Book: Знамя над рейхстагом



Шатилов Василий Митрофанович

Знамя над рейхстагом

Шатилов Василий Митрофанович

Знамя над рейхстагом

Аннотация издательства: В этой книге рассказывается о событиях последнего года Великой Отечественной войны. Автор Герой Советского Союза генерал-полковник В М Шатилов командовал тогда 150-й стрелковой ордена Кутузова II степени Идрицкой дивизией, участвовавшей в разгроме немецко-фашистских войск на подступах к Прибалтике и в Прибалтике, в освобождении братской Польши, в битве на территории фашистской Германии. Особенно детально он воспроизводит картины боев в Берлине, штурм последнего оплота гитлеровцев в городе - рейхстага и водружение над ним Знамени Победы

С о д е р ж а н и е

Высота Заозерная

Длинная неделя

На земле Латвийской

Прибалтийские рубежи

Граница позади

К морю!

Кюстринский плацдарм

В Берлине

Штурм рейхстага

Когда отгремели бои

Высота Заозерная

Новое назначение

Как она пойдет, служба, на новом месте? - размышлял я, следя взглядом за косой тенью "кукурузника", легко скользившей по темному мелколесью, по редким пятнам грязного снега, по тронутым первой зеленью прогалинам. - К добру ли это назначение? Трудно сказать..."

Еще неделю назад я командовал 182-й дивизией 1-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта. В недалеком прошлом оставались успешные февральские бои, когда, выйдя в тыл противнику, дивизия внезапным ударом захватила город Дно. Это было приметной вехой в ее боевом пути - ей присвоили наименование Дновской.

Потом, когда фронт выровнялся, мы начали наступление, и довольно быстрое, пока не дошли до Григоркинских высот, протянувшихся вдоль берега реки Великой. Тут завязались долгие и упорные бои. Сдерживать наше продвижение вперед врагу помогала весенняя распутица.

В апреле высоты все же были взяты. Штаб наш расположился в густом, пробуждающемся от зимней спячки лесу. Отсюда меня неделю назад и вызвали в отдел кадров фронта, в какое-то село километрах в восьмидесяти от передовой. Без долгих предисловий кадровик посвятил меня в намерение вышестоящих начальников сменить в дивизии командира.

Дело в том, что 182-я была создана как специальное эстонское формирование. Здесь сохранялись и поддерживались традиции, связанные с историей ее зарождения и становления. Это и побудило командование назначить на мое место генерал-майора Альфреда Юльевича Калнина, уроженца Прибалтики. Б резонности такого решения не приходилось сомневаться. Но для меня оно было и неожиданным и трудным. В боях я успел сродниться с дивизией и не без гордости считал, что своему доброму имени она обязана и моим усилиям. И вдруг - внезапное расставание безо всякого повода с моей стороны. Огорчительно, что ни говори...

Тут же мне было сделано предложение: вступить в командование 150-й дивизией 3-й ударной армии.

Эту дивизию я немного знал. Формировалась она у меня на глазах в сентябре прошлого, 1943 года под Старой Руссой. В ту пору мы недолго входили в состав одной армии. Дивизия была создана из трех бригад: 127-й курсантской, 144-й и 151-й лыжных. Народ там был отборный, закаленный. Помнил я и комдива Яковлева и его заместителя Негоду. Яковлев, сказали мне, откомандировывается на учебу, Негода уходит на повышение.

- Боевой, энергичный командир там просто необходим, - резюмировал начальник отдела кадров, подслащая пилюлю. - Соглашайся, Василий Митрофанович, не пожалеешь.

И я согласился.

Сдав дела, я пять дней отдыхал в тылу, при штабе фронта. Попарился в бане. Отоспался с запасцем. Но отдых не шел впрок - всеми своими мыслями я был на новом месте. Поэтому как только выдалась возможность, а выдалась она в праздничный день, 1 Мая, я сразу отправился туда.

Путь лежал не близкий и не далекий - километров двести к югу, к центру Калининской области. У-2 вылетел после обеда. "Часа за полтора доберемся", - пообещал летчик. И точно, через полтора часа он посадил свою стрекозу прямо на дорогу, неподалеку от штаба 3-й ударной...

Дорога здесь, видимо, не впервой служила аэродромом. Во всяком случае, провожатый ждал меня именно на этом месте. Через несколько минут мы вышли к околице деревни и вскоре подходили к избе, где расположился командующий 3-й ударной армией генерал-лейтенант Василий Александрович Юшкевич.

До этого я видел командарма несколько раз, поэтому в подполковнике, встретившем нас у крыльца, без труда узнал его брата - очень уж велико было портретное сходство. Подполковник Юшкевич состоял при брате-генерале офицером для поручений.

- Одну минутку, - произнес он, скрываясь за дверью, и тут же появился снова: - Командующий вас просит...

Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь занавески, освещали стол в центре горницы, аппетитно разложенную на нем снедь, самовар. Юшкевич представительный, статный, с крупной головой, покрытой снежно-белыми волосами, - чаевничал. На вид ему было за пятьдесят. Рядом с ним сидел генерал-майор Андрей Иванович Литвинов - член Военного совета армии. По сравнению с Юшкевичем он казался совсем небольшим и ничем особенным не выделялся.

- Товарищ командующий! - отчеканил я. - Бывший командир сто восемьдесят второй дивизии Первой ударной армии полковник Шатилов представляется по случаю назначения командиром сто пятидесятой дивизии вверенной вам армии!

Наверное, мой доклад прозвучал слишком резко и чем-то нарушил то настроение, которое царило здесь до моего прихода. Юшкевич поначалу посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом, потом в глазах его что-то вспыхнуло.

- Из Первой ударной, говоришь? - переспросил он, беря из моих рук пакет с документами. - Наверное, такой же хвастун, как и все там? Знаем, знаем этих героев...

Я опешил от такого приема. Вероятно, у командарма были какие-то свои счеты с моими бывшими начальниками. Но при чем же тут я, совершенно незнакомый ему человек? Кровь ударила в лицо.

- Товарищ командующий, чем я заслужил такой оскорбительный тон?

- А ты не петушись! - повысил голос Юшкевич. Лицо его побагровело. Мне комдивы нужны, а не петухи, ясно?

- Я не наниматься сюда приехал, - ответил я, еле сдерживаясь. - Меня направил к вам Военный совет фронта, и я могу вернуться в его распоряжение. Разрешите идти?

Не дождавшись ответа, я выскочил в сени.

Хлопнула дверь, и вслед за мной вышел Юшкевич-младший.

- Товарищ полковник, успокойтесь, не принимайте все это близко к сердцу. С Василием Александровичем такое иногда бывает... Не по злобе он...

Я молчал. Подумал: "Ну и назначение получил!.. Если такое отношение сейчас, то что же будет дальше?"

В сени вышел Литвинов.

- Товарищ Шатилов, командующий глубоко сожалеет о нелепом разговоре, сказал он и добавил доверительно: - У Василия Александровича трудная судьба. На его долю выпало много обид. Случается, он вспоминает о них некстати. Пойдемте в комнату...

Когда я вновь вошел в горницу, Юшкевич посмотрел на меня усталыми, словно больными глазами.

- Ну что, Шатилов, обиделся?

- Я, товарищ генерал, обиделся не за себя, а за армию, о которой вы так отозвались.

- Ладно, забудем... - Командующий заглянул в лежавшую перед ним папку. - Смотри-ка, в последней аттестации тебя на командира корпуса представляют. Молодой, да ранний.

- Какой же молодой? Уже сорок.

- А разве сорок - это не молодой? - Юшкевич продолжал листать бумаги. - Командарм двадцать седьмой тоже превосходно аттестует. А он, Трофименко, на похвалу жаднющий... Хорошее у тебя, Шатилов, личное дело, очень хорошее. Хочу, чтобы и на поверку все оказалось, как и на бумаге. Присаживайся, осуши чарку с дороги в честь праздника.

- Спасибо, товарищ командующий, я не пью.

- Совсем?

- Совсем.

- Ну, тогда чайку.

- Спасибо. Мне хочется поскорее в дивизию. Разрешите отправиться?

- Ну что ж, неволить не стану. О дивизии рассказывать не буду. Сам увидишь. Одно скажу: славное было соединение. Надеюсь, славным и станет. Желаю успеха. - И генерал крепко пожал мне руку.

- Начальник политотдела дивизии - полковник Воронин, - добавил Литвинов. - Замечательный человек.

Скоро, наверное, заберем его на выдвижение. Он вам на первых порах поможет.

- Скажи, чтобы Шатилову дали мою машину и офицера для сопровождения, обернулся генерал Юшкевич к брату.

Я простился и вышел на улицу.

Знакомство

Уже сгустились сумерки, когда мы добрались до сосняка, где укрылся штаб дивизии. Встретили меня Алексей Игнатьевич Негода, Николай Ефимович Воронин и Израиль Абелевич Офштейн - начальник оперативного отделения, исполнявший обязанности начальника штаба. Комдива Яковлева не было - он уже уехал на курсы. А в кармане у Негоды лежало назначение на должность командира 171-й дивизии.

Алексей Игнатьевич проводил меня в просторную землянку, где стоял накрытый стол.

- Давайте отужинаем, Василий Митрофанович, - пригласил он.

В землянку заглянул Воронин:

- Разрешите на огонек?

И вскоре в моем скромном жилище начался долгий и взволнованный разговор. Негода и Воронин рассказывали о состоянии дивизии, о ее последних боях. А они были очень тяжелыми.

В декабре прошлого года обстановка на участке фронта, занимаемом 3-й ударной, была исключительно сложной. Армия оказалась в полукольце, получившем в обиходе название "невельского мешка". Однако действовавшие против нее фашистские войска сами находились под угрозой окружения. Противник проявлял особую активность на флангах, стараясь "завязать мешок". Удары его пехоты и танков следовали один за другим. У гитлеровцев имелось больше коммуникаций, а следовательно, были лучшие возможности для снабжения боеприпасами, продовольствием, для пополнения людьми. В листовках, которые сбрасывали немецкие самолеты в расположение наших частей, с неуклюжим остроумием писалось: "Мы в кольце, и вы в кольце, посмотрим, что будет в конце".

"В конце" неприятельское кольцо было разорвано. Особенно тяжелые бои пришлось вести за населенные пункты Шилиху, Поплавы и безымянную высоту с отметкой 167.4. Дивизия получила приказ овладеть высотой во что бы то ни стало. И она предпринимала одну лобовую атаку за другой. Высота была взята. Но какой ценой! На подступах к ней полегла большая и лучшая часть бойцов. В составе 150-й оставалось всего две тысячи двести человек.

В конце апреля дивизию направили во второй эшелон армии. Путь лежал по Невельскому шоссе, покрытому лужами. Люди брели полуразутые: одни - в валенках, другие - обернув ноги вещевыми мешками и гранатными сумками. В воздухе висела неприятельская авиация. Колонна подвергалась непрерывной бомбежке и днем и ночью...

Действия дивизии оценивались как крайне неудачные. Но поскольку в этом были повинны и командование корпуса и командование армии, полковника Яковлева решили без лишнего шума отправить на учебу, а полковника Негоду так даже повысили в должности. Теперь мне стало понятно, почему в разговоре со мной Юшкевич коснулся былой и будущей славы соединения, но отнюдь не славы нынешней.

Было уже поздно, когда я, попрощавшись с Негодой и Ворониным, лег спать. Но сон не шел. Как ни привык я к кочевому быту, сегодняшняя ночь была для меня не просто очередным привалом. В моей жизни начинался какой-то новый этап. Хотя должность моя не отличалась от предыдущей и объем обязанностей оставался прежним, я знал, многое должно измениться. В это "многое" входили прежде всего окружавшие меня люди и сложившиеся между ними взаимоотношения, какие-то свои традиции и привычки. Во всем этом мне предстояло досконально разобраться. Ведь каждый, кто хоть немного послужил, знает, что нет и не может быть двух одинаковых взводов. А дивизий - тем более.

Отныне я становился членом новой семьи. Я наследовал и ее фамильную славу и, что менее приятно, ее фамильные грехи. Такова уж судьба каждого, кто вступает в командование войсковой единицей. Пока не станут зримыми плоды его работы, он принимает похвалы, заслуженные его предшественниками, или краснеет за их промахи. Не будешь же каждый раз, когда разговор заходит о прошлом, давать справку: "Тогда командиром был не я". Да и что из того, что не ты? Если поминают при тебе былые неудачи, значит, в этом есть и твоя вина, значит, мало ты сделал, чтобы об этих неудачах забыли, чтобы память о них затмили достойные дела.

Конечно, называть дивизию семьей - это чересчур большая условность. Другое дело - ротная семья или даже полковая. Не случайно эти обороты стали устойчивыми в книжной речи. А вот про дивизию так не говорят. Слишком сложен для этого ее организм, объединяющий и многотысячное войско, и штабы, и тылы, и политотдел, и многие службы, и даже имеющий свою многотиражную газету.

Но сейчас у меня нет другой семьи. Жена с детьми далеко, и увижу я их, наверное, только после того, как кончится война. А с этими людьми мне вместе бывать в боях, вершить большие и малые дела, делить тяготы и крепко, по-мужски, дружить. Завтра или от силы послезавтра прибудут поездом адъютант Толя Курбатов и ординарец Костя Горошков - хозяйственный и расторопный вологодский паренек, которого никто иначе как Горошком не называет. Когда они появятся здесь, я почувствую себя совсем как дома...

С этими мыслями я и уснул.

Проснулся по привычке на заре. Отстоявшуюся за ночь тишину нарушал только птичий гомон да доносившийся с запада едва слышный перестук пулеметных очередей, приглушенный гул канонады. Утро выдалось ясное, безветренное. Густой лесной воздух прямо-таки пьянил. Солнце вызолотило высоко взметнувшиеся вверх кроны красноватых сосен. Березки с их тонкими ветвями и молодой, нежно-зеленой листвой казались совсем прозрачными. Кое-где желтели одуванчики. И никаких следов войны - она обошла стороной эти места.

Я воспроизвел в памяти хорошо запомнившуюся карту местности. Километрах в двадцати к юго-западу отсюда находился небольшой районный городок Пустошка. А в семидесяти километрах к юго-востоку - Невель. К западу ближайшее от нас селение называлось Козьим Бродом. Протекавшая здесь река Великая в этом месте была неширока и, по-видимому, неглубока. Севернее и южнее она разливалась в довольно обширные озера, соединенные между собой протоками.

К землянке подошел Воронин - свежий, чисто выбритый, улыбающийся. От него так и веяло здоровьем. Я сраву же отметил его приятную внешность и располагающую к себе манеру держаться.

- После завтрака поеду по частям, знакомиться, - сообщил я о своем намерении.

- Вот и хорошо, - отозвался Николай Ефимович, - могу поехать в качестве провожатого. С какого полка начнем?

- Да с любого.

- Давайте с шестьсот семьдесят четвертого. Его штаб в Чурилове. Это недалеко. Деревушка дворов на тридцать.

После завтрака мы сели на коней и двинулись в путь. 674-й полк, как и вся дивизия, с утра был на работах. Готовился второй оборонительный рубеж армии по восточному берегу Великой.

Кони глухо плюхали копытами по влажной земле лесных тропинок. Воронин уверенно ехал впереди - чувствовалось, что он хорошо здесь ориентируется. Вскоре мы выехали на опушку, вплотную подступившую к реке. Здесь несколько групп бойцов рыли землю. Лопаты дружно и споро выплескивали комья на черный, змеящийся вдоль реки вал. Мы спешились и направились к наполовину готовым траншеям. Люди побросали работу и выжидательно смотрели на нас. Я вышел вперед:

- Здравствуйте, товарищи!

- Здрравь желам, таащ полковник! - прогремело в ответ.

- Подойдите сюда поближе.

Через минуту вокруг нас образовалось плотное кольцо людей.

- Я ваш новый командир дивизии, полковник Шатилов. Вместе воевать теперь будем. Впереди у нас длинный боевой путь на запад, до самого Берлина.

"Дойдем до Берлина" - эти слова в сорок четвертом году все чаще звучали на разных фронтах великой битвы. И действительно, после Сталинграда и Курска ни у кого не было сомнения в победном исходе войны, в том, что мы не остановимся на границах и будем добивать врага на его собственной земле. Эта земля и воплощалась для вас в холодном, носящем зловещий оттенок слове - Берлин. О том же, где в действительности придется нам заканчивать ратную дорогу, не брались загадывать и самые смелые фантазеры.

- Нам, товарищи, - продолжал я, - предстоит завершить очищение от врага Калининской области, потом освобождать Латвию. Скоро нам на передовую уходить. Поэтому надо быстрее закруглять работу. С отдыхом как?

- Нормально! Работаем и отдыхаем, - послышалось в ответ.

- А кормят вдоволь?

- Наедаемся. Даже остается. А что остается - тоже съедаем!

Бойцы дружно рассмеялись незамысловатой шутке.

- Настроение, выходит, хорошее?

- Ничего! Только внимания к нам маловато. Ровно мы тыловая часть какая.

В это время, раздвинув людей плечами, на середину круга пробрался среднего роста кареглазый офицер и, кинув руку к козырьку, представился:

- Товарищ командир дивизии, командир шестьсот семьдесят четвертого стрелкового полка подполковник Пинчук!

- Вот и кстати. Давайте, командир полка, вместе выяснять, чем люди недовольны. Вот вы, - спросил я стоявшего поблизости усача, - когда призваны?

- Ефрейтор Мурзинов, - доложил тот, - призван в январе сорок второго.

- Награды имеете?

- Так точно. Медаль "За отвагу". Но это еще до ранения, под Сталинградом.



- А в этом полку давно? В боях участвовали?

- С самого начала я здесь, с сентября. В боях, конечное дело, во всех привелось побывать. Только не помню я, чтобы кого здесь наградили.

- Так это, товарищи?

- Верно Мурзинов говорит! Конечно так! Не до наград нам, спасибо, живы остались...

Попрощавшись с бойцами, я с Ворониным и Пинчуком двинулся к Чурилову, в штаб полка. По дороге Алексей Иванович Пинчук объяснял:

- Знаете, товарищ полковник, как обычно бывает? Если полк или дивизия оплошали, то не то чтобы отличившийся взвод - бойцов и то не поощряют.

Пинчук не открыл Америки. Мне и самому приходилось сталкиваться с таким положением, когда из-за ошибок одного или нескольких военачальников не замечалась доблесть сотен и тысяч рядовых.

Я был противником подобного отношения к людям, которых обычно называли "рядовыми тружениками войны". Среди них всегда находились герои, независимо от того, удачный или неудачный маневр совершали полки. И их надо было отмечать! Поэтому я довольно резко произнес:

- Если у вас, товарищ Пинчук, достает твердости вести людей в бой, то должно хватить ее и на то, чтобы наградить по заслугам отличившихся.

- Да, не хватило нам тут принципиальности, - согласился Воронин.

- Ладно, - подытожил я разговор, - пусть командир полка разберется - и тех, кто достоин, представит к правительственным наградам. Людям скоро снова в бой идти. Их хорошим настроением надо дорожить...

За этот день я побывал во всех подразделениях полка. Познакомился поближе и с Алексеем Ивановичем Пинчуком и с командирами батальонов, побеседовал со многими офицерами и бойцами.

Следующие четыре дня ушли на знакомство с двумя остальными полками 469-м и 756-м. И там я велел представить лучших к награждению. Кстати сказать, состоявшееся вскоре вручение орденов и медалей очень сильно подействовало на всех бойцов, подняло у них дух. Люди увидели, что их ратный труд не забыт и оценен по заслугам, что они не обойдены вниманием своих начальников.

По указанию Воронина о подвигах награжденных рассказывали своим сослуживцам агитаторы. Писалось о них и в нашей дивизионке "Воин Родины".

С каждым днем я все прочнее врастал в свою новую семью. После знакомства с частями пришлось произвести некоторую перестройку в их структуре. Дело в том, что в каждом полку после мартовско-апрельских боев осталось всего по два батальона, в каждом из которых насчитывалось не более роты. Поэтому я приказал сформировать в полках из двух батальонов по одному, но не обычному, а штурмовому, пригодному по своему предназначению для прорыва сильно укрепленной позиции противника. На мой взгляд, такая мера должна была способствовать более целеустремленному проведению боевой подготовки.

А к приходу пополнения, которое мы ожидали, полки уже имели бы по хорошо сколоченному боевому коллективу.

Как только состоялась реорганизация, сразу же начались занятия. Сначала они проходили поротно. Бойцы тренировались в стремительных бросках вперед, в стрельбе из автоматов и в метании гранат. Когда роты стали действовать дружно и согласованно, появилась возможность приступить к отработке наступательных действий в составе батальонов.

Штаб корпуса сориентировал меня, в каком месте, вероятнее всего, дивизии придется прорывать неприятельскую оборону. Оказалось, нам предстоит вести бои в мелколесье и на открытых местах, сбивать врага с высоток, преодолевать под огнем водные преграды. Очень подходящий для этого ландшафт я отыскал неподалеку от нашего расположения. Там и начали штурмовые батальоны учиться.

На второй или третий день я приказал командующему артиллерией подключить к занятиям артдивизион. Важно было приучить бойцов как можно ближе прижиматься к разрывам своих снарядов, неотрывно наступать вслед за огневым валом. Хоть народ в батальонах и был обстрелянный, все равно он нуждался в такой тренировке.

12 мая, когда, окончив отрывку траншей и пообедав, люди, как обычно, отправились на занятия, мне доложили, что к штабу приближается машина командарма. Я вышел встретить генерала.

- Ну, как живется, как командуется на новом месте? - спросил Юшкевич, выслушав мой доклад. - На занятиях народ? Это хорошо, что боевую подготовку не забываешь. Работы работами, а скоро наступление начнется. Ну, показывай, как учеба идет.

Мы сели в машину. Немного проехав, свернули в просеку. Здесь я предложил:

- Давайте, товарищ генерал, оставим машину и дальше пойдем пешком. Тут недалеко - с километр.

- Ладно, - согласился Юшкевич. - Прогуляться не вредно.

День выдался солнечный, теплый. В траве отчаянно стрекотали кузнечики. В гуще ветвей о чем-то переговаривались птицы, далекая кукушка кому-то отсчитывала года. Иногда над нашими головами слышался шелест крыльев. Невдалеке за деревьями поблескивала вода, обманчиво-зовущая, но еще по-весеннему студеная.

- Рано купаться, а тянет, - произнес я.

- Купаться? - переспросил Юшкевич. - Это хорошо, что тянет и что можно. А мне и не хочется и нельзя. Здоровье...

Помолчав немного, он спокойно и доброжелательно заговорил о делах. Настороженная собранность, охватившая меня вначале, растаяла. Как не похож был этот Юшкевич - рассудительный, выдержанный, спокойный, на того, что встретил меня в день прибытия и какого я, признаться, ожидал увидеть вновь.

Мы вышли на опушку и заметили в низине окопавшиеся цепи.

- Посмотрим отсюда, - сказал командарм. - Обзор хороший.

Вскоре вверх взвились красные ракеты, ударили орудия. "Ур-р-р-а-аа!" донеслось до нас. Бойцы выскочили из окопов и устремились вперед.

Через некоторое время командиры батальонов вернули их на места и сделали ротным какие-то замечания. Затем все повторилось снова.

Понаблюдав за всем этим, Юшкевич вдруг распорядился:

- Шатилов! К семнадцатому мая организуй показное учение для командиров дивизий и полков. Тема - "Наступление на подготовленную оборону противника". Подумай над тактическим фоном, над мишенной обстановкой чтобы условностей поменьше было. Не забудь приказать, чтобы вон у того склона цели поставили, падающие. И артподготовочку как следует изобрази. Понял?

- Так точно!

- Ну вот и порядок. Неплохо у вас идут дела, неплохо. Просто хорошо. Я пойду, Шатилов, не сопровождай.

Командарм пожал мне руку и повернулся к лесу. Следом двинулись сопровождавшие его офицеры. Я подозвал лейтенанта и велел ему проводить генерала до машины - как-никак, а место это для командующего малознакомо. Потом пригласил командира 469-го полка Николая Николаевича Балынина и сказал ему:

- Товарищ полковник, семнадцатого мая мы должны провести показное тактическое учение с боевой стрельбой.

Для командиров полков и дивизий. Подготовьте к этому батальон своего полка.

- Слушаюсь! - расправил плечи Балынин. - Майор Колтунов у нас хороший комбат. Он оправдает доверие.

Начальник артиллерии полка капитан Николай Петрович Захаров получил приказание проводить артподготовку на занятиях такой же длительности, как и в реальных боевых условиях. Только снарядов выделялось в десять раз меньше. Начиналась она залпами орудий и "катюш". Потом стрельба стихала и, когда отведенное артиллеристам время близилось к концу, возобновлялась с прежней силой.

Вначале учения проходили не очень организованно. Допускалось немало ошибок. Бойцы еще побаивались близко подходить к разрывам своих снарядов. Метнув гранату, они медлили с броском вперед. Пришлось повторять весь "бой" и раз, и другой, и третий. Наконец, на четвертый день Василий Иванович Колтунов сказал, вытирая со лба пот: "Все. Лучше некуда".

Мы узнали, что на учениях будет присутствовать командующий фронтом генерал армии Андрей Иванович Еременко. Это, признаться, внесло некоторую нервозность. Командующий слыл человеком крутого нрава. Его побаивались, но, за исключением, быть может, немногих, уважали. Я решил, что главное - не поддаваться ненужному волнению, оставаться самим собой и не терять уверенности. Все будет хорошо, потому что подготовка была основательной.

Начало учений назначалось на 10 часов утра. Но почти все командиры дивизий и полков собрались к девяти. Подъехал новый командир корпуса полковник Семен Никифорович Переверткин. Я знал его. До этого он командовал 207-й стрелковой дивизией. Мы с ним были примерно одного возраста, однако выглядел Семен Никифорович несколько старше. Вслед за Переверткиным прибыл Юшкевич. Все торопились, зная, что командующий фронтом имеет привычку появляться раньше назначенного срока.

Наконец послышался шум "газика", и на дороге, ведущей к высотке, где находились все приглашенные, показалась машина командующего. Встретив Еременко, я представился ему и доложил о готовности начинать. Андрей Иванович, видно, был в хорошем настроении. Он сердечно поздоровался с каждым генералом я офицером. Потом обернулся ко мне:

- Так у вас все готово?

- Так точно. Разрешите?.. Есть!

Сняв телефонную трубку, я вызвал командира полка и передал:

- Сверьте время. У меня девять пятьдесят ровно. Начинайте, Балынин.

Через несколько минут в небо взвились красные ракеты. Грянули артиллерийские залпы. С нарастающим ревом понеслись реактивные снаряды. Командиры подняли к глазам бинокли.

Когда артподготовка закончилась, над брустверами мелькнули зеленые фигуры и ринулись вперед. Пробежав метров двадцать пять, они перешли на ускоренный шаг. В этот момент снова загремела артиллерия. Перед бойцами выросла стена огня. Наступил критический момент: дрогнут люди, начнут отставать от катящегося вперед вала - и учение можно считать наполовину сорванным.

Я с волнением наблюдал за происходящим на поле и про себя повторял: "Не отстаньте, родимые, не отстаньте!"

Солдаты двигались, не сбавляя темпа. На ходу они вскидывали автоматы и ручные пулеметы. Мне было видно - часть мишеней опрокинулась. Потом в ход пошли боевые гранаты. Посланные меткими и сильными бросками, они достигали траншеи и взрывались там. Не дожидаясь, пока рассеется дым, люди устремлялись вперед.

"Здорово, - думал я. - Никакой заминки! Вот бы так в настоящем бою!"

Батальон, не задерживаясь, все дальше продвигался в глубь обозначенной на местности обороны "противника".

Я опустил бинокль. По отдельным репликам и жестам окружающих было ясно, что учение произвело на них хорошее впечатление. Теперь оставалось ждать, что скажет командующий фронтом на разборе.

Подведение итогов учения состоялось тут же, на высотке. Настроение у Еременко не испортилось - он, как и вначале, улыбался, шутил. Из этого я сделал вывод, что "бой", продемонстрированный батальоном Колтунова, ему понравился.

Когда Андрей Иванович начал говорить, я все же был и удивлен и смущен - уж очень лестные слова произнес он в адрес нашей дивизии.

- Учитесь, мотайте себе на ус, товарищи, - сказал он, обращаясь ко всем. - Так вот и надо действовать в боевых условиях. И я вижу, что сто пятидесятая именно так и будет воевать. Учение хоть и показное, да без показухи. Чувствуется, что люди дисциплинированны, обучены, а боевое управление на высоте. Спасибо, Шатилов, - обернулся он ко мне. - Получишь сто наручных часов - для отличившихся бойцов и командиров.

Потом Еременко спросил Юшкевича:

- Сколько у вас в резерве солдат и сержантов?

- Тысяча восемьсот человек.

- Передайте их сто пятидесятой дивизии.

- Есть!

- А у нас в резерве сколько? - обратился он к сопровождавшему его полковнику из штаба фронта.

- Две с половиной - три тысячи.

- Тоже передать Шатилову.

Такой итог разбора был для меня приятнее любой, самой горячей похвалы.

Командующий фронтом уехал, но Юшкевич не торопился отпустить нас. Стоя на склоне и поглядывая на нас снизу вверх, он сердито заговорил:

- Учение учением. Что хорошо, то хорошо. Но успех одной дивизии не оправдывает серьезных упущений в службе войск, которые еще имеют место в нашей армии. - И командарм принялся рассказывать о недостатках, вскрытых в одном из полков, где были допущены грубые нарушения в полевой службе.

Закончив, он подошел ко мне:

- Ну, Шатилов, и от моего имени спасибо. Не подвел. Бывай здоров, - и крепко пожал мне руку.

Конец затишью

На следующее утро, когда я, сидя в своей землянке, пил крепкий чай, мой ординарец Горошков приоткрыл дверь и доложил:

- Товарищ командир, к вам полковник пришел.

- Наш?

- Нет.

- Ну, зови.

Через порог перешагнул невысокий, коренастый офицер. На его округлом лице тревожно поблескивали темные глаза.

- Товарищ командир дивизии, - произнес он подрагивающим голосом с заметным украинским акцентом. - Прибыл в ваше распоряжение на должность командира семьсот пятьдесят шестого стрелкового полка!

- А вы не ошиблись? Этим полком командует полковник Житков.

- Никак нет, не ошибся. Командующий приказал поменять меня с товарищем Житковым местами. Вот предписание...

- Ладно, - сказал я без особого восторга. Житков считался у нас лучшим, самым сильным командиром полка, а прибывший на его место офицер как раз вчера на разборе был подвергнут критике за упущения в полевой службе. Садитесь-ка чаю попить.

- Нет, товарищ командир дивизии, разрешите сначала доложить, за что я отстранен...

- Не надо. С меня хватит того, что я уже знаю. И давайте условимся: о том, что было, - забудем. Как будто ничего и не было. И я вам никогда ни о чем не напомню, если вы сами не дадите для этого повода.

Несколько мгновений офицер молчал, силясь подавить улыбку, а потом радостно отчеканил:

- Разрешите мне в полк бежать?..

Чувствовалось, что он тронут оказанным ему приемом и что в недостатке рвения его, видимо, не придется упрекать.

Позже я узнал, что на командной должности он недавно. С непривычки дела у него шли неважно. Его, как я понял, преследовала боязнь показаться недостаточно исполнительным и расторопным. А это порождало поспешность, которая, не опираясь на достаточный командирский опыт, служила причиной различных просчетов и промахов.

Новый командир полка еще многого не знал и не умел, а стало быть, нуждался во внимании и помощи.

* * *

Дня через три после учений к ним прибыло пополнение. В большинстве своем это были бойцы, выписанные из госпиталей.

- С таким народом можно воевать! - убежденно сказал мне комбат Давыдов после приема пополнения.

Такого же мнения были и другие офицеры.

Наконец-то мы смогли более или менее прилично укомплектовать роты. Их численность теперь доходила до 70-80 человек - совсем неплохо для фронтового времени.

Распределив вновь прибывших, мы начали проводить с ними занятия. Однако вскоре, а именно 29 мая, перед дивизией была поставлена задача занять оборону на линии Балабнино - Пимашково - Сукрино - Остров. Смену находившихся там частей произвести в ночь на 1 июня.

На указанный рубеж мы вышли быстро и скрытно. Противник как будто ничего не заметил.

После обеда 4 июня я со своим адъютантом Курбатовым выехал верхом в расположение обороны правофлангового, 756-го, полка. Он занимал наибольший участок. Кони несли нас по узким лесным тропинкам, по залитым солнцем прогалинам. Новый командир полка с двумя офицерами встретил нас на опушке, заросшей ромашкой и крупными колокольчиками. Мы спешились. Командир доложил обстановку. Я попросил его проводить меня на левый фланг.

- Посмотрим, что у вас сделано за эти дни для укрепления обороны.

По дороге полковник рассказывал:

- Гарно работают хлопцы, стараются. Траншеи копают, маскируются хоть куда. Фрица тревожим, покоя ему не даем. Правда, сегодня и у нас потери есть - и ранеными и убитыми.

- Что так?

- А бис его знает. Видно, присмотрелся к нам фашист, изучил нашу оборону.

В это время мы подошли к ходу сообщения, ведущему к первой траншее, и нырнули в него. Ход был неглубокий, пришлось идти пригнувшись. Кое-что мне становилось ясным.

- Товарищ полковник, погодите-ка.

Командир полка остановился. Хоть оба мы были невысоки ростом, стоять пришлось в неудобных позах, скрючившись.

- Распрямиться охота? - поинтересовался я.

- Хочется, да не можется, товарищ комдив. Зараз пулю схлопочешь. Я приказал разъяснить всем бойцам, чтобы ходили пригнувшись.

- А надо было приказать, чтобы отрыли ходы сообщения поглубже. Тогда бы и пригибаться не пришлось. А то бойцы гнулись, гнулись, а потом, видно, надоело, стали в полный рост бегать. Вот и потери. Ну, пошли дальше.

На пути нам встретился сержант.

- На этом участке, - сказал он, - осторожнее, товарищ полковник. Немец непрерывно ведет наблюдение. И снайперы у него здесь.

И действительно, как только мы продолжили путь, над головой у нас зачирикали пули.

- Обнаружил, выходит, нас противник? - обратился я к командиру.

- Так точно.

- Вот и извлекайте из этого урок.

Пригнувшись еще ниже, мы двинулись дальше. Завернули на огневые позиции пулеметов. Они тоже оказались плохо оборудованными. Офицер и этого не замечал. Многое все-таки значило, что не прошел он школы командования от взвода и роты до полка. Будь у него побольше опыта, многие прописные воинские истины вошли бы ему в плоть и кровь и не спотыкался бы он сейчас.

В одном из ходов нас встретил комбат Евстафий Михайлович Аристов.



- Здравствуйте, товарищ майор, - протянул я ему руку. - Расскажите-ка о ваших наблюдениях за противником. Как он себя ведет?

- Настороженно держится, товарищ полковник. Наблюдает усиленно, чуть что - открывает огонь. За последние два дня как-то особенно оживился.

Это подтверждало мою догадку, что гитлеровцы на участке полка обнаружили какие-то изменения. Предположить они могли одно из двух: либо прибыло пополнение, либо произошла смена частей. Вывод неутешительный. Чем осведомленнее противник, тем хуже для нас.

Под вечер мы с командиром полка и комбатом обосновались на наблюдательном пункте. Обзор отсюда открывался хороший, вражеские позиции просматривались на большом протяжении. Но маскировка была неважная. Во всяком случае, противник что-то заметил и открыл но наблюдательному пункту методический артиллерийский огонь. Я спросил артнаблюдателя:

- Все время здесь находитесь?

- Никак нет, по надобности отлучаемся за высоту, в блиндаж.

- А кто в это время наблюдает? Артиллерист промолчал.

- Ну, товарищ полковник, что скажете?

- Все ясно.

Артиллерия замолчала. Время от времени то с нашей, то с немецкой стороны вспыхивали пулеметные очереди. Это означало, что кто-то у них или у нас передвигался неосторожно.

Когда мы возвращались с передовой, спустились сумерки. Туман залил лощины. Дышала теплом прогретая за день земля.

- В общем, вы сами видите, - сказал я командиру, - что оборону вы строите не по-настоящему. Поэтому и потери у вас растут. Составьте план работ. Пусть выполняют его днем и ночью. Тверже требуйте и меньше уговаривайте. Не ослабляйте нажим на комбатов. А я со своей стороны дам задание штабу, чтобы вас строже контролировали. Словом, укрепляйте каждый холмик, стройте новые сооружения, делайте оборону неприступной.

Разговор наш прервал разрыв снаряда. Затрещали подрезанные осколками верхушки деревьев.

- Надо постоянно разъяснять личному составу, - продолжал я, - что война есть война. Или ты бьешь, или тебя бьют. Чаще битыми оказываются беспечные люди. Поняли, что надо делать?

- Глубже зарываться в землю.

- Правильно...

Так за беседой мы не заметили, как подошли к опушке. Обычно я избегал читать мораль командирам полков, тем более в виде прописных истин. Это может обидеть подчиненного, да и тебя поставит перед ним в смешное положение. Но тут был иной случай. Молодому командиру полка, не имевшему крепкой строевой закалки, могло пойти на пользу напоминание некоторых элементарных вещей, не постигнутых им на собственном опыте.

На опушке нас поджидали коноводы и Курбатов. Мы с адъютантом сели на коней и затрусили рысцой к штабу дивизии.

На следующий день рано утром мы с Ворониным отправились на машине в 469-й стрелковый полк. Его подразделения занимали позиции по берегу озера с несколько необычным названием - Ученое. Наш "виллис" быстро катил по тенистым лесным дорогам. Вокруг стояла безмятежная, сонная тишина. Казалось, война отступила куда-то далеко, совсем в иные края. И невольно думалось: как тут все изменится, как нарушится обаяние здешних мест, когда мы получим приказ о наступлении и загремит канонада, метнется и завязнет в кустах эхо пулеметных очередей, а по этим вот дорогам поползут рыча танки и машины с боеприпасами...

В штабе полка нас встретил молодцеватый Николай Николаевич Балынин. Я залюбовался им, слушая, как он четко докладывал обстановку. Настоящий кадровый командир - умный, эрудированный в военном деле. На все вопросы он отвечал обстоятельно. И в то же время кратко. Балынин со знанием дела говорил о состоянии батальонов, о людях. Чувствовалось, что он хорошо знает своих комбатов - кому что лучше поручить, какую задачу поставить в бою. Особенно лестно отозвался он о Василии Ивановиче Колтунове. Я помнил, как Колтунов действовал во время показного учения, и внутренне согласился с характеристикой, которую ему давал Балынин.

Батальон Колтунова в это время находился во втором эшелоне полка, рыл траншеи и ходы сообщения, занимался учебой. Нас же больше интересовал передний край. Поэтому мы направились не к Колтунову, а по дороге, идущей вдоль восточного берега озера, и вскоре очутились в батальоне капитана Федора Алексеевича Ионкина. Он, чувствовалось, был польщен тем, что командир полка и командир дивизии пришли к нему на передовую. О людях из состава пополнения отозвался очень хорошо:

- Народ надежный. Необстрелянная молодежь в меньшинстве. Но и она находится под влиянием бывалых бойцов.

- А занимаетесь чем?

- Новички изучают оружие и приемы ведения боя в лесной местности. По тактике отрабатываем перебежки, переползания, захват траншеи противника, метание гранат.

Мы пошли по подразделениям. Я побеседовал со многими командирами, политработниками, бойцами. Николай Ефимович Воронин интересовался, как солдатам разъясняют их задачи на период обороны замполиты, парторги, комсорги, агитаторы. Его обеспокоили недостатки в организации обороны в 756-м полку, о которых он узнал от меня. Николай Ефимович не без основания относил их и за счет пробелов в партийно-политической работе и поэтому придирчиво выяснял, нет ли таких же недостатков здесь. Однако в 469-м полку дела обстояли неплохо. Он был укомплектован хорошими бойцами, а должности командиров занимали умелые и деятельные офицеры.

Хорошее впечатление произвел на меня и батальон капитана Василия Иннокентьевича Давыдова. Об этом командире я слышал немало добрых слов. Он отличился еще в боях за Поплаву, Шилиху и высоту 167.4. Тогда давыдовский батальон первым прорвал хорошо подготовленную вражескую оборону. Василий Иннокентьевич сам в решительный момент повел людей на штурм очень важной позиции. Атака увенчалась успехом.

Противник не примирился с этой потерей. Он попытался вернуть высоту. Давыдовский батальон был обойден и атакован с фланга. Но опытный командир и тут не стушевался. Он сумел отразить удар. Гитлеровцы, потеряв чуть ли не целый батальон, откатились.

В обороне Давыдов так же хорошо понимал свою задачу. Батальон надежно зарылся в землю. В боевой службе не было изъянов. Обучение солдат велось непрерывно.

Полк Н. Н. Балынина занимал участок вдоль северной части озера, там, где Ученое суживалось, превращаясь в короткую и неширокую протоку, соединявшую его с озером Хвойно. На другой стороне вдоль протоки возвышалась довольно крутая, поросшая кустарником и редким лесом высота с отметкой 228.4. Господствуя над окружающей местностью, она представляла огромную тактическую ценность.

- Наши называют ее высотой Заозерной - не любит народ приметные места безымянными оставлять, - говорил Балынин. - Укреплена она здорово. Видите, три ряда траншей.

Мы находились на батальонном наблюдательном пункте - хорошо замаскированном, имеющем широкий обзор. Припав к стереотрубе, я просматривал лесистый, сильно укрепленный врагом склон.

- Обзор оттуда в нашу сторону километров на десять, - продолжал Балынин. - Немцы, говорят, называют ее "высота Глаз". Чувствуют они себя здесь очень спокойно. Считают, видимо, позицию свою неприступной. Активности не проявляют. Вчера за весь день ни одного выстрела не сделали.

Я смотрел на возвышенность и не мог оторвать от нее глаз: до чего же хорошая позиция! Захватить ее - и мы будем контролировать местность, простирающуюся далеко на запад. Но осуществимо ли это? И если осуществимо, то какой ценой? Не окажется ли победа пирровой? Единственно, на что мы могли делать ставку, - это на внезапность. Словом, обо всем этом надо было крепко подумать. И не одному, а сообща. Тут же я обратился к командиру полка:

- Товарищ Балынин, прошу вас поразмыслить над возможностью захвата Заозерной. Поработайте вместе с Коротенко. Денька через два доложите мне свои соображения.

В блокноте пометил: "Сегодня вечером дать задание начальнику разведки дивизии майору Коротенко, чтобы он подготовил необходимые разведданные".

Следующие дни и я и офицеры штаба находились в полках. С утра до вечера в перелесках звучали команды, гремели выстрелы и взрывы гранат. Подразделения учились всем видам боя. Специальные тренировки проводились по преодолению вброд мелких водных преград. С наступлением темноты отрабатывались боевые действия в ночных условиях.

Занятия планировались так, чтобы не переутомлять бойцов, дать им выспаться, отдохнуть. В дивизию приехала фронтовая бригада артистов из Перми. И вечерами на лесных полянах лились веселые и грустные песни, смеялась и плакала музыка, гремели солдатские аплодисменты. В подарок артистам собирали огромные букеты цветов.

С наступлением темноты начинали стрекотать кинопередвижки, и бойцы - в который раз! - с замиранием сердца провожали в последний путь Чапая, смеялись над Антоном Ивановичем, который сердился по пустякам, хохотали над проделками бравого солдата Швейка, призванного в гитлеровский вермахт.

Порой мне казалось, что нет никакой войны и мы - в летних лагерях под Бобровом, неподалеку от моего родного села, и сам я - еще не окончивший академию молодой ротный. Так же по вечерам тогда выступали артисты, самодеятельность, демонстрировались фильмы. Так же какой-нибудь взвод, стараясь не звякать оружием, уходил на ночные занятия... В поле дымились кухни, гремели выстрелы на стрельбищах... Так же, да не совсем! Трехлинейка была основным оружием роты. "Максим" тогда представлялся грозной силой, а полковые пушки на конной тяге и танкетки внушали великое почтение. А нынче взвод автоматчиков по плотности огня превосходит тогдашнюю роту. Да что там сравнивать!..

Через два дня Балынин доложил мне свой план штурма Заозерной. На третий день я приказал офицерам штаба дивизии, командирам полков и дивизионов собраться, чтобы на местности оценить возможности захвата высоты.

Ранним утром 12 июня небольшими группами мы двинулись по заросшей, чуть заметной тропинке. Солнечные лучи почти не пробивали смыкавшуюся над нами листву. Открытые участки обходили или перебегали, прячась за кусты. По-видимому, маскировка была достаточно тщательной. Во всяком случае, неприятель не заметил нашего передвижения.

Тропинка привела нас к траншее. По ней мы добрались до укрытия, из которого хорошо были видны восточные скаты Заозерной. В бинокли начали разглядывать высоту.

Когда все подтянулись, я сказал Коротенко:

- Докладывайте.

- С этой точки виден передний край противника от протоки до опушки леса, - начал Иван Константинович. - Оборона здесь создавалась в течение двух - двух с половиной месяцев. Сейчас она состоит из двух позиций, а каждая позиция - из двух-трех траншей. Траншеи соединены между собой ходами сообщения. Ходы тянутся за высоту, в тыл. В некоторых местах имеются проволочные заграждения. Вон там минные поля. Особенно сильно укреплены подступы к высоте перед протокой. - Открыв планшетку и заглянув в карту, Коротенко продолжал: - Ширина водной преграды - от двадцати пяти до пятидесяти метров. Глубина - полтора-два метра. Все это пространство простреливается фланговым пулеметным огнем из поселка Хвойно. Кроме того, подходы к воде пристреляны артиллерией. На западных скатах, по данным нашей разведки, сосредоточено до двух артдивизионов. Занимают высоту части пятнадцатой латышской дивизии СС. С нее фашисты просматривают расположение наших войск на восемь километров в глубину, а в некоторых местах - на двенадцать. Участок этот самый спокойный. Неприятель здесь не предпринимал даже разведывательных вылазок. Видимо, считает, что и с нашей стороны невозможны какие-либо действия. Однако на ночь траншеи занимаются полностью. Перед ними выставляется сильное боевое охранение и секреты. В восемь утра подразделения отводятся на отдых в укрытия по западному склону. На месте остаются только дежурные пулеметчики и наблюдатели. С восьми до девяти - завтрак. Потом отдых. Часть солдат загорает. Между двенадцатью и тринадцатью - смена наблюдателей и пулеметчиков. В пятнадцать - обед. Наиболее удобное для атаки время - девять утра, - закончил доклад Коротенко.

Было ясно, что в принципе атака высоты может иметь успех, если к ней хорошо подготовиться и провести внезапно.

Обменявшись мнениями, мы решили, что для овладения высотой достаточно стрелкового батальона, танкового взвода, батареи орудий сопровождения и батареи для прикрытия переправы. На поддержку требовалось два артиллерийских дивизиона и дивизион "катюш". Еще два стрелковых батальона следовало выделить для закрепления на высоте и развития успеха.

Время на подготовку я распределил так: два дня - на рекогносцировку и изучение противника; три - на тренировку подразделений и один - на мытье в бане и отдых. Траншеи приказал приблизить к берегу, чтобы атака была стремительнее и неожиданнее для неприятеля. В ночь перед боем стрелковые роты, станковые пулеметы и орудия прямой наводки должны были занять положение в первой и второй траншеях.

Начало движения стрелковых рот намечалось на 9 часов, одновременно с открытием артиллерийского огня. Оставалось лишь выбрать день. Ориентировались мы на 22 июня. Ориентировались - потому что все наши намерения могли обрести силу лишь после утверждения их командованием корпуса. Ведь то, что нами затевалось, выходило за рамки мелкой боевой стычки и не должно было идти вразрез с более широкими и общими планами вышестоящего командования.

К вечеру я вернулся в штаб. Там меня поджидал Офштейн. Он подготовил расписание тренировок. Место для них было выбрано у высоты 218.2, там, где река Великая с юга вытекает из озера Ученое. Место подходящее: все там точь-в-точь как у Заозерной.

Выслушав нашего главного штабиста - должность начальника штаба все еще не была занята, - я принялся звонить командиру корпуса. Переверткин сказал, что сам прибудет в дивизию, чтобы детальнее познакомиться с замыслом намечаемой вылазки, на месте изучить обстановку.

Он приехал к нам на следующее утро. Побывав у высоты и выслушав мой доклад, Семен Никифорович утвердил наш план.

Началась подготовка подразделений к штурму высоты.

Переверткин пообещал придать нам танки и выделить две штрафные роты для форсирования протоки и начала штурма высоты. И верно, через двое суток в штаб дивизии позвонили, что обе роты направляются к нам. Взяв нескольких сопровождающих, я отправился их встречать.

Когда мы спешились на лужайке, там уже были выстроены обе роты. Их командиры - капитан Николай Зиновьевич Королев и старший лейтенант Григорий Сергеевич Решетняк - представились. Оба выглядели молодцами. Да это и естественно. Командовать штрафными ротами посылали, как правило, лучших офицеров. Каждому из них вверялось по 250 человек, осужденных военными трибуналами.

Задачи перед штрафниками ставились самые трудные. Воевали там "до первой крови". Но часто первое ранение оказывалось и последним.

Я поздоровался с бойцами, назвал им себя, выразил уверенность, что и в штрафной роте они остались советскими людьми, заслуживающими доверия. Когда строй был распущен, солдаты окружили меня. Начался непринужденный разговор. Внимание мое обратил на себя молодой, стройный боец с умным, интеллигентным лицом. Выделялся он и той выправкой, подтянутостью, которая отличает человека, не случайного на военной службе.

- Как ваша фамилия? - поинтересовался я.

- Рядовой Мельников.

- Кем был до штрафной?

- Курсантом авиационного училища. Осужден за два месяца до выпуска.

- За что?

Он помялся. Потом негромко произнес:

- За незаконное хранение фотоаппарата...

Я не стал вдаваться в подробности - бывает и такое. А командиру роты сказал:

- Вот подходящая кандидатура на должность командира взвода.

- Так точно, - согласился тот, - я его имею в виду. 20 июня у нас состоялась генеральная репетиция предстоящего боя. Все получилось хорошо. Саперы подготовили переносные рогатки - ежи, противотанковые и противопехотные мины, удлиненные заряды - специальные подрывные приспособления для проделывания проходов в проволочных заграждениях, сборный мост для переправы через протоку, маскировочные заборы, которые ставились по берегу озера Хвойно, прикрывая нас от вражеских глаз с северо-западного направления.

На следующий день бойцам был предоставлен отдых.

День летнего солнцестояния

И вот наступил самый длинный день года. Памятное число! Ровно три года отделяло нас от того момента, когда гитлеровские войска по-разбойничьи перешли нашу границу. Тогда наступали они - наглые, уверенные в своей непобедимости. И хоть военная машина врага с самого начала стала давать пробуксовку, хоть блицкриг сразу же потерпел провал, мы еще долго отходили, ведя оборонительные бои. Но каждый из 1095 прошедших с тех пор дней уменьшал силы врага и приумножал наши силы. Теперь необратимый ход войны вел нас на запад. И третью ее годовщину мы отмечали очередным наступлением на своем небольшом участке...

Утро 22 июня занялось бледно-розовой зарей, в разноголосом гомоне и щебетанье птиц. Бойцы, с вечера занявшие исходное положение для атаки, встретили рассвет в траншеях. Одни, свернувшись калачиком на теплой земле, дремали; другие, может быть последний раз в своей жизни, о чем-то беседовали.

Я ночевал на наблюдательном пункте. Он размещался в блиндажах, отрытых на мысочке, вдававшемся в Хвойно. Отсюда в бинокль хорошо были видны наши траншеи, протока и обращенный к нам склон Заозерной.

На НП находилась вся наша оперативная группа: полковник Н. Е. Воронин, подполковник И. А. Офштейн, майор И. К. Коротенко, командующий артиллерией полковник А. В. Максимов и другие офицеры штаба дивизии.

Солнце вставало быстро, сдергивая с озер легкий полог тумана. Тишина не нарушалась ничем. Противник, судя по всему, не раскрыл наших приготовлений.

Томительно тянулось время, приближаясь к назначенному сроку. Я мысленно проверял себя: не забыл ли отдать какое-нибудь распоряжение? Неожиданно раздался телефонный звонок. Командир штрафной роты старший лейтенант Решетняк доложил, что неприятельские солдаты ушли на обратный склон высоты отдыхать. В первой траншее остались только наблюдатели и кое-где дежурные пулеметчики.

Все шло по плану. Это меня радовало и лишний раз убеждало, что время для атаки выбрано правильно.

Позвонил командир другой роты - капитан Королев. Он сообщил о том же.

Когда маленькая жирная стрелка часов добралась до цифры "9", а тонкая и длинная уткнулась в "12", тишина раскололась грохотом и воем. Дымными языками пламени черканули небо "катюши". Обращенный к нам склон Заозерной весь покрылся фонтанами земли, клубами пыли и дыма.

Встав на ступеньку, сделанную под амбразурой, я прильнул к стереотрубе. Было видно, как наши бойцы готовятся к броску вперед. Шквал артиллерийского огня не утихал. Под его прикрытием саперы начали разминировать минное поле, проделывать, подрывая удлиненные заряды, широкие проходы в проволочных заграждениях.

Вскоре дивизионный инженер майор Иван Федорович Орехов позвонил: проходы готовы.

Через несколько минут "катюши" дали второй залп, а над нашим НП взвилась стая красных сигнальных ракет. Из траншей чуть слышно донеслось:

- В атаку!

- Вперед, за мной!

- За Родину, за Сталина!

Обе роты поднялись одновременно. Бойцы проскочили протоку вброд без остановки. Артиллерия перенесла огонь на вторую неприятельскую траншею. Орудия прямой наводки били по флангам, в промежутки между боевыми порядками врага, по ожившим огневым точкам.

Довольно густая цепь солдат бежала вверх по пологому склону. Вот бойцы стали бросать гранаты. Вспыхивает дружное "ура", и фигурки в защитных гимнастерках исчезают в траншее. "Молодцы!" - мысленно восхищаюсь я. Ведь с момента сигнала прошло всего одиннадцать минут. Разгорается рукопашный бой. Гитлеровцы не выдерживают, бегут. Наши солдаты устремляются в глубь вражеской обороны.

В стереотрубу мне видна рослая фигура Мельникова, во главе взвода преследующего фашистов. Это тот самый бывший курсант, на которого я обратил внимание, когда знакомился со штрафниками. Запомнился он мне и еще по одной встрече. Вчера вечером я, находясь в нашей первой траншее, наблюдал за тем, как роты занимают исходное положение для атаки. Был там и Мельников, уже в роли взводного.

Я невольно залюбовался молодым командиром. Спокойный, сдержанный, он толково поставил перед бойцами задачу, разъяснил им, как будет осуществляться взаимодействие внутри взвода и с соседями, распорядился о маскировке. Говорил он так, будто не раз водил людей в бой. Его круглое, с пухлыми мальчишескими губами лицо было сосредоточенно и строго. Уверенность взводного передавалась солдатам, они охотно подчинялись ему. "Прирожденный командир", - подумалось мне.

Сегодня, как только в небо взвилась серия красных ракет, Мельников первым выскочил из окопа и преодолел брод, первым бежит теперь ко второй неприятельской траншее. Я слежу за ним, и мне хочется, чтобы он уцелел, остался жив.

Вот Мельников сорвал с пояса гранату, на ходу вставил в нее запал и, почти не пригибаясь, швырнул. Следом полетели гранаты бойцов взвода. "Ур-р-р-а-а!" - подразделение ворвалось в траншею. Я видел, как Мельников первым спрыгнул в нее... Потом потерял его из виду.

Бой шел по всему склону. Противник, застигнутый врасплох, не оказывал пока серьезного сопротивления.

Небольшая наша группа вырвалась на гребень Заозерной с правого фланга. Оттуда застучал пулемет, и несколько человек упали. Враг начинал приходить в себя в кое-где давать отпор. Его сопротивление постепенно усиливалось. Однако атакующие продолжали довольно быстро продвигаться вперед. За стрелками следовали саперы. Они ставили рогатки, ежи, мины, прикрывая ими фланги. Особенно сильно укреплялся правый фланг, откуда ожидались контратаки фашистов.

Мне то и дело приходилось давать распоряжения Александру Васильевичу Максимову о переносе артиллерийского и минометного огня по тем участкам, где сопротивление гитлеровцев становилось особенно упорным.

- Вас к телефону, - передал мне трубку адъютант Анатолий Курбатов. Из нее раздался бас:

- Докладывает капитан Королев. Захватил семнадцать человек пленных. Все из пятнадцатой дивизии СС. Что с ними делать?

- Направьте ко мне.

- Слушаюсь! Рота перевалила через гребень. Ведем бой на обратном скате. Противник вводит в бой мелкие подразделения с танками.

- Постарайтесь опрокинуть их.

Вскоре позвонил старший лейтенант Решетняк. Он тоже сообщил, что продвигается успешно, но уже имеет дело с организованным отпором. Я понимал, что гитлеровцы, оправившись от неожиданности, начинают вводить в бой главные силы, чтобы сначала остановить наступление, а потом перейти в контратаку и отбросить нас на исходный рубеж. Что ж, надеяться на это противник имел все основания. На его стороне были и выгодная позиция, и превосходство в численности. Ведь в наших стрелковых дивизиях при полном комплекте насчитывалось около 7 тысяч человек. У немцев же количество людей достигало 12 тысяч.

Надо было срочно закрепиться. Только тогда у нас сохранялась перспектива удержать высоту 228.4.

Я распорядился всеми силами артиллерии и минометов подавить фланкирующие пулеметы и орудия прямой наводки, обработать огнем безымянные высотки, что расположились в полукилометре к западу и югу от Заозерной, не допустить контратак с правого фланга, ввести в бой 3-й батальон 674-го полка.

А из-за Заозерной доносился все усиливающийся грохот боя.

Командир 674-го полка Алексей Иванович Пинчук и комбат Николай Федорович Брыльков были у меня на наблюдательном пункте. Я поставил им задачу, показал на местности ориентиры. Они сделали пометки у себя на картах, сверили свои часы с моими. Все было уточнено и согласовано. Попрощавшись, офицеры ушли.

Через два часа мы начали артиллерийский налет. Сотни снарядов летели над головами сражавшихся людей и тех, кто готовился вступить в сражение. Из укрытий выползли наши танки. Головная машина, подойдя к воде, замерла, потом медленно спустилась в протоку и рывком выскочила на противоположный берег. За ней, уже смелее, двинулись остальные. Набирая скорость, они устремлялись за высоту.

Следом за ними бросилась пехота. Бойцы повзводно перебегали сборный мост, наведенный саперами, и прижимались к танкам, стараясь не отстать от них. Начала поорудийно переправляться и артиллерия.

Только теперь, словно бы опомнившись, противник открыл огонь по занятым нами позициям на Заозерной, по переправе. Но было уже поздно. К этому моменту рота Решетняка атаковала вражеские подразделения, расположившиеся в лесу за высотой, а рота Королева прочно закрепилась на западных склонах Заозерной.

Вскоре гитлеровцы пошли в контратаку. Заговорили наши орудия прямой наводки, застучали пулеметы. Волна вражеской пехоты, будто натолкнувшись на стену, застыла на месте, потом отхлынула назад, оставив на поле боя множество убитых и раненых.

Наступило короткое затишье. Но ни у кого не оставалось сомнений насчет намерений врага: наверняка он не отдаст так легко Заозерную и еще предпримет не одну яростную контратаку. И люди готовились к отражению этих ударов. В ротах находилась большая часть офицеров политотдела - об этом позаботился Воронин. В такие вот, как сейчас, моменты политработники беспокоились о том, чтобы всем бойцам была ясна очередная задача, чтобы они знали общую обстановку. Агитаторы готовили листовки о подвигах своих товарищей. Буквально через несколько минут вся рота уже знала имена тех, кто первым ворвался в траншею или первым перевалил через гребень высоты...

Телефонный звонок. Беру трубку.

- У телефона "сто первый", - называю свой позывной.

- Доложите, как идут дела, - слышится голос Семена Никифоровича Переверткина.

- Высота полностью наша. Закрепляем фланги. Взяли около девяноста пленных. Противник контратаковал силами от роты до батальона с танками. У нас введен в бой батальон с танками и артиллерией. Контратаку отбили. Ожидаем атаку силой до полка с танками. Ночью хочу ввести еще один батальон для расширения плацдарма.

- Согласен. Надо получше укрепить фланги и подготовить артиллерийский огонь.

- У меня все готово.

- Артиллерия корпуса обеспечит правый фланг. Прошу уточнить ваш передний край.

- Докладываю: брод, семьсот метров восточнее высоты двести одиннадцать, безымянная высота...

- Подождите, подождите. Разве эта высотка занята вами?

О взятии небольшой безымянной высоты мне доложил Пинчук. Эти данные были включены в оперативную сводку, отправленную в штаб корпуса. В чем же дело? Почему у комкора возникло сомнение? "Что ж, пообедаю и пойду лично проверить", - решил я.

С офицером из политотдела армии, подполковником П. С. Матюхиным, который вызвался идти со мной, направились к мосту, наведенному через протоку. На зеленой траве близ него чернели свежие воронки - противник держал мост под артиллерийским и минометным обстрелом. Наши батареи прямой наводки, хорошо замаскировавшись в кустарнике, прикрывали переправу. Командир дивизиона капитан Подгорский коротко доложил обстановку. Здесь все было в порядке, и мы не стали долго задерживаться. Главный интерес для нас представляла Заозерная.

То бегом преодолевая лужайки, то медленно двигаясь по траншеям, мы шли по тем местам, где еще утром находились гитлеровцы. На утоптанной траве валялись каски, подсумки, противогазы, лежали неубранные трупы эсэсовцев. Навстречу нам попадались раненые бойцы - кто еле-еле ковылял сам, кое-кого несли на носилках. Над головами все время свистели пули, повизгивали осколки.

До наблюдательного пункта командира батальона добрались благополучно. Капитан Брыльков в нескольких словах обрисовал создавшееся положение.

- Сейчас, - сказал он, - возникла своеобразная пауза. Мы закрепляемся на захваченных позициях, противник, хотя и не примирился с их потерей, однако еще не собрался с силами, чтобы восстановить положение.

Оставив своего попутчика на батальонном НП, я решил заглянуть в роту, которая то ли владела интересующей меня безымянной высотой, то ли нет. Двинулся туда в сопровождении солдата, который не лучшим образом справился с ролью проводника - мы заблудились и оказались на минном поле. Едва выбрались...

Командира роты я нашел в мелком песчаном окопчике, метрах в двадцати позади цепи, а сомнительная высотка находилась метрах в семидесяти впереди.

- Кто там, наши или фрицы? - спросил я ротного.

- Никого, товарищ полковник. Были мои ребята, но я их отвел.

- Зачем же?

- Для выравнивания фронта... Да если что, я снова займу!

- Не надо, я сначала посмотрю, - отверг я его предложение. Конечно, не дело командира дивизии самому лезть проверять каждую мелочь. Но мне показалось, что ротный что-то недоговаривает, и желание разобраться во всем самому возобладало. Я сбежал по склону, отмахал несколько десятков шагов по ровному месту и поднялся на холм.

На его вершине действительно остались следы -пребывания наших бойцов. Высотка была удобной для обороны, с хорошим обзором. Я собрался возвращаться, намереваясь дать ротному нагоняй за то, что оставил такую выгодную позицию, как вдруг раздался короткий сверлящий звук, затем грохот разрыва. Поблизости вырос фонтан песка и дыма. Почти одновременно совсем рядом возникло еще несколько грязно-бурых кустов. Я инстинктивно бросился в окоп. В артиллерийскую стрельбу вплелись противные завывания мин. Огневой налет был продолжительным. Осколки со свистом прошивали воздух над моей головой. Они срезали макушки сосен, расщепляли стволы, секли ветви. Однако ни один снаряд или мина не попали в мое убежище.

Огненный шквал затих так же внезапно, как и начался. Я вылез из укрытия и замер от неожиданности. К высоте направлялись неприятельские солдаты. Видимо, они заметили меня: группа гитлеровцев повернула в мою сторону. При мне были гранаты. Я упал на левый бок, быстро вставил запал. Бросок... Потом еще один...

Гитлеровцы залегли. В ответ - ни выстрелов, ни гранат. И вдруг чужой, гортанный голос: "Польковник, сдавайс!" Значит, разглядели, хотят взять живым. И наши, как назло, не подают признаков жизни.

Я швырял гранаты одну за другой. Вот их осталось только две. Проверил патроны в ТТ. Мне ничего больше не оставалось, как отстреливаться до последнего...

И вдруг наша артиллерия начала редкий, методичный обстрел. Гитлеровцы прижались к земле. Наступил благоприятный момент. Добрым словом помянул я мягкие, с ремнями казацкие сапоги, в которые был обут, - летел я в них как пуля. Когда ввалился в свой окоп, сердце, казалось, готово было выскочить из груди.

Ротный, лежавший на земле ничком, посмотрел на меня, как на явившегося с того света.

- Почему рота не стреляет? - накинулся я на него. - Командуйте сейчас же!.. Телефон работает?

- Так точно, только что с комбатом говорил.

Я вызвал Александра Васильевича Максимова.

- Немедленно откройте артиллерийский огонь по высоте, что в ста метрах к западу от Заозерной. Одновременно дайте по ней полковой залп гвардейских минометов!

- Слушаюсь... Слушаюсь... - немного удивленно ответил командующий артиллерией. Ему-то там, на дивизионном НП, не понять было, в чем дело. Но приказание он исполнил точно. Не прошло и минуты, как злополучная горушка была накрыта. Немногим вражеским солдатам удалось унести оттуда ноги.

На другом участке пехоте противника, поддержанной танками, удалось отбить высоту 211.0 и оттеснить нас ближе к Заозерной. Алексей Иванович Пинчук, оказавшийся в это время в боевых порядках роты, по которой пришелся главный удар, умело организовал оборону. Как только немецкие танки приблизились к позициям стрелков, их по команде Пинчука встретили огнем наши орудия и тридцатьчетверки. Две неприятельские машины окутались пламенем и едким дымом. Остальные застопорили ход и открыли огонь с места. Но долго продержаться они не смогли и по одному отошли за высоту 211.0.

В это время прозвучала команда "В атаку!", и солдаты бросились в рукопашную схватку. Пинчук был ранен в ногу, но продолжал руководить боем. Гитлеровцы в рукопашной не устояли и отступили. Уйти удалось немногим.

Большие потери понесли и наши подразделения.

Когда бой стих, я пробрался на наблюдательный пункт командира батальона. Николай Федорович Брыльков встретил меня печальным известием:

- Полковник Балынин убит на мосту.

- Да что вы? - вырвалось у меня. - Это точно?

- Точно. Сквозное ранение в голову, - подтвердил комбат. - Умер через несколько минут на руках у командира санвзвода Григория Жиделя. Противник держит мост под сильным огнем. Ходить по нему до сумерек невозможно каждого третьего задевает.

- Что ж, обстановка мне, товарищ Брыльков, ясна, - сказал я на прощание. - Противник наверняка подтягивает резервы и готовится к новой атаке. Видно, хочет отрезать нас от основных сил и расколотить в пух и прах. Завтра ждите новых атак. Но, думаю, мы и их сумеем отбить. Надо встретить фашистов посолиднее. К утру сюда подойдут два батальона и танки. А вы за ночь освойтесь, закрепите занятые блиндажи и траншеи. Установите больше орудий прямой наводки и поглубже заройтесь в землю. Ночью сделайте дополнительный маскировочный забор. И не забудьте разъяснить личному составу, что гитлеровцы понесли чувствительный урон и стали менее решительны. А теперь скажите, как мне пройти через протоку.

- Придется южнее моста, метрах в восьмистах. Я вам дам солдата. Он тянул там кабель и знает брод.

Связист оказался довольно шустрым малым. Он взял такой темп, что очень скоро у меня взмокла гимнастерка. Вскоре мы вышли к протоке.

- Кажется, здесь брод, - сказал солдат.

Он сделал несколько шагов и вдруг скрылся под водой. Нырнув вслед за ним, я схватил его за воротник. Через минуту, стоя на берегу, он виновато оправдывался:

- Мал-мала ошибся, метров на пять - семь...

Когда я добрался до нашего НП, уже смеркалось. Максимов со своим начальником штаба сидели над картой и готовили на завтра артиллерийские расчеты. Я сказал им о гибели Николая Николаевича Балынина. Помолчали, глубоко огорченные случившимся. Подошел Иван Константинович Коротенко. Он доложил мне общую обстановку.

Самый длинный день года заканчивался. Затихали звуки перестрелки. Старшины рот тащили к Заозерной боеприпасы и горячую еду в термосах. Позвал и нас к столу Блинник - наш повар, могучего сложения мужчина, в недалеком прошлом кулинар из киевского ресторана. Мы с аппетитом принялись за баранину с картошкой, только сейчас ощутив, как сильно проголодались.

К столу подошел Николай Ефимович Воронин:

- Приятного аппетита!

Он сел с нами. Поговорили о Балынине, о неласковой фронтовой судьбе, которая вот так же может обойтись с каждым из нас. Потом Воронин с увлечением стал рассказывать:

- Коммунисты держатся просто замечательно. На любом участке, куда ни посмотри. Вот сержант Кузьмин, например, когда добровольцев в разведку позвали, первым вышел. За ним потянулись Рахманов, Смирнов, Федосенко, Шатунов. Они и организацию вражеской обороны разведали, и такой тарарам подняли, что немцы всполошились всерьез. Наверно, подумали, что целая рота к ним в тыл проникла. Несколько пленных привели бойцы. Коротенко говорит, что ценные сведения от них получил.

- Верно, - подтвердил Коротенко. - Хорошую информацию дали о силах, о дислокации...

Когда я вышел из блиндажа подышать свежим воздухом, уже стояла глубокая ночь. На Заозерной рвались редкие снаряды. Где-то на флангах вспыхивала и гасла перестрелка, - вероятно, там действовали ребята из разведроты капитана Тарасенко. Позади нашего НП слышались шаги и приглушенные голоса. Это шли к высоте батальоны 469-го стрелкового полка. Через протоку переправлялись орудия, предназначенные для установки на прямую наводку.

Я знал, что в это же время выводятся в резерв уцелевшие остатки рот Королева и Решетняка, что на флангах, особенно на правом, саперы ставят мины. Дивизия не спала. Она готовилась к дневному бою...

И он грянул, едва наступило утро. Сорок минут неприятельские снаряды и мины сыпались на Заозерную и на переправу. Потом немцы нанесли удары по флангам с целью отрезать нас от протоки и уничтожить. На правый фланг с запада двигалось до двух полков, на левый с юго-запада - до батальона. Под прикрытием артиллерийского огня за танками, пригнувшись, шли солдаты. К встрече их все было готово.

Местность теперь была нашим союзником. На правом фланге стойко держался подошедший сюда ночью батальон майора Колтунова - тот самый, что успешно действовал на показном учении.

На противника обрушили огонь орудия прямой наводки и пулеметы. Артиллеристы стреляли в таком темпе, что на стволах запекалась краска. Задымилось несколько танков. Первая цепь гитлеровцев была сметена. Вторая и третья - дрогнули, остановились и начали откатываться назад. Тут появились наши тридцатьчетверки. Они били по вражеским танкам из пушек, давили фашистов гусеницами.

Жуткое зрелище представляло в этом месте поле. Еще недавно зеленое, теперь оно было словно вспаханным, буро-черным, с красными пятнами тут и там. Повсюду валялись трупы, кричали раненые...

Стоя на ступеньке перед амбразурой и глядя в стереотрубу на тот небольшой видимый отсюда участок, где только что отгремел бой, я вдруг услышал стон за своей спиной. Что за наваждение, уж не галлюцинация ли? Я обернулся назад и удивился. В блиндаже стоял, держась за сердце, незнакомый полковник...

- Сын, Женя... - невнятно произнес он. Человеку было плохо. Я немного успокоил его и спросил:

- Кто вы и как здесь оказались?

- Полковник Мельников, заместитель командующего по бронетанковым войскам сорок шестой армии Третьего Украинского фронта, - представился он. - Сын мой вчера погиб здесь. До этого старший - Виталий сгорел в воздухе. Он был летчиком. А теперь вот и младший, последний... Вы его не могли знать. Штрафником он был...

- Нет, почему же, я знал Мельникова из штрафной. Высокий, круглолицый, из училища. Он? Ну вот видите, знал я вашего сына. Взводным предложил его назначить. Вчера видел в бою. Прекрасно держался. Как настоящий воин и командир. Взвод первым достиг гребня. А он все время был впереди взвода. Потом я потерял его из виду. Вы точно знаете, что он убит?

- Да, смотрел список потерь в вашем штабе... Спасибо за добрые слова о сыне. Он не был преступником. Дурацкий случай...

- Помнится, он говорил о каком-то фотоаппарате.

- Лучше не напоминайте... Это трофей. Я послал его домой для Жени. Из дому аппарат переслали в училище. Там эту штуку приказали сдать - рядовому не положено иметь при себе такие вещи. А он заупрямился: "Не сдам, это подарок отца". И вот не успел я оправиться после гибели Виталия, как получаю письмо из дому: Евгений в штрафной, воинская часть такая-то. Я выяснил, где это, и вылетел самолетом в штаб вашей армии. Сегодня утром добрался до вас, узнал, что рота в бою, и попросил список потерь. В нем нашел и имя Евгения...

- Чем могу вам помочь?

- Да чем же теперь... Впрочем, если можно... Я хотел бы взять на память что-нибудь из Жениных вещей...

- Конечно, конечно!

Я подозвал своего адъютанта и сделал нужные распоряжения. Мы простились с полковником Мельниковым.

Бой продолжался. На участке, занимаемом батальоном Колтунова, фашисты наносили главный удар, их рота пехоты с танками прорвалась к протоке и с трех сторон окружила мост, который из последних сил удерживала небольшая горстка бойцов. