Book: Время надежд (Книга 1)



Русый Игорь Святославович

Время надежд (Книга 1)

Игорь Святославович Русый

ВРЕМЯ НАДЕЖД

Анонс

Это роман о суровом периоде в жизни народа. И.Русый правдиво рисует батальные картины войны и с достоверностью участника событии раскрывает характеры людей в их сложности и много образии.

В романе немало эпизодов и фактов, которые ранее не были отражены в художественной литературе.

Солдатским матерям посвящаю

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

- ...Да, коллеги, самое удивительное явление вселенной - это разум. Суть и мера познания! И разум не терпит пустоты. Все, что пока неясно, заполняется фантазией. Мы только начинаем познавать себя... Да-да!..

Если пору бытия человечества условно сократить до года, то наша писаная история займет всего две-три последние минуты. И по ним-то обо всем судим. А кто мы такие вообще? - говорил худой, высокий старик.

Его обступили студенты, весело переглядываясь, толкая друг друга. Андрей лишь видел плечи в серой куртке, темную сухую шею и седые, как отбеленные, волосы.

Тополиный пух метелью заносил Александровский сад, лепился к темным зубцам старой кремлевской, теперь как будто заседевшей от лихолетья веков, стены.

И, как снежную порошу, ветерок сметал пух в канавки, трещины истертых камней, где весной, если не стопчут, не унесет бурный снеготал, по извечному ходу жизни эти семена дадут новые, молодые ростки.

Рядом с Андреем, на чугунной скамье у грота, сложенного из обломков московских звонниц, взорванных французами, сидел хмурый Сережка Волков. Он рисовал щепкой по земле линии границ Европы.

- Кто мы такие? - повторил старик. - Откуда есть?

- Но вы же, профессор, читали курс лекций, - заметил толстощекий студент в очках, напоминавший мудрого филина.

- Magister dixit! [Так сказал учитель! (лат)] - взмахнул длинными руками старик. - Но где истина? К ошибкам в науке и в жизни - да, да, и в жизни! - нас приводит стремление все объяснить единой причиной. Так ведь объяснять проще.

А я хочу напомнить: переходного вида от обезьяны к homo erectus [Человек дикий (лат.)] никто не разыскал. Допустим, его просто не было.

- Был рамапитек, - возразил другой студент.

- Несомненно, коллега, - отозвался профессор. - Известно, что пять миллионов лет назад эти существа уже передвигались на двух конечностях. Примерно два миллиона лет назад были созданы каменные орудия.

И лишь около пятидесяти тысяч лет назад явился человек с таким физическим складом, как мы. А где переходный вид?

- Значит, вы опровергаете?..

Тот быстро повернул голову, и Андрей увидел на его худом, длинном лице, под кустиками седых бровей, неожиданно молодо блеснувшие глаза.

- Опровергать, батенька, легко, труднее найти истину! Многие виды обезьян умеют использовать палку как дубину. Да, да, именно как дубину. И ловко разбивают камнем скорлупу орехов. То есть мыслят в определенных рамках! Но их цивилизация, если позволите мне вольно трактовать, не движется. И все панически боятся огня, вернее, недоступной еще рассудку стихии...

Хм!.. Кстати, миф о герое, добывшем людям огонь, был у разных племен и на всех континентах. Не скрыт ли в нем подлинный эпизод случившегося до того, как наши предки стали расселяться по земле?..

Андрей толкнул Волкова локтем:

- Ты послушай... Сережка.

Он лишь неопределенно хмыкнул.

- Мне бы их заботы... Сколько ты намерен ждать?

- Позвонил же ей, - сказал Андрей. - Обещала...

- Ну, ну...

- Допустим, - говорил профессор, - когда-то в лесах жил род обезьян, слишком крупных, чтобы скакать по веткам деревьев, и не таких сильных, как, например, гориллы, чтобы вести борьбу с тигром или леопардом.

И шерстка едва прикрывала их кожу. Хищники с удовольствием лакомились ими. Вероятно, съели бы постепенно всех. Но часть, инстинктивно спасаясь, бежала на равнину...

Увлеченный своими мыслями, он и не замечал, как люди, гулявшие по аллейкам сада, останавливались и тоже слушали.

- В незнакомой местности равнины этим существам пришлось заново учиться жизни. Ходить на задних лапах по густой траве было удобнее. Палками и камнями на равнине легче отгонять хищников. А отсутствие плодов заставляло разнообразить меню птичьими яйцами, даже грызунами. Обратите внимание, я еще не называю их homo erectus. Хм, да!.. Много страданий доставлял холод, и они забирались в пещеры, грелись у лесных пожаров, конечно, издалека, и подходили ближе, думается мне, когда огонь затухал. Возле пожарищ было много обгорелых птиц - и это стало пищей. За сотни поколений выработался такой уклад жизни. Лишь сам огонь еще вызывал страх. Но, допустим, как-то молодой проказник, выхватив горящую ветвь, начал бегать за ужаснувшимися сородичами. Ему, конечно, не простили. Сородичи хорошо намяли этому проказнику бока и, вероятно, даже кинули на съедение зверям. А он-то и был первым homo... Между прочим, и ныне у людей после испуга как обратная реакция возникает необузданный гнев... И когда гнев сородичей прошел, фокус этого проказника начали повторять другие. Произошла, так сказать, революция в сознании: животный страх к огню исчез. И возник начальный опыт использования сил природы. Огнепоклонничество было и первой религией у всех народов, заселивших материки...

- Как же тогда объяснить деление на расы? - спросила девушка в цветастом узбекском платье.

- Извольте! - кивнул профессор. - Отличия возникали, когда люди расселились по земле. И не сразу, а за тысячелетия. Организм приспосабливался к условиям среды. Например, в степях от яркого света разрез глаз стал уже. Красота, видите ли, тоже условное понятие. Хм!.. Еще полагаю, что в первые далекие странствия на поиски лучших угодий отправлялись особи мужского пола. И там они захватывали самок для себя в стадах местных обезьян. Это давало свой отпечаток...

- У-уф! - шумно выдохнул кто-то из студентов.

- Разделяю ваше негодование, - отозвался профессор. - Люди больше верят тому, что им приятно знать о себе...

- Это гипотеза, однако, - проговорил студент в очках, - несколько... м-м... расходится с общепринятым мнением...

- Напомню, - живо заговорил профессор. - Общепринятым мнением было сотворение человека из глины.

И это потому, что люди тогда научились делать горшки. Каждая эпоха налагает свое...

- Извините... но и я напомню: тем, кто не разделял общепринятого, во все эпохи... м-м... хорошо мяли бока.

- Об этом я и говорю! - рассмеялся профессор. - Об этом и говорю. Per aspera ad astra! [Сквозь тернии к звездам! (лат.)] Предки жили эмоционально, то есть дрались частенько, уже не только из-за добычи, но и потому, что иным не хотелось допускать новшеств. Страх к неизведанному таился в инстинктах. А пробудившийся разум требовал свое. Кто знает, сколько проломили черепов и выбили суставов, для того чтобы поклонялись уже не огню, а головешке, которая обгорела так, что формой напоминала самих представителей разумного вида... Хм!.. В истории есть моменты, когда человечество взрослеет на столетия, хотя осознает это гораздо позже. И о тех, кто делал первые шаги, слагали затем легенды. А мифы не просто сказки. Так лишь мы понимаем их. Вполне реально, что спустя тысячу лет и наша писаная история будет казаться весьма забавной сказкой... Да-с! Но пора идти.

Я думаю, на раскопках проверим еще одну гипотезу.

Очень интересная стоянка...

И, продолжая говорить, он вместе со студентами направился к чугунным воротам сада.

- Мне бы их заботы, - повторил Волков, указывая на свою рисованную карту. - Гляди... Немцы захватили стратегический плацдарм в Европе. Фланги у них обеспечены. И японцы наступают в Азии...

Андрей смотрел на грозные зубцы кремлевской стены, на кружившийся пух, на луковицы куполов храмов, уткнувшихся в синь июньского неба, думая, как трудно разгадать прошлое, а еще труднее знать будущее.

- Сюда гляди, - произнес Волков. - Вот где интересно.

- Да, - вздохнул Андрей, наклоняясь. - Обидно, что летние каникулы у нас пропали.

- Балда вы, лейтенант, - произнес Волков, раздувая тонкие ноздри.

- Балда, - согласился Андрей. - Если б ты не уговорил заняться парашютом, давно бы экзамены сдали...

- Мой отец, - перебил Волков, - тоже полагает, что армии созданы для лентяев и тупиц.

Андрей улыбнулся, представив себе отца Волкова, тщедушного бухгалтера, который любил говорить о политике длинными, витиеватыми фразами, но умолкал сразу под взглядом жены - немногословной внучки генерала, воевавшего еще с Наполеоном. Сыну достались характер матери, а внешность отца: угловатые плечи, запавшие щеки, крупный, нависающий лоб.

Они учились на втором курсе университета, но весной их призвали в армию для ускоренной подготовки командиров, и теперь еще надо было стажироваться у западной границы.

- Вообще-то... - начал Андрей.

- Вообще, какого черта сидим!

- Между прочим, - сказал Андрей, - и ты был неравнодушен.

- Я? - Волков резко сдвинул ноги в серых брюках и спортивных тапочках. - Меня тошнит, когда писатели расписывают эту любовную чепуху. Он любит, она не любит. Вот проблема! Для какой же надобности голова?.. Есть вещи интереснее. Смотри!.. Бросили десант и на Крит. Это же репетиция для захвата островов Англии через Ла-Манш. Понял?.. Или с территории Норвегии. А может быть, одновременно...

Чья-то быстрая тень легла на всю его карту.

Андрей вначале увидел туфли: маленькие, белые.

И стройные, загорелые, оцарапанные до колен травой ноги.

- Ну, вот... Марго.

- А-а... Маша Галицына, - с деланным равнодушием проговорил Волков.

II

Она была в коротком, легком сарафанчике. Темные, отливающие бронзой мокрые волосы закрывали ее левое плечо. Позади стоял Мишка Шубин, тоже их одноклассник, коротконогий, с выпуклой грудью, близорукими глазами, держа в руках мохнатое полотенце, зонтик и дамскую сумочку.

- Ух, ребята!.. Сила! - заговорил Шубин. - А мы с пляжа...

- Нет, как это называется? - перебила его Марго. - За три месяца ни строчки! Как это называется? И нет вам прощения!

Ее широко раскрытые светло-зеленые глаза стали темными и почти черными; брови сдвинулись, но улыбка выдавала, что ей приятна встреча и то, как восторженно смотрит Андрей, а сердится она лишь на Волкова, который даже отвернулся, вынимая из кармана папиросы.

- Вчера не могли приехать? У нас был концерт.

Я играла сонату Моцарта. И завтра...

- Сегодня опять уедем, - сказал Андрей.

- Как это сегодня? - Марго посмотрела на Волкова, ломавшего спички одну за другой.

- Три часа осталось. Еще домой сбегать надо, чтобы надеть военную форму.

- Значит, вы уже генералы?

- Лейтенанты, - улыбнулся Андрей. - Только не простые, а десантных войск.

- Сила! - завистливо вздохнул Шубин.

- Я всегда путаю, кто лейтенант, а кто генерал, - смешливые искорки блеснули в глазах Марго.

- Как живешь, Шуба? - закурив наконец, спросил Волков.

- Михал Михалыч у нас гений, - сказала Марго. - Открыл новую звезду. Эта звезда будет называться моим именем. Понятно?

- Вот уж, - Шубин смутился и, густо краснея, локтями поддернул изношенные, лоснившиеся брюки. - Ничего я не открыл. Ну, рассчитал, что должна быть звездная масса согласно тяготению. Элементарно...

- Ну да, элементарно, - смешливые искорки в ее зрачках разгорелись ярче. - Целая звезда, и вокруг нее планеты. Когда-нибудь улечу... Михал Михалыч говорит, что там обязательно живут люди: вроде спрутов или ящериц, но зато все умные.

- А ты все такая же, - сказал Андрей, чтобы выручить простодушного Михал Михалыча, над которым обычно подсмеивались и которого звали по имени и отчеству с первого класса. Он явился тогда в школу, нарисовав для солидности большие усы въедливой несмываемой краской.

- А все мальчишки, - засмеялась она, - как подрастут, делаются скучными. Или хвастают, или выдумывают комплименты. Только Волков ни разу не сказал мне что-нибудь приятное...

- Я не терплю вранья, - хмуро проговорил он.

- Что другим приятно, у тебя называется враньем.

Да? - обиженно сказала Марго.

- Ребята, может, холодного пива? - предложил Шубин. - Холодное пиво сила! Мы факультетом ночью баржи грузили. Лишняя тридцатка есть.

- Ни в коем случае, - решительно запротестовала Марго. - Через мой труп. На эти деньги купи себе новые штаны. И гениям нужны штаны!.. А сейчас идем ко мне. Нянька рыбный пирог испекла.

Шубин вздохнул, глядя на нее, как язычник на божество.

- Мы ведь уезжаем, - напомнил Волков.

- Хоть на десять минут. Если не приведу вас, то нянька загрызет. Что ты молчишь, Андрей?

- Если недолго... Успеем ведь?

- Ладно, - помолчав, сказал Волков.

Они вышли из сада на площадь. К вечеру на улицах стало людно. По-субботнему веселые москвичи потоком шли мимо Кремля и Лобного места, где когдато рубили головы усомнившимся в справедливости власти или догмах веры; затем через мосты к парку, где уже вспыхивали хвостатые фейерверки. Тополиный пух летал и здесь, опускался на лица, плечи. Марго, все больше оживляясь, лукаво поглядывала на хмурого, как бы недовольного уличной толчеей Волкова.

- А помните, как задачки у Михал Михалыча на школьных экзаменах списывали? - говорила она. - И что вам еще расскажу... Как-то уговорила Волкова проводить меня домой. Идем, а он молчит. Пришли к дому - он тоже молчит. Я разозлилась и спрашиваю:

"Сережка, ты умеешь целоваться?" Знаете, что сказал он? "Больно мне нужно еще обмусоливаться..."

Шубин и Андрей рассмеялись.

- Тогда мы учились в пятом или шестом классе? - делая невинное лицо, спросила Марго у Волкова.

- Не помню, - буркнул тот.

Они свернули к набережной. У каменного барьера в наступивших сумерках вырисовывались редкие парочки влюбленных.

- А знаете, в Москве ночью камни поют, - сказала Марго.

- Любое тело, - кивнул Шубин, - при охлаждении издает звук.

- Все тебе понятно! - грустным тоном вдруг сказала Марго. - Будто важно отчего, а не что. Так и жить неинтересно.

Шла она упругой, легкой походкой, словно в такт музыке, которая была в ней самой.

III

Дверь им открыла старая нянька.

- Ах ты господи, - всплеснула она короткими, испачканными мукой руками. - Живые, здоровые?..

Невысокая, кругленькая, опоясанная цветастым фартуком нянька точно была пропитана вкусным запахом каких-то соусов, жареного лука, теста. И лицо ее, покрытое густой сеткой морщинок, темневшее несходящим загаром, как у всех старых русских крестьянок, светилось доброй улыбкой.

- Да что ж это вы стоите у порога? Забыли наш дом?

- Мы уезжали, Гавриловна, - сказал Волков.

- Они теперь лейтенанты, - прибавила Марго.

- А я все допытывалась, где наши кавалеры?

И выросли-то... Уж рада, что зашли!

- Известно, кто у няньки любимец, - проговорила Марго, скосив глаза на Волкова.

- Ты-то молчала бы, - рассердилась вдруг нянька. - Стрекоза!..

В этой большой прихожей все было знакомым Андрею еще со времени, когда бегали из школы. Капитан торгового флота заезжал домой редко. Но вещи его будоражили воображение джунглями восточных стран, морскими штормами. За стеклом шкафа таращили глаза свирепые драконы, виднелись прозеленью корешки старинных лоций. Как и раньше, у двери скалило зубы чучело тигра, на стене висели африканская маска и боевой щит из кожи носорога. По краю этого щита Сережка химическим карандашом записал их мальчишескую клятву: "Будь сильным или умри, но не скули..."

А Галицыну, тогда нескладную, худую, с общипанными косичками, дразнили Машкой-заваляшкой...

- Это что, - ворчала нянька. - Другие гости-то час ждут.

- Девчонки?

- Кто ж! - ответила нянька. - И еще... С цветами...

Ладонью трогая задубелую кожу щита, Волков усмехнулся.

- Сладу нет, - жаловалась нянька. - Маленькая хоть угла боялась. Погоди-ка, выйдешь замуж...

- Да я и не выйду, - рассмеялась она. - Михал Михалыч, ну объясни, что женщина теперь свободна...

- Элементарно, - кивнул Шубин.

- А-а, - махнула рукой нянька. - От чего это она свободна? Ныне, гляжу, строгости в девках поменьше.

А семья-то испокон века бабьим умом держалась!..

Хотя говорила она сердитым тоном, сердитым было и лицо, в глазах светились добрые огоньки. Марго, смеясь, обняла ее, звонко поцеловала в щеку.

- Ну, будя, - сразу отмякла та. - Чего тут? В комнаты идите.

Марго широко распахнула дверь гостиной. На диване сидели ее подруги в одинаковых белых платьях.

Одна худенькая, как тростинка, с большими серьезными глазами, светлыми локонами вьющихся волос, другая - плотная, широкая в кости, с гладкой прической.

И если у первой легкое платье только подчеркивало хрупкость, то у второй оно делало заметнее крупные черты лица, не по-женски сильные плечи. У вестермановского массивного рояля стоял майор с красивым молодым, чуть одутловатым лицом и пухлыми губами.

Бежевую гимнастерку, словно вылитую по его стройной фигуре, стягивала новенькая портупея.

Огромный букет цветов лежал на черной крышке рояля.

- Это мне, да? - воскликнула Марго. - Какие розы!..

- Ждем больше часа, - проговорил майор тоном, каким взрослые упрекают напроказивших детей.

И у Марго сразу вытянулись губы, точно она хотела расплакаться. Андрею было знакомо это ее свойство мгновенно и так естественно подлаживаться к настроению других, что нельзя было понять, когда оставалась сама собой, а когда играла роль. Лицо ее теперь выражало и отчаяние, и детское недоумение.

- Честное слово, я не виновата, - проговорила Она. - Везде стараюсь успеть и везде опаздываю. Ну как быть?..



И в следующее мгновение глаза у нее опять приобрели задорно-лукавое выражение.

- Что вы молчите?.. Знакомьтесь!.. Это Костя...

Майор снисходительно развел руками, как бы извиняя такое пренебрежение к его чину.

- Невзоров, - сказал он, чуть наклоняя голову.

"Хорошо, что мы без формы, - думал Андрей. - Пришлось бы еще вытягиваться перед ним". Ладонь у майора была сухая, толстая. Он сразу не понравился Андрею и уже казался глуповатым, хотя ничего глупого в его лице не было.

Худенькая девушка, протягивая руку Андрею, сказала неожиданно басистым для ее фигурки голосом:

- Елена Горюнова, - и взглянула на него так строго, будто хотела еще добавить: "Вот я знакомлюсь с вами, а хороший ли вы человек?"

- А я Наташа, - улыбнулась ему другая, очевидно зная, что улыбка идет ей.

- Костя, садитесь на диван, - потребовала Марго. - И рядом с Леночкой!

- Подчиняюсь, - ответил Невзоров. - Единственно приятное для всех подчинение. Хитрые британцы не случайно держат на троне королев...

- Хитрых британцев теперь бьют, - кривя губы, сказал Волков.

- Да? - улыбнулся Невзоров, как бы показывая своей улыбкой, что ему-то уж это лучше известно. - А это меняет суть?.. Если вы учили историю, то должны согласиться, что на земле война, по сути, не кончается. Где-нибудь всегда стреляют. И право, женщины мало виноваты, сколько бы ни уверял Фрейд...

- А вот... Ну, элементарно, - проговорил Шубин. - Если для планеты возникнет угроза извне. От иных миров. Тогда пришлось бы землянам объединиться?..

- Увольте, - рассмеялся Невзоров. - С фантастикой, ей-богу, не в ладах...

- Существует же вероятность! - настаивал Шубин. - Теоретически...

- Войну теоретики называют искусством, где мерой способностей полководца бывает реалистичность оценки...

- Наполеон считал главным интуицию, - буркнул Волков.

- Правильно, - добродушно согласился Невзоров. - Чем же, кроме интуиции, после разгрома оправдывать свою гениальность? Обстоятельства, значит, сильнее таланта.

Марго, достав из букета розу, поглядывала на всех, едва удерживая серьезность лица. И Андрей, который хотел уже высказать свое мнение и поспорить, заметив этот ее взгляд, подумал о том, как часто люди бессмысленно спорят лишь для того, чтобы казаться умнее или привлечь к себе внимание.

- Любопытно заметить, - добавил Невзоров, - судьбы великих полководцев и завоевателей напоминали чем-то путь современных им художников. Победивший готов Велизарий был ослеплен и засажен в темницу, Македонского, после самых крупных побед, отравили, Цезаря закололи в сенате... Но это иная сторона дела. Право, мы увлеклись.

- А что такое счастье? - подняла голову Леночка. - И вообще жизнь?

- Жизнь? - сразу откликнулся Шубин. - Элементарно... С точки зрения физики все живое является открытыми системами. Ну, значит, действует лишь в постоянном обмене веществ. Как говорят, без обеда не попляшешь.

- И я? - испуганным голосом произнесла Марго. - Тоже открытая система?.. - она засмеялась. - Нет, лучше догадывайтесь, что буду играть.

Присев к роялю, она слегка тронула клавиши. Мягкие, робкие звуки наполнили гостиную. Что-то знакомое и полузабытое, солнечное, - так бывало в детстве, если утром за городом выбегал на опушку леса, - чудилось Андрею в этих звуках. Он улыбнулся, радуясь возникшему чувству... И вдруг ураган неистово-мрачных аккордов смял эти радостные звуки. Как будто гремел уже марш победы... И снова пробились те начальные звуки. Неистовый ураган ломал их как что-то живое, трепетное, и оно восставало против стихии.

Неожиданным глиссандо Марго смешала все звуки так, что рояль будто охнул, жалобно простонал.

- Угадали?

- Это превосходно, - сказал Невзоров.

- А что? - воскликнула Марго. - Что играла? Не угадали!.. Так вы же темные люди. К этой музыке Бетховен дал эпиграф: "Я схвачу старуху-судьбу за горло и сломаю ее".

- Но играла как? - заметила Леночка. - Очень быстрый темп...

- А теперь вальс, - крикнула Марго. - И приглашают дамы!

Андрею вдруг захотелось, чтобы его пригласила танцевать Леночка. И та действительно встала, как бы спрашивая его глазами: "Я верно угадала?"

Но в дверях появилась нянька.

- Успеете еще напрыгаться. Пирог-то остынет.

- Ну-у, - вздохнула Марго.

Стол был накрыт в соседней комнате. Андрей увидел громадный с золотисто-розовой аппетитной корочкой пирог и вокруг тарелочки с ломтиками балыка, маринованными грибами, зеленью салатов, красной икрой.

- Ух ты! - восхищенно проговорил Шубин. - Сила... Это да!

IV

Оставалось пять минут до третьего звонка. На перроне усилилась толкотня. Все громко разговаривали, перебивая друг друга. Около Андрея толстяк в белом костюме сонно моргал глазами, а жена его торопливо говорила, чтобы не ел зеленых фруктов, не купался в холодной воде.

- Бе-ерегись! - кричали носильщики.

- Эскимо!..

- Пирожки горячие!

В этой сутолоке Андрей увидел Марго. Она была теперь в узком зеленом платье. И когда поворачивалась, разглядывая людей, то в глубоком, чуть ли не до пояса вырезе мелькала загорелая кожа спины. Андрей окликнул ее, замахал рукой.

- Ну вот, - подбегая, сказала она. - Думала, что не успею... А тебе идет военная форма. Даже стал интереснее.

Глаза Марго, обведенные широкими мазками синей туши, будто занимали половину лица, губы выделялись кричащим пятном.

- Что ты с собой сделала? - удивленно проговорил Андрей.

- А что?

- Сережку позлить еще хочешь?

- Ну да! - засмеялась она. - И в метро тетка одна рычала: "Эту молодежь надо пороть..." А где он?

- Ушел папирос купить.

Пассажиры оборачивались, глядели на Марго. Сонный толстяк вдруг очнулся. Но жена подтолкнула его:

- Иди, Ванечка. Иди в купе!

- Иду, - вздохнул он.

- Но как ты гостей бросила? - спросил Андрей.

- Михал Михалыч и Невзоров еще выясняют, каким бывает счастье. И я решила погулять. Только не думай, что из-за вас.

- Понятно, - улыбнулся Андрей. - Слушай, а этот Невзоров, что?..

- Любовь до гроба, - она лукаво наморщила нос. - И за год уже третья! Но как только лучше узнают мой характер, сразу женятся на других. А главное, бывают счастливы. Все, наверное, ценится в сравнении. И мне тоже приятно делать счастливыми людей.

- Кто поймет вас, женщин, - засмеялся Андрей.

- Никто! - быстро ответила Марго. - Мы сами себя редко понимаем. Но это ужасный секрет.

- Напишу тебе письмо, ладно? - сказал Андрей.

Марго помолчала, щуря глаза, точно вокзальная суета раздражала ее.

- Твоя мама будет жить совсем одна? Пиши ей чаще... Я вот не помню свою. Помню, что дарила мне большие коробки конфет. И все. Как-то нашла старые письма. У нее был другой. Понимаешь? Отец знал это, но все равно любил. Знал и любил! Даже теперь всегда отвозит цветы на могилу. А я не могу этого понять!

Андрей был удивлен тем, как внезапно изменился учнее голос.

- Возьму и правда выйду замуж! - глаза ее озорно сверкнули. - Отец рассказывал, что в Индийском океане есть остров Тимор, и на нем... Вот на нем, когда женщина изменяет мужу, такого мужчину секут публично розгами. Здорово, да?

- Да-а, - неуверенно качнул головой Андрей.

- И справедливо! Если мужчины захватили право выбирать себе жен, то и расплачиваться за ошибки должны. Справедливо?

- Граждане, садитесь, - торопил усатый проводник. - Две минуты осталось. Не распрощаются, будто навек едут...

- Где Сережка? - оглянулся Андрей.

К вагону быстро шагал тот самый худой, высокий старик профессор, которого видели на аллейке сада. За плечами у него висел тугой рюкзак. Следом шел Волков.

- Ну, сейчас едем, - проговорил Сергей, без удивления глядя на Марго и, казалось, озабоченный лишь тем, как рассовать папиросы.

- Тебе понравилась Леночка? - вдруг потускневшим голосом спросила она у Андрея. И странным был ее взгляд: точно действительно сейчас не знала, что происходит в ней самой.

- Танцует хорошо, - уклончиво заметил Андрей. - Сережка, и этот профессор едет...

- Откапывать неандертальцев, - усмехнулся Волков - Через полминуты тронемся.

- Ни пуха ни пера, - сказала Марго.

- К черту, к черту, - буркнул он и следом за профессором вошел в вагон.

Андрей вскочил на подножку, когда уже заскрипели колеса.

- Вы пишите! - крикнула Марго.

В тамбуре вагона, глядя, как медленно уплывают за окном фонари, Волков сказал:

- Поехали. Всё...

- Балда, видимо, не я, а ты, - сказал Андрей. - И то, что принимаешь за легкомыслие... это гораздо сложнее.

- Чепуха, - ответил Волков. - Размалевалась, будто кукла. Сложности выдумывают, чтобы оправдать глупость.

- Ты думаешь?

- Кто и как думает, неважно, - сказал Волков. - Важно, как поступают.

Они пошли в свое купе. Там раскладывали постели широкоплечий парень в белой косоворотке и его пухленькая, миловидная жена.

Достав из чемодана халатик, она вопросительно глянула на мужа.

- Идем покурим, - сказал Андрею Волков.

В коридоре вагона толстяк с сонными глазами, почесывая журналом щеку, пояснял другому пассажиру:

- Любопытная статья. Американцев проблема секса волнует. Дискуссии целые у них об этом. Ха-ха...

И джаз герлс в моде. А? Девушки там себя показывают...

- Куда жены-то глядят? - сказал другой.

- Проблема. Жена вроде строгой диеты, когда и заглянуть в меню острых блюд не разрешается.

Стоявший у открытого окна профессор обернулся:

- Не думаю, что проблема именно такова!

- Вот, пишут! Дискуссии целые.

- Не думаю, не думаю. Дискуссии? Хм! Иногда то, что на виду, лишь скрывает обратное явление цивилизации.

- Ка-ак? - удивился толстяк.

- А так, батенька. Вы замечали, как много начинают говорить про острые соусы те, у кого испорчен желудок? Или как усердно причесываются, если мало остается волос.

- Что? - багровея, произнес толстяк, редкие волосы которого аккуратно скрывали лысину.

- Я имею в виду проблемы, - ответил профессор, взмахнув жилистой рукой. - Мнимые проблемы и настоящие.

- Па-азвольте, - вмешался другой.

- Ну, спать, - зевая, сказал Волков.

В купе их соседи уже легли. Андрей и Волков молча забрались на верхние полки. Размеренно стучали колеса. Через приоткрытое окно врывались запахи травы, леса.

Шепотом говорили соседи внизу. Он сердился и недоумевал, почему жена вспомнила какую-то разбитую чашку.

- Да-а, - протянула она. - Зачем еще разглядывал ту московскую красулю на перроне? У нее глаза хуже кошачьих.

- Э-э, - засмеялся он. - Да лучше тебя на свете нет...

Андрей стал размышлять о жизни. И представлялось, что все будет хорошо, и люди казались по-своему чудаковатыми, но добрыми. Он пытался разобраться в самом себе: ему нравилась всегда беспечная Марго, а теперь вроде нравится и Леночка с серьезными глазами, хотя ничего еще о ней не знал...

И будто задремал он лишь на минутку, а кто-то уже грубо толкал его.

- Быстрее!.. Ну? - торопил Волков.

Яркий дневной свет бил в окно. Радуясь такой неожиданности, Андрей засмеялся:

- Который час?

- Скорее поднимайся!

Волков, одетый, перетянутый ремнем, был чем-то возбужден, и за дверью купе слышались взволнованные голоса.

- Да что случилось?

- Война идет!..

- Какая война?

- Утром бомбили города, - сказал Волков.

V

Как будто ничего не изменилось. Только сразу опустели вагоны. На разъездах, полустанках суетились толпы людей. Голосили бабы, цепляясь за рукава мужей, надрывно играли гармони, в обнимку с девушками гуляли парни.

На каждой станции Волков пытался узнать, как развертываются события. По радио сообщалось, что атаки немецких войск отбиты. А слухи были разноречивыми. Некоторые уверяли, что наши армии гонят немцев, другие говорили о прорывах немецких танков.

- Ни черта не разберешь! - хмурился Волков. - Надо искать бригаду. Если застрянем тут, могут и не пустить дальше. Отправят куда-нибудь тыловые щи хлебать...

На третьи сутки добрались они к месту. Перед станцией горели обломки разбитого эшелона. И полуденную духоту наполнял какой-то еле уловимый тошнотворный запах.

- Освободите вагоны! - кричали проводники хриплыми голосами.

Андрей и Волков спрыгнули на покрытую щебенкой насыпь. В двух метрах чернела глубокая бомбовая воронка.

Андрей увидел девушку на прибитой траве. И рядом, обняв ее, лежал парень.

- Что это? - засмеялся Андрей и тут же осекся, поняв, что это убитые. Легкая белая юбка девушки сбилась, а ноги присыпала земля. Видно, парень закрывал ее собой в последнюю минуту и держал так крепко, что взрыв не раскидал их.

- Идем, идем, - говорил Волков. - Отсюда уже в тыл не загонят!

Мимо станции по дороге шли люди. В клубах пыли двигались телеги, запряженные быками, лошадьми. На одной, последней, молодка, выпростав тугую грудь, кормила ребенка. И Андрея поразили ее отрешенные, будто ничего не видящие, счастливые глаза. Надрывно, тяжело, где-то за станцией, бухали пушки. Возле дороги стоял танк с желтым крестом на броне. Порванная гусеница примяла стебли пшеницы.

Из окопа у низеньких, запыленных кустов сирени выскочил младший лейтенант.

- Стой! Документы...

Под козырьком его фуражки с зеленым околышем торчал облупившийся нос, левая скула была испачкана копотью. Еще не читая документов, только глянув на их пустые, без наганов кобуры, он спросил:

- На фронт бежим, а?

- Это не ваше дело! - буркнул Волков. - Что за разговоры, младший лейтенант?

- Меня и поставили для того... Все на фронт бегут. А здесь малиной не кормят.

- В направлении указано, куда мы едем, - сказал Андрей.

Прочитав документ, младший лейтенант кивнул.

- Да-а... Из Москвы, ребята? Выходит, земляки.

Я на Плющихе жил. Ну, все же сходим к коменданту.

Он и направит.

- Это немецкий танк? - спросил Андрей.

- Чей же? - опять кивнул младший лейтенант. - За бугром еще штук пятнадцать разбитых. Вчера сюда прорвались. И наши танкисты подоспели. Рубка такая была, что небу жарко...

- А бомбили когда?

- Да часто. Эшелон подходит, и они летят. Сообщают им, что ли? Вот! Уже летят...

Нараставший прерывистый гул будто смел с дороги беженцев, только пыль медленно оседала бурыми клубами. Гулко ударили зенитки, белые облачка разрывов лопались вокруг желтобрюхих самолетов.

- "Юнкерсы", - сказал Волков. - Тонна бомб у каждого...

- Второй день пересчитываю их, как галок. А я не счетовод, - с обидой на какое-то начальство, приказавшее ему быть здесь, а не там, где жарче, где настоящий бой, вздохнул младший лейтенант. - Ну, прыгайте в окоп. Курево у вас есть?

В окопе сидели два бойца в касках. Младший лейтенант, как бы демонстрируя презрение к самолетам, остался на бруствере и, только нагнувшись, взял двумя пальцами у Волкова папиросу.

- Укрылись бы, - сказал ему один из бойцов. - Раз минуло, а тут глядь и зацепит.

- Хоть одного сбить, - процедил младший лейтенант сквозь зубы. - Я б ему растолковал.

- Вон те, - сказал боец, указывая на мертвую девушку и парня, - они в канаве легли. Зовем сюда, и аккурат бомба. Младший лейтенант к ним побег, и вторая шарахнула...

- Если б не кричал, - сказал второй, - может, и ничего...

- Так лучше хотели сделать. Поди узнай... Вон, кинул!

Режущий визг придавил Андрея к земле. И будто все у него внутри сжалось, вытеснив к затылку кровь.

Потом земля качнулась с оглушительным грохотом.

- Это мимо, - весело проговорил боец. - Иль уронили чего, лейтенант?

Чувство жгучего стыда заставило Андрея поднять голову. Он увидел рябое от вспышек небо и косо падающий "юнкере". Среди пшеницы вскидывались черные фонтаны земли.

- Есть! - крикнул младший лейтенант. - Горит!

Падающий "юнкере" уже тянул хвост дыма, и затем над полем раскрылся белый купол парашюта. В парашютисте Андрей угадал опытного спортсмена. Он подтягивал стропы, и купол, точно сдуваемый ветром, наклонно, быстро скользил к роще.

- Уйдет, - заволновался младший лейтенант. - Пшеница такая, что ищи-свищи...

Надвинув фуражку, он вскочил и побежал, не обращая внимания на жесткий визг бомб.

- А, черт! - досадливо сказал Волков, имея в виду его безрассудство, и, мотнув головой, как бы не желая уступать, сам полез наверх. Андрей выбрался следом, еще испытывая неловкость перед бойцами. Он разглядел в дыму около эшелона фигурки артиллеристов, деловито откатывавших пушки, бегающих санитаров.

И визг, грохот бомб уже не казались такими страшными, потому что люди там ходили между разрывами...

Летчик приземлился на кладбище. Старое, заброшенное, оно издали было похоже на дубовую рощу.

Меж посеченных осколками деревьев чернели широкие воронки, валялись кресты, разбитые надгробья.

- Теперь не уйдет! - выкрикнул младший лейтенант. - Я с ним потолкую... Ага!

Парашют сморщенной тряпкой завис на чугунной оградке. Рядом лежал пилот в голубом комбинезоне.

- Стой! - закричал младший лейтенант и выстрелил в воздух. Поднимайся, говорю...

Нога летчика в шнурованном высоком ботинке конвульсивно дернулась. Когда его перевернули, на смуглом, тонком лице с едва пробившимися усиками дрогнули, приоткрылись веки.

- Wie schmerzt es... [Как это больно... (нем.)] - едва слышно проговорил он. По комбинезону на груди расплывалось темное пятно крови.

- Говорит, что ему больно, - перевел Андрей.

- Ну, то-то, - младший лейтенант нагнулся, посмотрел в тускнеющие глаза. - То-то... Усек?

Четверо солдат бежали с другой стороны кладбища.

Андрей увидел синюю окантовку их пилоток.

- Сережка, это десантники, - проговорил он. - Здесь бригада...

VI

Фронт был где-то прорван. Армия отходила на восток. Измотанная в пограничном сражении десантная бригада прикрывала катившуюся по шоссе лавину войск. У обочин дороги валялись сожженные грузовики, брошенные армейские повозки, раздутые трупы коров и людей. Пыль, словно раскаленная зола кострища, жгла ноги через подошвы сапог, клубилась, липла к заскорузлым, окровавленным повязкам бойцов. А из-за пелены дыма, от горящих сел выплывали бомбовозы...



И, прижимаясь к сухой земле, Андрей испытывал одновременно какое-то чувство жути, любопытства и удивления, так как все происходило иначе, нежели в книгах. Смерть выла кругом тупо, бессмысленно, в невыносимо жарком грохоте.

Волков стал еще молчаливее. На хмуром грязном лице его появлялось ожесточение.

- Что делают? - цедил он сквозь зубы. - Если враг прорвался, надо контратаковать с флангов. А мы отходим.

Комбриг держал их пока в резерве штаба. А весь штаб состоял теперь из нескольких человек, остальные были ранены или убиты.

Вечером двадцать восьмого июня бригада подошла к узкой, илистой речушке Стырь.

Командир бригады, полковник Желудев, без фуражки, с бритой округлой, точно бильярдный шар, головой, в запыленной, пропотевшей гимнастерке стоял у моста, отдавая приказания резким, хриплым голосом:

- Обоз, вперед! Не задерживаться... Артиллеристы! Развернуть пушку за мостом! Быстрей, быстрей!

Первый батальон, марш!

Его левая рука, задетая пулей, была обмотана тряпкой. Возле него стоял уполномоченный контрразведки старший лейтенант Комзев - еще совсем молодой, с веселыми глазами и чисто выбритым подбородком. Он где-то умудрился пришить свежий подворотничок на грязную гимнастерку, и белая полоска как бы отделяла крепкую, загорелую шею и голову от всей фигуры.

Пальцами он барабанил по деревянной плоской кобуре маузера.

- Что там на мосту? - крикнул Желудев, увидев, что повозка застопорила движение. - Лейтенант! Сбросить в реку!

- Есть! - отозвался Волков и побежал туда.

Подъехала санитарная двуколка, на которой лежал раненный осколком во время недавней бомбежки комиссар бригады. Он был высоким, сутулым человеком, и Андрей удивился тому, как его большое тело поместилось теперь в коротком ящике двуколки. Комиссар хрипло дышал, забинтованная грудь его часто вздымалась. Русые с проседью волосы слиплись на лбу.

Увидев комбрига, он хотел приподняться.

- Что? - спросил Желудев.

- Как же ты? - медленно заговорил комиссар. - Батальоны-то... меньше роты... И две пушки осталось...

Как ты без артиллерии?.. Наклонись, Алексей Владимирович.

Желудев склонился, и он что-то прошептал ему.

- Ты о чем думаешь? - строго проговорил Желудев. - Ты ранбольной, в госпиталь едешь.

- Ну... теперь давай попрощаемся, - хмуря густые брови, сказал комиссар. - Может, потом... и не успеем...

- Танк идет, - проговорил Комзев, глядя на опустевшую дорогу.

Андрей посмотрел туда же: в километре на бугор у дороги выползал немецкий танк, и около него появились мотоциклисты.

- На мост! - приказал ездовому Желудев, и тот, пригибаясь, сразу вскачь погнал лошадей.

Комзев присел, а Желудев, расставив короткие ноги, будто врос в землю.

- Артиллеристы, черт!.. Медлят... Ро-ота, занять оборону... Гранаты!

Бойцы замыкающей роты, которая только что подошла к мосту, залегли у дороги, а с того берега реки вдруг залпом ударили пушки. Разрывы снарядов подняли вихри земли чуть левее танка, и он отполз, скрылся за бугром, исчезли в пыли и мотоциклисты.

- Ушел, собака, - нервно засмеялся Комзев. - Драпанул... Вот и ахтунг панцир!

- Это разведка, - хмуро проговорил Желудев. - На мост!.. Отходить всем!

Когда перешли реку, саперы взорвали мост.

Батальоны начали окапываться у реки. Суетливо бегали телефонисты, разматывая катушки проводов.

Таскали воду котелками для раненых санитары. Кухни расположились в лесу. Заместитель командира бригады по тылу краснощекий, неповоротливый, грузный майор Кузькин уже отчитывал поваров:

- Война войной, - гудел его бас, - а кашу должны готовить! И чтоб не горелую... Смотри у меня!

Неподалеку бойцы копали могилу, чтоб похоронить комиссара.

Андрей хотел переобуться и уселся на кочку. Ноги, казалось, были налиты чугуном, все тело деревенело от усталости.

"Тут, наверное, задержимся, - думал он. - Успеть бы хоть высушить портянки... И где Сережка?"

У леса раньше, очевидно, был аэродром, и за деревьями еще стоял прикрытый ветками двухмоторный транспортник. Обломки других самолетов лежали среди травы и бомбовых воронок.

- Лейтенант, - крикнул запыхавшийся связной. - Полковник вас... бегом требует.

- Зачем? - спросил Андрей.

- Пакет был из штаба фронта, - таинственно проговорил связной. - А зачем? Это вам скажут...

Андрей встал и пошел за связным.

Командир бригады Желудев сидел на пеньке без сапог и грыз черный сухарь. Волков что-то говорил ему, держа развернутую карту. Здесь же устроился телефонист.

- Ладно... Приказ надо выполнять! - сказал полковник и, кивнув Андрею, добавил: - Подходи, лейтенант. Вот что...

Он помолчал, запястьем руки, в которой был сухарь, тронул припухшую щеку. И не столько даже хмурое лицо, покрасневшие от бессонницы глаза выдавали его беспокойство, сколько толстые, будто ошпаренные пальцы ног, как-то быстро шевелившиеся в жухлой листве.

- Что получается, - сказал комбриг. - Не выдернул раньше зуб, все откладывал и откладывал... Так вот, лейтенант. В тылу немцев бродит наша дивизия.

Связи нет. Приказано разыскать ее.

- Ясно! - кивнул Андрей.

- Что ясно? Прыгать будешь вслепую!.. Тебе сколько лет?

- Девятнадцать, - торопливо ответил Андрей. - Ясно, что прыгать вслепую.

Желудев отшвырнул сухарь и, щуря левый глаз, качнул головой не то из-за боли, не то думая: годится ли для опасного задания этот вытянувшийся перед ним сероглазый худенький мальчик?

- Ну, так и решим! Возьмешь десять бойцов! А радиста из штаба фронта пришлют! Вот так! Это первый десант. Наверное, первый за войну.

Волков молчал, щеки у него запали, часто подергивалась одна ноздря, точно хотел улыбнуться Андрею и не мог.

- Комбат-два просят, - доложил телефонист.

Здоровой рукой Желудев быстро схватил трубку.

- Что у вас? - крикнул он. - Мотоциклисты? Хотят оборону прощупать. "Языка" возьмите... Что? Я тебе дам наступление. И "языка" тихо бери.

Желудев отдал трубку, коротко усмехнулся:

- Наступление! И чертов зуб еще... Приказываю, лейтенант, беречь там себя! Главное, установите связь дивизии со штабом фронта.

Он встал, невысокий, почти квадратный, в широких кавалерийских галифе.

- Вот еще что... Командир этой дивизии мой товарищ. В Испании были. Документ я тебе выдать не могу.

А вместо пароля: "Сыны гибнут, когда отцы лгут..." Это часто говорил наш общий друг в интернациональном полку.

- Сыны гибнут, когда отцы лгут, - повторил Андрей.

- Запомни, - кивнул Желудев.

VII

Ночь пахла полынью. Тишину изредка вспарывали пулеметы, отдаленно и глухо вздыхали пушки. Летчики уже прогрели моторы транспортника. Под его крылом вырисовывались горбатые от мешков силуэты бойцов.

Андрей лежал на земле, прислонясь щекой к стволу березки. Теплая шершавость коры сейчас напоминала ему ладонь матери. Как-то иначе, острее чувствовались и горьковатые запахи ночи, и звон ошалевших комаров, и бесконечность нависающей мглы.

Звезды мерцали, будто помаргивая, и казалось, тысячеглазый мир с удивлением разглядывает происходящее на маленькой планете. Андрей вдруг почувствовал себя беспомощной частичкой в этом необъятном просторе вселенной.

"И в чем же назначение разумного человека тут, - думал он, - среди бесстрастного скопища неведомо суровых миров?"

Бесшумно вынырнул из темноты Волков, присел возле него.

- Ты? - обрадовался Андрей. - Куда?

Тот неопределенно махнул рукой, и огонек зажатой в кулаке папиросы вычертил кривую линию.

- А мы радиста ждем...

- Знаю!

- Сережка, - шепотом проговорил Андрей, - как ты думаешь, что это? Все отступаем и отступаем.

- Думаю, готовят стратегический мешок, - ответил ему Волков. - Заманим к намеченному рубежу, а потом... удар с флангов. Я бы так сделал!

- А говорят о предательстве...

- Слабонервные болтуны... Вчера какой-то из приставших говорил... Комиссар его в сторону отвел и шлепнул, не интересуясь фамилией... Понял?

- Да...

- А тебя зря Кидают.

- Что ты имеешь в виду?

- Ребенку понятно: если немцы окружили дивизию, то не будут ею любоваться. Я и Желудеву это сказал, - он засопел, втянул голову в плечи и напоминал теперь большого нахохлившегося воробья. - Помнишь, Магарычу кота в портфель засунули?

- Ну и что? - улыбнулся Андрей. Магарычом в школе за лиловый нос прозвали учителя физики, который отличался рассеянностью и часто забывал где-нибудь свой портфель, набитый пожелтевшими письмами с мелким женским почерком, бутылками из-под простокваши, грязными носовыми платками. И мальчишки не упускали возможности засунуть туда шляпку классной руководительницы или директорские калоши.

Магарыч, стоя перед разъяренным директором, лишь недоуменно пожимал плечами. А затем, посмеиваясь, как бы невзначай говорил: "Взрослые люди, по существу, те же мальчики и девочки, лишь обремененные житейским опытом, разными науками, поэтому думающие, что стали большими". Но когда из портфеля выскочил худой, ошалевший кот, Магарыч пришел в ярость, даже лысина его залиловела... Сейчас все это было далеким, точно случившимся в другой жизни.

"Значит, по мнению Сережки, я вроде того кота..."

- Бес-смыс-лица!.. - раздельно произнес Волков. - Ну, я в батальон. Пленного там захватили.

Обычно Волков уходил не прощаясь, говоря, что на всякие добрые пожелания люди попусту теряют время.

А сейчас он медлил.

- Давай лапу!

В цепком пожатии его сухой руки Андрей уловил невысказанную тревогу.

- Будь! - проговорил еще Волков и тут же встал, сразу исчез в темноте.

Затихла перестрелка у реки. От леса наползал холодный туман. И в этой предутренней тишине яснее звучали голоса бойцов.

- ...А я скажу, - шепелявил один, - лучше нет баб, чем волжанки. На любовь они злые. Ну и в ревности, что ведьмы. Оттого без зубов хожу. Наши рыбачки веслом, как скалкой, действуют. Раз они вдвоем сговорились и застукали меня...

- Сатрап ты, Прохоров, - вмешался другой, хрипловатый голос. - Сатрап, говорю, отсталый человек!

Мало тебе одной было?

- Эх-ха! - засмеялся Прохоров. - У бабы насчет отсталости свое понятие... Ты, Лютиков, верно, и не целовался еще?

- Как же, - отозвался Лютиков. - Еще как!

Андрей усмехнулся. Лютиков был нескладным, худым, точно жердь, с длинным носом и рыжий до того, что глаза его отливали бронзой.

- Как же! - громче сказал Лютиков. - Первая красуня на заводе. Что называется, амур...

- Кто?

- Амур, темнота. По-итальянски значит пальчики оближешь!

- Да ну?

- Вот тебе и "ну"!

- Врет, братцы, ей-богу, врет!

- Не мешай! - проговорил басом сержант Власюк, и Андрей мысленно увидел его: коренастого, плотного, точно сделанного из железа, с изрытым оспинами лицом и пшеничными усами под широким носом.

- Рассказывай, Лютиков.

- А чего тут рассказывать? - Лютиков значительно откашлялся. - Подходит она ко мне... Давай, говорит, поцелую тебя, только нагнись...

- Сама? - весело спросил Прохоров.

- Ну да! Взяла за уши и поцеловала. Целый день все из рук у меня валилось. Потом слышу, она подругам толкует: Лютиков еще что... на спор я и дохлого мерина бы поцеловала...

Бойцы задвигались, всхлипывая от смеха.

- Эх, Лютиков... Ну дает!

- Уморил, черт рыжий!

- Да-а, - протянул кто-то. - Шестой день воюем...

- Поп мне один рассказывал, - вставил Лютиков, - на шестой день бог человека сотворил. А уж он такое натворил, что и бог к чертям отправился... Веселый был поп. Жуликов в карты чистил и вместо божьей матери к тюремным нарам деваху из журнала повесил. Телеса ей обрисовал, чтоб пудов на семь выглядела. Коль, говорит, бога нет, возрадуемся делам земным и греховным...

- Лютиков, хватит байки травить! - сказал Власюк и добавил мягче: - А ты бы, Климов, стихи почитал.

- Да не знаю что... Вот, если понравится, - отозвался Климов. И Андрей сразу как бы увидел этого застенчивого, голубоглазого, с длинными ресницами бойца. Негромко, медленно Климов читал:

Можно ль ветру сказать: успокойся,

Можно ль сердцу сказать: не люби!

Я возьму тебя, только не бойся.

Ведь нельзя уронить запах ранней зари,

Запах нив и лугов, где ложится туман...

"Интересно, - подумал Андрей. - Чем-то стихи похожи на Климова".

VIII

Над острыми зубцами леса выплывала рогулина месяца, и туман стал пестрым от черных теней деревьев.

Среди этих теней Андрей увидел фигуру комбрига. За ним шагал еще кто-то пониже ростом.

- Начинайте посадку! - издали крикнул Желудев. - Черт знает сколько времени теряем!

- Власюк, - сказал Андрей, - быстро!

Желудев подошел и, оглядев лейтенанта, кивнул на спутника:

- Твой радист.

Это был щуплый, в обвисшем комбинезоне паренек с тяжелой рацией за узкими плечами. На тонком лице диковато блестели широко открытые, испуганные глаза.

- Ладно... знакомиться будешь потом. В трех соснах они плутали целый час, - язвительно добавил Желудев. - А ночь короткая, до рассвета бы успеть... Власюк!

- Я, - откликнулся сержант.

- Водку получили?

- Три фляги, - доложил Власюк. Он стоял у трапа и поторапливал бойцов.

- Ну, лейтенант, - Желудев крепко здоровой рукой стиснул локоть Андрея. - Ни пуха ни пера! Тут мы не задержимся. С юга уже обошли нас. И непонятно, куда целят главный удар. Дальше соображай по обстановке... Все!

Он махнул рукой высунувшемуся из оконца кабины пилоту:

- Готово!

Андрей пропустил вперед радиста и на трапе уже оглянулся. Командир бригады стоял, расставив ноги, сгорбившись, будто на плечи ему вдруг свалился тяжелый груз.

- Не упади, лейтенант, - протягивая руку из темноты люка, сказал Власюк. Андрей протиснулся в чрево транспортника, и штурман захлопнул дверцу. Глухо ревели моторы.

- Садись, лейтенант, - говорил Власюк. - Кто тут?

А ну подвинься!

Все молчали, пока самолет делал разбег; лишь когда оторвался от земли, Власюк сказал:

- Поехали...

Глаза Андрея привыкли к темноте. Бойцы сидели тесно, как патроны в обойме.

К Андрею привалился Власюк. От его большого тела веяло какой-то уверенной силой, жесткие усы пахли табаком и лесом. И его крепкое плечо вибрировало, словно дюралевая обшивка транспортника. Правым боком Андрей теснил худенького радиста. Он видел его бледную, детски нежную щеку, которой еще не касалась бритва. Что-то детское было и в том, как радист шевелил пухлыми губами.

- Зовут как? - спросил Андрей. - Фамилия?

Тот едва слышно проговорил, и в гуле моторов нельзя было различить: то ли Корень, то ли Корнев.

"Трусит, видно, - подумал Андрей. - Желудев и злился, что мальчишку прислали..."

Хотя у самого Андрея возникал щемящий холодок от неизвестности, рядом с этим юнцом он чувствовал себя увереннее.

Старенький, видавший виды транспортник надрывно гудел моторами, трясся, будто телега на плохой дороге.

В иллюминаторы начал пробиваться дрожащий свет.

- Земля горит, - сказал кто-то.

Андрей прижался носом к стеклу иллюминатора.

Далеко внизу расстилался огонь. И языки его, как багровые волны моря, уходили в неземную черноту.

- Хлеб это горит, - пояснил Власюк.

Неожиданно самолет тряхнуло. Фиолетовые и зеленые нити мелькали кругом, а небо, точно река в грозовую ночь, отражало молнии.

"Зенитки!" - понял Андрей.

Самолет, накренившись вдруг, стал падать вниз, как в черный, глубокий омут. Кто-то вскрикнул. И тут же моторы загудели сильнее. Вспышки снарядов мелькали уже где-то позади, словно толкая машину вперед и слабо на миг освещая застывшие лица. - Ушли будто, - сказал Власюк. - А кто голосил?

- Лютикова зацепило! Стенку пробил осколок... Где бинт?

- Что щупаешь? - отбивался Лютиков. - Я ж не курица!

- Ну, хреновина! - выругался сержант. - Как быть, лейтенант?

- Пусть возвращается, - сказал Андрей.

На дверце кабины пилотов мигнул тусклый синий фонарь. Власюк застыл, повернув голову. Андрею стало нестерпимо душно, хотелось разорвать ворот гимнастерки, но пальцы странно обмякли.

- Приготовились! - крикнул он и собственный голос услышал как бы издалека.

Штурман выбежал из кабины, открыл люк. Тугая струя воздуха окатила Андрея.

- Давай, ребята! - крикнул штурман.

- Ну, лейтенант, - Власюк сдавил руку Андрея, - я пошел. Там встретимся.

Он шагнул к люку и, не то сказав штурману что-то, не то шумно вздохнув, упал головой вниз. Вторым был Прохоров.

- Второй! Третий!.. - отсчитывал Андрей, стараясь увидеть там, в черной бездне, падающих десантников, но они сразу исчезали. Андрей ощутил новую меру времени, и секунды казались неизмеримо длинными.

Седьмым шел Климов. Он улыбнулся Андрею:

- Люблю ночью прыгать. Звезды и земля! А ты между ними...

- Давай! - хлопнул его штурман по спине.

Затем радист, присев у люка, глянул туда, отшатнулся и боком, неумело вывалился, лишь мелькнули его ботинки.

- Восьмой! Девятый!.. - машинально отсчитывал Андрей. Зажав вспотевшей ладонью кольцо парашюта, не дожидаясь, когда штурман хлопнет по плечу, уже не думая ни о чем, торопливо шагнул, провалился в звенящую гулом моторов темноту...

Темнота крутилась, упруго била по щекам. С хлопком раскрылся парашют. И, качаясь на стропах, Андрей засмеялся.

"Все просто и обычно, - подумал он. - А страшным кажется то, что еще не наступило... И красота удивительная. Вот где красота!"

Далеко, у края неба, высвечивая округлость земли, мерцал бледно-изумрудный свет и наполнялся то сиреневыми, то розовыми лучами. А с другой стороны еще лежала тьма. Гул самолета быстро удалялся. Внизу покачивались затуманенные неровности леса. И там будто начали торопливо ломать сухие ветки.

IX

Земля накатилась туманом, холодными от росы ветками. Андрей свалился в мягкий куст. Едва он успел расстегнуть лямки парашюта, как что-то жарко взвизгнуло над ухом. И резко протрещала автоматная оче

редь. Прямо на Андрея бежал человек. Его ноги скрывала молочная пелена тумана, и поверх, казалось, плыл обрубок фигуры в каске.

- Sie sind da!.. Russen sind da! [Они здесь!.. Русские здесь! (нем.)] прокричал он, вскидывая автомат.

Непослушными, точно замерзшими, пальцами Андрей дернул наган из кобуры, выстрелил. Фигура немца медленно повалилась в туман, а сверху бесшумной тенью упал десантник, и парашют накрыл обоих.

"Я был последний, - мелькнуло у Андрея. - Кто же это?"

Из-под кипы шелка выбрался, чертыхаясь, Лютиков. Где-то поблизости снова затрещал автомат. Как лохматый оранжевый клубок, блеснуло пламя разрыва гранаты, высветив корявые стволы деревьев.

- Ложись! - громким шепотом приказал Андрей - Эт-т да! - упав рядом и задыхаясь от волнения, произнес Лютиков. - Хотел меня, как гуся...

В той стороне, где разорвалась граната, ухнул филин.

- Наши это, - Лютиков приподнялся, коротко свистнул.

Из черноты леса появился Власюк. Согнувшись, он тащил кого-то. Андрей заметил ноги в маленьких ботинках, ящик рации.

- Что?.. Радист?..

- Влипли... Я гранатой.

Издали послышались выкрики немцев. Стал бить пулемет короткими, частыми очередями. Пули, ударяясь о землю, лопались, брызгали яркими искрами.

- Разрывными лупят, - присев и держа на спине радиста, хрипел Власюк. Грузовики там. Целая колонна... Уходить надо!

Пробежав метров тридцать, Андрей остановился.

Словно прислушиваясь к чему-то в глубине земли, лежал десантник. Рот его был приоткрыт, и тускло поблескивал металлический зуб, а возле уха запекшейся кровью чернело пулевое отверстие.

- Прохоров, - узнал его Лютиков.

- Давай, давай! - проговорил Власюк. - Убит, не видишь?

Минут через двадцать они спустились в заросший дикой малиной овражек. Лес медленно просыпался. На верхушках деревьев трепетал розовый отсвет зари.

Власюк, с трудом переводя дыхание, опустил радиста на землю, бросил немецкий автомат.

- И трофей захватил... Живем, лейтенант. Ушли!

- А если бегут следом? - оглянулся Лютиков.

- Такой лес чесать и дивизии мало... Штаны подмокли, стратег?

Власюк отстегнул ремни на груди радиста и, приподняв его, снял рацию. Сумка была издырявлена, внутри что-то звякнуло.

- Жив? - спросил Андрей, глядя на бледное лицо радиста.

- Оглушило, - сказал Власюк, - Радист у нас того, лейтенант...

- Что?

Власюк молча стянул с головы радиста шлем, и длинные светлые женские волосы рассыпались по траве.

- Эт-т да, - вытаращил глаза Лютиков.

- Я уж тут понял, - сказал Власюк. - А тащил и не мог угадать, чего в карманы гимнастерки напихано.

Вроде бы мячики тугие.

- Как же теперь? - вздохнул Андрей. - И где остальные ребята?

- Живые найдутся... А тебя куда чмокнуло? - спросил Власюк у Лютикова.

- Да вот, - Лютиков часто заморгал веками, оттянул порванную сзади штанину. - Жигануло малость.

- Чего ж орал в самолете?

- Так припекло...

Власюк отстегнул флягу. Зубами выдернув пробку, он сдавил пальцами щеки девушки так, что губы ее приоткрылись. Как бы для пробы, торопливо глотнув из фляги, он стал медленно лить булькающую жидкость ей в рот. Она дернулась, поперхнулась и раскрыла глаза.

- О-ой, - темные зрачки ее вдруг испуганно расширились. - Где я?

- В лесу...

Рукой она быстро ощупывала ворот комбинезона.

- Чего ты? - усмехнулся сержант. - Все на месте.

- Фу? - радистка сморщилась, видно, лишь теперь ощутив во рту вкус и запах водки.

- Это не фу, а горилка.

- А рация... Где рация? - опять испуганно заговорила она, шаря ладонями по траве.

- Ты глянь, - сержант подвинул к ней ящик рации.

Едва открыв сумку, радистка закусила губу.

- Испортили... Все разбито.

- Повезло, - сказал Власюк. - Иначе б осколки тебе достались.

- Как вы? - спросил Андрей. - Можете идти?

- Ну? - кивнула она и ладонью тронула свой подбородок. Нижняя губа у нее была толще, и это придавало лицу выражение обидчивого, упрямого ребенка.

"Еще заплачет сейчас, - подумал Андрей. - И глаза у нее косят... Ну, как теперь быть, что с ней делать?

Соображали там, в штабе, когда посылали, или обалдели все?.."

Радистка натянула шлем и опять стала похожа на мальчишку.

- Меня зовут Ольгой, - тихо проговорила она.

- А меня зовут лейтенант! - с накипевшим раздражением бросил Андрей. Пошли, Власюк!

- Как же теперь без рации? - спросила Ольга.

Андрей не ответил, думая о том, что из одиннадцати человек уцелело четверо, рации нет, и ни комбриг, ни сам командующий фронтом больше ничего не прикажут, не посоветуют. Все теперь надо решать самому.

Они выбрались из кустов малины и пошли на юг.

Радистка слегка прихрамывала.

- Может, других в сторону унесло, - сказал, оглядываясь, Лютиков. Прохорова только видели.

- Тебя никуда не унесло! - рассердился Власюк. - Гитлер знал, в какое место осколок влепить, чтоб соображение было.

- Нет в тебе шарману, сержант. - Лютиков покосился на радистку и вздохнул.

С востока далеким глухим рокотом изредка накатывалась война. Лучи солнца, точно узкие полосы раскаленного добела железа, пробивали сырой холодок, застоявшийся в сумраке густой чащи. Посвистывали, радуясь тихому утру, птицы - им не было дела до беспокойно озиравшихся людей, бредущих куда-то и не замечавших красоты жизни.

"Да, влипли, - размышлял Андрей. - Сережка был прав... И девчонка еще здесь. Без комбинезона, наверное, она совсем хрупкая. С ней хорошо танцевать...

Фу, черт, какие дурацкие мысли лезут!"

Под ногами мягко шуршали прошлогодние жухлые листья.

X

Желудев стоял у пенька, когда бойцы притащили на шинели пленного.

- Кладите здесь, - распорядился Волков.

Телефонист ложкой выскребывал что-то из котелка. Другой котелок стоял на пеньке. Аппетитный запах борща висел над полянкой.

- Кто он такой? - спросил Желудев. - Документы есть?

Волков отдал комбригу солдатскую книжку.

- Та-ак... Ганс Хааге. Разведывательный батальон 6-й армии.

Упираясь ладонями в землю, солдат приподнялся.

Обмотанные бинтами ноги лежали, как два толстых полена, глаз его заплыл фиолетовым кровоподтеком, на худом лице, под носом и в уголках распухших губ, запеклась кровь.

- Эка разделали! - сказал Желудев.

- Да царапался, - разъяснил боец. - Стреляного уже взяли, а царапался, что кошка.

Желудев наклонился, вглядываясь в лицо пленного.

- Werden Sienun spreehen? [Говорить будете? (нем.)] - спросил он.

- Ja, ja... [Да, да... (нем.)] Господин... оберет... - запинаясь, отвечал солдат, увидев его петлицы. - Я... Вена.

- Австриец? - удивился Желудев. - Гитлер оккупировал Австрию, и за него теперь деретесь?

Солдат, видно, не понял это.

- Гитлер?.. Ja, ja... Австрия...

Комбриг заговорил по-немецки, вставляя и русские слова. Пленный отвечал также наполовину немецкими, наполовину исковерканными русскими словами.

И Волков улавливал смысл разговора.

Когда Желудев спросил, много ли немецких танков здесь, пленный умолк.

- Есть солдатский честь, - выдавил он, а потом глухо спросил, расстреляют ли его. Комбриг молчал, и пленный добавил, что русским завтра "сделают котел".

Австрийцу было трудно сидеть, он задыхался, голова клонилась набок.

- Чего толкует? - спросил, подходя ближе, майор Кузькин.

- Возьми его, - проговорил Желудев. - Накорми, что ли... Утром отправим в тыл.

- Накормим, - добродушно пробасил майор. - Борщ ядреный удался. Такого борща отродясь не едал...

- Кухни в батальоны отправляй сейчас, - приказал Желудев.

- Понятно, - хмурясь, кивнул майор, глыбой возвышавшийся рядом с Желудевым.

Бойцы унесли пленного на шинели следом за майором туда, где были кухни. Желудев, растирая ладонью щеку, взглянул на темные сгустки облаков, катившиеся по блеклому небу.

- Да-а, фланги, фланги, - как бы думая вслух, произнес он.

- Левый фланг у нас прикрыт болотом, - напомнил Волков и если бы знал, о чем именно думает сейчас Желудев, то не говорил бы этого.

Оставив здесь бригаду, штаб фронта хотел выиграть те несколько часов, когда противник будет вести разведку. А за это время фланг армии отойдет на другой рубеж. Бригадой жертвовали, чтобы сохранить главные силы. Так же, как и сам Желудев хотел пожертвовать ротой у моста, если бы двинулись немецкие танки, чтобы сохранить бригаду.

- Зуб не выдернул, все откладывал, - проговорил комбриг. - И жениться времени не хватало. А ничего в жизни откладывать не стоит. Кто сказал мне это?

Комиссар сказал. И погиб раньше меня... Который час, лейтенант?

- Десять минут четвертого, - ответил Волков.

- Пожалуй, успели выбросить десант. Лейтенант-то твой друг задушевный?

- Мы в одной школе учились.

Желудев взял котелок, сел на пень. Но есть борщ не стал, а, точно насытившись одним запахом, поставил котелок на траву.

- Да... Много огромного на земле, но огромней всего человек. Ни одно существо, кроме человека, не может сознательно идти на смерть... А ты, Волков, думал, почему бывает... если тебе умереть, то считаешь это несправедливым, но когда сам приказываешь другим, то видишь необходимость?

- Я не боюсь и смерти, если появится необходимость! - ответил Волков.

- Дай-ка мне второй батальон, - оборачиваясь, совсем иным тоном, как бы с досадой, проговорил Желудев. Вздремнувший телефонист завозился и начал сердито кричать:

- "Голубка"... "Голубка"... Я "Коршун"... Поснули там, черти! Слушай, "Голубка"!..

Желудев забрал у него трубку.

- Тихо еще у тебя, "Голубка"?.. Завтракают, наверное... Как роты окопались? Ну что ж, и у меня за весь штаб один лейтенант работает. На левый фланг пулеметы выставил? Тогда можешь спать...

Подошел и остановился рядом запыхавшийся уполномоченный контрразведки старший лейтенант Комзев.

- Где пропадал? - спросил, глядя на него, Желудев и добавил в трубку: Не тебе это... Ложись спать.

- Иди-ка погуляй, - сказал Комзев телефонисту. - - Подыши свежим воздухом.

Хотя он говорил спокойно и даже весело, его круглое молодое лицо, разрумянившееся от предутреннего холодка, было озабочено.

- В чем дело? - нахмурился комбриг.

- Разрешите присесть? Всю ночь топчусь...

За эти дни Волков уже изучил манеру контрразведчика говорить туманно, не спеша, заставляя собеседника теряться в догадках и высказывать непродуманные суждения.

- Садись! - разрешил Желудев. - Так что?

- Непорядочек, - проговорил Комзев, сдвигая к животу деревянную кобуру маузера и опускаясь на землю. - Иду мимо кухни, а там пленного как дорогого гостя угощают: один хлеб сует, другой чай подливает. Русской шинелькой укрыли, чтоб не замерз. Ох, добрый же мы народ... Ну, я поглядел на него, поглядел и сам папиросу дал.

Он качнул головой, как бы удивляясь теперь самому себе, и было видно, что это совсем не тот непорядок, который заботил его.

- Ты о деле говори, - приказал Желудев.

- Лейтенанта с десантом отправили?

- Отправили. А что? - насторожился комбриг. - У тебя что-нибудь есть?

- Когда будет, то и говорить нечего, - весело играя глазами, ответил Комзев. - Мое дело раньше предусмотреть...

- А-а, черт! - успокоение сказал Желудев. - Кого же мне было посылать? Тебя, что ли?

- Я знаю лейтенанта, - произнес Волков.

Комзев повернул голову. Было что-то располагающее в его открытом взгляде и широкой заразительной улыбке, но манера говорить и держаться так, будто он знает то, чего еще никто не знает, порождала у Волкова неприязнь.

- Андрей и немецким языком владеет, - сказал он.

- Вот как? - продолжая улыбаться, заметил Комзев. - Свободно шпрехает?

- Я тоже владею, - сказал комбриг. - Что же, потвоему?..

- Вы этот язык учили, - засмеялся Комзев, - с января тридцать девятого по ноябрь сорокового. И молодая учительница помогала. В халатике, по-соседски бегала...

- Слушай, Комзев! - резко проговорил Желудев. - Ты господа бога не думаешь заменить?

- Я ведь говорю, что того лейтенанта мало знаю.

- А мало знаешь, так не болтай!

- Чей это? - указывая на котелок с борщом и, видимо, стараясь перевести разговор на другую тему, спросил Комзев.

- Ешь! - отозвался Желудев.

Старший лейтенант взял котелок, но, заметив, что Желудев еще пристально смотрит на него, вздохнул:

- Такая уж моя работа...

Едва он поднес ложку ко рту, как за лесом бухнули взрывы. Желудев схватил трубку:

- "Голубка"! Что у вас?.. Как?

Шея комбрига вытянулась, брови сошлись к переносице. Волков понял, что случилось неожиданное, совершенно непредвиденное.

- Лейтенант Волков! - сказал Желудев, держа еще трубку около уха Комбат-два убит. Приказываю заменить его... Бегом!..

XI

Снаряды рвались часто, заволакивая берег дымом.

Волков бежал не пригибаясь. В рытвинке он наткнулся на лежащего возле телефонного провода бойца.

- Связист? - крикнул Волков, но боец не шевельнулся И тогда лишь Волков увидел розовый пузырь около глаза, неподвижные руки, стиснувшие концы провода. Волков не думал о том, что и его так же сейчас могут убить. Его заботило лишь то, как он покажет себя, командуя батальоном, и как будет громить врага.

Пробежав еще метров двадцать, Волков свалился в окоп командного пункта батальона, где побывал ночью. Рядом теперь зияла воронка. Мертвый комбат лежал на бруствере окопа Старшина в каске, с запыленным лицом, измазанный глиной, сидел в окопе, положив ногу, обмотанную бинтами, на телефонную катушку. Два бойца курили, третий наблюдал за рекой.

На дне окопа валялись шинели, фляги, остатки соломы, перемешанной с землей.

- Сидите! - махнул рукой Волков, потому что бойцы намеревались встать.

- А вас уже спрашивали, - доложил старшина, отодвигая раненую ногу, чтобы дать место лейтенанту. - Комбриг звонил.

Старшина говорил неохотно, искоса поглядывая на Волкова, точно удивляясь, как могли этому лейтенанту доверить батальон.

- Ну, что тут? - отдышавшись, спросил Волков, подражая комбригу.

- Батальонного убило сразу, - ответил старшина. - А меня вот царапнуло. Принимайте хозяйство...

Упираясь локтем в нишу для гранат, он встал на здоровую ногу и начал рассказывать, где чьи позиции.

Справа и слева, ближе к реке, в дыму, в клубах пыли тонули окопы, кое-где на секунду появлялись, будто из-под земли, кругляки касок. Дальше темнела полоска воды.

Командный пункт был ходом сообщения связан с другим окопом Там стоял пулемет.

"Вот оно... вот настоящая война, - думал Вслков. - Тут не штаб... Узнаю, чего я стою".

Все эти незнакомые люди в окопах и даже неприветливый старшина заранее нравились ему. Он испытывал к ним признательность, даже какую-то странную любовь оттого, что все находившиеся здесь и в других окопах теперь были связаны его волей и жизнь их зависела от его решений.

- В ротах по тридцать человек осталось, - докладывал старшина. - Один взвод комбат держал в резерве. Такое у нас хозяйство...

- Зачем же наверх положили? - спросил лейтенант, имея в виду тело комбата.

- Осколки теперь ему не повредят... А небо любил.

Всегда, бывало, ляжет и в небо смотрит. Так и убило его.

- Сызнова гудит там, - проговорил наблюдательбоец с юным лицом и длинными, точно наклеенными, выгоревшими на солнце ресницами. - Чему бы гудеть?..

- Знамо что! - отозвался снизу другой. - Без толку разве загудит? Машины гудят або танки...

- Где телефон? - спросил Волков.

Боец откинул полу шинели, которой был накрыт телефонный ящик.

- "Коршун"... "Коршун", - зашептал он в трубку. - Давай первого. Явился к нам "Сизарь"... Не понимаешь? Кого ждали, явился!.

За окопом разорвался снаряд. Волков от неожиданности присел, и старшина ухмыльнулся. Комья земли шмякнулись о бруствер.

- Нагнитесь, старшина, - резко приказал Волков. - И так людей мало!

- Есть первый, - доложил телефонист. - На линии.

Прижав к уху трубку, Волков различил хрипловатый голос комбрига. И вдруг подумал, что и его слова сейчас пройдут через мертвые пальцы связиста, лежащего в рытвине.

- Лейтенант? Принял батальон? Что у тебя? - спрашивал Желудев.

- Танки! - сдавленно закричал наблюдавший боец. - Танки вижу! Идут на нас!

- Танки! - повторил Волков.

- Много? - спросил комбриг.

Волков приподнялся, чтобы сосчитать эти танки.

Но увидел сперва редкий ежик волос мертвого комбата, а потом и танки за рекой. Левее, где находились окопы соседнего батальона, земля пузырилась фонтанами разрывов. Клубы дыма висли над рекой.

- Лейтенант, - звучал в трубке голос комбрига, - куда ты пропал?..

- Четыре машины! - доложил Волков.

- Только четыре? - удивился Желудев. - Ну, держись! Гранатами их...

Поблизости разорвалось несколько снарядов, и трубка умолкла.

- "Коршун"! - закричал Волков. - "Коршун"!

- А?.. Что? - испуганно встрепенулся боец. - Нету связи?

- Связь!.. Быстрее! - приказал Волков, глядя на растерянное, сразу осунувшееся лицо телефониста, на его побелевшие губы. Икнув, он передал недокуренную цигарку товарищу, схватил винтовку и, медля еще, посмотрел на реку, через которую, бурля воду, ползли танки Затем выпрыгнул из окопа, свалив большой ком рыхлой глины ..

Танки с налипшими водорослями уже медленно выползали на этот берег, их пушки часто выплескивали желтоватые снопики огня. И тут же следовали оглушительные взрывы. Земля качалась, дождем сыпалась в окоп.

"Противник разведал оборону и действует уверенно, - лихорадочно соображал Волков. - Что я могу?..

Если бы артиллерия ударила с фланга..."

- Связь! - крикнул он. - Есть связь?

- Нету... не дошел, верно... А роты на проводе. Будете говорить?

В пальцах боец еще держал недокуренную дымившую цигарку телефониста и не решался бросить ее, словно надеясь, что тот вернется. А в телефонной трубке звучали голоса командиров рот:

- ...Два танка подбили! Два уже...

- ...А этот умный, стерва... Отошел! Не достать гранатой...

- Отсекайте пехоту! - крикнул Волков.

- Да нету пехоты... Одни танки.

- Как нет? - удивился Волков.

- А хрен ее знает, - пробурчал голос в трубке. - Нигде не видно.

Тупой удар отшвырнул Волкова к стенке, чем-то мокрым, горячим залепило глаза, едкий дым накрыл окоп. Боец, который первым увидел танки, молча свалился около Волкова. Рядом кряхтел отброшенный взрывом старшина. А сверху за бруствером нарастал лязг гусениц.

"Гранаты!.. Гранаты!.. - пронеслось в мыслях Волкова. - Иначе раздавит..."

Он в нише холодеющими пальцами нащупал связку гранат.

Танк был метрах в десяти, его широкий, искаженный черно-зеленой налепью ила и водорослей срез брони между крутящимися гусеницами и черный глазок пушки надвигались ужасающе быстро. Мертвый комбат все так же лежал на бруствере, лицом кверху, и, казалось, смотрел открытыми неподвижными глазами в небо. Черный муравей карабкался по его синеватой, выбритой на рассвете щеке...

