда же я теперь денусь? — тихо спросила Вера Георгиевна.

— Я не знаю. Видимо, тебе лучше будет вернуться в Россию, — сказала Барбара.

— С чем я туда вернусь? Отцом заинтересовалась Генеральная прокуратура. Он скомпрометирован до предела. Он снял свою кандидатуру на выборах мэра, которые состоятся через три недели. И это ещё при том, что мало кто знает про эту историю… Однако, узнали и о ней, — вспомнила Верещагина неудачный выстрел солдата Клементьева. — Так что, в России мне делать нечего.

— Деньги-то у тебя есть? — спросила Барбара. — Ну, кроме этого счета, разумеется. Про него изволь забыть.

— У меня есть двадцать тысяч долларов. Я положила их здесь в банк.

— Это немалая сумма, — заметил Генрих. — На них вы, экономно расходуя, можете прожить… Э-э-э, — он стал считать в уме… года четыре… Ну уж во всяком случае, три с половиной, фрау Вера.

— Разве это жизнь? — скривилась Вера Георгиевна. — Разве о такой жизни я мечтала?

— Но вы можете устроиться на работу. Я могу вам в этом посодействовать. Например, няней, русские няни очень ценятся в Германии, это благородный труд…

— Да пошел ты!!! — вдруг рявкнула авантюристка, переходя на русскую брань и вскакивая с места. — Сам работай няней, старый придурок!!!

— Что она такое говорит? — нахмурился Генрих. — По-моему, она просто бранит меня! Говорите по-немецки, фрау, я не потерплю в своем доме такого тона.

— Выпустите меня отсюда, — мрачно заявила Вера Георгиевна. — Вы меня больше не увидите.

Разговор был искусственно прерван сообщением охранника, что явились те самые господа из России.

— Ты можешь пройти черным ходом, — посоветовала Барбара. — Ты выйдешь незамеченной. Я не хочу, чтобы тебя арестовали. Иди…

— Спасибо и на этом, дочка, Бог отблагодарит тебя за твою доброту, — сверкнула глазами Вера Георгиевна, схватила свою сумочку из крокодиловой кожи и была такова…

…Она сняла деньги со своего счета и взяла билет до Нью-Йорка. Там её следы затерялись, и никто о дальнейшей её судьбе ничего не знает. Правда, один киноактер уверял на рауте у губернатора Семена Петровича Лузгина, что видел в одном нью-йоркском притоне грязную, опустившуюся, совершенно пьяную женщину, поразительно похожую на жену бывшего мэра Южносибирска Верещагина, которая в свое время угощала их в своем шикарном особняке. Киноактер сам-то зашел в этот притон в поисках сомнительных приключений и, не желая встречаться со знакомыми, сразу же покинул притон. Однако, его сведения вряд ли можно считать достоверными, ибо больше никогда они подтверждения не получили.

А огромная сумма в триста двадцать три миллиона долларов все-таки вернулась в Россию. И губернатор Лузгин выполнил многое из того, что обещал на выборах. Стали ремонтировать находящиеся в ужасающем состоянии дороги, отремонтировали несколько школ, больниц, детдомов. Для ветеранов труда открыли шикарный Дом престарелых в отремонтированном бывшем санатории обкома КПСС. И много ещё было проектов у вдохновленного губернатора, почувствовавшего вкус власти и денег, почувствовавшего себя хозяином края…

12.

Прошел месяц. На выборах мэра Южносибирска с большим преимуществом победил Юнус Абибуллаевич Рахимбаев, совершенно ошеломленный таким бешеным успехом. Губернатор Лузгин посоветовал новому мэру переехать в роскошный особняк, построенный Верещагиным. Но хитроумный Рахимбаев отказался. Ему не улыбалась мрачная судьба бывшего мэра, застрелившегося на лесной подмосковной опушке недалеко от Каширского шоссе прямо на глазах у собиравшихся арестовывать его милиционеров. Он остался в своей трехкомнатной квартире, используя государственную резиденцию лишь для приемов гостей. А особняк Лузгин презентовал за смехотворную сумму какому-то «новому русскому».

— Ты умный чувак, Юнус Абибуллаевич, — шепнул ему на приеме в честь вступления в должность Иляс. — Жаль только мы не можем посекретничать с тобой на каком-нибудь тюркском наречии… Говорили бы тет-а-тет, а никто бы вокруг ничего не понимал… Я неграмотный человек, а языки знаю, а ты…, — вздохнул он и исчез в толпе разряженных веселых гостей.

Солдат Клементьев окончательно поправился и пошел в учебку, где и проучился до самого Нового Года. И как ни отговаривал его Иляс, он настоял на том, чтобы его отправили служить в Чечню. И двадцать восьмого декабря его часть отправилась в район Грозного, где шли ожесточенные бои. На вокзале Гришку Клементьева провожали советник губернатора Лузгина господин Джумабеков и черноглазая Фатима.

— Береги себя, Гришенька, — плакала она. — У меня теперь, кроме тебя, никого нет. Отомсти за моих несчастных родителей, но только возвращайся живым…

— Он глуп, Фатима, — холодно заметил Иляс Джумабеков. — И только этим объясняется его упорное желание ехать в более, чем горячую точку. Ехал бы домой, в Краснодарский край, где его бедная матушка никак не может подобрать себе достойное жилище. Тут нужна мужская рука, а рука его младшего брата ещё слишком слаба. Не жалеет этот солдат никого из своих близких. Но… именно за это я его уважаю. Не уважать же лейтенанта Явных, который успел уже пристроиться на теплое место при новом мэре Рахимбаеве? А он, настоящий мужчина, этот глупый Григорий! — С этими словами он крепко, по-мужски расцеловал глупо улыбающегося Гришку. — Все, — подвел итог он. — Ты, Фатима, можешь оставаться здесь, а мне пора на службу. Старина Жерех, то есть, Олег Александрович, — поправился он, обращаясь к стоявшему сзади Жереху в длинной обливной дубленке рыжего цвета и огромной лисьей шапке. — Поехали отсюда. Нас ждет губернатор. А вы можете тут ещё поплакаться перед долгим расставанием…

… Незадолго до этого в квартиру Остерманов на Тверской улице позвонил какой-то иностранец. Нина Владимировна Остерман подошла к телефону. Иностранец, говоривший по-русски с сильным акцентом просил разрешения навестить их. Хозяйка пригласила его. Через час в дверях квартиры появился человек лет сорока в модном шерстяном пальто и без головного убора. Он попросил разрешения побеседовать с хозяйкой наедине.

Муж Нины Владимировны Владислав Николаевич Воропаев и двенадцатилетняя Вика сидели у телевизора и смотрели сериал «Зал ожидания». Через некоторое время они услышали из соседней комнаты удивленный возглас Нины Владимировны. Встревоженный муж бросился на этот крик. Открыл дверь.

— Ничего, — шептала Нина Владимировна. — Ничего, Владик, все в порядке, все в порядке. Где Вика? Где она, моя внучка?

Удивленный Воропаев видел, как по щекам жены текут слезы. В руках у неё было письмо, которое она поспешно попыталась спрятать в стол. Иностранец же невозмутимо глядел на взволнованную его сообщением женщину.

На столе Воропаев заметил большой толстый конверт, который Нина Владимировна машинально прикрыла дрожавшей от волнения рукой.

Вбежала и Вика, высокая, худенькая, очень похожая на свою мать…

— Что случилось, бабушка? — вскрикнула она.

— Мама, — шептала Нина Владимировна. — Твоя мама…

— Что мама? — вдруг похолодела девочка.

— Она… Она жива… Твоя мама жива… Она в Германии. Она зовет тебя к себе…

— Лена жива?! — вскрикнул Воропаев.

— Она жива, она все мне подробно описала. Ее родители поплатились за свои злодеяния. А она сходит с ума по Вике, она пыталась покончить с собой, потом она попала в аварию… Она хочет увидеть тебя, Вика… Вот её фотография… — Она протянула внучке фотографию Барбары фон Шварценберг, печально улыбающейся со снимка. На обороте было написано: «Любимой дочке Вике от страдающей по ней мамы». Вика зарыдала и уткнулась в колени бабушке, не зная, как ей реагировать на это сообщение. Имя матери не произносилось в этом доме, впрочем, как и имя отца. На все её вопросы о родителях, дедушка и бабушка отвечали односложно, неохотно и невнятно. Она знала только одно, что они умерли, что она сирота и кроме дедушки и бабушки у неё никого нет. А они очень сдали в последнее время, особенно бабушка, страдающая ишемической болезнью сердца. «Береги себя, Владик», — говорила она мужу. — «Когда я умру, а умру я очень скоро, у Вики, кроме тебя, не останется никого.» Воропаев утешал жену, но как врач он знал, что она говорит правду. Воропаев продал свою квартиру на Фрунзенской набережной, но этих денег все равно не хватало для операции жены за рубежом. И вот…

— Она прислала деньги, — прошептала Нина Владимировна. — Большие деньги… А на Новый Год приглашает нас всех к себе в Германию…

— Я не поеду, — нахмурился Воропаев, не в состоянии пока переварить эту неожиданную информацию.

— И я не поеду, — всхлипнула Нина Владимировна. — Но Вика… Наша Вика… У неё должна быть мать… Должна…

— Разрешите мне покинуть вас, — встал с месте иностранец. — Извините, у вас слишком интимный, семейный разговор. Я не могу при нем присутствовать. Координату герра и фрау фон Шварценберг я вам оставил. Вы можете связываться с ними любым удобным для вас способом…

С этими словами иностранец откланялся, галантно поцеловав руки Нине Владимировне и Вике и крепко пожав руку Владиславу Николаевичу. Оставшись одни, они молча смотрели друг на друга…

Эпилог.

… Тридцать первого декабря 1999 года, в последний день второго тысячелетия около шести часов вечера Барбара фон Шварценберг с мужем стояли в аэропорту Франкфурта на Майне и ждали прилета самолета из Москвы. Барбара беспрестанно справлялась, не задерживается ли самолет, ей вежливо улыбались, отвечали, что все в порядке и что самолет приземлится вовремя.

Наконец на табло засветились буквы, что самолет из Москвы приземлился. То же сообщение было сделано и по радио. Барбара прижалась к мужу, дрожа всем телом. Ее колотило, как в лихорадке.

— Успокойся, дорогая, успокойся, — говорил Генрих, однако, сам бывший не в лучшем состоянии.

Они почти бегом бросились к галерее выхода из самолета. Барбара вглядывалась в лица людей. Ей было это очень трудно, потому что слезы застилали ей глаза. Эта? Нет… Может быть, эта? Нет, конечно… Да где же она, наконец? Где она?

— Где же она, Генрих, где? — в отчаянии крикнула Барбара, хватая мужа за лацкан его серого длиннополого пальто. — Да сделай же что-нибудь! Ее нет, она не прилетела! Где она, моя доченька?! Где?!!!

— Я здесь, мама, — вдруг послышался около её правого уха звонкий девичий голосок. Барбара обернулась и увидела перед собой светловолосую девочку одного с ней роста, в короткой куртке алого цвета и темно-синих джинсах. — Ты что, меня не узнала? А я тебя помню…

Ошеломленные пассажиры глядели на эту душераздирающую сцену встречи двух родных людей, так долго не видевших друг друга… Стоявший в сторонке Генрих не скрывал слез, текущих по его бледным щекам…

…Через несколько часов после этих событий Константин Савельев вышел из квартиры следователя Управления Внутренних дел Павла Николаевича Николаева, уже изрядно подвыпивший. Они вместе провожали второе тысячелетие. Костя в очередной раз рассказывал Павлу о том, что произошло с ними в Южносибирске и Кобленце. Павел искренне радовался и постоянно подливал Косте водки. Тамара укоризненно глядела на пьющих мужчин.

— Я вас не гоню, Костя, но не хочу, чтобы ваша Наташа сделала мне втык. В конце концов, вы человек семейный и к Новому Году должны быть в форме. А поэтому прошу вас прийти к нам в следующем году вместе с женой. От души приглашаю, а пока…

— Гонит, гонит, — смеялся Павел. — А раз гонит, так и иди… И не просто иди, а иди, иди, иди…, — вспомнил он старый дурацкий анекдот.

— Вот я и пойду, пойду, пойду, — говорил, вставая, Костя. — Спасибо вам, Тамара. Угостили от души. Вы тоже к нам приходите. Да хоть завтра. А почему бы и нет?

— Нет! — взмахнул рукой Павел. — Мы соберемся на Рождество. Все! Договорились, и никакие возражения в расчет не принимаются! А пока, Константин, дуй по холодку, а то нам попадет обоим…

— А все же ты, Паш, гораздо быстрее пьянеешь, чем Костя, — заметила Тамара.

— Так он же младше меня на целых шесть лет. А это оч-чень большая разница. А потом, — подмигнул гостю Павел, — я устал, вымотался. Что у него за работа? Мотается туда-сюда по всяким там Германиям, разминается, развлекается, а я сижу, как проклятый, в кабинете с утра до вечера и выполняю свой служебный долг.

— А вместе делаем общее дело, — процитировал Костя фразу из любимого фильма.

— Эх, дело, дело, — вздохнул Павел. — Знала бы ты, Тамара, какое он сделал дело… Он отомстил за нашего дорогого Гришку Клементьева! И как отомстил… Нет, можешь убить меня на месте, но мы ещё выпьем! Все втроем выпьем шампанского!

Он принес бутылку шампанского, открыл её и разлил по бокалам, которые принесла Тамара.

— Давай, за Гришку младшего, — предложил Костя. — Чтобы он вернулся живым…

… Новогодний вечер был довольно теплым. Последний декабрь второго тысячелетия выдался на редкость мягким и малоснежным. До Москвы не дошел страшный ураган, принесший такие бедствия Западной Европе… В этот вечер был легкий морозец, падал пушистый снежок, спешили к праздничному столу одинокие пешеходы… Прибавил шагу и Костя, не желавший получать выговор от Наташи…

… Неумолимо подходило к концу второе тысячелетие…

… К А К И М О Н О Б У Д Е Т, Т Р Е Т Ь Е?!!! …


home | Конец авантюристки | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 3.6 из 5



Оцените эту книгу