Сознание Волкова лишь какими-то отдельными, не связанными между собою деталями запечатлевало происходящее: этого черного муравья, наползающие гусеницы танка, рыжий цветок бессмертника на кривом стебельке, уцелевший как-то чудом после взрыва и который он заметил лишь сейчас, и черный зев пушки, хищно уставившийся прямо на него...

Левая гусеница взрыхлила бугорок, и ствол пушки дрогнул, изрыгнув огонь. Сухой, жаркий вихрь пронесся над головой, опалил шею, будто кто-то сыпанул раскаленным песком. Волков швырнул связку, целясь под левую гусеницу. И новая жаркая волна опахнула его лицо. Волкову показалось, что за этим установилась мертвая тишина, похожая на ту, которая наступает после того, как, заткнув пальцами уши, ныряешь в реку на большую глубину. Он почувствовал острый, как от неразведенного уксуса, запах пота мертвого комбата и ощутил тяжесть крови в голове. Потом уже начал различать трескотню беспорядочных выстрелов и чьито крики...

Танк остановился шагах в четырех от полузасыпанного окопа. Синевато-желтый огонь клубочком трепетал на дуле пулемета. И остро визжавшие пули, веером проносясь над головой, рыли землю позади окопа.

У края порванной, вытянувшейся по земле гусеницы качался невредимый бессмертник. И Волков подивился живучести этого колючего рыжего цветка, что издревле славянские матери зашивали в рубахи сыновей, отправляя их биться с чужеземцами, твердо веря, что бессмертник убережет и от острого меча, и от других напастей.

Из соседнего окопа выпрыгнул пулеметчик. Он деловито влез на танк, прикладом ударил по стволу пулемета. Гимнастерка его на спине была разорвана, лицо покрыто копотью, сверкали только крупные, как у лошади, зубы и белки глаз.

- Хвёдор, гранату тащи!

- А нету...

- Огонь давай. Мать их!.. Зараз выкурим...

Внутри танка щелкнули один за другим три пистолетных выстрела.

- Гляди-ка! - удивился боец. - Не схотели...

Он прыгнул на землю и направился к окопу, усталый, недовольный, словно после тяжелой бесполезной работы.

- Куда?.. - крикнул старшина, навалившись грудью на бруствер. - Зажигай его, поганца!

Впереди, где окопались роты, чадили еще два танка. Четвертый уполз за реку.

"Все... Отбились!.. Но почему танки шли без пехоты? - думал Волков, и, опережая эти мысли, роились еще другие. - Я остановил их! Мой батальон... Вот победа! "

Прямо на окоп выбежал худенький боец с перекошенным лицом. Из носа у него текла кровь.

- Стой! - крикнул Волков. - Стой! Назад!

- Чего ж? - боец махнул рукой. - Вон уж где...

А мы чего же?..

- Э-э, - выдохнул старшина.

Левее, вытянувшись колонной, через реку двигались танки с пехотой. Волков сразу как бы окаменел и не слышал, о чем еще говорил боец, только смотрел на эти неторопливо ползущие машины.

"Да, это конец, - билось у него в мозгу. - Здесь лишь отвлекали внимание. И я ничего не могу сделать..."

От чувства невыносимой жалости к себе, от чувства бессилия ему хотелось умереть сейчас, в эту минуту, чтобы ничего больше не видеть, ничего не знать... И, как сквозь вату, начал доходить к нему голос откуда-то появившегося связного, который объяснял, что его уже третьего посылают с распоряжением отойти батальону к лесу.

- Надо идти, комбат, - проговорил старшина, впервые называя так лейтенанта, как бы утвердив его и для себя в этой должности, не по приказу свыше, а здесь, на поле боя. - Мы свое исполнили...

Волков не двинулся, и старшина, обхватив его за плечи, тряхнул.

- Давай! - закричал он бойцам. - К лесу.

Остатки бригады скапливались на полянке леса.

Железный шквал все искорежил, перемешал здесь: и сучья деревьев, и разбитые кухни, и амуницию. В луже борща елозил пленный с залитым кровью лицом, раненный теперь еще осколком немецкого снаряда. У пня телефонист бинтовал голову неподвижно лежащему комбригу. Тут же стоял и Комзев.

Верхом на обозной лошади, смачно, заковыристо ругаясь, кружился по поляне заместитель комбрига майор Кузькин:

- В богородицу... душу... Воинство разэтакое!

И как бы на эту ругань из леса выбегали бойцы.

Слышались уважительные голоса:

- Во дает!.. Не поперхнется.

- Генерал, что ли, братцы?

- Да майор наш обозный...

- Иди ты!.. Крепкое словцо, инда винцо...

Шагая около Волкова, худенький боец с разбитым носом громко жаловался:

- Я-ак дасть мэни в сопатку. Аж зирки побачив...

- Зачем подставлял? - буркнул опиравшийся на его плечо старшина.

- Из танки выскочил... руки ж задрав. А посля мэни в сопатку... Упокоил его лопаткой... Чи то по правилу?..

Позади катил свой "максим" пулеметчик с разорванной на спине гимнастеркой, шли другие бойцы

- Стройся! - закричал майор, прыгнув с лошади. - Что?.. Навоевались?

- Побьют здесь всех, - сказал кто-то.

- Побьют?.. У кого в штанах мокро, того побьют,- - ответил Кузькин, бросая слова раздельно, точно вбивая гвозди. - А если ты не боишься, тебя, может, и убьют, но не побьют.

- Обходят же... А, Иван Егорыч? - тихо сказал пулеметчику второй номер.

- Не мельтеши. Два раз еще никто не помирал.

Сколько патронов-то?

- Две коробки есть.

- Лейтенант! - окликнул Волкова майор и заговорил с ним приглушенным голосом: - Неподалеку старые траншеи. У болота займем круговую оборону. Так и полковник думал...

XII

Старая траншея, отрытая еще перед войной для каких-то учений, заросла мать-и-мачехой и лопухами.

Позади траншеи начиналось болото. Волков смотрел, как бойцы, тащившие Желудева и других раненых, уходили в густой подлесок.

- До темноты бы здесь продержаться, - майор взглянул на солнце. Оно дрожало в небе желтым кругляком, а чуть ниже, казалось, распластав крылья, парил коршун.

- До темноты не продержимся, - отозвался Волков.

Кузькин с трудом повернулся в узкой траншее, достал большой носовой платок и стал отирать лицо.

- А что предлагаешь, лейтенант? - спросил он, и настороженный взгляд его как бы говорил: "Не думаешь ли ты сдаться?"

- Прорываться, - ответил Волков.

- Это по-моему, - согласился майор. - Если уж помирать, так с музыкой.

- Пулемет на бугре установить, - посоветовал Волков. - Огнем их прижать с фланга и затем атаковать.

- д если танки пустят? - заговорил молчавший до этого старший лейтенант Комзев.

- Танки здесь не пустят, - ответил Волков. - К чему?.. Приперты мы к этому болоту, точно к стенке.

И они знают, что у нас артиллерии нет.

- Соображаешь, лейтенант, - одобрительно кивнул майор.

Тесно стоявшие в траншее бойцы зашевелились.

В километре от траншеи, у опушки леса, появились грузовики. Было видно, как на землю прыгали солдаты.

- Пулеметчик! - торопливо окликнул майор.

Боец в обгорелой гимнастерке протиснулся к нему.

- Холмик видишь? Занимай оборону. Ползком...

Контратаковать будем. А ты их огоньком! Да только когда мы начнем. Раньше не стрелять!

- Есть! Это можно, - сказал боец.

- Звать как? - спросил его Комзев.

- Назаров Иван. Второго - Федор Гуляев...

- Сибиряки, что ли?

- Мы кержацкие. С одного села. Ежели что... Отпишите в село Никольское...

- Целы будем, - перебил его Кузькин, - сам отпишешь. А с того света, милок, письма не ходят.

- Ну да. Это, конечно, - усмехнулся боец. - Давай, Федь, выкатывай "максимку".

Они поползли к бугру. А немецкие солдаты у опушки разворачивались в цепь.

- Успеют доползти, - сказал Кузькин. - Патронов лишь маловато... А жизнь все-таки штука веселая Я, бывало, если гулял, то со звоном...

- Это верно, - подтвердил Комзев, - что было, то было.

- Только одно, - майор вздохнул как-то по-детски протяжно и тихо. - Всю жизнь собирался нарисовать картину: голубое высокое небо, и степь, и ковыль ветерком чуть прибитый... Даже снилось это каждую ночь...

Еще далекая цепь автоматчиков на зеленом фоне казалась расставленными в одну неровную строчку восклицательными знаками.

- Как на параде идут, - скрипнув зубами, проговорил Комзев. - Было бы десяток пулеметов...

- Ну покурим еще разок, - сказал майор. Вытащив золотой портсигар, он угостил Комзева и Волкова папиросами, затем кинул его в широкие загрубелые ладони, подставленные бойцом.

- Дальше передавай.

Волков затянулся дымом, не чувствуя крепости и запаха табака.

- Подпустить бы автоматчиков на двадцать шагов, - сказал он. - Тогда минометы не страшны. Накроют и своих.

- Ты, лейтенант, голова, - ответил Кузькин. - Черт, неужели прорвемся? Эх и колотить буду!

- Вы же добрый человек, - усмехнулся опять старший лейтенант, посмотрев на громадные кулаки майора.

- Я-то? Я добрый, а жизнь злая... Не стрелять, братцы! Штыками возьмем!

И команду его шепотом бойцы передавали друг другу.

Цепь автоматчиков поравнялась с бугром и вдруг остановилась. Из цепи вышел худощавый офицер с белым платком в руке. Махая платком, он теперь один шел вперед.

- Это зачем? - удивился майор. - Говорить, что ли, хочет?

- Не стреляй! - крикнул офицер по-русски. - Я буду вам делать предложение.

- А что, можно поговорить, - сказал Кузькин. - Ребятки на бугре за это время лучше устроятся.

- Не хитрость ли какая? - спросил Комзев.

- Хитрость невеликая, - усмехнулся майор. - Думают целенькими нас взять. На бога взять!

- Мне нужен ваш командир! - крикнул офицер.

Осыпая песок, майор взобрался на бруствер. Офицер

подошел ближе, вскинул два пальца к козырьку фуражки.

- Обер-лейтенант Винер... Германское командование делает предложение. Воевать здесь не имеет смысла.

- Это почему? - спросил Кузькин.

- Наши танки далеко на востоке. Здесь можете только умирать. - Сухой, подтянутый, с бледными щеками, лет двадцати пяти, обер-лейтенант говорил спокойно и улыбался, только платок в его руке чуть приметно дрожал. - На вашу солдатскую честь не будет пятно. Вы дрались очень хорошо... Можете размышлять десять минут. Потом выходить без оружия. Мы даем вам жизнь. Это все... Надеюсь, сейчас не будут стрелять мне в спину?

- Иди, милок, иди, - почти весело сказал Кузькин.

Обер-лейтенант щелкнул каблуками, опять вскинул два пальца к фуражке.

XIII

Майор спрыгнул в траншею и покачал головой:

- А не трус. Один пошел к нам... Слыхали? Дает нам жизнь. Вот расщедрился! - Он повернулся к бойцам: - Кто шкуру спасти хочет? Подходи сюда.

Никто из бойцов даже не шевельнулся.

- Не иначе этот обер-лейтенант какой-то специалист по пленным, хмыкнул майор. - У меня ездовой один раньше был мастером засолки сельди. Так он и генералов лишь на жирность отличал... Ну, еще десять минут погодим.

- Через десять минут будет поздно, - сказал Волков, наблюдая за обер-лейтенантом, который подошел к цепи автоматчиков и скрылся за их спинами. - Тогда ударят минометы.

- Пожалуй! - согласился Кузькин. - Чуток раньше начнем.

- Я бы не ждал, - сказал Комзев.

- Зачем спешить? - усмехнулся Кузькин. - Вон стоят как на параде. А коленки у них с минуты на минуту больше трясутся. Нервы тоже есть. И начнем выходить, будто решили сдаться.

Передав это распоряжение бойцам, он взглянул на часы.

- Как раз... Двинулись!

Майор неторопливо выбрался из траншеи, оставив на бруствере винтовку. За ним поднялись остальные.

В этот момент с высотки ударил пулемет. Быстро нагнувшись, Кузькин схватил винтовку:

- За мной!

Немецкие солдаты падали в траву. За треском автоматных очередей, частых выстрелов и стука пулемета Волков не услыхал собственного крика. Майор обогнал его тоже что-то выкрикивая... Две цепи сшиблись и распались на клубки. Волков увидел перед собой солдата и с размаху ткнул его штыком. Тот даже не застонал.

Черной дырой открылся рот на искривленном от боли молодом лице. И опять Волков увидел майора Кузькича. Приподняв офицера, Кузькин швырнул его, точно мешок... Чем-то сильно обожгло бок Волкова. Он присел, так и не выдернув штык из груди хрипящего солдата.

"К лесу! - билось в мозгу. - Еще немного..."

По траве катались сцепившиеся люди, мелькали ножи, приклады. Длинными очередями стучал на бугре пулемет. Как шмели, жужжали пули. Теперь пулеметчики стреляли в немцев, бегущих от дороги. Выхватив из кобуры наган, Волков тоже выстрелил...

До леса оставалось пробежать метров пятьдесят, когда на опушку выполз бронетранспортер.

Волков упал, заполз в яму под кустом. Бронетранспортер, лязгая гусеницами, промчался в десятке метров от него. Многим ли удалось пробиться к лесу, он не знал. Гимнастерка на боку взбухла от крови, ладони его тоже были в крови. Постепенно голоса и выстрелы отдалялись, лишь на бугре по-прежнему стучал пулемет Там рвались мины, стелился белесый дым. Когда мины накрывали бугор, пулемет смолкал и опять начинал работать экономными, короткими очередями. Затем гулко простучала скорострельная пушка бронетранспортера...

Волков решил ползти к лесу, но совсем близко услышал голоса. Немцев было двое. Они шли метрах в пятнадцати за кустами. Волков осмотрел свой наган. В барабане остались пустые гильзы.

"Все, - думал он. - Это конец... А может быть, не заметят..."

- Der Oberleutnant experementierte. Die alten Romer sagten ja: "Toten heijt; noch nicht besiegen..." [Обер-лейтенант экспериментировал. Римляне говорили "Убить - это еще не значит победить" (нем.)]

Простучала короткая автоматная очередь.

- Das ist schon der vierte Iwan, den ich heute ins Jenseits befordert habe. Das werde ich abends meiner Paula schreiben Ich schreibe ihr jeden Tag [Сегодня отправил на тот свет четвертого ивана Вечером напишу об этом Пауле. Я пишу ей каждый день (нем).].

Затаив дыхание, Волков ждал, когда они уйдут, надеясь, что яма скрыта густой травой и его не заметят.

Но трава прошелестела у самой головы. Он увидел заляпанные желтой глиной широкие раструбы сапог.

Щелкнул затвор автомата.

"Сейчас выстрелит, - устало подумал Волков. - Как просто .."

- Halt, Richard! [Стой, Рихард! (нем )] Другой, унтер-офицер, шагнул к Волкову, стал расстегивать карман его гимнастерки. Под каской было молодое лицо с упругими, чисто выбритыми щеками На груди блестели какие-то медали. Он вытащил удостоверение Волкова и, коверкая русские звуки, прочитал:

- Люй-тэ-нант Воль-ков...

И мигнув одним глазом Волкову, как давнему знакомому, сказал:

- Aufstehen! [Встать! (нем.)] А солдат, приземистый, с широким ртом и тяжелым подбородком, что-то быстро проговорил. Унтер-офицер кивнув, ответил, с интересом глядя на русского.

Волков понял, что его сейчас должны убить. Холодная испарина проступила на лбу. И страшнее всего казалось то, что убьют не в бою, а лежащим на земле, как охотники добивают раненое животное, без всякой злости к нему, совершенно равнодушно. Стиснув зубы, чтобы не застонать от резкой боли, упираясь ладонями в мягкую траву, он приподнялся.

- Gut, - засмеялся унтер-офицер. - Ich habe doch gesagt, das dieser Russe stur ist [Хорошо.. Я же юворил, что этот русский с упрямым характером (нем).].

И немцы и деревья качались перед глазами Волкова, он даже не чувствовал собственного тела, ощущал дикую боль и хлюпающую в сапоге горячую влагу.

"Это кровь... Сколько крови у человека? Пять литров".

Ему стало вдруг смешно оттого, что вспомнил, как мать приходила в ужас, если он нечаянно обрезал палец.

- Vorwarts! [Вперед! (нем)] - крикнул солдат.

Унтер-офицер показал рукой на холм, где стоял теперь бронетранспортер.

"Хотят расстрелять там", - подумал Волков.

Кругом лежали трупы. Они застыли в неестественных позах, истыканные штыками, убитые пулеметной очередью, с проломленными черепами, иногда друг на друге, сцепившись мертвой хваткой. Немцы ходили, подбирали своих и оттаскивали к грузовикам. Волков будто сейчас заметил необычную ярко-синюю прозрачность воздуха. Невидимые с земли, где-то в синей дымке звенели жаворонки, как бы напоминая, что у живых всегда остаются их заботы.

А немцы шли рядом, продолжая говорить и снова вспоминая какую-то Паулу.

Волков тоже почему-то вспомнил Машу Галицыну и то, как один раз провожал ее из школы домой и она вдруг сказала: "Хочешь... если ты смелый, поцелуй меня". А затем стукнула его портфелем и убежала...

Он облизнул губы, сухие, воспаленные и шершавые.

- Halt!.. - проговорил унтер-офицер, склоняясь над убитым. - Mein Gott... Karl! [Стой!.. Мой бог... Карл! (нем)]

- Du? - замахиваясь кулаком, прорычал солдат.

- Пошел к черту!

- Was? [Что? (нем.)] - заорал немец и поднял автомат.

Волков почувствовал, как где-то у затылка толчками бьется кровь.

Унтер-офицер напряженно, изучающе глядел на русского лейтенанта.

- Komm! [Иди! (нем.)] - сказал он и толкнул Волкова.

Длинная черная легковая машина с открытым верхом, за нею бронетранспортер проехали к холму. Когда Волкова туда привели, немецкие солдаты уже выстроились в каре. У холма группой сидели пленные. Все они были ранены. И теперь старались перевязать друг друга лоскутами рубашек. Унтер-офицер доложил что-то розовощекому, с тонкими усиками офицеру. На холме солдаты копали могилу.

- А из наших все ж пробились некоторые, - тихо сказал Волкову раненый боец. - В лес ушли... Да вы сядьте, лейтенант. Еще стоять перед ними...

Резко прозвучала немецкая команда, и шеренги словно окаменели. Несколько солдат подняли на винтовках тела двух убитых здесь пулеметчиков и медленно понесли к могиле.

- Хоронят, что ли? - сказал боец. - Ну дела! Пулеметчиков наших хоронят. А думали, нам ямку откопали...

С сиденья легковой машины встал пожилой длиннолицый немец. Он громко и сердито бросил несколько коротких фраз застывшей шеренге.

- Так и есть, хоронят, - удивился боец. - Они ж их не меньше сотни побили! Во чудо! Энтот старик, должно, генерал их. Кабы знать, чего сказал...

XIV

Над лесом тяжело гудели "юнкерсы". Гул моторов доносился и от шоссе.

- Надо передохнуть, - сказал Власюк. - Теперь мы, что иголка в стогу.

Радистка устало села на пень.

- Может, ошиблись летчики? - спросил Власюк.

Андрей развернул карту и покачал головой.

- Здесь...

- Каких ребят потеряли! - вздохнул сержант. Грубоватое, точно вырубленное из камня и не отделанное резцом лицо его было хмурым, на поцарапанной веткой шее запеклась кровь.

- Возможно, исправим рацию? - спросил Андрей.

- Тут ничего не исправишь, - проговорила радистка.

- Утиль, - махнул рукой Лютиков. - Де-факто, утиль!

- Гудит как... Танки, должно, идут по шоссе, - заговорил Власюк. - Что сейчас в бригаде?

- Известно что, - оживился вдруг Лютиков, как-то боком усаживаясь на землю. - Сейчас обед раздают. По точным сведениям: борщ, гречневую кашу и компот.

- Насчет этого у тебя всегда были сведения, - хмыкнул Власюк.

- Как же, - согласился Лютиков.

- Ну-ка, доставай сухари! - перебил его Власюк и, покосившись на радистку, беззвучно зашевелил губами.

- Об этом и речь, - невозмутимо кивнул ему Лютиков. - Теория есть: когда чувства громко не выскажешь, характер портится.

- Высказывайте чувства как угодно, - проговорила радистка.

Она сняла шлем и тряхнула головой. Смуглые тонкие пальцы быстро задвигались, поправляя волосы.

Была в ее движениях какая-то сдерживаемая порывистость, а тонкие ноздри подергивались, и диковато блестели глаза.

- Почему вас отправили? - спросил Андрей. - Других радистов, что ли, не было?

- Не было!..

- Эх, малявка, - хмуря как бы двойные, белесые сверху и темные ниже, широкие брови, вздохнул сержант. - Разве это женское дело? Угодила бы в плен. Что тогда?

- Я не малявка, - вздрагивающим голосом проговорила она. - И так больше не зовите! Я младший сержант.

- Узнали б отец и мать! Ремня еще всыпали, - усмехнулся Власюк.

- Они давно умерли... Вообще плакать некому, - тряхнув опять головой, сказала радистка. - Ну, что еще интересует? Что? Думаете, я боюсь?

- Так одно дело в штабе сидеть, а здесь другое, - примирительным тоном и несколько обескураженный ее дерзостью сказал Власюк. - Здесь либо ты убьешь, либо тебя. Ие для женщин это... Родом-то будешь откуда?

- Из Мурома... Городок на Оке. Илья Муромец там жил Слыхали?

Высыпая сухари из мешка, Лютиков поглядывал на радистку с затаенным интересом, двигая хрящеватым носом, будто принюхиваясь к каждому ее слову.

От шоссе плыл тяжелый гул. И, казалось, работала громадная, плохо смазанная машина. Все созданное тысячами заводов Европы для уничтожения людей и разрушений катилось, двигалось сейчас к востоку по пыльным дорогам. И лес, точно прислушиваясь, стоял недвижимо, запятнанный косыми столбами мягкого света.

- Куда пойдем, лейтенант? - спросил Власюк.

Андрей и сам уже мучительно размышлял о том, что им делать, где искать потерявшуюся дивизию.

- Куда? - проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал тверже. - Здесь хутора есть. Выясним у жителей... была ли дивизия.

- Ребят бы еще отыскать... иль захоронить.

Власюк ладонью протирал немецкий автомат, солнечный зайчик игриво бегал на вороненом металле.

- А по мне, если моритура случится, так начхать, где лежать. Пусть хоть мухи жрут, - выпячивая грудь и явно бравируя, заявил Лютиков.

- Удовлетворим, - сердито пообещал Власюк. - Да и мухам в тебе жрать нечего. Одни кости, а в голове лишь язык болтается...

- Опять же разговор, - Лютиков многозначительно выгнул брови. - Зачем солдату голова?.. Полковник скажет- "Кричать "ура". Интендант думает: "Он, сукин сын, этой штуковиной ест". А вообще-то голова нужна для усов.

"Нет этот Лютиков совсем не прост, - видя, как грозно зашевелились усы сержанта и как дергаются губы Ольги, подумал Андрей. - Ему палец в рот не клади".

- Сколько раз ты нужники чистил за эти байки? - спросил Власюк. - И все тебе мало. Уродится же такое! - Он покрутил головой, тронул пальцем свои усы и, не выдержав засмеялся. Улыбка делала лицо Власюка мягким и юным. И Андрей понял, что усы он вырастил для солидности, надеясь казаться старше своих двадцати лет.

- К столу просим, - сказал Лютиков с таким видом как будто на грязной плащ-палатке лежали не ржаные сухари, а королевские яства. - Это ж пища...

Рассказывают, в Китае императоры даже лягушек ели.

- И верно, - сказал Власюк, отстегивая флягу. - Угощайся, Ольга. Ничего. Все обойдется!

К вечеру они решили подойти к дороге. Лес тут выглядел совсем не как ночью: он был редким, запыленным. В траве, истоптанной коваными сапогами, поблескивали гильзы Жутковатым спокойствием веяло от косых теней под деревьями. Андрей не мог отделаться от мысли, что вот-вот из кустов ударят пулеметы.

- Здесь Прохоров лежал, - сказал Власюк. - Часом бы раньше нас кинули, может, обошлось.

- Смотри, - округлив глаза, шепотом произнес Лютиков - Кто ж это? У дороги стоит...

Кто-то действительно стоял за деревом, и видно было плечо в зеленой гимнастерке.

- Наши там! - обрадовался Лютиков. - Наши...

Вот, бродяги!

- Пошли, - скомандовал Андрей.

У дерева стоял Климов, он был привязан стропами, и казалось, хочет сказать что-то страшное открытым красным ртом. По гимнастерке наискось углем, так, чтобы можно было читать с дороги, выведено: "Nach Moskau", и левая рука, подпертая сучком, указывала это направление.

Еще трое убитых десантников лежали здесь. Власюк с бледным, изменившимся лицом осторожно, точно боясь доставить новые страдания мертвому Климову, начал резать стропы...

- Ух! - выговорил, задыхаясь, Лютиков. - Ну погодь!.. Мертвого привязали...

Ольга молчала, стиснув кулаки Блеклый луч солнца, пробивший листву этого дерева, падал в расширившуюся черноту ее зрачков.

Около дерева валялась разорванная тетрадка в желтом переплете. Лютиков поднял тетрадь.

- Он ее в сапоге носил Стихи тут были.

- Стихи? - переспросила Ольга.

В лесной тишине возник шум моторов и, нарастая, приближался.

- Быстрее, Власюк! - скомандовал Андрей. - Едут, кажется...

Они залегли в кустах...

На дороге показался тупоносый бронетранспортер и грузовики. Рядами в кузовах сидели молодые солдаты, оживленно переговаривались. Андрей видел простые, веселые лица и ничего зверского не находил в них.

- Климову еще месяц служить оставалось, - шепотом сказал Лютиков. Звал на свадьбу...

Тыльной стороной ладони Ольга прикрыла глаза и отвернулась. Урча моторами, катились за деревьями грузовики с молодыми солдатами, потом мелькнул еще один бронетранспортер, и шум начал таять в лесу.

Пока Власюк искал место, где хоронить убитых, Ольга развернула помятую тетрадь Климова. На уцелевшем листке было несколько фраз.

Между двумя великими мгновеньями. - тихо прочитала она, замолчала и начала уже громче:

Терзаться злобой и волненьями

В житейской нашей круговерти,

Любить и уходить - все то не ново.

Между двумя великими мгновеньями:

Мгновением рождения и мгновеньем смерти

Дано сказать нам слово!.

"Слово, - подумал Андрей. - Мало ли было сказано красивых, умных слов, мало ли написано книг! Но что значат все слова? Какие еще слова нужны людям?.."

XV

Повсюду на хуторах близ дороги стояли грузовики, танки, высвечивая фарами кусты, сновали мотоциклисты. И они ушли в гущу леса. Здесь было сумрачно, жутковато. Под ногами хлюпало. Упавшие стволы деревьев кривыми сучьями опирались на зыбкую почву.

В темноте возникали непонятные шорохи, легкий хруст.

Этот лес, испятнанный лунным светом, и бородатые мхи казались Андрею уже виденными давно, неизвестно когда, только знакомыми, словно возвращенными из какой-то другой жизни.

К рассвету постепенно густеющий мрак будто смыл и лесные шорохи, и далекие взревывания танков. Утро занималось хмурое. Куда-то вглубь отступила таинственность ночного леса, и низинки укутала мягкосерая дымка. В небе загудели патрульные "мессершмитты".

- Ну и местечко! - проговорил Власюк, останавливаясь у лесного болотца. - И до черта танков кругом... А дивизии нет...

Лютиков горстями стал черпать холодную воду и пил ее шумно, словно запаленный конь.

"Рацию бы сейчас", - думал Андрей, испытывая то, что может испытывать лишь глухонемой, узнавший что-то и неспособный рассказать.

- Теперь еще суховину к дневке отыскать Они пошли вдоль болотца. Лес поредел. Вдруг межДУ деревьями затемнела соломенная крыша хатки.

Белый аист стоял в гнезде. На поляне трудились пчелы с тихим деловитым гудением, пахло медом, и в траве ручьились цветы. Этот уголок земли, казалось, дышал мирным, еще не тронутым войной порядком жизни.

Но у хатки, подмяв куст дикой смородины, блестел черным лаком "опель". Два офицера сидели за грубо сколоченным из березы столиком: один, плотный, с широким затылком и седеющий, расспрашивал о чем-то пасечника маленького, белого как лунь старика в холщовых штанах и такой же рубахе. Второй был молодой, в фуражке.

- Мед лопают, - возмутился Лютиков. - Ну и гады!.. А? Двое только.

Ольга, с искусанным комарами, осунувшимся за эту ночь лицом, взглянула на Андрея и кончиком языка быстро облизала сухие губы.

- Без шума лучше... Живьем, - проговорил Власюк. - Зачем шуметь?

- Живыми, конечно, лучше, - согласился Андрей, чувствуя, как пересыхает от волнения рот и как рождается неизведанный раньше азарт охотника. Штабные офицеры. Много знать должны...

Молодой вдруг обернулся, и Андрею показалось, что их глаза встретились; екнуло, на секунду замерло сердце. Но тот уже смотрел вверх, где появилась эскадрилья низко летящих "юнкерсов".

"Наверное, это безрассудство, - подумал Андрей. - Шоссе рядом... Но самолеты кстати: если хрустнет ветка, там не услышат... Чего я боюсь? Чего?.. Это же война".

- Оставайтесь здесь, - сказал он радистке.

- Нет, - испуганно прошептала она. - Я с вами...

с вами!

- Шоссе... Наблюдайте! Ясно? - вдруг охрипшим голосом сказал Андрей, и, боясь уже, что собственная его решимость иссякнет, а то, что одни называют благоразумием, другие - трусливой осторожностью, захватит целиком, он, стиснув зубы, быстро пополз вперед.

Оба немца теперь глядели на строй "юнкерсов". Видимо, инстинктивно, когда десантники были рядом, пожилой офицер быстро обернулся, и челюсть его отвисла.

- Не шевелиться! - тихо скомандовал Андрей. - Руки...

Позади неожиданно грохнул выстрел. В машине, уронив автомат и царапая руками грудь, оседал шофер.

А Лютиков, моргая ресницами, глядел на свой карабин, будто не мог поверить еще, что так легко убил человека. И в ту же секунду грузный офицер бросился на Андрея, выдирая из кобуры пистолет. Автоматная очередь дымной струей вошла ему в живот. Он боком свалился к ногам другого, побледневшего, оцепенело глядящего на автомат Власюка.

- Руки подыми! - крикнул Власюк. - А то... Ну, быстро!

- Сынки, - зашамкал вдруг беззубым ртом маленький, сгорбленный пасечник. - Та щё ж вы?.. Наедут со шляху и побьют. Тикайте!

- А ты, дед, медом их кормишь! - негодующе произнес Лютиков. - Для тебя войны нет?

Старик узловатой рукой подтянул штанину на левой ноге, открыв грубо тесанную деревяшку.

- Я-то на трех войнах бился. Эге как бился!.. Уж девяносто рокив по земли хожу.

Испуганный выстрелами аист кружился над пасекой. На двери хатки висело большое распятие: деревянный Христос покорно склонил голову, обвитую терновым венком, словно длинной ржавой колючей окопной проволокой, и с темного лика мученика смотрели угрожающие, строгие глаза. И лицо пасечника, морщинистое, темное, изрытое оспинами, чем-то напоминало распятие, только глаза были удивительно ясными, добрыми.

Власюк заставил молодого офицера встать и связывал ему руки.

"Как мы не заметили третьего в машине? - подумал Андрей. - Еще бы секунда, и нам конец. Он спал, наверное".

- Як то, пан, - тряся белой головой, обращаясь уже к немцу, проговорил старик. - Так добре?

Офицер лишь чуть растянул в злой беспомощной усмешке красивые губы. И Андрей догадался, что пасечник теперь утверждал какую-то высказанную раньше мысль.

- Тикайте, сынки... Тикайте! Зараз наедут чертяки.

- Не бойтесь, дедушка, - сказал Андрей. - Там ведь наблюдают.

- Так... так. Диспозицию маете. А не вы булы тут в ночи?

- Нет. А кто был? - спросил Андрей. - Куда они пошли?

- Булы, булы, - закивал старик. - А пийшлы?..

Хто знае. Може, на болото пийшлы, може, ще кудысь.

- Напрасно беспокоитесь, лейтенант, - вдруг порусски, но с заметным акцентом сказал офицер. - Тех, кого ищете, уже нет.

- Откуда вы знаете?

- Нетрудно понять, - скривил губы тот.

- Кто же тут был? - снова обернулся к пасечнику Андрей - Что говорили?

- Люди... Хлиба просили, а его нэма. Трохи меду зъилы... Що ж тэпер будэ?

- Вы, дедушка, нас не видели, - сказал Андрей. - И этих офицеров тоже. Не было никого, и все.

- Ны було, - пасечник взглянул на мертвого офицера, и коричневые в розовых прожилках веки его дрогнули. - Ны було. А цэ як ж? И машина...

- Машину в воду столкнем, - проговорил Андрей. - Глубоко здесь?

- Тут зараз, - оживился старик. - Ось, бочажина. Машина-то добрая.

- Война, дедушка!

Лютиков уже вытащил из "опеля" чемодан. На сиденье кинули тело убитого офицера.

- Давай-ка помогай, - толкая машину, скомандовал Лютиков пленному. Мед же лопал.

"Опель" легко скатился под уклон, исчез между кувшинками и громадными водяными лопухами. На пробитой в зелени бреши расплывалось синеватое, маслянистое пятно.

- Ажур, - произнес Лютиков. - На такой бы ездить. Комфорт!

Он приподнял чемодан, как бы взвешивая.

- Кинь, - сказал Власюк.

- А чего в нем, знаешь? Посмотреть надо.

- В лес... в лес! - говорил Андрей. - Прощайте, дедушка.

- Сынки... Э, сынки! - отирая вдруг покатившиеся по щекам слезы, забормотал тот.

- Как тебя звать, дед? - спросил его Лютиков.

- Видуном клычут люды.

- Колдун, что ли?

- Видун, - тряся головой, зашамкал старик. - Травкой хворь, як гнать, видаю.

- Уходил бы ты, дед, - посоветовал ему Лютиков. - Уходи в лес.

- А пчелки? Загинут без мэнэ пчелки. Вы, хлопци, тикайте.

XVI

Большой скотный двор был забит пленными. В коровнике на соломе лежали раненые. Кто-то в бреду еще видел немецкие танки, матерился, требуя гранату, ктото просил глоток воды.

Пленный военврач с сединой на висках и какими-то мутными глазами осмотрел рану Волкова.

- Считайте, вам повезло, лейтенант, - сказал он. - Через недельку заживет. А гимнастерку советую переменить. Командиров отсюда увозят. Этот боец, который танками бредит, ему недолго жить. Возьмете и его документы.

Волков лишь усмехнулся, глядя на крупные, покрытые засохшей чужой кровью руки хирурга.

- У нас фанаберия? - проговорил военврач. - Мы гордые! А жизнь что-то стоит?

- Моя жизнь теперь ничего не стоит, - глухо ответил Волков. - Я не собираюсь играть в прятки.

- Ну, как хотите... Ужасно все это. А вы еще с этой фанаберией! Ну, как хотите, как хотите.

Волков, шатаясь от слабости, ушел из коровника.

На земле сидели пленные бойцы. Неподалеку был деревянный желоб, из которого раньше поили скот. Там еще оставалась грязная теплая вода, и он напился. И еще больше ослабев, присел на истоптанную копытами землю. По ту сторону изгороди ходили автоматчики в касках, дальше сгрудились бабы.

- Ешь те корень, - говорил около Волкова боец. - Двоих пленных еще за сало жинкам выдали. А жинками назвались только. Кабы и нас обменяли.

- Що ж воны, дурни тэбэ на сало менять? Он того бугая визьмут. 3 ным в хозяйстве и коняки не треба.

Ух, здоров!.. Как тебя, дядя?

- Сироткины мы. Завсегда около пчел ходшш.

Подняв голову, Волков увидел майора Кузькина, одетого теперь в солдатскую гимнастерку, босого, стриженного наголо. Кузькин посмотрел на Волкова и, почесывая щеку, приложил незаметно палец к губам.

- Как тебя в плен забрали? Руки, что ли, сам поднял?

- Мобилизованный я, - глуповато усмехнулся Кузькин. - Ось, шмякнули прикладом.

"Артист, - подумал Волков с неприязнью - Шкуру теперь спасает. И говорит все это для меня. Боится, что выдам..."

- А мы, - сказал боец, - шли на пополнение. Винтовки еще не дали. Ну, завели песню. И они тут. На мотоциклах. Лопочут: "Гута, гута..." По-ихнему, значит, хорошо, что с песней идем. Так строем и пригнали на этот двор. Эх, были б винтовки!

Лицо этого бойца природа словно мастерила наспех, не соблюдая гармонии: толстые, отвислые губы, широкий нос, а глаза выразительные, бездонной синевы.

- Ты, парень, знаешь, на что есть два уха и один язык? - рассудительно заметил другой. - Вот и не болтай.

За желобом переговаривались шепотом:

- Существует ведь гуманизм...

- Гуманизм тоже подчиняется общей идее. А у них идея превосходства. Гуманно будет, с их точки зрения, прикончить вас...

- Ну, знаете ли!

- Что для идеи тысяча или сто тысяч жизней? Но если вас застрелят с идеей, а не просто так, боюсь, не испытаете удовольствия... Доктор поступает разумно Мертвые сраму не имут, но и толку от них, уж извините, нет.

"Почему я живой? - думал Волков. - Не боялся смерти. Как это вышло?"

То, что стал он пленным, никак еще не укладывалось в сознании. Это казалось нелепым и вызывало ожесточенную мысль: "Сам по себе человек ничего не стоит... я уже мертв, как дерево с обрубленным корнем". А воображение рисовало, что будут говорить о нем, как улыбнется Марго и скажет: "Он всегда задавался", и Шубин, почесывая затылок, ответит: "Да...

элементарно!" - как потрясенный отец начнет ломать спички, закуривая, и бормотать: "Я не могу верить, хотя статистика предполагает на войне какое-то число пленных", а мать крикнет, чтобы он замолчал, и, скорее всего, действительно этому не поверит и будет ждать его..

Ему и не приходило в голову, что стал он одним из десятков, сотен тысяч людей, которых зачислят без вести пропавшими.

Низкий пятнистый автомобиль остановился у ворот.

Шофер тут же распахнул дверцу. Из автомобиля вылез коротконогий, толстый немец, что-то сказал вытянувшемуся перед ним офицеру, и тот бегом направился в коровник.

- Должно, ихнее начальство, - сказал боец. - Отъелся, стерва!

- Шо-сь будэ? - проговорил другой.

- А ничего не будет. Либо погонят дальше, либо укокают всех тут... Сопли только не распускай!

В сопровождении офицера из коровника вышел пленный военврач.

- Стройся! - крикнул он.

Пленные медленно начали вставать и строиться Когда все поднялись, Волков заметил, что, кроме него, тут нет ни одного человека в командирской форме. Приехавший коротконогий немец, держа руки за спиной, в сопровождении другого офицера и двух автоматчиков шел вдоль этой ломаной шеренги.

- О, лейтенант? - проговорил он.

Стиснув зубы, Волков глянул в его розовощекое лицо с тяжелым подбородком. На плечах толстяка серебрились витые погоны майора.

- Los, los! [Не задерживаться! (нем.)] - крикнул автоматчик и толкнул Волкова. Этот же солдат отвел его к месту, где стоял военврач. Не найдя других русских командиров, сюда возвратился и коротконогий. Он вдруг по-русски спросил:

- Где есть другие пленные офицеры?

Военврач растерянно глядел на него:

- Были... Но трое умерли.

Майор тихо заговорил по-немецки, а военврач стал переводить:

- Сейчас всех отпустят. Будете иметь пропуска до места жительства. Кто жил на территории, еще не. . занятой германскими войсками, будет пока работать здесь.

Недоверчивый говор катился по шеренге.

- А не брешет? - спрашивали друг друга пленные. - Зараз и отпустят? Это что ж... Всех?

Коротконогий майор сказал что-то офицеру, повернулся и зашагал к автомобилю.

- Komm! - солдат автоматом подтолкнул Волкова Ефрейтор-шофер с копной густых льняных волос, затушив сигарету, брезгливо покосился на испачканную, разорванную пулей гимнастерку русского лейтенанта.

Майор сел около шофера, а Волкова солдат усадил позади. Этот солдат погрозил Волкову кулаком и, хлопнув ладонью по автомату, добавил:

- Паф, паф!

От фуражки до воротника майора вздулась розовая складка. Когда машина тронулась, он повернул голову и уставился на лейтенанта маленькими хитрыми глазами.

- Вам была сделана медицинская помощь?

- Да, - несколько удивленный этим, ответил Волков и тут же плотно сомкнул губы.

- Кто ваш отец? - спросил майор.

Но Волков лишь криво усмехнулся.

- Я майор военной разведки Ганзен, - заговорил тот, по-стариковски шамкая ртом. - Будем хорошо беседовать. Как видели, мы не стреляем, а отправляем домой. Это совсем не похоже на то, что вы знаете? Германская армия не воюет с русским народом. Мы освобождаем русский народ.

- А вас не просили, - ответил Волков.

- О!.. Хорошо сказано, - Ганзен затрясся от беззвучного смеха.

Машина уже выехала на широкую улицу села. Перед церквушкой разворачивался танк. За плетнями грудастые молодки в ярких кофточках лузгали семечки.

Вид этой мирной жизни представился Волкову чем-то нереальным, как сон. И нереальным казалось лицо смеющегося рядом майора...

XVII

В комнате было душно. Ганзен уселся в мягкое кресло и, достав сигарету, щелкнул зажигалкой. Она имела форму земного шара, при щелчке шар точно раскалывался, выплескивая синеватое пламя. Майор подвинул Волкову сигареты.

- Курите, лейтенант. Bitte.

Волков, проглотив слюну, отвернулся.

- Или рюмку вина?.. Это не допрос. Мы будем говорить вообще. У меня такой же сын, как вы.

- Я ничего не скажу, - перебил Волков. Он сидел на дубовом стуле с высокой резной спинкой, которая заставляла держаться прямо.

- Военные тайны? - улыбнулся Ганзен. - Что вы могли бы сообщить, уже не имеет цены. Мы просто будем говорить. Когда человеку есть шестьдесят лет, из всех удовольствий жизни начинаешь предпочитать хорошую беседу. - Он взял со стола высокую бутылку, налил в рюмки вино. - Это верно, что к шестидесяти остаются два врага: старое вино и молодые женщины.

Он поднял свою рюмку, глядя на лейтенанта. Волков отрицательно качнул головой. Майор отпил вина и, смакуя его, даже прикрыл глаза.

- Gut... Превосходно... Это вино сын прислал из Парижа. Теперь его эскадрилья уже в Африке... Хочу понять. Допустим, интернационализм. Но вы любите Россию, а я Германию. Нельзя сделать так, чтобы немец думал, как русский, а француз, как японец... Вы не хотите спорить?

Он еще отпил глоток вина.

- А что есть борьба классов? У нас тоже социализм, но мы не разъединяли, а объединяли нацию, сохранили ее мозг. Это национальный социализм. И германские солдаты... много солдат - хорошие пролетарии.

Что же есть? Русские пролетарии стреляют в немецкие пролетарии. Может быть, все так хотят умирать?

"Чего он хочет от меня? - думал Волков. - Стукнуть бы его бутылкой и уйти в окно. Но там часовые".

За раскрытым окном, где была акация, в темноте слышалась какая-то возня и женский шепот: "Цо пан хоче? Ой, пан!.."

Ганзен допил вино и, поставив рюмку на край стола, засмеялся:

- Интернациональны только женщины... Но я не имею к вам зла. Сейчас есть мысль: почему вас не отправить домой? Через линию фронта... Карл! обернувшись, крикнул он. Возня за окном стихла, затем вбежал ефрейтор-шофер, тяжело дыша, с красным недовольным лицом Майор жестом указал на стол.

- Jawohl! - гаркнул ефрейтор, прижав ладони к бедрам, и опять скрылся за дверью.

- Почему не отправить вас домой? - Ганзен замолчал, оценивая эффект слов и глядя, как вздулись на скулах пленного желваки.

"Чего он все-таки хочет?" - думал Волков.

Будто угадав ход мыслей русского лейтенанта, Ганзен сказал:

- Трудно верить? Зачем отсылать пленного назад, в его армию? Но война скоро кончится. И один, даже тысяча лишних солдат в русской армии ничего не изменят. А мы, немцы, сентиментальны. Вы имеете желание?

Волков облизнул сухие губы.

- Gut, - кивнул Ганзен.

- И что за это потребуете? - спросил Волков, теперь взглянув прямо в его испещренные красными жилками глаза.

Ганзен опять засмеялся:

- Разделить мой ужин... Больше ничего.

Волков стиснул колени ладонями. Какой-то сумбур был в мыслях. Он ждал допросов, расстрела и готовил себя к этому. Но теперь в нем заронили слабую надежду. И сомнения, надежда, отчаяние - все перемешалось.

- Если бы здесь не стояла охрана, - Ганзен слегка наклонился, - вы... как это... попробовали убить меня?

- Попробовал бы, - сказал Волков.

Губы майора на какой-то миг поджались, но сразу расплылись в мягкой улыбке:

- Это солдатская прямота. Я могу ценить. Прошу взять бокал!

Волков ощутил какую-то внутреннюю беспомощность перед спокойным, приветливым тоном годившегося ему в отцы пожилого майора.

"Черт с ним, - подумал он. - Хочется же пить".

Вино, темно-красное, густое, на вкус оказалось кислым и терпким Выпив его большими глотками, он почувствовал, как по жилам разливается приятное тепло.

- Bitte... Солдат должен быть рыцарем, - наливая опять его бокал, проговорил Ганзен. - Иначе будет... не солдат, а только убийца.

Ганзену, должно быть, и самому нравилось то, что он говорил, и после каждой фразы он как-то вкусно причмокивал губами.

Ефрейтор принес жареную курицу в чугунном судке, расставил тарелки.

- Мы, это я - немец и вы - русский, будем есть польскую курицу и немного пить французское вино.

Так?

- А что изменится? - спросил Волков.

Ганзен с каким-то откровенным любопытством взглянул на него.

- О... Все любят, когда есть доброта. Это не наша вина, что приходится стрелять. Но у русских все. . гиперболично. Я читал одну книгу. Ваш царь Александр-I победил Наполеона и затем ушел, оставил власть; как бродяга, ходил по деревням. Стал... религиозный фанатик.

Волков никогда не слыхал об этом и удивленно поднял брови.

- Армию Наполеона победил не царь. Русский народ.

- Это русская черта - преувеличить значение массы, - Ганзен пальцами разрывал крылышко, стараясь не закапать мундир. - Очень русская. Это еще от чувства стадности.

Где-то далеко щелкнуло несколько выстрелов.

- Bitte, - Ганзен взял бокал и повторил: - Солдат должен быть рыцарем. Иначе нет романтики. Я очень уважаю смелых людей. Есть трофейные парашюты.

И нетрудно вместо бомбы посадить в самолет русского лейтенанта Так?..

Закончив ужин, Ганзен встал.

- Это все, - будто сожалея, что им надо расстаться, проговорил он, кивнув ефрейтору. Ефрейтор щелкнул каблуками, а когда вышли за дверь, озлобленно ткнул Волкова кулаком в спину.

У веранды солдаты играли в кости. Один из них равнодушно взглянул на пленного лейтенанта. Его больше интересовал счет. Счет, видимо, оказался хорошим, и солдат, радостно хрюкнув, подвинул к себе кучку денег.

XVIII

Ефрейтор отвел Волкова в подвал и, сунув ему толстый журнал, гулко прихлопнул дверь. В подвале было темно, чуть светился лишь узкий проем оконца, переплетенного решеткой. Скрип засова неприятной дрожью отдался в раненом боку.

Из оконца свет падал на сырые, грубые камни стены.

А за оконцем, где-то в кустах сирени, ярко облитых лунным светом, безмятежно пел соловей, то умолкая на миг и, видно, прислушиваясь, не ответит ли подруга, то снова высвистывая замысловатые трели.

Волков подошел к оконцу и дернул решетку: толстые ржавые металлические прутья не шатались.

В лунном свете он рассмотрел журнал, который дал ефрейтор. На обложке Гитлер у большого глобуса.

Дальше замелькали полуголые женщины, разрушенные бомбами города, солдаты, обвешанные пулеметными лентами, атакующие танки в клубах пыли... Он вспомнил бой у реки и отшвырнул журнал. Теперь бой вспоминался иначе, стерлись как бы его собственные чувства, яснее выявляя канву событий: память долго не хранит ощущений, но пережитое заставляет чувствовать, будто стал взрослее, приобрел какой-то новый опыт.

"Мы ведь не убегали, - думал Волков. - Стояли до конца... И глупо, что я отказался сменить форму. Все было б иначе..."

То ли от радостного пения соловья, то ли от лунной тишины его вдруг охватила непонятная, глухая тоска.

Острее, всем телом стала чувствоваться подвальная сырость, давящая толща заплесневелых стен.

У оконца вдруг протопали тяжелые сапоги.

- Ау, - громким шепотом окликнул ефрейтор.

Ему никто не ответил. Ефрейтор выругался и ушел.

Волков схватился за прутья решетки и начал дергать их. А затем в подвальной темноте услыхал чей-то храп.

- Кто здесь?

На соломе в углу кто-то лежал. Волков нагнулся, чтобы разглядеть спящего, и тут же большая ладонь зажала ему рот.

- Помалкивай, лейтенант. Это я, Кузькин, - точно слабое дыхание, услышал он. - Врач меня остриг. Документы рядового Сироткина... по возрасту годятся. Но заподозрили все же. Руки подвели: мозолей кет. Думаю, подслушивают.

Волков чуть отодвинулся и громко сказал:

- Кто такой, спрашиваю?

- Ась? Чего ото? - сонно, испуганно проговорил Кузькин. - Чего надо?

- Кто такой, спрашиваю?

- Мобилизованный я. Других пустили, а меня сюды.

У меня ж хозяйство: корова тельная, огород. А меня сюды.

- Расхныкался, вояка!

Кузькин тихо подвинулся к нему.

- Некоторые прорвались, - зашептал он. - А мы вот... Зачем не сменил там форму?

- Думал, будет как трусость.

Кузькин нашупал руку лейтенанта и крепко пожал.

Они долго еще шептались, потом сидели молча. Лунный свет в решетке оконца померк. И Волков, привалившись к холодной стене, задремал. Сквозь дрему он различал, как подъезжали грузовики, слышал команды, топот сапог. Его заставил очнуться громкий лязг засова.

Яркий луч осветил его, потом Кузькина.

- Los, los! - закричал солдат.

Их вывели на темный двор. Предутренний холодок остужал разогретые сном щеки. Начинался дождь. Капли тяжело ударялись о вытоптанную землю. Грузовик, накрытый брезентом, стоял во дворе. Около замерли три солдата в касках, с автоматами. Молодой офицер с погонами лейтенанта и надменным, худощавым лицом, в блестевших лаком сапогах и коротком мундирчике что-то скомандовал. Волкова отвели к грузовику, заставили подняться в кузов, следом забрались два автоматчика.

Офицер по-русски говорил Кузькину:

- А ты будешь... работай. Дрова. Кухня!

- Это я могу, - отвечал Кузькин. - Пажить невеликая... Мне б вот коровенку. За коровенку я что хошь.

- Хорошо работай, будет хорошая награда, - брезгливым тоном сказал офицер, затем что-то крикнул понемецки, и грузовик тронулся.

Волков сам себе задавал нелепый вопрос: "О чем думают перед расстрелом?" У него мелькали обрывки воспоминаний детства. Он представлял, как его ведут к вырытой могиле, и говорил себе: "Если будет страшно, черта с два они это увидят". И была мысль, что не должен умереть столь просто...

Солдаты равнодушно переговаривались. Волков уловил слово "Nebel" [Туман (нем.).] и понял, что говорят о погоде. Один из солдат протянул Волкову сигарету:

- Willst du rauchen, Iwan? [Закуришь, иван? (нем.)]

А в это время майор Ганзен диктовал шифровальщику радиограмму в Берлин для адмирала Канариса.

Он сообщал, что операция под кодовым названием "Шутка" началась.

XIX

Захваченный десантниками гауптман Эрих Кюн был офицером разведки 6-й армии. В полевой- сумке была карта, испещренная стрелами, условными значками, несколько писем, фотографии.

Андрей рассматривал фотографии: молодая красивая женщина склонила голову к плечу Кюна, и внизу надпись по-немецки: "Ты всегда со мной, потому что я люблю тебя!" На другой: Кюн играл в мяч с очень похожей на него белокурой маленькой девочкой.

Как-то даже и не верилось, что этот немец с умными светлыми глазами, с располагающе приятным лицом - опасный враг. Странным казалось Андрею и его хладнокровие.

На болотном островке гнездилась чахлая рощица, под ветром играл камыш. Двухфюзеляжный самолет, нудно завывая, плыл в небе.

Лютиков открыл трофейный чемодан.

- Это да! Европа, - говорил он, вытаскивая бутылки с полуголыми танцовщицами на ярких этикетках, французские консервы, банки голландских трюфелей. - Что называется, культура... Умеют жрать!

С тех пор как десантники захватили гауптмана, увели его в лес, а потом на болото, он не проронил ни слова.

И теперь молча сидел на земле. Андрей по-немецки спросил у него, кто был второй офицер.

- Можете говорить по-русски, - усмехнулся Кюн. - Это был инспектор абвера. Сегодня прилетел из Берлина.

- Зачем? - быстро спросил Андрей. - И зачем тут накапливаются войска?

- О лейтенант, - Кюн помолчал, щуря глаза. - Вам я могу говорить. Стратегическое направление. Танки пойдут к Волге и на Кавказ.

Власюк, пояснявший Ольге, как стрелять из немецкого автомата, качнул головой:

- Далеко собрались. А?

- Ну, это бабушка надвое гадала, - отозвался Лютиков.

- Бабушка? - спросил Кюн, морща высокий лоб.

- Русская поговорка, - сказал Андрей.

- Есть другая русская поговорка. Как это? Чудакам везет. Сегодня вам помогала неопытность. Но теперь...

- Что теперь?

- Разведчик, если его открыли, должен уйти, затаиться. Вы искали окруженную дивизию. Так? А дивизии нет. Вас бросили на парашютах совсем недалеко. Девять человек.

- Значит, и вы там были? - спросил Андрей.

- О, нет! - пожал плечами Кюн. - В германской армии хорошо работает связь. Наши солдаты уже прочесывают леса кругом. Мы думали, что вы ушли. Это и есть маленькая ошибка. Всегда, угадывая действия иных людей, находишь то, что сделал бы сам. Но теперь ошибку поправят. Рассуждайте трезво, лейтенант. Моя жизнь стоит четырех ваших...

- Ах, вот что... - догадался Андрей. - Предлагаете нам сдаться?

- Борьба, в которой утеряны шансы, есть глупое самоубийство. Кругом наши войска. Вы можете только умереть от голода на этом болоте, заговорил он мягким, вкрадчивым тоном, будто и на самом деле желал добра чудакам русским, не понимающим собственной глупости. - Это так, лейтенант. И Россия проиграла войну еще до того, как начались бои. У вас нет полководцев и хороших командиров. Они были, но... Я могу вам открыть большую тайну...

- Да брешет, - сказал Лютиков.

"Врет, - думал Андрей. - Боится, что убьем его, и создает видимость, что много знает".

Чуть наклонив голову, Кюн смотрел на шмеля, запутавшегося в паутине между травинками. Шмель жужжал, рвался, но тонкие липкие нити опутывали его плотнее.

- Чепуха, Кюн, - проговорил Андрей.

- Время рыцарских турниров давно прошло. Сейчас победы завоевывают ум, хитрость. Войска без хороших командиров - точно большое стадо. Нужно лишь расчленить его... Шесть-семь недель... Конечно, жестоко, но что делать. Это борьба!

Ольга подобрала лежавшую фотографию, уголком ее толкнула шмеля. Рванувшись из липких пут, шмель под косым углом стремительно взмыл к небу. Кюн быстрым, скользящим взглядом окинул радистку, и, должно быть, лишь теперь поняв, что это не солдат, а женщина, он горлом издал булькающий, тихий звук, не то удивляясь, не то переводя дыхание. На миг спокойно застывшее лицо его стало растерянным, и затем, будто опомнившись, встретив колючий, холодный взгляд радистки, он снисходительно, натянуто улыбнулся.

- Чего шары вылупил? - сказал, приподнимаясь, Лютиков. - Эх монстра... Гляди, я ревнивый...

- За что вы боретесь, Кюн? - спросил Андрей. - Именно вы...

- О... Когда-то я изучал философию и славянские языки. В истории много парадоксов, много крови. Стремление любого народа редко соответствует желаниям других. И любая идея, принятая одним народом, воспринимается другими уже не так. История - это смена одних империй новыми, более молодыми. Остальное все лишь - утопия. Для этого надо вначале изменить природу людей. У нас же реальная цель: силой подтолкнуть ход истории. Мы создадим новый порядок, в котором не будет войн, и новый тип человека, свободного от наслоившихся за тысячелетия заблуждений...

- Разговорчивый малый, - произнес Лютиков. - Кокнуть бы его для ясности.

Власюк поднялся, держа в руке автомат и как бы спрашивая взглядом Андрея: "Что ж терять время?"

Но и сейчас в лице Кюна не дрогнул ни один мускул, едва заметно лишь покривились губы.

"Нет, он не трус, - думал Андрей. - И убежден в своей правоте. Наверное, человек способен оправдать любую жестокость, когда убежден, что делается это во имя будущего. А нужна ли будущему жестокость? Не тут ли самое большое заблуждение?"

- Что же, лейтенант? - проговорил Власюк.

- Если попробовать идти через болото, - не сразу ответил Андрей. - Если попробовать?

- Факт, - обрадовался Лютиков. - И мешок тащить будет. В гости, что ли, явился?.. Кто не работает, тот не ест.

Андрей встал и так, чтобы не слышал Кюн, пояснил хмурившемуся Власюку:

- Он много знает. И карта... Без него трудно разобрать...

- Как тебя, - говорил уже пленному Лютиков, - Эрик?.. Юрка, значит. Давай собирайся, турист.

XX

Зыбко качался под ногами торф.

- Пройдем, - говорил Власюк. - Теперь пройдем.

След есть. Кабаны ходили... Лишь бы до ночи успеть.

Ночью шагнул мимо тропы - и каюк.

В легкой серой дымке таяло косматое солнце. Непуганые бородавчатые жабы сидели на кочках. Радистка опасливо глядела на них.

- Ка-а-кие страшные!

- Ага... Страшней танков, - засмеялся Лютиков. - Юрка, ты мне адресок дай. В Берлин заеду и навещу...

А что? Гутен морген, жарьте яичницу! Я человек скромный. Как по-вашему яичница?

Он только что выволок из трясины завалившегося туда Кюна, и в голосе у него были теперь покровительственные нотки.

- М-м... Damlack! - пробормотал Кюн сквозь зубы.

И Андрей не понял, кого называл глупцом: самого себя оттого, что был захвачен такими несерьезными мальчишками да еще собирался их образумить, или Лютикова, надоевшего ему бесконечными расспросами.

- Вон как? - удивился Лютиков. - Харч один, а прозвища разные. С того и кутерьма...

- Да умолкни ты! - сказал Власюк.

Самолет делал круг над болотом.

- Ложись! - приказал Андрей. И все повалились в густую, вязкую тину.

- Я оценил русское упрямство, лейтенант. - Кюн вскинул голову и злым движением руки потер испачканную тиной щеку. - Но что будет дальше? За болотом снова наши войска.

Мелькнув крестами, самолет развернулся и, быстро снижаясь к лесу, исчез.

- Курорт, - бормотал, оглядываясь, Лютиков. - Черти этот самолет носят. Весь деликатес размокнет.

Что, Юрка, не жарко?

Андрей перехватил взгляд радистки. Она исступленно смотрела на пылавший закат, будто, позабыв о жабах и о страшной трясине, видела что-то непостижимое другим.

- Лейтенант! - Власюк, не поднимаясь, указал рукой в сторону камышей, торчавших островками. За стеблями угадывались фигуры людей, похожие на розоватые тени. Первой мыслью Андрея было: это немцы, и сейчас защелкают выстрелы.

- Эй, там! Хватя купаться, - донеслось с островка. - А ну давай сюда. Быстро! - из камышей выступила фигура бойца с ручным пулеметом.

- Кто такие? - громко спросил Власюк.

- Шагай, шагай! Были б чужими, зараз перещелкали, в один момент...

Их было шестеро. Грязные, в рваном обмундировании, бородатые, они настороженно смотрели на десантников.

- Какой части? - проговорил низкорослый, крутогрудый старшина, разглядывая гауптмана. - Это кто?

- Это пленный, - сказал Андрей.

- Какого ж хрена его тащите? Ладно, разберемся!

Проходи сюда.

Маленький островок зарос камышом. Из камыша был сделан покатый навес, чтобы укрываться от воздушного разведчика.

- Закурить, братцы, нету? Уши пухнут, - без надежды в голосе спросил боец с забинтованной шеей и распухшим лицом.

- Почему нету? У нас-то все есть, - Лютиков достал из мешка коробку сигар. - Ассортимент. Как же!

- Да откуда вы, братцы? Мать честная! - уставился тот на сигары. А другой боец, с перебитым, как у боксера, носом, выгоревшими бровями, подозрительно щурил глаза.

- С неба, дядя, с неба, - засмеялся довольный Лютиков, ткнув грязным пальцем вверх. - Наслышались там про ваши страдания. Кругом война идет, а ребятки в болоте сидят без курева.

Старшина, держа еще пулемет наготове, молча переглянулся с высоким человеком в шинели и командирской фуражке.

- Мы ищем дивизию Голикова, - сказал Андрей. - Что-нибудь слышали?

- Почему ищете? Зачем? - быстро спросил высокий. - Документы есть?

Левую щеку его рассекал шрам, и, когда он говорил, вся эта половина лица оставалась неподвижной, словно принадлежала другому человеку.

- Документов нет, - сказал Андрей.

- Так... Предположим, что вы нашли эту дивизию.

- Я еще не знаю, с кем говорю, - сказал Андрей.

- И я вас не знаю.

- Мы из бригады Желудева.

- Вот как, - человек распахнул шинель, и Андрей увидел на петлицах кителя генеральские звезды. - Я Голиков.

- Вы? - растерявшись, пробормотал Андрей. - И дивизия здесь?

- И дивизия... - усмешка тронула лишь здоровую половину лица генерала, а левая часть как бы стала еще мрачнее.

- Сыны гибнут, когда отцы лгут, - проговорил Андрей. - Это комбриг велел сказать...

- Погодите, лейтенант, - остановил его комдив неожиданно мягким голосом. - Идите за мной.

Усадив Андрея на кучу сломанного камыша, он молча выслушал его и затем долго рассматривал карту, отобранную у пленного.

- Кюн этот не врал, - тихо сказал он. - Дивизию окружили, когда мы пошли в наступление. Боеприпасы кончились. Прорываться решили группами.

- Значит, напрасно летели сюда?

- Теперь самое неприятное, - продолжал Голиков, как бы не услыхав Андрея, - что рации нет...

В стороне Лютиков, точно священнодействуя, доставал из мешка консервы, хлеб, вино и угощал бойцов.

- Ох, братцы, - говорил кривоносый. - А мы чуть не шлепнули вас. Немец же с вами...

- Он теперь смирный, - отвечал Лютиков. - В гости меня звал на яичницу. Ешь, Юрка, и ты... ешь, не психуй. Наукой установлено: когда психуешь цвет лица портится.

Старшина жадно высасывал из узкой банки консервированных омаров.

- Труха, - заключил он, вытирая ладонью губы.

- Труха? - обиделся Лютиков. - Это знаешь чего?

Короли едят, и то не каждый день.

- Каждый день они сало лопают, - засмеялся другой боец. - А винцо что надо. В нашей деревне старухи травку настаивали, так это не хуже.

- Вы бы поели, товарищ генерал, - сказал Андрей.

- Да, - не отрывая взгляда от карты, проговорил Голиков. - Шестая армия. Ударная сила Гитлера..

Бельгия... Голландия... Франция... И здесь прорыв к Днепру. Сразу могут отсечь весь юг. Умело работают.

Спасет лишь контратака на фланге. Если не опоздать...

Через неделю будет поздно. Искусство войны и заключается в этом - не опоздать!

- Но как же? - спросил Андрей. - За такое время не дойти!

- Выход один, - снова как бы не расслышав его, проговорил комдив. Хотел здесь новую дивизию формировать. Теперь все меняется. Ночью мы разведали за болотом склад противника, грузовики там есть Атакуем сегодня.

- Чтобы взять машину?

- Другого выхода нет. Пока опомнятся, мы километров семьдесят проедем. Атакуем тремя группами.

Нас девять человек.

- Десять, - поправил Андрей.

- Радистке незачем туда лезть, - комдив наклонил голову. - Побережем ее.

- Конечно, - сказал Андрей.

- Ну вот, - добавил генерал совершенно иным, резким тоном. - Атакуем в полночь. Самое удобное время.

XXI

В лесу пел Шаляпин, могучий бас разносился вибрирующим эхом под черным небом: "Бло-ха, ха-хаха!.."

- Патефон где-то сперли - бормотал, связывая пленного, Лютиков. Веселятся...

Кюн бешено крутил глазами, сипел заткнутым лютиковской портянкой ртом.

- Носом дыши, Юрка, носом... И не балуй тут, - шепотом советовал ему Лютиков.

- Значит, вы останетесь с пленным, - сказал радистке Андрей. - Это приказ генерала. Мы вернемся за вами.

Он почувствовал, как тоненькие горячие пальцы сжали его руку, и в этом было еще что-то кроме молчаливого согласия и тревоги.

- Хорошо, - едва слышно выдохнула Ольга.

- Что, пора? - спросил Власюк.

- Еще минута, - сказал Андрей. Произнося шепотом эти слова, он уже забыл про радистку и ворочавшегося Кюна, мысленно переносясь в черноту леса, где хохотал Шаляпин и слышались голоса немцев. - Все... Идем!

- Тепленькими возьмем, - скользя бесшумно по росистой траве, проговорил Власюк.

- Halt! - лениво окликнули из темноты.

Андрей, вздрогнув, крикнул по-немецки, что идет гауптман Кюн.

- Wer ist da? [Кто это? (нем.)] - удивленно переспросил часовой, выступая из-за дерева. И тут же затрещали выстрелы.

Шипя, осыпая яркие искры, взвилась ракета. Андрей стрелял по метавшимся белым, в исподних рубашках, фигурам. Куда-то сразу пропали Власюк и Лютиков, кто-то стонал на земле. И вдруг темнота раскололась ослепительным светом и грохотом. Между деревьями проступили силуэты машин, груды ящиков. Жаркий ветер пахнул в лицо Андрея.

"Взорвался бензовоз!" - подумал он и выпустил длинную очередь в ближайшую цистерну.

Еще один яркий факел с грохотом поднялся в небо.

От него отделился клубок огня, и воющий, страшный крик заглушил на миг треск автоматов. Запахло горелым мясом.

Этот запах комком слюны остановился в горле Андрея, и он никак не мог его проглотить. А среди грохота, треска хохотал Шаляпин.

На фоне зарева мелькнула фигура комдива, без шинели, с винтовкой в руках. Он точно вышел из пламени.

Андрей увидел и Лютикова, который волоком тащил сержанта.

- Бронетранспортер! - крикнул Голиков, указывая на пятнистую машину. Взять бронетранспортер... За мной!

Его тут же обогнал старшина.

Из бронетранспортера хлестнула пулеметная очередь, и старшина, не добежав, упал. Но кто-то уже вскочил на борт с другой стороны. Взорвалась третья цистерна. Огонь лизал деревья, рекой плыл на снарядные ящики. Было светло как днем. И черными бабочками летали хлопья сажи.

- Дело сделано... Красиво, лейтенант! - проговорил Голиков. - Раненых в машину. Быстро!

- Убило старшину, - доложил кривоносый боец, - и Пилипенко.

- Всех, всех! - командовал генерал. - Никого не оставлять!

Сейчас он был иным: властным, нетерпеливым, голос звенел металлом, изуродованная щека, освещенная пламенем, подергивалась.

- Быстрее, Лютиков, радистку и пленного сюда! - крикнул Андрей, наклоняясь к лежавшему Власюку.

Руками Власюк стиснул низ живота, сквозь пальцы сочилась кровь.

- Снаряды могут рвануть... Уходите, - хрипел сержант.

- Ну-ка давай, - расстилая немецкую шинель, говорил кривоносый боец. Так сподручней.

На шинели Власюка подтащили к бронетранспортеру. Голиков уже сел в кабину.

Ревя мотором, бронетранспортер дернулся назад.

Генерал торопливо, со скрежетом передвинул рычаг, и бронетранспортер медленно покатился вперед. Запыхавшегося Лютикова, связанного Кюна и Ольгу втащили уже на ходу.

- Лейтенант, к пулемету! - приказал Голиков.

Ветки шарпали по броне, что-то хрустнуло под гусеницами. Тяжелая машина, раскачиваясь, сминая горевшую траву, выехала на дорогу.

Лютиков и кривоносый боец торопливо перевязывали Власюка, обнажив его матово-бледный, залитый кровью живот. Ольга ладонями гладила его щеки.

Андрею показалось, что в этот момент у них совершенно одинаковые глаза, точно боль Власюка испытывала и она.

- Теперь в госпиталь прямым ходом, сержант, - уверял его Лютиков. Заштопают, и будешь, как новенький... как амур.

Кюн сипел, пытаясь что-то говорить с кляпом во рту. Убитый немецкий солдат лежал около него. Рядом оказалось и тело старшины. И когда бронетранспортер подкидывало, мертвые будто сдвигались теснее.

Лес кончился. Комдив убавил скорость, объезжая глубокие воронки. Поодаль чернели какие-то неподвижные глыбы.

- Танки наши, - проговорил боец с опухшим лицом. - Бомбили прямо на марше. А некоторые в болото свернуть пытались. Вчера еще мы разглядели.

В этот момент небо точно раскололось, громадный вихрь огня поднялся из леса. Голиков остановил бронетранспортер, не заглушая мотора.

- А получилось, лейтенант, - сказал он, вставая и оглядываясь на зарево. - Бронетранспортер не сразу искать догадаются. Обломков там будет много. Красиво получилось!

Генерал зажег карманный фонарик, и луч, скользнув по лицам бойцов, упал на Власюка.

- Что сержант? Трудно? Вот и мне под Барселоной осколком живот распороло. Знаю, как это.

Луч фонарика осветил убитого немецкого солдата.

- А этого не выбросили?

- да второпях, - ответил кривоносый боец.

Солдату пуля угодила в рот, на остекленевших глазах еще не высохли слезы. От вида этих слез мертвеца Андрею почему-то стало не по себе.

- Мальчик, - сказал генерал. - Лет восемнадцать ему, не больше. Как знать, мог стать Гумбольдтом, или Бахом, или просто хорошим человеком. Но его послали убивать.

Комдив опять сел за руль, включил подфарники, осветившие узкую полоску кочковатой дороги.

- Лейтенант, - позвал он. И когда Андрей наклонился, тихо заговорил: Радистка... Ну, как бы это...

Слова найдите хорошие. Женщины все чувствуют сильнее. Им всегда от жизни красивого хочется... Пожалуйста...

"Странный человек, - подумал Андрей. - Он ведь, не колеблясь, посылал на смерть тысячи людей... И вот что... Будто в нем не одна, а две или три разные натуры".

- Генерал наш... - тихо сказал Андрею кривоносый боец. - Он и в штыковую с нами ходил. А жену его убило. "Мессера", как собаки, гонялись. Вот "мессер" и убил.

Лязгая гусеницами, бронетранспортер катился на восток.

XXII

В черное небо голубоватыми шаткими столбами уткнулись лучи прожекторов. Иногда серебристо отсвечивали неуклюже толстые аэростаты заграждений, будто корабли пришельцев из далеких миров.

Обхватив ноги руками, Марго сидела на крыше дома.

Затемненный город с высоты напоминал темное скопище утесов, через которое лилась блекло-серая река.

- Станут бомбить или нет? - проговорила Наташа.

- А сводка опять плохая, - сказала Леночка. - Немцы за Минском.

- Ой, девчонки, что расскажу! - Наташа понизила голос. - К соседу тетка из Минска вернулась. Пешком уходили. Вдруг немец едет на мотоцикле с пулеметом.

Остановился рядом, такой молодой, даже симпатичный, и говорит: "Битте". Она как закричит. Тот говорит:

"Mein Gott" и укатил. Потом снова наша армия отогнала их.

- Старая? - поинтересовалась Марго.

- Кто?

- Тетка.

- Над всеми смеешься, - обиделась Наташа. - Что бы сама делала?

- Я бы захватила его в плен, - Марго сбросила туфлю и вытянула ногу, шевеля маленькой, узкой, розовеющей в темноте ступней.

- ТЫ просто невозможная, - вздохнула Наташа. - Что еще будет?

- В Большом театре скоро концерт, фрагменты из "Лебединого озера", проговорила Марго.

- "Лебединое озеро" ты раз десять смотрела, - заметила Леночка.

- Чудачка!.. Лепешинская танцует. И Костя обещал достать билеты.

- у тебя много поклонников, - сказала Наташа. - Я этого не понимаю. Имела бы одного.

- д что другим делать? - засмеялась Марго.

- Тебе Костя все же нравится? - тихо спросила Леночка.

- Почему "все же"?

- Потому, что любишь другого.

- Вот новость.

- Только не ври, - сказала Леночка. - Я заметила.

С Андреем вместе был... Это по-настоящему?

Они теснее придвинулись друг к другу, и начался тот разговор, который никогда не ведется при мужчинах сколь бы доверительно, хорошо ни относились к ним И потому, что эти разговоры бывают неизвестны сильному полу, многие поступки женщин остаются загадочными, совершенно непонятными.

- И он догадывался? - спрашивала Наташа. - Он знает?

- Мы всегда ссорились. Только начнем говорить, и поссоримся, - шепотом отвечала Марго. - Как будто язык сам гадости плетет. Он ведь некрасивый. Правда?

Ну что в нем? И я не знаю что. А всегда думаю... Если этому подчиниться, то ни капельки моей гордости не останется. Наверное, потому и зло берет.

Она легла на спину, глядя в исчерканное лучами прожекторов небо. Волосы ее рассыпались по жести крыши и вся она, точно испытывая какое-то облегчение неожиданное, удивительное после рассказанного, не могла и не хотела разрушать это чувство.

- Я бы не ждала, - строго проговорила Леночка. - Вот если полюблю, то ждать не буду.

- А гордость? - спросила Наташа.

- Гордость совсем не в этом. Кто-то выдумал, будто девушке стыдно первой рассказать.

- И затем он тебе скажет: "Характерами, дорогая, не сошлись", рассудительно вставила Наташа.

- Пусть... Но я люблю! А он, значит, глупый. При чем тут характеры?

- Ни при чем, естественно.

- Любовь красивая у всех, - сказала Леночка, но тут же, догадавшись, что имела в виду Наташа, сердито прибавила: - А ты, Наташка, вульгарный реалист. И от этого любовь не зависит.

- Мы так думаем, а они совсем иначе, - вздохнула Наташа. - Я еще в деревне жила, и бабка Авдотья, девяносто лет уже ей, созовет девок: "Ой, подружии, чего слыхала, будто Кольке-трактористу медаль вышла". "Перепутала ты, старая, - кричат ей, - медаль быку племенному с выставки дали, а Кольку на собрание потянем, уже соседку обрюхатил, жениться суля, и к другим подбирается". - "Ой, подружии, спутала, как не спутать, кому тут медаль, а кого на собранию.

И парня бранить-то, коль скорей вас бабами делает, - облыжность пустая вроде. От ума к сердцу тропка запутанная. Им, горемычным, природой налажено всякого способиться, аще б род не усох. И противу - стыдливость женская да осмотрительность. Они ж, бедолаги, ровно жеребчики несмышленые в запертую кормушку тыкаются, и уж тут его взнуздай мягонько, чтоб он, окаянный, от счастья своего не убег".

А когда помирать бабка вздумала, лежит и шепчет:

"Ой, подружии, каяться теперь хочу. Любила я много-о. Перед столькими винна за их мужиков. Неугомонно-то сердце бабье. И теперь уж совсем тело немощно и не чую при себе тут его, а душа окаянная снова ишо любви просит..."

- Любовь и смерть, - проговорила Марго, - две загадки. Одна дает жизнь, вторая отнимает. Возможно, любить и значит жить...

Наташа как-то по-бабьи, подперев ладонью щеку, тихо пропела:

Без любви прожить - не получится.

А с любовью жить - только мучиться.

А с любовью жить - только маяться.

Отчего все так получается?

И затем, вздохнув, потирая ладонями свои толстые колени, добавила:

- Почему они всегда рассматривают ноги?

- А ты не знаешь? - ответила Марго - Это еще от дикости... Ведь когда-то, чтобы познакомиться с женщиной, надо было ее догнать И тогда же выдумали, что мы слабый пол. Если не разбираются в музыке, то скрипку ценят по футляру.

Что-то мальчишески задорное было в том, как она привстала и, вложив два пальца в рот, свистнула Жесть крыши неподалеку загремела от шагов.

- Кто там? - вскрикнула она, испуганно одергивая платье.

- да я- ответил недовольный голос Шубина.

- Михал Михалыч! - засмеялась Марго. - А мы чуть со страха не умерли.

- Гавриловна сказала, что вы здесь, - пояснил Шубин. - Я чердак весь облазил.

- Ты настоящий рыцарь, Мишенька, без страха и упрека, - важно, точно посвящая его в это звание, объявила Марго. - Иди сюда.

- Ух, сила, прожектора, - говорил Шубин, садясь около Наташи.

- Мишенька, ты нам скажи, бывает любовь вечной?

- Откуда я знаю! - помолчав и трогая лоб, сказал Шубин. - Я не химик. Это химики реакции изучают Ну вечного у природы не бывает. Сама вечность понятие относительное. А мы завтра уходим целым факультетом. Добровольно!

- На фронт? - зачем-то спросила Наташа, хотя все было ясно.

- Нет. Вначале обучат истреблять танки Гранату под него или бутылкой сверху. Элементарное дело Но все же лабораторная практика требуется.

Марго сразу утратив наигранность и как бы не зная, что сказать, глядела на Шубина. Брови у нее выгнулись, а губы дрогнули, растянулись.

- Теперь свидания на крышах назначают "Где увидимся?" - "За трубой", неуклюже пошутил Михал Михалыч и один засмеялся этому анекдоту - Хлама на чердаке столько, что лоб едва не расшиб С точки зрения вечности люди живут миг, а хлама остается дай боже Он вытащил из кармана аляповатого плюшевого медвежонка с непомерно большой головой.

- Кому это? - спросила Наташа.

Поглядев на Марго, Шубин вздохнул и с деликатным великодушием ответил:

- Всем!

ХХIII

Невзоров ждал Марго, прогуливаясь у мраморных колонн Большого театра, размалеванных, как и само здание, бурыми пятнами. Спектакли начинались рано, чтобы все могли уехать до темноты. За Пресней дымили склады табачной фабрики, подожженной бомбой, и сизая пелена висела над городом. А здесь, как и до войны, стояла толпа, наперебой спрашивали лишний билетик.

От Невзорова ни на шаг не отходил плотный, низенький майор с оттопыренными ушами.

- Быть может, ваша дама не придет, и я могу надеяться? - по-волжски окая, говорил он. - Мне хоть галерку. Я с фронта. Оказия вышла, а ночью еду...

- Ну, хорошо, хорошо! - отвечал Невзоров. Его сердило и то, что Марго запаздывает, и уверенность этого майора, который весело поглядывал на часы.

- Обидно же теперь не попасть на "Лебединое озеро", - говорил майор. Всякое потом быть может. Под Оршей не знаю, как уцелел...

Говорил он без всякого выражения, будто то, что в следующий раз может не уцелеть, дело заурядное, а вот не попасть в театр действительно обидно.

- Вы из двадцатой? - спросил Невзоров, так как знал, что двадцатая армия вела тяжелые бои под Оршей с танковыми дивизиями Гудериана.

- Знаете, - ответил майор, - на батальон по сорок танков шло.

- Трудно было?

- Разно. Не так, чтобы... - отозвался майор. - И мы знатно их колотили. Вот и третий звонок. Повезло, значит, мне?

Невзоров отдал билеты, и майор суетливо начал вытаскивать из карманов помятые рубли.

- Бегите, а то не пустят, - торопил Невзоров.

- Сейчас, сейчас. Как же это? Денежки счет любят... Ах, несчастье, двух рублей не хватает.

- Ну, какая мелочь! Стоит ли терять время? - отмахнулся Невзоров.

- Вот, должником буду. Удружили вы мне.

И со счастливым, сияющим лицом, пожав Невзорову руку, майор стал протискиваться к входу.

"Нелепый человек, - думал Невзоров, - был на фронте, опять едет туда, и что ему этот умирающий лебедь, тряпичные декорации, сказочная борьба добра и зла. Пошел бы лучше в ресторан и выпил на свои рубли хорошего вина".

Он увидел Марго, бегущую через скверик. В белом платье, в туфельках под цвет растрепавшейся копны волос, Марго была очень хороша.

- да, Костя... опоздала? - сказала она, морща нос и проводя кончиком языка по нижней губе.

- Да, - забыв, что сердит, любуясь ее гибкими руками, немного осунувшимся лицом и живым блеском глаз, улыбнулся Невзоров. - Билеты сию минуту отдал.

- Вот... Ну как же? Там добровольцев записывали.

И мы ждали, - оправдывалась Марго. - И не взяли.

Профессор испортил все. Говорит, надо учиться музыке.

- Каких добровольцев? - спросил Невзоров, осторожно беря ее под локоть.

- Добровольцев, чтобы танки истреблять.

Невзоров улыбнулся, представив Марго в ее туфельках, с этой воздушной прической около танка.

- Это гораздо серьезнее, чем вы думаете. И профессор знает...

- Что он знает? Старый башмак!

- Он знает, - мягко сказал Невзоров, - войны кончаются, а музыка остается. Поэтому хочет уберечь способных людей.

- Вы так думаете? - Марго закусила губу. - Куда же мы теперь пойдем?

Рассеянный взгляд ее остановился на петлице Невзорова, где было уже три шпалы.

- Костя... Вы стали полковником?

- Подполковником, - небрежным тоном, как бы между прочим, сказал Невзоров и одновременно горделиво расправил плечи. - Так вот, есть обычай. Гусары считали непременным обмывать это шампанским. И мы пойдем в ресторан.

- Ну, если гусары считали... - вздохнула Марго, и глаза ее расширились, - Костя, а где ваши усы?

Стоявший поодаль и разглядывавший до этого ноги Марго черный, как цыган, капитан с недоумением уставился на губы Невзорова, точно у него и в самом деле были, но вдруг исчезли усы.

- Ну да, такие пышные усы. Чтобы мочить в вине и щекотать руки женщинам, - добавила Марго.

- Держу пари, никто не угадает, что придет вам в голову еще через минуту, - засмеялся Невзоров.

- Нет, правда. Говорят, время меняет людей. Ничего подобного. Это люди приспосабливаются к времени и думают, что они ужасно современны.

Невзоров уже привык к ее безобидным колкостям и легко мирился с этим, как человек, любящий красивые розы, мирится с тем, что укрытые под лепестками шипы иногда колют руки. А ее непостижимо быструю смену мыслей относил к забавной легкости суждений.

И, настраиваясь на эту легкость, он даже отдыхал от постоянных своих, как думал, трудных и больших забот.

- Костя, а почему вы разошлись с женой? - спросила вдруг Марго.

- Беда в том, - проговорил он, - что самый ангельский характер женщины делается несносным и сварливым, едва лишь она станет чьей-то женой А я этого раньше не знал.

- Что же будет потом, если у меня и сейчас несносный характер? вздохнула Марго.

- Тут как раз есть надежда, - сказал он доверительно-шутливым голосом. - Несносный характер переменится и будет ангельским.

У старушки, торговавшей цветами около ресторана "Метрополь", Невзоров купил три большие розы, заплатив помятыми рублями, которые дал ему фронтовик-майор.

- Это компенсация за упущенную возможность посмотреть балет, - сказал он. - А я, признаться, не огорчен. Когда еще будет свободное время!

На двери ресторана висело объявление, что мест нет.

Однако седоусый важный швейцар, увидев военного, пропустил их в зал.

XXIV

Табачный дым в зале поднимался клубами, обволакивая мраморных Афродит. Деловито сновали официанты - белогрудые, в черных фраках, как пингвины.

Невзоров отыскал место за столиком, где пил водку человек в широкой блузе, какие носят художники или актеры. На голове этого человека топорщился редкий пушок волос, и круглое лицо с круглыми румяными щеками было как у доброго старого гнома.

- Присаживайтесь, молодые люди, - заговорил он.- Без компании душа русская сохнет.

Едва уселись они, как подбежал сухонький носатый официант.

- Обнови-ка графинчик, Михеич.

- Довольно бы, Павел Алексеевич, - почтительно наклонясь, заметил официант. - Много будет.

- Любишь ты ворчать, Михеич.

- А нам пока дайте шампанского, - сказал Невзоров, читая ресторанную карточку.

Официант кивнул и убежал, шаркая ногами.

- Разрешите водочкой угостить? - предложил разговорчивый сосед Солдатам надо пить водку.

- Для храбрости? - улыбнулся Невзоров.

- Для здоровья Храбрость ведь бывает разная.

- И самая нужная - это перед самим собой.

- Как это? - спросил Невзоров, помогая Марго вставить цветы в узкую хрустальную вазочку От цветов шел нежный, сладковатый аромат, особенно приятный здесь, среди дыма и резких запахов соусов.

- А так, молодой человек Размышления о суете сует.

- У вас какая-то неприятность? - спросил Невзоров.

Тот молча слил из графинчика в большую рюмку остатки водки, зацепил вилкой соленую маслину с блюдечка и, глядя на сморщенную черную ягоду, проговорил:

- Что такое неприятность? В молодости нас больше волнуют измены женщин, к сорока годам неприятнее отступничество друзей, а затем начинаешь понимать, что никто не может быть только хорошим или только плохим И многое прощаем, чтобы нам тоже простилось. Как в заповеди апостола Луки.

- Вот где суть, - засмеялся Невзоров.

- Да-а... Товарищ один чемоданчики сегодня укладывает, а раньше героизм воспевал. Где мера таланта?

- Вы художник? - спросил Невзоров.

- Художником дела и пекаря и токаря назвать можно. Это уж от бога, от натуры. Вот Илюшка Репин, бывало, нас малярами обзывал.

Марго с удивлением, а Невзоров как-то иронически посмотрели на человека, говорившего так о живописце, который для их поколения стал гигантом, ушедшим в историю. Точно разгадав их мысли, он сказал:

- Позвольте назваться: Родинов Павел Алексеевич... Жаль, водочки не хотите.

Картины, подписанные таким именем, Марго видела на выставках, они запомнились радостным звучанием пейзажей, где и деревья и земля будто пели.

Именно так, через понятное лишь ей, воспринимала и запоминала она все окружающее. И ветер, и цветы, и город таили для нее свое звучание. Порой неизъяснимое словами это ощущение и позволяло безошибочно угадывать равнодушие или внутренний накал чувств других людей. Еще детские сны ее наполняли гномы с флейтами, объяснявшие то, что не могла понять. И люди были для нее как удивительные симфонии, записанные природой, хотя порой фальшивые нотки портили все. К разным людям ее влекло неутоленное желание разгадать их скрытую гармонию. Но почему-то это свойство ее натуры другие принимали за чувственный опыт, за желание легкой близости и, обманувшись, начинали считать ее легкомысленной, непостоянной. Она всегда искренне удивлялась, так как не знала еще, что многие люди готовы самообман приписывать обману.

Теперь в голосе живописца ей слышались растерянность, удивление, что не мог распознать двойственности характера человека раньше. И взгляд его, когда он смотрел на нее, был не взглядом опытного, пожилого мужчины на красивую девушку, а, скорее, взглядом юноши, способного искренне, без тайных мыслей восторгаться красотой. Она вдруг подумала, как несравнимо ближе, понятнее ей этот старый, обрюзгший художник, чем подтянутый, молодой Невзоров.

Одновременно ее привлекал разговор за другим столиком. Жестикулируя, молодой летчик пояснял товарищам ход какого-то воздушного боя. И в ресторанном гомоне она улавливала слова, как дирижер улавливает звуки отдельного инструмента.

- ...Три "фоки" ["Фокке-вульф" - истребитель] еще подоспели. Гляжу, "ишачок" [И-16 - истребитель] Витькин дымит. Кричу ему: "Прыгай!" А он спокойно отвечает: "Фонарь заклинило. Посмотри, как я сейчас рубану..." На таран лезет и поет: "Косы твои да бантики..." Рубанул "мессера" и не допел. Асы тут врассыпную. Я еще одного зажег... Потом сбитого фрица спрашиваю: что же драпали, когда шестеро на меня оставалось? А им в голову пришло, будто мы смертники...

- Когда сдают нервы, оправдание найдется, - сказал другой летчик.

Бутылку шампанского официант принес в серебряном ведерке, набитом льдом.

- Так что мы закажем? - спросил ее Невзоров. - Стерлядь... цыплят... икру?

Его спокойный, тихий голос прозвучал каким-то чудовищным диссонансом. Она даже вздрогнула и закусила губу.

- Что-нибудь... все равно.

- Дал бы, Михеич, еще графинчик, - неуверенным тоном, словно зная, что графинчик не дадут, попросил официанта художник.

- Нельзя, Павел Алексеич, нельзя, - раскручивая проволоку на бутылке, ответил тот. - Уж знаю, когда нельзя...

- Ворчун старый, - проговорил художник с доброй теплотой в голосе и, обращаясь к Невзорову, добавил: - Если упрется, ничего не сделаешь... А ведь когда мы с Ильей Репиным у тебя обедали, не ворчал... Когда это последний раз было?

- В шестнадцатом году, - сказал официант. - Я вам тогда расстегай осетровый подавал, а Илье Ефимовичу картошечку в мундире и черный хлеб. Спор у вас еще был.

- Да, - вздохнул художник. - Он тогда солдата писать хотел. На фронт съездил, а потом все эскизы разорвал. Боялся, таланта не хватит. Это ему, который Ивана Грозного написал, таланта не хватит! Вот и говорил:

"Русский талант - это вдвойне муки и мужество, оттого что, как бы ни хвалили другие, себе не умеет врать".

- Что ж, Павел Алексеевич, - заметил официант, - всякий нож мякоть режет, а не всякий кость берет.

- Это насчет кого?

- О людях...

Официант раскупорил бутылку и, точно любуясь шипучей, искрящейся струей, медленно наполнял вином запотевшие от холода фужеры.

- Так что мы закажем? - повторил Невзоров.

- Картошку и черный хлеб, - ответила Марго.

- С шампанским? - засмеялся Невзоров.

- Гастрономия любит парадокс, - заметил серьезно, без улыбки, официант.

- А мы парадоксов не любим, - усмехнулся какимто своим мыслям художник и поднял рюмку: - Ваше здоровье!

Допив свою водку, он сказал:

- Ты, Михеич, как?

- Как условились, Павел Алексеич. Войско-то где наше собирается?

- Ополчение, Михеич... Как в смутные годы на Руси при князе Пожарском. Для настоящего войска мы с тобой не годны. А записывают у Петровских ворот.

Тот кивнул и вопросительно глянул на Невзорова.

Невзоров стал заказывать икру, осетрину, фрукты, шоколад.

- Ну и картошку в мундире с черным хлебом, - прибавил он, улыбнувшись.

Официант побежал выполнять заказ, а художник встал.

- Благодарю за компанию. Надоел, поди, вам?

Когда художник отошел, Невзоров тихо засмеялся:

- Сообразил...

Тонкий слух Марго улавливал слабые голоса летчиков за другим столиком:

- Рядом с подполковником. Видишь?

- А косы, братцы... Эх!

- Да. На таран здесь не возьмешь.

Марго задумчиво улыбнулась, Невзоров положил руку на ее локоть.

- Я хочу сказать... Давно хочу.

- Костя, - быстро сказала она, угадав по тону, о чем хочет он говорить. - Костя, помните Волкова?

- Волкова? Кто это?

- Сережка... Помните, был у меня? И я вас знакомила.

- А-а... Сердитый юноша, - кивнул Невзоров.

- Он лейтенант. Я видела его мать. - Румянец, оттого что соврала, выступил у нее на щеках. - И Андрей лейтенант. Они уехали тогда в Киев, а писем нет.

- Можно узнать, - сказал Невзоров. - Запишу имя, отчество, год рождения.

- Да, пожалуйста, Костя.

Официант подошел, держа на вытянутых руках большой поднос, уставленный судками, хрустальными вазочками с фруктами. Он был какой-то возбужденный и растерянный.

- Бои возле Смоленска, - проговорил он. - Минуту назад по радио известили.

XXV

9 июля головные части танковой армии Клейста, форсировав реку Случь, прорвались к Житомиру. Тут начиналась лесистая равнина.

В тылу этих прорвавшихся частей еще шли жестокие бои- русские отходили медленно. Клейст торопился втянуть в прорыв основные силы армии. По широкому грейдеру двигались танковые колонны и грузовики, набитые солдатами. Дрожала, гудела земля...

к веренице грузовиков пристроился бронетранспортер и катился, не отставая. Вероятно, солдатам, ехавшим на грузовиках, казалось необычным, что у пулемета стоит молодой обер-лейтенант в каске и широковатом для него парадном кителе, затем они перестали обращать внимание: мало ли бывает необычного, когда идет война.

Еще утром в ящике, под сиденьем, Лютиков обнаружил эти немецкие парадные мундиры, и комдив приказал всем надеть их. Сам комдив тоже натянул узкий китель ефрейтора.

Запыленные регулировщики флажками указывали дорогу В небе кружились патрульные "мессершмитты". Несколько раз бронетранспортер обгоняли штабные "мерседесы" и "опели". В одной длинной, блестевшей лаком и никелем машине с откинутым верхом Андрей увидел генерала. У него было худое лицо и розовые, как пасхальные яички, щеки. Воротник серого мундира плотно облегал его длинную шею. Тяжелым, колючим взглядом из-под набрякших старческих век генерал окинул бронетранспортер и Андрея, должно быть, удивился парадной форме обер-лейтенанта, приподнял руку, но тут же опустил. То ли он спешил, то ли не хотел задерживать движение.

Когда эта машина и сопровождающие мотоциклисты проскочили мимо, Андрей наклонился к Голикову, сидевшему за рулем.

- Думал остановит... руки даже вспотели.

- Здесь в такой форме, - проговорил комдив, - может быть один человек. Ото Рундштедт.

"Рундштедт? - мелькнуло в голове Андрея. - Это фельдмаршал... И ничего не стоило убить его: лишь нажать гашетку пулемета".

- И у меня руки вспотели, - усмехнулся Голиков. - Едва удержался, чтобы не таранить. А сейчас ценнее карту довезти.

Грейдер круто сворачивал вправо, и там, за поворотом, Андрей снова увидел длинную черную машину фельдмаршала, который даже не подозревал, что жизнь его зависела от хода мыслей человека, сидящего в бронетранспортере.

На дороге становилось все теснее. Громыхали танки, медленно ползли самоходки. Мощные тракторы волокли громадные пушки. Обочь дороги запыленные автоматчики вели группы пленных бойцов. И Андрей, стиснув зубы, глядел на их мрачные лица.

В бронетранспортере Ольга щелкала переключателями немецкой рации.

- Слыхать? Нет? - спрашивал у нее Лютиков.

И она только качала головой.

Кюн с заткнутым портянкой ртом ворочал налившимися кровью глазами. Власюк лежал на подостланных немецких шинелях. Он дышал трудно, с хрипом.

Проехали деревню, почти целиком сожженную, где на подворьях валялись раздутые трупы коров.

- Сколько жили, добра наживали, - вздохнул кривоносый боец, поправляя немецкую каску - И все разом... вонь теперь одна. - Наклонившись к Власкжу, он добавил:

- Пожгли село. И яблони, как угли... У меня дома тоже сад.

- А-а? - слабо протянул Власюк.

- Трясет?

- Ничего, - сержант облизнул сухие губы. - Воды бы холодной.

- Нельзя воды, - сказала Ольга. - Не надо разговаривать.

За деревней, где раньше была какая-то ферма, стоял танк и около него пленные. Два офицера в черной форме медленно шли вдоль строя. Упирающегося человека вытолкнули из шеренги, и солдат поволок его к грузовику.

- Э-э!- хватая автомат, выговорил кривоносый.

- Отставить! - глухо бросил комдив. - Лейтенант, посмотри карту, где мы находимся.

Бронетранспортер, замедлив ход, стал отставать от колонны грузовиков.

- Скоро будет река, - доложил Андрей.

Бронетранспортер свернул на проселочную дорогу.

И, проехав еще километра два, остановился у стога ржаной соломы. Когда заглушили мотор, стали явственно слышны раскаты орудийной пальбы.

- фронт, братцы! - заговорили бойцы. - Ей-богу, фронт...

- Москву удалось поймать? - спросил комдив.

- Только немцы кричат, - ответила радистка. - Что-то кричат и бьют в барабаны.

Она передала наушники Андрею.

Сквозь треск и шум Андрей различил голос берлинского диктора.

- Передают военную сводку.

- Ну-ка, ну-ка? - заинтересовался Голиков. - Что там?

- ...На севере, - переводил Андреи, - занят Псков.

Танки генерал-полковника Гепнера форсировали Двину взяли много пленных... На Центральном фронте, в районе Белостока и Минска, завершен разгром окруженных армий. По предварительным данным, захвачено более трехсот тысяч русских солдат, несколько генералов, более трех тысяч танков... тысяча восемьсот орудий. Маршал Тимошенко улетел самолетом.

Лицо комдива будто окаменело, шрам побелел.

- На южном крыле, - говорил медленнее Андрей, - русские войска под угрозой охвата с флангов бегут к Днепру. Сегодня утром фюрер заявил, что русские проиграли войну...

Кюн подскочил, двигая губами, стараясь выплюнуть кляп, глаза его восторженно расширились.

- Ну, ты, - Лютиков кулаком ткнул гауптмана в шею. - Что он, пророк, твой Гитлер? Мне еще поп толковал, что и все пророки брехуны.

- Мы ж воевать лишь начали, - добавил боец с перебитым носом.

Комдив молча, должно быть прислушиваясь к орудийной пальбе, глядел на сжатое поле, на одинокий дуб, как бы подпиравший могучими ветвями полинялое небо. Земля после жатвы казалась истомленной, точно после родов. И солнце лениво, как бы сделав свое главное дело, скатывалось за поле. А по грейдеру на восток двигались танки.

- Может, завтра будем дома, - проговорил Андрей. Он сказал это, чтобы разрядить гнетущее молчание, а про себя думал, что на северном и центральном участках огромного фронта та самая укрепленная линия, где надеялись остановить немецкие армии, уже прорвана. Это, наверное, и заставило побледнеть комдива. И еще думал о том, что, когда взял наушники, радистка не отодвинулась. Мягкие волосы Ольги касались его лица. Он слушал резкий, захлебывающийся крик диктора, приглушаемый скрежетом катившихся по грейдеру танков, но почему-то важнее того, что слышал, казались эти едва ощутимые прикосновения волос девушки. Ольга не смотрела на него, и только щека ее почему-то залилась румянцем.

Андрей отдал ей наушники, придвинулся к Власюку.

- Ну что, сержант, легче?

Лицо Власюка было спокойным, даже как бы умиротворенным, только резче обозначились его скулы и нос.

Он приподнял веки.

- Как уходить будете, гранату мне дайте.

- Куда уходить? - спросил Андрей.

- Тащить меня - обуза.

- Глупости, - сказал Андрей. - Дождемся вечера и поедем.

- Мальчонкой я рыб удить любил, - с укоризной глядя на Андрея, проговорил сержант. - А в школе учи

тель спрашивает: что добываем из земли? Я и бухнул:

червяков... За эту святую правду он меня выгнал.

- А ты гвоздь ему в стул не забил? - поинтересовался Лютиков.

- Эх, токо бы выбраться, - сказал кривоносый боец.

Он достал из кармана прорезиненную обертку санитарного пакета, развернул ее и показал фотографию.

- Жена, что ли? - спросил его Лютиков.

- Жена.

- Красивая, - похвалил Лютиков.

- Друг мне перед самой войной отписал, будто хахаля завела. Ну, только бы выбраться!

- Послал бы ты... этого друга, - возмутился Лютиков. - И брешет он! Друг бы молчком хахалю голову свернул.

- Лейтенант, - позвал Андрея комдив, - давай карту. Посмотрим, где тут мост.

XXVI

К ночи движение по грейдеру совсем прекратилось, гул пушек на востоке усилился. Андрей вначале решил, что они приближаются к фронту, но потом загромыхало справа. Зарницы разрывов охватили весь горизонт.

Комдив, сосредоточенный, молчаливый, часто останавливал бронетранспортер, прислушивался к звукам боя.

Проскочив темную, без единого огонька деревушку, бронетранспортер едва не врезался в хвост колонны грузовиков. Впереди мелькали лучи фонариков, громко, озлобленно кричали солдаты. Оттуда тянуло сыростьк и прохладой.

"Переправа, - догадался Андрей. - Здесь все решится для нас".

- Кто-то подбежал к бронетранспортеру.

- Nicht stehenbleibenu Uberholen Sie doch diese Zummel [Не задерживаться. Объезжайте этих болванов (нем.).].

Бронетранспортер, объезжая грузовики, сползал по косогору к переправе. Один грузовик здесь лежал на боку, другой врезался в него Десятка два солдат облепили машины, пытаясь столкнуть их в воду. Кто-то фонариком стал указывать бронетранспортеру путь. Под гусеницами заскрипел шаткий деревянный настил.

А метрах в тридцати, левее, вырисовывались исковерканные взрывом пролеты моста. И вдруг там, за этим мостом, послышался рокот самолета. Черная груда машин на берегу зашевелилась, стала расползаться.

С другого берега вытянулись яркие лучи прожекторов.

Два из них скрестились, и Андрей увидел там серебристую точку. Гулко простучали зенитки. Вокруг самолета елочными блестками сверкнули разрывы снарядов.

- Наш, - проговорил Лютиков. - Ей-богу, наш.

Самолет летел к переправе.

"Почему не уходит? - думал Андрей. - Ведь собьют".

Шаткий мост кончился. Два прожектора стояли на бугре, за кустами.

- Огонь! - выкрикнул комдив. - Глуши прожектора!

Андрей надавил гашетку. Дробно застучал крупнокалиберный пулемет, отлаженный, видно, механиком так, что не требовалось усилий, лишь трясло руки, а стреляные гильзы со звоном сыпались у ног.

Лучи прожекторов качнулись, упали на реку и пробили в темной воде яркие дыры. И после длинной очереди на том берегу в плотной массе грузовиков плеснулись изжелта-голубые языки огня.

- Ага! - выкрикивал кривоносый боец, стрелявший рядом из автомата. Лупи их, братцы!

Бронетранспортер выехал на дорогу и сбил какую-то легковую машину. О борт начали щелкать пули.

Андрей стрелял, пока деревья не заслонили цель, и лишь тогда поднял голову. Охваченный пламенем самолет напоминал большой метеорит, несущийся под косым углом. Он упал на переправу, и там вздыбился столб огня и розового дыма.

Бронетранспортер кидало из стороны в сторону. Лютиков тормошил у ног Андрея кривоносого бойца.

- Ранен, что ли?

- Да, в голову попало, - сказал боец с обожженным лицом. - Не видишь... Легкая смерть досталась.

Ольга придерживала стонущего Власюка. Генерал вел бронетранспортер напростец, через неубранные хлеба. Впереди темнел лес. И опять попалась дорога. Потом у леса обозначилось село. Три человека бежали от крайней хаты.

- Halt!.. Russen! [Стой!. Русские! (нем.)] Кто-то из бойцов пустил длинную автоматную очередь. И тут же вслед бронетранспортеру застрочил немецкий пулемет. Трассирующие пули свистнули над головой. Андрей наклонился к генералу:

- Этот солдат крикнул, что впереди русские.

- Да .. Линия фронта, - ответил комдив.

- Теперь могут свои ударить, - проговорил Андрей. - Бронетранспортер же немецкий.

Голиков не ответил, вглядываясь через прорезь щитка в темноту.

- Неужто выскочили? - спрашивал боец с распухшим лицом. - Где тут фронт? И не видать!

- Засветят снарядом в лоб, тогда увидишь, - пообещал ему Лютиков.

Кругом было тихо, пустынно. Лишь ровно гудел мотор бронетранспортера. Хрипло выкрикивая что-то непонятное, бредил сержант. И медленно занимался рассвет. Узкая полевая дорога тянулась в густой зелени льна. Небо хмурилось, клубилось тучами. Андрей поглядывал то на дорогу, то на радистку, сидевшую около Власюка. Она, закусив губу, молчала и старалась не видеть Андрея, точно между ними произошла размолвка.

Все сбросили немецкую форму, и теперь парадные мундиры с крестами и разноцветными медалями валялись под ногами.

- Где ж мы есть? - пытался угадать Лютиков. - Ни души.. Прострация!

У самой дороги чернела бомбовая воронка, рядом с нею лежал убитый конь.

- Под вечер кинул, - заметил боец с распухшим лицом. - Коня-то не вздуло. Днем бы от жары спортился.

- А может, ночью?

- Дурак он тебе, ночью в поле бомбы кидать...

Объезжая воронку, бронетранспортер гусеницей завалился туда, и мотор заглох.

- Все, - проговорил комдив, - горючее кончилось.

Он устало выбрался из кабины, разминая затекшие ноги, обошел бронетранспортер.

- Разгружайсь!

В утреннем свете щеки генерала, покрытые щетиной, казались бело-синими, а шрам выделялся фиолетовым рубцом. Лютиков открыл заднюю дверцу, и бредившего Власюка на шинели спустили на землю. Какой-то настороженностью веяло от земли, от серых низких тучек.

Метрах в десяти, среди густого льна, чернела еще одна бомбовая воронка. Комдив приказал тут захоронить убитых.

На холмик положили три солдатские каски. Стоя перед этой братской могилой, Андрей думал, что холмик размоют дожди, каски заржавеют, и все они давно числятся пропавшими без вести.

Бойцы молча подняли Власюка. Ольга тоже ухватилась за край шинели помогая нести раненого. Андрей пошел рядом с комдивом.

Какая-то вялость была теперь в его движениях. Он загребал носками сапог дорожную пыль и горбился больше обычного.

- Что молчишь, лейтенант? - вдруг спросил Голиков.

- Думаю, - ответил Андрей. - Я боялся, что свои накроют огнем Увидят бронетранспортер и накроют.

- Могло случиться и так, - согласился Голиков. - Хуже нет, когда свои бьют.

- Вам приходилось?

- Приходилось, - криво усмехнулся комдив.

Он замолчал и, будто сожалея о том, что сказал, покачал головой. Андрею тоже почему-то стало неловко Морща высокий лоб, Голиков снял фуражку и провел ладонью по слипшимся волосам.

- Собственную глупость оценить всегда трудно Если бы люди не боялись признаваться в своей глупости, тс чаще могли избегать ошибок. Но все бывают довольны своим умом.

По обочинам дороги белели рассыпанные листовки.

Андрей подобрал одну из них. Цветное фото запечатлело, как толпа осаждает балкон, где стоял Гитлер, и матери протягивают к нему своих детей.

- Фальшивка, наверное? - спросил Андрей.

- Это не фальшивка, - взяв у него листовку, сказал комдив. - Это хуже.. У людей не исчезла потребность одно божество менять на другое. И от нового кумира всегда ждут чуда... Кто ж виноват? Глупость нередко уничтожала все, что не способна понять.

Он стиснул кулак, будто хотел смять, раздавить вместе с листовкой еще что-то.

Впереди, сгибаясь от тяжести, бойцы тащили Власюка. Ноги его свисали, волочились, оставляя на пыли две мелкие борозды. Кюн шел сбоку, покачивая связанными руками, низко опустив голову.

- Дождю быть, - переговаривались между собой тащившие Власюка бойцы.

- То-то с утра парит... А земля здесь, как сухомол.

У нас от земли медовый дух идет...

Два "мессершмитта" вынырнули из-за тучки Бойцы остановились.

- Нахально ходят, - зло проговорил комдив - Не могу на них смотреть.

Один истребитель развернулся к дороге.

- Ложись!

Бойцы, тащившие раненого, кинулись в сторону.

Андрей увидел быстро несущуюся тень и, падая в колючий, пахнущий мятой лен, оглянулся. На дороге остался только комдив. Он подался вперед, точно готовился к прыжку.

"Что же он?" - успел подумать Андрей.

Как ржавым цепом хлестнула по земле очередь крупнокалиберного пулемета, мелькнуло желтое, будто срезанное крыло "мессершмитта" и за колпаком смеющееся лицо пилота.

Андрей тут же вскочил. Комдив лржал на спине, фуражка его откатилась. По разодранному, тлевшему кителю, будто вскипая, пузырилась кровь. Глаза комдива были открыты. Андрей присел, стараясь расстегнуть китель.

- Вот как, лейтенант, - прохрипел он - Карту в штаб фронта... И передай: ударить по флангу.

Подбежали другие бойцы. Комдив остановил взгляд на лице Ольги:

- Хорошо... что живы...

Крупная дрожь сотрясла тело, и он замер с раскрытыми глазами.

- Все, - сказал боец. - Не умел кланяться пулям.

И когда прорывались., залегли мы. А он бежит в рост.

Ну и мы тогда... Если бы не он, все полегли, до одного.

"А летчик смеялся, - думал Андрей. - Смешно было ему, что из нагана целятся по самолету. И отчего всякая смерть кажется безвременной или нелепой..."

- Похоронить надо, - сказал он. - Что же делать?

У обочины дороги бойцы ножами выкопали неглубокую яму, перенесли в нее тело генерала и прикрыли шинелью. Затем на холмик сухой комковатой земли Андрей положил фуражку.

- Пошли, - сказал он.

- Шагай, турист! - с неожиданной злобой толкнул Кюна в спину Лютиков.

Они долго шли молча. Только бормотал что-то непонятное Власюк. А за тучками гудели "мессершмитты".

- Никак не обвыкну, - вздохнул боец с распухшим лицом, то и дело задиравший голову. - Пуля иль снаряд еще так сяк... От самолета ж все нутро киснет.

Хоть штаны мочи...

- Так веревочкой завяжи, - хмуро ответил ему Лютиков, покосившись на Ольгу.

XXVII

Дорога сошлась у кургана еще с одной. На этом перекрестке стояла каменная баба с плоским лицом, тяжело обвислыми плечами и вздутым животом. Дожди и ветры за тысячелетия сделали камень рыхлым, пористым. Но что-то грозное, величественное было в ней.

Пустые глазницы видели и пляски скифов вокруг добычи, и визгливых конников в лисьих шапках, гнавших толпы светловолосых рабов, и яростные сечи, после которых земля дымилась от крови, и блеск штыков, и дымные шапки взрывов - все это накатывалось, уходило, как волны, а поле каждую весну снова зарастало буйной зеленью. Пустые глазницы бесстрастно смотрели на метавшегося в бреду Власюка, на немца со связанными руками, на усталых солдат. Лютиков обошел вокруг бабы и колупнул ногтем ее живот.

- Скучно, поди, одной. Все-таки мадама.

Ольга присела на уродливую каменную ступню.

"Когда-то, - думал Андрей, - люди поклонялись этим фигурам. И мы уже не знаем почему. В Азии, Европе, Америке их находят. Быть может, древние поклонялись символу женщины - вечной продолжательницы человеческого рода?"

- Бей! - хрипел Власюк. - Гранаты... О... о... о!..

Мать...

- Не надо... не надо, - кусая губы и наклонившись к нему, шептала Ольга. - Потерпи... Слышишь?

Какая-то извечная глухая материнская печаль была в ее тихом голосе.

- Братцы, машина идет, - сказал Лютиков. Андрей тоже услышал слабый, как стрекот кузнечика, шум мотора. По дороге, таща за собой хвост пыли, катился грузовик.

- Наш вроде. Рази ганс в одиночку поедет? А все ж...

Власюка на всякий случай оттащили за каменную бабу. Машина приближалась.

- Стой! - закричал, размахивая наганом, Андрей.

Скрипнули тормоза, пыль, налетев сзади, окутала грузовик и стала оседать. Из кабины выпрыгнул на землю перетянутый ремнями высокий капитан с ручным пулеметом. А над исцарапанным бортом старенькой полуторки оказались два лица: молодой белокурой женщины с любопытными глазами, ямочками на пухлых щеках и старушечье, узкое, отрешенное, как на иконе, под черным платком.

- Какая часть? - спросил капитан, не опуская пулемета.

- Воздушно-десантная бригада, - отмахиваясь от пыли, сказал Андрей.

- Ого! Целая бригада? - засмеялся капитан и, шагнув к Андрею, протянул руку: - Я Самсонов.

Он проговорил так уверенно, словно лейтенант и все здесь должны были хорошо знать его фамилию. И такая же уверенность была в его взгляде, в горбоносом длинном лице, во всей прямой, сильной длинноногой фигуре.

- Эхма! - глаза капитана вдруг округлились, уставились на Кюна. - Это что? И с ним возитесь?.. Ну-ка, ставь его к той бабе!

- Нельзя! Что вы? - Андрей схватил его за руку. - Нельзя, капитан. Мне сейчас в штаб фронта необходимо.

- "Язык", что ли?

- Да, - кивнул Андрей. - Вы не знаете, где штаб фронта?

- Чего захотел! - ответил Самсонов. - Тут хоть какой-нибудь штаб разыскать. Ладно, полезай в кузов, десант. Прокачу с ветерком. Ты, лейтенант, садись в кабину. Разговор есть.

Когда уложили Власюка, Андрей помог забраться в кузов Ольге и подивился, до чего она была худенькой:

ладони его почти обхватили ее узкую талию.

- Кто есть хочет, бери арбузы. Там их много, - крикнул с подножки капитан.

Андрей забрался в кабину и увидел пятна засохшей крови на сиденье, а тонкая жесть над головой была издырявлена, как решето. Самсонов достал из кармана гимнастерки две папиросы.

- Я не курю, - покачал головой Андрей.

- Ну?.. И водку не пьешь, и женщин не любишь, только воюешь? сощурился тот. - Где "языка" прихватил?

- Там... Далеко отсюда, - Андрей посмотрел в заднее оконце кабины. Лютиков уже резал большой арбуз тем же финским ножом, которым недавно копал могилу.

- Ясно, - усмехнулся Самсонов. - А я, понимаешь ли, в отпуске был, когда война началась. Приехал - ни батальона, ни дивизии на месте нет. Двинул прямо сюда. Пристроился к части. С двумя ротами переправу закрывал. Немцы со всех сторон меня обложили. Кричат: "Сдавайся, капитан Самсонов!" А мы им: "На-ка, выкуси!" Потом ко мне боец дополз с распоряжением отойти. Ночью вырвались. Меня первым делом спрашивают: "Кто таков?" Показал документы. Командир полка говорит: "Воевал ты, Самсонов, хорошо, и документы правильные, но кто тебя знает? Для порядка и в расход можно, а совесть не велит. Ищи-ка свою часть". Снова я, как перст, остался. На дороге эту полуторку нашел с арбузами. Убитого шофера вытащил и поехал с комфортом.

- Что у вас за пассажиры? - спросил Андрей,

- Рассмотрел! - оживился капитан. - На дороге встретились. Старуха чокнутая малость, а блондиночка... О-го-го!.. Дай бог каждому. Теперь вместо наблюдателя. Как "мессера" появляются, сворачиваю в поле.

За каждой машиной, черти, гоняются. Ну и кутерьма...

Штаб фронта будешь искать? Мне-то все равно, какой штаб найти. Главное, отметиться, что прибыл. А то числюсь еще на курорте. Вот дела... Ты до войны кем был?

- Учился, - ответил Андрей. - Недоучившийся студент. Из Москвы.

Дорога убегала вперед, сливаясь у горизонта с наползавшей тучей. Как столбики, между тучей и дорогой замаячили фигурки людей.

- Еще кого-то бог послал, - сказал Самсонов. Он выставил пулемет и сбавил газ. Это были саперы, минировавшие деревянный мостик через овраг. Внизу, около болотца, паслась раненая лошадь.

- Топай, дура, - кричал, размахивая хворостиной, один сапер. - Жить, что ли, не хошь?

У перил мостика стоял худенький, невысокий старшина в очках, с заячьей губой. И казалось, что он улыбается. Руки этот старшина почему-то держал за спиной.

- Езжайте, езжайте, - сказал он.

Андрей спросил, где разыскать какой-нибудь штаб, но старшина только пожал плечами:

- Утром пехота шла, и больше никого. Вы, наверное, последние.

- Это уж точно, - засмеялся Самсонов. - Арьергард. Давай команду и лезь в кузов.

- Мы еще подождем. Вчера один мост рванули. Затем, смотрим, артиллерия идет. Две пушки утопли.

Майор из реки вылез и с наганом ко мне. Хорошо, что у него патроны отсырели. Вот и думай.

- А ты не думай, - засмеялся капитан. - Помирать один раз. И растяпой не будь. Вдруг бы мы оказались переодетыми немцами? Тогда что?

- Тогда? - Старшина, оттопырив заячью губу, вынул из-за спины руки, показал две зажатые в кулаках бутылочные гранаты.

- Серьезный мужик! - удивился капитан. - Студент?

- Нет, - покачал головой старшина.

- Ну, прощай, - махнул ему рукой Самсонов. Грузовик медленно переполз горбинку моста.

- У меня в тех двух ротах, что самозванно командовал, тоже студенты были, - проговорил Самсонов. - Вежливые, наподобие этого старшины, а дрались как черти.

"Если бы мы ехали на немецком бронетранспортере, - подумал Андрей, - то взорвались бы на мосту...

Но почему, кроме саперов, здесь никого нет?"

И все-таки то, что теперь позади остался, хоть и жиденький, заслон, успокаивало. Веки Андрея начали слипаться, он с трудом раздирал их. Голос капитана доносился точно издалека:

- Вот, лейтенант, что называется маневренной войной. Едешь целый день, и где свои, где чужие, хрен разберешь, - говорил Самсонов.

- Да, - вздохнул Андрей.

- А в блондинке что-то есть... Заметил?.. Нина Владимировна. Ниночка! Муж у нее полковник - это я выяснил. Интендант какой-то. Спишь, лейтенант?

- Нет, - пошевелил губами Андрей. Он уже видел где-то в пелене туч вспышки танковых выстрелов, потом мелькнул черный крест самолета, и перед ним встала во весь рост сутулая фигура комдива с иконописным, строгим лицом старухи, плечами каменной бабы и тонкими, как у мальчишки, руками старшинысапера.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Волков торопливо сбросил лямки парашюта и встал.

Безветренная тихая ночь окутала все кругом.

Мысль о собственной счастливой судьбе, хотя и непонятной, никак не объяснимой здравыми суждениями, родилась у него еще час назад, когда привезли его на аэродром, дали парашют и затолкали в бомбовый люк "юнкерса".

"Ну вот, - подумал он. - Я здесь..." И нагнулся, трогая ладонью сухую, покрытую мелким репейником землю, рассмеялся от внезапно нахлынувшей радости, потом двинулся наугад, все ускоряя шаги. А мысленно еще он перебирал то, что было. Несколько дней его продержали в темном сарае около аэродрома. По утрам часовой, открыв дверь, передавал ему кружку воды, ломоть пшеничного хлеба. Тогда он видел пленных, засыпавших воронки, купавшихся в пруду солдат и "мессершмитты", идущие на посадку.

"Значит, не судьба еще быть убитым, - думал он. - Не судьба..."

И, повторяя это много раз слышанное по разным поводам слово, даже не старался разобраться в его значении.

А то, что называют судьбою, всего-навсего зависимость человека от действий и помыслов других людей, про которых он может ничего не знать. Эти помыслы, действия сплетаются в запутанный клубок жизненных обстоятельств. И потому, как невозможно бывает предугадать все обстоятельства, человеческая судьба полна таинственности.

Минут через десять он вышел к окраине городка Здесь точно сразу оборвалась и нить, связывающая его с недавним прошлым.

Домики окраины утопали в садах. Ему почудилось, будто какая-то тень метнулась от крайнего домика, но, сколько ни приглядывался, ничего не увидев, только взлаяли собаки. Он решил переждать где-то до утра, а потом идти в комендатуру. На ощупь отыскав калитку, толкнул ее, и почти сразу отворилась дверь хаты. В желтой полоске света возникла фигура женщины.

- Ты, Матвей? - крикнула она, прикрывая свечу ладонью И узкая ладонь сразу порозовела, как раскаленная Заметив стоящего у калитки человека, она тревожно спросила - Да кто это?

- Нельзя ли у вас переночевать? - сказал Волков - Мне только до утра.

- Переночевать Отчего ж нельзя? Тут во всех хатах военные ночуют Заходите!

Невысокая, стройная, в наброшенном на плечи казакине, стуча большими, впопыхах надетыми мужскими сапогами, хозяйка провела гостя в комнату, перегороженную пузатым комодом и занавеской.

- Тут вам и постелю Может, покушать хотите? О-ой, да что с вами? разглядев пятна засохшей крови на его гимнастерке, спросила она.

- Просто, - махнул рукой Волков, - царапина.

- Господи! Да вы садитесь.

У нее было худощавое лицо, седеющие волосы, черные глаза с близоруким прищуром.

- Мамо! Батя приехал? - радостно выкрикнул сонный молодой голос за комодом. И оттуда, видно соскочив с кровати, показалась девушка, босая, в одной тонкой рубашке. Коса была перекинута через плечо. Девушка терла кулаком глаза, и с левого плеча рубашка сползла, наполовину открыв смуглую маленькую грудь.

- Как ты? - проговорила мать - Не батя то, не батя Чужой человек Закройся хоть!

- Ой! - испуганно вскрикнула девушка.

- Одно наказание - дети, - пожаловалась хозяйка, словно Волков был таким же умудренным опытом и долгими годами жизни, как она, и мог оценить, что это за наказание - Еще придумала на войну идти санитаркой. Хоть бы вы ее угомонили. И садитесь, чего стоять-то? Чай, намучились Может, доктора кликнуть?

- Не надо, - сказал Волков.

- Тогда яишенку зажарю Катруся, - добавила она в сторону занавески Отцовскую бутыль неси. Муж-то еще на работе. А я вот его ждала.

Девушка вышла уже в широкой юбке, сделавшей ее старше и толще, в вышитой украинской кофточке, неся оплетенную свежими ивовыми прутьями бутыль. Через минуту Волков узнал, что хозяйку зовут Дарьей Кузьминичной, муж ее работает грузчиком, а дочь окончила школу и хотела стать актрисой. Ему было хорошо в этом уютном, гостеприимном доме, и казалось, не было плена, подвала с крысами, рева моторов самолета, отчаянной пустоты в душе. Обжигаясь, Волков ел шипящую глазунью. Две пары глаз восторженные, блестящие, как маслины, и поблеклые, скорбные, под набухшими веками, смотрели на него. По взгляду Катруси он чувствовал - девушка видит в нем, в его запятнанной, простреленной одежде что-то необыкновенное и героическое.

Дарья Кузьминична подливала в стакан кислого вина и рассказывала, что многие уезжают из городка, ходят слухи, будто германцы близко, а днем они бомбили вокзал.

- Солдат-то побили! Все молоденькие Жить бы еще да жить, - вздыхала она.

- А вы их убивали? - спросила Катруся.

- Убивал, - Волков отодвинул сковородку, допил яблочный сидр - Конечно, убивал.

- На что только эта война? - вздохнула опять Дарья Кузьминична, тяжело грудью налегая на стол.

- Ах, мамо, вы ничего, ничего не знаете, - сказала Катруся.

- Я-то знаю! - рассердилась Дарья Кузьминична - Ночи не спишь, лишнего куска не съешь - только бы росли здоровыми. А вырастут увезут куда-то, и могилки не сыщешь, чтоб поплакать.

Катруся с деланной серьезностью кивала головой, поглядывая на Волкова.

"Ну что они понимают, эти родители! Мы знаем больше, верно? - говорил ее взгляд. - Но переубеждать нет смысла".

"Конечно", - тоже взглядом и улыбаясь отвечал Волков.

- Еще одной войны не забыли, а новая пришла, - говорила Дарья Кузьминична, уголком платка вытирая набежавшую слезу.

- Не будь той войны, вы бы и с батей не повстречались, - сказала Катруся.

- Одна война свела, эта, может, навек разлучит, - она взяла с комода пожелтевшую фотографию, на которой улыбался белозубым ртом и сжимал эфес шашки чубатый конник. - Привезли чуть живого к нам в хату.

Тоже раненый был. Целый год выхаживала.

Дарья Кузьминична провела по фотографии огрубевшей от работы ладонью. И на губах ее была тихая, задумчивая улыбка.

В этот момент скрипнула калитка. Она вздрогнула, прислушалась:

- Никак Матвей?

- Я открою, мамо, - предложила Катруся.

- Сиди, сиди уж, - торопливо сказала мать, почему-то глянув на Волкова.

Дверь распахнулась от сильного удара, и в горницу ввалилось несколько бойцов с винтовками, а за ними круглолицый юный лейтенант.

- Руки вверх! - громко, срывающимся голосом закричал он.

- Господи! - вырвалось у Дарьи Кузьминичны. - Да что вы?

- Попался! - кричал юный лейтенант. - От меня не уйдешь! Диверсант чертов!

Волков хотел приподняться, но его уже крепко схватили за руки.

- Где оружие? - требовал лейтенант. - Говори!

- Свой он, - пояснила Дарья Кузьминична. - Раненый... Чего ж набросились?

- Может, и заправда наш? - сказал один боец.

- Какой наш? Диверсант это! А ну, где пастушонок?

В горницу из сеней проскользнул белобрысый, со вздернутым носом мальчуган.

- Он? - спросил лейтенант. - Этот?

Мальчуган жался к солдатам, тоненьким, срывающимся от возбуждения голосом начал говорить:

- Мы козу пасли. А ён как сигнет, как сигнет.

И пошел. А мы за ним...

- Так, значит, он ваш? - спросил Дарью Кузьминичну лейтенант, делая ударение на последнем слове. - Интересно! Очень интересно. Разберемся...

Встать!

Катруся, закусив губу, смотрела на Волкова, и в глазах ее застыла жгучая ненависть. Дарья Кузьминична перебирала трясущимися пальцами концы вязаного платка.

"Ничего, - подумал Волков. - Я все объясню. Когда узнают, что произошло, меня отпустят".

- Вы не беспокойтесь, - сказал он Дарье Кузьминичне.

Лейтенант ткнул стволом нагана в поясницу Волкова.

- Шагай, шагай!.. В контрразведке иначе запоешь.

Отдел контрразведки, куда привели Волкова, разместился в школе. Следователь уселся за парту и, как добросовестный ученик, развернул тетрадь. Это был немолодой уже капитан с желтым, отечным лицом, редкие, аккуратно причесанные, чтобы прикрыть лысину, волосы топорщились на висках.

- Моя фамилия Гымза, - проговорил он, разглядывая карандаш. - Ну, исповедуйся.

Он слушал Волкова, что-то записывая и кивая головой. Потом спросил:

- Все?

- Да, это все, - ответил Волков.

- Что ж, до завтра... Отдохни, подумай.

II

Утром Волкова снова привели на допрос.

За партой сидела Катруся в той же украинской кофточке и широкой юбке Она исподлобья глядела на Волкова.

- Темнота уходит, Волков, - сказал Гымза, потирая руки. - И все становится ясным, как божий день.

- Мамо яичницу жарила для него еще, - сказала Катруся.

- И он говорил, что ранен в бою? - обернулся к ней следователь.

- Да... И как немцев побили. Такой врун!

- Ну, беги домой, - мягко улыбнулся Гымза. - Ноги-то не промочи. Дождь.

- А мамо всю ночь еще плакала, - обжигая Волкова полным злой ненависти взглядом, сказала она.

- Беги, беги, - с доброй, отеческой нежностью повторил Гымза и тихонько вздохнул. - Та-ак, - продолжал следователь, когда она ушла. - Выловили мы и других. Из одного гнездышка летели.

- Кого других? - удивился Волков, но тут же сообразил, что Гымза просто ловит его. А Гымза точно не расслышал его вопроса.

- И заключение доктора: стреляли в упор, чтоб наверняка рана оказалась легкой. Много частиц пороха.

- Я же объяснил, - сказал Волков.

- Какое задание было? Ну, ну... Трибунал примет во внимание чистосердечное раскаяние. Иначе - к стенке... Говори. Сказкам у нас не верят. Для того мы и есть, чтоб все знать... С кем должен был встретиться? - Гымза проговорил это как-то сочувственно, медленно и тихо, но вдруг, стукнув кулаком по парте так, что звякнули стекла в окне, крикнул: - С кем?

На крышке парты, где замер его костлявый большой кулак, были выцарапаны гвоздем неровные буквы:

"Гришка любит Катю".

- С кем? - уже шепотом повторил следователь. - Мне другие нужны... Где совершат диверсию?

Волков стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и эта боль сейчас ему казалась приятной.

- Нервничаешь?.. Оттого и нервничаешь. Ведь не последняя же ты дрянь?

Голос у следователя был теперь скрипучим, неприятным, словно зубами он ломал перегоревшую жесть.

Волков понял, что следователь убежден в измене, а лишенный сомнений человек иные доводы, умаляющие главную, по его мнению, суть факта, попросту не воспримет.

- Другие сообразительнее тебя. У меня показания, как вербовали.

- Это подлость! - сказал Волков.

- Это формальность, - усмехнулся Гымза. - Майора Кузькина добренькие немцы оставили, а тебе и парашют и самолет... Понравился им очень?

Стиснув кулаки, Волков шагнул ближе.

- Ух ты, - бледнея ото лба к носу, Гымза опустил руку на кобуру пистолета. - Шлепну и до трибунала. Я таких в гражданскую на месте рубил. Для вас жизнь делали. С голодным брюхом фабрики отстраивали. Вот, мозоли еще не сошли... Родину, гнида, предал!

Пальцами Гымза опять сжал карандаш, точно эфес шашки. В дверь постучали.

- Кто? - резко спросил Гымза.

- Тут еще к вам, - просунув голову, сказал часовой.

- Пусти!

Два бойца ввели человека с худощавым нервным лицом и спортивной фигурой. Один из бойцов, кося на Волкова любопытные глаза, передал следователю отобранные документы, немецкий пистолет и ракетницу.

- Где взяли?

- В лесу, - ответил боец.

- Стрелял?

- И гранатами швырялся, - сказал другой боец, у которого выгоревшая пилотка едва закрывала макушку.

- Я солдат, - заговорил фальцетом этот человек, - и прошу обращенья, как с военнопленным.

- Знакомы? - кивнув на Волкова, спросил Гымза.

- Нет, - быстро проговорил тот. - Я солдат...

- Да брешет, - сказал боец. - Из банды, шо в лесу.

Какой он солдат!

- Уведите пока, - распорядился Гымза.

- Я тоже никогда не видел этого человека, - проговорил Волков.

- Что не видел его, поверю, - согласился Гымза. - У этих закваска иная, но черт один, как ни малюй. Я, Волков, шестые сутки на ногах. Давай-ка рассказывай сначала, и всю правду.

- Ничего другого я не могу сказать.

- Рассказывай, рассказывай. Я терпеливый.

Волков рассказывал заново то, что произошло с момента, когда бригада окопалась у реки. Гымза делал пометки в своей тетрадке, очевидно для того, чтобы сравнить его показания.

- Какое же вино лакал этот Ганзен? - спросил он.

- Не знаю.

- Ну ладно, - усмехнулся Гымза. - Припомни тогда, что этот майор говорил?

Волков, как мог, пересказал речь Ганзена.

Затем следователь потребовал описать его внешность, как он ел цыпленка, как держал рюмку. Вошел молодой, с худощавым, бледным, усталым лицом черноволосый полковник и, жестом разрешив капитану продолжать допрос, уселся за соседнюю парту, изучающе глядя на Волкова.

- А бумагу ты до ужина подписал? - равнодушно спросил Гымза.

- Я ничего не подписывал, - ответил Волков. - Ничего!

- Может быть, сфотографировали за ужином? - тихо спросил полковник. - И затем напугали этой фотографией?

Теперь лишь Волков догадался, почему следователь обстоятельно расспрашивал, как сидел и что делал немецкий майор.

- Нет, - сказал он. - Фотографии не было. Ничего не было.

- А почему головой дергаешь? Нервы тебя выдали, - улыбнулся Гымза. - И показания расходятся.

Первый раз говорил, что хотел бутылкой этого майора шарахнуть. Так? Так... А теперь вот, - он заглянул в свою тетрадку. - "Вино было на вкус кисло-терпким"

Твои слова? Твои!.. У меня, Волков, нервы покрепче Из одной бутылки вино с ним пил. Раскололся ты, Волков, как орех, раскололся. Даже неинтересно. Теперь говори все!

Волков молчал. Он вдруг почувствовал, что не может расцепить челюсти.

- Странно, - тихим голосом уронил полковник. - Что же вы молчите?

Волков повернул голову и увидел его лицо какимто расплывчатым, будто в тумане.

- Отправьте задержанного в коридор, - сказал полковник.

Пол коридора был истоптан, валялись окурки, шелуха семечек. Двое часовых неподвижно стояли у выхода. Тускло поблескивали штыки винтовок.

- А ну, встань к стенке, - потребовал один из них.

Волков прислонился к стене. Где-то была трещина или неплотно закрылась дверь, и он услышал разговор.

- Все улики налицо, - говорил следователь.

- И в прошлом деле были улики. А что выяснилось?

- Но заявлял же тот, будто армия у нас отстала.

С этими мыслями - шаг до измены. Война скажет, кто прав. Я не о себе забочусь. Своей шкуры никогда не жалел...

Голоса их стали неразборчивыми, приглушенными.

Через минуту полковник вышел хмурый, сосредоточенный, быстро пробежал мимо Волкова, даже не взглянув на него.

Ill

Командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос сидел за грубо сколоченным дощатым столом в крестьянской избе. На столе была разложена карта. Прихлебывая кипяток, заправленный в глиняной кружке побегами вишни, Кирпонос не очень внимательно слушал доклад начальника контрразведки и смотрел на карту, где синие стрелы уперлись в Житомир. Генерал-полковник думал о том, что южнее немецкого танкового клина оставались три армии. Сотни тысяч бойцов с артиллерией, обозами, штабами могли теперь оказаться в кольце. Но еще большая угроза возникнет, если танки двинутся на Киев и рассекут фронт. А где ждать удара, Кирпонос не знал. Он мог приказать отходившим армиям с юга атаковать противника, но для того, чтобы вся эта масса войск перегруппировалась, нужно несколько дней. Если же армиям прекратить контратаки и отступать быстрее, то усилится нажим в центре.

Фронт был, как сложный организм, где действовало более миллиона людей, десятки танковых бригад, авиационные эскадрильи, ремонтные мастерские, госпитали... И от всех частей в штаб поступали различные сигналы. Командующий почти с физической болью ощущал тяжелые удары и вонзающиеся клинья в этот организм. Стоило ему перебросить какие-нибудь резервы, и Удар наносился по другому ослабленному месту. Тот замысел, который утром был хорош, днем оказывался негодным.

"Рундштедт маневрирует всей танковой группой, - думал он. - У нас танки разбросаны по линии фронта".

И второй день Кирпонос не мог принять окончательного решения. Он чувствовал, что обстановка на участке прорыва становится все опаснее, но знал также, что от его решения будет зависеть судьба Киева, а может быть, и юга страны.

Черноволосый, с бледным лицом кабинетного работника, всегда улыбающийся, а сейчас измученный бессонными ночами, полковник Сорокин медленно, как бы отбирая нужные слова, говорил, что участились диверсии в тылу и это признаки близкого наступления...

То и дело входили, прерывая начальника контрразведки, штабные генералы. Донесения из частей свидетельствовали, что противник усиливает натиск по всему фронту. Командующий давал распоряжения перебросить танки либо артиллерийскую бригаду, но тут же выяснялось, что танки где-то уже ведут бой, а эта артиллерийская бригада не имеет снарядов. Из-за некоторых панических донесений терялась ясность всей ситуации.

Обстановка и на других участках была трудной:

в Белоруссии немцам удалось рассечь фронт, их моторизованные корпуса стремились выйти на оперативный простор И все резервы Ставка поэтому бросала, чтобы задержать противника там, на дальних подступах к Москве Он видел на карте и опасность удара по левому, теперь открытому флангу..

- Кроме того, - говорил полковник, - задержано еще два лейтенанта, попавших в плен и теперь выброшенных сюда на парашютах.

- Еще? - нахмурился Кирпонос, брови его образовали сплошную линию.

- Было трое. Один из них разбился. Не выдернул кольцо.

- Что ж выходит, полковник? - сказал Кирпонос. - Устал?

- Да, трудно...

Сорокин раскрыл папку, которую держал в руках

- Я хочу получить устное согласие на то, чтобы отложить исполнение приговора, который вынесет трибунал.

- Согласен! - быстро ответил Кирпонос, не желая вдаваться в подробности. У разведки и контрразведки свои дела, иногда такие запутанные, что кажутся нелепостью.

- Обстановка неясная, - тихо проговорил Сорокин.

- Мы забросили в тылы противника десятки разведывательных отрядов, сказал командующий - А где эффект?

- Ощутимый эффект будет не сразу. Нужно время.

- Кто даст время?.. Знаю, чувствую: готовят еще прорыв Рассечь фронт им надо А где сосредоточен кулак? Где? И резерва у меня кот наплакал Ставка еще забирает одиннадцать артиллерийских полков и три механизированных корпуса. Генштабу, конечно, виднее. У Смоленска и под Лугой тяжелые бои Поэтому говорю: надо активнее действовать!

По темным окнам избы стучал редкий дождь Отчего-то этот дождь и запах молодых вишневых побегов, брошенных в кипяток, напоминали генерал-полковнику дни, когда он, босоногий, в старом отцовском казакине, гонял в ночное лошадей и у костра из закоптелого котелка, обжигаясь, пил такой же чай.

- Теперь нам отвечать за все, - проговорил он. - И снисхождения не будет . Убеждали, что если воевать придется, так любого сразу побьем Когда в чем-то долго убеждаешь остальных, и сам начинаешь верить.

А теперь растерялись многие Об этом ты думал, полковник?

- Да-а, - протянул Сорокин, искоса удивленно взглянув на командующего Ничего не творится заново, все исходит из предыдущего.

Доверительность, с которой говорил командующий, застала его врасплох, он не был готов к этому, а, наоборот, ждал, скорее, упреков от властного, подчеркнуто официального в разговорах с ним генерал-полковника. И оснований для таких упреков много: тылы фронта кишат диверсантами, сколько их ни ловят - каждую ночь появляются новые группы А у него еще нет опыта, приходится действовать по интуиции Кирпонос же уловил в этом намек относительно собственной нерешительности Он хмуро подумал, что контрразведчик не способен знать всей трудности положения, и о том, что Ставка почему-то расценивает обстановку значительно благоприятнее, чем она есть на самом деле, а главное, фронту не хватает самолетов.

- Ставка требует вести наступление, - проговорил он, - и одновременно забирает механизированные корпуса.

Кирпонос не умел скрывать мыслей и чувств, относясь к тем противоречивым натурам, которые мало заботятся о себе, не подлаживаются под мнение более высокого начальства и в то же время недостаточно твердых, чтобы руководствоваться лишь собственным мнением.

Шумно, как обычно, стремительно натыкаясь на стулья, вбежал член Военного совета фронта Рыков.

- Не помешаю? - спросил он.

- Давно жду, Евгений Павлович, - ответил Кирпонос.

- Разрешите идти? - вежливо спросил полковник.

- Да, вы свободны.

Сорокин взял папку и ушел.

- Не ждали не гадали, - заговорил Рыков, помахивая измятой немецкой картой. - А они вернулись.

Десантники вернулись!

Члену Военного совета фронта Рыкову было всего тридцать четыре года. Невысокая, плотная фигура, туго затянутая ремнями, уже немного огрузнела. А серые глаза и румяное лицо сохраняли еще какое-то мальчишески озорное выражение.

- Ты в детстве голубей не гонял? - спросил Кирпонос.

- Нет, я батрачил... А что?

- Да просто интересуюсь. - Кирпонос включил автомобильную фару, заменявшую настольную лампу. - Откуда десантники?.. Сядь, Рыков.

Но Рыков, точно ему некуда было деть лишнюю энертию, наполнявшую коренастое тело, опять забегал по комнате.

- Из бригады Желудева ребята. Штабную карту добыли. Вот...

- Ну-ка, ну-ка, - заинтересовался командующий

- И он прав!

- Кто? - удивился Кирпонос.

- Голиков прав!.. Умен. А так на пулю вышел.

Сейчас лейтенант обстоятельно доложит.

Рыков подбежал к двери, толкнул ее.

IV

Андрей вскочил с табуретки, когда Рыков открыл дверь.

- Заходи, лейтенант, - приказал Рыков. - Немца оставь тут. Сам заходи.

Андрей вошел и, увидев командующего фронтом, неловко поднял ладонь к виску. Ему хотелось браво щелкнуть каблуками, но мокрые разорванные сапоги лишь глухо и неприятно чавкнули. Он смутился вида этих сапог, прелой гимнастерки, давно не мытых рук и молчал, не зная, что должен сказать, глядя на командующего, вставшего за столом, широкоплечего, почти упиравшегося в потолок избы, одетого в чистый, ослепительно белый китель с четырьмя генеральскими звездами на малиновых петлицах. Твердый взгляд из-под широких бровей, прямой крупный нос давали впечатление его большой внутренней силы, но губы оказались пухлые, как у женщины.

- Докладывай, лейтенант. Что ты оробел? - торопил Рыков. - Был герой, а здесь оробел! Ну-ка... Докладывай!

Андрей сбивчиво начал говорить, пропуская детали, чтобы рассказ выглядел масштабнее.

- Подождите, лейтенант, - остановил его командующий. - Сколько танков было в лесу? Какая на них эмблема?

Андрей ответил, и Кирпонос, хмурясь, долго молчал, разглядывая карту, обдумывая что-то, затем сказал Рыкову:

- Вот, значит, где они. Хитро!.. А как обманывали, усиливая нажим по фронту? - Командующий взглянул на Андрея и кивнул ему, точно лейтенант подсказал эти мысли, затем опять повернул голову к Рыкову: - Пятая во фланг может ударить.

Рыков наклонился, взмахнув ладонью, словно отсекая что-то.

- Пятая! И мехкорпус Рокоссовского... Хоть жаль кулака, а надо бить дурака, как у нас говорят на Алтае.

- Мехкорпус забирают, - сказал Кирпонос.

- Три-четыре дня всего, - ответил Рыков. - Ус~ пеем.

- Не согласовывая? - спросил Кирпонос.

- Получим "добро", Михаил Петрович. А ошибся, что ушибся - наука будет. Если бы поддержали Голикова, когда он атаковал... Факт!

- Если бы, - усмехнулся Кирпонос. - Лейтенант, составьте рапорт и укажите имена, кто там был... при его гибели.

Брови Кирпоноса сошлись у переносицы.

- И теперь большой риск... Что ж, обсудим на Военном совете.

- Кака Машка, така и замашка, - снова поговоркой, непонятной для Андрея, ответил Рыков. - Не ждут удара.

Крутолобый, с чуть вздернутым носом и энергичной складкой у губ, Рыков, казалось, был одержим мыслью:

действовать где угодно, а в глазах светилась запрятанная мужицкая хитрость, точно и простота его речи, и несдержанность оставались нарочитой, удачно найденной оболочкой, чтобы выглядеть попроще. Андрей вдруг понял, что эта будто бы идущая от натуры решительность также скрывает и расчет сил, и результаты анализа событий, и даже настроения войск.

И такому своему открытию Андрей подивился, как удивлялся недавно во время беседы с ним появившемуся желанию говорить попросту, точно с давним приятелем, отбросив разницу званий и положения.

От усталости слипались веки. Андрею хотелось скорее где-нибудь разуться, лечь на сухое место и уснуть без тревоги, имея охапку сена под головой. И он думал еще, отчего ни Рыков, ни командующий не догадываются о таком его желании.

Кирпонос, глядя на карту, ладонью приглаживал темные волосы.

- Что, лейтенант, - спросил вдруг Рыков, - побьем здесь Гитлера? Молчишь. Не хвались, на рать идучи, а с рати?.. Давай сюда пленного, взглянем, что за гусь.

Козырнув, Андрей вышел за дверь, где под присмотром связных оставил Кюна Заросший щетиной, грязный, всклокоченный, искусав до крови губы, он совсем не походил на того щеголеватого, самоуверенного офицера, каким был вначале. Но когда зашел в комнату и увидел перед собой двух генералов, Кюн привычно, даже молодцевато вытянулся.

- Он знает, кто я? - спросил Кирпонос, выходя изза стола и нагибаясь, чтобы не удариться о притолоку.

- Так, господин генерал-полковник, - ответил Кюн.

- А еще что вы знаете?

- О! - Кюн с дерзкой улыбкой выше поднял голову, - Мне также известно, что господин генерал-полковник был младшим фельдшером... и любит чай с вишней.

- Так, - улыбнулся Кирпонос. - Еще что?

- Вы имеете боевой опыт... командовать дивизией.

А теперь командуете фронтом. У вас есть сорок семь дивизий.

- Верно, - согласился командующий. - А чем Клейст прикрывает левый фланг, не знаете?

- Но это оперативная тайна, - проговорил Кюн, несколько удивленный веселым тоном русского командующего. - Я германский офицер и...

- Ни черта он не знает, - вставил Рыков. - Кто чего пьет да с кем живет - бабьи сплетни. Дерьмо, а не офицер! На кой ляд он?

- Вы можете стрелять, но через неделю, - Кюн оскорбленно вытянул распухшие губы, - через неделю посмотрите, что есть германский офицер. Наши танки будут в Киеве. Еще пять-шесть дней.

- Удар, значит, нацелен сюда, - быстро, точно захлопывая ловушку, сказал Кирпонос.

- Говоришь, через неделю? - ухмыльнулся Рыков. - Это похоже.

Андрей изумился тому, как просто, без усилий "выпотрошили" этого сложного, казалось бы, по натуре человека. Поборов минутное замешательство, Кюн длинными, ломаными фразами, вставляя и немецкие слова, начал говорить, что германская армия вошла в Россию, как стальной нож в мягкий пирог. Эта армия вооружена лучшими танками и самолетами.

Кирпонос, склонившись над картой, уже не слушал его, а Рыков перестал ходить и внимательно глядел на пленного.

- А дальше? - спросил он.

- Когда будете разбиты, весь мир примет наши условия!

- А дальше что? - скучающим тоном повторил Рыков.

Кюн явно не понимал, о чем его спрашивают и зачем нужно знать, что будет дальше, если нынешняя перспектива не оставляла русским никаких надежд.

- А дальше, - Рыков взмахнул ладонью, - народу опять воевать? Это уже было. Старая погудка на новый лад? Танков наделали вы много. Да и танки горят.

- Но пока сгорит один танк, наши заводы выпустят два, господин генерал. Пока вы думали, как накормить людей, мы строили заводы. Наша идея определит будущее...

- Будущее, - произнес вдруг очень спокойным голосом Рыков, - это не фунт изюма. Земля вертелась и до нас. И любая баба знает: убивать проще, чем рожать.

Конечно, танки - штука серьезная, да управляют ими люди.

По хитроватому взгляду, который бросил Рыков на командующего, Андрей понял, что говорит он это, продолжая какой-то спор.

- Отведи его, лейтенант, - добавил Рыков. - На кухню отведи. Картошку пусть чистит, все же дело.

V

Дул порывистый, влажный ветер. И в темноте, будто мокрой простыней, хлестало по соломенным крышам. Забитая машинами, повозками деревня была наполнена тревожной суетой. Проезжали мотоциклисты, слышались окрики часовых, поскрипывали двери, и косые полоски света на миг рассекали вязкую темноту.

Андрей с трудом нашел хатку, где оставил бойцов.

Старуха, которая ехала в кузове, сидела теперь у крыльца, выделяясь на светлом фоне побеленной мазанки черным изваянием.

- Бабушка, - окликнул Андрей, - что спать не идете?

Та не шевельнулась и как бы ничего не видящими глазами смотрела в пустоту.

"Наверное, глухая бабка", - решил Андрей.

Он зашел в сени. Из горницы доносился смех капитана, а на другой половине слышался тяжелый храп, сонное бормотание.

Увидев Андрея, Самсонов, без гимнастерки, с красным, распаренным лицом, привстал из-за широкого стола.

- Шагай сюда, лейтенант. Избавился от пленного?

А мы баньку сообразили. Красота, понимаешь... Ты закуси вначале.

Вторая женщина была здесь. Ее глаза с каким-то сиреневым отливом и пухлые, яркие губы делали лицо очень молодым. Но Андрей, заметив морщинки на белой, красивой шее, подумал, что ей лет тридцать и она старше Самсонова, которому не больше двадцати пяти.

- Твоего сержанта в госпиталь отвезли, - говорил капитан.

- Как он? - спросил Андрей, тоном стараясь показать суровость бывалого воина.

- Жив будет... И ты молодец, лейтенант. Сам пропадай, а других выручай. Это по-нашенскому! Садись вот рядом с Ниной Владимировной.

Она, с улыбкой взглянув на Андрея, подвинулась ближе к Самсонову. И капитан едва заметно мигнул ему. На столе была рассыпана вареная картошка, лежал зеленый лук и ломти хлеба. Неровное пламя керосиновой лампы, видимо заправленной бензином и присыпанной у фитиля солью, освещало земляной пол горницы, широкую печь и деревянную кровать, накрытую рядном.

- Спят все, артиллерией не побудишь. Хозяйка в погреб ночевать ушла, капитан, взяв за горлышко бутыль, разлил по стаканам жидкость. - Перед банькой...

- Там бабушка сидит одна, - сказал Андрей. - Ее надо позвать.

- Звали, - махнул рукой Самсонов, - не идет.

- У нее сын убит, - грустно добавила Нина Владимировна. - Летчик. Ехала к нему в гости, но только похоронить могла.

- А ты хитер, - засмеялся вдруг Самсонов.

- Почему?

- Гляжу, твой радист в баню идет на пару с Ниной Владимировной. У меня дух перехватило. Вот, думаю, черти в лаптях!

- Она такой же боец, как и все, - ответил Андрей. - Не понимаю, что вы думали.

- Ага, сразу в контратаку идешь? Да-а... Глазищи у нее, как омут, весело подмигнул капитан. - Ну, пьем за яростных, за непохожих!

- Я не пью.

- Это брось! Что надо самогон! Убьют, ничего не будет. Трын-травою порастем.

- Нет, в самом деле не пью, - оправдывался Андрей.

Самсонов что-то шепнул на ухо Нине Владимировне. Она засмеялась тихо, как от легкой щекотки, приподняв плечо, и голой до локтя, с ямочками у кисти, рукой потянулась к стакану.

- Теряй невинность, лейтенант, - потребовал Самсонов. - Для мужика первая стопка и есть конец невинности... Сегодня пируем, а завтра на фронт. Направление в дивизию я уже получил.

Он покосился на высокую грудь женщины, белевшую в вырезе цветастой кофты, и разом проглотил самогон.

- А веселая штука, братцы, жизнь. Скоро вот подтянут резервы. Двинем вперед... И вы, Нина, отыщете мужа.

- Не знаю, - тихо сказала она. - Я и не любила его.

Вышла рано замуж, думала, так полагается. Наверное, так бы и жила .. Он слишком благоразумный. Даже мебель, как началась война, отправил на московскую квартиру. Ничего нет ужаснее, если человек всегда благоразумный. Иногда проснусь, и тоска - выть хочется А не знала отчего.

- Да-а, - протянул Самсонов и опять, мигнув Андрею, смело положил руку ей на плечо. - А бывает, что любовь, как ветер, налетает.

Она не отодвинулась, только наклонила голову, и пальцы, сжимавшие стакан, как бы ослабев, скользнули по стеклу.

Андрей почувствовал, как румянец заливает его щеки, торопливо встал, не зная, куда деть руки, начал расправлять гимнастерку.

- Я пойду... Надо умыться хотя бы.

- Баня теплая, - усмехнулся капитан. - Выйдешь - и направо...

Задев плечом за косяк, Андрей вышел из хаты.

"Нашли время, - думал он. - Когда такие события!

Это же пошлость . А, собственно, какое мне дело до чьей-то жены? Вел себя, как мальчишка".

Старуха была все там же. Ее сухие, натруженные, с узлами вен руки лежали, точно плети, на коленях, и от лица веяло жгучим горем.

"Что ей сказать? - опять подумал Андрей. - Нет ведь слов, чтобы утешить. И сколько еще таких матерей будут сидеть по деревням, глядеть в пустоту, ничего не видя и ничего не ожидая, кроме своей смерти...

Надо письмо маме отослать, и сегодня же".

Обогнув хатку, Андрей разглядел покосившийся сруб Около него маячила длинная фигура Лютикова.

- Ну что? - спросил Андрей. - Говорят, Власкж жив будет.

- Еще как! - Лютиков опустил топор, которым собирался расколоть полено. - Не поверил доктор, что мы его столько возили. В силу ихней науки полагалось моритуру играть. А сержант им - фигу... Где наша бригада, не слыхать?

- Нет, - вздохнул Андрей и добавил: - Сумел узнать только, что в окружение попали.

- Воюют, значит, - сказал Лютиков. - Баниться можно. Я топил, чтоб не остыла.

- Как бы еще гимнастерку постирать, - неуверенно сказал Андрей.

- Да просто... Тропинка вот. За кустами ерик, там и радистка стирает. Добегите.

- Ладно, - согласился Андрей. - Добегу.

Тропинка эта вилась меж грядок с луком и помидорами. Ветер угнал тучи. Звезды, будто умытые, пронизывали ночь трепетным светом Андрей услыхал плеск воды за кустами высокой черемухи, свернул и раздвинул ветки Белизна нагого девичьего тела остановила его.

Услыхав шорох веток, радистка быстро повернулась. Она стояла по колено в черной воде, у ног виднелись блестки звезд. И вдруг, разбрызгивая эти блестки, Ольга шагнула на берег, даже не пытаясь закрыться мокрым бельем Часто вздрагивали ее небольшие острые груди Какая-то порывистость была и в застывшей сейчас фигурке И так, будто ей нестерпимо это мгновение, она резко закинула голову назад ..

Андрей почувствовал, как у него заколотилось сердце и гонит кровь, туманя мозг И затем возникла мысль, что надо сделать к ней только два шага Но сам вдруг, испугавшись этой мысли, попятился, ломая кусты, бормоча извинения, хотя и сознавал, что все слова его не имеют никакого смысла, а имеет смысл лишь поразившая его красота девичьего тела и те чувства, которые были в нем.

"Надо же... Надо же..." - говорил он самому себе, шевеля пересохшим языком, ступая в грядки у тропинки. Ему хотелось вернуться к ручью, и поэтому он шагал еще быстрее. Только у самой баньки остановился.

- Нету ее? - спросил Лютиков.

- Обойдусь, - глубоко вздохнув, стараясь унять непонятную дрожь, сказал Андрей - Это не к спеху.

- А банька форс-мажор, - похвастался Лютиков. - Я и веник соорудил.

VI

В тесной, жаркой баньке Андрей исхлестал веником костлявую спину Лютикова, но тот все повторял:

- Еще малость У-у.. О-о. По хребту... Амброзия!..

Когда, уставшие, разомлевшие, они сели прямо на скользкий пол, Андрей спросил:

- Как ты раньше жил?

- Да всяко... Немного беспризорничал. Катался под вагонами Осенью к югу, весной - назад. Пока в детдом не забрали. Там год лишь держался.

- Почему?

- Книги у воспитателей тибрил. Отправили в колонию.. Сбег и в тюрьму попал.

Лютиков рассказывал неохотно, вялым голосом и, черпая пригоршнями воду из деревянной шайки, лил себе на впалый живот, где синий орел держал в когтях женщину, а с бедер к ней тянулись, разинув пасти, две змеи Если он шевелил ногой, то змеи двигались Сверху было выколото: "Нет любви без страданья"

- А в тюрьме только одну книжку нашел Словарь иностранный Половину листов искурили. Выменял за две пайки хлеба... Как святое писание, читал.

Помолчав немного, ой сказал:

- Одеваться будем? Я сапоги припас, какие из чемодана взяли. Новенькие. Эти-то развалились.

От его неожиданной заботливости у Андрея щипнуло в горле. Он вдруг понял, что на войне все оценивается по иному, чем в обычной жизни, счету.

- Зачем же мне? - проговорил он. - Носи сам.

Но Лютиков молча, как бы считая, что разговаривать тут не о чем, вытащил из-под лавки новенькие, с ремешками поверх голенищ, на мягкой каучуковой подошве сапоги.

Андрей так же молча натянул их.

- Впору, - заметил довольный Лютиков. - Старые тут оставим. Хозяйке сгодятся на обутки ребятам. Их у нее четверо. Один другого меньше. Только картошкой и перебиваются. Мужик у нее то ли пропал, то ли в лесу с бандитами.

- С какими бандитами?

- Кто их знает? Вчера, рассказывают, за селом наших обстреляли.

Приподняв деревянную бадью, он плеснул остатки мыльной воды в печь. Головешки зашипели, пахнули едким дымом.

Кашляя и смеясь, как напроказившие мальчишки, они выскочили за дверь. Андрею было весело и легко, будто в тесной баньке осталась вся усталость и те чувства, которые испытал на берегу ерика.

Село гудело, точно потревоженное: чавкали на рысях по мокрой дороге копыта лошадей, взревывали моторы штабных броневичков А небо снова заволокло тучами.

У хатки стоял низенький командир в надвинутой до бровей фуражке, плащ-палатка его свисала до земли.

Широкие плечи капитана Самсонова белели в темном проеме раскрытого окна.

- Безобразие! - говорил низенький. - Отвечать не умеете! Да еще такой вид! Распустились! Где лейтенант здесь?

- Вам я нужен? - спросил Андрей.

Тот повернулся к нему, и края плащ-палатки разлетелись в стороны Под большим козырьком фуражки на узком лице двумя точками блеснули глаза.

- Именно.

И неловким быстрым жестом отдав честь, он представился:

- Старший лейтенант Солодяжников. Командир отдельной роты курсантов Вы назначены моим заместителем Приказ члена Воелного совета Рыкова. Явитесь через полчаса Связной укажет, где находимся.

- Есть, - машинально проговорил Андрей.

Старший лейтенант запахнул свою плащ-палатку, повернулся и ушел подпрыгивающей походкой.

- Что? - возмущенно проговорил Самсонов. - Оказывается, только старший лейтенант?.. Сопля на ножках! Я-то думал, генерал какой-нибудь... Стучит, понимаешь, кулаком в окно. Спрашиваю, чего надо?

А этот недомерок командует: "Ко мне! Бегом!.." Ну и фрукт! Хлебнешь ты с ним лиха...

- Отчего же? - засмеялся Андрей.

- Самые вредные, эти мужики-недомерки. В детстве их все колотят, и каждый сверху глядит, бабы вообще отворачиваются Ну и хочется взять реванш.

Андрею стало еще веселее. Полный запоздалого негодования, Самсонов распалялся все больше:

- Ну, каков!.. Эх, не знал, я б ему скомандовал!

И ты заместителем идешь?

- Что же делать? - сказал Андрей. - Приказ... Вот и расстаемся...

Капитан высунулся по пояс из окна, шепотом сказал:

- Зайди .. Она тут спит на лавке.

- Кто? - спросил Андрей, хотя и понял, о ком говорит Самсонов.

- Здесь радистка, говорю. Позвать?

- Нет, - сказал Андрей. - Все равно...

- Значит, уходишь так? - помолчав, сказал капитан. - И дурак... Ты, наверное, философ, лейтенант.

А я принимаю жизнь такой, какая она есть. Кто из нас прав, черт знает. Может быть, еще увидимся, обсудим этот вопрос. Ну, если не увидимся, будь здоров! - И снова шепотом добавил: - А женщины, брат, всегда остаются женщинами, для того созданы... Философам трудно жить, тем паче на войне. Эх, черт! Дай-ка обниму.

Руки Самсонова были теплыми, хранили еще запах другого, горячего тела.

Лютиков появился уже с автоматом и вещмешком.

- Слышь, малый, далеко нам топать? - крикнул он связному.

- Да рядом, - ответил боец.

- Рядом... А чтоб фаэтон людям после баньки дать, нет соображенья?

Молчаливой тенью у порога хатки выросла фигурка Ольги в чужой, длинной, наброшенной на плечи шинели.

- Эх, черт! - повторил Самсонов. - Куда глядишь, лейтенант?

Что-то опять как возле речушки толкнулось у сердца Андрея, но мягко, жалобно.

- Вот, - сказал он ей. - Уходим. Прощайте, Оля.

И, как говорится, не поминайте лихом.

Она молча, как-то совсем отчужденно, глядя поверх Андрея, вытянула из широкого рукава ладонь. Тоненькие пальцы были вялыми, очень холодными...

VII

Невзоров еще затемно вылетел из Москвы.

Для контрудара под Смоленском Верховный главнокомандующий приказал взять три механизированных корпуса и артполки резерва у Юго-Западного фронта. И Невзоров должен был ускорить отправку эшелонов.

Маленький транспортный самолет их приземлился у деревни западнее Киева. Едва Невзоров спустился на землю, как подбежавшие бойцы начали маскировать самолет ветками, обставлять копнами соломы. Откудато волнами докатывался грохот.

- Бомбят на шляху, - пояснил аэродромный механик, вытирая руки о замасленный комбинезон. - С утра бомбят. Тут "мессеры" летали. Чуть не угодили под них.

Он вытер грязным рукавом потное лицо и покатил к самолету железную бочку, покрашенную для маскировки в зеленый цвет. Через поле от села мчался открытый юркий "газик", вихляя, заваливаясь на рытвинах. "Газик" остановился у крыла самолета.

- Слушай, дорогой! - крикнул летчику, поднимаясь с сиденья, невысокий черноволосый капитан с темным лицом и крупным носом. - Кого привез? Привез кого-нибудь?

- Меня он привез, Арутюнов, - сказал Невзоров.

- Костя?.. Ей-богу Костя! - Арутюнов спрыгнул на землю. - Откуда взялся? Ты уже подполковник.

Вах!

И, тряся руку Невзорова, он с быстротой пулеметной очереди выговаривал:

- Сколько лет не виделись? Пять, шесть лет не виделись. И ты уже подполковник! Откуда прилетел, дорогой? А нам звонят: встречайте представителя генштаба.

- Все правильно, - улыбнулся Невзоров. - Это я.

- Ты и есть представитель?

Арутюнов отступил на шаг, вытянулся и, сверкая большими черными глазами, доложил:

- Капитан Арутюнов прибыл, чтобы доставить вас к месту.

- Поехали, Жора, - кивнул Невзоров.

- Все ждал, - говорил Арутюнов, усаживаясь на заднее сиденье. Генерала ждал, кого хочешь ждал, а тебя не ждал. Из нашего училища тебя первого встречаю. И в генштабе теперь!

- А помнишь, как спасал меня?

- Когда ты удрал в самоволку? На свидание? И я три наряда схлопотал. Вот жизнь была! Слушай, ты ведь женился! Аи какая девушка! Я не тебя спасал, я из-за нее готов был и десять нарядов получить. Мой привет ей!

- Дело в том, - сказал Невзоров, - что мы разошлись. Год уже...

- Зачем разошлись? - непонимающе уставился на него Арутюнов. - Не может быть! Как любила тебя!

Все курсанты завидовали. Я завидовал. Не может быть!

- Может, - вздохнул Невзоров. - Оказывается, и это может быть.

- Да-а, - глаза Арутюнова как-то вдруг потухли. - Совсем разошлись?

- Совсем, - глухо ответил Невзоров.

- Да-а, - повторил Арутюнов. - Как сказал один француз: лучший монолог женщины - это ее поцелуй.

И, в отличие от всех других монологов, чем он дольше, тем интереснее.

- Это к чему? - спросил Невзоров.

- Разговаривал, наверное, очень много... Едем, - добавил он, кивнув молодому шоферу в пропотевшей гимнастерке, с румяным, толстощеким лицом. В штаб едем!

Через полчаса Невзоров уже сидел в хатке, где располагался оперативный отдел штаба фронта, и Арутюнов указывал ему по карте движение войск. За стенкой беспрерывно зуммерили телефоны, и охрипшие голоса вызывали штабы армий, корпусов, дивизий, отдавали различные приказы, запрашивали наличие артиллерийских снарядов, боевой техники, выясняли обстановку.

- А здесь их танки прорвались к Житомиру, - говорил Арутюнов. - Теперь они должны где-то еще устроить прорыв. Мы уж знаем. И Ставка отбирает резерв.

- На Западном фронте обстановка еще сложнее, - заметил Невзоров.

- Они там портачат, а мы должны своими корпусами бреши затыкать?

- К Вязьме прорываются две немецкие танковые армии, - сухо ответил Невзоров. - Где ваши корпуса?

- Думали, что задержим? И тебя прислали, - усмехнулся Арутюнов, кивнув на окно. - Слышишь музыку? Еще ночью стали отводить корпуса. Это бомбят дороги. Командующий фронтом у нас точно выполняет приказы.

Тиская ладонью подбородок, он уже снова глядел на карту и последнюю фразу так невнятно проговорил, что трудно было понять: одобряет за это или осуждает командующего.

Помолчав, он спросил:

- А слышал про наши дела, про Вашугина?

- Подробностей только не знаю.

- Подробности такие. Ставка приказывает наступать. Вашугин с КП армии организовывает наступление дивизии. Дивизия прорывается в тыл немцев.

И противник отходит. Но затем ударяет по флангам.

И брешь закрыть нечем... Вашугин такой человек был:

не умел прощать ошибки себе. Доложил он командующему, вышел, чтобы не мешать работе, и застрелился. А все потому, что сил фронту не хватает... У командующего железные нервы. Я бы на его месте ни за что резерв не отдал.

- Поэтому ты не на его месте, - сказал Невзоров.

- Верно, - кивнул Арутюнов. - А помнишь, как в училище мечтали стать лейтенантами?

- И ели халву из посылок твоих родителей.

- Халву я с детства терпеть не мог, - весело блеснул глазами Арутюнов.

- Зачем же ее присылали?

- Отцу написал, что есть у меня друг, который любит халву.

- И сам тоже ел.

- Что не сделаешь ради друга! Нам бы вот еще хоть на три дня задержать у себя артиллерию.

- Ну, брось! Я должен сообщить, как отправляют эшелоны.

- Ладно, - вздохнул Арутюнов. - Теперь знаю, почему тебя любят женщины и начальство.

Хата затряслась от близких тяжелых разрывов.

- Где бомбят?

- Аэродром.

- Тот? - забеспокоился Невзоров.

- Рядом. Из пустых ящиков самолеты устроили.

Веток накидали... Перед этим они склады липовые расколотили. Шесть налетов было. А как догадались, то вымпел сбросили. - Арутюнов из кармана гимнастерки вынул бумажку.

Невзоров прочитал написанное корявыми буквами:

"Сучин сын ты, Иван".

- Отдам члену Военного совета Рыкову на память, - сказал Арутюнов. Его придумка.

И в этот момент у хатки громко застучали о рельс.

- Э-э, - Арутюнов глянул на потолок. - Летят...

Они вышли на крыльцо. Пять "хейнкелей" летели клином. По улице гнали коров. У сруба колодца сгрудились женщины с коромыслами, наверное уже привыкшие к гулу самолетов. На дворе толстая, коротконогая молодуха, выпустив из хлева бычка, пыталась загнать его обратно.

- Тащи за хвост. Иль приласкай, - деловито советовали ей связные, курившие самокрутки, лежа у плетня, возле мотоциклов. - Он ведь мужик, дура баба. Ласку требует...

- Чтоб вам языки перекосило, - огрызнулась молодуха.

Невзоров увидел, как от "хейнкеля", летевшего над селом, отделился большой предмет. Он, кувыркаясь, падал, и вдруг разнесся жуткий визг со скрежетом, будто заползавший под кожу.

- Мама родная! - ахнул часовой, приседая у крыльца.

- Э-э, - свистяще выдохнул Арутюнов. Глаза его округлились.

А вой нарастал. Отпустив бычка, молодка в страхе присела.

- Батюшки! - тоненько вскрикнула она и метнулась к стожку возле хлева, йак-то сразу нырнув головой в сено. Остались видны лишь ее толстый зад и дрыгавшие короткие босые ноги. К этому стожку кинулся пожилой связной, уткнулся возле ее ног.

Невзоров и Арутюнов одновременно упали, растянулись на мокрой еще после дождя земле. Невзоров ждал чудовищного взрыва, но услыхал лишь, как визг оборвался звяканьем.

И потом донеслись голоса:

- Не разорвалась!.. Бочка это... Железная бочка.

С-под бензина. И дырки в ней...

- Пра, обыкновенная... Ну, трясучка их задави!

Штуковину выдумали.

- Ревела-то как, аж в печенках засвербило.

Связной, уткнувшийся в стожок, приподнял голову, рукой вытирая широкое, облепленное сеном лицо. Кося глаза на дергающиеся ноги молодухи, он покрутил носом, сплюнул:

- Тьфу ты, неладная! - И, увидев смеющиеся лица бойцов, добавил: - А нечего рыготать. Все, как тараканы, елозили... Сомлела бабенка...

Рассмеялся и Арутюнов, отряхивая колени:

- Понимаешь, обыкновенная бочка... Идем!

- У меня к тебе одна просьба, - сказал Невзоров. - Лейтенанты Сергей Волков и Андрей Жарковой. Из какой-то десантной бригады.

- Повидать надо?

- Хотя бы адрес узнай.

- Какой разговор! Все узнаю, - пообещал Арутюнов. - Едем на железную дорогу. Там грузятся два мехкорпуса и артиллерийские полки.

- Три мехкорпуса.

Арутюнов посмотрел на часы:

- Третий уже сорок минут, как бой ведет. Что делать? Из боя танки не отзовешь...

VIII

Рано утром Гитлер вызвал к себе начальника абвера и члена ЦК национал-социалистской рабочей партии адмирала Канариса. Дожидаясь приема, адмирал разгуливал в большом холле, обставленном турецкими диванами На журнальных столиках, в чугунных вазах торчали букетики полевых нарциссов, которые у древних римлян были символом победы, а у греков считались хранителями могил безымянных воинов. Шторы с вытканными медью эпизодами тевтонских битв едва пропускали свет хмурого неба. И маленькая, худощавая фигурка адмирала в штатском сером пиджаке как бы терялась на фоне этих громадных, закованных в латы рыцарей.

Адмирал думал о том, что заставило Гитлера неожиданно покинуть ставку и вернуться в Берлин. Его светлые, будто хрустальные, глаза ничего не выражали, а лицо со щеками оливкового цвета, крупным носом, высоким, рассеченным продольной морщиной лбом казалось приветливо-спокойным. Он лишь часто и нервно приглаживал узкой ладонью белые, рано поседевшие волосы. У адмирала было немало завистников среди окружения Гитлера. Этот странный вызов мог означать и крупные неприятности.

"А если службе безопасности удалось нащупать мои тайные контакты? - от этой мысли у него дернулась щека. - Интриги, интриги... Придется выложить свой козырь: досье на шефа службы безопасности Рейнгарда Гейдриха. Начнет ли Гитлер от ярости кусать пальцы, узнав ко всему еще, что в жилах Рейнгарда течет не арийская кровь? Но это уж крайний случай. Проще действовать чужими руками".

Едва заметно покривив губы, адмирал наклонился к букетику цветов, испускавших тонкий аромат увядания.

Характер Гитлера во многом еще оставался для него загадкой. В детстве Адольф был застенчивым, сентиментальным, плакал, когда его сверстники били кошек, и мечтал стать художником.

"Как бы все обернулось, - думал адмирал, - если бы его не выгнали за плохие способности из художественного училища? Если бы он потом не скитался по венским ночлежкам среди философствующих болтунов.

Если бы его не так часто били, доказывая преимущества грубой силы? Если бы не та война и события, когда ефрейтор оказался в немецкой рабочей партии? Наверное, он стал бы учителем рисования..."

В идеалы Канарис не верил. По его убеждению, они годились только для масс. И как древние жрецы управляли от имени богов, так и нынешние политики использовали веру людей в различные идеалы. За столетия менялась форма, а не суть дела... Гитлер избрал идею исключительности немецкой нации. Такое уже было когда-то. Много веков назад придумали тезис избранности одной нации всевышним творцом. Фанатизм исключительности вызывал стремление господствовать над миром, ожесточая другие народы., По какому-то закону, рассуждал адмирал, склонность верить своим особым качествам уживается с хитрой расчетливостью.

Гитлер легко понял, что и двух исключительных наций быть не может. А всякая начавшаяся борьба с ее жертвами придает любой искусственной доктрине реальный характер. Остановиться уже нельзя, как в бегущей толпе, - просто затопчут.

Так же быстро адмирал мысленно перебрал события, которые заставили Германию воевать на два фронта. Когда Гитлер выдвинул концепцию "жизненного пространства на Востоке" - это сразу заинтересовало не только магнатов германской индустрии, но и другие правительства Запада, которые хотели противопоставить немцев России в большой политике. Ему помогли захватить власть. Гитлер сразу подписал договоры о ненападении с Англией, Польшей, Италией и двинул батальоны в Рейнскую область, которую после войны заняла Франция. Мир ждал схватки. Но Канарис знал, что Англия одобрит этот шаг и посоветует французам смириться Гитлеру давали возможность приобрести ореол сильной личности. Вскоре западные страны через британского дипломата Идена, а затем и лорда Галифакса начали тайные переговоры. Гитлеру позволили мирно забрать Австрию, чешские Судеты и вольный Данциг. Но германские войска, заняв Судеты, двинулись к Праге. Это нарушало правила игры. Англия и Франция, чтобы напугать Гитлера, дали Польше военные гарантии. Хитрость состояла в том, что Германия, не имея сырьевых запасов для большой войны, целиком бы стала зависимой от Англии и Франции. А получив европейское сырье, уже делалась опасной.

Но теперь и Гитлер хотел заставить Англию и Францию бояться разногласий с ним. Он предложил России заключить договор. И тут выяснилось, что в Москве разгадали всю игру. Договор был подписан.

Уверенный, что Англия и Франция не рискнут идти на конфликт, Гитлер двинул армию в Польшу. Англия и Франция объявили войну, "странную" войну, когда пушки молчали... Но фронт был теперь с Запада.

Гитлер в ярости швырял книги, разбил хрустальную вазу. "Эти англичане и французы, - кричал он в присутствии адмирала, - эти политические импотенты...

уже ни на что не способны!" И тут же дал приказ о захвате Норвегии и Франции...

Тяжелая дверь кабинета Гитлера бесшумно распахнулась. Оттуда вышел министр экономики и президент Рейхсбанка Вальтер Функ - низенький, с толстым животом, толстой шеей и как бы сливавшимся с шеей подбородком. Раньше Функ был журналистом, и у него осталась привычка, щуря маленькие, под тяжелыми веками глаза, внимательно рассматривать каждого человека. Следом за ним появился любимец Гитлера, основатель национал-социалистской эстетики архитектор Шпеер - высокий, молодой, с густыми, свисающими бровями.

- Рад видеть, адмирал, - сияя белыми вставными зубами, проговорил Функ.

Архитектор по-военному щелкнул каблуками лакированных туфель.

- Можем сообщить, что фюрер утвердил проект нового Берлина. Это грандиозно!

- И обойдется недешево, - усмехнулся Функ.

- Но великое требует грандиозного памятника, - морща нос, отчего длинное лицо его приобрело хищное выражение, ответил Шпеер. - А дешевой рабочей силы у нас будет много.

Адъютант Гитлера в черном эсэсовском мундире нетерпеливым жестом пригласил Канариса войти.

IX

Гитлер стоял у большого дубового письменного стола. На нем был длинный серый китель армейского офицера и черные брюки. Его выпуклый лоб казался бледнее щек, чуть загоревшая кожа туго облегала мышцы скул.

Около стола в мягком кресле затонул доктор философии, рейхсмаршал Геринг. Неизменная приветливая улыбка застыла на его раньше сурово-красивом, а теперь оплывшем жиром лице. Белый с алыми лацканами мундир сверкал разноцветной чешуей орденов.

Слева от Гитлера, возле рояля, за низким столиком перебирала бумаги молодая стенографистка.

- Вы не понадобитесь больше, фройлен Юнге, - сказал Гитлер. Как бы спохватившись, он повернулся на каблуках, взял ее руку и, точно клюнув, поцеловал запястье. Щеки ее, оттененные белокурыми локонами, вспыхнули румянцем. И, пока она шла к двери, Геринг с той же улыбкой смотрел на ее худые ноги.

Словно лишь теперь заметив адмирала, Гитлер вяло приподнял руку и в щелках между его набрякших век остались только лихорадочно горевшие зрачки.

- Как ваше здоровье, адмирал? - тихо спросил он.

- Благодарю, - чуть наклоняя голову, ответил Канарис.

- Я доволен тем, как вы провели операцию, адмирал. Связь между русскими армиями была нарушена по всему фронту за час до вторжения. Их генштаб, заполучив сведения о том, что я решил начать войну, бросил к границам механизированные дивизии.

- А мои летчики колотили их на дорогах, - засмеялся Геринг. - Танки горели, как свечи в рождественскую ночь...

- Теперь перед нами живая сила русских, - сказал Гитлер. - Они фанатично сопротивляются. Необходимо усилить панику в тылах. Диверсии на транспорте, мятежи национальных групп и взрывы мостов создадут впечатление краха режима. Функ предлагает еще забросить туда семьдесят или сто миллиардов фальшивых рублей. Это верная мысль. Быстрый рост цен вызовет общее недовольство. Любой союз наций держится только силой центральной власти. Когда власть прочна, то массы остаются в повиновении. Стоит ей ослабеть - все мгновенно рассыплется.

Канариса всегда удивляло несоответствие выражения глаз фюрера, в которых светилась бешеная энергия, и вялости движений, точно Гитлер никогда не мог хорошо выспаться.

- Я даю вам широкие полномочия. Используйте всё, даже уголовные элементы.

- А русские жулики сами постараются, чтобы их опять не упрятали за решетку, - весело добавил Геринг.

- Наша борьба требует жертв, - сказал Гитлер, - в том числе и нравственных. Любые философские идеи хороши до тех пор, пока они дают основу борьбе нации за самоутверждение, отвечают ее жизненным потребностям. Будущие поколения не станут интересоваться, какими методами, с какими господствующими ныне представлениями мы завоевали для них жизненное пространство. Когда-то германцы завоевали Пруссию, где жили славянские племена, называвшие себя пруссами, и уничтожили всех непокорных, а часть женщин ассимилировали. Пруссия стала германской... Теперь на земле два с лишним миллиарда человек. И пищи ужэ не хватает. Меньшая половина людей ест на том уровне, который отвечает деятельному, эффективному существованию. Другие не могут полноценно развиваться из-за нехватки белков. А через 30 лет население увеличится до трех с половиной миллиардов. Люди будут рождаться, чтобы умереть от голода. Единственный вывод здесь - остановить рост других народов. Народ, который не найдет в себе силы для борьбы, должен уйти со сцены. Остальное просто моральное лицемерие.

Адмирал знал, что у Гитлера была необыкновенно цепкая память - все когда-либо прочитанное или слышанное он запоминал сразу и навсегда, а при нужде, точно из мешка, вытряхивал различные цитаты, сыпал фактами древней истории, удивляя слушателей эрудицией. Как все люди с хорошей памятью, он сам принимал это свойство за превосходство ума. И трудно было понять: действительно ли он сам так думает или просто хочет другим внушить определенную мысль.

- Война была предопределена ходом истории, - говорил он. - Мы должны разгромить восточного колосса сейчас. И у нас в руках окажется неисчерпаемая сырьевая база: железо, хлеб, нефть для нашей дальнейшей борьбы! Я уже приказал часть русских пленных солдат отпустить, чтобы они занялись уборкой хлеба.

Всякая нация, как женщина, сопротивляется инстинктивно, и покорять ее надо так, чтобы сопротивление казалось бессмысленным, но оставляя при этом какуюто надежду.

Гитлер замолчал, потирая кисть левой руки.

- Вы поняли меня, Канарис?

- Да, мой фюрер!

- Что в Иране? - помолчав и как бы собираясь с мыслями, задал тот новый вопрос.

Адмирал ответил, что сам тайно был на днях в этой стране, проинспектировал агентуру и что захват власти намечен там на конец августа, но есть опасность ввода русских и английских дивизий.

Гитлер вяло улыбнулся:

- Тогда они распылят еще больше свои войска. Год назад я приказал остановить танки у Дюнкерка. Англия стояла перед крахом. Если бы Англия рухнула, то в Индии, во всех других зонах Британской империи образовался бы политический вакуум. А я не собирался делать кому-то подарки. Мы придем в Иран, Индию как освободители, через юг России. Это будет смертельный удар и по Англии.

Канарис еще анализировал в уме слова Гитлера, не зная, как оценить их: то ли как гениальный ход в большой политике, то ли как ловкую увертку от допущенного им промаха с Дюнкерком, вызванного надеждой заключить с Англией мир. Остановив танки у Дюнкерка, Гитлер дал тогда возможность англичанам увезти из Франции триста пятьдесят тысяч боеспособных солдат, лучшие войска.

Адъютант подал Гитлеру раскрытую коробочку. Геринг вскочил с необычной для его тучности легкостью, звякнув орденами. Взяв из коробки рыцарский Железный крест, Гитлер приколол его к узелку галстука маленького адмирала.

- Поздравляю, Канарис, от имени Германии, - сказал он. - Теперь я должен покинуть вас.

- А мы обсудим детали, - проговорил рейхсмаршал, выходя следом за Гитлером в холл.

Когда Гитлер и его адъютант ушли, рейхсмаршал засмеялся:

- У фюрера еще одна трудная забота кроме войны.

Надо помирить беднягу Иозефа с женой. Эта дура не хочет верить, что министру искусства следует в интересах нации по ночам бывать у молоденьких актрис...

Да, кстати, адмирал... Из Бельгии мне прислали рыжую таксу. Видеть не могу шавок. А эта еще и обжора. Готов подарить. Но какого дьявола вы находите в них?

- Изучаю характеры, - с улыбкой, которая должна была означать, что это шутка, сказал Канарис.

Геринг оценил шутку и расхохотался, тряся животом.

- Фюрер доволен тем, - проговорил он, - как вы использовали его мысль заставить русских бросить все танки к границе.

"Но это же моя идея", - едва не сказал удивленный адмирал.

Хитрый и настороженный взгляд смотревшего в упор рейхсмаршала как бы спрашивал: "Ну что? Моя шутка лучше? Попробуй не согласись, что все это придумал Гитлер!"

И Канарис ответил соглашающимся, даже благодарным кивком, прикрыв веки, чтобы скрыть недовольный огонек. Он вдруг почувствовал себя так, будто из его кармана вытащили кошелек с деньгами, которые приберегал на черный день.

- И кстати, - сказал Геринг, - фюрер читал вашу записку Кейтелю по поводу жестокого обращения с военнопленными.

- Это мешает вербовке агентов среди них, - ответил Канарис.

- Он так и понял.

"Так вот что и было главной причиной неожиданного вызова", - догадался Канарис.

- А шавку я вам отдам, - Геринг фамильярно хлопнул маленького адмирала по плечу. - Считайте, что она ваша!

- Весьма признателен! - мягко, с нотками искреннего дружелюбия ответил Канарис.

Через полчаса, возвратившись в свою резиденцию на Тирпицуфер, адмирал достал из сейфа большую карту и разложил ее на столе. Множество условных значков, извилистых нитей, как щупальца, покрывали весь мир. Это были резиденции абвера за границей и линии связи. Доверенные люди Канариса находились и среди министров, и штабных офицеров, и руководителей партий. Многие годы абвер помогал им двигаться к власти, устраняя противников, которые становились то жертвами автомобильных катастроф, то любовных интриг, то сами кончали счеты с жизнью, запутавшись в финансовых неурядицах, так и не поняв, отчего возникло банкротство. Это было еще невиданным в истории проникновением разведки к управлению другими народами и стоило миллионы. Гитлер не жалел денег на разведку.

Но еще эта сеть играла определенную роль в тайном замысле адмирала. Частью замысла была и его идея предупреждения о нападении. Это вызывало растерянность: войска спешно бросали к границам, и колонны попадали под удар немецких моторизованных дивизий Так было и во Франции, и в Бельгии, и в Норвегии. Гитлер по договоренности с адмиралом разыгрывал истерики, желая сбить с толку англичан, требовал найти "предателя": он и не догадывался, что тоже выполняет отведенную ему Канарисом роль. И за границей, особенно в Англии, получая через агентов Канариса секретную информацию, уверялись в его надежности. Война истощит Германию, и потребуется человек, с которым западные страны могут договориться. Тогда Канарис выйдет на арену истории...

Адмирал глядел на карту, словно на шахматную доску, где в сложном переплетении боролись разные силы.

"Около пяти миллионов солдат и тысячи самоходных орудий, танков, бомбардировщиков атакуют Россию, - думал Канарис. - По расчетам командования, миллион немецких солдат будет убит лишь в этом году.

Иные, находясь еще дома, радуясь чему-то, строя планы женитьбы, мечтая, уже вычеркнуты из жизни стратегическим замыслом. Но потери там больше запланированных. И если Россия не капитулирует до зимы..."

Канарис обернулся и взглянул на японскую гравюру, висевшую на стене. Эта гравюра, подаренная ему японским послом в Германии Хироси Осимой, изображала человеческое лицо, перекошенное страшной усмешкой. Талантливый художник штрихами выразил и множество других чувств, символизируя фатальность судьбы.

Зашедший в кабинет с докладом помощник решил, что адмирал отдыхает, любуясь своеобразной картинкой.

- Что-нибудь важное? - спросил Канарис, переводя взгляд на его тяжелую челюсть. Суровое, неподвижное лицо помощника всегда действовало как-то успокаивающе, его мозг работал только в определенном направлении, заданном адмиралом, с четкостью хорошо налаженного механизма. И это адмирал ценил в сотрудниках больше всего.

- Барон Ино вернулся, - сказал тот. - Ждет на загородной вилле.

- Отлично! - радостно воскликнул адмирал. - Какие известия с Восточного фронта?

- Наш инспектор, который пропал в зоне 6-й армии с гауптманом Кюном, еще не обнаружен.

- Не могли же они уйти к русским! - проговорил Канарис.

- Это исключается, но, - помощник знал, что адмирал не любит, когда ему дают мысль в разжеванном виде, - там леса и болота.

- Пусть ищут, - хмуро приказал Канарис. - Разве это непонятно?

Помощник молча кивнул.

- Радиоперехват докладывает, что из Берлина опять ведут активные передачи три неизвестные рации.

- Все те же? - спросил адмирал.

- Да. Перехвачено еще тридцать четыре шифровки. Код очень сложный. Разгадать его поручено доктору математики Фауку из Лейпцигского университета. Есть основания думать, что шифровки направляются в Москву.

- Это нахальство! Ведь мы получаем из Москвы гораздо реже информацию, сказал адмирал. - Они работают здесь под носом и, конечно, сообщают не о погоде. Я чувствую, эта ниточка ведет к большевистскому подполью. Вызовите с фронта лучших пеленгаторов. Надо захватить радистов. А остальное предоставим службе безопасности. Гейдрих жалуется, что я избегаю контакта с ним. Что еще?

- В группах армий "Юг" и "Север" приступили к исполнению операции "Шутка".

- Так! - удовлетворенно кивнул адмирал. Эту дерзкую, нарушающую всякую логику войны операцию тоже придумал он. Именно в нарушении логики и был ее смысл: выбрасывать на парашютах захваченных русских офицеров снова к их штабам. Никто, разумеется, там не поверит, что они сброшены без цели.

Страх измены в армии парализует усилия русского командования.

- План операции следует дополнить. Напишите:

формировать группы из уголовников, а главное, из пленных нацменов, имеющих какие-либо основания быть противниками режима. Снабдив их оружием, фальшивыми деньгами, забрасывать в глубокий тыл.

Как думаете, чем это кончится?

- Начиная войну, думают о победе, - осторожно сказал тот.

- Но абсолютных побед не бывает, - заметил адмирал, - как и в отношениях с женщинами. Всегда приходится что-то терять. Абсолютные победы мы рисуем в своем воображении. И если события разламывают воображаемую картину, долго еще видим то, что ей соответствует.

- Получена шифровка из Львова, - сказал помощник. - Националисты формируют правительство, и есть разногласия среди лидеров...

- Сфинкс власти требует жертв. А тому, кто залезет на его спину по трупам бывших друзей, приходится обставлять себя ничтожествами, чтобы выглядеть гигантом, - адмирал проговорил это уже сердито, так как вспомнил ухмылки Геринга. - Для меня загадка: почему русские не ассимилировали эти малые народы?

За триста лет они могли все хорошо проделать. Италии, Германии требовались более короткие сроки. Это недальновидность русских или нечто особое в их характере? Будем надеяться, что теперь это поработает на нас. Россия должна превратиться в множество слабых государств... Из Парижа какие сообщения?

- Операция "Северный полюс" удалась. Англичане приняли нашу группу за участников Сопротивления.

Выбросили уже на территории Голландии рации, оружие и семь агентов.

- Встретили агентов хорошо?

Помощник едва заметно улыбнулся:

- Они уже наладили радиосвязь. У Лондона запросили пятьдесят тысяч винтовок и автоматов. Этот груз англичане перебросят в ближайшие дни. Кроме того, намерены сбрасывать парашютистов.

- Надо мне опять съездить в Париж, - сказал Канарис. - Иначе там наделают глупостей. Будут, как гусей, расстреливать этих англичан. А они пригодятся...

Дав еще распоряжение, чтобы утром к нему собрались все начальники управлений, адмирал отпустил помощника.

"Ино вернулся, - сворачивая карту, подумал Канарис. - Значит, Лондону известно про Иран. Они все равно уже решили ввести туда войска. Англичанам в голову не придет, что их шифровки лежат у меня. Что бы я делал без Ино, этого отчаянного контрабандиста и любимца женщин?.."

Хотя глаза Канариса оставались такими же бесстрастными, его мысли приняли совсем иное направление. Его эмоциями всегда управлял рассудок. И, лишь вспоминая маленькую Герши, все еще испытывал неожиданное волнение. А это было давно... Эротическими танцами она быстро завоевала Париж, Мадрид, НьюЙорк. Но ни для кого так не танцевала она, как для него, еще молодого лейтенанта, ездившего с паспортом коммерсанта из Чили. Оставив лишь золотой поясок на гибком смуглом теле, Герши превращалась в жрицу любви трепетную, зовущую, неистовую. Прошло двадцать четыре года, а воспоминания были так ярки, словно живая Герши бесшумно танцевала здесь, в кабинете, и луч солнца играл на ее золотистых локонах...

Французы хотели сделать ее своим агентом и, заметив подозрительные встречи, обеспокоились. Тогда и германская разведка создала легенду - ей приписали дела многих настоящих агентов. Недавно в оккупированном Париже адмирал побывал на кладбише, где ее расстреляли. Через дорогу от кладбища у кабачка с легкомысленной вывеской: "Здесь лучше, чем напротив" целовалась молодая парочка...

Канэрис снова взглянул на гравюру. Должо быть, тучка заслонила солнце, и при этом освещении казалось, что перекошенное лицо судьбы по-звериному скалит зубы.

- Эмоции, - пробормотал вслух адмирал, - эмоции

возвращают нас к примитиву.

Он потянулся, хрустнув подагрическими суставами, размышляя уже, как встретится с Ино, - его настоящего имени Канарис даже мысленно старался не называть.

XI

Загородная вилла абвера находилась в лесу. Этот дом с готической черепичной крышей, похожий на маленький тевтонский замок, был обнесен каменной стеной, а вывеска клиники инфекционных болезней отпугивала любопытных. Канарис и его гость сидели в небольшом темном зале, отдыхая после шашлыка и бургундских- вин. Мягко стрекотал киноаппарат. Луч переносил на экран изображение того, что происходило недавно за сотни километров. Вихрился от разрывов желтый песок Африки, горели английские танки, мимо убитых англичан бежали немецкие солдаты; они падали, швыряли гранаты и снова поднимались, беззвучно крича яростно раскрытыми ртами, беззвучно ползли немецкие танки, окутываясь дымом выстрелов, беззвучно отдавал приказы генерал Роммель на своем командном пункте.

- Роммелю опять не удалось взять Тобрук, - говорил Канарис. - Гарнизон поддерживает английская эскадра с моря. Если бы Роммель имел еще одну танковую дивизию, то, несомненно, уже очистил бы Ливию и был в Египте. Но все силы мы бросили на Россию...

Канарис говорил тихо. Его гость молча курил толстую сигару, дымок зеленоватым облачком расплывался в ярком луче.

- А вот и Россия, - сказал адмирал.

На экране возникли березовые леса, пыльные дороги, горящие хаты. Танки катились по улицам Минска. Кинооператор заснял и атаку бронетранспортеров с пехотой, и войска, форсировавшие реку у городка с названием Могилев. Среди колонн пехоты и танков объектив кинокамеры выхватил японского генерала в походной форме. Он и еще два японца спускались к берегу реки.

- Это посол Осима, - сказал адмирал. - Вылетел на фронт. И хотел зачерпнуть каской воду из Днепра.

У берега взметнулись разрывы снарядов. Генерал упал, фуражка его покатилась. Он вскочил опять и, что-то крича, вытащил из ножен самурайский меч. Потом мелькнули чьи-то ноги, кусок задымленного неба.

- Вот где русская артиллерия обстреляла их.

- Такая неосторожность? - удивился его собеседник. Он был чуть выше Канариса, горбоносый и толстощекий. Шелковая белая рубашка подчеркивала смуглость лица, а глаза прикрывали массивные темные очки.

- Осима уцелел, - засмеялся адмирал. - И даже в штабе фельдмаршала Клюге размахивал саблей. Убит кинооператор.

На экране замелькали столбцы иероглифов.

- Посмотрим японскую хронику, - сказал Канарис.

Выплескивали пламя жерла орудий военных кораблей, разрывы сметали легкие китайские фанзы, потные солдаты, навьюченные, как мулы, шагали по дорогам, среди рисовых полей на кострах жгли тела убитых офицеров-самураев, император Хирохито с безучастным лицом награждал орденами генералов.

- Это уже неинтересно, - сказал адмирал. - Я покажу тебе фильм. Его захватили у русских.

Окончилась хроника, и сразу на экране появились русские титры. Затем на травинку вполз черный головастый муравей. Рассматривая полянку, где трудились другие, более мелкие, светло-желтой окраски муравьи, он зловеще шевелил большими клешнями.

Гость адмирала сбросил на ковер пепел толстой сигары и повернулся, как бы удивляясь, что хозяина могут интересовать научные фильмы.

- Смотри внимательно, Ино, - заметил Канарис. - Это разведчик.

Муравей спустился на землю и убежал куда-то.

Вскоре появился отряд черных муравьев. Отряд разделился на две колонны. Жаркая схватка закипела у муравейника. Не успевшие подготовиться к отпору светло-желтые муравьи гибли, дергались их половинки тел, перекушенные челюстями. Ускоренные киносъемкой события быстро развертывались на экране. Истребив поголовно всех обитателей, черные муравьи оставили только личинки. Вылупившиеся потом из личинок светло-желтые муравьи трудились на черных муравьев, добывали корм, а те постепенно жирели, делались малоподвижными. И светло-желтых муравьев плодилось все больше. Какой-то черный муравей, забавляясь, раскусил светло-желтого, и его сразу окружили другие светло-желтые. И повсюду начались схватки.

Разжиревшие черные муравьи пытались убегать, их настигали, обкусывали лапы. Скоро все было кончено.

Адмирал поднялся и включил свет.

- Ну как? - спросил он.

- Любопытно, - ответил гость.

- Так погибла и Римская империя, - усмехнулся Канарис. - Идем пить кофе.

Они перешли в другую комнату. Здесь у камина был сервирован низкий столик. В камине горели дрова.

- Не люблю сырость, - проговорил адмирал, разливая горячий ароматный кофе по фарфоровым чашечкам. - А у Японии, кажется, возрастают трудности.

После того как армия микадо захватила французские колонии в Индокитае, Соединенные Штаты усилили тихоокеанскую эскадру новыми линейными кораблями - И это делает Японию хорошим союзником, - заметил гость.

- В политике, Ино, как на общей кухне. Враг твоего врага делается твоим союзником. Но, при возможности, и он, разумеется, не упустит случая плюнуть в твою кастрюлю. И, как ни странно, а в политике чаще всего желаемое воспринимают за действительность. - Адмирал понизил голос до шепота: - Ты уверен, что гонконгские встречи остались незамеченными?

- Абсолютно, Вильгельм, - тихо проговорил Ино.

- Мой приятель Гейдрих давно задумал объединить в своих руках службу безопасности и мою контрразведку. Гитлер, конечно, боится дать ему такую власть. Но если Гейдриху что-то удастся нащупать...

Адмирал помолчал, допивая кофе мелкими, неторопливыми глотками.

- Вчера я дружески завтракал с ним в ресторане.

Мы оба хорошо понимаем, что кто-то из нас уничтожит другого.

- Гейдрих ездит в Чехословакию и Францию, - задумчиво проговорил Ино.

Адмирал слегка наклонил голову. Он понял, что Ино предложит англичанам воспользоваться одной из таких поездок Гейдриха. Это вполне устраивало, кроме того, адмирал узнает, насколько англичане ценят его.

- Помни, Ино, я не готовлю заговоры, а только думаю о спасении Германии, - заметил Канарис. - Мне рассказывали, в Африке есть племя джукун. Это племя избирает себе вождей на шесть лет. И какими бы хорошими ни были вожди, через шесть лет к ним приходят и душат их во сне. Там, пожалуй, единственное место на земле, где власть не портит людей.

Открыв дверь, вошел помощник адмирала.

- Что-нибудь важное? - спросил Канарис.

- Из группы армий "Центр", - сказал помощник, отдавая ему радиограмму. Канарис быстро прочитал ее.

- О-о... В тылу наших армий появились группы русских десантников.

Щелкнув каблуками, помощник ушел.

- Кстати, - раскуривая сигару, проговорил Ино. - Ты слыхал что-нибудь о десанте из космоса?

- А какой марки пулеметы у них? - засмеялся адмирал.

- Один китайский ученый разыскал в пещере на Тибете маленькие, хрупкие скелеты и остатки темножелтой кожи. Ученый предполагал, что это древние исчезнувшие обезьяны. Но сам вдруг бесследно исчез.

- В чем же дело? - спросил адмирал.

- Появились упорные слухи, что это были разумные существа, прилетевшие из космоса на нашу планету много тысяч лет назад. И там будто бы нашли записи об этом. Записи иероглифами.

- Вот как! - проговорил адмирал. - Или кто-то готовит доводы, что от их предков началась разумная жизнь и поэтому они могут господствовать, или еще какой-то дальний прицел. Надо узнать.

- Хорошо, - кивнул Ино.

Канарис нахмурился, затем веселые морщинки собрались у его глаз.

- Ну а ты что намерен делать после войны?

- У меня теперь хватит денег, чтобы купить островок в море и несколько торговых судов.

- Старый пират, - рассмеялся адмирал. - Когда-то, устраивая мой побег из Марокко, ты имел более скромные аппетиты...

XII

Выполняя приказ командующего Юго-Западным фронтом, дивизии 5-й армии начали контратаки во фланг группы немецких войск "Юг". И, казалось, там шумит обложная гроза. А здесь накрапывал теплый дождь. Земля липла к сапогам жирными пластами.

Луч солнца повис трепетной радугой над изодранным черными воронками полем. Рота курсантов потеряла четкий строй, вытянулась. Андрей про себя ругал эту грязь и думал, почему так холодно простилась с ним Ольга.

Ладонь у нее была вялая и вместе с тем взгляд какой-то испуганно-зовущий.

- А вон еще!.. Смотрите, братцы! - выкрикивали курсанты. - Их тут артиллерия накрыла!.. Вон опять лежат!

- Да, ловко накрыли! - говорил Андрею шагавший рядом командир взвода Звягин. У младшего лейтенанта были детские, припухлые губы и румяные, круглые щеки с ямочками. Он смотрел на Андрея восторженными карими глазами, то и дело забегая чуть вперед.

- Вы думаете, скоро попадем на фронт?

- Да это и есть фронт, - ответил Андрей.

- Какой же фронт? Одни убитые.

- Вчера они были живыми! - усмехнулся Андрей.

- Да-а, - протянул Звягин и тут же рассмеялся: - Да, конечно!

Впереди них шагал другой младший лейтенант, Крошка. Фамилия никак не подходила к его росту, широким плечам и хмурому нраву. Когда он знакомился с Андреем, то молча протянул толстую ладонь, едва сгибая пальцы, словно боясь пожатием раздавить ему руку. Солодяжников по обочине дороги вел коня. Но еще ни разу не сел верхом, как бы стесняясь ехать, когда остальные идут пешком, Курсанты, почти все одинакового роста, набранные в училище перед войной, были в новеньких касках, с новенькими полуавтоматическими винтовками и оттого похожие друг на друга.

Среди них выделялись затрепанным, грязным обмундированием только приданные роте минометчики. Они тащили короба с минами, чугунные плиты.

- Я два рапорта подал, чтобы отправили на фронт, - говорил Андрею младший лейтенант Звягин. - И никак!

Потом ночью тревога. И все! А Солодяжников у нас математику преподавал. Такой въедливый... У него же геморрой, - Звягин прыснул в кулак, точно смешнее, чем геморрой у командира роты, ничего и быть не могло. - Его так у нас и звали - Геморрой. А Крошка услыхал и решил, что это фамилия. И басом говорит ему: "Товарищ Геморрой..." Что было!

"Вот с ними теперь мне воевать", - думал Андрей.

Немецкий снаряд, разорвавшийся метрах в трехстах от дороги, подкинул куски черной земли. Сидевшие на убитых вороны даже не побеспокоились, а ротный строй качнулся, будто сдвинутый грохотом взрыва.

- Что такое? Равняйсь! - крикнул Солодяжников, удерживая шарахнувшегося коня. Он как бы лишь теперь заметил, что рота потеряла строй, а командиры взводов плетутся сзади. - Звягин, где у вас порядок?

Держать шаг!

- Раз!.. Два!.. - срывающимся мальчишеским баском командовал Звягин, и сотня пар ног теперь дружно зачавкала по грязи.

- Что думаете, лейтенант? - заговорил Солодяжников, когда Андрей поравнялся с ним. - Бегут немцы?

- Поживем - увидим, - сказал Андрей.

- Поживем - увидим, говорила курица, догоняя петуха, - насмешливо заметил Солодяжников, и крохотные глазки его, как шипы, воткнулись в лицо Андрея. - Для курицы суждение очень мудрое. А для командира?..

- Я думаю, большое самомнение - тоже не признак ума.

Андрей ждал, что ротный сейчас взъярится, а тот, как-то по-петушиному округлив левый глаз, дернул пальцами книзу свой нос и доброжелательно взглянул на лейтенанта:

- Гм!.. Гм!.. Играете в шахматы, лейтенант?

- Нет, - сказал Андрей.

- Напрасно, напрасно. Очень полезная игра. Выигрывает тот, кто заранее угадал все ходы противника и точно оценил собственные возможности. Как на войне, только без жертв.

Он забрался в седло и, счищая прутиком грязь с длинных, изогнутых шпор на тупоносых сапогах, добавил:

- Ведите роту, лейтенант. Эти танкисты где-то здесь. Искать пора...

"Вот так с ним и надо, - подумал Андрей. - Меньше будет важничать. Ему вроде даже нравится, когда не уступают".

Ротный ускакал, подпрыгивая в седле, точно плохо привязанный мешок. И курсанты сразу опять зашумели, поломав ряды. Кто-то штыком достал из окопа немецкий ранец, обтянутый телячьей кожей.

- Смотри, братцы!

В лужу посыпались куски хлеба, мыльница, белье.

- И подштанники не успел сменить! - хохотал Звягин. - Вот драпали!..

Навстречу, раскачиваясь в глубоких выбоинах, медленно ехала санитарная двуколка. Говор затих, едва только она поравнялась с колонной. В двуколке лежали раненые. Курсанты молча смотрели на их заострившиеся, щетинистые, грязные лица, на пятна крови.

- Водица есть, ребятки? - спросил раненый боец.

К нему тут же потянулось несколько рук с флягами.

- Ну, как там? - спросил Звягин.

- Нынче он лучше, - напившись, ответил раненый.- Вчера гатил снарядами, аж темно было. А нынче только минами сек.

- Что врешь! - просипел другой, с перевязанной грудью. - Роту когда накрыл. Это тебе мины?..

Раненые заспорили между собой, и возница-санитар тронул лошадей.

Лютиков догнал Андрея, пошел рядом.

- Должно быть, снова забросят в тыл, - сказал он.

- Почему ты решил?

- у Меня на эту вакансию нюх, - пояснил Лютиков. - Сухой паек нам выдали и гранаты. К чему это?

- Я сам еще не знаю, - ответил Андрей. - Может быть, только в прорыв.

- А ребятки необстрелянные, - качнул головой Лютиков. - Это как девице... и сразу в постель. И "юнкерсов" нет. Хоть бы попугали для обвыкания...

Андрей понимал, о чем говорит Лютиков. Он и сам испытал такое "обвыкание", когда кажется, что все осколки летят в тебя.

- Будет время, надо радистке отписать, - так же монотонно говорил Лютиков. - Уговорила.

- Радистка? - спросил Андрей. - Когда?

- А как уходили.

Лютиков, словно его больше всего интересует сейчас дождь, откинул край набухшей, жесткой, как фанера, плащ-палатки и ловил рукой редкие капли.

- Опасный ты сердцеед, Лютиков, - вздохнул Андрей.

"Черт разберет этих женщин, - подумал он. - Наверное, Самсонов был прав... Только я все усложняю".

А где-то в глубине души его шевельнулось странное чувство, похожее на обиду. И отчего возникло такое чувство, он даже не понял.

Впереди на дороге показался Солодяжников. Он гнал коня галопом, плащ-палатка трепыхалась за спиной. У головы колонны он натянул повод и сполз на землю.

- Левее, левее!

Курсанты начали сворачивать, двинулись по мокрому жнивью к видневшимся за садочком крышам хутора.

- Ну, - оживился Лютиков, - аккурат к теще на блины попадем.

Среди низкорослых яблонь и вишен Андрей разглядел замаскированные коробки танков.

"Значит, скоро начнется, - подумал он. - И нечего копаться в самом себе. Война, как черная работа. Надо делать эту работу, и все".

XIII

Танки стояли под яблонями. Их башни с пушками прикрывали гнущиеся от тяжести плодов ветви. Танкисты в кожаных шлемах, запыленные до того, что на лицах блестели лишь глаза и зубы, сидя на броне, грызли недозрелые яблоки.

- Не пыли, пехота! - кричали они. - Фриц-то убег, скорость ваша маловата. Скорости добавь!

- Братцы, - спросил низенький пожилой боец, тащивший минометную плиту, - земляков нету? Я тамбовский...

- Тамбовские еще дома жинок щупают, - смеялись танкисты.

Они прыгали на землю, и среди курсантов уже чернели комбинезоны. Земляки стукали друг друга кулаками, словно проверяя, действительно ли сделаны из одинакового материала. Иные сразу обнимались, как родные, хотя никогда даже не были знакомы.

- Так, может, курские есть? - кричал боец с минометной плитой. Курские же суседи. Мы спокон веку им колодцы да погреба рыли.

Из люка одного танка выбрался чубатый механик с гармонью в руках. Гармонь сипло вздохнула и тут же звонкой дробью рассыпала плясовую.

Минометчик опустил свою плиту, сдвинув на затылок каску, притопнул пудовым от налипшей грязи ботинком. И, зажмурившись, сокрушенно качая головой, будто очень не хотелось ему плясать, но вот ноги сами несут усталое тело, раздвигая локтями других солдат, пошел по кругу. Потом, выхватив из кармана платок, накрыл им каску и, придерживая концы у подбородка, фальшиво-тоненьким голосом протараторил:

Я солдатика нашла - Само мило дело!

Как в кусточки с ним пошла,

Ух, ах!.. Сразу оробела.

Кто-то сзади вытолкнул ему навстречу краснолицего дюжего танкиста, и, неуклюже потопав, тот вдруг широко раскинул руки, почти не касаясь земли, точно держась руками за воздух, пустился вприсядку, выделывая ногами замысловатые кольца и восьмерки.

- Жарь, Вася! - кричал механик. - Наддай пехоте!

Старенькая гармонь в его сильных ладонях охала и стонала, казалось, вот-вот лопнут мехи. На лицах усталых после долгого марша солдат появилось радостное изумление, иные начинали прихлопывать в такт, а другие, подбоченясь и не в силах устоять, с гиканьем, присвистом выскакивали из толпы. Уже пять или шесть человек отчаянно били каблуками влажную землю, выворачивая с корнем траву, стараясь переплясать друг друга.

"И считают нас разбитыми, - думал Андрей, глядя на солдат. - Наверное, в самом деле так можно оценивать по картам. Но вот они, живые солдаты, которые составляют дивизии, обозначенные на картах условными значками, знают совсем другое, то, что нельзя понять, глядя на карту. И я это хорошо знаю..."

Андрей тихонько отошел, думая уже, что скоро вот с этими солдатами будет опять там, где его могут убить.

Но теперь эта мысль не вызывала, как прежде, ощущения собственной беспомощности.

И опять вспомнилась Ольга, какой была она у ерика.

Он точно заново ощутил и запах трав, и бледный свет звезд на ее груди. И понял: все это время как бы чувствовал ее рядом.

- С чего бы это? - вслух пробормотал он.

Между двумя яблонями Лютиков сушил над костром портянки. Худенький черноволосый курсант с большой родинкой на подбородке кидал в огонь солому.

- Ты, Осинский, меня слушай, - важно говорил ему Лютиков, - не пропадешь... С девками целовался уже?

- Как-то, в школе... один раз.

- И на войне так же, - заверял его Лютиков. - Когда еще не целовался, то и думать боязно. А потом уж...

Андрей пошел к маленькому шалашу, где Солодяжников по-петушиному наскакивал на рослого, широкоплечего танкиста:

- Хотите атаковать, не зная, что перед вами? Вы здесь с утра и обязаны знать!

- Когда пойдем, узнаем что, - отвечал танкист, передразнивая этим "что" маленького ротного, глядя на него сверху неприязненно и даже с угрозой. Казачий чуб, выбившийся из-под его шлема, прилип к потному лбу, щеки и квадратный подбородок были запачканы копотью. - Ты явился в мое распоряжение, твое дело маленькое. Посадишь людей на танки... да чтоб задницы о моторы не жгли.

- Но как вы не побеспокоились узнать? - Солодяжников приподнялся на носках.

- Пусть ганс беспокоится! - вскипел танкист. - Яйца курицу не учат... Мы четыреста километров за три дня прошли, чтобы сюда успеть. А тебя вот ждали...

Сейчас пехота наступать будет, и мы рванем.

- Но будут лишние потери.

- О потерях беспокоишься? - спросил танкист. - На то и война. Гнилую интеллигентность тут разводишь!

- Да, но... - Солодяжников не договорил и растерянно умолк.

- Зови своих командиров, - бросил танкист и, видимо считая разговор оконченным, зашагал к машинам.

- Вот, - Солодяжников развел руками. - Этот капитан Горбов... У него, видите ли, приказ! Но так прорывать оборону - это лишь эффектное самоубийство.

Где, спрашивается, расчет?

- Если приказ, - сказал Андрей, - что делать!

- Что делать? - Солодяжников ехидно поджал тонкие губы. - У каждого из людей в мозгу почти равное число клеток - более пятнадцати миллиардов. Немалое число... Вопрос заключается в том, сколькими из них каждый пользуется. И для некоторых высшей мудростью представляется бить стенку лбом, а не перелезть через нее. Безумству храбрых поем мы песню!

"Да он просто трусит, - усмехнулся про себя Андрей. - И губы дрожат... Когда трусят, то сразу находится много умных доводов. Посмотрим, сколько клеток заработает у него в бою".

- И вы, наверное, думаете, что я лишен благородного духа самопожертвования? - хмыкнул ротный.

Андрея даже смутила эта проницательность, и было неприятно, что ротный угадал его мысли.

- А если и думаю так... Что от этого?

- Мы начинаем знакомиться, - ответил Солодяжников. - Не все люди говорят то, что думают.

У этого же шалаша вскоре собрались командиры танков и взводов. Пришел Горбов в лихо сдвинутом на затылок шлеме. Комбинезон его теперь был расстегнут, и на груди поблескивал орден. Сверив часы, он коротко объяснил задачу: отряду танков с десантом надо было пробиться к железнодорожной станции и взорвать эшелоны противника.

- д0 станции отсюда шестьдесят километров. Так вот... Линию фронта прорываем с ходу. Здесь для прикрытия и пехота в наступление пойдет. Жмем без остановок. Я иду в головной машине. Тому, кто приотстанет, выдерну ноги... А ты, Ногин, если опять в пути жениться задумаешь, гляди!

Командир танка с цыганским узким лицом и живыми глазами засмеялся.

- Так я... - начал было он.

- Задача ясная? - перебил Горбов.

Андрею нравилась веселая напористость в его голосе и уверенные, спокойные движения.

- Ясно, понятно! - возбужденно крикнул Звягин.

- Что тут неясного! - заговорили танкисты. - Погуляем!..

- Но какие будут потери! - Солодяжников ухватил пальцами кончик носа и притопнул ногой.

- У него всегда десять "но", - шепнул Андрею Звягин. - Даже стыдно... Что танкисты подумают?

- А без потерь не воюют, старший лейтенант! - отрезал Горбов. - Или ты в кроватке помирать собрался?

Танкисты весело переглянулись, а Ногин, закатив глаза вверх, мечтательно вздохнул:

- И на перинке, с грудастой.

Солодяжников, бледнея, так взглянул на него, что Ногин сразу осекся.

За садочками частила ружейная трескотня, гулко лопались мины. И Андрея захватило тревожное, но в то же время бодрящее чувство близкой опасности, когда все личное кажется мелким, ненужным. А у танков еще рассыпались звонкие переборы гармони.

- Пехота уже двинулась, - сказал Горбов. - Раздумывать нечего. По машинам!

- Идемте, лейтенант, - проговорил Солодяжников глуховатым и неприятным от раздражения тоном. - Война и сама по себе противоречит всякой логике, то есть стремлению понять реальность, а следовательно, и тому, что касается наших же представлений о человеческой мудрости...

XIV

Комья желтой земли летели из-под гусениц. Рев моторов заглушал пулеметные очереди. Андрей слышал только частые щелчки пуль о броню. Курсанты теснее прижимались друг к другу за башней.

Левее на поле виднелись цепи пехотинцев. Они как будто топтались, никуда не двигаясь, хотя было видно, что бегут и многие падают. Фиолетовой искрой по башне танка косо чиркнула зажигательная пуля. И оглушительно, так, что зазвенело в ушах, выстрелила танковая пушка.

Слева мелькнул узкий окоп и в нем присыпанная землей каска.

- Вот они! - закричал Лютиков.

Солдат приподнялся в окопе, но тут же, скошенный автоматной очередью, уронил гранату: взрыв сильно подбросил его тело. Лютиков, навалившись грудью на башню, стрелял, что-то продолжая выкрикивать, но слов Андрей уже не мог разобрать. Танк обогнал немца с залитым кровью лицом. Он поднял руки, еще надеясь спасти жизнь. А катившийся сзади танк подмял его.

Если бы теперь Андрею сказали, что этот человек в муках рожден женщиной, что, как все дети, он бегал в школу, о чем-то мечтал, любил, то Андрей не понял бы сразу, о ком речь. Будто раздавлен гусеницами не человек, а просто зеленый солдатский мундир... На войне противник: миллионы разных людей, убежденных и загнанных в окопы по принуждению, как бы сливаются в одно целое. И убивают частички того целого, что противостоит и зовется "враг".

Между окопами уже рвались немецкие снаряды.

Танк, раздавивший солдата, дернулся и задымил. С него прыгали на землю курсанты. Из щели танка вырывался огонь. Кто-то вскочил с земли и бежал, пытаясь догнать уходившие машины.

"Солодяжников! - мелькнуло в голове Андрея. - Он был там..."

- Назад! - закричал Андрей, будто его могли услышать.

Курсант с родинкой на подбородке, сидевший между ним и Лютиковым, судорожно дергал головой.

- А-а-а! - через сжатые зубы тянул он.

Пронзительный визг снарядов казался особенно резким. Андрею хотелось заткнуть уши. И тут он по-настоящему оценил спасительную власть земли, на которую можно упасть, где прикроет хоть бугорок...

Танки миновали лощину и катились дальше. Лишь головная машина, на которой не было десанта, развернувшись, помчалась назад, исчезла за холмом. Там опять ударили пушки. И слева, где атаковала пехота, доносился шум боя. От горевших хуторов черными тучами расползался дым. Танк заехал в кустарник у дороги.

- Проскочили будто, - сказал Лютиков. Откинув крышку люка, выглянул командир. Словно удивляясь тому, что здесь есть живые люди, он покачал головой:

- Ну, дела. Четыре машины подбиты. И капитан туда вернулся. Будем ждать.

Молодое бледное лицо его покрылось каплями пота.

И глаза у него были совсем иные, чем до этого. Когда рассаживал десант на танк, обещая прокатить с ветерком, глаза его живо блестели, а сейчас потускнели, состарились на много лет.

Другие танки остановились поблизости. Звягин без фуражки, с растрепанными волосами махал Андрею рукой. На соседнем танке младший лейтенант Крошка перевязывал раненого.

"Такие потери, - думал Андрей, - всего за несколько минут. И Солодяжникова нет".

Из лощины показалась башня командирского танка

- Целы! - крикнул танкист и умолк.

Танк остановился. На землю прыгнул Солодяжников. Два танкиста в обгорелых комбинезонах вытащили через люк большое тело Горбова. Следом вылез механик-водитель, который играл в саду на гармони. По его отрывистым фразам Андрей представил, что случилось за бугром. Танк Горбова раздавил две пушки и направился к подбитым машинам, чтобы забрать курсантов и танкистов, которые остались там. А третья, незамеченная пушка ударила по нему.

- Кровь потекла... Стрелка-радиста тоже, - говорил механик, растирая ладонью на щеках пот и слезы.

- Нельзя было возвращаться, - процедил Солодяжников. - Нельзя.

Андрей взглянул на Солодяжникова, думая, что он должен внутренне торжествовать: получилось именно так, как он говорил, а над ним еще смеялись. Но лицо его выражало, скорее, растерянность, на лбу пролегла горестная складка. Обхватив мелко дрожавшие плечи руками, Солодяжников глядел на убитого капитана.

- Это против логики Зачем же вернулся? Только из-за нас?

"Да, - отметил про себя Андрей - Логики тут нет.

Важнее другое. Хотя, наверное, капитан понимал, что не следует рисковать. Закон товарищества был важнее". И вопрос ротного казался нелепостью.

- В шахматной игре, - проговорил он, - есть только ходы. А в жизни много другого. Немцы сейчас опомнятся...

- Давай командуй, старший лейтенант, - заявил губастый танкист. - Кому еще?

Солодяжников вскинул голову, посмотрел на молчавших командиров и догадался, чего все теперь ждут от него.

- Да... Обмануть надо противника... Идти кружным путем.

И оттого что никто не спорил с ним, а каждое слово воспринималось как приказ, он растерянно замолчал.

Как будто ощутив теперь глубокую пропасть, лежащую между способностью критически оценивать чужое решение и необходимостью самому быстро дать окончательный приказ, учитывая и обстановку, и настроение людей, и многие "но", Солодяжников опять взглянул на мертвого капитана. Недавно еще он считал приказ Горбова лишенным всякой логики, а его настойчивость лишь упрямством, но сейчас, видимо, уже находил этому оправдание. И растерянность в его глазах сменилась выражением твердой уверенности.

Грохот боя перекатывался волнами, однако уже не чувствовалось напора атакующих. Частыми залпами били минометы, резали воздух длинные пулеметные очереди.

- По машинам! - властным и резким голосом крикнул Солодяжников.

XV

Холмистая, с перелесками и болотцами местность тянулась до самого горизонта. Все будто затаилось.

Лишь ястреб, распластав крылья, ходил кругами под маленькой тучкой. Сверху ему, наверное, хорошо была видна длинная колонна грузовиков.

Андрей лежал около Солодяжникова под большой сосной и думал, как сейчас танки двинутся с фланга и немцы будут прыгать из кузовов, побегут в другую сторону, где открытый луг и куда нацелены пулеметы.

На изумрудном, чуть колыхавшемся ворсе луга, на фиолетово-синих пятнышках цветов играла роса. Воздух был наполнен утренней холодной синевой.

Колонна грузовиков приближалась, и теперь виднелись отдельные машины, артиллерийские прицепы.

Звягин, лежавший в трех шагах от Андрея, нетерпеливо вертел головой и смотрел то на курсантов, то на грузовики, то на большой лохматый диск солнца, всплывавший между розоватыми соснами за его спиной.

- Только бы не остановилась колонна, - сказал он. - Медленно едут...

- Разница между людьми еще в том, - проговорил Солодяжников, - что у одних эмоции дают себя знать меньше, у других - больше, а у третьих вообще опережают рассудок. - И, обращаясь к Андрею, тихо добавил: - Вот я не мог безрассудно полюбить женщину.

Хотел испытать это и не мог... Это дурацкое стремление к анализу. В науке без анализа любой факт условен, а если анализируешь чувство, оно разрушается.

Парадокс...

Андрея удивил его мягкий, даже какой-то застенчивый голос.

- Я думаю, здесь немцы перебрасывают к фронту резервы, - сказал Андрей.

- Надо полагать, - уже сухо буркнул ротный.

Андрей взял у него бинокль. Сильные линзы приблизили тупоносый грузовик. Солдат приподнялся над кабиной, щурясь, глядел прямо в стекла бинокля, а ветер трепал незастегнутый ремешок его каски. Приподнялся еще один, что-то говоря и указывая рукой на луг.

- Куда?.. Эх ты! - послышался сдавленный возглас.

Андрей обернулся, увидел курсанта и Лютикова, бежавшего следом.

- В чем дело? - раздраженно произнес Солодяжников. - Узнайте, лейтенант.

Андрей отполз немного и встал. У тоненькой рябины, обхватив ствол руками, присел курсант с родинкой на подбородке.

- Эх ты! - свирепо вращая белками глаз и тяжело дыша, говорил Лютиков. - Эх...

- В чем дело? - спросил Андрей.

- Да вот Осинский, - Лютиков поморгал ресницами и не совсем уверенно добавил: - Живот у него прихватило... Вставай, вставай! Чтоб живот не схватывало, заранее бегай в кусты.

- Черт бы вас побрал! - сказал Андрей.

- Я и говорю... Комеди франсе будет.

С другой стороны куста выполз бледный Звягин.

- Ну, Осинский, это такое... Как подвел меня! Это такое свинство! взволнованным шепотом проговорил он. - Совесть у тебя есть?..

- По местам! - оборвал Андрей.

И, когда вернулся к Солодяжникову, передний грузовик был уже недалеко. Немцы пели. В шуме моторов Андрей различил слова песенки о Лили Марлен Пора! - Солодяжников махнул рукой.

Тут же затрещали пулеметы. И справа от Андрея, из ямы, у корневища поваленной бурей сосны, звонко хлопнул миномет. А из рощи, ломая деревья, появились танки.

Грузовики наползали друг на друга. И танки, разбрасывая их, давили мечущихся солдат. Языками коптящего пламени горел, растекаясь по земле, бензин.

Солодяжников, побледнев, тер щеку кулаком - Не видят! - закричал он. Пушку не видят... Что же это?!

От заднего грузовика в колонне несколько солдат откатили пушку и разворачивали ее.

- Минометчик, куда глядишь?

- Далече, - откликнулся тот, подбрасывая на ладони мину. - А испробую.. Ну-ка все отойдите, не ровен час трубу разорвет.

И на курносом, широком его лице, покрытом рябинками, застыла деловитая сосредоточенность Верно, так же он говорил сельским мальчишкам, запрягая коня: "Ну-ка, отойдите, чтоб не лягнул".

Мина разорвалась возле пушки. Кто-то там упал Андрея поразила выдержка немецких артиллеристов.

Ствол пушки двигался, нащупывая танк Но разрыв второй мины накрыл пушку и артиллеристов белым дымом - Ура! - крикнул Звягин и, вскочив, побежал.

Остальные курсанты бросились за ним.

- Что? - произнес Солодяжников. - Безобразие...

Назад!

Его команду никто не услышал.

- Безобразие, - повторил Солодяжников, торопливо вытаскивая из расстегнутой кобуры наган - Идемте, лейтенант.

В дыму мелькали фигуры курсантов. Щелкали выстрелы, среди полыхающих грузовиков, ревя моторами, крутились танки.

Андрей подхватил немецкий автомат, лежащий возле убитого толстяка офицера Заметив мелькнувшую каску около рубчатых шин грузовика, он выпустил длинную очередь И затем увидел, как Лютиков старается открыть дверцу перевернутого, исковерканного "мерседеса". Танки остановились. Где-то еще строчил автомат, разорвалась граната...

Андрей добежал к пушке. Воронка от мины темнела подле лафета. Артиллеристов раскидало взрывом.

Унтер-офицер с двумя медалями на груди сидел у пушки, сжимая ладонями голову. Куртка возле левого плеча была разорвана и пропиталась кровью. Неподвижные, точно затянутые пленкой глаза смотрели на русского лейтенанта.

Андрей вытащил из его кобуры парабеллум. И красивое, с резко очерченными губами лицо унтер-офицера исказилось.

- Schie(3, - хрипло сказал он, - schie(3, Iwan! [Стреляй.. стреляй, иван! (нем.)] Они глядели друг на друга с одинаковой непримиримостью.

- Ты уж свое получил, - сказал Андрей и, повернувшись, зашагал назад.

Дым стелился над лугом, окутывая трупы, раздавленные пушки. Из-за обломков грузовика появился Лютиков, таща ранец. Он дымился весь - не то затлела одежда, не то пропиталась так дымом, что казалось, горит, но лицо сияло блаженной улыбкой.

- Консервы набрал. Шарман будет!

Танки стояли на обочине дороги. Хлопали крышки люков.

- Ногин, - кричал один танкист, - цыганская твоя душа! Чего вертелся перед носом? Ей-богу, лупану, как еще задумаешь перед носом вертеться.

- А ты не отставай, - хохотал, стоя на башне, командир с цыганским лицом. - Чисто мы их разделали.

Около его танка курсанты складывали немецкие пулеметы, гранатометы, автоматы.

Солодяжников отчитывал Звягина:

- Все могли нам испортить! Все! Нетерпение? А вы командир?! Если повторится - отстраню.

Младший лейтенант Крошка, добродушно ухмыляясь, глядел на растерянного Звягина.

- Раненые немцы есть. Что делать? - проговорил он.

- Как что?.. - пробормотал Солодяжников. - Гуманизм, оказывается, тоже конкретен...

- А, черт с ними, - беспечно махнул рукой Ногин.

Лютиков уже пристраивал за башней этого танка ранец.

- Так, - решил Солодяжников. - Все оружие забрать! И по машинам...

XVI

Русские танки давно скрылись за деревьями, а унтер-офицер Густав Зиг все еще не мог опомниться.

Невероятным казалось то, что он жив. Кругом догорали грузовики, лежали трупы, а он уцелел. И безмерная радость спазмой перехватила горло... Он ощупал плечо, убедился, что рана касательная, и встал.

Лежавший, точно мертвый, неподалеку в кювете солдат шевельнулся, поднял голову.

- Сюда! - крикнул Густав.

Тот огляделся, быстро вскочил на ноги. Этот невысокий, коротконогий солдат легко был ранен в щеку, кровь залила ему подбородок, и он кривил толстое, рыхлое лицо.

В дыму появились еще фигуры. Услыхав крик, они подходили к разбитой пушке. Густав насчитал шесть человек. Все они были ранены.

- Прятались, недоноски! - выкрикнул он. - Бросили оружие... Кошачье дерьмо! Хотели сдаться Иванам?

- Тут никто не сдавался, - хмуро проговорил коротконогий солдат. - Я думаю, господин унтер-офицер, что русские просто удрали, - нос его задвигался, а в глазах блеснули хитроватые огоньки. - Мы отбились.

- Ах вот как! - опешил Зиг. - Имя?

- Рядовой Клаус Лемке, господин унтер-офицер.

Я из Саксонии Нам пастор часто говорил: если в шкуру воткнется колючка, не брыкайся, иначе она уйдет еще глубже.

- Ищите других раненых, - приказал Густав. - Оружие найти! Быстро!

Солдаты разошлись искать живых еще товарищей и винтовки.

Зиг направился к легковой машине, в которой ехали офицеры. Машину перевернуло взрывом снаряда. Внутри изрешеченной осколками кабины застыли мертвецы. Зиг нашел чей-то пистолет, засунул в свою кобуру. Он прошел еще немного по дороге и наткнулся на лежащего кверху лицом Рихарда Крюгера, товарища детства. Штык ударил ему в горло, и вокруг дырки спеклась черная кровь.

- Тебе не повезло, Рихард, - пробормотал Зиг. - А Паула еще не знает, что стала вдовой.

Ему вспомнилась та ночь, когда Паула, лежа рядом с ним, обнимая его, деловитым голосом заявила, что будет женой Рихарда. "Только дуры выходят замуж по любви, - сказала еще она. - Любить - значит быть рабыней, а не госпожой. Я узнала это с тобой..."

Она сбросила одеяло, встала на колени и ладонями провела по животу, бедрам, как бы позволяя ему любоваться своим гибким, молодым телом, а затем дрожащими руками обхватила его голову, прижала к своей груди, пахнущей ландышами.

"Да, - подумал Зиг, - известие о смерти Рихарда ее не слишком огорчит..."

Вспомнилось ему и то, как Рихард уже во время войны, получая от нее письма, говорил: "Ты не представляешь, до чего Паула наивна. Я думаю, раньше она даже ни с кем не целовалась".

- Господин унтер-офицер, - сказал подбежавший Лемке, - на дороге бронетранспортер.

Бронетранспортер медленно ехал от леса, и кто-то с него разглядывал место побоища.

- Это наш, - ответил Густав.

- Есть приказ, господин унтер-офицер, - добавил заискивающим тоном Лемке, - тем, кто выиграл бой с русскими танками, предоставлять недельный отпуск.

"Он, пожалуй, неглуп", - думал Зиг.

- Лемке, вы уверены, что русские испугались?

- Уверен, господин унтер-офицер, - быстро доложил тот. - Русские отступили.

- Ладно, - усмехнулся Зиг и, понизив голос, добавил: - Растолкуй всем. Эти молокососы еще сболтнут лишнее.

- Я давно заметил, господин унтер-офицер, люди в отдельности бывают умнее, чем все общество.

- Как это понять, Лемке?

- Даже молокососы, господин унтер-офицер, не кусают титьку, в которой есть молоко, - выкатывая круглые глаза, отчего лицо его приняло бравое и глуповатое выражение, уточнил солдат.

Бронетранспортер подъехал и остановился.

- Что случилось? - крикнул, высовываясь над бортом, гауптман с седыми висками и крючковатым носом.

- Нас атаковали русские танки, - доложил Зиг.

- Проклятье! - выругался офицер. - Куда ушли, сколько их?

Густав объяснил все, и тот начал по рации говорить с каким-то штабом.

- Вам приказано ждать здесь! - снова крикнул он. Бронетранспортер, развернувшись, уехал.

Два солдата на шинели волокли останки раздавленного танком офицера. Громко икнув, Лемке отвернулся.

Лицо его стало бледно-серым, точно под кожей разлили свинец.

- Что за нежности? - спросил Зиг.

- Это наш лейтенант. У него трое детей, имение в Саксонии, - отозвался Лемке, приседая у колеи, выдавленной гусеницей танка.

Густав подумал о том, что и у Рихарда под Берлином есть имение, а теперь ему ничего не надо. Паула станет хозяйкой всего, что упорно долгие годы наживали Крюгеры спекуляцией и торговлей.

Втайне Густав завидовал богатству Рихарда и всегда при нем старался как-то доказать превосходство своего ума. И когда Паула стала женой Рихарда, у него даже не возникло угрызений совести за то, что скрыл от товарища их прежние отношения: для сильной личности это ненужный хлам, который бывает помехой на пути к цели. Глядя и сейчас на труп Рихарда, он лишь удивлялся мелочности своего прежнего глупого тщеславия в сравнении с тем великим, что предстояло осуществить на полях России, то есть победить и стать господином мира. Но все имеет смысл лишь при жизни.

Дым еще расползался, стелясь по яркой веселой зелени луга, как черный туман. И Густаву пришла мысль, что, вероятно, старый языческий, переживший века обычай накрывать головы черным в знак траура и горя когда-то родился при виде таких дымов.

"Отчего русский не стрелял? - подумал он. - Чувствуют близость поражения? А слабость всегда укрывается личиной добродетели". И, приняв такое объяснение, усмехнулся.

Опять на дороге показался бронетранспортер, сопровождавший две легковые машины. Почти на ходу, едва шофер притормозил, выпрыгнул командир дивизии - еще моложавый, с едва заметной сединой на висках, получивший генеральские погоны из рук фюрера в Париже.

- Мой бог, - пробормотал он, увидев страшный ряд мертвецов и только несколько живых солдат.

Из другого "мерседеса" выбрался коротенький, толстый майор с заспанными, укрытыми в жирных складках век глазами.

- Смотрите, Ганзен... Это мой лучший батальон.

Это рыцари, добывшие фюреру Париж, - сказал генерал таким тоном, будто и майор повинен в катастрофе.

Ганзен лишь слегка кивнул и равнодушным, ничего не выражавшим взглядом посмотрел на трупы, на обломки грузовиков, кое-где еще слабо дымившиеся, на следы гусениц в траве, и глаза его уперлись в унтерофицера.

Зиг доложил о нападении русских танков, о завязавшемся бое. Он не говорил, как протекал этот бой, но сам вид унтер-офицера в измазанной грязью куртке с двумя медалями, с забинтованным плечом, спокойным, твердым взглядом убеждал, что схватка была отчаянной и жаркой.

Генерал крепко пожал руку унтер-офицеру.

- Вы будете представлены к награде, - сказал он. - Благодарю за мужество!

Ганзен же молча наклонился, подобрав окурок русской папиросы, внимательно осмотрел его со всех сторон.

- Я полагаю генерал, встреча с этим батальоном для русских оказалась неожиданной, - майор взглянул на унтер-офицера, - русские танкисты имели другую задачу.

XVII

Самолет подлетал к Берлину. Внизу мелькнули бетонные линии Темпельхофа и ангары. Густав считал, что ему здорово повезло: командир дивизии сам распорядился выписать отпускной билет, да еще нашлось место в этом четырехмоторном санитарном транспортнике. Отделаться царапиной, когда разгромлен батальон, и через день ходить по Берлину - это ли не удача!

На подвешенных, раскачивающихся носилках лежали раненые. Возле Густава пристроился другой отпускник, тоже унтер-офицер, в маскировочной куртке, с худым лицом. У него были плутоватые глаза и запавший, как у старухи, рот. Большой, туго набитый ранец он держал на коленях.

Через иллюминатор Густав увидел на зеленом поле эскадрильи "юнкерсов" и "хейнкелей". Люди около них казались букашками.

"Люди изобретают машины, - подумал Густав, - чтобы стать могущественнее, и все больше попадают в зависимость от собственных творений. Надо высказать такую мысль отцу... это по его части".

Колеса мягко толкнулись о бетон аэродрома.

На носилках беспокойно завозился ефрейтор, у которого был перебинтован живот. Его матово-желтое лицо с обострившимся носом покрылось розовыми пятнами.

- Уже прилетели? - спросил он. - Уже?

- А ты что думал, - ответил фельдфебель, приподнимаясь на локте. Одна нога фельдфебеля по колено была отнята, и туловище оттого выглядело необыкновенно массивным. - В госпитале долечат, и все.

- Лучше бы меня убило, - простонал ефрейтор.

- Вот кретин, - буркнул фельдфебель, тараща маленькие глаза. - Ногу оторвало, да и то живу.

- Вместо ног протезы делают. А я? Мне же двадцать лет. Весной только женился...

Лишь теперь Густав разглядел, что у того ранение в пах и ноги он держал широко раздвинутыми.

- И тебе протез сделают, - ухмыльнулся фельдфебель. - Какой угодно. На батарейках... Включил и хоть пять жен имей...

Другие раненые засмеялись.

- Скоты! - истерически крикнул ефрейтор. - Грязные скоты .. Зачем я теперь жене? Я ведь люблю ее!

А она уйдет... Пусть меня отправят на фронт!

К самолету подъехали госпитальные автобусы Густав первым спустился по трапу. После тяжелого запаха йодоформа берлинский воздух казался чистым и холодным. Аэровокзал был далеко. Чтобы не пугать видом искалеченных тел ожидавших у аэровокзала пассажиров, санитарные "кондоры" приземлялись на запасных дорожках.

Густава догнал унтер-офицер в маскировочной куртке.

- Ну, приятель, вот мы и дома, - он засмеялся. - А тому ефрейтору не повезло. Если снова отправят на фронт, уж он задаст перца русским... Ты что налегке?

Было же много трофеев.

- Не до этого, - сказал Густав.

- Я кое-что прихватил, - он вскинул на плечо туго набитый ранец - У меня дочка, шестой год ей.

Мимо них прошли летчики, небрежно козыряя в ответ.

- Видал? Гордецы какие. А одеты? И кормят их не то что нас. Почему? он плюнул на палец и, как бы считая деньги, потер его другим. - Все из-за этого.

Чтобы летчика обучить, надо тысяч пятьдесят марок.

Да "мессершмитт", наверное, тысяч полтораста стоит, а "юнкере" полмиллиона. У нас цена другая: обмундирование марок пятьдесят, автомат двадцать пять. Вот и цена...

- Ты как министр финансов! - сказал Густав.

- Будь я министром, то пехоте давал бы все лучшее.

- Я еще соглашусь, - кивнул Густав, - но летчики вряд ли..

Тот взглянул на него и захохотал:

- Давай лапу. Рихард Хубе из полковой разведки.

А был контролером на железной дороге.

"Еще один Рихард, - улыбнулся Густав - Сегодня же навещу Паулу. Как она встретит?"

- Мой кит в старом городе, [Кит - деревня, в Берлине так называют свой квартал.] - объяснял Хубе - На Луизенштрассе. Если забредешь, то разопьем бутылочку.

У выхода с поля их остановили. Толстый шипе [Шипе - прозвище фельдфебеля нестроевой службы.], рассматривая отпускные удостоверения, недовольно проговорил:

- Что вы еще возитесь там, в России? Давно пора взять Москву.

- Как захватим, обещаю переслать шкуру медведя, господин фельдфебель, сказал Хубе. - Адреса только нет.

- Что-то очень ты добрый, - шипе подозрительно уставился на Хубе. - Где я видел тебя?

- Позвольте доложить, господин фельдфебель.

Работал контролером на электричке. И все безбилетники знали меня в лицо. Особенно те, которых штрафовал.

- Но, но! - багровея всем квадратным лицом, закричал шипе. - Как стоишь, телячий хвост!.. Почему заговорил о шкуре медведя?

- Я же чувствую настоящий германский дух. Лишь долг службы не позволяет вам быть на фронте, - вытягиваясь, отрапортовал Хубе.

- Ну ладно, - смягчился шипе. - Адрес простой:

комендатура Темпельхоф, Вернеру Гассе. Не забудь.

Он проводил их до автобуса и распорядился не ждать других пассажиров, а сразу везти фронтовиков.

- Храни нас бог и добрый фельдфебель, - смеялся Хубе. - Главное, сказать человеку то, что сам он хочет услыхать. И будет он считать тебя мудрейшим из мудрых. Я заметил сразу, как этот пивной бочонок глядит на мой ранец. Заставил бы вытряхнуть и к чемунибудь придрался. Конфискация в пользу рейха. Эта жаба не упустит случая погреть руки...

Улицы Берлина выглядели нарядными от блеска офицерских мундиров, радостных улыбок женщин в коротких, будто туники, платьях. За витринами магазинов над колбасами, окороками, рулонами тканей висели портреты Гитлера, как бы символизируя, что изобилие дал он. В Тиргартен-парке мальчишки и девчонки, вытянув правые руки, маршировали под барабанный бой с развернутыми знаменами. Старушки умиленно глазели на воинственную юность нации. Затем Густав увидел поврежденные бомбами дома и группы военнопленных, под охраной эсэсовцев разбиравших камни.

- Смотри, смотри, - бормотал Хубе. - Авиация работала. Где же наши хваленые истребители? Тебе это нравится?

Густав лишь покачал головой. Он полтора года не был тут и сейчас испытывал чувство неожиданного возвращения к детству. Вот улицы, где ходил, еще держась за руку матери, вот чугунная ограда кирхи, где, убегая от сторожа, разодрал штаны и где затем встречался с Паулой. Война как бы отодвинулась, а воспоминания юности приобрели новую значимость.

- Тут я сойду. Мой дом за углом, - сказал он и, попросив шофера остановиться, выскочил из автобуса.

- Жду в гости! - крикнул Хубе.

Прохожие с любопытством оглядывали торопливо шагавшего унтер-офицера, его боевые медали, черную повязку, на которой у груди висела левая рука. Он подошел к дому, взбежал по крутой, истертой подошвами лестнице и, уже надавив кнопку звонка, подумал: "Отца, конечно, нет. Следовало бы зайти к привратнице".

Он хотел спускаться, но тут услыхал знакомое шарканье ног, и дверь открылась.

- Унтер-офицер Зиг прибыл в краткосрочный отпуск, - весело доложил Густав.

- Мой мальчик!..

Вид у отца был растерянный, точно ждал он совсем другого человека и подготовился к встрече, а теперь не знал, как быть. Старый Зиг не отличался нежностью, но сейчас под коричневыми сморщенными веками блеснули слезы. Его низенькая, до плеча Густаву, фигурка в широком домашнем халате качнулась навстречу и отпрянула.

- Ты ранен? - испуганно проговорил он.

- Царапина, - успокоил Густав. - Такие пустяки раной не считаются Доброе утро!

- Ах, Густав, мой мальчик! - легонько, так, чтобы не коснуться повязки, отец обнял его. - Я хорошо знаю эти пустяки. Ты и маленьким не жаловался, если больно... Сыворотку ввели?

- Все как надо. Через три дня засохнет, - сказал Густав проходя в комнату - А ты как?

- Как все, - ответил старый Зиг, перебирая вздрагивавшими пальцами борта халата. - Нет, Густав, я покажу тебя профессору-хирургу.

- Лишнее, отец Чашку кофе я бы выпил.

- Да, да.. У меня есть аргентинский. Берег на всякий случай Ты возмужал, Густав. И не обращай внимания на мои слезы. Одиночество делает людей неврастениками.

"Ничего не изменилось. И привычкам своим отец не изменяет, - думал Густав, увидев на письменном столе, заваленном книгами, медицинскими справочниками, рукописями, вынутую из футляра скрипку. - Как обычно, вместо утренней зарядки он играет хоралы Баха. Наверное, по-прежнему говорит всем, что душевный ритм определяет физическое состояние".

Ему вспомнилось, как еще ребенком он просыпался от спокойно-торжественных звуков, как ворчала мать из-за этого. И вдруг он понял: отец уже не суровый, бесчувственный монумент, каким представлялся в детстве; это сломленный годами человек, осколок поколения, снесенного на кладбище. От такой мысли у него щемяше запершило в горле.

- Ты прекрасно выглядишь, отец, - сказал он.

В квартире все было, как прежде: и маленький продавленный диван, и пузатый старинный шкаф, и лепные тарелки на стенах. Но и еще что-то новое, незнакомое, чего не должно быть здесь, ощутил Густав.

- Исследованиями занимаешься? - проговорил он, взяв со стола книгу. Ого!.. "Жизнь великих людей".

Читаешь это на досуге?

- Нет Густав, - отец помолчал, и в глазах его мелькнуло какое-то смятение. - Меня интересуют эпидемии безумств .. Ты устал, мой мальчик. Не стоит об этом говорить.

- Любопытно, - засмеялся Густав. - Я просто не слыхал о таких эмидемиях. Веселая картинка, если массы людей сходят с ума.

- Да... Но сами они этого не понимают, - отозвался старый Зиг, насыпая в кофейную мельницу зерна - Они уверены, что лишь им доступна истина. В этом различие. Хотя и в клинике за многолетнюю практику я не встречал больного психозом, осознающего болезнь. Ах, Густав, как я рад тебя видеть! Все-таки скажи: очень болит плечо?

- - И не чувствую. Давай-ка сюда мельницу. Молоть зерна всегда было моей обязанностью.

Пока варился кофе, отец спрашивал его о боях, о том, как заслужил медали. Он показал и свою медаль, отыскав ее в ящике. На серебряном литье была дата:

"1916 год".

- А никогда не рассказывал мне, что воевал, - удивился Густав Попробуй знать своих родителей .

- Как видишь, я и в этом кое-что смыслю Тогда мы хотели кончить с войнами. Дети учатся видеть мир У тех, кто породил их, затем относятся к делам родителей с усмешкой. Хотят по-своему переделать все.

Расставляя маленькие фарфоровые чашки, отец внимательно поглядел на него.

- Мы не виделись полтора года, - сказал он так, будто вдруг усомнился, что некогда сморщенный розоватый комочек превратился в этого унтер-офицера с горделиво-красивым лицом. - Сахару тебе, конечно, две ложки?

- Можно три.

- Я очень боялся за тебя, - снова начал отец.

- Война, - проговорил сын, отхлебывая ароматный крепкий напиток. - Но мы скоро разделаемся, будь уверен. Ошибка не повторится: великая Германия - уже факт.

- Национал-социалистский идеал, - уточнил отец.

- Всякий идеал не просто деятельность сознания, - заметил Густав. - Он вытекает из реальных фактов, которые накапливаются и требуют изменений существующего порядка.

Старый Зиг тяжело поднялся.

- Но кем определяется реальность? Богов делают ведь служители. Я повидал концлагерь...

- Ты?

- Да, мой мальчик. Как эксперт. Даже трудно все это объяснить.

- Понятно, - усмехнулся Густав. - Там ананасами не кормят. Это враги нации, отец. Еще в законах Ману на заре цивилизации самое жестокое наказание было за критику властелина. Язык протыкали раскаленным гвоздем и бросали в яму со змеями.

- А теперь это называется "разумной утилизацией материала". Да, да! И заключенные все могут делать сами, пока их тоже не переработают. Один коллега пытался рассчитать цикличность...

- Да он просто шутил, - усмехнулся Густав.

- На основе психологической формулы: если другим хуже, значит, мне еще хорошо, - как бы не слыша его, говорил отец. - Но, Густав, это же моя формула.

Я открыл ее как переходный синдром от здорового к больному мышлению...

- Ты сгущаешь краски, - проговорил Густав.

- Ведь наше сознание - только реакция мозга на полученную информацию. И мы не осознаем самой реакции, поэтому трудно угадать, к чему она приведет.

За тысячелетия были созданы основы культуры. Но если разрушить это... Знания, даже глубокие специальные знания - еще не культура!

- Чем же тогда определяется культура? - спросил Густав.

- Мерой добра, которое творит человек.

- Но то, что для одних добро, для других может быть злом.

Старый Зиг вскинул голову, будто увидев непреодолимую преграду.

- Я лишь врач. Моя область - психогенные реакции. Фанатизм - это не убежденность, а болезнь, еще мало изученная. Ее порождает стремление уйти от нерешенных проблем. Люди забывают, что не только мозг управляет поведением, но и поведение дает отпечатки на сознание, которые необратимы.

Густав удивленно смотрел на отца - эти мысли противоречили реальности войны. Дряблые щеки отца тряслись, локти раздвинулись, точно подрезанные крылья у птицы, не способной взлететь.

- Да... Извини, мой мальчик. Как нелепо тебя встретил после разлуки... Мне трудно сдерживаться.

- Нервы? - спросил Густав.

- Все вместе... И нервы, - кивнул отец. - Уже пора идти в госпиталь. Я быстро вернусь.

- А я посмотрю Берлин, - сказал Густав.

XVIII

- Густав?.. Мой бог!

- Добрый вечер, Паула.

- Ты один? - голос у нее был тихий, но вместе с тем напряженно-растерянный.

- Да. - Густав разглядывал ее тонкое, нервно-подвижное смуглое лицо, как бы окутанное дымкой светлых волос. Никогда и не думал он, что Паула может стать такой элегантной. Голубовато-серый костюм с фиолетовыми жилками плотно облегал худощавую, высокую фигуру Паулы, точно продолжая линии длинной шеи и подчеркивая высокий бюст.

Веранда дома Крюгеров была обращена к озеру.

И за плечами Паулы темнела гладь воды, окруженная соснами.

- Как неожиданно... А я хотела уйти. На Глинике [Озеро под Берлином.] будет интересно, - проговорила она. - Что с твоей рукой?

- Это пустяк.

- Конечно, Рихард передал записку. Он шлет письма через день и советует, как вести хозяйство.

- Рихард убит.

Брови Паулы дрогнули, а улыбка, точно она ее медленно проглатывала, сходила с губ. В призрачном вечернем свете шея и лицо ее, казалось, начали леденеть, источать холодок. И зеленоватые глаза тоже стали прозрачно-холодными.

- Так не шутят, Густав.

Густав молчал... Паула опустилась в шезлонг, медленно достала сигарету из расшитой бисером сумочки Теперь он видел ее длинные ноги, где чуть выше левой коленки была хорошо знакомая родинка. Густав отчетливо вспомнил, как познакомился с ней...

Он уплыл далеко от берега на этом озере и заметит голову. Девушка захлебывалась. Когда он подплыл, она схватилась за его шею. Густав растер ей сведенную судорогой ногу.

"Ого! - проговорил он тогда. - И с такими ножками вы решили утонуть?"

Мокрой ладонью незнакомка вдруг больно хлестнула его по щеке. Густав разозлился, поплыл от нее к берегу Она плыла рядом. Так же рядом легла на пустынном пляже. Густав долго молчал, и она сама заговорила:

"Меня зовут Паула... А вы не из породы каменных людей?"

"Знаете ли, - ответил Густав, - у меня свойство хамелеона. Если рядом что-то холодное, то и я делаюсь камнем". И опять заработал пощечину. "Черт возьми! - крикнул он. - Это вам не пройдет". Обхватив девушку, он старался поцеловать ее. Она вырывалась, колотила его по спине и сама нашла его губы...

Теперь Паула отчужденно, холодно смотрела на него.

- Как это было с Рихардом, тебя интересует? - спросил Густав.

- Он что-нибудь узнал? Узнал, что я и ты...

- Нет, - сказал Густав и одновременно подумал:

"Вон что ее беспокоит - мещанская добродетель".

- Бедный Рихард!

- Что же делать? - проговорил Густав. - Будущего не угадаешь... Ты выбрала Рихарда...

- Выбрала?! Но разве ты удерживал меня? - Она щелкнула зажигалкой-пистолетиком, и глаза ее стали розовато-злыми, а в уголках под веками блеснули слезы.

- Рихард любил тебя, - сказал Густав. - А он был моим другом...

"Я вру, и она знает, что вру, - неожиданно подумал он. - Свою расчетливость люди непременно хотят прикрыть великодушием или какими-то неизбежными обстоятельствами ".

Злясь уже на себя, он с неприкрытой жестокостью начал говорить о том, как танк раздавил ступни ног Рихарда, а потом русский солдат еще воткнул ему штык в горло. Густаву хотелось, чтобы она завыла от ужаса, чтобы поняла, как ему чудом довелось уцелеть.

- Не надо, Густав... Хватит, - шептала она, заслоняя глаза ладонью. - О чем Рихард говорил перед этим?

- О коровах... Говорил, надо часть коров осенью продать, и это зимой даст выгоду на кормах, - усмехнулся Густав. - И еще говорил, что хорошо тебя знает.

Ему даже не приходило в голову беспокоиться о верности жены...

- Если тебе хочется показать, каким умеешь быть грубым, то я это знаю, - сказала Паула тихо и так, что Густав осекся. - Рихард был со мной счастлив. Если человеку дают счастье, неважно ведь, что за этим: искренность или обман. Это значит много только для женщины, когда она любит. Нам всегда приходится думать и о будущем...

- Хм, - пробормотал Густав.

Лицо этой новой для него Паулы как бы заранее воспрещало дерзить. Да и знал ли вообще он Паулу?

Знал когда-то лишь тело и находился в присущем для многих заблуждении, что постиг все. Их роли явно переменились: тогда он смеялся над ее грубыми манерами, а сейчас она с холодной вежливостью отчитала его.

Он испытал вдруг горечь невозвратимого. А опыт всегда толкает человека к размышлению.

- На фронте смерть - обычное дело, - сказал Густав. - Вместо Рихарда мог быть я. Правда, каждый уверен, что именно его не зацепит - без этой уверенности трудно воевать. И мы там грубеем. Не так-то легко говорить мне о Рихарде. Но это случилось. Прошедшего нельзя изменить. Оно лишь накладывает отпечаток на нас, делает нас умнее или глупее, а жизнь продолжается.

Паула ответила кивком, деловито морща лоб и раздувая тонкие ноздри. Затем она встала.

- Я не из слабонервных, Густав... Но все как-то сразу. И я уже вдова...

- Какие сигареты у тебя? - спросил он.

- Что?

- Сигареты?

- А-а... Это "Райх"... Пожалуйста, кури.

- Нет, спасибо. Я ведь не курю.

Запах дыма напомнил Густаву то, что казалось непонятно-чужим дома, пока разговаривал с отцом. Там был этот запах. Кто-то курил перед самым его приходом, и отец долго не открывал дверь, наверное, выпроводил гостя черным ходом. Женщина?.. И очевидно, молодая, если курит. Старик здорово растерялся, а потом эта философская беседа...

Повернув голову, Паула смотрела на озеро. У берега началось факельное шествие. В темной воде отражались сотни зыбких огней. Легковые машины и автобусы съезжались к пляжу.

Над Берлином вдруг полыхнули цветным ковром сотни ракет, гулом прокатился артиллерийский залп.

- Что такое? - вздрогнул Густав.

- Салют, - не двигаясь, ответила Паула. - Заняли большой русский город...

О чем думала Паула, какие мысли вызвало сообщение о гибели Рихарда? По ее невыразительным сейчас, как бы остановившимся глазам нельзя было угадать.

- Я не стану вдовой из плохой мелодрамы, - тихо, дрогнувшим голосом сказала Паула. - Нет... В такое время нельзя и женщинам проявлять слабость... Надо быть твердой!.. Идем к озеру.

У приземистого коровника Густав заметил женщин.

- Иностранная рабочая сила?

- Ленивые полячки, грязные француженки, - уронила Паула брезгливым и тихим голосом. - Рихард не хотел, чтобы здесь работали мужчины. Я все делала так, как он хотел.

- А чем еще занимаешься?

- Я работаю в госпитале. Это бесплатные дежурства. Помощь армии.

Представление на Глинике уже началось, когда они подошли к берегу. Толпа заполнила весь пляж. Гремели литавры, факельщики кольцом стояли у большого деревянного шара. На этот шар взбирался мускулистый юноша. Кожаный широкий ремень с бляхой, прикрывавший нижнюю часть его живота, и солдатский шлем усиливали впечатление от мощи атлетической фигуры.

В дымном отсвете пламени факелов шар начал поворачиваться, выявляя земные материки, расписанные красками. А этот юноша - древнегерманский бог отваги Тор, неумолимый, стремительный, - шагал по лику Земли босыми ногами, то падал на колено, изображая раненого воина, то душил невидимых врагов. Рокот литавр, барабанов как бы сопровождал каждое движение его на фоне озера и укрытых темнотой холмов, где тоже, казалось, двигаются тени. Позади был город, затемненный, душный. Небо там озарялось и гасло, в каких-то цехах плавили металл, чтобы делать танки, автоматы или снаряды. А от густой синевы озера веяло легкой свежестью, упругим шорохом волн, как и сотни лет назад...

Толпа сдвинулась плотнее, застыла. Густав видел лица с отраженным в зрачках светом факелов. Многие женщины были в трауре по сыновьям или отцам, которых унесла война. Около легковых машин стояли дипломаты. Молодая японка в цветастом кимоно, будто куколка, покрытая красивой накидкой, зачарованно глядела на могучего тевтонца.

Густав слышал частое дыхание Паулы, щеки ее побледнели.

И вот к Тору, изнемогавшему от битвы, двинулись валькирии. Они точно рождались из пламени факелов одна за другой - нагие, с распущенными волосами, - символизируя чистоту, долг и верность. Качались острые, тугие груди, по спинам и ногам скользили багровые пятна. Факельщики тоже ритмично двигались.

Валькирии надели на Тора упавший шлем, как бы придали его мускулам новые силы... Истерически вскрикнула какая-то женщина. Ревели литавры, что-то поднималось из глубин души, жестоко-торжествующее, и зрители словно превращались в участников массовой пантомимы.

- Это показать бы фронтовикам, - сказал Густав - Этих валькирий... Откуда они?

Паула не ответила, только скользнула затуманенным беспомощным взглядом по его лицу, будто пытаясь найти решение какого-то мучительного вопроса.

- Ты не понимаешь, Густав, - сказала она немного позднее. - Не понимаешь, что значит муж... Ему всегда отдают больше, чем только любимому человеку... даже если и не любят... Любовь - это одно, а жизнь - совсем другое... Рихард будет отомщен.

В ее глазах опять появился розовато-злой блеск, может быть, оттого, что там отражались огни факелов...

- На войне убивают без мести, - проговорил Густав. - Откуда эти валькирии?

- Из организации "Сила через радость" [Женская спортивная организация.], - ответила Паула, беря его под локоть.

XIX

В тылах наступающей группы армий "Юг" действовали какие-то отряды русских. Поначалу все эти отряды штаб группы армий принимал за уцелевшие после разгрома части советских дивизий. Но затем на картах стали вырисовываться пути рейдов. Иные отряды двигались не на восток, а в противоположную сторону, громя обозы, пехотные резервы, отбивая военнопленных и пополняясь ими. К тому же начали поступать сведения, что каждую ночь выбрасываются на парашютах десантники.

Эта совершенно неожиданная тактика обеспокоила фельдмаршала фон Рундштедта не меньше, чем контратаки, предпринятые 5-й русской армией на северном фланге, и одновременные удары с юга двух почти окруженных группировок.

Всю жизнь фельдмаршал либо воевал, либо готовил солдат и разрабатывал в генштабе будущие операции войск. Его мозг привык судить обо всем с точки зрения военной целесообразности. О солдатах - бывших рабочих, студентах, ученых, а теперь одетых в форму, сведенных в роты; он думал примерно так же, как думает банкир о монетах, ссыпанных в тугие мешки. Каждая монета имеет небольшую ценность, а вместе они составляют капитал, который нужно расходовать умело и осторожно. И теперь эти солдаты гибли далеко от фронта.

Сознавая, что ослабит кулак прорыва, и рискуя вызвать недовольство Гитлера, требовавшего скорее захватить Киев, фельдмаршал еще ночью приказал Клейсту выделить танки, а командующему воздушным флотом эскадрильи самолетов для уничтожения действовавших в тылу немецких армий русских отрядов.

Рундштедт принимал утреннюю ванну, когда Гитлер вызвал его к телефону. Адъютант передал фельдмаршалу трубку. Из далекой ставки в Растенбургском лесу голос фюрера доносился не очень явственно, но чувствовалось все-таки его скрытое раздражение. По своему обыкновению, Гитлер вначале разъяснил то, что фельдмаршал знал гораздо лучше, а именно положение группы армий "Юг".

- Группа армий "Центр" продвинулась далеко вперед к Москве. Флангу теперь угрожают русские дивизии, еще не смятые под Киевом...

Сидя в походной ванне и глядя через прозрачно-зеленоватую, окрашенную хвойным экстрактом воду на свои длинные, худые ноги, оплетенные узловатыми толстыми венами, Рундштедт усмехнулся:

"А командующему армиями "Центр" фюрер ставил в пример обход русских под Уманью, выполненный мною. Он умеет породить зависть генералов друг к другу. Старый, но безошибочный ход - один из рычагов удержания власти. Зависть всегда сильнее благоразумия".

- И вместе с тем, - доносился баритон Гитлера, - наметилась возможность, которую судьба дарит в редчайших случаях: одним ударом ликвидировать целый русский фронт, на триста километров охваченный с фланга. Эту возможность русское командование любезно предоставляет нам. Как и предполагал я, решающее значение для исхода войны обрело южное направление... Вы поняли меня?

"Ага, - подумал фельдмаршал, - именно это я говорил недавно".

Ему стало ясно, что раздражение фюрера относится к тем генералам, которые стремятся быстрее захватить Москву и не видят опасности удара по группе армий "Центр" с юга.

- Вы поняли? - повторил Гитлер.

Фельдмаршал торопливо поднялся, расплескивая воду. Его сухое, костлявое тело с пучками белых волос на узкой груди, шрамом на дряблом животе вытянулось.

- Да, да! - крикнул он.

Взгляд Рундштедта скользнул по этажерке, где остались еще затрепанные русские школьные учебники, по висевшему на стуле у печи мундиру с тремя рядами орденов, на которых сверкали алмазы, по широкой деревянной лавке, где стояли его вычищенные до зеркального блеска сапоги. Раньше в этом домике жил учитель, но всех людей из села куда-то выселили. Фельдмаршал занял этот дом, а в школе напротив обосновался штаб группы армий "Юг". За окном глыбой высился бронетранспортер личной охраны фельдмаршала. Где-то поблизости ревели моторы танков.

- Одновременно атакой на севере, - продолжал Гитлер, - захватим Ленинград, этот символ их революции. А потом будет Москва. И русские совершенно потеряют надежду. Тогда именно выявится фактор славянского характера: "рад до небес, огорчен до смерти..."

Кончив разговор, фельдмаршал отдал трубку адъютанту и еще минуту стоял неподвижно. Он сам предлагал глубокий прорыв танковых армий за Днепр. Но в генеральном штабе мнения разделились, возникало множество проблем: и растянутость фронта, и быстрый износ моторов на пыльных дорогах этой страны, и усталость пехоты от беспрерывных, ожесточенных контратак русских. По сводке генштаба за два месяца боев немецкие армии потеряли здесь столько же людей, сколько за два предыдущих года войны, когда захватывали Польшу, Францию, Бельгию, Голландию, Норвегию, Данию, Югославию, Грецию, включая и сражения с англичанами в Африке.

Ему почему-то вспомнился русский пулеметчик, целый час отбивавший атаки двух рот и убитый только с подъехавшего вплотную бронетранспортера. Этого пулеметчика, скосившего не то пятьдесят, не то семьдесят солдат, он приказал захоронить с воинскими почестями.

Рундштедт и до войны считал наивной мысль о легкой победе в России. Однако теперь все оборачивалось иначе: ликвидация главных сил противника здесь откроет ему путь к Волге.

Он знал, что понять и охватить разумом все явления, из которых складывается ход войны, один человек не может. Хотя все слагается из действий людей, но каждый имеет свои цели, поэтому люди видят и события по-разному. А в результате бывает то, что отсутствовало в намерениях, но было заложено в действиях.

- Да, да, - вслух пробормотал фельдмаршал, как бы уверяя себя в этой мысли.

За спиной осторожно кашлянул адъютант, и Рундштедт, вспомнив, что стоит голый, быстро лег в резиновую ванну. Теплая вода булькнула меж лопаток худой спины. Он подумал еще, что командующий группой армий "Центр" фон Бок, стараясь заслужить благосклонность Гитлера, необдуманно бросает свои корпуса вперед и, как результат, у него самые большие потери...

- Неприятность, господин фельдмаршал, - вкрадчиво сказал адъютант. Только что передали...

- Говорите!

Адъютант, в новеньком, отлично сшитом и облегающем фигуру мундире, начал докладывать о нападении русских танков.

- Колонна шла к фронту. От батальона пехоты и двух артиллерийских батарей ничего не осталось.

- Где сейчас русские танки? - нахмурился фельдмаршал.

- Укрылись в трех километрах от наблюдательного пункта генерал-полковника Клейста. Там возникла паника, командный пункт начал сворачиваться, но русские остановились.

Фельдмаршал молчал, потирая ладонью занывшее вдруг от ревматизма колено.

"А если бы не остановились? - усмехнулся про себя он. - Тогда бы Клейсту пришлось убегать?"

- Этот генерал Кирпонос, что в детстве пас быков, - сказал он, - хочет заставить меня распылить войска!

Фельдмаршал сердито поджал губы, думая о том, что он, потомственный рыцарь и воин, за пять дней поставивший на колени Бельгию, а затем стремительным обходным маневром нанесший смертельный удар Франции, вынужден ломать голову, оценивая замыслы бывшего пастуха. И дело, конечно, не в способностях русских генералов, а в качествах русских солдат, которые дают возможность избрать эту неожиданную тактику, придают войне новый характер.

- Командира полка, допустившего разгром своего батальона, предать военно-полевому суду, - сказал он.

- Генералы штаба, - добавил адъютант, - собрались и ждут вас к завтраку.

Опять шумно, выплескивая воду на пол, фельдмаршал встал. Адъютант поспешил набросить ему на плечи мохнатую, заранее подогретую простыню.

Рундштедт поморщился. Не любил он офицеров, готовых из подобострастия выполнять обязанности лакеев. К тому же адъютанта прислали из Берлина, скорее всего, с тайным поручением наблюдать за фельдмаршалом, и Железный крест получен им не в боях, а за какие-то заслуги еще до войны.

- Сообщите генерал-полковнику Клейсту, что завтракать я буду у него, сквозь зубы проговорил фельдмаршал.

- Но ехать туда опасно, - в круглых, немигающих глазах адъютанта мелькнуло беспокойство.

Рундштедту захотелось сказать что-нибудь язвительное, резкое, но адъютант ведь мог объяснить, что беспокоится за судьбу фельдмаршала. И, надевая мундир с жестким стоячим воротничком, он лишь коротко бросил:

- Война для всех - опасное дело, а мы солдаты.

XX

Командный пункт танковых дивизий Клейста находился в церквушке. За кустами стояли два тяжелых танка. Из узких, высоких окон церкви, как из амбразур, торчали дула пулеметов. Клейст в черном комбинезоне появился на паперти, когда легковая машина фельдмаршала и за ней два бронетранспортера, набитые солдатами, подъехали к церквушке и остановились под старыми липами Адъютант, сидевший рядом с шофером, выскочил из машины, распахнул заднюю дверцу и посторонился, уступая дорогу фельдмаршалу.

Отдав честь, генерал-полковник жестом радушного хозяина пригласил фон Рундштедта в церковь.

- Я счастлив, дорогой фельдмаршал, что смогу показать вам танковый бой, - говорил он чуть картавя. - Здесь шесть русских Т-34. Как вы знаете, это их новинка.

Фельдмаршал, хорошо знавший умение генералполковника облекать в ничего не значащие фразы то, что он думает, понял гораздо больше: Клейст решил пожертвовать несколькими своими танками, чтобы иметь возможность наблюдать новую технику противника в боевой обстановке, и поэтому не вызвал авиацию, не отдал приказа накрыть русские танки артиллерийским огнем.

Свет из окон падал яркими полосами на стены, где рядами вытянулись облупившиеся лики мучеников.

У стен поблескивали опорожненные бутылки, лежали шинели, оружие, пахло табаком.

По каменным ступеням узкой лестницы Рундштедт и Клейст поднялись на колокольню. Отсюда были хорошо видны кладбище с покосившимися крестами, дальние луга, перелески, дорога, уходящая к фронту, и дымная прерывистая полоска пожаров у горизонта.

Офицер-наблюдатель, стоящий под медным, озеленевшим колоколом, доложил, что русские, укрывшись в лощине, ведут себя спокойно, а немецкие танки заняли рубеж.

- Отлично! - потирая руки, сказал Клейст и, передав фельдмаршалу бинокль, указал на заросшую кустарником лощину километрах в трех, где ничего, кроме кустов, нельзя было различить.

- Мы атакуем русских, прижмем к лесу. Думаю, новые русские танки горят не хуже старых.

Генерал-полковник взглянул на часы.

Над колокольней взвились три белые ракеты. И тут же будто зашевелилась далекая рощица. От нее двинулись, покачиваясь и сбрасывая на ходу ветки, тяжелые коробки танков. В сильный цейсовский бинокль фельдмаршал видел намалеванные на бортах танков оскаленные морды зверей пять или десять на каждом - столько же, сколько было сожжено французских, английских бронированных машин. Полукольцом танки окружали лощину Теперь их должны были видеть и русские. Но в лощине не замечалось движения.

- Выгнать огнем! - приказал Клейст.

Где-то ударили пушки Среди кустов лощины мелькнули разрывы, забегали человеческие фигурки. Точно голова потревоженного медведя, выдвинулась из кустов башня русского танка Хлопнула его пушка, и от борта одного немецкого танка разлетелся клубок искр.

- Растерялись, канальи, - засмеялся генерал-полковник. - Осколочными бьют.

Но в лощине бухнул другой выстрел, и немецкий танк, круто повернувшись, задымил.

- Канальи! - уже без смеха повторил генерал-полковник, бросив взгляд на фельдмаршала.

И тут же шесть русских машин, ломая кусты, петляя между разрывами, которые тоже были похожи на кусты, внезапно выраставшие перед ними, двинулись навстречу немецким танкам. И русские и немецкие танки скрылись в клубах пыли и дыма, расстреливая друг друга почти в упор...

Фельдмаршал, привыкший издали наблюдать, как одни люди убивают других, тренированным глазом замечал малейшие просчеты или удачи своих и русских танкистов, сравнивая возможности и маневренность машин. Рундштедт не думал о том, что в машинах сгорают, кричат от дикой боли, зовут на помощь такие же, как и он, люди, с мозгом и нервами. Чувства и мысли этих людей были столь же несущественными, как бывают несущественны эмоции зайца для повара, греющего сковородку под рагу. Фельдмаршала интересовало, предпримут ли какой-нибудь еще маневр в этом безвыходном положении русские.

Клейст покусывал тонкие губы и хмурился.

Немецких танков было раза в три больше, а русские и не думали отходить. Две машины налетели одна на другую, видимо, за секунду до этого стрелки успели нажать на гашетки, и обе, столкнувшись, пылали, как один большой костер...

Неожиданно Клейст, выкрикивая ругательства, обещая кого-то предать суду, бросился к телефону. Засуетились на колокольне и другие офицеры, только фельдмаршал не пошевелился.

Суматоха была вызвана тем, что русский танк прорвался за строй немецких машин, остановился и расстреливал их уже с тыла. Над башней этого танка фельдмаршал ясно видел голову человека и про себя отдал должное смелости русского командира. Загорелись еще две немецкие машины. Но вот от кладбища по танку ударили пушки. Танк начал отползать, скрылся за бугром.

- Горят одиннадцать наших и пять русских танков, - доложил наблюдатель.

- Кажется, мы слишком привыкли к победам, - сказал Рундштедт и, будто воротник мундира жал шею, оттянул его пальцем.

Клейст счел лучшим не заметить язвительности в голосе фельдмаршала.

- Русские не усилили защиту Киева? - спросил фельдмаршал.

- Здесь лишь тридцать седьмая армия, - ответил Клейст. - У них мало артиллерии. Через три дня возьму город.

- Остановите наступление, - приказал Рундштедт.

Глаза и лицо Клейста выразили смятение, его маленький жесткий рот чуть приоткрылся.

- Но, господин фельдмаршал... Мои танки уже в двадцати километрах от города!

Рундштедт отвернулся. Взгляд его будто искал чтото между горевшими, искалеченными танками.

- Делайте все так, чтобы русские ничего не поняли, - сказал он. - Пусть отбивают фронтальные атаки. Доставьте им это удовольствие. А танковые корпуса готовьте к быстрому маршу.

Генерал-полковник теперь догадливо сощурился: не зря же фельдмаршал имел репутацию мастера охватывающих ударов.

- На юг? - тихо спросил он.

- Да... Может быть, из русских танкистов кто-то уцелел. Я бы хотел задать несколько вопросов.

Клейст наклонил голову и пригласил фельдмаршала завтракать.

XXI

За завтраком в домике при церкви Рундштедт и Клейст уже говорили не о войне, а о музыке, ибо фельдмаршал любил музыку, и особенно старинную.

У Клейста нашлась пластинка с хоралом Баха в органном исполнении. Фельдмаршал немного расчувствовался, слушая тягучие, возвышенные звуки. Ему припомнилось детство, когда такая же музыка звучала под сводами родового замка фон Рундштедтов, где в темных углах виднелись железные доспехи рыцарей.

Офицер штаба сообщил, что на поле боя отыскали двух раненых Иванов, но один из них подорвал гранатой себя и автоматчиков, пытавшихся нести его, а другого привезли сюда. Он положил на край стола документы этих танкистов. Рундштедт взял удостоверение, пробитое осколком, залитое кровью. Еще в молодости фельдмаршал немного учил русский язык. Удостоверение принадлежало младшему лейтенанту Сиволобову Якову Макаровичу. Фотография запечатлела совсем юного лейтенанта с детски тонкой шеей, упрямо сдвинутыми бровями.

"Упрямство, - думал фельдмаршал, - вот что главное в характере славян. Кажется, Бонапарт говорил:

"persistance" [Упорство (франц.).], но где разграничение этих понятий?"

Себя фельдмаршал считал неплохим физиономистом и, разглядывая чьи-либо фотографии, всегда пытался составить мнение о человеке. Сейчас он был уверен: именно этот юный офицер взорвал себя гранатой.

- Сколько автоматчиков убито при взрыве?

- Трое, господин фельдмаршал.

Рундштедт отбросил удостоверение, вытер пальцы салфеткой.

Солдаты под руки втащили танкиста. Он едва переставлял ноги, но, увидев фельдмаршала и генерал-полковника, сам оттолкнул конвоиров.

Рундштедт, взглянув на его лицо, сразу же узнал офицера с фотографии. И то, что этот лейтенант цел, вызвало у фельдмаршала досаду, ибо втайне он гордился умением распознавать характеры по лицам.

Сбросив на пол какие-то бумажки, он взял другое удостоверение. Здесь была фотография улыбающегося, добродушного кавказца, уже немолодого, скорее похожего на торговца, чем на воина, способного взорвать себя гранатой.

Но фельдмаршала сейчас мало интересовали документы. И он думал о характерах солдат противника не из любопытства. Он давно понял, что всякий полководец, разрабатывая какой-либо план операции, наряду с количеством людей, вооружения, невольно, даже не подозревая сам этого, учитывает и характер солдат. Ганнибал усилил фланги своих войск и оставил слабым центр, так как знал: его воины погибнут, а не сделают шага назад. Если бы это учли противники, то, имея более сильную армию, легко могли выиграть битву. Но выиграл Ганнибал... Сам Рундштедт, готовя армию для броска во Францию, тоже изучал характеры галлов.

Он приказал своим танковым дивизиям прорываться в глубь их боевых порядков, не обращая внимания на фланги, вызвав у многих недоумение, и выиграл. Теперь были славяне. Он и здесь применил свою тактику, но русские дивизии, попадая в окружение, дрались и сковывали его подвижные части.

Молчание затянулось. А пленный танкист оглядел комнату, стол, накрытый бархатной скатертью и умело сервированный китайским фарфором с желтыми драконами на тарелках и чашках. Танкист был ранен в грудь, его наспех перевязали уже здесь, в штабе. Обгорелые лохмотья комбинезона и бинты пропитались кровью.

Он, видно, из последних сил держался на ногах, облизывая запекшиеся губы.

- Дайте ему пить, - проворчал фельдмаршал.

Офицер налил в хрустальный бокал шипучей минеральной воды, однако танкист как-то брезгливо усмехнулся и отвернул голову.

- Спросите, кем он был раньше? - опять сердитым голосом произнес фельдмаршал.

- Тракторист в колхозе, - перевел офицер.

- Хм, - пробормотал Рундштедт и встал. - Окажите ему медицинскую помощь.

- Но, господин фельдмаршал, - растерянно сказал офицер. - Есть приказ...

Рундштедт поджал губы, молча шагнул к двери.

И потом, садясь в машину, он велел адъютанту пригласить лейтенанта Ноймана. Этот лейтенант, богослов и философ, а теперь призванный на военную службу, состоял в его охране. Фельдмаршал иногда выкраивал среди многочисленных забот командующего группой армий время для умных бесед. Чаще такая возможность и настроение появлялись в поездках, оттого Нойман всегда находился под рукой и не был направлен в действующие войска.

Пятидесятилетний лейтенант, гордый оказанной честью, перебрался из бронетранспортера в "хорьх". Толстые щеки Ноймана лоснились от пота. Рундштедт указал ему сиденье напротив. Просторный, на шесть человек, салон машины, обитый тисненой серебристой кожей, с вмонтированными холодильником, рацией, баром, проветривался жужжащим над головой вентилятором. Плавно, без рывка, "хорьх" тронулся с места.

Нойман извлек из полевой офицерской сумки деревянную фигурку, расписанную яркими красками.

- Позвольте, господин фельдмаршал, вручить сувенир?

Утолщенная книзу фигурка изображала мужичка в шапке набекрень и длинной рубахе. С левого бока фигурка подгорела, обуглилась.

- О-о! - сказал фельдмаршал. - Превосходная игрушка.

- Нашли в подбитом танке, - объяснил Нойман. - Это есть древний символ России.

Фельдмаршал полюбовался мастерством резчика, сумевшего дать грубоватой игрушке выражение упрямого лукавства. Затем он положил фигурку на сиденье, и она, точно живая, подскочила. Рундштедт не знал, что это обыкновенный ванька-встанька.

- Забавный символ, - усмехнулся он. - Что же вы, Нойман, думаете о России?

- Громадная страна, экселенс, - как ученик, подготовивший задание, ответил ему лейтенант. - Много хорошей земли...

- И много церквей, - сказал фельдмаршал. - Они будут хорошими наблюдательными пунктами.

- Фридрих Ницше еще в прошлом веке объявил миру: "Бог умер", лейтенант взглянул на фельдмаршала, прикрывшего глаза, и, как бы убедившись, что тот его слушает, продолжал деловито развивать свою мысль: - А бог, если откинуть церковные наслоения, - это символ индивидуальности человека. Поклоняясь богу, человек поклонялся качествам, отделившим его от животных. Но бог умер. Теперь будет умирать индивидуальность человека, если не сменить ход истории.

Люди сами все чаще мыслят понятиями "общество", "масса", то есть громадным количеством безликих существ. И от этого нелепым делается понятие "гуманизм"...

Фельдмаршал приподнял тяжелые веки. Он хорошо знал историю религиозных войн, когда уничтожались целые народы. Но также он знал: чем лучше кто-нибудь усвоил определенную теорию, тем сложнее бывает принять иной способ видения мира.

- Значит, и моя индивидуальность сотрется? - проговорил он.

- О нет, господин фельдмаршал! - испуганно воскликнул Нойман. - Я говорю о массе. При нынешнем ходе истории скоро наука ликвидирует болезни, все то, что естественным путем убирало слабое, неполноценное. А, развивая технику, чтобы уцелеть, люди все больше станут зависеть от машин и терять собственные духовные ценности. В крупных массах окончательно сотрется личность человека... И другое. Всякие живые организмы в процессе жизнедеятельности отравляют среду отходами. Например, бактерии, чем легче размножаются, тем быстрее гибнут в отравленной ими среде. Люди засоряют реки, воздух, истощают поля.

А учеными давно открыт закон единства и равновесия биологических масс на планете: чем больше животных, следовательно и людей, тем меньше растений...

В блекло-желтом, старческом зрачке Рундштедта теплилось ехидство. "Не отправить ли самого Ноймана ближе к фронту? - подумал он. - Для сохранения этого равновесия... Как бы он тогда заговорил? Впрочем, солдат из него плохой".

- Да-да, - сказал Рундштедт. - Бактерии. Но бактерии, очевидно, не имеют флангов?

- Апокалипсис, господин фельдмаршал! - воскликнул Нойман. - Я говорю, что апокалипсис - это самоуничтожение...

И, слушая вкрадчивый тенорок философа, Рундштедт уже мысленно прикидывал охватывающий удар танковых корпусов: стальные клинья проникнут глубоко за Днепр и, сомкнувшись, точно клещи, раздавят массу русских войск. Еще не было ясно, как обойтись с 5-й русской армией, контратакующей левый фланг.

Но это уже детали, которые разрабатывает штаб. И эта его операция, несомненно, может войти в историю, так же, как знаменитая битва при Каннах, где карфагеняне окружили и уничтожили войска римлян...

Находившиеся у дороги солдаты и офицеры при виде "хорьха" фельдмаршала вытягивались, застывали, и лица их делались, как у манекенов. На такие лица фельдмаршал привык глядеть, обходя шеренги дивизий. Из поколения в поколение немцев учили думать, что выше приказа командира ничего нет.

"Вот что и приносит нам теперь победы, - думал фельдмаршал. Германская армия, как таран. Его только надо умело направлять в цель... И разгром войск противника здесь, под Киевом, позволит быстро захватить Москву..."

А ванька-встанька упрямо раскачивался на мягком сиденье, не желая падать.

XXII

Короткий дождь намочил асфальт берлинских улиц.

По Александерплац катились роскошные лимузины.

Люди толпились у входа в метро, у витрин фотохроники. Никогда раньше Густав не видел столько женских улыбок, обращенных к военным.

Он посмотрел на часы. До того, как окончится дежурство Паулы в госпитале, было еще много времени.

Он вспомнил, что неподалеку есть пивнаь, где любили встречаться студенты, и пошел туда. В подвальчике было тесно и шумно. Компания юнцов за столиком, положив руки друг другу на плечи, громко распевала:

..Мы вдребезги мир разобьем!

Сегодня мы взяли Германию,

А завтра всю землю возьмем!

Дрожат одряхлевшие кости ..

Кто-то хлопнул Густава по плечу. Оскар Тимме, его одноклассник, невысокий, щуплый, с залысинами на узкой голове, в превосходно сшитом костюме из дорогой шерсти, стоял перед ним.

- Черт возьми, старина!

- Оскар?

- Ну да!.. Пуф... пуф... пуф! - надувая щеки, пришлепывая губами большого рта, выдохнул Оскар. - Ты достаточно нагреб медалей. Откуда вернулся?

- Из России.

- А я из Америки.

- Как тебя занесло?

- Редко читаешь газеты.

- Про тебя написано?

- Да нет же, - засмеялся Тимме. - Я сам пишу.

- О-го... - недоверчиво протянул Густав. Тимме и в гимназии отличался хвастовством Его коньком бычо вранье о своих амурных похождениях И хотя все знали, что это вранье, что ни одна девица не соблазнится таким щуплым большеротым парнем, его слушали, - уж очень красочно, с немыслимыми подробностями, возбуждаясь сам до икоты и дрожи в голосе, фантазировал он.

- Сколько мы не виделись? Если признать, что жизнь исчисляется не годами, а впечатлениями, то прошла целая эпоха. Не так ли?

- Да, - согласился Густав.

- Слушай, а не придумать ли нам что-либо веселее кружки пива? У меня здесь машина. Идем, а?

Он потащил Густава к двери, рассказывая, что купил машину сегодня и еще не успел обкатать. Новенький ярко-желтый "фиат" стоял метрах в тридцати от пивной.

- Машина превосходная, - сказал Густав.

- Ты знаток, - просиял Оскар. - И знаешь, чего стоила мне? Всего-навсего два удачных репортажа. Газетчик, как золотоискатель: надо лишь попасть в жилу.

Садись, Гастав, и рассказывай, что на фронте.

- А как думают американцы? - спросил Густав, усевшись на тугое сиденье.

- Они спорят, когда будет взята Москва.

- Но помогают России оружием, - заметил Густав.

- Ерунда, - усмехнулся Оскар. - Торопятся выкачать оттуда золото, чтобы не досталось нам, как во Франции и Чехословакии. Они практики, а не мечтатели. Хотя иногда газеты публикуют материалы и о жестокостях наших концлагерей.

- Достоверные? - спросил Густав.

- У нас ведь не какая-нибудь паршивая демократия, - хитро прищурил один глаз Тимме. - Государство с твердой властью, как машина. Большое колесо делает пол-оборота или четверть, а маленькие, сцепленные с ним, уже крутятся вовсю. Любому чиновнику хочется показать свое усердие. И попробуй скажи ему, что переусердствовал. За усердие полагается только награда.

Иначе рухнет система... Куда едем?

- Все равно, - сказал Густав. - У меня полтора часа, затем я должен быть на Роланд-Уфер.

- Свидание?

- Ты стал проницательным, Оскар.

- Пуф, пуф! - маленькие глазки Оскара засветились удовольствием. Девчонки будто взбесились. Раньше говорили, что невинность - такое состояние, от которого женщина спешит избавиться, а потом долго вздыхает. А теперь, если и вздыхает, то с облегчением. Невинность считается дурной манерой, Густав, как было у поздних римлянок...

- Да, они какие-то иные, - сказал Густав. - Я начал заглядываться...

- Не скажу, что это признак старости, - расхохотался Оскар, - как ворчливость у женщины или тяга смаковать чужие недостатки у экземпляров мужского пола. Так есть куда отправиться с девочкой?

- Здесь другое, - сказал Густав.

- Надеюсь, ты все же не будешь растяпой, - поучающе заметил Оскар. Скажу тебе, что в недалеком будущем женщины целиком возьмут над нами верх.

- Новый матриархат?

- Что-то в этом роде, - серьезно кивнул Оскар. - Все идет к тому. Женщины больше наблюдают других, чем себя, и поэтому не видят собственных недостатков... А не замечать своих недостатков - главное условие для тех, кто намерен властвовать. - Раздувая щеки, Тимме покосился на Густава. Что? Хороший каламбур!

Они ехали по Александерштрассе к набережной, где, закованная в бетон и серый камень, глухо плескалась Шпрее Их обгоняли сверкающие никелем "хорьхи", синие "мерседесы", пурпурные "фольксвагены".

- Я был на юге, - сказал Густав. - Помнишь Рихарда?

- Еще бы Рихарда не помнить!

- Он убит.

- Черт возьми, - пробормотал Оскар. - Как же так?.. Еще вчера мы говорили о тебе и о Рихарде.

- С кем?

- Иоахим Винер, мой давний приятель...

- Обер-лейтенант Винер? - перебил Густав. - Он был командиром нашей роты.

- Когда-то мы оба писали стихи.

- Что же он делает?

- Выписался из госпиталя, но ходит с костылем, - ответил Оскар.

Перед Густавом на миг снова возник заросший травой луг и яростная рукопашная схватка, и русский лейтенант, которого потом нашел Рихард...

- Черт возьми! - Тимме щелкнул языком. - Почему бы не заехать к нему. А?.. Встреча боевых коллег.

Иоахим будет рад Он живет у Янновицкого моста. - Да, есть что рассказать ему, - ответил Густав.

Винер занимал квартирку на третьем этаже. Он встретил их одетым в мундир. На одной ноге сапог, на другой шлепанец. В руке толстая, суковатая, отделанная серебром палка.

- Это же Зиг! - удивился он, разглядывая Густава. - В отпуске?

- Да, господин обер-лейтенант.

- Ты сделал мне подарок, Оскар.

- Признаться, мы хотели выпить, - надувая щеки, сказал Тимме. - Но Зиг решил доложиться начальству.

- Очень рад, Зиг! Я ничего не знаю о своей роте.

Как вы там?

Густав щелкнул каблуками, поклонился седоволосой, должно быть красивой в молодости, женщине, выглянувшей из комнаты.

- Это унтер-офицер Зиг, мама, - сказал Винер.

Ее узкое, как и у сына, лицо было напряжено, а в глазах застыл испуг.

- Фрау Винер, - сказал Тимме, - мы не украдем Иоахима.

- Благодарю вас, Оскар, - вздохнула она с облегчением. - Я понимаю, что ему скучно быть дома. Но ведь Иоахим у меня один и через три недели уедет...

- Ах, мама, - укоризненно перебил ее обер-лейтенант. - Я ведь не ребенок...

- Но так думаешь лишь ты, мой мальчик, - грустно улыбнулась она.

Густаву было странно подумать, что мать еще видит обер-лейтенанта ребенком. Замкнутый, хладнокровный, он казался старше своих лет, и даже генерал относился к нему с подчеркнутым уважением.

Винер как-то смущенно поцеловал мать и увел гостей в кабинет. На столе и подоконнике лежали книги Гегеля, Канта и огромные тома "Истории человека"

- Как там, Зиг? - нетерпеливо повторил свой вопрос обер-лейтенант.

- Батальон сейчас на формировке, - ответил Густав.

Тимме уселся в кресло и вытянул худые ноги в дорогих лакированных ботинках.

- Сперва, Иоахим, по рюмке кюммеля, - заметил он. - Ты, кстати, начал писать? Я кое с кем беседовал.

Успех очерков не вызывает сомнений. Название лаконичное, как язык боевой сводки: "Восточный поход, записки офицера".

- Я не обдумал еще идею, - уклончиво сказал Винер.

- Ерунда, - заявил Оскар. - Идея приходит, когда поставлена цель.

Винер достал из шкафчика бутылку и рюмки.

- Пей, Оскар, и дай мне расспросить Зига. Если батальон формируется, то крупные потери...

- Собственно, того батальона нет, - ответил Густав.

- То есть как?

- Засада русских танков.

- Да вы что? Лучший батальон дивизии!

Густав коротко рассказал, что произошло.

- Та-ак, - едва слышно протянул обер-лейтенант.

- Это вроде нибелунгов, когда они бились насмерть и факелами горели в огне, - возбужденно сверкая глазами, произнес Тимме. - Эпос наших дней! Как бы я описал, черт возьми...

- Но ты же не был там, - сказал Густав.

- В том-то и дело, - усмехнулся Оскар. - Героев никогда еще не создавали очевидцы.

Обер-лейтенант молчал. Он поднял рюмку и медленно, как пьют холодную, ломящую зубы воду, выпил кюммель.

"В нем что-то сломалось, - подумал Густав.- - Раньше он всегда был абсолютно уверен в себе, даже когда шел на пули".

- Я думал здесь о войне... Человеку хочется быстрее осуществить свои желания, - тихо сказал Винер. - А может ли он целиком увидеть процесс?

- Это книжная мудрость, - сказал Тимме. - Опасно закапываться в книги настоящему мужчине. Все просто: борьба приводит к жертвам, а жертвы разогревают борьбу. И царствует закон: Vae victis! [Горе побежденным! (лат.)] Поэтому сперва думают о том, чтобы не оказаться побежденными, а вовсе не о том, что будет когда-то... От мудрых книг люди глупеют. Каждому свое, черт возьми! Вот Густав сейчас думает, куда бы ему улепетнуть с красоткой. Это и есть жизнь!..

Тимме залпом выпил кюммель и снова налил рюмку.

- Да, - глядя в окно и будто не слушая его, отозвался Винер. - Мне пора возвращаться на фронт.

XXIII

Паула была чем-то взволнована.

- Мы погуляем немного, - сказала она. - Я устала Опять привезли раненых.

- И часто дежуришь ты? - спросил Густав.

- Три раза в неделю. А сегодня еще госпиталь посетил фюрер У одного солдата вырвана челюсть, и, когда фюрер наклонился, он заплакал от чувств. Фюрер сказал ему: "Нет ничего почетнее любой раны или смерти в бою". Паула говорила шепотом, как о таинстве, брови ее вздрагивали.

"Наверное, - усмехнулся про себя Густав, - и много раз слышанные банальные фразы приобретают в воображении людей особое значение, если это скажет человек, наделенный властью, потому что в его словах люди сами ищут необыкновенное".

- Дело в том, - проговорил он, - что я встретил Оскара Тимме. Учились вместе. И Тимме пригласил нас - Но, Густав, я не могу идти.

- Это не ресторан, а лишь открытая веранда. Тимме будет ждать.

- Тимме? - повторила она.

- Оскар приехал из Америки. Он журналист.

- Да, я читала его статьи.

- Это обыкновенный ужин, Паула.

- Не забывай, что у меня траур, - беря его под локоть, сказала она. Впрочем, если ты обещал...

Мимо двигался поток людей к станциям надземки.

Вечер как бы убрал яркость зелени аккуратных газонов, и Берлин приобрел серую однотонность, а черные шторы на окнах выглядели, как повязки слепцов. То и дело Густаву приходилось козырять встречным офицерам.

- У Оскара есть один пунктик, - рассказывал он. - Считает нашего брата чем-то вроде отмирающих ихтиозавров. Пока довез меня сюда, уверил, что женщины быстрее находят конкретную истину в любом случае, так как меньше заражены абстрактными теориями.

Тимме стоял рядом с плотной, широкобедрой женщиной. Он глядел в другую сторону.

- Это и есть Оскар Тимме? - спросила Паула.

- Ну, конечно.

- Странно... По газетным статьям он выглядит иначе: рослым и мужественным. Кто эта дама?

- Понятия не имею. Оскар решил меня удивить.

Тимме оглянулся, заметил Густава и помахал рукой

- Пуф... пуф! - воскликнул он, разглядывая Паулу. - А это Нонна, или фрау Тимме. Моя жена и так далее.

Паула и Нонна сразу окинули друг друга быстрыми взглядами, так же сразу отвели глаза, явно не понравившись друг другу, хотя изобразили приветливые улыбки.

- Да, Густав, я женился, - вздохнул Оскар.

- Очень рад, фрау Тимме...

- Для школьного товарища моя жена просто Нонна!

Ведь ты не какой-нибудь министр иностранных дел, - засмеялся Оскар.

- Если разрешите? - улыбнулся Густав.

- Конечно. Это легче переносить, - весело ответила она.

У Нонны были темно-рыжие волосы, грубовато-красивое, волевое лицо с пробивавшимися усиками на губе Короткую шею обвивала нитка с черными жемчужинами. Ноги ее были очень толстые, и легкие, изящные туфельки казались нелепо приклеенными к ним.

Оскар церемонно поцеловал руку Паулы, косясь на ее грудь. Это не укрылось от Нонны.

- Какие у нас хорошие манеры, - бросила она. - Это еще можно терпеть. А когда Оскар целовал руку чернокожей принцессе, меня весь день тошнило.

Тимме засмеялся и подмигнул, как бы говоря: "Для жены и великий человек бывает смешным".

- Столик заказан, - объявил он. - Коньяк, лимон и так далее. В окопах этого нет, Густав?

Они прошли на открытую веранду кафе, повисшую над берегом Шпрее. Кельнер показал столик, где уже стояла бутылка французского коньяка и холодная закуска. Нонна уселась первой. Короткая юбка натянулась, открывая тугое, словно выточенное из мрамора, бедро. Перехватив невольный взгляд Густава, она задорно улыбнулась, чуть щуря блеснувшие под ресницами глаза. И эта улыбка не то много обещала, не то спрашивала: "Ну, что?.. Твоей худосочной подружке далеко до меня?"

- Пожалуйста, господин Тимме, - суетился кельнер. - я сам обслужу вас. Надеюсь, место удобное? Отсюда хорошо видна река. Правда, теперь, когда стемнеет, в ней отражаются лишь звезды.

Тимме опять подмигнул Густаву, но уже с довольным видом.

- Есть русская водка, - сказал кельнер. - Дамам я хочу предложить бутылочку старого иоганнисбергера Или крымское вино мускат? Не очень тонкий, но запоминающийся букет.

- Несите две, - распорядился Оскар. - И русскую водку тоже.

- Я открою дверь в зал, - сказал кельнер. - На эстраде выступает бельгийская певица ..

Он ушел.

- Давайте выпьем, - предложил Тимме. - Черт побери, Густав, мы старые товарищи. Заметь, товарищество бывает лишь у мужчин. А отчего? Оттого, что мы неисправимые идеалисты.

Тощая бельгийка под аккомпанемент рояля пела о тоске солдата по любимой девушке. И низкий голос ее метался над Шпрее. Жена Оскара поглядывала то на Густава, то на Паулу, как бы стараясь угадать их отношения.

- Превосходный коньяк, - заметил Оскар. - А тебе, Густав, надо жениться.

- Интересно, каковы русские женщины? - спросила Нонна.

- Я их, конечно, видел, но издалека, - ответил Густав.

- Настоящие рыцари не болтливы, - лукаво сказала Нонна И затем начала спрашивать Густава о боях с грубоватой, чуть ли не солдатской прямотой. Слова, которые не печатают в книгах, звучали у нее легко и наивно, точно у ребенка, говорящего то, что услышал от взрослых. То ли ей нравилось бравировать грубостью, то ли она в этом находила оригинальность. А Густав терялся и вопросительно смотрел на Оскара.

- Язык богов, - хохотал Тимме. - В доме Нонны все называется просто, как оно есть, без интеллигентской шелухи.

Из разговора Густав узнал еще, что она дочь крупного партийного бонзы, в прошлом лавочника.

"Должно быть, люди, вознесенные к управлению и не имеющие запаса культуры, прикрываются грубостью, точно щитом, - подумал он. - Грубость всегда напориста: и в языке и в действиях... А Тимме ловко устроился".

Официант притащил зажаренных по-венгерски цыплят с розовой хрустящей корочкой, фаршированных черносливом.

- За рыцарей, - поднимая рюмку, сказала Нонна.

Цыплята были нашпигованы перцем, и от них горело во рту.

- В окопах таких цыплят не подают? - спрашивал Оскар. - А?.. Но там свои преимущества... Чувствуешь себя настоящим мужчиной...

Нонна пила рюмку за рюмкой, однако не пьянела, лишь глаза ее блестели ярче. И, когда бросала взгляды на широкие плечи Густава, ноздри у нее вздрагивали.

- Какой странный запах у вина! - проговорила она. - Тонкий и немного горьковатый.

- Да, - ответил Густав. - Так пахнут русские степи.

- Степи, - покачал головой Оскар, - должны пахнуть могилами... Где-то же закопаны те, что были до нас. Если подумать, все материки - только большие кладбища... А Винер ищет смысл...

Кто-то в зале стал аплодировать певице.

- Эта бельгийка ни-ичего, - икнул Оскар.

- Как высохший стручок зеленого перца, - фыркнула Нонна.

- Перец? - бормотал Оскар. - Перец... это ничего... жжет, как огонь.

- Тимме уже нализался, - засмеялась Нонна, теребя пальцами жемчуг. Опять мне вести машину, да?

- Хватит пить, Оскар, - сказал Густав.

- Хватит, - согласился Тимме. - Но ты не будешь говорить, что я дрянной товарищ?

Он выплеснул из чашки кофе и налил вина Мускат был темный, как густая кровь.

- Это освежает, - уставившись в чашку, сказал он - А ты расстреливал коммунистов?

- Нет, Оскар. Пленных уводили, а в бою не разберешь.

- Они, должно быть, умирают легко.

- Все умирают одинаково, - сказал Густав.

- Ерунда... Они умирают, как христиане при Нероне... Русские должны умирать легче, чем европейцы.

А китайцы умирают легче русских. Чем люди меньше имеют комфорта в жизни, тем проще умирают. Жизнь им не кажется столь ценной, как тому, кто испытал комфорт. Эту мысль я берегу для новой статьи ..

Подошел кельнер и доверительно сказал:

- Вы можете сидеть, но если темно, я распоряжусь перенести столик в зал.

- Мы уходим, - сказал Густав.

- Тогда я подам счет?

- Отправьте мне домой, - буркнул Тимме.

- Слушаюсь, ваша честь!

- Ну что ж, - проговорила Нонна. - Я развезу всех.

- Спасибо, - улыбнулась Паула. - Нам лучше ехать на автобусе.

- Зачем же? - быстро взглянув на Густава, проговорила Нонна. - Я отвезу. Будете целы. Не первый раз...

- Нет, нет, - возразила Паула. - Это далеко.

Кельнер проводил их до машины.

- Ты звони мне, - говорил Оскар, ища дверцу. - Я напишу это...Все умерли в огне, как нибелунги. Только я могу это написать. А Винер ни черта не напишет.

Он романтик. Да, крепко сегодня выпили.

Они распрощались, и Паула взяла Густава под локоть. Когда немного отошли, Густав спросил:

- Как тебе понравилась жена Тимме?

- Я видела, что ей понравился ты.

- Она же не в моем вкусе, - засмеялся Густав. - Кстати, я забыл спросить у Оскара номер телефона...

"Фиат" еще стоит, подожди секунду...

Он вернулся. В машине была какая-то возня. Через приоткрытую дверцу Густав увидел, что Нонна туфлей колотит Оскара и тот лишь руками старается закрыть голову.

- Импотент несчастный, - быстро выговаривала она. - Я тебе покажу, как смотреть на всяких шлюх...

Густав тихонько отошел.

- У них идет семейный разговор, - сказал он Пауле. - И я не рискнул мешать. "Наверное, - усмехнулся он про себя, вспомнив разговоры Оскара, любые теории можно понять, если знаешь, из чего они рождаются..."

- Проводи меня до автобуса, - сказала Паула.

- Только?.. Завтра у меня последний день отпуска.

- Уже поздно, Густав, - неопределенно сказала она. - Если захочется... напиши мне письмо.

XXIV

Автобус уехал, и Густав остался на набережной Роланд-Уфер. Здесь гуляло много людей, слышался в темноте игривый женский смех, приглушенный цокот каблуков, шелест юбок.

"Третий день отпуска кончился, - думал он, - и завтра уезжать. Я просто шляпа... А Оскару, видно, приходится носить рога".

Он подошел к парапету и облокотился, глядя на угольно-черную воду. С тихим плеском бились о гранит невидимые волны. Шпрее источала запахи сырого камня, мазута и фыркала, как старая рабочая лошадь.

Та река, где прошло детство, имеет особый, неповторимый шум, будто меряющий время жизни человека.

"Река и напоминает жизнь, - думал Густав. - Когда стремительно несется и подмывает берега, то в нее обрушивается много ила, мусора, но если запрудить, сделать течение слабым, то все обрастет гнилой болотной травой. Этого не хочет знать отец. К старости люди боятся перемен..."

В трех шагах остановилась девушка лет семнадцати У нее была плоская фигурка, сужавшееся к подбородку лицо, вздернутый носик. Бахрома платья на бедрах делала их шире, а туфли на высоком каблуке удлиняли ноги.

Она тоже глядела на реку. Затем взгляд скользнул по лицу унтер-офицера.

- Хороший вечерок, - сказал Густав.

- Д-а-а... - растягивая голосом звуки, согласилась она. - И уточнила: Если не прилетят самолеты.

Что-то неуловимое в ее тоне заставило Густава внимательнее посмотреть на нее.

- Ерунда... Самолеты не испортят вечер.

- Вы очень храбрый, наверное, - проговорила она.

- Постоянно храбрых людей, - усмехнулся ГуCTaBj - не бывает, как не бывает и законченных дураков. Решают все обстоятельства. У меня трехдневный отпуск. Два дня слушал нравоучения отца. Завтра ехать... Что же припомнить, когда буду снова на фронте? Лишь этот вечер, темную Шпрее и милые глаза незнакомой девушки.

Он инстинктивно нащупал точный ход. Ее глаза вспыхнули живым, откровенным сочувствием.

- И меня отец постоянно учит, будто я маленькая.

- Да, старики консервативны, - вздохнул Густав. - На старых чердаках всегда много хлама.

Она тихо рассмеялась. Напряженность первой встречи сразу исчезла. Густав придвинулся к ней.

- Мое имя Элона, - сказала она.

Через минуту они болтали, точно давние знакомые.

Элона объяснила, что возвращается из спортзала и учится в театральной школе, а отец у нее чиновник министерства пропаганды. Густав рассказывал фронтовые анекдоты, которые смешили ее до слез.

- Мне давно хотелось познакомиться с настоящим фронтовиком, - заметила она. - Жаль, уедете.

- Опять в Россию, - подтвердил Густав. - И у нас еще целый вечер.

- Это и много и мало, - проговорила Элона. - Отец никак не хочет понять, что теперь другой век.

- М-да, - неопределенно сказал Густав, разглядывая ее шею. - На фронте иногда час равен целой жизни.

Ничего нельзя терять. Жизнь ведь измеряется не годами, а теми ощущениями, которые испытываешь. Само по себе время ничего не стоит.

Видимо, Элона совсем не ждала такого глубокомыслия от унтер-офицера и заинтригованно вскинула брови.

- Немного погуляем? - сказала она. - Если вы хотите... Около моего дома сквер. Я люблю там гулять.

Ночной Берлин шумел музыкой летних ресторанов, гудками автомобилей, звяканьем трамваев. Будто дырявым покрывалом, темнота укутала город, и в прорехах обрисовывались то ажурный силуэт кирхи, то неуклюже-мрачный прямоугольник здания нового стиля.

Им попадались фланирующие юнцы с девчонками, на затемненных бульварах шумели толпы людей. А сквер у дома Элоны был тихим, с густыми, разросшимися кустами акаций. Таинственные шорохи доносились из кустов.

- Утром я здесь видела скамеечку, - шепотом объяснила Элона. Перетащили, наверное...

Густав молча притянул ее к себе. Тело Элоны оказалось упругим, как зеленое яблоко. Он чувствовал трепет ее худеньких бедер... Неожиданно донесся сигнал тревоги Элона испуганно вскрикнула.

- Ну дьявольщина, - пробормотал Густав. - Черт их как раз несет, этих англичан...

Он теснее прижал к себе девушку. В кустах замелькали тени, послышались голоса:

- Марта, скорее... В бомбоубежище...

- Туфля моя...

- А, черт! Куда она делась? Вот!.. Скорее!

- Бомбоубежище под нашим домом, - шептала Элона.

- Только идиоты лезут в подвал, - сказал Густав. - Дом обрушится - и конец.

- Я боюсь...

- Это глупый страх. Надо лишь побороть его. Во всем так... Ну, как первый поцелуй. Я же не первым тебя целую?

- А если кинут бомбу?

- Самое надежное место здесь, - уверял Густав. - Бомбы не кидают в парки. Имеются определенные цели.

- О, Густав... Нет... И здесь нет скамьи...

- Ерунда. Мы устроимся лучше, - он снял куртку, расстелил ее на траве. - Да так и безопаснее.

Элона увидела пластырь, которым залепили рану.

- Что это, Густав?

- Русский осколок... Ерунда!

- Ты ранен и молчал? - Элона податливо, как бы вдруг обессилев, припала к нему. - О Густав... какой ты сильный!..

Закрыв ей губы долгим поцелуем, он увлек ее вниз...

- Ой, - резко дернулась Элона, - мне больно!

- Где?

Оказалось, что колодка медали углом впилась ей в бок.

- Это почти боевое ранение, - утешал Густав, думая про себя: "Черт бы забрал эту медаль!"

Когда Элона снова обхватила руками его шею, поблизости шаркнули в траве чьи-то ноги. Густав задрожал от ярости. Он приподнялся, увидел невысокого человека с тростью.

- Убирайся, идиот! - проговорил он.

- Что?

- Исчезни, кретин с мозгами осла! - прорычал Густав.

- Хулиган! - взвизгнул тот, стараясь разглядеть, кто лежит на земле. Элона съежилась, подобрав ноги.

И Густав, заслоняя ее, вскочил.

Незнакомец испуганно поднял трость. Фронтовой опыт вызвал мгновенную реакцию у Густава. Хорошо изученным приемом отбив трость, он другим кулаком угодил в челюсть. Громко лязгнули зубы незнакомца, и тело его рухнуло на соседний куст. Затем, как-то жалобно скуля, тот уполз, а из темноты раздался вопль:

- Полицейский!..

- Я же говорил, убирайся... Вот скотина!

- Это мой отец...

- Что? - оторопел Густав.

- Да... Наверное, ходил искать меня.

- Ну дьявольщина, - Густав стиснул зубы, чтобы не расхохотаться. Ловко мы познакомились. А полицию он вызовет. Надо поскорее удирать...

Домой Густав шел в мрачном настроении. Хотя дали отбой тревоги, улицы были пустынны. Насвистывая мелодию песенки о бравом солдате, он думал, что Элона при всей ее пылкости лишь заурядная, глупая самочка.

Он испытывал теперь какое-то раздражение, вспоминая ее худые ноги, точно был обманут в своих лучших чувствах. Успокаивал себя Густав мыслью, что действительность редко соответствует ожиданиям. И почему-то влился на Паулу. С Паулой все было иначе, она умела каждый раз делать так, будто для нее это впервые и она тоже мучается своей недоступностью, а, в конце концов, творит великое благодеяние для него. Паула, наверное, хорошо знает, что вся прелесть в достижении результата. И еще он думал о волнующе-мраморных бедрах Нонны.

"А папа Элоны, должно быть, все ругается и делает примочки, усмехнулся он. - Что ж, министерство пропаганды хорошо трудится над воспитанием решительности у солдат".

Эти мысли развеселили его. Посмеиваясь, Густав быстро взбежал по крутой лестнице. Едва он тронул звонок, как дверь распахнулась. Перед ним стоял незнакомый широкоплечий верзила. Из темноты лестничной клетки выступила еще одна фигура.

- Не шуметь! Служба государственной безопасности.

Еще непонятный, удушливый страх овладел Густавом.

- Входи... Быстро! - приказал этот человек.

Отец сидел у двери, понурившийся и бледный. Двое копались в рукописях. И еще один стоял лицом к шкафу.

- В чем дело?

- Видишь ли, мой мальчик... - начал отец.

- Молчать! - крикнул высокий блондин, швыряя рукопись на пол.

- Обыскать его, унтерштурмфюрер? - кивая на Густава, сказал тот, который открыл дверь.

- Оружие есть? - спросил у Густава блондин.

- Нет.

- Вам знаком этот тип? - указал он на человека, стоящего у шкафа. Покажи личико. Быстро!

Человек неторопливо и сутулясь обернулся. Густав рассмотрел худое, желтое лицо, заплывшее синяком у переносицы.

- Нет, первый раз вижу...

Человек шевельнул разбитыми губами, намереваясь что-то сказать.

- Молчать! - рявкнул унтерштурмфюрер. - Ну-ка, скажи теперь, кто ты?

- Я человек прежде всего, - медленно выговорил тот.

- Ты дерьмо! - заорал унтерштурмфюрер. - Жалкий трус, если скрываешься от армии. Государство предоставило возможность отличиться...

- Человек и его совесть выше доктрин государства, - прошевелил тот губами.

- Ну, я покажу тебе... Будешь лизать мои сапоги!

Марш вниз!.. Едем!

В машине Густаву не дали поговорить с отцом.

А когда заехали в узкий двор серого здания, напоминающий мрачный колодец, его вывели первым. Окна нижних этажей были забраны решетками.

- Иди за мной, - приказал Густаву унтерштурмфюрер.

Через длинный, ярко освещенный коридор, где шаги звучали, как по могильным плитам, они вышли к лестнице и свернули в боковую часть здания. Тут им повстречались два эсэсовца.

- ...Зимой мертвые не воняют, а сейчас никак не управлюсь, - говорил один из них так, будто речь шла о скоропортящихся фруктах. - Еще хоть пять тонн известки добавь...

- Сюда! - унтерштурмфюрер показал Густаву на дверь кабинета. В приемной стучала на машинке пожилая женщина. И все здесь напоминало канцелярию солидной торговой или промышленной фирмы: бухгалтерские журналы, кофейник и чашки, диаграммы на стене. Густаву пришлось долго ждать.

"Что же случилось? - размышлял он. - Вот откуда был запах дыма сигарет... Этот человек, наверное, прятался в темной кладовке. А с какой целью? Зачем отец впутался?.."

Наконец глухо прогремел звонок. Молчаливая секретарша кивнула Густаву. В кабинете с вылинявшими обоями низкорослый тонкогубый штурмбанфюрер указал Густаву на стул. Затем он бросил в рот какую-то таблетку, отошел к столику, на котором стоял графин, и налил в стакан воды. Волосы штурмбанфюрера были тщательно уложены на косой пробор, а на затылке светилась лысина.

- Ну, Зиг, - спросил он, - вы, разумеется, ничего не знаете?

- Да, штурмбанфюрер. Я недавно приехал...

- Ваш отец просто наивный либерал. Из него еще не выветрился этот дух. А Мейер пользовался его добротой.

- Мейер?.. Простите, штурмбанфюрер. Я вспомнил, что Мейер когда-то был ассистентом отца. Да, теперь я вспомнил...

- Отлично, Зиг, - штурмбанфюрер посмотрел на унтерштурмфюрера и кивнул ему. - В честности фронтовика я не сомневался. Мы хорошо знали, где прячется этот Мейер. Только ваш наивный отец думал иное. Каждый человек и мысли его у нас под увеличительным стеклом... Ну хорошо. Не беспокойтесь за отца. Мы караем, но и воспитываем. Подержим его до утра, чтобы мозги встали на то место, где им следует быть. Он замечательный специалист, а специалисты нужны рейху. Вы свободны, унтер-офицер. Хочется ведь немного развлечься, а?

На улицу вышел Густав с таким чувством, будто вылез из какой-то холодной, вязкой ямы.

"Ну и денек! Выпустят ли еще утром отца? - размышлял он. - И что я могу сделать? Что такое право вообще? Каждый человек и мысли его под увеличительным стеклом, говорит штурмбанфюрер. А есть отец, противящийся жестокости, и Мейер с наивной верой в человека, и обер-лейтенант Винер, думающий о смысле борьбы, и Тимме, ни в чем не сомневающийся. Какой-то сумбур... И завтра мне ехать на фронт".

Он стоял перед цветным плакатом, который изображал довольную семью. "Фюрер заботится о нас", - гласила броская надпись.

XXV

Где-то далеко едва слышно погромыхивал фронт.

Измученные маршем по лесному бездорожью курсанты тащили на себе раненых.

"Все устали, - думал Андрей. - Придется остановиться..."

Солодяжников шагал рядом. Лицо его было угрюмоспокойным, как у человека, осознавшего неумолимость хода событий, где он сам ничего не может изменить.

Младший лейтенант Крошка нес тяжелый немецкий пулемет, а свободной рукой держал угол плащ-палатки, на которой тащили раненного в грудь курсанта.

- Ты не стони, Ламочкин, - хрипловатым ровным голосом внушал он. - Это еще ничего. Хуже, когда в голову или в живот.

Лютиков негромко рассказывал курсантам о том, как недавно ходили по вражеским тылам. В его пересказе это было очень героично и весело, а обстановка вырисовывалась гораздо хуже, чем сейчас.

- ..."Мессеры" чуть зад не брили, танки кругом, а у нас деликатес в мешке: коньяк, что Наполеон лакал ср своими графами, цыпленки под соусом... И гауптмана живьем волокем. Во что было!..

- А потом вышли? - спросил Осинский.

- Что мы, дураки пешком ходить?.. С нами и радисточка была. Одолжили у Гитлера броневик...

- Так он и дал? - усомнился кто-то.

- Еще бы не дал! - сказал Лютиков. - Под ажур еще десяток машин запалили.

Андрей подумал, что, наверное, все рассказанное про войну очевидцами также мало будет похожим на действительность, хотя нельзя и упрекнуть во лжи.

- Возможно, и наши танки пробились, - сказал Осинский.

- Кабы! - вздохнул минометчик из Тамбова. - Ихних-то штук пятьдесят было. Где тут пробиться?

- Загнули, дядя. Я только двадцать насчитал.

- А и двадцать супротив шести... Где ж пробиться?

Открасовались, знать, хлопцы! Э-эх, гармонист был удалой!

- Даже если они погибли, - запальчиво повысил голос Осинский, - такая смерть прекрасна!

- Чего смерть хвалить? - рассудительно возразил минометчик. - Пробовал ты ее? Нужда им вышла. Каждый свое дело сполняет.

Неожиданно где-то в лесу замычала корова, и звук этот, мирный, тихий, заставил Андрея вздрогнуть.

- Деревня! - обрадовался Звягин. Гимнастерка его вылезла из-под ремня, и волосы торчали, как у мальчишки, побывавшего в драке. - Если деревня, зайдем туда?

- Вначале узнаем, что там... Лютиков, давай! - тихо сказал Андрей.

Солодяжников присел на замшелый гнилой пенек.

Он развернул карту, подергал свой нос и, точно учитель, на минутку выходивший из класса, сказал:

- Итак, до станции отсюда еще восемь километров.

Атаковать лучше ночью...

Даже невозмутимый Крошка был озадачен. Звягин же просто открыл рот, словно этот маленький, с редкими, топорщившимися на острой макушке волосиками, человек показал вдруг удивительный фокус.

- И без танков?

- Эшелонами займутся саперы, - ни на кого нэ глядя, проговорил Солодяжников. - Но вначале установим, какой гарнизон. Действовать без фантазии!..

- А раненые? - спросил Звягин. - Куда их?

Солодяжников не ответил, только хмуро взглянул на него. Из кустов появился Лютиков.

- Две бабы там, - сообщил он, - и ребятишки на повозке.

- Гм... надо познакомиться, - решил Солодяжников. - Идемте, лейтенант.

Бричка, завешанная рваными одеялами, стояла на поляне. Несколько босоногих мальчуганов сражались деревянными мечами. А чуть поодаль женщина доила корову. Мальчишки заметили подходивших командиров, и битва сразу окончилась.

Воспользовавшись этим, из-под брички выбралась крохотная девочка в одной рубашонке и, семеня короткими ножками, помчалась к матери.

- Не хоцу с малыпишками, - зашепелявила она, растирая ладошкой слезы. Хоцу иглать в куклы.

- А, чтоб вас! - женщина оглянулась, увидела военных и замолчала.

- Добрый день, - козырнул ей Солодяжников.

- Здравствуйте! - проговорила женщина.

- Вы не здешние?

- Да почти, - женщина вопросительно глядела на них, стараясь понять, кто они такие. - Почти здешние. Недалеко жили.

Она была еще молодая, плотная. Холщовая юбка и простенькая старая кофта как бы подчеркивали грубоватую, дерзкую красоту ее лица.

- В селе? - поинтересовался Солодяжников.

- На станции. Было ушли, а теперь возвращаемся Дома хоть картошка есть... Откуда ж вы?

- А тоже ходим, бродим, - усмехнулся Солодяжников. - К станции лесом можно пройти?

- Лесом не пройдете... Да зачем вам на станцию? Вам идти в другую сторону. Все-то к Днепру шли...

Горе...

- Отчего горе? Мы солдаты, - бодро произнес Солодяжников.

- И-и! - Молодуха уперла кулак в резко обозначавшуюся талию, отчего колыхнулись высокие груди под кофтой, будто она хотела накрыть ими щуплого ротного вместе с оружием, шпорами и полевой сумкой. - Что солдаты? Из другого теста разве слеплены? - И с какой-то немного стыдливой гордостью добавила: - Я уж семерых родила. Шесть парней, только седьмая девочка... Иль вас под лопухом нашли?

В ее больших синих глазах засветилось дерзкое лукавство, и косо выгнулась черная широкая бровь. Андрей подумал, что ротный смутится, но он глядел на нее с явным удовольствием, подобрав живот, и в лице и в фигуре появилось что-то задиристое, петушиное.

- Бойка! - заговорил он, явно подлаживаясь к строю ее речи. - Аж семерых успела родить? Это когда ж?

- А что? - она усмехнулась, открывая белые ровные зубы, кончиком языка провела по толстой, сочной губе. - Обмужилась рано, в шестнадцать лет.

- Мужик-то где?

- Эх- вздохнула она, - кабы знать... Паровозный мастер он. В Киев уехал... И мы туда собрались. А все иначе обернулось.

Девочка, уцепившись за юбку матери, глядела на Андрея. Он поманил ее. И, спрятав лицо в складки юбки, она тут же выглянула лукавым ярко-синим глазом, ее слезы моментально высохли.

- Как же тебя звать? - спросил Андрей.

- Катенька, - доверительно сообщила она и, выпустив юбку матери, убежала к бричке.

Женщина увидела курсантов, тащивших раненых.

- Что ж это? - всплеснула она руками. - И побитые у вас?..

- Раненые, - объяснил Солодяжников.

- Какое горе-то. Молоденькие все?..

- Значит, лесом к станции не пройти? - опять спросил ротный.

- Тропками еще можно, но заблудитесь... Анюта!

С брички спустилась и подошла к ним вторая женщина. Глядела она из-под спущенного на лоб черного платка угрюмо и настороженно, как бы заранее этим взглядом предупреждая, что ни от кого добра не ждет и потому ей незачем быть приветливой.

- Вот Анюта... Сестренка моя. А меня звать Дарьей... Молочка-то вашим раненым нести?

- Если не жалко, - ответил Солодяжников.

- Чего теперь жалко! - проговорила Анюта, сцепив худые, изможденные руки на плоском животе. - И жалости теперь в людях нет. Ни бога, ни жалости.

Как звери.

- Опять ты свое! - оборвала Дарья. - Сколько этому богу молилась! И что вымолила?..

И по взглядам, которыми обменялись сестры, Андрей понял: спор у них давний и обе в этом непримиримы.

- Так вам на станцию?.. Проведу я лесом! - вдруг сказала Дарья, упрямо тряхнув головой. - Проведу!

- Куда это? А детей бросишь! - всплеснула руками ее сестра.

- Ладно, Анюта. Дом посмотрю, цел ли еще.

Забрав подойник с молоком, она пошла вместе с ротным и на ходу говорила:

- А вас тропками доведу, через болото. Я ж поняла... Непохожи вы на тех, что из окружения. Те пугливые, в глаза не смотрят... За детьми пока Анюта присмотрит. Она хорошая. Судьба только ей не вышла. Мы без матери росли, Анютка всех нянчила и в девках осталась... Да к богу подалась... На станцию-то прямо из леса можно выйти.

- Как считаешь, лейтенант, - морща лоб и обдумывая что-то, спросил Солодяжников, - если врача там поищем? Был на станции врач?

- Был, как же... - ответила Дарья. - Был. Да сейчас неизвестно.

XXVI

За кустом, накрыв голову шинелью, спал человек.

У его ног, обмотанных грязными портянками, валялись солдатские заскорузлые ботинки. Когда Лютиков сдернул шинель, он подскочил, намереваясь бежать.

Его схватили, и он рвался, выворачиваясь, пока Лютиков не стукнул его по затылку прикладом. Обмякнув, тот упал на колени, мотая головой.

- Кто вы такой? - спросил Солодяжников.

Поношенная гимнастерка туго обтягивала его широкие плечи и выпуклую грудь, лицо было некрасивое, заросшее жесткой щетиной, а глаза еще мутные со сна.

- Зто ж Гнат! - удивленно воскликнула Дарья. - Откуда взялся? Гнат!

Растирая ладонью затылок, он тупо смотрел на Дарью, пытаясь что-то сообразить.

- Фу ты, холера... Свои, что ли?

- Да ты ослеп? И меня не признал... Где Иван?

- Так он... - в глазах бойца мелькнула растерянность. - Вот как...

- Что? - охрипшим вдруг голосом спросила Дарья.

Помедлил немного и, глядя в сторону, боец ответил:

- Вот я живой, а его... Когда ремонт делали, в паровозе его бомбой...

- Нет... нет, - руки у Дарьи обвисли, вся она съежилась.

- Чего ж... Лучше сразу было тебе узнать... С ним еще двоих наших... В Киеве схоронили...

И, как будто лишь теперь поняв смысл того, что сказал Игнат, она попятилась, натыкаясь на молодые деревца, платок упал с плеч, лег ярким пятном в траву.

- Зачем... так ляпнули? - Солодяжников неодобрительно покачал головой.

- Охламон! - вздохнул Лютиков. - Треснуть бы еще раз прикладом.

А боец торопливо, словно оправдываясь, начал говорить как с маршевой ротой попал в плен и как затем их отпустили. Показал и пропуск, где было написано, что военнопленному разрешается идти до места жительства.

- Шел я лесами, - говорил он, - кормился чем попадя. Хотел забечь домой и потом опять...

Дарья обхватила руками ствол дуба, прижалась к нему лицом. Она не плакала и, казалось, застыла, только ладонями поглаживала жесткую кору дерева.

Андрей слышал, как минометчик вполголоса произнес:

- Без мужика осталась. Эхма! Какая бабенка-то... что царь-лебедушка.

- А детей сколько! - отозвался Лютиков. - Целый взвод.

- Дети бабу и красят. На то, вишь, она создана. А мужик при ней лишь в этом деле. Куда ни кинь - так оборачивается.

Солодяжников, разглядывая немецкий пропуск этого Игната, хмурился:

- Надо ж было вам ляпнуть! Голова еловая... Значит, с этим пропуском и на станцию можно пойти?

- Видимо, - проговорил Андрей, догадываясь, какая мысль возникла сейчас у ротного. - Только...

И Солодяжников, поняв, что лейтенант имел в виду опасность посылать незнакомого человека, бывшего в плену, кивнул:

- Да, задачка. А хорошо бы...

- Кому-то с этим пропуском надо идти, - сказал Андрей. - Думаю, лучше мне.

- А почему не мне? - отозвался Крошка.

- Фантазия! - почему-то злым голосом крикнул Солодяжников и добавил тише: - Обдумать надо, обдумать...

- Я пойду, коли надо, - вдруг тихо сказала Дарья.

Через полчаса Андрей, сменив сапоги на ботинки и надев гимнастерку Игната, шагал с Дарьей к станции.

Еще в лесу договорились, что он будет называть себя ее родственником. Хотя Солодяжников не велел брать оружие, Андрей все-таки привязал под коленом трофейный "вальтер", и шершавая рукоятка царапала кожу. До первых домов было метров триста, и чем ближе подходили к ним, тем сильнее его охватывало волнение. Минутами эта затея - появиться днем в поселке - уже казалась совершенным безрассудством.

- Жили мы небогато, а хорошо, - говорила Дарья как-то очень спокойно и тихо. - Иван-то у меня второй муж. Первый, как и вы, лейтенантом был. Двое парнишек его. Уехал на японскую границу, а вернулась бумажка в казенном конверте . Иван тогда и сосватался.

Хорошо жили... Вечером на крылечке заведем песню, и вся улица к нам. Игнат часто заходил. Плохого о нем не думайте...

- Я не думаю, - сказал Андрей. - Вот... уже заметили нас... Так я вам брат.

У крайней хатки стояли два солдата. Один лет сорока, другой моложе - у обоих рукава засучены до локтей, куртки не застегнуты, автоматы болтаются на животе.

- Halt! - крикнул молодой, узкое лицо его с выпуклыми глазами было потное и сердитое.

Андрей вытащил из кармана гимнастерки пропуск, чувствуя, как мелко, неприятно дрогнули колени. Солдат постарше взял пропуск, равнодушным взглядом окинул Андрея и пристально, с интересом уставился на Дарью.

"Если начнет обыскивать, - подумал Андрей, - тогда ударю ногой в живот".

- Домой идем, - улыбнулась Дарья, но улыбка получилась косая, вымученная. - Он из плена, брат мой...

Солдат засмеялся, ощерив большие прокуренные зубы, и хлопнул ладонью по широкому заду Дарьи.

- Prima russische Frau... Extraklasse! [Хороша русская женщина Товар высшего качества! (нем.)]

Ткнув пальцем в грудь Андрея и возвращая пропуск, он добавил на ломаном русском языке:

- Ты ходи комендатур!

Отступив на шаг, солдат махнул рукой.

- Кажется, проскочили, - отойдя немного, шепнул Андрей.

Солдаты позади начлли громко разговаривать.

- Очень толста, - говорил молодой. - Не грудь, а двенадцатидюймовые снаряды..

- Что ты смыслишь, молокосос? У нее все, как из железа. А если под кофтой ничего нет, то лучше клади в постель винтовку. Это слабаки взяли моду на тощих баб, потому что с настоящей им не справиться.

- Чего они? - спросила Дарья. - Про что лопочут?

- Говорят, сегодня хорошая погода, - ответил Андрей.

XXVII

- Вот здесь мы жили, - сказала Дарья, тоскливо оглядывая комнаты рубленого домика. - Жили. .

На полу была рассыпана картошка, валялись осколки тарелок, поломанные самодельные игрушки Мимо окна прошел солдат, неся курицу в руках. Донесся гудок паровоза.

Дарья начала подбирать игрушки, то и дело смахивая рукавом набегающую слезу. Затем она сдвинула до бровей платок и с осунувшимся, посуровевшим лицом вдруг стала очень похожа на сестру.

- Я выйду, будто соседей навестить...

- Узнайте, живет ли еще тут врач? - попросил Андрей.

Она ушла, прикрыв снаружи дверь. Андрей отвязал "вальтер", сунул его в карман и по маленькой лесенке из сеней влез на чердак В затянутое паутиной чердачное оконце было видно станционное депо. Там солдаты устанавливали зенитное орудие.

Андрей в уме рисовал схему подходов к станции, запоминал ориентиры и начал уже беспокоиться, что нет Дарьи, когда мелькнула ее цветастая косынка. Спустя несколько минут она, волнуясь и часто поглядывая на окно, рассказывала Андрею:

- К станции-то никого не пускают. А комендатура в школе, и полиция там...

- Какая полиция?

- Из местных набрали, главным у них Фома Несвит... За три дома отсюда живет. Раньше кассиром был.

Встретила его, как назад шла. Он и говорит: наведаюсь, часом. И моргает одним глазом. Что же делать?

Зайдет ведь он!

- Ну что ж, - кивнул Андрей. - Про доктора узнали?

- Есть... Остался, - сев на табуретку, она уже спокойнее заговорила о том, что видела. - Деньги теперь марками называют. Только не берут их, все за соль покупают. Объявления висят: кто на работу в Германию едет, тому харч бесплатный...

Кто-то постучал в дверь.

- Фома это, - испуганно вскинула голову Дарья. - Больше некому.

- Открывайте, - сказал Андрей.

Сгибаясь под притолокой, вошел человек в шароварах и украинской рубахе, на поясе его болтался немецкий тесак.

- От и я, - заговорил он низким веселым голосом, передавая Дарье бутылку, но тут же заметил Андрея, и толстые пальцы стиснули рукоятку штыка, а мясистое, буроватого оттенка лицо насупилось. - А це хто?

- Да брат мой, - ответила Дарья. - Из плена... Документ у него есть.

- Так шо? - возразил Несвит. - Треба зараз до полиции явиться.

Он был раздосадован, что встретил здесь постороннего.

- да вы садитесь, Фома Григорьевич, - приглашала Дарья. - Чего туда идти, коль власть сама наведалась. Я так уж рассудила...

- Хитра, - пробормотал он и уселся на табурет, который заскрипел под тяжестью его тела. - Як в плен хлопчик сдався, то у него разум е.

Дарья поставила три чашки, и он сам разлил в них желтоватый самогон.

- Ну шо ж... Иван, як ты кажешь, в Киеве?

- С паровозом же уехал, - наклонив голову, ответила Дарья.

- Звернется, - усмехнулся Несвит. - Будемо!

Он выпил самогон, и то, что ни Андрей, ни Дарья не притронулись к чашкам, насторожило его.

- Тэ-эк... Братка найшла... А шо ж я нэ бачив раньше хлопця? Дэ ж вин був?.. Який у тэбе документ е?

Андрей вынул из кармана пистолет.

- ПТп такэ? - челюсть начальника полиции отвисла.

- Только шевельнитесь, застрелю, - пояснил Андрей, удивляясь сам тому спокойствию, которое было в нем. - Ясно?

- Кобель ты, Фома Григорьевич, - сказала Дарья. - Нешто и впрямь решил, что на гулянку ждала?

У тебя дочка почти моих годов...

Андрей отобрал у Несвита штык, проверил его карманы.

- Усих вас нимци за то повисять, - угрюмо бормотал Фома Григорьевич. Усих!..

- Немцев сегодня мы вышибем отсюда. Много их тут? Говорите правду.

- Эх, пропала горилка, - вздохнул Несвит. - Хай тоби, Дарья, черт очи высмалить...

То и дело вытирая ладонью с шеи пот, Несвит рассказывал, что гарнизон здесь человек двадцать, а эшелоны стоят у депо. Паровозы ремонтируют, и он слышал, что здешний комендант грозил расстрелять начальника депо, если утром не отправит эшелоны к разъезду.

Андрей посмотрел на окно. Уже стемнело, и в хате терялись очертания углов.

- Теперь можете пить! - Андрей пододвинул к нему чашку И, взяв ее дрожащими пальцами, Несвит вылил самогон в рот как лекарство. Какое-то мальчишеское озорство захватило Андрея, потому что все очень ловко получалось. Он снова налил чашку.

- Пейте!

Так же, не глотая, а будто сливая в глотку жидкость, Фома Григорьевич опорожнил чашку и шумно выдохнул сивушный перегар.

- Шо мэни, нимцив жалко? Быйтэ их, як можетэ...

Всих побыйтэ! Я ж нэ нимцам служу... Я служу У крайни! У нимцив мы зброю добудем, а як сформуем вийско, та тож будемо гнать. Всих гнать!

Андрей был озадачен и слушал, пытаясь разобраться, кто же этот Несвит, враг или союзник? Он посмотрел на Дарью, стоявшую у печи. В этот момент Несвит быстро, не поднимаясь, выдернул из-под себя табуретку. Андрей не успел отклониться. Табуретка обрушилась на голову; синие, желтые круги заплясали перед глазами; Андрей выстрелил и еще раз нажал спусковой крючок...

Не упал он и не потерял сознание лишь от жгучей мысли, что все потеряно Выстрелы должны услыхать патрули, они скоро будут здесь.

- Уходить... немедленно! - проговорил он.

Окончательно пришел в себя Андрей на задах подворья, куда его чуть не волоком тащила Дарья. Черные тени лежали под копной сена. В поселке было тихо, лишь на станции звякало железо, шумно выпускал пары паровоз.

- Что же? Никто и не слышал, оказывается, - удивился Андрей.

- Фому-то убили? - спросила Дарья и вдруг уткнулась ему в плечо, затряслась от сдерживаемых глухих рыданий.

- Ну вот... Зачем? Все же хорошо, - гладя ладонью ее мокрую щеку и чувствуя, как у него самого дергается рот, шептал Андрей.

- Сено-то Иван косил .. Прикипело во мне, когда узнала. А теперь заново все... О-ой! И на кого ж, Ива

нушка, покинул меня? И не увижу больше, - перебирая сене, всхлипывая, запричитала Дарья.

- Не время сейчас, - говорил Андрей. - Потом...

Надо же идти.

Андрей помог ей встать. Часто останавливаясь и прислушиваясь к шорохам, они вышли по огородам на затянутый редким туманом луг. Темные движущиеся фигуры мелькнули впереди и сникли. Потом голос Лютикова из тумана произнес:

- Мы это, лейтенант...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Каждую ночь окрест Москвы били зенитки. То у Химок, то у Рублева загорались в небе "юнкерсы" и большими, рваными клубками огня падали вниз. Иные бомбардировщики прорывались к центру города. Над Арбатом или Чистыми прудами тогда распускались яркие осветительные фонари, визжали бомбы. Небэ полыхало разрывами зенитных снарядов. Дождем сыпались осколки на крыши, асфальт улиц. А утром наступала тишина. Дворники метлами, будто листву осенью, заметали в кучи раскиданное железо.

То ли этот железный шорох на асфальте, то ли солнечный зайчик, ласковым теплом через простыню касающийся груди, разбудил Марго. Еще с закрытыми глазами она испытывала какое-то беспокойное томление. И вдруг поняв, что томится, ждет какой-то необычной ласки ее собственное тело, даже испугалась такого странного, впервые узнанного чувства.

Вскочив, она босиком побежала к зеркалу. Стекло отразило ее стройную фигуру, косо торчавшие груди, выделявшиеся тугими выпуклостями на загорелом теле. Она рассматривала себя, точно давно знакомую и чем-то вдруг обновленную картину.

- Нагишом-то чего? - выглянув из кухни, спросила нянька.

- Я красивая? - обернулась Марго. - Красивая, да?

- Красивая, красивая, - буркнула старушка. - Молодая, чать, вот и красивая...

- А писем нет?

- Нету,- сердито проговорила нянька. - Мясо на базаре вот уже по семьсот рублей. За шубу пятьсот дают, а за кило мяса семьсот просят. Я б этих спекулянтов отвадила. Вот где враги-то...

- Ты бо-олыной политик, - рассмеялась Марго.

- На базар ходи, сделают политиком, - ворчала нянька. - Умывайся-ка! Оладьев картофельных испекла. Потом окопы рыть иду.

- Окопы? - удивилась Марго.

- Все старухи нашего дома идут. Где немец-то?

У Брянска.

Одевшись, уже в кухне Марго сказала:

- А мы зайдем опять в госпиталь. Вчера девять писем написала. Один лейтенант, весь перебинтованный, без ног. Я почему-то вспомнила Сережку и Андрея, как дура разревелась. А он говорит: "Какая ж вы красивая. И плачете, как моя Ганночка, дюже красиво.

Слезы, что росинки на подсолнухе..."

- Живым-то останется? - спросила Гавриловна.

- Не знаю... Ты когда-нибудь любила?

- Всегда, что ли, мне было шестьдесят годов? - ответила нянька. - И за мной парни табуном ходили.

- А очень, очень любила?.. Как это бывает?

- да на что тебе? Ешь, - нянька подвинула ей оладьи. - Сама это узнаешь. Одна дается жизнь, одна и любовь настоящая будет.

- Но живут и без любви, - сказала Марго.

- Живут, - согласилась нянька, - по-всякому живут. Бывает, на золоте едят, в шелку ходят, а коль в сердце радости нет, уж нигде не возьмешь.

Луч осеннего солнца падал через окно и будто шевелил седые, мягкие волосы Гавриловны. Лицо ее оставалось затененным, а волосы, ярко освещенные, напоминали созревший полевой одуванчик, у которого ветер еще не разметал нежную красоту. Бывает и у одуванчика, и у других цветов зеленая молодость, но люди ценят их зрелую красоту, возникающую перед увяданием, Такой сейчас казалась ей нянька. Марго почемуто вспомнила рассказ отца, как в одном африканском племени считают красивыми только женщин, умудренных большим опытом, а не юных девушек. И тогда юна восприняла это как нелепость, оттого что старость представлялась безобразной. Но теперь думала, что любой возраст имеет свою меру красоты. Нянька вдруг стала рассказывать о молодости, о том, как любила. И, слушая, Марго видела ее не увядшей с отечным лицом старухой, а девушкой с льняными косами, бойким взглядом. И она видела, как эту девушку засватал сын богатого лавочника и увез в город и как она встретила студента, потом сбежала от мужа к нему в одном платье.

- И ничего не было у него, - говорила нянька, - кроме револьвера да банта красного. И жили мы так:

газетку постелим на полу, и все. Стихи он читал мне, когда хлеба не было. Потом гражданская война началась. Вот и ждала его. Теперь знаю, что давно нет, а все опять жду...

Эти вдруг ожившие перед глазами образы взволновали Марго. И в суховатом тоне Гавриловны слышалась ей уверенность человека нашедшего истинную радость в той короткой любви, осветившей и все последующие годы. Давно нет студента, уж истлели где-то кости, многое переменилось на земле, и люди стали другими, а образ любимого хранит сердце женщины. И еще одна мысль возникла у Марго: "Что же такое красота и что любовь? Где связь этих понятий? Или, как в хорошей музыке, есть общая гармония? Здесь и таится обновляющая сила жизни... Но в этом и жестокий трагизм одиночества. Будто давно отзвучал аккорд и нет рядом инструмента, а человек явственно слышит его щемящее эхо".

- Заговорилась я с тобой, - вздохнула Гавриловна. - Чего-то память разворошило... Ты ешь, ешь!

- Я ем... Вкусные оладьи, - сказала Марго.

А думалось ей уже об ином. Еще маленькой она бессознательно хотела всем нравиться. И мальчишки наперебой пытались как-то доказать свое расположение.

Только Сережка Волков относился к ней с подчеркнутой неприязнью. Это смешило ее, потом заставило чаще думать о нем, вести лукавую игру. Если бы он сдался, то, наверное, она больше и не думала о нем. Но Волков упрямо не сдавался. Ей хотелось чаще видеть его, чтобы продолжить необъявленный поединок. И она сама не понимала, что за этой борьбой скрывается и растет в ней какое-то радостно-тревожное чувство...

"Где теперь Сережка?" - думала она.

Нянька глядела на нее, и в блеклых глазах теплилась грусть любящей матери.

Выбежав из дома, Марго увидела ждавших ее у скверика подружек.

- Ой, знаешь! - заговорила Наташа, делая испуганные глаза и широко открывая свой большой рот. - Знаешь?.. Ленка влюбилась...

Леночка укоризненно поджала губы. Ее серые глаза выражали какое-то немое страдание.

- Знаешь, - продолжала Наташа, - мы еще спали, а она уже в госпиталь ходила. К тому лейтенанту без ног. Ты письмо его Ганночке писала, а Ленка...

- Да ты, - перебила ее Леночка, судорожно дернув головой, - как ты можешь? Он вчера сказал... какое-то предчувствие у него, что не увидит Ганночку... И просил писать письма ей веселые... будто от него.

- Ну и что? - спросила Марго.

- Умер на рассвете.

Сердце Марго вдруг застыло холодным комком. Она вспомнила, что испытывала, проснувшись, когда, наверное, и умирал молодой лейтенант.

- Пошли, - строго добавила Леночка. - Опоздаем...

Улица возле консерватории была перекрыта. Студенты разных курсов собрались тут, как бы ожидая чего-то.

- Отойдите, ребятки, - уговаривал их милиционер. - Подале отойдите. Кино, что ли?

Из ворот соседнего дома глазели любопытные мальчишки. У грузовика несколько рабочих в брезентовых, испачканных кирпичной пылью спецовках жадно дымили цигарками. Угол старинного здания консерватории обвалился. А внизу, на груде кирпича, стояли трое военных.

- Э-э, - протянула Наташа. - Это бомбой, да?

- Одна бомба не взорвалась, - пояснил кто-то. - И вообще нас хотят эвакуировать.

- Куда?

- В Сибирь, - буркнул хмурый студент, державший футляр габоя на плече, как винтовку. - Отгрузят малой скоростью.

- Кто хочет, пусть удирает, - сказала Марго.

- Интересная формулировочка, - произнес другой, черноволосый студент. Заметьте, не эвакуируются, а удирают. Все, оказывается, удирают?

- Ты не придирайся, - взмахнула руками Наташа. - Как не стыдно! Ничего такого она и не говорила!

Марго знала это скрыто живущее в подруге чувство справедливости. И хотя Наташа более всего не любила ссор, но если где-то видела несправедливость, то, забывая о своей прирожденной рассудительности, бросалась на защиту обиженного.

- Почему же? - упрямо возразила Марго. - Это как раз я говорила!

- Вот, - сказал студент. - Галицына хочет остаться. С немцами еще романы крутить...

- Брось эту демагогию! - зарокотал басом студентвокалист. - Я тоже не еду, я иду в райком.

- Ходили, - произнес кто-то. - Не берут на фронт.

- Как это не берут, если пойдем добровольцами?

- Медиков берут и техников, а нам говорят: учитесь еще, потом сейте доброе, вечное...

- Тихо! - крикнул милиционер. - Вот народ...

Двое военных бежали по улице к грузовику, а третий куда-то исчез. Медленно затих шум голосов, и было слышно, как переговариваются рабочие.

- Прямо на бомбу лег... Он ее, голубушку, теперь как боязливую куму щупает...

А Москва шумела привычной, будничной жизнью.

Где-то на Арбате позванивали трамваи. Спешившие куДа-то люди подходили, узнавали, отчего перекрыта улица, и торопливо заворачивали в переулок. Из окна соседнего дома высунулась женщина.

- Нюрка! - позвала она.

Рыжеволосая девчонка лет одиннадцати юркнула было в подворотню.

- Видела, видела! - крикнула женщина. - Погоди,

явится отец!..

- Тут бомба, - отозвалась Нюрка.

- А что?.. Невидаль какая! А в ларьке, говорят, муку по карточкам дают. Беги скорей!

- Ладно, - вздохнула девчонка, - иду.

- Эх язви! - пробормотал милиционер. - Вот народ...

Не было видно, что делает сапер, оставшийся у бомбы. Оттуда лишь доносился скрип и позвякивание металла. И все глядели туда, понимая, что каждую секунду эти легкие позвякивания могут обернуться разрушающим взрывом. Наконец сапер поднялся, махнул фуражкой. Двое военных и рабочие побежали к нему.

- Разрядил, - будничным тоном сообщил милиционер.

А сапер, взяв лежащий рядом с воронкой большой желтый портфель, начал складывать в него инструмент.

- Господи, - удивленно проронила Марго. - Ну, да... И портфель его. Это же Магарыч.

- Кто? - спросила Леночка.

- Антон Иванович... Учитель физики. Его Магарычом прозвали.

Она нырнула под веревку, растянутую через улицу.

- Куда? - закричал милиционер, оглянувшийся на стук ее каблуков. - Эх, народ!

Рабочие выволокли бомбу из груды кирпичей. Массивная, с измятым стабилизатором, она казалась неуклюжей, безобразно толстой.

- Антон Иваныч! - окликнула Марго. Тот повернулся, удивленно щуря близорукие глаза. Лицо его было потным, кончик длинного, с фиолетовыми жилками носа побелел.

- Это я, Галицына. Не узнали?

- Галицына? Да, да...

- Антон Иваныч, - тихо проговорила она, - это страшно?

- Как на экзамене без шпаргалки, - улыбнулся он. - Другие-то из вашего класса где?

- Сережка и Андрей на фронте. Помните их? Они еще в портфель кота засунули.

- А-а... Волков, - кивнул учитель, и глаза его, поначалу будто скованные холодком, наполнились веселой мягкостью. - Самый бескомпромиссный к чужим недостаткам юноша.

- И писем нет, - вздохнула Марго. - А Шубин в студенческом батальоне.

Улыбка сошла с его губ и, хмуря высокий, изрезанный длинными морщинами лоб, он тоже вздохнул:

- Мальчики, еще совсем мальчики... Ну, рассказывай, как живешь?

- В консерватории учусь.

- Это хорошо. И я тоже учусь. Сапером-то был еще в прошлую войну, а за двадцать лет многое изменилось.

Молодой лейтенант подошел к ним, держа на ладони развинченный "грибок" взрывателя.

- Хитрая штука, - сказал он, поглядывая на Марго. - Через полчаса бы сработал. И когда вывинчивали, мог рвануть.

Антон Иванович укоризненно качнул головой, но тут же, видно догадавшись, что лейтенанта больше интересует красивая девушка, нежели хитроумный запал, мягко сказал:

- Бывает хуже. . Что ж, Галицына, прощай. Ехать надо, у Третьяковки еще одна лежит.

И мелкой быстрой походкой, как обычно расхаживал по классу, он зашагал к грузовику, на который рабочие уже погрузили бомбу.

Внезапно снова объявили тревогу.

Бомбоубежище находилось в подвале соседнего театра. Из дверей выбегали актеры, прервавшие репетицию. Грим на лицах, английские камзолы, открахмаленные жабо и бутафорские шпаги - все, что на сцене театра переносило зрителей в другую эпоху и заставляло сопереживать вымысел как реальность, выглядело здесь нелепо. И Марго вдруг поняла, что великое таинство искусства заключено в каждом человеке: глядя спектакль, люди размышляют о чем-то своем и борьбу страстей, изображаемую актерами, преломляют воображением на события близкой им жизни...

- Девчонки, это он, - каким-то вдруг ослабевшим голосом произнесла Наташа.

Рослый актер с красивым надменным лицом протискивался к входу бомбоубежища.

- Черт знает! - говорил он - Я не могу так репетировать. Вчера на этом же монологе прервали...

- Иди, несчастный, в подземелье, - трагическим голосом и размахивая шахматной доской, отвечал ему второй актер. - Иди, сразимся!

И, заметив, что на него смотрят, перешептываются, рослый актер величественно откинул голову.

Марго подумала о том, что робкий, незаметный школьный учитель, наверное, сейчас идет к бомбе или уже вывинчивает взрыватель. И позерская горделивость этого актера, кумира московских девчонок, теперь казалась ей столь же нелепой, как и его белоснежное, крахмальное жабо.

- Ой, девочки, - тихо восторгалась Наташа. - Какие у него глаза!

- Пустые, - сказала Марго.

- Ты ненормальная! Тебе всегда хочется других злить.

Еще не всем удалось спуститься в бомбоубежище, когда прозвучал отбой воздушной тревоги.

Появился декан и объявил, что эвакуировать консерваторию будут через несколько дней, а сейчас ему позвонили - на автозаводе для разгрузки прибывшего с фронта эшелона не хватает людей и автобус уже послан.

Этот автобус подъехал, остановился, визгнув тормозами. Шофер, еще совсем юный, в нахлобученной до ушей кепке, высунулся, приоткрыв дверцу:

- Вы, что ли, на завод? Тогда быстрей шевелись!

Декан уселся рядом с шофером и, подозрительным взглядом окинув его мальчишеское круглое лицо, спросил:

- Давно работаете?

- Ага, - ломающимся баском ответил тот. - Шоферю вторую неделю. Закурить хотите?

- Не курю, - покачал головой декан.

- Я тоже недавно обучился, - кивнул шофер. - В ночную смену без курева нельзя.

- В ночную смену? - удивился декан. - Ночью же бомбят.

- Они бомбят, а мы работаем, - солидно шмыгнув носом, проговорил тот и двумя пальцами вытащил из-за оттопыренного уха мятую, тоненькую, как гвоздик, папиросу. - Мы-то не из пугливых...

II

Автобус въехал на заводской двор.

- Готово! - крикнул шофер. - Выгружайся, а мне за другими ехать. - И, опять выразительно шмыгнув носом, добавил: - Тут филонить некогда.

На платформе стояли полуобгорелые грузовики, танки, зиявшие пробоинами. Возле них суетились такие же, как шофер, мальчишки в замасленных комбинезонах.

Несколько раз, пока разгружался эшелон, объявляли воздушную тревогу, но завод продолжал работать.

Лишь над крышами цехов поднимались стволы зенитных орудий, и рабочие надевали солдатские каски.

В одну из таких минут работница, помогавшая студентам оттаскивать грузовик, уселась на землю.

- Притомилась что-то, - извиняющимся тоном сказала она. - Третий день ведь не уходим. А дома ребятишки. Догадаются ли картошку сварить? На минутку бы хоть сбегать, глянуть, как они там?..

Марго поняла, что и во время ночных бомбежек люди оставались в цехах. Как на фронте, здесь были раненые, убитые.

"А я? - думала она. - На что я способна? Что умею?

Наташка права: умею только злить других. И еще бренчать на рояле".

Эшелон разгрузили засветло, и на эти же платформы стали въезжать отремонтированные танки. Студентов отпустили домой. Марго уговорила Наташу и Леночку зайти пообедать к ней.

...Они спустились к набережной. В скверике навстречу им шла худая высокая девушка лет семнадцати, и, точно выводок цыплят за клушкой, семенили дети, грязные, одетые в какие-то лохмотья. На девушке была черная юбка и запачканная мазутом телогрейка. Лямки солдатского вещмешка оттягивали ее узкие плечи. Поравнявшись, она спросила:

- Не знаете, где тут детский дом?

- Да откуда вы? - заговорила Наташа.

- Из Ельни, - ответила девушка. - Эвакуированные. Теперь детский дом ищу. А они засыпают на ходу.

- Так идемте ко мне, - сказала Марго. - Я рядом живу.

Большие глаза девушки просветлели.

- Что вы? - неуверенно сказала она. - Все мы такие грязные.

- Вот и хорошо. Умоетесь, отдохнете. - И, приподняв самую маленькую девочку, на которой вместо платьица была пропотевшая солдатская гимнастерка, разорванная у плеча, Марго спросила: - Хочешь идти ко мне?

- Хочу, - залепетала девочка, крепко обхватывая тоненькими ручками ее шею.

- Вот и договорились. Как тебя зовут?

- Машенька.

- Тезка, значит. А где твоя мама?

- Самолет убил.

Казалось, девочка и не осознает еще смысла того, что говорит, а лишь повторяет услышанное от взрослых.

- Я тебе куклу подарю, - заторопилась отвлечь ее Марго.

- Большую?

- Большую-пребольшую.

- А как ее зовут?

- Ее зовут Машка-замарашка, потому что никогда не умывается.

- И я с ней буду иглать?

- Конечно.

От удовольствия девочка запрыгала на ее руках.

Странное чувство испытывала Марго - точно это легкое горячее тельце уже стало частью ее тела, и радость девочки передалась ей какой-то теплой болью.

Девушку, которая была с детьми, звали Лизой. Пока шли к дому, она рассказывала, как бомбили эшелон и как она собрала этих семерых уцелевших детей, а потом с ними добиралась в Москву - где пешком, где на попутных машинах.

Открыв ключом дверь, Марго сказала:

- Заходите! Что вы еще раздумываете?

В прихожей Лиза сняла вещмешок, телогрейку, тяжелые ботинки. Под телогрейкой у нее оказалась лишь нижняя рубашка, и она смущенно пояснила, что кофту разорвала, когда перевязывала раненых. Встречные бойцы дали ей телогрейку и гимнастерку. Но гимнастерку пришлось надеть на девочку, так как платьице было залито кровью матери. Без телогрейки, без ботинок, с выступающими ключицами, длинными ногами, она сама теперь казалась девочкой-подростком. Малыши обступили чучело тигра, и более смелые уже пытались забраться верхом на него.

Марго ушла на кухню, а затем позвала Наташу и Леночку.

- Еды мало, - шепотом сказала она.

- Да, - кивнула Леночка. - Этим и троих не накормишь.

- Они же голодные!

- А ты не господь бог, чтоб пятью лепешками столько человек накормить, - рассудительно заметила Наташа.

- Я кое-что придумала ..

Она потащила их в спальню и, открыв шкаф, стала выбрасывать на пол свои платья и туфли.

- Зачем? - спросила Наташа.

- Они же голодные, - повторила Марго. - На базаре выменяем еду.

- И тебе не жалко? - оторопело заморгала Наташа.

- Заворачивай, заворачивай! - ответила Марго.

Леночка взглянула на Марго так, будто сейчас увидела ее совсем иной, затем, ничего не говоря, сняла с руки часы и бросила в кучу платьев...

Спустя два часа вернулась нянька и застыла на пороге. Из кухни валил густой чад. Два мальчугана, до ушей перепачканные вареньем, около чучела тигра деловито тузили друг друга кулаками, стараясь завладеть плюшевым медвежонком. А из ванной слышался отчаянный детский визг.

- Господи Иисусе! - пролепетала старушка.

Отворилась дверей ванной, и появилась Наташа, тащившая завернутого в простыню брыкающегося ребенка.

Не сообразив еще, что происходит, Гавриловна бросилась в кухню. Марго и незнакомая девушка, измазанные тестом, лепили пирог. Леночка возилась у плиты, где что-то шипело на сковородках.

- Нянька! - обрадованно крикнула Марго.

- Это что делается! - сердито заговорила старушка, отодвигая сковородки. - Это кто яичницу на большом огне жарит?..

- Хотели быстрее, - стала оправдываться Леночка.

- Хотели!.. А дети откуда взялись?

- Мы эвакуированные, - сказала Лиза, напуганная ее грозным видом.

- Нянька, у нас и тесто не клеится, - вытирая слезившиеся от дыма глаза, проговорила Марго.

- Вот я задам тесто!.. Его ж надо месить... Э-эх!

Чему вас учат? Поди, в тесто не меньше десятка яиц разбили, а сюда и три много. Хозяек таких добрый мужик и на порог не пустит!

Нянька быстро навела порядок в кухне, потом убежала в гостиную и, кому-то дав шлепок, кому-то погрозив, утихомирила драчунов.

- В доме чего устроили, - сердито бормотала она.

- Не беспокойтесь, - отвечала ей Лиза. - Мы уйдем. Я по телефону созвонилась.

- Да кто ты такая? - накинулась на нее Гавриловна. - Куда это уйдем? Так и отдам я детишек на ночь глядя. Накормлю вас да спать по-людски уложу, а потом видно будет.

Марго ушла в комнату, где спала Машенька. Прижимая тряпичную куклу, она вздрагивала и что-то бормотала. Но, словно почувствовав кого-то рядом, открыла глаза.

- Мамочка, - позвала она.

- Спи, спи... Хочешь, я буду твоей мамой?

Девочка помолчала и как-то очень серьезно, по-старушечьи мудро взглянула на нее.

- А ты не умлешь? - тихо спросила она.

- Еще не скоро, - улыбнулась Марго.

- А не сколо... умлешь?

- Когда-нибудь... Спи!

- И я умлу?

- Ты долго будешь жить. Станешь большой, красивой.

- А потом умлу?

- Когда-нибудь все умирают.

Девочка вздохнула, прикрыла глаза и, прижимая к себе куклу, засыпая, тихо прошептала:

- А зачем тогда живут?

Марго сидела, размышляя над этим вопросом уснувшей девочки. Все дети живут в своем, доступном лишь их пониманию мире, где реальность и фантазия составляют удивительное единство. Может быть, раньше человечество имело такой же строй мышления и оставило легенды, поражающие теперь наивностью и глубокой мудростью. Взрослея, человек утрачивает детскую непосредственность и о многом просто не задумывается, считая это само собой разумеющимся Немного позже, вернувшись на кухню, Марго сказала подругам:

- Я, девчонки, уйду на фронт. Машеньку оставлю пока здесь, няньке.

- Этим не шутят, - заметила Леночка.

- Да вы рехнулись, - обеспокоилась Наташа. - А я?

Ничего себе подруги! Вы же пропадете без меня. И никто вас на фронт не возьмет.

- Посмотрим, - сказала Марго. - Я знаю, куда идти.

III

В Москве это утро было ясным и тихим. На скамейках бульвара у Петровских ворот расположились ополченцы. Еще в куртках, пиджаках, свитерах они напоминали любителей-шахматистов, собиравшихся тут по воскресеньям до войны. Но теперь в руках были не шахматные доски, а гранаты и винтовки, устройство которых объяснял, переходя от группы к группе, молодой прихрамывающий лейтенант с плотной фигурой и облупившимся носом. У входа на бульвар поставили канцелярский стол. Рядом ходил часовой - пожилой рабочий, опоясанный солдатским ремнем. За столом, точно в кабинете, не обращая внимания на суетившихся у ног и под стулом голубей, что-то деловито писал худощавый, узкоплечий парень в гимнастерке без знаков различия. Марго, Леночка и Наташа остановились у чугунной ограды бульвара.

- Попробуем еще? - спросила Марго.

Они подошли к столу.

- Здравствуйте, мы опять, - сказала Леночка.

- Что? - вскинув голову и прикрывая ладонями бумаги, спросил тот. А-а...

- Опять пришли, - сказала Марго.

- Зачем? - на лице его появилось выражение страшной занятости - Я же говорил вчера. Нет у меня вакансий. А вы ходите... Санитарками штат укомплектован. Куда вас дену?

- В ополчение, - сказала Леночка, глядя не в лицо ему, а на макушку, где уже просвечивалась ранняя лысина.

- Погляди, Самохин, - засмеялся тот, обращаясь к часовому. - Бойцы... Вот еще старичок один ходит. Академик Семьдесят годов. Какой из него боец? Говорю, рассыплетесь на марше. А он спорит. Жаловаться грозил. Нету вакансий. Общий привет!

- Бюрократы, - вздохнула Марго.

- Что? Самохин, ты часовой или нет? Зачем пускаешь?

- Из-за чего шум? - спросил подошедший коренастый человек, тоже в гимнастерке без знаков различия. - Списки готовы?

- Да вот, мешают же, товарищ Чибисов, - поднимаясь и одергивая гимнастерку, сказал писарь. - Я им который раз объясняю, что вакансий нет, а они ходят.

Будто здесь кружок модных танцев.

Чибисов повернулся, оглядел девушек. На его верхней губе торчали желтые, пересыпанные сединой усы, а в морщинах широкого лица как будто скопились темные опилки железа.

- Студентки?

- Студентки, - ответила Леночка.

- А почему не уехали?

- А вы? - сказала Марго. - Почему?

- Деловой разговор, - улыбнулся Чибисов. - Хотите на фронт идти?

- Хотим, - дерзким тоном проговорила Марго. - И уйдем! Не везде же сидят бюрократы.

- Оскорбляют еще! - возмутился узкоплечий писарь- д я ПрИ исполнении обязанностей. В милицию отправить их надо.

- Зачисли-ка их в роту Еськина, - сказал Чибисов.

- Как?- от удивления лицо писаря вытянулось. - Да лейтенант мне шею свернет.

- Зачисли, зачисли, - кивнул Чибисов. - Там видно будет.

- А вы кто? - недоверчиво спросила Марго.

- Работал мастером цеха, - сказал Чибисов. - Теперь назначен комиссаром батальона.

Писарь, недовольно хмыкая, спросил у них фамилии, адреса.

- И все? - несколько растерянная тем, что без долгих объяснений и анкет они записаны в ополчение, спросила Леночка.

- И все, - опять улыбнулся Чибисов. - Завтра явитесь к семи часам. Тогда познакомимся ближе.

Чибисов крепко пожал им всем руки. Ладонь у него была жесткая, шершавая и какая-то по-отцовски добрая.

Они вышли с бульвара на длинную, протянувшуюся к центру города улицу.

- Как же с Машенькой будет? - спросила Леночка.

- Так... Я ее никому не отдам.

- Это ведь не кукла, - сказала Леночка. - Ты серьезно все обдумала?

- Не понимаете вы, девчонки. Я сегодня проснулась, а Машенька ручонкой обнимает. И такое странное чувство! Откуда это взялось у меня?

Уже несколько дней, после того как эвакуировали консерваторию и студенческое общежитие занял какойто штаб, Леночка и Наташа жили у Марго. А еще раньше Марго уговорила воспитательницу оставить ей девочку.

- Только вы няньке сразу не говорите про ополчение, - добавила она. Будет охать.

Они шли вдоль стены бывшего женского монастыря с узкими зарешеченными окнами. Наташа хмуро глядела под ноги.

- Ты что, Наташка? Если раздумала...

- Я думаю, как маме об этом писать. И отец на фронте, а у мамы плохое сердце.

На другой стороне улицы, возле госпиталя, санитарки переносили раненых из автобуса. Немного дальше Марго заметила быстро шагавшего по тротуару Невзорова.

- Девчонки, Костя идет, - проговорила она. И в этот момент Невзоров свернул под арку дома. - Ждите меня. Я только узнаю...

Она перебежала улицу и зашла в ту же низкую арку старого двухэтажного дома. Невзоров ключом отпирал входную дверь.

- Костя! Ага, попались? Теперь знаю, где живете.

- Это сюрприз! - воскликнул Невзоров. - Я рад...

- Вы не звоните мне... Только хотела спросить..

- Нет уж, - беря ее под локоть, сказал он. - Мы зайдем... Хотя у меня кавардак. Дома бываю редко.

- Костя, что-нибудь узнали про ребят?

- Да, да, - точно занятый совсем другими мыслями, рассеянно проговорил он.

Невзоров осунулся, его всегда чисто выбритые щеки утратили румянец, на лбу появились тяжелые складки, а взгляд был устало-сосредоточенный.

- Вы какой-то новый, Костя, - проговорила она. - Расскажите, что узнали?

- Какой? - вместо ответа спросил Невзоров.

- Не знаю еще... Я много раз замечала: как будто хорошо знаешь человека и потом встретишь его, а он совсем другой.

- Меняет кожу? - улыбнулся он.

- Только изнутри.

- Наверное, потому, что утром стукнуло мне двадцать шесть лет.

- Ну вот, - обиженно сказала она. - И я не знала.

Подарить ничего не могу.

- Самый большой подарок то, что вы есть. И это совсем не комплимент. Это серьезно. Больше, чем серьезно, - говорил Невзоров, пропуская ее в темный коридор. - В моем распоряжении двадцать минут. Но это неважно. Мы всегда чего-то ждем, откладываем на завтра, на послезавтра. А жизнь процесс необратимый.

Минуты уже никогда не вернутся. Сумбурно говорю?

- Нет, нет, - быстро сказала Марго, - я тоже думала об этом, когда исполнилось восемнадцать.

Она сказала это вполне серьезно, а Невзоров принял за насмешку и качнул головой.

- Право, у меня беспорядок, - сказал он, останавливаясь у двери комнаты.

Замок почему-то не отпирался.

- Что такое? - пробормотал Невзоров, толкнув дверь.

В комнате на узком диване сидела молодая женщина.

- Я ждала, Костя, - заговорила она и умолкла, глядя на Марго. На ее лице отразилось какое-то смятение. - У меня ведь были ключи...

- Да, - растерянно проговорил Невзоров. - А я лишь на минутку зашел... Вот, Эльвира... Познакомьтесь... Я выну почту из ящика.

И, пятясь, он вышел из комнаты. Эльвира уже глядела на Марго с брезгливой неприязнью. Они еще ни слова не сказали друг другу, а чувствовали себя врагами.

"Вот интересно, - подумала Марго. - Что я ей сделала?"

- Зачем вам это? - спросила вдруг Эльвира. - Зачем? Вы так молоды.

Она была выше Марго Ее тонкую фигуру обтягивало вязаное светлое платье. А Марго в стоптанных нянькиных туфлях, в лыжных брюках и куртке была скорее похожа на мальчишку, которому зачем-то привязали длинные косы.

"Ей, наверное, лет двадцать пять или двадцать шесть, - отметила Марго. - И она красивая".

- Я его жена, - дрогнувшим голосом сказала Эльвира. - Понимаете? Хотя мы расставались. Но теперь это не имеет значения.

- Имеет, - больше из-за упрямства, не думая о смысле и отвечая на ее полный неприязни взгляд таким же взглядом, сказала Марго. - Хотя мне все равно.

- Так вы?..

Эльвира снова прикусила губу. Ровные, очень белые зубы и светлые гладкие волосы как бы подчеркивали смуглость ее лица.

- Ну, конечно. Если все равно... Иного трудно было ожидать.

Лишь теперь Марго поняла, что думает о ней эта женщина. От обиды у нее сжались кулаки.

- Вы посмели... вы смеете это говорить!

Открыв дверь, вошел Невзоров.

- Поздравляю, - сказала ему Эльвира и выбежала из комнаты.

- Эльвира! - окликнул было ее Невзоров, но она уже захлопнула дверь.

- Что случилось?

- Ничего, - испытывая какую-то усталость, ответила Марго. - Просто женский разговор. Догоните ее, Костя.

- Я хочу все объяснить, - проговорил Невзоров.

- Не надо... Зачем вы ушли? Вы струсили? Да?

- Это не трусость. Думал, опять будут слезы. А я не выношу слез. Когда вижу слезы, то чувствую, будто я деспот. Хотя и не виноват.

- Почему так холодно? - сказала Марго. - В старых домах и летом холодно. Ничего не надо объяснять

- Ну хорошо, - согласился он.

- И нечестно было удирать, - сердито проговорила Марго.

- Мы разошлись год назад, и казалось, окончательно. А теперь...

- Она всегда будет несчастной, - задумчиво сказала Марго.

- Почему?

- Потому что вы, как дети, - опять сердито заговорила Марго. - Дети всегда тянутся к той конфетке, у которой ярче обертка. И если конфетка окажется несладкой, а кислой, то морщатся, капризничают, не понимают, что вкусы бывают разными... Зачем вы женились на ней? Теперь вам плохо, а ей хуже в десять раз.

Невзоров удивленно вскинул брови:

- Право, сегодня не узнаю вас.

- Костя, вы должны отыскать ее. Понимаете?

- Не понимаю. Зачем?

- Должны! Ну, сказать ей что-то. Не знаю что...

Только хорошие слова. Вы не представляете, как много значат для женщины обыкновенные, хорошие слова.

Вы же сильнее, чем она. Понимаете? Обещайте мне это.

Обещайте!

- Ну хорошо. Я постараюсь.

- И вы еще не рассказали мне. А девчонки ждут.

Как-то все у меня не так получается.. Что вы узнали?

- Да, да, - хмурясь, ответил Невзоров. - Я узнал...

- Они живы?

- Дело в том... Лейтенант Волков и лейтенант Жарковой... Они числятся пропавшими без вести.

- Без вести?

- Так сообщили... Может быть, затерялись где-то, и возникла ошибка. А может быть...

- Что?

- Некоторые попадают в плен, - сухо проговорил Невзоров.

- Это ошибка. Я знаю, что ошибка!

- Возможно, - кивнул он, хотя по лицу было видно, что думает обратное.

Она тоже кивнула:

- Спасибо, Костя. Девчонки ждут. Я пойду.

IV

Бабье лето стояло теплое, сухое, не по-осеннему жгло солнце. И от разогретой крыши пакгауз был наполнен застоялой духотой. Тесной кучкой сбились под окном уголовники. Меж них выделялся один бритоголовый, лет тридцати, с толстой жилистой шеей, сидевший, поджав ноги, неподвижно, как японский божок.

Волков не раз ловил на себе его быстрый, цепкий взгляд из-под опущенных век. С тупым безразличием он слушал разные голоса, не понимая, что еще может волновать людей, ибо сама жизнь, казалось ему, не имеет уже значения.

- ...Люди какие бывают? Один чует хоть малую свою вину, и ему совестно, а другой больше виноват и еще злится на того, перед кем виноват: мол, ты меня перед собой виноватым сделал, я тебя и упеку.

- ...Театры я очень уважаю. Знаешь, что понарошке он ее резать хочет. И ножик-то у него деревянный.

А переживание, как в самом деле.

- Гитлер сейчас берет нахальством. Договор-то заключили с ним. А он, вишь, момент удобный искал.

Это все одно, что я с кумом литровку разопью, да потом к его жене залезу.

- А кум у тебя слепой будто?

Глухой взрыв тряхнул стены пакгауза. И все на миг замолчали.

- Бои-то уже позади нас идут...

- Откуда знаешь?

- Утром еще слыхал.

- Да, - сказал около Волкова человек в модном, но грязном, измятом костюме. Его щеки и нос обтягивала будто не кожа, а жеваная бумага. Войска занимают новый рубеж, или, пардон, отступают...

- А ты, сука, радуешься? - бросил кто-то из темноты.

- Я коммерсант. И лишь трезво расцениваю ситуацию. Кто их остановит? Европу на глазах у всех, пардон, использовали.

Он повернулся к соседу, взопревшему от жары, на котором было две или три рубашки под латаным пиджаком, изношенные сапоги, промазанные дегтем. Точно раздутое, шарообразное лицо его выражало безвыходную покорность, и корявые толстые пальцы с обломанными черными ногтями тискали узелок из цветастого женского платка.

- Позвольте узнать, за что сидите?

- Самогон я гнал...

- Э-э, - протянул коммерсант. - Шесть лет.

- А ты судья, что ли?

- Похлебайте с мое тюремной баланды...

Волков сидел неподвижно, обхватив колени руками.

Часа два назад их вывели из камер тюрьмы и прогнали бегом до станции. Здесь торопливо грузили вагоны, жгли что-то. Арестантов сразу отвели в этот пакгауз.

На последнем допросе Гымза сказал ему: "Кончаем, Волков". И он еще в тот момент надеялся, что ему должны хоть капельку верить, но следователь как-то странно ухмыльнулся, позвал конвоира. Для Волкова было страшным потерять надежду на справедливость, которой жил. А ночью в его камеру зашел молодой черноволосый полковник.

- Моя фамилия Сорокин, - сказал он. - Давайте поговорим...

- Подлость... подлость, - бормотал Волков, не глядя на него.

- Что ж, и это бывает, - Сорокин уселся рядом - Бывает и другое... Натыкается человек на подлость и сам затем в ответ поступает так же, думая, что с любой подлостью иначе бороться нельзя. Чтобы оставаться самим собой, мало быть храбрым, мало даже не ценито свою жизнь, надо иметь большее.

- А я не нуждаюсь в исповеднике! - зло крикнул Волков.

- Да и у меня, Волков, другая цель, - отозвался полковник. - Допустим, вы говорили правду. Но как сами можете все объяснить?

Волков не ответил, только скрипнул зубами.

- Не можете? Вот какие дела, - задумчиво сказал Сорокин. - Чаще всего из множества выборов люди останавливаются на том, который проще. Но проще - это не значит вернее...

Ни тогда, ни теперь, перебирая в памяти разговор, Волков не мог понять его смысл. И было даже странно, что это врезалось ему в память.

Опять громыхнул взрыв.

- Что такое? - воскликнул рядом коммерсант. - Или забыли про нас!

- Небось не забудут, - проронил самогонщик.

- Мне бояться нечего, - одной рукой прижимая к груди саквояж, коммерсант другой тронул лежащего на полу старика. - Вы здешний, папаша? Что там взорвали?

Старик привстал, над запавшими глазами хмуро шевельнулись кустики бровей.

- К сожалению, не имею ни малейшего представления. И вообще ни о чем не имею представления...

- А кто вы такой? - уставился на него коммерсант.

- Извольте, - ответил старик. - В настоящее время личность без документов. Я их, видите ли, по рассеянности утерял. А вообще Голубев Николай Иваныч.

- Этого старика на вокзале при мне забрали, - пояснил кто-то. Говорят, чего ходишь, тут война. А он:

у меня важней дела, чем война. Ну и забрали... Кто его разберет? В мешке-то у него кости человечьи были.

- Святые мощи, что ли?

- Ну да, святые... Бандюга это, по роже видать.

- Так в мешке-то кости зачем?

- А для устрашения. Покажет бабе энту человечью кость, она и в штаны напустит. Все зараз отдаст!

- Ух, стерва! - донеслось из темноты.

"А этот старик ехал из Москвы с нами, - припомнил неожиданно Волков. И тогда, в саду, он был... И еще про неандертальцев что-то рассказывал. Да, это он".

Зашевелились воры, ожидая скандала. Только бритоголовый сидел неподвижно, а под опущенными веками холодком чуть светились глаза.

- Я, видите ли, профессор...

- Мы тут все профессора, - хохотнул коммерсант, - и даже бывшие графы. Вчера еще я сидел в общей камере с наследным принцем. Этот аристократ имел привычку спрашивать: "Чаво хошь?.." Каких же вы наук? По облегчению чемоданов?

Еще один сильный взрыв тряхнул стены пакгауза, отвлек внимание от профессора. Кто-то вскочил и начал бить кулаками в толстые, закованные железом двери. Но с той стороны к дверям никто не подходил.

- У каждого свое, - говорил коммерсант. - Мне бояться нечего. Коммерция - это принцип. Живи и давай жить другим, как они желают. Без насилия. Кто сумел, тот больше съел. Игра ума, ловкости.

- То есть никаких принципов, - заметил профессор. - И все преподносится как достижения ума.

V

Шум в пакгаузе медленно стихал. Заключенные успокаивались, как всегда успокаиваются люди, если крики не дают ответного результата.

- А позвольте узнать, - спросил торговец, - чьи же косточки были в мешке?

- Возможно, нашего с вами пращура, убитого тысяч двадцать лет назад, ответил профессор. - Тоже, видите ли, было сражение. Разумеется, не столь грандиозное, как теперь, и дрались каменными топорами. Но для науки это не имеет значения.

- А для него-то значение имело, - ехидно сказал торговец.

- Каждый видит события через призму доступных ему понятий. Ни больше ни меньше...

- И как, пардон, вы их видите? Мы тоже интересуемся, так сказать, главным образом, за что ученым денежки платят.

- Теоретически вы разумный человек, - вздохнул профессор, - но много ли знаете о самом себе? Да, самое глубокое заблуждение в том, что люди не признают ограниченности своего ума.

Коммерсант лишь усмехнулся и, раскрыв саквояж, начал доставать помидоры, а мятой салфеткой аккуратно прикрыл грудь.

- Все эти теории не для меня. Я уважаю иные косточки! Из шашлыка. А к ним белое вино и антураж:

хрупкие дамочки с миленькими ямочками. Бывало, захожу в ресторан, официант уже с подносом встречает:

рюмочка вспотевшая... закуска а ля фуршет... Понимает, стервец, что тридцатку выдам... "Какой столик накрыть, Аполлон Витальевич?.. Осетринка для вас будет и шашлычок по-карски..." Вот жизнь! А эти теории. Ха! Мне плевать, что будет через двадцать тысяч лет. Даже не возражаю, если некий тип сложит мои косточки в мешок и сочинит про них байку - ему тоже надо кормиться... Мой папа имел оптовую торговлю.

Он говорил: кто платит, тот заказывает музыку. Но у него все реквизировали, а чтобы не возмущался, поставили к стенке. Тогда я усвоил второе: кто сильнее, тот прав, и своя рубашка ближе к телу.

- Понятие "мое" весьма относительно, - возразил профессор.

- Опять умная теория, - вздохнул коммерсант. - Придет дурак, стукнет вас по голове, и ни от каких теорий следа не останется. Жизнь весела тем, что мы берем из нее опыт по собственному вкусу. Вот был, так сказать, один пророк, свою теорию выдумал. А затем верные последователи его снова начали колотить друг друга, чтобы доказать, кто больше истинный, а кто отступник. Натура в теорию никак не укладывается.

Долговязый уголовник в рваном пиджаке, надетом на исцарапанное тело, жадно оглядывал хлеб и помидоры, которые с аппетитом уничтожал, говоря это, сын оптовика.

Вытащив колоду мятых карт, уголовник хлопнул ею по ладони:

- Сыграем?

- Э-э! - отмахнулся торговец. - Знаю... Карты, наверное, меченые. И на что с вами, принц, играть?

- Можно без карт, а то скука.

- Это как же без карт? - заинтересовался тот.

- В дурака, - сказал уголовник, лениво расчесывая грудь. - Один, значит, ложит на кон хлеб... Честная игра.

Коммерсант отломил горбушку хлеба.

- Ну и дальше как?

- Дальше.. У тебя в узелке сало есть? - спросил уголовник у толстолицего.

- Малость есть, - осторожно сказал тот, зажимая узелок в широких ладонях.

- Сало дороже хлеба. Крой!

- Гляди-ка, верно, - засмеялся тот и, достав из узелка тонкий ломтик сала, накрыл хлеб. - Теперь что?

- Теперь моя очередь. У меня крыть нечем... Значит, принимаю, долговязый схватил бутерброд грязными пальцами и тут же надкусил его.

- За это, милостивый государь, бьют! - возмутился коммерсант.

- Честная игра! - под хохот уголовников отвечал долговязый. - Я дурак, выходит. Закон!

- Ну-ка, покажи карты, - сказал коммерсант. Он взял колоду, ловко перетасовал ее и что-то шепнул уголовнику.

- Закон! - ответил тот, взглянув на профессора. - Играю.

Выложив на саквояж три яйца, коммерстант щелчком скинул одну карту.

- Даю!

- Еще.

Профессор тоже с любопытством наблюдал за игрой.

- Восьмерка.. Перебор! - сказал долговязый, бросив карты, и повернулся к профессору: - Сымай, пахан, клифт.

- Не понимаю вас, молодой человек, - удивился тот.

- Тюжурку, говорят, сымай. Проиграна!

- Я ведь не играл!

- Проиграна. Закон!

- Нет, позвольте.

И, как бы надеясь, что вступятся другие, профессор обвел арестантов глазами.

Торговец перетасовывал карты, лишь щеки раздулись от внутреннего смеха, и мелко подрагивали губы.

- Сымай, сымай! - повторил долговязый. - Нежно уговариваю. А то и по кумполу.

Профессор начал медленно расстегивать пуговицы.

И вид этих дрожащих восковых стариковских пальцев будто изнутри толкнул Волкова. Он вскочил, сжимая кулаки, и хрипло проговорил в лицо долговязому:

- Отойди!

- Ты что? - глаза парня стали как узкие щелочки. - Ты что, малый! Блямбу хочешь?

- Отойди! - громче повторил Волков. Он чувствовал, что должен растратить захлестнувшее его бешенство, и не думал больше ни о чем. Вскочили с места и другие уголовники, загородив коммерсанта. В руку долговязому сунули тяжелый шкворень.

- Дай ему, Лапоть!

- Умой фраера.

- Отойди! - неожиданно сквозь зубы тихо процедил бритоголовый, даже не повернув головы.

- Ты что, Рыба?.. Я же проиграл! - удивился долговязый.

- Сказано, - лишь веки бритоголового чуть-чуть приподнялись, и шпану точно сдуло. - У него вышка.

Не твой закон...

- А-а, - протянул, отступая, Лапоть.

- Саквояж, - вдруг испуганно закричал коммерсант. - Украли! Жулики, мазепы!

Профессор, еще больше растерянный, качал головой, двигал бровями и машинально застегивал свою тужурку.

- Что это означает... м-м... вышка? - спросил он.

- То самое, - ответил коммерсант, - что сделали моему папочке, когда вывели к стенке.

Несколько снарядов разорвались совсем близко от пакгауза.

"Ну! - думал Волков, еще полный того неизрасходованного бешенства, отчего ноги и руки у него тряслись. - Ну, бей сюда. Бей!"

И вместе с надеждой, что какой-нибудь снаряд разнесет пакгауз, что можно будет вырваться на свободу, драться там и погибнуть в бою, шевелилась иная, насмешливая мысль, что в любом положении человек еще надеется на какое-то чудо, а чудес все-таки не бывает, и люди поэтому обманывают себя чаще, чем других.

В отдалении протрещал пулемет, щелкали винтовочные выстрелы. Не понимая, что происходит, все затихли, слушая глухой угрожающий рев, доносившийся теперь снаружи.

VI

Коммерсант передвинул ящик, встал на него и дотянулся к зарешеченному окну.

- Мадам! - крикнул он. - Позвольте спросить.

- Чего тебе? - ответил женский голос.

- Мадам, где стреляют?

- Так немец подходит.

- Далеко еще?

- С неба ты свалился? Отрезанные мы... Чего там сидишь?

- Проходи! - донесся грубый окрик часового.

- Так спрашивают.

- Проходи, а то стрельну. Бандюги это, арестованные.

- Господи Иисусе! - воскликнула женщина.

Коммерсант прыгнул с ящика.

- Да-а, - выдохнул он.

- Что же теперь? - удивленно проговорил самогонщик.

- Теперь гражданину прокурору не до нас. А у меня еще чемодан стибрили. Вот паскуды!

Затихли все разговоры. Волков не пытался размышлять над случившимся, испытывая тот предел, когда мозг отказывается что-либо переварить и требует успокоенности. А вместе с тем какая-то напряженность внимания позволяла улавливать то, на что никогда бы раньше просто не обратил внимания. Он заметил, что и коммерсант нервничает, заметил, как, быстро ощупав ногу под коленом, тот прикрыл веки и, делая равнодушным лицо, внимательно прислушивается ко всему происходившему за стенками пакгауза. Самогонщик торопливо и без аппетита заглатывал сало, видимо, решив съесть все, так как неизвестно, что будет в следующую минуту.

Сердито хмыкал профессор:

- Ну-да... Гх-м!.. Homo sapiens...[Человек разумный (лат ).] Кхе-м!

- да не гуди, дед, - попросили его. - И без тебя муторно.

- Извольте, - согласился профессор, но через минуту, забывшись, опять начал хмыкать, бормотать.

И все тут вызывали у Волкова глубокую, злую антипатию.

- Что ж это бросили нас? - заговорил опять самогонщик, вытирая ладонью жирные губы и непонимающе моргая. - Ну хоть и винные мы, а люди. Живые ишо. Хоть землю могли б копать, хоть што...

- Пардон, - сказал коммерсант. - У зайца не спрашивают, под каким соусом нести его к столу. А французы еще говорят: "Quand on na' pas ce qu'on aime on aime ее qu'on а"["Когда не имеешь того, что любишь, - любишь то, что имеешь" (франц.).]. На одесский язык переводится таким способом, чтоб вы знали: попал в дерьмо - не чирикай Волков лишь скрипнул зубами, когда тот незаметно мигнул ему рыбьим бесцветным глазом, словно показывая, что для них-то обоих все идет к лучшему.

- Да . Человечество еще молодо, - вдруг сказал профессор - От животного состояния нас отделяют всего лишь какие-то триста поколений Всего триста человек, стоящих друг за другом. И каждому приходилось бороться за существование. Опираясь на имевшийся опыт, каждый нес в себе груз прошлого. Нет, зло не есть сущность человека, оно вытекает из стремлений к тому, чего без жестокости и насилия, по прежнему опыту, добиться нельзя...

- Вы хотите объяснить нам... э-э... суть добра и зла? - усмехнулся коммерсант. - И как мы дошли до жизни такой? Криминал тысячелетий.

- Если угодно, - сказал профессор.

- Ну, ну, - снова подмигивая Волкову, хохотнул коммерсант. - Имею интерес.

- да- Когда-то необходимость заставила наших диких предков побороть страх к огню Допустим, что этому способствовало и похолодание на земле. Научившись хранить взятый от пожаров огонь, эти мирные обезьяны добились преимущества в животном мире.

Дежурства у костра вырабатывали новые качества - осознанность поступков. Хм! Я сказал: новые качества?

Вернее, зачатки этих качеств, ибо люди еще и теперь не способны полностью осознавать последствия многих поступков. Но, видимо, тогда логическая связь, возникшая на базе животного инстинкта, породила следующую: если огонь на палке делал ее оружием, пугавшим хищников, то почему не насадить на палку камень и не убить зверя?.. Так homo erectus сами обратились в грозных хищников. Да, да, хищников, их пищей стало мясо!

Владея огнем и каменными топорами, предки человека стали размножаться быстрее всех иных животных.

Биологическое равновесие природы нарушилось. И обратите внимание: резко изменился уклад жизни. Хищники, они теперь защищали свои угодья. Звери уже не представляли большой опасности. Опасность исходила от соседей, тоже владевших каменными топорами.

Лишь они могли захватить угодья и теплую пещеру.

Драки были жестокими: если обычные хищники дерутся вдвоем, то наши предки, храня чувство стадности, дрались группами. Победители, я думаю, конечно, съедали убитых: зачем же оставлять муравьям вкусное мясо? А женщин брали себе.

- Ишь ты! - проговорил самогонщик.

- Они были не дураки, - хмыкнул коммерсант.

- В животном мире никогда самец не посмеет обидеть самку. Работал вековой инстинкт. К сожалению, за тысячелетия цивилизации несколько утрачено это благородство. Хм, да!.. Наши прапрабабушки, таким образом, часто меняли супругов. Но, видимо, отказывались кушать прежних. Неловко все же лакомиться теми, кто еще совсем недавно выказывал пылкие чувства...

Он говорил теперь, взмахивая руками, будто ища какую-то опору и забыв, что стоит не у кафедры и вокруг не студенты, а разношерстная публика, далекая от науки.

- Ну, дела, - проговорил самогонщик. - Вот какие они, бабы. А?..

- Шерше ля фам, - веселился коммерсант.

- Это стало обычаем. И я подчеркиваю: обычаем!

А теперь историки ломают головы, отчего у многих племен женщин не зовут на трапезы. Кстати, понятие "люди" относилось только к единородцам или, если угодно, единоверцам, поклоняющимся своему идолу, охранителю единства рода, и, следовательно, поедание чужих не могло, с их точки зрения, считаться неэтичным жестом. Тут есть повод к размышлениям о философии. Хм!..

Итак, что же оставалось делать бежавшим из побежденного рода? Они искали новые угодья, нападали на более мелкие семьи, воровали или захватывали женщин для себя. Так, непрерывно воюя, оттесняя друг друга, первобытные люди расселялись по земле. Эти групповые драки требовали нового оружия, трудовых усилий. Здесь и скрыт первый стимул дальнейшего человеческого прогресса. Требовались и новые звуковые сигналы - появилась речь. Если бы голосовые связки были устроены иначе, то наш язык имел бы формы свиста или кряканья. Но как же складывались отношения внутри рода? Думаю, и здесь главенствовала необходимость. Чтобы внутри поменьше дрались из-за женщин и не ослаблялась боевая мощь рода, постепенно утверждалось единобрачие. Можно представить, какое бурное негодование вызывало это. Но жестокие обстоятельства заставляли смириться. Кроме того, слабые группы объединялись, чтобы противостоять другим И объединялись очень естественным путем: то есть взаимными браками. Все, таким образом, становились родственниками. Как просто и мудро! Кстати, браки между княжескими или царскими фамилиями в целях укрепления военного союза, которыми так изобилует писаная история, всего-навсего частичные отголоски древней традиции объединения родов. Хм! Итак, усилившийся род подчинял сеседей или объединялся с ними, вырабатывая единый язык и обычаи. Складывались все более крупные группы или племена, а впоследствии уже из разных племен - и народности. Большие группы не могли кормиться охотой, тогда возникло скотоводство, земледелие.

- Эг-ге-ге, - сказал коммерсант. - Позвольте... Опять необходимость?

- Именно! - воскликнул профессор. - При этом нельзя исключать разум. Став людьми, наши предки добились многого, что помогало вести уже оседлую жизнь. А главное, изобрели колесо и научились добывать железо. Среди больших групп людей началось и расслоение: мастера ковали оружие и лепили горшки, пахари снабжали хлебом, а воины защищали от набегов или завоевывали новые территории. Каждое ремесло вырабатывало у людей и свою мораль, свое отношение к другим. Заметьте, это не менее важно. Терялось единство обычаев, люди учились хитрить, лицемерить, добиваясь привилегий себе. Воины оказались наиболее сплоченной группой и захватывали все большую власть, а их вожаки делались князьями. Чтобы кормить и снабжать оружием боевые дружины, они установили налоги, а потом закабалили соотечественников. Из воинов складывалась аристократия, то есть господствующий класс. Жизнь человека или одного поколения коротка.

Люди не замечали другой стороны этого всеобщего процесса. И мы являемся участниками его... да... процесса, начавшегося тысячелетия назад, результатом которого будет объединение человечества.

- Э-э, - усмехнулся коммерсант. - Замечаем или не замечаем: от этого веселей не будет.

- Этот процесс, - как бы не слыша реплики коммерсанта, говорил профессор, - долгий, сложный, противоречивый, с рецидивами, ибо в нем участвуют массы народов с разными интересами, культурой, языком.

И нельзя что-либо решить здесь силой. Все такие попытки кончаются неудачей. Где империи Чингисхана, Македонского, Наполеона? Да, развитие человечества идет своим путем: от младенчества к зрелости. И, подобно тому как в юности никто не может до конца осознать, что он смертен, так разум человечества еще не пришел к осознанию конечной цели своего бытия. И тут еще честолюбие, жадность, стремление обманом или силой добиться собственных целей... Хм! История же просто как бы суммирует дела людей...

Совсем близко хлопнуло несколько выстрелов, затрещали автоматные очереди. Профессор оглянулся и, как бы вспомнив, где он находится, смущенно шевельнул бровями.

- Хм, да. Вот о чем рассказывают старые человеческие кости...

Лязгая гусеницами, прошел танк, и Волков отчетливо услыхал команды на немецком языке. Заскрипел тяжелый засов двери, она широко распахнулась. В просвете стояли немецкие автоматчики.

- Pfui, Teufel! - сказал один из них. - Hier stint es... Dieses Vieh! [Фу, дьявол! Это зловоние... Скоты! (нем.)]

VII

Ночной бой короток. Разрывы мин всплескивались у депо, освещая тендеры паровозов. На платформах стояли укрытые брезентом танки, грузовики, орудия.

Пули с визгом рикошетили от круглых, будто пропитанных жиром цистерн. Андрей споткнулся о шпалу.

В тот же момент яркая ракета высветила и платформы, и саперов, закладывавших взрывчатку, и убитого часового, лежащего под колесом. У водокачки длинными очередями неожиданно застрочил пулемет. Кто-то из бойцов, громко вскрикнув, упал.

Андрей нырнул в какую-то раскрытую дверь. Маленькую комнату дежурного станции освещала синяя лампа. Круглолицый веснушчатый курсант бинтовал ногу Звягину, сидевшему на грязном полу. Осинский торопливо набивал патронами магазин винтовки. Рядом, у стола, лежал толстый офицер в мундире песочного цвета, с простреленной головой. Телефонная трубка покачивалась на шнуре. В ней хрипел чей-то голос.

Андрей взял трубку.

- Blinder Alarm [Ложная тревога (нем.).], - сказал он и нажал рычаг.

- Вот ранило меня, - кривясь от боли, но весело, точно желая показать, что рана ему нипочем, сказал Звягин. - Это я фрица кокнул. Он из пистолета в меня, а я очередь... Ух как мы ворвались! Сейчас взрывать будем? Да? А где Солодяжников?

- Там еще, - проговорил Осинский. - За вагонами... Я следом бежал.

- Пулемет мешает, - сказал Андрей. - Надо уничтожить его.

Он знал, что в ночной схватке все решают минуты - Ты, Звягин, посиди. Скоро вернемся. - И, не дожидаясь, пока младший лейтенант ответит, приказал курсантам: - За мной! Быстро!

Вдоль стены они добежали к углу здания. Что-то горело в депо. И был виден постамент, на котором осталось два гипсовых сапога. Левее у самой земли вспыхивал клубочек желтого огня.

- Вон он где, - сказал Андрей.

Осинский дрожал как в ознобе и старался отодвинуться чуть назад. И самому Андрею хотелось попятиться, укрыться за стеной, где пули не достанут его.

- Вперед! - злым шепотом сказал Андрей. - Ползком...

Жесткая, утоптанная земля царапала локти, и потому, что она была такая жесткая, казалось, ползут они на виду. А пулеметчик не замечал их. Выдернув чеку гранаты, Андрей шепотом, хотя пулеметчик в треске очередей расслышать его голос не мог, сказал:

- Теперь дальше! Впереди какая-то яма...

И вдруг Осинский поднялся, громко крича неестественно тонким голосом, выставив перед собой винтовку, бросился к пулемету. На секунду пулемет замолк:

должно быть, солдат растерялся, затем светящаяся трасса пуль уперлась в Осинского и погасла в его теле.

Андрей и второй курсант прыгнули в яму и тут же одновременно швырнули гранаты. Красноватый всполох разрывов, как почудилось Андрею, вскинул и круглую башню водокачки.

- Накрылись фрицы, - сказал курсант. - Можно идти...

- Погоди, - Андрей бросил еще одну гранату и выскочил из ямы.

Пулемет отбросило взрывом, два убитых солдата лежали рядом. Осинский был шагах в пяти. Разорванная пулями гимнастерка тлела на нем.

- Зря ведь... - сказал курсант, поднимая его винтовку. - Чего торопился?.. Нерв, должно, сдал.

Андрей промолчал, так как минуту назад и у него было желание подняться, закричать и кинуться на пулемет: до крайности взвинченные опасностью нервы требовали любой скорейшей развязки.

- Как тебя звать? - спросил он курсанта.

- Иванов.

- Давай, Иванов, унесем его. Похоронить же надо...

На перроне Андрей увидел Солодяжникова. Он разговаривал с командиром саперов:

- Пять минут еще даю вам. Через пять минут уходим.

- Есть! - сержант козырнул и, пригнувшись, хотя никто уже не стрелял, бросился к эшелонам. Затихла стрельба и в поселке, какой-то дом горел там, отблески пожара скользили по крышам.

- Лейтенант, - окликнул Андрея Солодяжников. - Живы? Кто-то говорил, что убит...

- Курсант Осинский погиб, - сказал Андрей.

- Да, потери есть, - угрюмо ответил Солодяжников. - Интересно, что там, в поселке, у младшего лейтенанта? Приведет ли он доктора?

Мимо тащили раненых. Лютиков помогал идти минометчику. Сжимая ладонями залитую кровью голову, тот бормотал что-то нечленораздельное.

- Да взяли твой миномет! - говорил ему Лютиков. - Взяли... А ты другой миномет налаживай. Домой теперь поедешь.

- Чтобы никто здесь не остался! - крикнул Солодяжников.

Вынырнул из темноты сапер.

- Готово! - доложил он. - Ух, рванет... На полкилометра все разлетится к едреной бабушке. Разрешите запаливать?

- Так! - Солодяжников повернулся к Андрею: - Уходим, лейтенант?

- Я прикрою, - сказал Андрей. - Вот с Ивановым прикроем.

- Не задерживайтесь! Через пять минут все... м-м...

к едреной бабушке! Пять минут шнур будет гореть.

Отходите следом за нами.

Ротный тут же повернулся и ушел.

- Быстрее, быстрее! - донесся из темноты его голос. - Не задерживаться!

- А младший лейтенант... Звягин? - вспомнил Иванов.

- Быстрее! - крикнул ему Андрей.

Неожиданно появился запыхавшийся Лютиков.

- Регресс... Хреновые тут гансы. Европа вроде, а жратву обыщись... Флягу нашел. Приванивает, как из аптеки.

- Все ушли? - спросил Андрей.

- Все будто. Ротный там пересчитывал.

- Где Осинский?

- Унесли, - ответил Иванов. - И Звягина тоже...

Никого нет.

- Тогда уходим, - сказал Андрей. - Бегом!

Грохот настиг, когда они были уже в овраге за станцией. Этот грохот точно повис в воздухе и упругой тяжестью давил на головы, пригибая к земле, и, вторя ему, громыхали последующие взрывы. Ослепительные вспышки метались по небу, гася ночные звезды.

VIII

Далекий грохот вкатился через окна пакгауза.

Волков прислушался. За стенкой пакгауза клацали буфера вагонов, тоскливо мычали коровы. Там грузили скот. А далекий гул усиливался и затихал, подобно раскатам июльской грозы. Желтый серп месяца вздрагивал над решеткой окна.

Целый день заключенные ремонтировали взорванные пути. Немецкий инженер, постоянно улыбавшийся и мурлыкавший арии, объявил, что все будут отпущены, как только восстановят дорогу. А к ночи снова их загнали в пакгауз. Исчез лишь бритоголовый уголовник. Об этом теперь и шел разговор:

- Да, ловко смылся этот Рыба.

- Хват парень, - отозвался шепотом самогонщик - Даже не видели, как убег. Теперь на свободе.

- Что такое свобода? - возразил коммерсант. - Э-э... осознанная необходимость, как учит литература А я вот конфиденциально беседовал нынче с господином инженером. Фамилия Цанген, и папа его имел заводик в Москве. Цанген мне объяснил: еще вчера мы были спекулянты, жулики, а теперь инициативные люди, не понятые большинством. Господин Цанген - мыслитель. Когда зажимают инициативу, остаются уголовные лазейки. Это я понимаю. Диалектика! А побег... э-э, так сказать, безумный крик души. У меня иные планы. Открою ресторанчик. Все будет а ля натурель. Прямо на глазах жарятся тушки овечек. Вам окорочек? Сию минуту. Угодно ребрышко? Будьте любезны, И свет костров, точно в пещере, и стук бубнов.

А главное, пляски юных дикарочек с узенькими шнурками на бедрах. Идете консультантом, профессор?

- Кха... Гм, - сердито произнес тот.

Голодные арестанты ворочались на цементном полу.

- Нет, вы подумайте, - сказал коммерсант. - Я давно заметил, как всем надоела цивилизация и тянет к дикости. Поэтому никаких вилок, лишь каменные ножи. Люди не терпят мелкого жульничества, но всегда готовы простить большой обман. И вот берешь горячего цыпленка...

- Да заткнись, ты, жаба, - донесся хриплый бас. - И без тебя муторно. Чтоб тя разорвало!

- Пижоны, - фыркнул коммерсант, однако умолк.

На рассвете их опять вывели из пакгауза. Инженер Цанген в своей форме лимонного цвета, так же улыбаясь и насвистывая мелодию арии герцога из оперы "Риголетто", помахал рукой коммерсанту.

- Этому фраеру скажи, - крикнул долговязый парень из уголовников, этому инженеру... Мы не верблюды. Жратву требуем.

- Передам ваше ценное заявление, граф. Не берусь сохранить всю изысканность речи, а мысль уловил, - хмыкнув, сказал коммерсант и направился к Цангену.

Тот выслушал, затем, погасив улыбку на длинном лице, многозначительно поднял одну бровь:

- Кто есть недоволен? Фамилия?

Повернувшись, коммерсант искал глазами долговязого, но тот сам ответил:

- Кормить обязаны. Закон!

- Он есть недоволен? - вежливо спросил Цанген. - Gut! Мы будем немного учить всех.

Инженер что-то приказал солдатам. Они вытолкнули долговязого из рядов арестантов, повалили на землю.

Долговязый брыкался, но солдат уселся ему на ноги, а второй коленом придавил голову. Пожилой щекастый ефрейтор ловко сдернул его штаны, оголив худые ягодицы, и неторопливо, деловито расстегнул пряжку своего ремня с выдавленными на желтом металле словами "Gott mit uns" ["С нами бог" (нем.).].

- To есть лентяй, - указав пальцем на долговязого, сказал инженер. Хочет много кушать, мало работать. Мы должны не позволять... Вы читаль библия?

Там написано: "Не работал, нет кушать".

- Заповедь апостола, - подтвердил коммерсант.

- Это справедливо, - инженер вскинул правую руку. - А фашизм есть по-русски справедливость. .

Крепкий солдатский ремень просек воздух. Долговязый истошно заорал, вихляя бедрами. Но солдаты крепко держали его. Ефрейтор, видно, имел опыт и хлестал с оттяжкой. Крики Лаптя срывались до тонкого визга, затем при новом ударе обретали басовитость.

- Acht, neun, zehn, - как бы напевая, считал инженер.

Арестанты молчали. Волков увидел, как профессор шагнул было, расталкивая стоящих перед ним арестантов, но его удержали.

- Ты куда, дед? - шепотом произнес самогонщик. - Хочешь сам испробовать? Старый, а ума нет.

Иль у тебя зад луженый?

- Gut, - махнул рукой инженер.

Ефрейтор вытер ладонью потную шею. Солдаты отпустили долговязого. По щекам его катились слезы, подбородок и губы были в грязи. Всхлипывая, он дрожащими пальцами-застегивал штаны.

- За что... меня? Эх, суки...

- Ничего, - вежливо улыбаясь, проговорил инженер. - Надо хорошо работать. Завтра это будет иметь другой, кто плохо работаль сегодня... Повторение - мама учения! - Цанген указал рукой на коммерсанта: - То есть ваш... староста. Будет смотреть за работой.

Однако работать им уже не пришлось. Подъехал мотоциклист-эсэсовец, что-то сказал инженеру. Лицо того удивленно вытянулось.

Арестантов бегом погнали к эшелону.

- Schnellstens!. Schneller! [Очень быстро!.. Быстрее! (нем.)] - кричал инженер.

Охранники начали загонять их в товарные, провонявшие навозом вагоны. Едва лишь закрыли двери, как эшелон тронулся.

Коммерсант беспокойно вертел головой. Слезливо и однотонно завывал долговязый:

- Су-у-ки... О-о... Кишки бы выпустить...

Спустя два часа эшелон остановился Вся станция была оцеплена эсэсовцами. Лежали исковерканные тэнки, обломки вагонов, закопченные, сморщенные цистерны Чудовищной силы взрыв превратил депо в груды битого кирпича, над которыми торчали изогнутые металлические фермы.

Солдаты искали что-то под обломками вагонов.

У разрушенной водокачки толпились офицеры. Длинный ряд мертвецов уже накрыли брезентом, и виднелись только подошвы сапог. Низкорослый худощавый генерал без фуражки, с бледным лицом кричал на молодого оберста, грудь которого была увешана орденами, а правый глаз закрывала черная повязка. Два офицера подошли к обёрсту, сорвали его погоны.

"Это не бомбежка, - думал Волков. - Нигде нет бомбовых следов. Значит, диверсия".

IX

На поляне около дуба лежали трофейные автоматы и винтовки. Под кустами отдыхали бойцы. Андрей увидел Игната с обмотанной бинтами головой и кровавым пятном на месте левого уха. Тут же, на маленьком чемоданчике, сидел худощавый горбоносый человек в нижней рубашке, парусиновых измятых брюках и домашних шлепанцах.

- Я не хирург! - выкрикивал он, поправляя очки и глядя снизу на младшего лейтенанта Крошку. - И не могу оперировать. Не могу!

Откозыряв Солодяжникову, Крошка доложил, что гарнизон в поселке уничтожен, потерь нет, ранен только Игнат.

- А это доктор, - говорил Крошка. - Мы его сонного из постели вытащили... Но теперь буза. Вроде и раны лечить не может.

- Как это не может? - Солодяжников, до смерти уставший, заросший щетиной, грозно взглянул на доктора.

- Да поймите же! Не могу я вынуть пулю из легких! - вскочил тот. - Я врач-терапевт. Хирургию знаю лишь теоретически.

- Терапевт? - приподнимаясь на носках и щуря глаза, удивился Солодяжников. - Вы, извольте знать...

сопля на палочках!

Доктор от возмущения ничего не мог сказать, щеки его покрылись бурыми пятнами.

- Я, мой милый, - ласково теперь проговорил Солодяжников, - когда-то назывался доцентом. И что такое война, знал лишь теоретически... У нас раненые!

Хоть на что-то вы способны?

- Ну хорошо! - угрожающе вымолвил доктор. - Ответственность ляжет на вас. А доценту нужно пользоваться иными словами.

Как бы давая понять, что с таким грубияном не желает более разговаривать, он, подхватив чемоданчик, зашагал к деревьям, где лежали раненые, а возле них были Дарья и ее сестра.

- Я его полчаса уговаривал. За наган даже хватался, - сказал Крошка. И никак.

- Гм! - усмехнулся Солодяжников. - Русскому интеллигенту требуется еще психологический стимул.

- И вам так же? - спросил Андрей.

- Организуйте, лейтенант, все необходимое доктору, - мрачно глянув на него, приказал Солодяжников. - Могли бы сами догадаться!

На кустах развесили плащ-палатки. И в этой импровизированной операционной доктор стал чистить раны, менять присохшие бинты. Дарья и ее сестра помогали ему. Глухие стоны, вскрики, а то и крепкая ругань слышались оттуда. Проснулись дети и бегали между курсантами, радуясь возможности потрогать настоящее, с запахом пороха оружие. И девочка, тоже обрадованная, что мальчишки не заставляют ее играть в войну, устроилаСьна коленях Игната.

Курсанты грызли сухари, рассказывая друг другу о событиях ночи.

- Часовой-то здоровенный дядя. Когда повалили, ухо вон ему откусил.

- Может, выпил до этого и закуски не было?

- Да не откусил, болталось еще, - сказал Игнат, подкидывая на колене девочку. - А младший лейтенант, чтоб не болталось, ножом срезал.

- Они прыгают нагишом, - говорил в то же время другой курсант, - а мы их гранатами. И дом горит...

- А у нас, - перебивал третий, - минометчику пуля в одну щеку вошла, через другую вылетела. Он только зубы выплевывал...

Солодяжников, усевшись на пень, что-то записывал в блокноте.

- Ну-с, - проговорил он, когда Андрей опустился рядом на траву. Лютует доктор?

- Звягину сейчас делает перевязку.

- Тэ-эк-с, - кивнул Солодяжников. - Я вот рассчитываю... Если эшелоны были загружены полностью, а нет основания думать иначе, то выходит семь тысяч пятьсот тонн боеприпасов. По статистике первой мировой войны, чтобы убить одного солдата, расходовалось пять тонн. Значит, полторы тысячи бойцов где-то уцелеют и решат, что им повезло, просто такова судьба. И я еще не учитываю взорванных танков. Что вы молчите, лейтенант?

- Это же условно.

- Все на свете условно и относительно, - он глядел теперь на бегавших ребят. - Дети воспринимают мир, как свою игрушку, а взрослые готовы соглашаться с тем, что обстоятельства играют ими. Кстати, один ноль в вашу пользу. Интеллигент - нечто самостоятельно мыслящее, и значение его в том, чтобы поступки соответствовали мыслям.

Опираясь на костыль из толстого сука дуба, припрыгал Звягин.

- Ну как? - спросил Андрей.

- Ух... коновал... говорю ему, что больно, а он долдонит: "По этому вопросу к старшему лейтенацту обращайтесь. Жаль, вашего старшего лейтенанта не ранило, узнал бы как чистят рану без анестезии". Теперь Ламочкина связывают. Пуля в легком...

Неторопливо подошел и сел рядом младший лейтенант Крошка.

- Давайте-ка обсудим, что предпринять, - заговорил Солодяжников. - Мы выполнили задачу. Раненых за собой через фронт не увезешь.

- Да, - согласился Андрей, - надежды мало.

- И логичнее оставить госпиталь здесь.

- То есть как? - изумился Звягин. - Хотите бросить?

- Что значит - бросить! - перебил Солодяжников. - Разве мы на Луне?

- Это я понимаю. А другие?

- Так вот, младший лейтенант, если понимаете, - резко проговорил Солодяжников, - назначаю вас командиром госпитального отряда. Это приказ!

- Меня? Я... - растерянно начал Звягин.

Из операционной вырвался дикий, нечеловеческий стон. Мальчишки застыли, а перепуганная девочка сползла с колен Игната.

- Что делает, а? - Звягин схватил костыль. - Что делает!

Солодяжников привстал. Но доктор, откинув край плащ-палатки, вышел сам. Лицо и рубашка у него были забрызганы кровью. Как-то торжествующе глянув на Солодяжникова из-под хмуро сдвинутых рыжих бровей, он вытер кулаком подбородок.

- Надеюсь, будет жить, - сухо проговорил он. - А это вручите, когда очнется.

Доктор раскрыл ладонь, в которой сжимал винтовочную пулю.

Следом за ним вышла и сестра Дарьи. Худое лицо ее, вдруг похорошевшее, светилось тихой радостью, будто в спасении жизни другим она нашла свое затерянное счастье.

"Разве можете вы это понять? - как бы спрашивали ее глаза, окидывая доктора, Солодяжникова и толпившихся вокруг курсантов. - Никогда вы этого не сможете понять!"

- Ну-с, доктор, - проговорил Солодяжников. - Теперь война. Считайте себя мобилизованным. И назначаетесь главным-хирургом.

Доктор оторопело, словно проглотив неожиданно что-то малосъедобное, вытаращил глаза.

- Это приказ! - добавил Солодяжников и, не ожидая его возражений, повернулся, нарочито медленно зашагал к группе бойцов.

- Вот и расстаемся, - тихо сказал Андрею Звягин. - У меня к вам просьба... Если будете по ту сторону фронта, напишите письмо.

- Кому?

- Вот адрес... Она почему-то решила, что я ее вовсе не люблю. А я поэтому решил, что она меня не любит, - краснея и волнуясь, объяснил Звягин. - А если вы напишете... Конечно, вам это смешно.

- Нет, - покачал головой Андрей. - Только что писать?

- Напишите, что я... Ну, отношусь хорошо и о том, как воюем... Кстати, меня зовут Николаем.

- Напишу, - пообещал Андрей.

"Все думаем только о будущем и о жизни, - промелькнула у него мысль. Хотя знаем, что вероятность уцелеть совсем небольшая... Жизнь - время надежд".

X

...Еще древние мудрецы говорили: человек меняется с обстоятельствами жизни. Но вся ли тут истина? Отчего при одних и тех же обстоятельствах люди меняются по-разному. Может быть, правильнее сказать - обстоятельства лишь выявляют скрытое до этого в человеке, неизвестное всем. Оттого и самому кажется, что остался прежним, но тебя видят уже иным, относятся по-другому.

За несколько дней лица курсантов исхудали, как-то внезапно утратив мальчишескую округлость, поросли редкой щетинкой. Иные, сначала робкие, в деле оказались надежней, и взгляд у них стал жестким, уверенным, словно чувства, данные от рождения, заменялись подходящими времени. И были такие, раньше державшиеся на виду, а сейчас потускневшие, как-то утратившие и свою былую значительность среди остальных.

От пленных знали, что фронт сдвинулся к Днепру, бои уже идут под Киевом...

Утром на лесной тропинке встретился босой парень в домотканой рубахе и кепке. Он шел, высвистывая мелодию немецкой песенки. А когда из-за деревьев выбежали курсанты, парень, как бы ожидая их, сдернул кепочку и закивал головой:

- Наше вам с кисточкой... Гутен морген!

- Откуда идешь, артист? - спросил Крошка.

- Здешний, - широкое лицо парня расплылось в улыбке, а глаза хитровато косили по сторонам. - Митька я... конюх... Шатун - прозвище.

- А зыркаешь чего? Не убежишь, - предупредил его Лютиков.

- Не-е Чего мне убегать? - согласился парень. - Вы кто ж будете?

- Ходим и свистунов постреливаем заместо фазанов, - Лютиков шутливо ткнул ему в живот дулом автомата.

- У-у!- протянул конюх, но видно было, что не испугался. - Давно, мабуть, ходите, и оголодали... А до нас полверсты.

- Фрицы там есть?

- Были в той недели. Кур настреляли и поехали А нам пана директора оставили.

- Своего, что ли? Из Германии? - спросил его Крошка.

- Да не, тутошний. Он и ране в начальстве ходил, и сей момент не потерялся.

- А ты кому служишь?

- Я ж конюх, - глядя мимо и как бы прикидывая, сколько здесь людей, ответил парень. - Лошадям, значит, и служу.

- А хорошие у вас кони? - спросил Солодяжников.

- Выбраковки. На них далеко не уедешь. Были б хорошие, немец рази оставит? А я тоже слаб здоровьем.

В грудях ноет и колени трясутся... если девки рядом.

- Ну-ка, дружок, веди нас, - заговорил Солодяжников. - Это хозяйство покажешь.

- При полном нашем удовольствии. Село тихое, на отшибе. Хлеба пан директор зараз выдаст. А село прозывается Дубравки. Будто еще гетман здесь дубы садил, - разъяснил Митька.

Солодяжников послал вперед Лютикова и двух курсантов, а за ними двинулся весь отряд.

- Так вы чьи... с окружения? - интересовался Митька. - Цельный полк, что ли, вас?

- Шагай, шагай, - сказал Крошка. - Показывай, где этот ваш директор.

Село примыкало к лесу.

- Гля, бабоньки, войско идет! - крикнула, навалившись на плетень, рябая простоволосая молодка с черными глазами.

- Жарь цыплаков, Ульяна, - отозвался Митька. - Жениха найдешь. Тут все хлопцы герои жуткие.

Курсанты подтянулись, шли ровным строем.

- Вон под железной крышей... Там и есть управа, - говорил Митька. - Пан директор токо бы не убег. Напугается еще. А ключики от амбара у него.

Должно быть, услыхав шум, на крыльцо выбежал невысокий человек без сапог, в помятом чесучовом костюме, с расплывшимся, болезненным лицом. Он сразу попятился, как-то затравленно вытянув голову.

- Стой! - приказал Крошка.

- Чего? Чего надо?..

- До вас, пан директор, - Митька опять сдернул свою кепочку. - Насчет сала и хлеба люди интересуются.

- Нэма сала и хлеба! Откуда возьму? - кадык его дергался, словно "пан директор" никак не мог что-то проглотить.

- А в каморке, пан директор? - Митька вытянул губы, даже засветился весь от радости, что может оказать услугу и напомнить, где хранятся продукты. - Сала там две бочки, муки шестнадцать кулей.

- Не мое это! - директор злобно глянул на Митьку. - Все сдать приказано. Уходите подобру. Немцы вот заедут.

- Ну и фармазон! - возмутился Лютиков.

- Вы уйдете, а они здесь. Поставки с каждого дома!

Солодяжников молчал, покусывая губу.

- Шлепнуть бы его, - сказал Крошка.

- Стойте, стойте, хлопцы! - закричал Митька. - Рази можно так? У нас до пана директора вопросики есть. Мы насчет его кумекали...

- Кто "мы"? - обернулся Солодяжников.

- А люди, - Митька хитро прищурился. - Вас-то еще ночью заметили, да сперва хотели узнать. И харчи дадим в обмен за немецкие винтовки. У вас лишние имеются.

- Что же ты дурачком прикидывался?

- Ас дураков меньше спрос. Так поладим? - уже деловито осведомился Митька. - Зачем вам лишний груз? К немецким винтовкам и патроны достать сподручней...

- Поладим, - усмехнулся Солодяжников. - Командир у вас тоже есть?

- Народу в лесу много, - неопределенно ответил Митька и тут же пообещал, что один интересный дядька скоро будет здесь.

Солодяжников приказал выставить на окраине села часовых, а директора арестовать.

- Познакомимся с этим дядькой, - сказал он Андрею. - и бойцы часок отдохнут.

"Интересный дядька" подошел через несколько минут. С черной бородой, укрывшей половину лица, весь какой-то волосатый, он напоминал замшелое, крепкое, низкорослое дерево, вросшее в землю двумя толстыми, короткими стволами. И топор за поясом торчал, словно обрубленный сук.

- Это Егорыч, - сказал Митька.

- Здравствуйте, Егорыч! - кивнул Солодяжников.

- И вы будьте здравы, - чуть колыхнув бородой, пробасил он. Маленькие глаза из-под нависших бровей внимательно ощупывали ротного, Андрея и курсантов, то ли с радушием, то ли с усмешкой.

- На войне без здоровья далеко не убегешь. А вам ишо сколь бегать, кто знает? Всю Россию сдавать немцу хотите, что ли?

- Надо понимать, - возразил Солодяжников. - Отступление часто предусматривается стратегическим замыслом...

Митька слушал, приоткрыв рот, а Егорыч тем же непонятным взглядом смотрел то на директора, сидевшего под охраной Лютикова, то на Солодяжникова.

- Может, оно и стратегией зовется, - проговорил он, - а я по себе знаю... чего бабе ни скажешь, когда на рассвете лишь домой заявишься...

- Да поймите! - ответил Солодяжников, уже горячась и пощипывая свой нос. - Дело идет против силы, захватившей Европу.

- Ну ладно, - согласился Егорыч. - Коль винтовочки обещаете, и на том спасибо. Еще бы хлопца знающего отрядили, покомандовать маленько... Листки вот бросали, чтоб которые из окружения не шли на восток.

Своя земля-то. - Он снова поглядел на директора: - Что, кум? Эко тебя колотит от страха. А громчей всех на собраниях выступал. Самый что ни есть правильный был и для начальства удобный. Теперь еще выше, значит, должность имеешь. Директорствуешь?

- А что я? - проговорил тот. - Я же для людей...

И назначили меня!

- Легкое, оно завсегда наверх плывет, - кивнул Егорыч. - Такова в ем порода... Вот и порешили люди, что висеть тебе на дубу.

- Какие люди? - злобно выкрикнул директор. - Нет у вас такого права!

- Народ порешил, обчим судом... Коровенок ты не дал в лес увести - раз, - Егорыч стал загибать огрубелые пальцы. - На прошлой неделе зашел боец раненый, а ты его сдал - два. Обираешь людей, чтоб выслужиться, - три. Не можно тебе доле ходить по земле, кум.

Суд и порешил.

- Какой суд?.. За что?.. Я для всех...

Подошли еще два мужика. У одного из них в руках была грязная веревка. И, увидев эту веревку, директор повалился на крыльцо, тонко завыл, мотая головой.

- Звиняйте, - повернулся Егорыч к Солодяжникову. - Это дело мы аккурат на сегодня назначили, а тут вы идете. Враз дело кончим и говорить будем. Народ уж собрался.

Партизан с веревкой молча завязал петлю, накинул ее на шею директору.

- Вставай! Не томи людей, - сказал Егорыч.

Тот не хотел вставать, цепляясь руками за крыльцо.

- Не имеете права! - выкрикивал он. - Товарищи...

- Раз надо, значит, надо, - подтолкнул его Лютиков. - Чего ты? Вежливо уговаривают. И эскорта для тебя готова...

- Это незаконно... Это... За что?

Двое подхватили упиравшегося директора и уволокли на улицу.

- Дрянь, конечно, - вздохнул Андрей. - Но...

- Да, - перебил Солодяжников. - Удивительный тип людей. Служат не делу, а пристраиваются в любой фарватер. Законно или незаконно, спрашиваете? Юриспруденцию, как и всякую науку, создают люди. Общим судом решили, будто новгородское вече. Экая глыбина тронулась... Подумайте, лейтенант. У противника вообще не окажется тыла.

К Днепру вышли ночью. Вода была черная, неподвижная, и по ней серебристым мостиком тянулась лунная дорога. На песке, у самой воды, лежали трупы, раздутые, почернелые; в темноте они казались бревнами, вынесенными рекой. Ниже по течению вспыхнула, описала дугу, скатилась к горизонту ракета.

Курсанты торопливо раздевались, увязывали одежду и перешептывались. Без гимнастерок, сапог, оружия теперь многие не узнавали друг друга. Младший лейтенант Крошка, оставленный здесь командовать партизанами, и трое проводников стояли тесной группкой поодаль. Крошка держал в руках немецкий пулемет. Андрею стало жаль младшего лейтенанта, остававшегося здесь, и, чтобы немного облегчить для Крошки минуту расставания, подойдя к нему, сказал:

- Наверное, скоро опять нас пошлют. Увидимся еще.

- Отчего ж не увидеться? - ответил Крошка.

- Будете в наших краях, заходите! - шепотом, но весело проговорил Митька.

- Насчет связи там обговорите, - добавил Крошка. - Здесь можно целый батальон собрать. Взрывчатку бы еще дали. Это совсем хорошо.

Тихонько чертыхаясь, Солодяжников прыгал на одной ноге, стягивая узкую штанину. Наконец раздевшись, облегченно вздохнул и, стыдливо закрывая брюками низ живота, позвал:

- Крошка! Если удастся, перебазируйте Звягина.

Мальчик ведь он еще.

- Ясно! - ответил Крошка. - Постараемся.

То, что Солодяжников говорил ему строго, повелительно, а сам на тоненьких, кривых ножках, узкобедрый, дрожавший от холода, напоминая ощипанного петушка, выглядел действительно крошкой по сравнению с младшим лейтенантом, развеселило Андрея. Он тихо засмеялся. И поняв, чем вызвано это веселье, Солодяжников резко оборвал:

- Что за смех? Прекратить! Бегом в воду! И вы тут, младший лейтенант, не задерживайтесь.

- Мы немного задержимся, - скрывая улыбку, возразил Крошка. - Если патруль набредет, огоньком прикроем.

Лютиков зашел в воду, подняв одной рукой автомат и одежду.

- Привяжи к голове, - сказал ему Андрей, - легче будет.

- Я ж Енисей переплывал, - хвастливо отозвался Лютиков. - А это что за река? Воробей не утонет... Двинулись?

Стоило окунуться, как вода уже не казалась холодной. Чернота ее раздалась, матово просвечивали белые тела. Лунная дорожка блестела, как усыпанная раздавленным стеклом мостовая. И по ней круглыми поплавками двигались головы.

Уже на середине реки, где ходили легкие волны, отфыркиваясь, Лютиков проговорил:

- Гран мерси. Житуха!

Солодяжников плыл рядом.

- Должны бы заметить наши, - сказал он.

- Блаженствуют черти... - отозвался Лютиков. - Спят. Ну и мы отоспимся...

Берег позади казался черным, изломанным массивом среди воды и неба. И эта чернота хлопком выдавила яркую ракету. Смутно обозначились головы плывущих, а затем высветились два силуэта в немецких касках у берега, и сразу там застучали автоматы.

- Э-эх! - пробормотал Лютиков и, выпустив из руки одежду, бурля ногами воду, чтобы удержаться на поверхности, вскинул автомат и длинной очередью как бы повалил эти силуэты. Ракета, шипя, угасла. В загустевшей тьме на берегу, отдаваясь эхом по реке, шла перестрелка. Гулко бил пулемет Крошки, рассыпалась дробь немецких автоматов. Несколько пуль шлепнулись, точно лягушки, в воду близко от Андрея. Плывший впереди курсант нырнул, остальные быстрее замахали руками.

- Стой! Кто идет? - донеслось с кручи берега.

- Свои, свои! - откликались курсанты.

- Стрелять буду, ложись!

- А в морду не хошь? Я те дам стрелять! Я те... - кто-то из курсантов длинно и смачно выругался.

- Ей-богу, свои! - обрадовались там, и прежний голос добавил: Подходи!..

В неглубоком окопчике, под кустом сидели два бойца. Один пожилой, с усами, второй - белобрысый, юный. Его каска, полная густого пшенника, лежала на бруствере.

- Э-э, да вас много! - удивился он. - Вон сколько...

Из окружения, что ль?

- Ходили туда, - пояснил Андрей.

- Ишь чего... Мы-то думали, опять его разведка.

А потом, как стрелять зачали, успокоились.

Курсанты прыгали, толкая друг друга, чтобы согреться, выкручивали мокрые гимнастерки и брюки, надевали их на себя. Только Лютиков, совершенно голый, поджав одну ногу, с автоматом на груди, растерянно поглядывал вокруг.

- Вот гад, - бормотал он. - Из-за него все утопил...

- Возьми хоть мою гимнастерку, - предложил Андрей.

- Что толку? Она ж мне лишь до пупа.

- Не шумите, ребятки, - просил усатый боец. - Дома, что ли? Так горланите. Вот зачнет сюда пулять минами.

На другой стороне Днепра еще потрескивали автоматы, но уже где-то в отдалении.

"Лес прочесывают, - догадался по удалявшимся звукам выстрелов Андрей. Крошка, значит, ушел".

Усатый боец вытащил из окопа и бросил Лютикову плащ-палатку.

- Обернись, малый... Хозяина убило вчера, значит, лишняя стала. А нагишом-то как идти?

Солодяжников, уже одетый, подошел, застегивая пряжки ремней:

- Вас что же, тут лишь двое?

- Зачем? - привстал усатый. - Редко сидим

- Скучно.

- Разве тут заскучаешь? - сказал молодой боец. - Котелки и то осколками побило. Днем-то из минометов шпарят. А ночью либо наши, либо он переправу устроят.

- В гости, значит, ходят?

- Еще как! - подтвердил боец, стараясь, видимо, убедить незнакомого командира, что им вовсе тут не скучно. - Дня три назад было, подале от нас. Разведка его приползла. И наши-то не углядели Двое тоже было... Одного забрали. А другого прикладом стукнули.

Тащить, видно, не схотели Портки скинули... сигару вставили и ушли. А тот очухался, хвать - сигара торчит... из неположенного места.

- И что? - поинтересовался Солодяжников.

- А ничего, - засмеялся боец. - Скурили. Чего добру пропадать! Табачок ядреный.

Усатый боец, воспринимавший эту историю, судя по всему, иначе, без юмора, даже не улыбнулся и озабоченно поглядывал на другой берег Днепра.

- Могут и вас утащить, - сказал Андрей.

- Не... Мы теперь приспособились. Капитан у нас головастый. Додумался в песок натыкать гранат, а веревочки - сюда. Потянешь - и от разведки мокрота будет.

- Вот начнет мины кидать, - сказал усатый боец. - Шли бы к селу. На селе и капитана застанете. Он, как есть, все обскажет.

- Пошли, - приказал Андрею Солодяжников.

XII

Сразу за кустами, росшими по крутому берегу Днепра, начиналось поле, изрытое мелкими, но широкими воронками. Хлеба здесь убрали. Лютиков, кутаясь в плащ-палатку, осторожно ступал босыми ногами по колкому жнивью. Курсанты добродушно подшучивали над ним:

- Школу танцев пройдешь... И воздушные ванны медицина одобряет... Лютиков, мы скажем, что ты балерина...

- Не балерина, темнота, - отозвался Лютиков. - Грация!.. Такие красотки нагишом бегали... Мне только ботинки жалко. Сорок пятый размер, где найдешь?

Но чем ближе подходили к селу, тем больше лицо его выражало беспокойство.

Курсанты смеялись:

- Лютиков, мотню застегни, чтоб в обморок бабы не попадали .. Каску навесь...

- Гы, гы! - огрызался Лютиков. - А когда ракета повисла, не гоготали.

Начинало светать. В крайней мазанке окна были выбиты, глиняные стены исковыряны осколками.

- Незачем всей ротой идти, - обернулся к Андрею Солодяжников. - Вид у нас аховый. Добегите, лейтенант. Спросите хоть, где штаб этой дивизии?

За третьей мазанкой Андрей увидел кухню. Повар в белом грязном фартуке, сидя на опрокинутом ведре, чистил картошку.

Около этого дома ходил часовой.

- Почему не окликаете? - спросил Андрей.

И тот вдруг, щелкнув затвором, крикнул:

- Стой!

- Ну вот, - засмеялся Андрей. - Где комбат?

- Спят! - ответил боец. - Приказали не тревожить.

- А другие командиры?

- Спят... Целую ночь по окопам лазили. У нас так...

У нас командиров-то на батальон трое осталось...

Из хатки, нагибаясь под притолокой, вышел человек без гимнастерки, обеими руками тиская заспанное лицо. Андрей даже растерялся, узнав капитана Самсонова.

- В чем дело? - спросил тот и, взглянув на Андрея, чуть присел - Ба, лейтенант!.. Где тебя носило?

Не ты на берегу шумел?

- Мы, - кивнул Андрей.

- Вот это встреча! А?.. Я же сказал - увидимся!

Жив-здоров? Ну входи, гостем будешь!

- Нас много, целая рота, - сказал Андрей - Бродили в тылах противника.

- Целой ротой по тылам? Лихо! Постой, а тот маленький старший лейтенант... И он здесь?

- Здесь, - улыбнулся Андрей, вспомнив, как отчитывал Солодяжников капитана.

- Вот не знал, - удрученно всплеснул руками Самсонов. - Я бы его заставил попрыгать на берегу. Мне с КП звонили, докладывали: окруженцы выходят.

- А мы лишь двух бойцов там видели.

- Эх, - мрачнея, вздохнул капитан, - дивизия на этом участке стояла, а теперь один батальон. Где-то севернее прорыв, и дивизию туда бросили. Вот какие дела! Ну, давай заходи, чего стоишь?

- Я лишь на минутку, - проговорил Андрей, входя за ним в хатку. Глиняный пол был чисто выметен, на окнах висели занавески, а в углу спал кто-то, накрывшись шинелью.

- Мой начштаба, - кивнул Самсонов. - Первый раз на этой неделе уснул. Рассказывай, как живешь?

- На войне, как на войне, - ответил Андрей.

- Да, - хлопнул его по плечу Самсонов. - И надо выпить за встречу! Тут, понимаешь, фрицы у меня бойца утащили. Я рассвирепел из в следующую ночь переправился, двух Гансов цапнул... Записку оставил, что был капитан Самсонов. Ну и трофей прихватил, - он взял со стола флягу, обшитую желтым сукном. - Коньяк... Ей-богу, рад тебя видеть, философ! А главное, что ты жив. И еще один человек будет рад тебя видеть!

Он тихонько стукнул пальцем в дверь каморки и позвал:

- Нина, ты спишь?

Дверь тут же открылась. Нина Владимировна шагнула навстречу Андрею. Солдатская гимнастерка и зеленая юбка обтягивали ее похудевшую фигуру, волосы были коротко подстрижены, и она точно помолодела.

- Наверное, забыли меня? - спросил Андрей.

- Что вы?.. С Ольгой много говорили про вас.

- Она здесь? - вырвалось у Андрея.

- Нет, - понимающе улыбнулась Нина Владимировна - Еще тогда говорили... Хорошая девушка.

- Наверное... Мне как-то все равно, - сказал Андрей, наклоняя голову и чувствуя, как румянец заливает щеки.

- Как это все равно?! - теперь возмущенно проговорил Самсонов - Когда человеку все равно, и жить не стоит... Давай рассказывай, как там.

- Обычно... Штаб вашей дивизии где?

- Ты погоди про штаб... Нина, так мы?.. - Самсонов тряхнул флягой и замолчал, перехватив ее укоризненный взгляд.

- Лейтенант, кажется, не пьет, - сказала она.

- Человек Днепр переплывал. И за встречу надо, - просительно уже заговорил Самсонов.

- Может быть, вы действительно замерзли? - спросила она, взяв из рук Самсонова флягу.

- Нет, спасибо, - удивляясь ее власти над отчаянным капитаном, сказал Андрей. - Я только хотел узнать, где штаб дивизии. Меня ведь ждут.

- Так хоть позавтракай. Роту заодно прикажу накормить. Пусть и этот сморчок, этот недомерок...

- Алексей, - с легкой укоризной тихо проговорила Нина Владимировна. И Андрей опять удивился, как Самсонов покорно изменил тон:

- Ну, этот старший лейтенант твой пусть завтракает.

- Нельзя... Торопимся.

- Ну вот... - огорченно вздохнул Самсонов.

Андрей попросил у Самсонова какую-нибудь одежду для Лютикова.

- Найдем. Каптерка у меня рядом, - пообещал тот.

Когда они вышли, Самсонов проговорил:

- Что, брат, не ожидал?

- Не ожидал, - засмеялся Андрей.

- То-то... Я и сам не ожидал. Это, брат, как весенняя гроза... Пришлось ее зачислить телефонисткой. Любовь на войне по штатному расписанию не предусмотрена. Вот какие дела!.. Эх, жаль, что мы с тобой не выпили... Знаешь, отчего бог сперва мастерил Адама и затем Еву? Чтоб работать советами не мешала! Ну, ладно, выпьем в другой раз. Вот обстановка у нас здесь, скажу тебе, непонятная. Паршивая обстановка! Дивизия тебе для чего?

- Узнать, где штаб фронта.

- Так бы и говорил. Штаб фронта в Киеве.

XIII

Возле арки, на которой большими буквами было написано: "Добро пожаловать в Киев", окапывали пушки. Маленький броневичок стоял на дороге. Широкоскулый, высокий, с нависшими черными бровями генерал-майор в помятом кителе, держась рукой за дверцу броневичка, говорил вытянувшемуся перед ним седому полковнику-артиллеристу:

- За невыполнение прикажу вас расстрелять как изменника. Самовольничать не позволю! Чтобы сегодня же!..

Длинное тонкое лицо полковника выражало растерянность, его пенсне немного съехало, и надо было поправить, но полковник не решался и только двигал мышцей левой щеки, чтобы оно не упало.

Затем генерал, взглянув на остановившуюся роту курсантов, на подбежавшего Солодяжникова, хмуро выслушал его и переспросил:

- Так что вам надо?

- Штаб фронта, - ответил Солодяжников, держа руку все еще у козырька.

Генерал подвигал бровями.

- Документы!

Проверив документы, он сказал:

- Штаба фронта нет в Киеве.

Он сел в броневичок, захлопнув дверцу, и машина покатилась к городу.

Близкий пригород, тонувший меж садов, был залит солнцем, блестели позолоченные купола древних соборов, но какая-то необычная мертвая тишина висела там. А с юга и с севера доносилась непрерывная канонада.

- Ну как это понять? - вздохнул полковник. - Дают распоряжение установить пушки. И, с моей точки зрения, правильное распоряжение. Я тороплю всех. .

А потом делается наоборот. И меня отзывают.

- Где же искать штаб фронта? - проговорил Солодяжников.

- Идите на Прилуки, - сказал полковник, - там, я думаю, узнаете... Что-то непонятное творится.

И, махнув рукой, как бы подчеркивая этим жестом, что творится действительно непонятное, он зашагал к пушкам.

- Значит, в городе нам делать нечего, - сказал, поворачиваясь к Андрею, Солодяжников. - Только время потеряем. Как думаете, лейтенант?

Андрея после встречи с капитаном Самсоновым не покидала мысль о том, что люди, взрослея, как будто прикрываются от других какой-то маской и настоящий характер скрывают под ней. И, думая о себе, человек представляет себя иным, чем другие, которые видят лишь ту маску и судят о человеке по ней. И сам Андрей вдруг обнаружил, что говорит и поступает зачастую, исходя из того, как подумают о его словах и оценят поступок другие, а не так, как сказал бы или поступил, будучи предоставлен сам себе... И глядя с этими мыслями на генерала, который только что уехал, Андрей заметил: при всем его грозном виде он был растерян и напуган. Полковник-артиллерист же, с виду растерянный, лишь не мог понять бессмысленного крика, испытывал неудобство за грубость другого, а это и воспринимается порой как слабоволие...

- Двинемся на Прилуки, - ответил Андрей.

- Вот еще один интеллигент на войне, - сказал Солодяжников, разворачивая карту, но локтем указав на пушки, где полковник отдавал команды. - Вместо того чтобы быстро выполнить новый приказ, он рассуждает, правильный ли, с его точки зрения, этот приказ... Русский интеллигент обо всем должен иметь собственное мнение.

- Разве плохо иметь собственное мнение? - стараясь защитить полковника, возразил Андрей. - Вы тоже рассуждаете, даже теперь...

- А кто говорит, что я из другого теста? - сердито буркнул Солодяжников. - О том и речь идет... И до Прилук больше ста километров. Ну что ж, в дороге какой-нибудь попутный транспорт найдем.

- И уточним, где штаб фронта, - сказал Андрей.

- Ро-ота, марш! - прокричал Солодяжников. - Идти вольно. А ну-ка песню!

Кто-то в переднем ряду запел "Крепка броня...".

- Не то. Не то, - проговорил Солодяжников и вдруг сам запел тонким голосом потешные солдатские напевки, которые распевали еще гренадеры времен Суворова на дорогах Европы, острыми словечками повергая в ужас и бывалых маркитанток.

Лютиков, одетый в узкую гимнастерку, в ботинки, которым пришлось отрезать носы, чтобы втиснуть ноги, устроивший из плащ-палатки что-то вроде длинной юбки, приплясывал на ходу, изображая кокетливую девицу, робевшую от нескромных взглядов курсантов.

- Эх, выспимся нынче, - говорил Иванов, с которым Андрей тогда полз к водокачке. - Эх и выспимся!

Как, лейтенант, дадут нам хоть сутки?

- Не меньше трех, - уверенно сказал Андрей.

И никто не думал, что вместо отдыха придется уже сегодня опять вести тяжелые бои, и многие, кто в эту минуту наслаждается ласковым солнечным теплом, надеясь скоро отоспаться, еще до ночи будут убиты.

Уже две недели, как танковая армия под командованием генерал-полковника Гудериана, ранее нацеленная на Москву, неожиданно повернув к югу, стремительно двигалась, охватывая полукольцом войска ЮгоЗападного фронта, заходя им на триста километров в тыл А танковые дивизии генерал-полковника Клейсга форсировали Днепр ниже Киева, прорвались к Полтаве и завернули навстречу Гудериану.

Все резервы командующий Юго-Западным фронтом стянул, чтобы удержать проход для своих армий из намечавшегося котла. Но Ставка еще не давала приказа отходить.

Полки, удерживающие этот проход, редели под ливневым шквалом снарядов, под ударами танков. Кирпонос распорядился штурмовать колонны танков дальней бомбардировочной авиацией Четырехмоторные неповоротливые самолеты, предназначенные для Иных целей, с оглушительным ревом проносились над землей, сыпали тяжелые бомбы, пулеметным стрекотом отбивались от наседавших "мессершмиттов" и, вспыхивая огромными клубками, падали среди разбитых танков.

Ожесточение было предельным, казалось, земля и небо полыхают невиданным пожаром...

И в это утро танковые клещи сомкнулись.

XIV

Дым заволакивал горизонт со всех сторон. И позади и левее шагавших по дороге курсантов теперь громыхали пушки. В воздухе появились желтобрюхие "юнкерсы". Они заходили над лесом, пикировали. Казалось, воздух, скрученный взрывами там в жгуты, долетал сюда и медленно раскручивался, наполняя окрестность грохотом. Пыль заслонила солнце.

- В одно место долбают! - удивлялись курсанты. - Что ж там есть? Полсотни бомбардировщиков одну точку клюют.

- Аэродром, - взглянув на карту, сказал Андрею Солодяжников. - Но почему севернее такая канонада?

Роту нагнали и промчались мимо, обдав пылью, штабные машины, а затем грузовики с набитыми мебелью кузовами. Они ехали к аэродрому.

В той стороне "юнкерсы" уже каруселью летали над самой землей, под облаками вились шесть или семь "мессершмиттов", гоняя маленький тупоносый истребитель. Он был едва виден, но вот от него потянулся дымный шлейф, и, быстро разрастаясь, этот шлейф с огненной точкой впереди скользнул к земле. А с запада подлетала большая группа самолетов, толстых, неуклюжих.

- Гляди, братцы! - закричали курсанты. - Гляди, парашюты...

- Это ведь десант! - остановился Солодяжников. - Какая наглость!

Множество белых куполов, плавно снижавшихся, внесли что-то мирное, спокойное в картину задымленного неба. Андрей невольно как-то ощутил беспомощность, испытанную раньше, когда болтался на стропах, и это чувство было со злым торжеством - каково парашютистам выпрыгивать днем и сколько их мертвыми упадет на землю!

- Какая наглость! - повторил Солодяжников. - Бегом!..

Курсанты на бегу сдергивали с плеч винтовки, автоматы.

Два грузовика, обогнавшие их, стояли на обочине.

Шоферы вылезли из кабин, поглядывая в ту сторону, где приземлялись десантники и отчетливо слышались уже винтовочные залпы, треск автоматов.

- Чьи машины? - крикнул Солодяжников. От быстрого бега ротный запыхался, на лбу блестели капли пота.

Человек среднего роста, в военной форме, но без знаков различия, с круглым животом, перетянутым широким ремнем, как будто этим ремнем удерживался спрятанный под гимнастеркой большой арбуз, который при каждом движении мог выскользнуть, торопливо ответил:

- Я управляющий Госбанком. Это мои машины...

- Разгрузить! - приказал Солодяжников.

- Не имеете права! - почему-то хватаясь за свой живот, закричал тот, багровея и проглатывая букву "р". - Вы ответите! У меня государственное имущество... Это произвол!

Курсанты вмиг облепили кузова машин. На землю с глухим стуком начали падать обитые кожей диваны, тяжелые ковры, чемоданы.

- Быстрей, быстрей! - торопил Солодяжников.

Как бы пораженный тем, что дорогие вещи швыряют в пыль, управляющий застыл с раскрытым ртом и только вздрагивал, будто чемоданы, ударяясь о землю, причиняли ему боль. Но когда над бортом кузова подняли туго набитый брезентовый мешок, маленькие черные глаза его округлились.

- Не трогайте! - взвизгнул он, подняв над головой сжатые кулаки. - Там банковские документы!

- Ладно! - махнул рукой Солодяжников. - Не помешают. За остальным барахлом вернетесь.

- Меня ждет самолет! Здесь, на аэродроме. Специально меня ждет. А вы ответите! - прокричал управляющий и, схватив какой-то чемодан, полез в кузов, где были эти мешки.

- Давай! - крикнул Солодяжников шоферам. - Гони!

Андрей вскочил на подножку грузовика. Шофер этой машины, дергая рычаг, ухмыльнулся.

- Так и надо. Барахло ему дороже. На кой хрен теперь барахло! Пригнись, лейтенант, а то веткой глаза вышибет.

Андрей наблюдал, как парашютисты опускались за деревья, а иные купола белого шелка вспыхивали или лопались, пробитые снизу пулями, и десантники камнями падали на землю.

- Добавь газа, - просил он шофера. - Быстрее!

Транспортники, высадившие десант, улетели. "Мессершмитты" крутились, то снижаясь, надрывно гудя моторами, треща скорострельными пушками, то опять взмывая к редким облачкам.

Пулеметная стрельба шла за лесочком, окаймлявшим аэродром. На краю поля дымными кострами горели так и не взлетевшие истребители, среди травы белели парашюты. Андрей видел и убитых десантников, не отцепивших лямки. Управляющий банком сидел на мешках, лицо его было серым от страха. Навстречу грузовикам выбежал летчик в широком комбинезоне, с планшетом, болтающимся у колена.

- Куда?.. Куда черт несет! Ослепли? - закричал он, размахивая пистолетом, и, вспрыгнув на подножку к Андрею, просительно добавил: Машины под деревья загоняй. Лупанут сейчас из пулеметов.

Безусое мальчишеское лицо его было испачкано копотью, комбинезон местами прогорел, кисть левой руки обмотана парашютным шелком.

- Большой десант? - спросил Андрей.

- Черт их разберет! Высыпали, как горох. Сначалт отутюжили бомбами, а затем высыпали...

Попа курсанты соскакивали на землю, он торопливо рассказал, что десантников удалось выбить с летного поля, но они засели в бетонных укрытиях для самолетов.

- Помогайте, ребята. У нас только аэродромная охрана и зенитчики.

- А самолеты? Мой самолет где? - спросил управляющий.

- Какой еще твой! - отмахнулся летчик. - Помогайте, ребята, иначе труба.

- Где они засели? - остановил его Солодяжников - Вон... Триста метров. Укрытия бетонные. Не подойдешь. Людей у нас мало. Крошат из пулеметов. Чегз взять? Помогайте!

- Но меня должны отправить. Где ваш начальник? - словно еще не понимая того, что здесь произошло, возмущенно говорил управляющий, перегнувшись через борт грузовика.

- Зенитки хотели тащить, - летчик даже не повернул к нему головы. - Да "мессеры" их разбомбили А укрытия, как доты... Два раза в атаку ходили - и никак. Хоть плачь! А, ребятки?

Совсем близко десяток голосов нестройно закричали "ура", но тут же, дробя эти голоса, сметая их, рявкнули пулеметы.

- Вот, опять... Давай, ребята! - летчик со всхлипом, сквозь зубы, втянул воздух и побежал туда.

- За мной! - крикнул Солодяжников, округлив попетушиному левый глаз.

XV

Рано утром, когда было получено сообщение, что танки Гудериана и Клейста прорвались к станции Лубны и там замкнули кольцо вокруг армий Юго-Западного сЬронта, Невзоров дежурил в генштабе. Стоя у окна, он несколько раз перечитал это сообщение, хотя сразу уяснил его смысл.

Последние недели и на других фронтах складывалась трагично-напряженная обстановка, но больше всего Ставка уделяла внимание именно событиям на юго-западе. Туда бросали резервы и во фланг повернувшей от Смоленска танковой группы Гудериана нанесли удар.

Многие не понимали упорства Верховного главнокомандующего, требовавшего держать киевский выступ, а иные вслух говорили, что если разрешить армиям Юго-Западного фронта отойти, то можно сберечь их, затем двинуть в наступление. Невзоров никогда не возражал и не высказывал своего мнения, лишь многозначительно улыбался, как бы давая понять, что знает это так же хорошо, но знает и еще что-то другое. Он давно запретил себе открыто сомневаться в правильности суждений тех, кто стоял выше по должности. Если же приходилось сталкиваться с разными суждениями, он отмалчивался, делая вид сочувствующего и тем и другим.

Сейчас, в кабинете маршала, он переставлял флажки на большой карте с расположением войск по фронту, тянувшемуся от Заполярья до Черного моря. У этой карты он часто мысленно управлял ходом боев, исправляя допущенные ошибки. Выходило просто: если иначе расположить армии, своевременно подтянуть резервы, нанести удар, то каждая неудача оборачивалась бы успехом.

Киевский выступ резко изгибал всю линию флажков на запад И выступ этот перестал существовать. Невзоров, знавший войну больше по рассказам появлявшихся в Ставке генералов, еще вчера убежденный, что здесь, у Киева, и начнут громить немцев, теперь размышлял о том, как получилось, что не смогли предотвратить назревавшую катастрофу. А следующая мысль: "Где же мудрость Верховного, если допущен такой просчет?" - заставила взглянуть на раскрытое окно.

В чистой небесной лазури блестели тросы воздушного заграждения и, как бы окутанные паутиной, висели серые неуклюжие аэростаты.

Маршал Шапошников любил свежий воздух и работал с открытым окном, не поднимаясь даже во время налетов бомбардировщиков, хотя рядом, в подземной станции метро, был оборудован командный пункт Но сейчас маршала куда-то вызвали.

Захлопнув окно, Невзоров подошел к карте, воткнул синий флажок в то место, где была обозначена станция Лубны.

В этот кабинет начальника генштаба, к невысокому столу, покрытому бордовым сукном, заваленному стопами карт, разведдонесений, сходились нити управления войной. Обстановка менялась непрерывно: то там, то здесь появлялись глубокие "дыры", и надо было за всем уследить, перебросить резервы, понять замысел врага. Ежедневно фронты требовали пополнения бойцами, командирами, требовали полмиллиона снарядов, десятки миллионов патронов да еще миллионы килограммов хлеба, тысячи вагонов сала, крупы, махорки По железным дорогам шли сотни эшелонов с грузами, чтобы все уцелевшее при бомбежках на следующий же день было съедено, искурено, выстрелено А к зиме надо еще изготовить, подвезти миллионы пар валенок, теплых портянок, брюк, гимнастерок. Днем и ночью, связываясь по телефону с фронтами, Шапошников кого-то мягко упрекал за неудачную атаку, кому-то приказывал стоять насмерть, звонил в десятки разных городов торопил с подвозом боеприпасов, интересовался, сколько танков выпущено заводами, как идет формирование новых дивизий, - и все ровным, спокойным голосом, точно беседуя о воскресных прогулках, о заготовках огурцов, а уж когда совсем дело обстояло плохо, хмуря высокий лоб, спрашивал: "Что же вы, голубчики, так опростоволосились?.."

Дверь кабинета раскрылась, и вошел быстрыми шагами Верховный главнокомандующий, одетый в китель стального цвета, такие же брюки, обутый в мягкие сапоги, а за ним Шапошников. Точно и не заметив вытянувшегося молодого подполковника, Сталин остановился у карты. В его гладко зачесанных, темных, с рыжим отливом волосах часто пробивалась седина, усы слегка отвисли книзу, осунувшееся, с крупными чертами лицо было сосредоточенно застывшим, на лбу пролегла глубокая поперечная морщинка - и всей невысокой фигурой, наклоненной вперед, с прижатым к талии локтем правой руки, в которой держал трубку, он словно хотел шагнуть вперед, но что-то удерживало его.

Шапошников был в маршальском мундире, и его худое, удлиненное лицо выражало нервное беспокойство, а сомкнутые тонкие губы большого рта подергивались, и казалось, что он вот-вот закричит.

- У Гудериана слишком большой перевес в танках, - негромко сказал Шапошников, видимо продолжая начатый еще по пути сюда разговор. - И конечно, стремительность маневра. Поэтому все случилось быстрее, чем ожидали...

Узкая ладонь Шапошникова легла на карту около флажка, недавно воткнутого Невзоровым.

- И здесь они проиграли, - резко бросил Сталин.

Таким странным показалось Невзорову услышанное, что он не мог понять, кого Верховный главнокомандующий имел в виду; если немцев, то разве можно считать проигрышем их явный, самый большой успех в этой войне? Сталин обернулся, и в прищуре век сверкнули темные, словно примороженные изнутри глаза.

- Надо, Борис Михайлович, задержать еще несколько дней этого Гудериана, - добавил он.

- Сделано, что было возможно, - мягко ответил Шапошников.

Невзоров и раньше заметил способность Шапошникова в разговорах с людьми делать так, будто его мысли исходили от них, сам же он лишь затем развивал это, уточнял. И возможно, потому Сталин как бы выделял его из всех, называл по имени-отчеству, а других только по фамилии.

Достав из кармана брюк, заправленных в высокие голенища сапог, коробок спичек и продолжая глядеть на карту, Сталин молча раскурил трубку.

- Осталось еще выиграть войну! - проговорил он.

Трубка Сталина погасла, он опять начал ее раскуривать.

- Можно разрешить Кирпоносу прорываться на восток? - проговорил Шапошников. - Заслон у противника еще слабый.

Сталин молчал, казалось целиком увлеченный своей трубкой, лишь на виске его вздулась синеватая жилка, затем негромко произнес:

- Еще бы несколько дней... Боями надо сковать здесь противника. Мы должны выиграть!

Он взглянул на собственный портрет в тяжелой бронзовой раме, где художник удачно схватил черты его лица, и только лоб был выше, а голова массивнее.

- В этом человеке с усами народы видят свои надежды. Народы верят, что этот человек никогда не ошибается...

Легкой усмешкой в голосе он как бы расчленял себя на две половины: на вождя, который руководствуется жестокой логикой борьбы, и на человека, который по своей сущности иной раз и сожалеет о необходимости тяжких жертв и, может быть, не всегда бывает согласен с другой своей половиной, готов даже рассердиться на нее, а при случае и пошутить над ее величием, бескомпромиссностью и непререкаемостью авторитета Это как-то не увязывалось с тем, что знал и что думал Невзоров о Верховном, который сурово наказывал командующих армиями или фронтами, не выполнивших его приказов, даже когда при менявшейся ситуации все делалось невыполнимым.

- Эта война- не только столкновение государственных систем, - задумчиво добавил Сталин, - это еще один этап борьбы интернационализма и национализма.

Проиграть - значит на сотню или две сотни лет отодвинуть решение вопроса.

И Невзорову показалось, что говорит он сейчас не только и не столько о нынешних событиях, а имея в виду те многие жертвы, которые уже принесены и еще будут.

- Раскройте окно, голубчик, - сказал Невзорову маршал.

И Невзоров, распахнув окно, вышел из кабинета.

XVI

- Тебя! - сказал Невзорову адъютант, дежуривший у телефонов, протягивая ему трубку.

Невзоров услышал в трубке отдаленный женский голос, едва различая отдельные слова:

- ...аю... Костя... ишно...

- Кто? - переспросил он, уже сообразив, что говорила Марго, так как лишь ей на всякий случай он дал номер этого телефона.

Генерал, ждавший, когда его примет начальник штаба, отложил газету и вздохнул:

- Связь не только у нас на фронте барахлит, а здесь тоже. Ох, эта связь!

Из кабинета появился Сталин и за ним Шапошников, более хмурый, с красными пятнами на лице. Генерал вскочил и замер не дыша, отчего у него как бы раздулась шея.

- Что? - спросил маршал, увидев в руках Невзорова телефонную трубку. Какой фронт?

Сталин тоже обернулся и вопросительно глядел на подполковника.

Не зная, что ответить, теряясь под этим взглядом, Невзоров проговорил:

- Это не фронт... Это девушка.

Брови Сталина чуть приподнялись, и генерал, заметивший движение его бровей, угрожающе засопел. Шапошников недовольно качнул головой.

- Девушка? - переспросил Сталин.

Язык прилип к горлу Невзорова, ему на миг представилось крушение всего: разжалование и другие беды, которые сейчас, в эту секунду, обрушатся.

Сталин взглянул на генерала, и, как бы наперекор возмущению, охватившему того, наперекор суровости в лице Шапошникова, глаза у него весело заблестели.

- А некоторые думают, что нас бьют. Как же нас бьют, если из генштаба в служебное время разговаривают с девушками? Передайте этой девушке и мой привет!

- Слушаюсь! - ответил Невзоров.

Когда Сталин и Шапошников ушли, а генерал с растерянным, ничего не понимающим лицом уселся в кресло, Невзоров поднял трубку, намереваясь сказать, чтобы Марго перезвонила, и услыхал частые гудки.

- Ну, брат, - веселым шепотом произнес адъютант, - я думал... Угораздило же ее звонить в эту минуту!

Сдав дежурство, отпросившись на час, Невзоров торопливо вышел на улицу. Он зашагал к центру города.

День был ясный. Воздушные заграждения убрали. На большой высоте патрулировали истребители. По улице девушки в солдатской форме тащили громоздкие резиновые аэростаты, неровным строем проходили ополченцы с винтовками, одетые кто в новый костюм, кто в рабочую замасленную телогрейку. И у всех одинаково суровые лица как будто прежние житейские радости, волнения оставлены позади, а сейчас наступило то главное, для чего они родились и жили.

Зайдя в телефонную будку, Невзоров позвонил Марго. Трубку взяла Гавриловна.

- Нету ее, - сказала она. - Уехала...

- Куда? - удивился Невзоров.

- На войну уехала.

- Вы ЧТо-то путаете. Это Невзоров говорит.

- Не путаю я. Записку вот оставила. Прочитать?

- да? да! - быстро ответил Невзоров.

"Чепуха какая-то, - думал он. - Как это "уехала на войну"? Будто на пикник..."

Нянька, всхлипывая, часто умолкая, начала читать по складам:

- "Милый Невзоров! Не злитесь. Помните художника который был в ресторане, и его слова о мере таланта? Потом он еще говорил, что жизнь самая умная книга, но люди не читают, а лишь перелистывают ее, рассматривая иллюстрации... Вы назовете меня Сумасбродной девчонкой, вероятно, так оно и есть".

- Но куда она уехала? - спросил Невзоров.

- В солдаты, говорила, берут. Да какой из нее солдат? И в туфельках, бывало, ножки собьет. Мужиков, что ли, для войны нету? Обещалась писать. Я скажу тогда.

Повесив трубку, Невзоров стоял в будке. У него было смутное ощущение какой-то вины, но в чем заключается эта вина и перед кем он виноват, понять не мог.

Из этой же будки Невзоров позвонил Эльвире. Он звонил, мало надеясь, что застанет ее дома. Но телефон ответил.

- Это я, - сказал он, услыхав резковатый, будто постоянно взволнованный и нетерпеливый голос. - Здравствуй. Мы должны все решить окончательно. Ну что мы, как дети...

Она молчала.

- Послушай, Эля... Ни в чем я тебя не собираюсь упрекать. Что было, то было. И мне, право, надоела двойственность. В анкетах одно, а в жизни у меня иное...

Зайти сейчас?

- Я жду, - ответила наконец она, точно уловив лишь эти его последние слова.

Выйдя из будки, Невзоров зашагал к Арбату. Около Манежа стояли тягачи с артиллерийскими прицепами.

Вездесущие мальчишки шныряли среди артиллеристов, бегали с флягами к киоску за газированной водой для них. Все длинное здание Манежа, разрисованное по стенам деревьями, напоминало издали рощу, а вблизи ужасало грубыми желто-зелеными пятнами. Невзорову пришло на ум, что и отношения двух людей порой также сравнимы в подобной ретроспективе. Когда еще не женился, она представлялась воплощением нежности, кроткой любви. И все это было. А через две недели совместной жизни его стали раздражать упреки. Она постоянно мучила и себя и его злой ревностью. Подозрительность имеет свойство находить в обычном факте совершенно другое значение и часто противоположное истинному, как бы подогревая сомнения. Жизнь в браке оказалась вроде мутного пятна. Он испытал облегчение, когда ушел на свою прежнюю холостяцкую квартиру. И то светлое, радостное, чего, казалось, так незаслуженно лишился, он стал искать в случайных, мимолетных встречах с другими женщинами. Но эти встречи приносили только душевную усталость. В Марго Невзоров опять увидел непознанную им, как он считал, радость близости. И, как опытный, по собственному мнению, в этом человек, не сомневался, что умеет отличать мираж от оазиса.

На фоне той гигантской битвы народов, идей, жизненность которых испытывалась теперь силой оружия, о чем также думал он, его внутренние терзания, какаяго прежняя нерешительность уже представлялись ему смешными, просто нелепыми.

"И в любви, как на войне, - рассуждал он. - Всякая нерешительность подобна медленному самоубийству, точно боязнь отсечь захваченный капканом палец. Надо было решить все давно..."

Идущие навстречу люди говорили между собой, он сталкивался с их взглядами, слышал обрывки фраз:

- ...Похоронная им на сына нынче пришла. Вот и еду к ним...

- ...В Сибирь эвакуируют. Я просился на фронт.

Да говорят, у станка твой фронт...

- ...Мальчик родился. Отчего-то сейчас только мальчишек и рожают. Война, что ли, на это действует?..

У каждого были свои заботы. Какие бы события ни волновали, ни объединяли людей, человек постоянно думает еще и о своих бедах, радостях, желаниях. И если бы в одну и ту же минуту записать мысли разных людей, они сами удивились бы этому непонятному разнообразию. Как в мозаике, из совсем несхожих по форме и цвету частей складывается картина, так в общей совокупности людей бывает понятен и народный характер.

Впереди Невзорова торопливо шагали четверо младших лейтенантов. Судя по новенькому командирскому обмундированию, они были только что выпущены из училища.

- Мы им скажем, - говорил один. - Знаете, девочки, какая обстановка на фронте? Убываем в ноль-ноль часов. Поэтому терять время не стоит...

- А они, - засмеялся другой, - они скажут: "Катись и не оглядывайся".

- Что ж они, дуры, по-твоему?

- По-моему, если скажут "катись", будет очень разумно... Мамы с папами растят нежное создание, идеал красоты. А является какой-то жлоб с бутылкой водки, хватает ее и думает, как бы обломать побыстрей До чего, братцы, верно кто-то заметил: "Женщина делает мужчину".

- Мотал бы ты со своим трепом назад!

- Вот уж это будет с моей стороны глупостью...

Невзоров свернул в подъезд дома, где жила Эльвира.

Дверь ее квартиры на первом этаже была открыта.

Эльвира встретила его молча, опустив глаза. На столе лежали раскрытые тетради с детскими каракулями.

- У тебя все, как было. Ничего не изменилось, - сказал он.

- Хочешь чаю?

- Я ведь на минутку.

- Садись.

Он уселся за стол и бросил взгляд на приоткрытую дверь кухни.

- Мама ушла, - сказала Эльвира. - Думает, что нам будет проще говорить наедине.

- Почему ты убежала тогда?

- Мне надо было увидеть тебя, - она замолчала, как бы проглатывая что-то. - Извини...

- Вот ерунда!

- Я только хотела еще раз увидеть тебя. Есть человек, который любит меня. Он любит по-настоящему...

- А ты его? - спросил Невзоров.

- Разве для тебя важно? Это неважно... Моя беда в том, что я очень любила. И наверное, долго еще буду любить. Слишком я много страдала... И ты прав: надо все кончить.

Он видел, что ей трудно сдерживаться и не кричать.

Белая длинная шея ее покрылась розовыми пятнами, но голос оставался тихим.

- Что ж, - проговорил он, - для того я и зашел.

В жизни нет ничего вечного. И сам человек не вечен, и любовь его. Жизнь состоит не из одной любви.

- Да, тут весь ты! И ты никогда не любил.

- Не будем вытряхивать старое. Я могу напомнить о цветах, которые тебе присылали.

- Эти букеты я заказывала сама в магазине... чтобы ты хоть немного ревновал.

- Не очень верный ход, - качнул головой Невзоров.

Рядом сидела женщина, которая была ему дорога, которой он когда-то говорил много нежных слов. А сейчас он равнодушно глядел, как вздрагивают ее колени.

И вся чувственность ее казалась просто наигранной.

И он думал теперь, что ее внутренняя холодность при наигранной чувственности и даже то, что она самого слова "любовь" не понимает, раньше воспринималось им как наивность и чистота. Все у нее от натуры, поэтому очень естественно. Но сейчас его уже не обманет правдивая ложь.

- Я не обдумывала ходы, - все ее лицо, дрожащие губы, стиснутые руки как бы просили о чем-то. - Да...

я хотела забыть и, когда встречалась с другим, лишь опять видела тебя!

Невзоров боялся, что она расплачется и, как всегда при этом, он не найдет сил уйти, будет готов давать любые обещания, только бы не видеть слез.

- У меня нет времени, - сказал он. - Пожалуйста, оформи развод. Так будет лучше и тебе и мне.

- Это она хочет? - проговорила Эльвира. - Та дрянь с зелеными глазами!..

- Во-первых, у нее фиолетовые глаза, - быстро сказал он, применяя испытанное много раз средство:

чтобы уйти от скандала, надо женщину озадачить. - Во-вторых, я не знаю теперь, где она. И в-третьих, она уговаривала меня помириться с тобой. Вот какая дрянь!

Эльвира вдруг как-то беззвучно заплакала.

- Хорошо, я оформлю развод. Извинись за меня, когда ее увидишь. Не помню даже, что ей говорила.

Значит, она еще ребенок и может причинять боль, сама того не понимая. Если она тебя любит, ей придется много страдать.

- Я такой жестокий? - улыбнулся Невзоров.

- Ты не жестокий, - качнула головой Эльвира. - Но ты любуешься своей добротой.

- Вот как?

- Да. И тебе не понять, отчего кому-то бывает горько рядом с этой добротой... Уходи!

Невзоров облегченно вздохнул, беря фуражку.

"Черт возьми, - подумал он затем, - я же опять и виноват..."

XVII

В штабе Рундштедта офицеры ломали головы над странной загадкой. Два дня назад был перехвачен и расшифрован приказ Кирпоноса всем армиям фронта отходить на Лохвицы - Лубны. Но 37-я армия еще дралась за Киев. Имевшиеся в городе агенты передавали, что и командующий этой армией улетел на самолёте.

Почему же до сих пор не взят Киев? Ставка Гитлера запрашивала об этом каждый час.

Фельдмаршал распорядился теснить армию с юга, запада и севера, оставив проход на восток, в большое кольцо окружения, давая надежду выйти из котла, а там, восточнее Киева, ее, как и другие армии, будут перемалывать механизированные корпуса Гудериана и Клейста. Однако русские, точно слепые, не хотели видеть открытого для них пути.

В дивизии, которая прорывалась к городу с юга, находился Густав Зиг. Их сформированный заново батальон решительной атакой взял село на днепровских холмах. Отсюда хорошо виднелся город. Над желтой лентой реки в лазоревой дымке точно парили массивные купола старинных храмов, а ниже уступами белели кварталы зданий. Синеватые дали вокруг измочалил туман. Земля потела, как горячее тело, охваченное холодком. Левее Киева черным столбом поднимался дым от сбитого недавно самолета.

Взвод нес боевое охранение за селом Тут кончались сады, обступавшие хатки Переспелые яблоки, груши осыпались на землю. И много сочных плодов было уже раздавлено сапогами. В двухстах метрах тянулись по холму окопы, где еще сидели русские И дальше опять сады, точно зеленые волны, катились на город.

- Большой город, - произнес лейтенант Кениг, опуская бинокль. - Не думаю, что русские завяжут уличные бои. Пора им капитулировать.

Солдаты в касках и с ранцами, лежа за деревьями, тихо переговаривались:

- Какой это монастырь? Если бы женский...

- Русские ликвидировали монастыри.

- А неплохо бы с монашенкой исследовать подвал, где хранится вино.

Около Густава шмыгал носом Лемке, точно принюхиваясь к далекому городу.

- Если сегодня захватим Киев, - продолжал лейтенант, - угощаю всех коньяком. У меня день рождения.

- Поздравляю, господин лейтенант, - сказал Густав.

- Благодарю, унтер-офицер... Там какое-то движение. Ну-ка, Брюнинг, заставьте их успокоиться.

С тугим звоном разорвала тишину длинная очередь крупнокалиберного пулемета. Там, где были окопы русских и мелькала фигурка бегущего человека, очевидно связного, посланного к этим окопам, взвихрились клубочки пыли. Фигурка недвижимо распласталась у бруствера.

- Так-то лучше, - засмеялся Кениг. - Я бы сейчас атаковал их. Ведь наступает годовщина пакта Берлин - рим - Токио. И флаг над Киевом украсит не только день моего рождения.

Лемке отстегнул карман ранца, извлек небольшую книжечку.

- Если господин лейтенант позволит, - сказал он, - я взгляну гороскоп.

- О-о! - протянул Кениг. - Что же там?

- Сентябрь... Девятнадцатое число, - бормотал Лемке, перелистывая истрепанные страницы. - Вот...

Родился господин лейтенант под тайным покровительством Меркурия. "Характер глубокий, ум практический..."

А Густав, взглянув через плечо Лемке, увидел, что там написано: "Характер вздорный..."

- "Рожденные под знаком Меркурия, - читал Лемке, - от всех требуют большой точности. Любовь к порядку и чистоте является главной чертой..."

И опять Густав заметил, что фраза кончилась другими словами: "Переходит в манию".

"Ну и подхалим этот Лемке", - усмехнулся про себя Густав.

- Не верю предсказаниям, - отозвался Кениг. - А в этом что-то есть. Я с детства люблю чистоту и порядок.

- И я не верю, - угодливо сказал Лемке. - Но вы точно подметили... Никто не знает, как складываются характеры. А что-то влияет на это. Может быть, влияет космический магнетизм? Люди на практике уяснили какую-то связь времени рождения и черт характера.

- Между прочим, Лемке, - сказал Кениг, - вы родились под иным знаком?

- Да, господин лейтенант.

- И этот знак, видимо, не дает любви к порядку?

Если не очистите мундир от грязи, я накажу вас... Кроме того, запомните, что высказывать мнения, пока я не просил об этом, совершенно незачем.

- Слушаюсь, господин лейтенант, - вытаращив глаза, ответил Лемке.

Кениг был круглощеким двадцатилетним шатеном.

Тонкие губы всегда оставались у него приоткрытыми, словно он давал возможность любоваться своими крупными чистыми зубами. Он пробыл на фронте лишь неделю, и атака утром, когда русские отошли, явилась для него первым настоящим сражением.

- Пора, пора атаковать, - заметил Кениг. - Сидим тут бессмысленно второй час.

- Вероятно, подтягиваются танки, - сказал Густав, - чтобы не дать русским отойти к городу.

- Танкисты всюду идут первыми, - буркнул Кениг. - И забирают награды.. Примите командование взводом, унтер-офицер. Я отправлюсь в роту.

"Кениг еще и дурак, - подумал Густав. - Но имеет офицерские погоны, и, будь я умнее в сто раз, обязан выполнять любой его приказ. Да, важны не заслуги, не ум, а чин. Тогда любой умница будет стоять навытяжку. Кто же при этом оказывается в дураках?"

Согнувшись и придерживая автомат на груди, Кениг побежал через сад. Густав молча взял из рук Лемке книжицу. Любопытство толкнуло узнать, что написано и о его судьбе.

- Интересно бывает почитать о своих достоинствах, - тихо заговорил Лемке. - У каждого есть три характера: один знаешь сам, другой видят люди, а третий уже истинный. Как в трехактной драме. И сколь бы хорошо ни написаны по отдельности акты, они только вместе дают общий сюжет. Вот Брюнинг, - Лемке кивнул на пулеметчика, лицо которого, с маленькими глазками, черными усиками под широким носом, выражало тупое самодовольство. - Брюнинг третий день важничает. Он узнал, что родился под одним знаком с фельдмаршалом Гинденбургом. И когда захватили село, первым делом начал ловить кур. Фельдмаршал Гинденбург любил куриное мясо. Обратили вниманиэ, господин унтер-офицер, сколько там кур? Эти русские дикари жили совсем неплохо. Конечно, у них мазаные хаты и голый земляной пол, тогда как вокруг лес Должно быть, они закоренелые лентяи...

- К чему ты клонишь, Лемке? - спросил Густав

- Если господин унтер-офицер отпустит меня на десяток минут, то я притащу молока и яиц. Мы хорошо позавтракаем. Лейтенант ведь не забудет съесть цыпленка на ротной кухне.

- Нет, Лемке, - усмехнулся Густав, - дождемся Кенига. И советую хорошо вычистить мундир.

- Я не могу понять, отчего русская земля так липнет ко мне?

- Да, Лемке, это удивительно, - кивнул Густав. - Могу только напомнить, что в атаку бегут, а не ползут На брюхе. Следующий раз я дам тебе пинка в жирный зад!

Лемке вздохнул, подобрал грушу и, комично шевеля большим носом, стал обнюхивать ее. Листая страницы книги, Густав искал даты ноября. В этом месяце родилась Паула. Мысль о ней будто и на расстоянии заставляла испытывать какую-то силу ее притяжения А Элона, та хрупкая юная девица, вспоминалась лишь как часть забавного эпизода с ее отцом.

За русскими окопами бухнула пушка. Вой снаряда повис над яблонями. Густав уткнулся лицом в землю.

Разрыв опахнул его тугим жаром, что-то скребнуло по каске.

"Засекли, - мелькнуло у него. - Эта дурацкая очередь пулемета..."

Вскинув на мгновение голову, он увидел опрокинутый пулемет и Брюнинга, спину которого наискось до шеи рассек осколок. Другой солдат лежал возле него.

Желтоватая муть дыма клубилась над убитыми. Страх, жесткий, мутный, как дым, проник в Густава с шуршанием нового снаряда. Гибнуть, когда война почти окончена и русские со дня на день капитулируют, - вот что ему казалось ужасным. Однако снаряд разорвался дальше. И сразу послышался треск пулеметов, знакомый посвист пуль. Русские начали контратаку.

Два маленьких броневика, тарахтя пулеметами, катились в цепи атакующих. А на левом крыле цепи среди зеленых гимнастерок выделялись полосатые тельняшки моряков. Моряки бежали кучно, опередив других и заходя во фланг.

Лемке, весь обсыпанный землей и листьями, пуча глаза, смотрел туда.

- Матросы, унтер-офицер!

- Быстро! - крикнул ему Густав. - Доложи командиру роты, что пулемет вышел из строя. Они хотят отрезать нас.

Лемке стал отползать, волоча свой ранец.

- Бегом! - крикнул Густав. Лемке вскочил и помчался на коротких ногах с такой быстротой, словно хотел опередить летящие пули. Беспорядочная стрельба из винтовок не могла задержать русских. Густав уже видел их яростные потные лица, поблескивающие штыки.

"Отходить, - решил Густав. - Через минуту будет поздно".

Но солдаты и без его команды уже начали отползать.

Пули, будто слепые осы, шлепались о деревья. Ктото пытался тащить раненого и сам упал. Бегущий около Густава ефрейтор изогнулся, выронил автомат...

Лишь несколько человек добежало к селу. Здесь, на окраине, торопливо устанавливали пулеметы. Но русские остановились в саду.

У крайней хатки Густав нашел Кенига и Лемке.

Щеки лейтенанта были такими, словно минуту назад он проглотил рвотное.

- Как это случилось, Зиг?..

- Атаковали броневики, - доложил Густав, - и матросы.

- Проклятье! Будто нарочно избрали момент, когда я ушел. Эти русские с отчаяния готовы на все. Но теперь мы их уничтожим!

Кениг взглянул на стоящих позади Густава шестгрых, побросавших свои ранцы, тяжело дышавших солдат.

Левее, где находился другой батальон, тоже вдруг началась стрельба.

В небе нарастал гул самолетов. "Юнкерсы" заходили к линии обороны русских. И словно грозовая туча всплыла над холмами, заслонив Киев. В частых громах утонула трескотня пехотного оружия. А на улицу села въезжали запыленные, лязгающие гусеницами танки.

Раскрашенные желтыми пятнами, они казались доисторическими мастодонтами среди уютных, беленьких хаток. За ними двигались грузовики с пехотой. Ломая плетни, танки расползались по огородам. День стал как бы жарче от накаленного металла, вони горючего.

- Приготовиться к атаке, - сказал Кениг. - Я думаю, русские там уже напустили в штаны.

Зеленая ракета повисла над селом. Взревели моторы танков.

- Вперед! - скомандовал Кениг.

"Рейнметалл" [Тяжелый немецкий танк], чудовищно широкий, с ребристыми бортами, за которым бежал Густав, ускорил ход, и солдаты начали отставать.

Русские не стреляли. Но, когда танки были уже около яблонь, послышались взрывы гранат. "Рейнметалл" крутнулся, окутываясь дымом, а из люка полезли танкисты. И тогда застучали выстрелы...

Бой длился несколько минут. В саду, как просеки, зияли следы танков, лежали расщепленные, сломанные деревья. Русских оказалось мало: трое убитых и два раненых моряка.

"Где же остальные? - думал Густав. - Значит, атаковали с фланга соседний батальон и ушли в лес. Русские нас одурачили".

Раненых подвели к Кенигу. Один был черноволосый, коренастый, а другой высокий, худенький, совсем юный. Лемке оглядывал их запачканные копотью лица, пятна крови на рваных тельняшках с любопытством и, как показалось Густаву, даже участливо. Он пытался заговорить, но черноволосый лишь, сложив грязные пальцы, сунул под нос ему кукиш.

- Это фанатики... - В глазах Кенига засветилось хищное удовольствие. Переведите, Лемке... Я могу расстрелять обоих. Но дарю одному из них жизнь. Тот из них, кто прикончит своего товарища, уцелеет.

Лемке удивленно приподнял брови, как-то страдальчески морщась.

- Господин лейтенант, я бы не делал этого, - тихо, чтобы не слышали остальные, произнес Густав.

- Вы что, унтер-офицер, стали бабой? - огрызнулся Кениг. - Переводите, Лемке!

Когда Лемке, с трудом подбирая и коверкая русские слова, объяснил морякам это, низенький криво усмехнулся, а высокий как бы заколебался и что-то спросил.

- Он думает, что мы обманем, - перевел Лемке.

- Это мое слово, - раздувая ноздри, ответил Кениг.

Высокий помолчал и кивнул.

- Дайте ему русскую винтовку, - сказал Кениг. - Пусть заколет штыком. Вы увидите, какие это скоты.

Солдаты принесли винтовку. Моряк едва держался на ногах, и винтовка качалась в его руках. Он быстро заговорил.

- Прощаются, - объяснил Лемке.

И вдруг моряк, что-то крикнув, прыгнул к лейтенанту. Трехгранный штык с размаху вошел до упора в живот Кенига. И тут же автоматные очереди свалили обоих моряков.

Кениг закричал глухо, по-звериному, царапая пальцами ствол винтовки. Кто-то из солдат выдернул штык.

- Мой бог! - пролепетал тихо Лемке, глядя на дрыгающиеся в агонии ноги лейтенанта.

А по дороге, обтекая холм, с грохотом и лязгом гусениц катились танки, ехали грузовики. И начало этой колонны уже скрылось в дыму, заслонившем Киев.

XVIII

Заняв Киев, немцы стали подтягивать и тыловые части. Эшелон, где были вагоны с арестантами, прибыл к вечеру. Ночью их не тревожили, а утром открыли двери.

- Вольков! - крикнул охранник. - Los!

Волков протиснулся меж арестантов и спрыгнул на землю.

Охранник молча снова задвинул дверь. Вокзал был разрушен, но уцелела его центральная часть. Там развевался красный флаг с белым пятном и черной свастикой. На перроне грудами лежало брошенное имущество, ветер гонял мусор и листочки железнодорожных документов. Охранник повел Волкова к зданию вокзала. У двери с лопнувшей табличкой "Начальник перевозок" ходил часовой.

В кабинете за столом по-хозяйски расположился эсэсовец, у него были ясные, какие-то детские глаза, опущенные книзу губы, а на петлицах черного мундира блестели серебряные зигзаги. Тут же находились майор Ганзен и другой офицер, еще совсем юный, в чине лейтенанта, Ганзен оглядел Волкова и бросил на стол папку. Сияя довольной улыбкой, он проговорил:

- Не ожидали еще раз увидеть меня, Волков? Когда мне сообщили, что в деле русского заключенного упоминают мое имя, то я поспешил сюда. Не мог отказать себе в удовольствии...

Эсэсовец внимательно приглядывался к Волкову, точно искал ответную улыбку на его лице. А у Волкова была такая горечь на душе, что их веселость казалась дикой, неестественной.

- Судьба благоволит вам. А лейтенант Мюллер позаботится о дальнейшем, говорил майор, передавая папку лейтенанту.

Лейтенант вытянулся, щелкнул каблуками. Лицо его с брезгливо изломанными губами стало неподвижно-почтительным. Но и в этой почтительности сквозила самодовольная гордость юнца. Волкову неожиданно припомнился увиденный как-то через окно тюрьмы цыпленок: он ходил вразвалку, топорщил перышки, явно представляя себя большим и значительным, но потом проехал грузовик, и от цыпленка осталось на дороге лишь желтое пятнышко, а затем дождь смыл и его.

"Наверное, все мы в большей или меньшей мере бываем такими, когда сопутствует удача, - пронеслось в голове. - Любопытна, однако, жизнь, если глядеть на нее со стороны. Но почему со стороны? Что-то я еще должен сделать... Да, попытаться бежать".

- Хорошо, - сказал Ганзен, как бы подводя итог разговора, и лейтенант Мюллер открыл дверь.

За вокзалом стояли две легковые машины. Волков увидел, что на заднем сиденье одной из них пригнулся какой-то человек, пряча лицо.

- Нет, Волков, сюда, - быстро сказал лейтенант, указывая на другую машину. - Вы поедете со мной.

Город точно вымер. Редкие прохожие жались к стенам домов, на перекрестках стояли бронетранспортеры или танки с закрытыми люками. Где-то далеко слышалась перестрелка. Но чем ближе подъезжали к центру города, тем чаще встречались люди. Машина обогнала колонну пленных. Запыленные, усталые лица, грязные бинты. И в неторопливости, с которой шли пленные, была горькая обреченность. Их охраняли автоматчики с черно-рыжими собаками на длинных поводках.

Лейтенант, сидя около Волкова, молчал, изредка поглядывая на него.

"Для чего я им еще нужен? - думал Волков. - Не ради же любопытства этот Ганзен приехал..."

Машина заехала во двор особнячка. Ветки каштанов прикрывали окна, стянутые фигурной железной решеткой.

Натягивая пиджак, из особнячка вышел плотный мужчина с рыхлым, круглым лицом.

- Этот человек будет жить здесь, - не вылезая из машины, сказал ему Мюллер.

- А-а? - удивленно выдавил тот.

- Я приеду еще, Волков, - сказал Мюллер и захлопнул дверцу.

Волков молча разглядывал хозяина особнячка.

- Да-а... Вот как: ни здравствуйте, ни до свидания, - покачал головой тот, когда машина уехала. - Что ж? Моя фамилия Садовский. Заходите в дом, если угодно.

Он извинился за беспорядок, пояснив, что сам тут живет лишь второй день.

"А немцы заняли город вчера", - отметил Волков и спросил:

- Вы киевлянин?

- С двадцатых годов. Працував адвокатом, - вставляя украинское словечко и как бы намекая этим на свое происхождение, ответил Садовский.

В комнатах была резная, старинная мебель, темнели пятна от сорванных картин, валялись на полу стопками книги.

- Поначалу немцы устроились, - говорил адвокат, - но вдруг съехали. Я-то рядом жил. Осмелюсь интересоваться, давно знакомы с этим... лейтенантом?

- Недавно, - усмехнулся Волков.

- Резкий молодой человек. Изволил объявить в моем присутствии, что славянам нельзя доверять, когда я угощал их яблоками. Вот благодарность... Как заметил один умный англичанин, "благодарность человеческая исчезает раньше, чем сумеешь вкусить ее плоды".

Очень резкий... Правда, говорил это по-немецки, думая, что не пойму.

Взгляд глубоко посаженных глаз адвоката был какой-то цепкий и хищный, а речь лилась вкрадчиво, мягко. Должно быть, он еще не знал, как вести себя с этим навязанным ему квартирантом.

- Ну что ж, располагайтесь. Я один, и старый холостяк. Как-то все не удавалось обзавестись. Говорят, женщины бывают легкомысленные и с весомым умом:

легкомысленные принимают любовь за чистую монету, а с весомым умом чистую монету за любовь. Но и те и другие уверены, что всегда правы. Хе-хе...

Он сам засмеялся, потирая веснушчатые, какие-то очень мягкие, точно без костей, руки.

- Любопытная история этого особнячка. До революции в нем жила балерина, пассия губернатора. Потом гетман Скоропадский, так сказать, устраивался, затем...

- Меня это не интересует, - буркнул Волков.

- Да, да.. Но, заметьте, какой черед. Если добивается власти, то себя уж не обидит Вся суть борьбы тут... Жизнь - хитрая штука, и простакам не сладко в ней.

Волков подумал, что адвокат много копался в грязи человеческого бытия и с этой точки смотрит на всю жизнь.

- У каждого свое, - проговорил он.

- И каждому свое, - опять засмеялся Садовский. - Костюмчик у вас не по времени. Берите, что годится.

Он указал на шкаф с раскрытыми дверцами, где висела одежда, брошенная прежним хозяином.

- А здесь был Рубенс, - адвокат ладонью коснулся выцветших обоев, где темнело квадратное пятно. - Настоящий Рубенс. Подлинник. Целое состояние! И много лет висел. Хоть бы кто догадался! Немцы-то заметили сразу. Деловые люди.

Он подождал, не заговорит ли Волков, и добавил:

- Ну, отдыхайте, отдыхайте. Долго будете здесь?

- Не знаю, - ответил Волков.

Адвокат ушел, тихонько прикрыв за собой дверь. На узком диване лежала книга. Волков поднял ее. Это было "Житие протопопа Аввакума" в толстом кожаном переплете.

Он лег на узкий диван, сунув под голову книгу.

"Кто же я теперь? - думал он. - Пленный или выпущен на свободу? Если надеть костюм и бежать... Но куда? Где мне поверят?"

И снова злое чувство какой-то происшедшей помимо его воли новой несправедливости овладело им.

Оно было похоже на то, что способен испытывать человек, преодолевший много трудных препятствий и увидевший впереди еще скалу, которую обойти никак нельзя.

XIX

В тот же день Ганзен встретил прилетевшего из Берлина Канариса. Несмотря на теплую погоду, адмирал надел шинель.

- Ну, Эрих, - заговорил он, как бы сразу исключая официальный тон. Помнишь Киль и маленькую таверну?

Они были знакомы давно, еще с того времени, когда окончилась первая мировая война и Европу сотрясали революции. Восстал и гарнизон Киля молодой командир подводной лодки Канарис и молодой офицер Ганзен тогда оказались безработными, целыми днями сидели в портовой таверне, набитой проститутками, шулерами, анархистами. Ганзена тогда еще удивляла способность Канариса находить общий язык с разными людьми.

Канарис потом вдруг исчез, но Ганзена не забыл и отыскал через несколько лет...

- Да, Эрих, - говорил адмирал. - Жизнь - процесс необратимый. И в конце концов нам остаются только воспоминания. Рад, что догадался встретить меня без лишней свиты.

Идя к автомобилю, Ганзен поинтересовался дочерьми адмирала.

- Ты знаешь, - улыбнулся Канарис, - взрослые дети причиняют больше хлопот, чем маленькие. Обещал им русские сувениры... А шофер будет лишним, Эрих, я хотел бы уяснить обстановку.

Приказав шоферу ехать в машине с охраной, Ганзен уселся за руль. Канарис через лобовое стекло разглядывал поле аэродрома с неубранными обломками самолетов, голубоватой далью и точно уснувшим лесом.

- Какая все же огромная эта Россия, - проговорил он. - Чувствуешь себя затерянным... Гитлер отверг идею создания буферного государства здесь. Его пугает любая самостоятельность другой нации. Что ты думаешь, Эрих?

- Мы нашли потерянных офицеров, - сказал Ганзен. - Автомобиль оказался в болоте, у лесной пасеки.

И тело майора. Капитан, видимо, утонул глубже. А пасечник объяснил, что напали какие-то люди Это очень дряхлый старик...

Ганзен стал рассказывать об участившихся нападениях и о том, что в этой непонятной стране карательные меры плохо действуют.

- Эти русские точно не боятся смерти, - добавил он.

- Да, все сложнее, - уронил адмирал. - Пути, которые мы выбираем, диктуются нашими стремлениями, а результат определяет нечто иное. Жизнь это трагедия.

Они проехали мимо груды брошенных кем-то у дороги чемоданов, ящиков, разбитого фарфора. Очевидно, хорошие вещи солдаты давно забрали, а на кусте развесили шелковые женские трусики и чуть выше - бюстгальтер. Канарис улыбнулся, подумав о том, сколько грубоватых солдатских шуток возникло здесь и как мало надо для искреннего веселья тем, кто глядит в будущее с оптимизмом.

- Иногда, Эрих, я завидую солдатам. Большей трагедии, чем смерть на фронте, нет. А это мгновенно...

По напряженно вытянутым уголкам губ майора Канарис догадался, что разведчик мысленно ищет в его словах завуалированный смысл или тонкую ловушку, как всякий человек, привыкший считать язык удобным средством прикрытия истинных намерений. Он усмехнулся: "Эрих тугодумен и слишком осторожен для:

большой игры, его место в войсках. А когда-то издевался над речами Гитлера, пока не заполучил сам хороший кусок пирога. Да, все знаем, кто мы есть, но не знаем, кем будем..."

Он подыскивал сравнение такому уделу человеческих натур: это как играющая лазурью, грозная эмоциями волна расшибается о серенькие камни и оставляет лишь замусоренную пену... Но сравнение тут же показалось ему вычурным, негодным для жизни, где преобладает рационализм.

- Мы все думаем о спасении Германии, не так ли? - проговорил адмирал. Оттого, что в этом и наше спасение.

Навстречу проносились грузовики, набитые веселыми, запыленными, что-то кричавшими солдатами.

Мощные тягачи волокли зенитные орудия, а жерла их украшали венки цветов. Шагали автоматчики с засунутыми в голенища сапог обоймами, увешанные гранатами. Ползли тяжелые самоходки.

У обочины дороги лежал труп русского бойца, вздувшийся, зачернелый, обезображенный.. В машину пахнуло трупным смрадом.

- Если я верно понял, - сказал Ганзен, - то имеются основания к беспокойству.

- Напротив, - оживился адмирал. - Фюрер уверен, что с Россией кончено. В Швеции заказали гранит для обелиска победы в Москве. И производство тяжелого оружия частично свертываем. Эти ресурсы бросят на изготовление новых видов оружия.

- Ракеты?

- Не только! Будет чудовищное оружие, Эрих, для устрашения Америки. Конечно, промышленники ворчат: хорошо налаженное дело значительно прибыльнее.

Да ученые напомнили фюреру, как Бонапарт в разгар войны с Англией прогнал Фултона, изобретавшего пароход. Я считаю, эти расходы окупятся вдвойне.

Адмирал знал, что Ганзен был связан с оружейной фирмой и получает деньги не только от абвера. К нему вернулось чувство юмора, утраченное, когда летел над русскими бескрайними полями, видел много исковерканных немецких танков.

- А тебе, Эрих, придется заняться формированием отрядов сопротивления. Да, отрядов настоящих партизан. Лучше давать им русские винтовки, а во главе ставить опытных агентов - это единственный метод контролировать народную стихию. Победы достаются тем, кто наступает. Женщины всегда лишь обороняются и терпят поражение. Разумеется, это считаем только мы, у них бывает обратное мнение.

Ганзен коротко, незвучно посмеялся и начал говорить о ходе операций тайного фронта. Его блеклые, холодные глаза оживились.

В тылы русских было заслано немало диверсантов.

Их вербовали среди пленных - бывших уголовников и местных националистов, семьи которых оставались заложниками. Ганзен не терял времени на подготовку этих людей - пусть их там вылавливают, расстреливают, пусть даже некоторые сами явятся с повинной - все это лишь усилит неразбериху. Если уцелеют из сотни единицы - это будут испытанные агенты.

Адмирал слушал доклад с возрастающим интересом, бросая короткие фразы. Ганзен рассказал историю лейтенанта Волкова, оказавшегося среди арестантов.

- Вот, Эрих, "Шутка" дает неожиданные плоды! - воскликнул адмирал. Это надо хорошо использовать.

Но учти, больше делают не там, куда силой подталкивают, а там, куда идут сами. Несправедливость мира хуже переносят именно цельные натуры. Я никогда не доверял тем, кто работает из корысти, хотя с ними все бывает проще.

Около моста Ганзену пришлось затормозить. Эсэсовцы вели толпу людей.

Адмирал нахмурился, строго поджал губы.

Объезжая выбоину, Ганзен как-то неуверенно сказал:

- Я распорядился заказать обед.

- Нет, Эрих, - ответил Канарис. - Мы сначала займемся делом... Почему они ведут их днем? Когда не хватает ума, то действуют грубой жестокостью. И тут есть опасность совершенно потерять рассудок.

Начинались окраины Киева. Мертво блестели окна домов, синеватые купола церквей. Адмирал видел уже немало только что захваченных армией городов: и расковырянную бомбами Варшаву, и сдавшийся Париж, и горящий Белград, и оцепенелые под мраморно-тихим небом Афины, видел заложников, проклинающих, истерически кричащих, - там царил ужас поражения.

И нигде не чувствовал он такой суровой отчужденности, как в молчании прошедших недавно людей, в этом бесстрастном покое древнего русского города.

- Все теперь решится под Москвой, - сказал он. - И все, что можно, бросим отсюда в "Центр". Я говорю о твоих агентах, Эрих. Все делают люди, хотя они же, чтобы лучше уживаться с собственной глупостью, выдумывают богов...

XX

Окруженные под Киевом армии были рассечены танковыми ударами. А дивизчи, потерявшие связь между собой и штабами армий, ломая заслоны, отходили к востоку. На дорогах стояли подбитые немецкие танки, раздавленные двуколки с армейским имуществом, бились в постромках раненые лошади, то и дело рвались шальные, неизвестно откуда выпущенные снаряды.

Эскадрильи "юнкерсов" бомбили мосты и леса. Повсюду громыхала артиллерия. Фронт, хотя и разрубленный на части, продолжал наносить удары. За эти дни Андрей видел и яростные атаки целых полков, и артиллеристов, кативших орудия в цепи пехоты, и захваченных уже тут, в окружении, пленных немцев. Курсантам тоже приходилось оставлять грузовики, ходить в атаки, чтобы расчистить путь.

На третий день вечером их остановили бойцы у села Городищи. Здесь недавно шел бой. Чадила немецкая самоходка, виднелись свежие пропалины от мин.

Из разбитой снарядом хатки, возле которой стоял штабной броневичок, вышел тонкогубый капитан в накинутой на плечи шинели.

- Курсанты? - недоверчиво переспросил он, разглядывая Солодяжникова, давно небритого, с забинтованной рукой, опухшим лицом, раненного еще в бою на аэродроме, и бойцов, сидевших в кузовах грузовиков.

- Управляющий банком из Киева и один летчик с нами, - проговорил Солодяжников.

- Езжайте направо, - сказал капитан. - В овраг.

Там разберемся, кто вы такие.

И он пошел впереди грузовиков, кутаясь в шинель, будто его трясла лихорадка.

Овраг был забит войсками. Командиры выкрикивали номера частей, строили бойцов повзводно. Тут стояли еще два броневика, упряжки артиллерийских лошадей, кухня.

Андрей увидел члена Военного совета фронта Рыкова, который говорил что-то молодому полковнику.

На плече у Рыкова висел автомат.

- Кто такие? Откуда? - спросил Рыков и, должно быть узнав Солодяжникова, а затем и Андрея, жестом остановил начавшего докладывать капитана.

- Старший лейтенант... Ну, здравствуй! - он протянул Солодяжникову короткопалую руку. - Молодцы, что вернулись. Рассказывать будете потом. Вернулись - и хорошо. Да, зажали нас в колечко. Зажали!

Хотя Рыков говорил бодро, мышцы лица оставались неподвижными, словно этот бодрый тон предназначался лишь для Солодяжникова и курсантов, а сам он не мог отбросить другие мысли, сковавшие его обычную живость.

- Где машины взяли?

- Это мои грузовики, Евгений Павлович, - опередив Солодяжникова, сказал управляющий.

- А-а! И ты здесь... Почему здесь?

- Аэродром, Евгений Павлович, был захвачен.

- Десант, - кивнул Рыков. - Знаю. - Он повернулся к стоявшему за его спиной полковнику: - Но как узнали, что мы к аэродрому двигались? Откуда узнали?

Проглядел ты, Сорокин, проглядел.

- Хотели отбить аэродром, - проговорил Солодяжников. - И не вышло.

- Да, да! - сказал Рыков. - Все знаю... Ну-ка, выгружайтесь. Машины для раненых нужны.

Солодяжников приказал Андрею выстроить курсантов. Это было сделано, и Рыков, оглядев строй, проговорил:

- Молодцы, молодцы!

- Там еще банковские документы. Куда их? - напомнил Андрей, потому что управляющий молчал.

- Все сжечь! Что? Какие еще документы? - Рыков недоуменно взглянул на управляющего. - Ну-ка, ну-ка! Давай сюда.

Шофер забрался в кузов и сбросил один мешок.

Щеки управляющего стали землисто-серыми, испуганно забегали выпуклые глаза, как будто он хотел спрятаться и не знал куда.

- Посмотри, Гымза, - сказал Рыков, - какие документы.

Капитан торопливо присел, оторвал пломбу и, запустив руку в мешок, достал тугую пачку сторублевок.

- Хороши документы! - не удивившись, а точно этого и ожидая, сказал капитан. - Новенькие! А?

- Это, - заговорил управляющий осевшим голосом, - это, Евгений Павлович, остатки.

- Та-ак! - протянул Рыков, но теперь выражение глаз его было иным, он как бы заново разглядывал управляющего. - Ты докладывал, будто все отправил в Москву. Ну, что тут поделаешь!.. Сколько украл?

Ярость уже клокотала в нем, видимо, она накапливалась давно, вместе с горечью за неудачи, за бессилие изменить что-либо, когда на глазах разваливался фронт, и всю эту ярость он вложил в быстрый, как Удар, взмах ладони, просекшей воздух:

- Арестовать!

- Евгений Павлович!.. Это...

- Арестовать! И под суд...

- Гымза, - сказал капитану полковник Сорокин.

Займитесь им...

- Есть! - быстро ответил капитан и крепко взял онемевшего управляющего за локоть.

- Деньги сжечь! - приказал Рыков. - Курсантов назначим командирами взводов. Полк тут формируем.

Идем, старший лейтенант, и ты, лейтенант. Доложите командующему.

В низкой хатке собрались генералы штаба фронта.

Худощавый, с гладко зачесанными каштановыми волосами и чуть одутловатым лицом начальник штаба Тупиков говорил:

- Мы оказались у слияния рек Многа и Удай.

Мосты контролирует противник. На восточном берегу моторизованные части Гудериана.

Кирпонос в белом кителе, испачканном глиной, заложив руки за спину, стоял у окна.

- Радиостанция у нас вышла из строя, - продолжал Тупиков. - Связи нет.

- У нас три тысячи штыков, - быстро сказал Рыков. - Надо прорываться! Иначе Гудериан уплотнит фронт.

- Я не пойму, отчего Ставка задержала разрешение на отход войск, проговорил Тупиков. - Было ясно...

- У Ставки не один фронт, - хмуро бросил Кирпонос. - Мы сковали две танковые армии противника, И еще: Верховный главнокомандующий сказал посланнику Рузвельта месяц назад, что фронт осенью будет западнее Киева.

- Есть объективные причины, - возразил Тупиков.

У Кирпоноса вдруг стало такое лицо, что Андрей за него испугался. Однако генерал-полковник лишь криво усмехнулся.

- Это и есть объективная причина, - тихо сказал он. - Мы не удержались. Головы надо снять! Если бы организовали войска, ударные группы, круговую оборону... А мы управление потеряли. Не готовились целым фронтом в окружении драться. Не было такого еще...

Когда Солодяжников и Андрей вернулись к оврагу, там горел костер. Но тугие пачки денег лишь обугливались.

- Бензинчиком надо кропить их, - советовал шофер в кожаной фуражке. Зараз и мильены погорят, как цигарка.

- Давай, - согласился Лютиков. - Вот хапнул...

То-то и сидел на мешках. Ну, фармазон! А теперь жги.

Слезы аж капают.

И у него действительно слезились глаза. Едкий дым курился от пачек.

- Значит, окружили целый фронт, - переговаривались курсанты, толкая штыками в огонь связки денег. - Вот как...

- Да пробьемся, - сказал Иванов. - Не такое было...

А если взводными назначат, должны и звание присвоить. Долго ли командующему написать приказ?

- Будет он тебе писать в окружении!

- Как же взводному без этого? Пошлют меня бойцы к едреной фене. А кубики давно приготовлены. Только нацепить...

И никто, кроме Лютикова, не жалел сгоравшие миллионы, никто просто сейчас не думал о них.

Солодяжников построил курсантов и увел их к хатке, где был штаб фронта.

XXI

К востоку по гребням холмов окапывались немцы.

Было видно, как суетились они там. А в овраге скопище людей уже расползалось. Курсанты, назначенные командирами взводов, строили бойцов. Доносились сорванные, хриплые голоса:

- Ра-авняйсь!.. По порядку номеров...

- Живот убери. Как стоишь?..

- Смирно!..

У догоравшей кучи денег сидели теперь лишь Андрей с Лютиковым и раненый пилот в прожженном комбинезоне.

- Наверное, скоро двинемся, - заметил пилот.

- Еще не сгорели, - кивнул на деньги Лютиков. - Узнать бы, сколько тут мильенов...

Опираясь на карабин, подковылял боец, волоча разутую ногу. И гимнастерка и брюки у него где-то вымокли.

- Можно, сынки, табачок подсушить?.. Эге! - добавил он. разглядев откатившиеся пачки денег, и, подняв одну, взвесил на широкой, костлявой ладони. - Тяжелая. Много в ей работы-то. Гнуть да гнуть хребет.

- Сунь в карман, - посоветовал ему Лютиков

И вся работа.

- А не жалко? - солдат заколебался, потом качнул головой, растягивая губы и открыв вспухшие кровоточащие десны. - Хай горит. Дармовые гроши что божья благодать: ни вкуса, ни запаха. И куцы они тут?

Он швырнул деньги в костер, рассыпал горсть махорки по прикладу и начал сушить ее. От сырой гимнастерки его тоже шел пар.

- Дождя не было, а взмок, - сказал Лютиков.

И штаны у тебя мокрые...

- В камышах, за хутором, что утки, сидели, - пояснил боец. - Траву жевали. Ну а затем услыхали стрельбу и поднялись. От взвода мало кто остался.

Ногу-то до крови стер.. Теперь, сказывают, дале пробиваться начнем. Сказывают, на выручку цельная армия идет.

На склоне оврага, у ветвистого дерева, где был и Солодяжников, о чем-то спорили генералы. На патронном ящике сидел Кирпонос и, держа обеими руками солдатский котелок, отхлебывал чай. Волосы генералполковника слиплись на лбу, а большое тело с обвисшими плечами чем-то напоминало связанного орла.

В сотне метров, около мелкой воронки, капитан Гымза допрашивал управляющего банком. Там же стояли полковник Сорокин и еще двое командиров.

Гымза что-то записывал в блокноте, часто поправляя спадавшую шинель.

- Энта, вроде бы шпиона судят, - продолжал боец. - Чего судить? Пускай в расход сразу. Что день - тыщи людей гибнут без всякого. А на того еще бумагу изводят.

- Фемида есть, дядя, - сказал важно Лютиков. - Не знаешь про нее?

- Баба, что ли?

- Ага... Слепая она, ни черта не видит. Оттого путает, кому раньше мандат на тот свет нужен.

- Сказки, - отмахнулся боец.

"Если здесь штаб фронта, - подумал вдруг Андрей, - то и Ольга... Интересно бы увидеть ее. Что говорили они с Ниной Владимировной обо мне?"

По небу медленно растекалась фиолетовая тень. Все притихло, как бы ожидая ночи. И на гребне холма мелькающие фигурки немцев делались размытыми, сливаясь с землей и сумрачными лохмотьями облака. У воронки стояли только полковник Сорокин и Гымза, управляющего банком куда-то увели два автоматчика охраны штаба. Неожиданно с дерева, громко каркая, вспорхнули усевшиеся на ночлег вороны.

Несколько генералов у землянки обернулись, и Кирпонос тоже поднял голову. Рыков что-то сказал, взмахнув ладонью. И, прихлебывая чай, командующий опять начал слушать то, что говорили ему.

- Делов-то. Вишь, - произнес боец, вороша махорку, чтобы она не загорелась. - А цельный час рядились... Откель плодятся эти шпионы? Из-за них все...

Третьего дня мы остановились и глядь - ракета. Бегем в кусты, а к нам старший лейтенант идет. Отыскивайте, приказывает, лучше. Посля смекнули, что он и давал знак. Только его уж следа нет. И ведь рассейская баба титькой кормила...

- Да нет, - щурясь, ответил ему Лютиков. - Этих гансы по науке выводят. Стеклянная посуда есть, мензуркой называется. Болтнут - и готово.

- Э-э, - рассердился обманутый его доверительным тоном и внимательно слушавший боец. - Языком твоим в ней болтают. Балаболка ты, парень.

- Вы, дядя, откуда родом? - невозмутимо поинтересовался Лютиков.

- Да не земляк. У нас в Тамбовщине балаболок не рожают.

Лютиков почесал щеку:

- Был у нас один тамбовский. Сейчас вот нету.

- А нету, что поминать! Може, часом всех не будет.

Он свернул толстую цигарку, мусоля ее языком, прикурил от пачки денег и улегся, вытянув больную ногу, глядя на темневшее небо. В жадных затяжках его и в позе отразилось довольство тем, что он еще живет, выбрался оттуда, где лежат убитыми товарищи, которым никогда не придется курить табак, и что поживет еще какое-то время, а потому это время особенно дорого, и разумному, степенному человеку нельзя терять его на пустую болтовню.

- Прибился я к вам, - обращаясь к летчику, добавил он. - Так уж и пойду с вами. Если что, Митрохиным зовусь.

- Только бы выйти, - ответил ему летчик. - Получу новый истребитель... У нас бой так бой, а на земле и черт не разберет.

"Что медлят? - думал Андрей, поглядывая на маленькие фигурки суетившихся по гребням высоток немцев. - Установят они там артиллерию и расстреляют всех здесь. Надо скорее отбить холмы..."

Наконец в овраге все зашевелилось, часть бойцов развертывалась цепью у восточного склона.

- Сейчас пойдем, - заволновался Митрохин и начал торопливо обматывать портянкой больную ногу. Возвратился Солодяжников, поворошил носком сапога кучу затухавшего костра.

- Догорает?

- Почти все, - ответил Андрей. - Наконец-то... Сейчас двинемся.

- Ну-ка отойдем, лейтенант, - хмуро проговорил Солодяжников. - Нам велено быть здесь.

- Здесь? - не понял его Андрей.

- Приказано дожечь все и оставаться со штабом.

Атакует один батальон. Рыков требовал идти сразу. Но командующий запретил: не хочет оставлять раненых, госпитали еще подтягиваются. И связи нет. Машины с радиостанциями ведь авиация уничтожила.

- А радисты где? - спросил Андрей. - Живы?

- Кто их знает... И что радисты? Без рации какой в них толк! Да-а... Не одна же армия, не две...

- Армии еще дерутся, - неуверенно сказал Андрей.

- Тут простая арифметика, - Солодяжников зубами поправил бинт на руке. - Если бы могли собрать в кулак и ударить. А сейчас... Выходить надо группами. С обозами, как черепаха, поползем.

Андрей молчал, зная, что Солодяжников и не ждет его ответа.

К холмам, занятым противником, уже двинулась цепь бойцов. Немцы еще не стреляли, ожидая, видимо, когда русские подойдут ближе, чтобы уложить их, экономя патроны.

Около землянки Кирпонос и другие генералы теперь наблюдали через бинокли за ходом атаки. Было странно Андрею видеть, как в тишине движутся цепи пехоты. Его подмывало броситься туда, казалось, без него что-то идет не так. Из каких-то ям, овражков выскакивали бойцы, присоединялись к атакующим.

Но вот с холмов ударили пулеметы, а через секунду все там опоясалось бледными вспышками. Солодяжников мучительно кривил губы, словно ожидая, что эти наспех слепленные роты, где бойцы не знали еще имен командиров и командиры не знали бойцов, которые час назад представляли разрозненную толпу, сейчас залягут под огнем или откатятся. А цепи в каком-то страшном, упрямом и молчаливом натиске, заметно редея, без крика "ура" двигались вперед. Потом таким же молчаливым броском докатились к вершине холма... Они смешались там в дыму разрывов гранат с фигурками немцев, затем перевалили гребень... Назад, к оврагу, санитары уже тащили раненых, иные шли сами, поддерживая друг друга. Вокруг опять все зашевелились, точно сбрасывая предыдущее нервное оцепенение. Слышались веселые голоса:

- Дали жару...

- А наших легло немного. И половины не легло.

- Куда половина... Не более трех десятков. Немец что? Он храбр, когда его не бьют.

- Когда не бьют, все храбрые.

- Чего сидите, там варево дают с мясом. Артиллеристы лошадь зарезали.

- Эх, мать честная. Котелок-то, ребята, где?

Солодяжников пальцами здоровой руки дергал свой нос, точно хотел оторвать его. Митрохин штыком ворошил кучу жаркого пепла.

- Ну, чего ж? - говорил он. - Чего ж команды нет?

Пробились ведь. Опять время теряем.

- А ты про теорию относительную знаешь? - спросил у него Лютиков.

- Для чё это? - подозрительно отозвался Митрохин.

- Вот когда ты с девками на гумно ходил...

Помнишь?

- Так что? - все еще сомневаясь, нет ли подвоха, спросил Митрохин.

- Забыл, наверно?

- Кто это забудет?..

- А если не забыл, так вот... Когда сидел ты рядышком с ней и щупал разные места...

- Ну? - Митрохин даже прикрыл веки. - Ну, было... Чего было, то было...

Лютиков от удовольствия икнул.

- И ночь казалась тебе одной минутой. Так?

- Та-ак, - мечтательно вздохнул солдат,

- А если посадить тебя голым задом в костер, и одна минутка длинней ночи будет. Так?

Митрохин вытаращил глаза, сообразив, что опять попал впросак, на скулах его заходили желваки.

- Слышь, - процедил он, хватая винтовку. - Ты меня не замай. Добром говорю, не замай! Ушибу.

Летчик корчился от смеха, тряс раненой рукой.

Засмеялся и Солодяжников.

- Нет, в этом что-то есть, - произнес он. - Определенно есть!.. Да... Вот необъятный простор вселенной, с ее непостижимым временем, с огненными бурями, где рождаются и гибнут целые миры, а среди всего этого наша крохотная планетка, на которой ожесточенно дерутся те, кто называет себя разумными существами.

Что такое наша жизнь? Иные говорят, что это лишь плесень на остывшей корке земли. Но это наша жизнь!

Я думаю, все зависит от того, как смотрит на себя человек: как на плесень или как на великана.

- Бона, - удовлетворенно проговорил Митрохин. - А ты? Балаболка!..

- Затяни-ка мне потуже руку, лейтенант, - добавил Солодяжников, обращаясь вдруг к Андрею на "ты". - Жжет, черт бы ее побрал...

От землянки во все стороны бежали связные. Из глубины оврага, урча моторами, выезжали грузовики, полные раненых, санитарные фуры. Звякая оружием, мелькая огоньками цигарок, начали строиться походными колоннами роты.

XXII

Всю ночь, сбивая мелкие заслоны противника, колонна штаба Юго-Западного фронта и госпитальные обозы двигались на восток. Едва рассвело, как в небе появился самолет. Кирпонос приказал остановиться в глубоком урочище, заросшем старыми липами и дубняком, недалеко от хутора Дрюковщина.

- По этим местам я в гражданскую с отрядом ходил, - негромко рассказывал Кирпонос, глядя, как бойцы маскируют ветками штабной автобус. - В восемнадцатом здесь немецкий полк окружили... У нас ктэ в лаптях, кто босиком. На троих одна винтовка. Забрали, конечно, все оружие и толкуем, чтоб домой маршировали. Сенька Гуркин у нас был, так на пальцах и командира этого полка, барона, за мировую революцию пытался агитировать. Барон только морщился. А Сенька все же как-то убедил его сапоги на лапти обменять.

Связной из выдвинутого за лощину батальона, подъехав на мотоцикле, отдал Кирпоносу донесение.

- На месте стоят? - быстро прочитав записку и вскинув брови, спросил командующий.

- Так точно! - прокричал связной, должно быть считая, что генералу отвечать надо как можно громче. - в поле. И бронетранспортеров штук десять.

- Ты, милый, не ошибся? - нахмурился Рыков.

- Никак нет! Думали, что солома, а ближе подошли и разглядели.

Рыков переглянулся с Кирпоносом, и в этот момент на другом конце урочища, где начиналось кукурузное поле и окапывалась группа, собранная из штабных писарей, защелкали выстрелы. Мина прошуршала в воздухе, разорвалась меж деревьев. Связной не успел отъехать и тридцати шагов, как следующий взрыв подбросил мотоцикл. Какую-то долю секунды тело бойца висело над клубом дыма, затем утонуло в нем, точно в мягкой перине. Еще пять или шесть мин упало рядом.

Визжали осколки, сыпались подрубленные ветки, а Кирпонос стоял неподвижно с окаменевшим лицом, и все другие тоже стояли навытяжку. Все понимали, что эта никому не нужная храбрость может вызвать лишь бессмысленную гибель, но, пока стоял командующий никто не решался лечь. Худощавый генерал вдруг схватился за плечо, а когда отнял руку, Андрей увидел, что пальцы его в крови. С побледневшим сразу лицом, вымученно кривя губы, он смотрел на пальцы, но и теперь не сделал попытки укрыться Только Лютиков, отбежав за дерево, присел.

Минный налет внезапно кончился. На кукурузном поле, смыкавшемся с лощиной, затрещали немецкие автоматы, и где-то дальше нарастал глухой, характерный рев танковых моторов.

- Та-ак, - процедил Солодяжников. - Так и думал!..

Из кукурузы выскочило десяток бойцов; часто оборачиваясь, они стреляли куда-то не целясь.

- Назад! - закричал Рыков, сдергивая с плеча автомат. - Стой!

Однако страх перед визгом пуль и смертью действовал сильнее властного окрика, и те продолжали бежать.

Рыков дернул затвор. Андрей воспринял это как должное: страх, захвативший писарей, теперь лишь мог устранить еще больший встречный страх. Но Солодяжников вдруг шагнул к Рыкову, остановился перед дулом автомата, как бы загораживая собой тех бежавших в лощину бойцов.

- Что? - гневный взгляд Рыкова скользнул по маленькому старшему лейтенанту.

- Позвольте остановить, - задыхаясь, выговорил Солодяжников. - Взять командование.

- А черт! Ну, останови их! Стоять насмерть!

И, не глядя на Солодяжникова, который бросился туда, Рыков сказал Андрею:

- Лейтенант, а ты передай батальону за рощей:

держаться, ни шагу назад!

- Есть! Ни шагу назад, - повторил Андрей и, махнув рукой Лютикову, побежал через рощу, тронутую минным налетом, с расщепленными, поломанными деревьями. В густом орешнике встретился связной, посланный узнать, из-за чего не вернулся мотоциклист.

- Где комбат? - спросил Андрей.

- Ось туточки. Шагов триста будет, - пояснил связной, широко раскрывая щербатый сухой рот и дыша так, будто в нем раздували кузнечные мехи. Комбат еще цел...

- А ты, малый, случайно, не того... - двигая носом, засмеялся Лютиков. - Не выпил?

Ответить связной не успел. Начался обстрел, и к лопающимся разрывам мин прибавились тяжелые громы снарядов. Роща точно заходила в бешеной пляске.

Крупные осколки ломали стволы, как ножом, срезали зеленые кроны.

Где ползком, где вперебежку, скатываясь в горячие еще воронки, глотая пыль, хрипя уже все трое наполненными дымом легкими, каким-то чудом не задетые осколками, шлепавшимися вокруг, они достигли ската лощины Здесь было тише: снаряды и мины пролетали над головой, шурша, воя разными тонами, как испорченный орган. Пехота окопалась, и виднелись только каски стволы винтовок, щитки пулеметов. Некоторые бойцы приспособили для окопов воронки, углубив их.

В таком же окопе сидел и комбат, седоусый, краснолицый майор, которого Андрей приметил еще в овраге Без фуражки, с расстегнутой гимнастеркой и торчащими на груди длинными пучками седых волос, он жгутами тряпок от нижней рубахи связывал по три бутылочные гранаты. Ему помогали старшина и еще два бойца Готовые связки укладывали рядком на бруствер.

Андрей сполз в окоп и передал комбату распоряжение.

- Кто это распорядился? - обидчиво спросил тот и, узнав что это приказ члена Военного совета фронта, добавил: - Без надобности это. Сам вижу. Атаковать их буду.

Комбат со стариковской медлительностью привстал, и Андрей тоже выглянул за бруствер. Метрах в пятистах двигались немецкие самоходки, выплевывая клубки желтого огня. Андрей увидел и несколько бронетранспортеров, около которых во весь рост ходили солдаты.

- Видал? Передай, что буду атаковать, - сказал комбат.

Назад шли краем рощи. Артиллерийский налет разметал госпитальные машины. Среди обломанных веток лежали тела убитых. Бегали врачи, отыскивая живых.

Андрей старался не глядеть на все это, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Снаряды и мины рвались теперь дальше, видимо, немцы хотели прочесать огнем всю рощу с методической аккуратностью, разделив ее по своим картам на участки.

Склон лощины, где находился Кирпонос, был теперь изрыт воронками. Около разбитой пушки хрипела и дергалась в постромках лошадь. У дерева навзничь лежал убитый штабной генерал, а в двух шагах от него Андрей заметил мертвого летчика.

Автоматчиков, просочившихся к склону, отогнали.

Кирпонос руководил здесь боем сам и теперь, потный, возбужденный, нетерпеливо подгонял фельдшера, который забинтовывал ему ногу:

- Быстрее!.. Быстрее!.. Чертовщина... Не везет мне на эту ногу. В мальчишестве еще конь отдавил... В гражданскую пулей царапнуло, потом авария машины...

И все левой ноге достается, - говорил он.

Недавняя внутренняя скованность, отражавшаяся на его лице, исчезла, будто не раздумье над штабными картами, не управление боем издалека, а вот такая схватка, где видишь противника и все зависит от собственной отваги, больше подходила его характеру. Другие штабные генералы и командиры с винтовками в руках, еще не остывшие от боя, переговаривались, жадно пили воду из фляг. Капитан Гымза, теперь без шинели, сжигал у автобуса какие-то бумаги.

- Возьми-ка десять бойцов, - сказал Рыков, выслушав Андрея. - У дороги старший лейтенант оборону занял, а ты прикроешь фланг. Скорее всего, немцы тут и ударят. Вон как суетятся на бугре. Через этот бугор у нас только выход...

Рыков говорил так, будто не приказывал, а лишь просил, как-то нервно распрямляя и опять сжимая пальцы рук.

XXIII

Бой нарастал. У дороги часто рвались мины, черным облаком нависла пыль. От залпов самоходок дрожал воздух, на склоне лощины, как бурые пузыри, вспухали разрывы снарядов, падали вывернутые, искореженные деревья.

Кирпонос приказал любой ценой удержать рощу.

И все, кто мог хотя бы ползти, отошли к ней.

Испытывая лишь холодную злость, Андрей стрелял в бегущих немцев. Один из них, длинноногий, в расстегнутой куртке с подвернутыми рукавами, уже третий раз ловко увертывался. Едва Андрей успевал выстрелить, он падал. Заметив наконец, кто стреляет, автоматчик пустил длинную очередь. Пули взрыли землю у головы Андрея. Рядом уронил винтовку и захрипел боец.

"Ну, погоди! - думал Андрей. - Погоди, я тебя..."

Андрей дал солдату перебежать за куст боярышника. И тот, успокоенный, что в него больше не стреляют, привстал. Андрей надавил спусковой крючок.

Солдат будто вырос на мушке, застыл и опрокинулся навзничь.

"Вот, - мелькнуло в сознании у Андрея. - Солодяжников бы назвал это психологической задачей".

Оглянувшись, Андрей заметил, что левее бегут автоматчики, навстречу им с поднятыми руками у штабного автобуса встает капитан Гымза. В поле зрения попал и Кирпонос, стоявший на одном колене, и Рыков, яростно кулаком выбивавший диск автомата, и кто-то еще в дыму, пытавшийся убежать.

"Капитан сдается! - подумал Андрей, целясь в этих, бегущих немцев. Сдается, дрянь".

Но Гымза вдруг присел. Ослепительно желтое пламя, точно две ударившие в землю шаровые молнии, скрыло его Андрею запорошило пылью глаза. А когда протер их автобус оседал на пробитых скатах, кругом лежали раскиданные взрывом гранат немцы. Лишь один из них, с черно-кровавым сгустком вместо лица, силился еще привстать.

- О, mein Gott... meine Mutter... - хрипел он.

На том месте, где был капитан, валялось что-то совсем не похожее на человека. Из-за дерева Митрохин, в сбившейся гимнастерке, с багровым лицом, катил пу- Ленту давай! - закричал он полковнику Сорокину, тащившему следом коробки, - Эх, растяпа! Ленту!

Сорокин начал запихивать ленту в приемник.

- Не суетись. Во...

Митрохин, стоя на коленях, уже разворачивал то вправо, то влево грохочущий пулемет.

- Подавай... подавай! - весело уже кричал он Сорокину. - Работай!.. Эх, мать твою!. Хорошо!.. Ага...

Растудыть бога вашего!..

Немцы залегли. Разрывные пули стегали по земле и деревьям Митрохин, вскрикнув, свалился на бок. Не отодвигая его а навалившись сверху, полковник лег за пулемет. Казалось, что у него стало четыре ноги: две в хромовых щегольских сапогах, а одна в заскорузлом ботинке и еще одна с голой распухшей ступней.

Возле Андрея стонал боец.

- Отбились, - сказал, подползая, Лютиков. - Как черти, лезут эти гансы... Сейчас минометами начнут причесывать.

Андрею все еще мерещился капитан Гымза: его поднятые руки, как теперь догадался, с гранатами, его необычная смерть. Он понимал: замешкайся капитан хоть секунду, и автоматчики легко перебили бы тут всех.

Лютиков перевернул раненого бойца. Пулевая дырка в горле того при каждом стоне брызгала кровью, и на губах пузырилась кровь.

- Санитар! - крикнул, оборачиваясь, Лютиков. - Давай сюда. Бинта нет... Живей! Задницу выпятил, как баба.

Санитар, ползавший меж деревьев, вскочил на ноги.

Протрещала очередь разрывных пуль, и он тяжело, с бега, упал возле Андрея.

- Эх, курица! - возмутился Лютиков, но тут же умолк. Лицо его вдруг сделалось таким, будто ударили по затылку, и нижняя челюсть отвисла.

Под каской санитара Андрей увидел бледное лицо Ольги. К ее щеке прилипла травинка, а в глазах мелькнул тот же диковатый блеск, который он хорошо помнил еще с их первой встречи.

- Елки-моталки, - бормотал озадаченный Лютиков. - Я ж думал... Ну, вот...

Раненый боец уже не стонал, а только вздрагивал.

Ольга прижала ухо к его груди и молча отодвинулась.

- Готовый, - произнес Лютиков.

- Да, - кивнула Ольга, поворачивая лицо к Андрею. - И вы ранены? Щека...

- Нет, - сказал Андрей, отирая ладонью щеку, и в каком-то отупении чувств, не ощущая радости, глядел на Ольгу. - Просто брызнула кровь.

Рыков уже выкрикивал команды, заставляя бойцов окапываться. Кирпонос, все еще стоя на одном колене, заряжал пистолет.

Шорох мины заставил Андрея нагнуть голову. Их обсыпало землей. Мина разорвалась позади, там, где был Кирпонос. Генерал-полковник, точно сметенный волной разрыва, откинулся навзничь. Кто-то из штабных командиров бросился к нему, и следующий разрыв накрыл обоих...

Грохот взрывов накатывался бешеным шквалом.

Казалось, в этом шквале огня и металла все живое должно исчезнуть, погибнуть. Холодная, липкая испарина выступила на спине Андрея. Страх родился из мысли, что будет сейчас разорвано в клочья, смято, исковеркано тело Ольги. И, обхватив рукой плечи девушки, Андрей придавил ее к мягкой, пахнущей грибами земле.

Потом Андрей не ощущал ничего, кроме сжавшегося в комочек, прикрытого им, как бы стиснутого шквалом разрывов в одно целое с ним, худенького, податливого тела Ольги. Среди грохота, визга металла в его закостеневшем сердце объявилось что-то доброе и робкое, как все доброе в этом беспощадном мире.

Обстрел кончился внезапно. У Андрея было такое чувство, словно нервы и жилы его, скрученные в канат, сразу лопнули. Напрягая слух, он пытался уловить шорох мин, а различал только стоны раненого немца.

- О... Mutter... Mutter!..

Изрытая воронками, с неровными кочковатыми отвалами, примявшими траву, земля дымилась. В горле першило от едкого дыма, смешанного с пылью. Ольга не двигалась, и широко раскрытые глаза ее потемнели, стали бездонными, точно степные колодцы.

- Живы будто, - Лютиков приподнялся, отряхивая свою рыжую шевелюру. - А ганс маму зовет, как ребеночек. Сейчас эти ребенки опять полезут.

XXIV

Снаряды рвались далеко за лощиной, и непонятно было, кого там обстреливают. А здесь, меж воронок, где и трава вся была иссечена осколками, уже мелькали плечи, головы людей. Иные только едва поднимались, отряхивая пыль, другие вставали, прислушиваясь. Около пулемета курилась воронка. Полковник Сорокин, упираясь обеими руками в тело Митрохина, хотел сесть на край этой воронки, опустив ноги, а ног уже не было, - в опаленных черных лохмотьях галифе торчали бело-розовые мослы. Он все же сел и, видя, что произошло, как-то виновато, смущенно улыбнулся.

Неторопливо вытащив из кобуры маузер, он стиснул зубами дуло. Выстрел щелкнул глухо и слабо...

Худощавый генерал с перебинтованной шеей, который встал чуть раньше и отупело молча смотрел на то, что делает полковник, вдруг торопливо начал расстегивать кобуру.

- Связать его! - хрипло крикнул Рыков, поднимаясь на локти. - Связать!

Лютиков и еще кто-то бросились к генералу, повалили его на землю. Андрей сильнее прижал Ольгу рукой, не давая видеть этого, все еще испытывая непонятный страх за нее.

- Это ничего... Это так, - проговорил он, слушая трескотню боя за лощиной.

Рыков вставал медленно, как-то напряженно и, точно кланяясь, прижимал ладони к животу. Лицо у него было серым, без кровинки. Он качнулся и упал бы, но его поддержали.

- К черту! - сказал Рыков. - Где командующий? А я сам!..

- Врача! - закричали около него.

- К черту! Сам, - повторил Рыков и, не в силах устоять, завалился на бок. Полный еще ярости, не желая смириться с тем, что его собственное тело отказывалось повиноваться, как все здоровые, энергичные люди, не признающие слабостей у других, он теперь страшился этой слабости больше, чем смерти. Этот страх, растерянность вместе с каким-то детским удивлением отразились на его лице. Подобное выражение детской удивленности Андрей замечал на лицах многих смертельно раненных, как будто чувство приближения конца отметало все накопленные знания и возвращало человека к той мысли, что жизнь и смерть - необъяснимые загадки. Рыков беспомощно двигал рукой, словно искал опору и не находил ее в пустоте.

На склоне лощины показались бойцы.

- Наши! - обрадованно произнес кто-то. - Гля, идут.

- Что командующий? - спрашивал Рыков, скользя взглядом по лицам командиров и Ольги, подбежавшей с бинтом. - Не убит? Что?.. Да погоди с этой тряпкой.

Успеется... Командующий?.. Иди-ка отсюда, девочка.

Рана моя не для тебя.

Осколок пробил ему бок и вышел через низ живота.

Стесняясь, он пытался закрыть оголенный живот рукой.

- К черту!

- Не мешайте, - потребовала Ольга. - Ну? Вы будто маленький.

Двое штабных командиров уже подняли Кирпоноса, голова его валилась назад. Белый китель залила кровь, неровная дырка темнела чуть ниже поблескивающих орденов.

- Аккурат в сердце,-8-заметил пожилой санитар, отирая рукавом с его лица глину. - Во как.

А на склоне лощины еще шел бой. Немцы, оказавшиеся между холмом и оврагом, заметались. Андрей видел, как бегущий впереди цепи матрос кинул гранату, и по взрыву угадал, что там была яма или окоп...

Эти неожиданно появившиеся бойцы спустились в овраг.

Расстегнутые, запотелые гимнастерки, копоть и пыль на лицах объясняли, что они шли давно, с изнурительными боями. Впереди, размахивая немецким автоматом, бежал матрос в тельняшке.

- Полундра! - кричал он. - Швартуйся к флоту!

Выручим... Чего тут окопались? Давай заводи корму.

И полный вперед!

- Не шуми, - отвечали ему. - Вон генералов побило.

- Да ну? - проговорил боец с немецким гранатометом в руках. - Ну, дела...

Многие из этих бойцов где-то уже были ранены, кое-как перевязаны бинтами, и все отощавшие, до черноты прокаленные солнцем, только посверкивали зубы.

Среди бойцов шел полковник-артиллерист. Андрей узнал того самого полковника, который несколько дней назад близ Киева объяснил Солодяжникову, как лучше искать штаб фронта. Полковник ничуть не изменился, будто и не ходил в атаки. Затянутый ремнями, с чисто выбритым узким лицом, он подошел к Рыкову. Андрей заметил, что одно стеклышко его пенсне теперь аккуратно было перевязано ниткой, поэтому глаз казался раздвоенным.

Ольга еще бинтовала Рыкова, а полковник, козырнув и точно не заметив, что дивизионный комиссар лежит раненый, стал докладывать, как с пушками и сотней бойцов шел от Киева: лошади пали, не выдержав этого марша, и бойцы сами тащили пушки и снаряды.

Рыков открыл тусклые от боли глаза.

- Это вы, полковник Хованский? Помню... Да... Потомок удельного князя Хованского?

- Так точно! - коснувшись пальцами фуражки, ответил Хованский.

- Был приказ. Отзывали в Москву... Не дошел, что ли, приказ?

- Виноват! Приказ дошел... Но мой заместитель погиб. Я не счел удобным бросить полк в окружении. За шесть дней боев уничтожено сорок четыре танка. Наши потери: девять орудий. Батарея сейчас заняла позиции на холме.

Рыков прикрыл глаза:

- Спасибо, Хованский. До ночи бы удержаться.

А ночью идите в прорыв...

XXV

Андрей осматривал пулемет, возле которого лежали тела Митрохина и Сорокина. Это был старый, много поработавший на своем веку "максим".

Хованский приказал Андрею с пулеметом выйти к дороге и прикрывать фланг, а сам что-то еще обсуждал со штабными командирами около Рыкова.

Ольга, присев у автобуса, бинтовала раненому немцу черное, безглазое лицо.

- Чует женскую руку и не гундит, - усмехнулся матрос.

- Дострелить его, - сказал, щелкая затвором, Лютиков.

- Погоди... Сестренки - жалостливый пол, не то что мы. Вот уйдем, а его подберут, отправят к муттер.

Будет любоваться красавцем да соображать, на кой хрен родила.

Хлопнув крышкой патронника, Андрей сказал:

- Ну, пошли. Лютиков, бери коробки.

На склоне лощины бугрились трупы немцев: одни лежали скорчившись, другие, прижавшись лицом к земле, - как кого застигла смерть. У миномета, в пологой яме, на обожженной разрывом гранаты траве, застыли четыре солдата.

- Разом концы отдали, - кивнул матрос. - Ловко я сработал.

Лютиков молчал, все время оглядываясь.

Еще больше трупов было у дороги. Синие мухи, перелетевшие из кукурузы, жужжали над ними. Дорога была испятнана минами, поцарапана осколками. Метрах в тридцати стоял разбитый снарядом бронетранспортер. А в канаве лежали присыпанные бурой землей те бойцы, которых останавливал Солодяжников. Он тоже был здесь. Крупнокалиберная пуля размозжила ему челюсть, и желтыми ладонями он стиснул щеки.

Он, видимо, был жив, когда в упор еще раз прострочили его автоматной очередью.

Лишь теперь Андрею открылась вся картина боя.

Немцы прошли в лощину, но за их спиной оказался Солодяжников, и поэтому так упорно они его атаковали, пока сюда не выполз бронетранспортер. Андрей подумал еще, что, наверное, Солодяжников точно рассчитывал плотность огня, количество атакующих и на сколько метров подпускать их для лучшего поражения, - оттого убитые солдаты и лежали как бы сплошной полосой.

- Твой дружок, лейтенант? - спросил матрос.

- Ротный командир, - ответил ему Лютиков.

- Полсотни муттер не дождутся сыночков. А наших всего семь человек было. Хоть и не флотские ребята, но драться умели.

- Ставьте пулемет, - сказал Андрей. - Я документы возьму.

Когда он вытаскивал из кармана Солодяжникова документы, на землю упали испачканные кровью листки бумаги. Это было разорванное пулей письмо, где меж строк торопливо набросаны математические формулы и уравнения. Андрей стал читать его:

"...И много понял за это время. Раньше, в сущности, не задумывался, отчего одни люди хороши, а другие плохи. Теперь я обнаружил, что каждый это удивительный мир, как интереснейшее уравнение со многими неизвестными. Хотя бы младший лейтенант Вовочка Звягин - так я про себя его называю, это совсем юный человек, но уже с представлением о своей значимости. И в нем еще какая-то буря восторга. Даже мой геморрой вызывает у него радость. Очень трудно быть к нему строгим. Но надо. Или вот еще лейтенант, всегда задумчивый, с немного печальными глазами; этот прилагает много усилий, чтобы не высказать, как возмущает его моя рациональная сухость..."

"Видимо, тут обо мне", - подумал Андрей, и любопытство заставило его читать дальше. Неподалеку, в снарядной воронке, Лютиков и матрос устанавливали пулемет.

"...Да, все мы по-своему наивны, - читал Андрей. - И все зависим от обстоятельств. Человек рисует в своем воображении мир, как совокупность усвоенных знаний. И этот воображаемый мир никогда не бывает копией действительного уже потому, что в центре его человек располагает самого себя, а остальное как бы двигающимся вокруг. Наверное, это послужило когдато тому, что землю считали центром вселенной. Но точные науки заставили изменить ошибочное представление. А точных наук о человеческом разуме пока нет..."

Пуля разлохматила здесь бумагу. Андрей пропустил это место.

"...Я думаю над тем, как односторонне все же развивается наша цивилизация - сколько усилий отдано, чтобы познать внешний мир, а о самих себе мы знаем еще очень мало. И, как всегда, невежество это стараемся прикрыть фиговым листком самоуверенности.

Может быть, учение йогов - древний отголосок второго пути развития цивилизации, то есть познания самих себя, но превращенное служителями в догму и, как всякая законсервированная идея, ставшее мертвым..."

Целую страничку нельзя было прочитать.

"...Ты опять скажешь, что математика сделала меня неисправимым аналитиком. Кстати, работу по теоретической модели вселенной я так и не успел закончить.

Она в синей папке. И здесь об этом тоже думаю... Взаимосвязи гигантских объектов вселенной еще более сложны и многообразны, чем взаимосвязи людей, этих саморегулирующих во времени, крохотных сгустков материи на остывшей корке планеты. И способен ли наш мозг уяснить все? Необходимы общие законы. Ведь абстрактное мышление развивалось на фундаменте земных понятий, а бесконечность - совершенно иное.

Раньше, чем люди догадались о шарообразности земли, надо было понять, что такое шар. И все ли мы знаем о свойствах шара? Расчеты допускают, что ядро нашей планеты и других тел вселенной, имея более уплотненную массу, вращается не с той скоростью, как верхние слои. И здесь-то при огромном давлении на ядро возникает, по-видимому, энергия, рождающая поле тяготения, гравитацию..."

Тут было какое-то сложное уравнение. И дальше:

"...И лучистая энергия, то есть сила отталкивания, которая выполняет и роль смазки для вращения ядра.

Рбждаются два потока будто бы взаимоисключающих энергий. Две силы "работают". Отсюда постоянный обмен веществ. И на планете Земля, пока эти силы уравновешены, все живое наделено формой, чувством симметрии, а также свойствами возбуждения и торможения... Свойствами возбуждения и торможения обладают и частицы микромира, и гигантские объекты. Даже их состояние зависит от действия сил и "управляется" процессами, идущими в ядре... Вселенная, мне думается, не что иное, как сферы материи, ее сгустков различного состояния вокруг ядра - они движутся, взаимодействуя силовыми полями. А соотношение тяготения и отталкивания дает те явления, которые мы называем пространством и временем. И космический вакуум тогда - одно из состояний материи. Здесь, возможно, энергии отталкивания и тяготения замыкаются, рождая нейтральные частички, и отсутствуют причинность и конечность - то, что мы ищем в любых явлениях..."

Андрей перевернул несколько страничек, залитых кровью.

"...Уф, уф! Теперь бы сесть за вычисления. Разум вообще с точки зрения математики есть особое свойство процесса торможения и, следовательно, лучшего анализа. Мы же познание целого делим на части - физику, астрономию, биологию... Имей микроорганизмы разум, то горошина казалась бы им планетой, а время, пока ее донесут до кастрюли, - бесконечностью. Мы, конечно, не единственные во вселенной. Быть может, нам предстоит встретить существа других систем. Готовы ли мы к этому? Готовы ли найти с ними общий язык, если между собой земляне, по сути дела, общего языка не находят..."

Андрей услыхал шаги позади себя и обернулся. Запыхавшаяся от бега Ольга подходила к нему.

- Зачем вы сюда? - проговорил он. - Раненых тут нет... Или Хованский послал?

- Нет, я сама.

И то, что она пришла, и то, что глядела сейчас на него с беспокойством, немного испуганно, вызывало у Андрея прилив тихой радости, казалось бы нелепой, странной здесь.

- Тут лишь убитые, - сказал он, вставая так, чтобы заслонить канаву. Идемте...

"Когда же ротный писал? - думал Андрей. - Еще за Днепром, на той стороне? Вот и узнай человека. Я ведь был согласен со Звягиным, что он ходячая формула. А он совсем иной... Говорят еще: надо судить о человеке по его поступкам. Умеем ли мы судить? Как это всегда нелепо выходит. Его больше нет, и ничего ему не скажешь..."

- Рады гостям! - воскликнул матрос. - И трюм надраен. Хоть свадьбу играй.

Пулемет установили, скопав отвал широкой воронки. На дне, в грязной луже, плавал убитый немец.

- Между прочим, окрещен я Лешкой Копыловым, - выпрямляясь и двигая под тельняшкой бицепсами, говорил матрос - А некоторые зовут Лешенькой.

Имею медаль за спасение утопающих.

- Брось трепаться, Копылов, - сказал Андрей. - Не время.

Ольга присела на край воронки. Почему-то лишь теперь Андрей заметил, как переменилась она: морщинки вытянулись у рта, спала округлость щек, и глаза будто увеличились, постарели.

- А я, - наклоняясь к пулемету, сказал Андрей, - недавно капитана Самсонова встретил. Помните его?

Он ждал, что радистка спросит и про Нину Владимировну, но та лишь молча кивнула.

Артиллеристы на бугре окапывали пушки, мелькали комья земли. Роща внизу дымилась. Где-то приглушенно урчали моторы.

- А фокусы, извиняюсь, вам, сероглазка, нравятся? - спросил матрос.

- Тоже мне фокусник, - хмыкнул Лютиков.

- Я и в цирке работал. Кио знаете? Мой лучший дружок.

Широко расставленные глаза на его обветренном, загорелом лице хитро сощурились.

- Алле гоп! - он взмахнул руками над пулеметной коробкой и достал оттуда два невзрачных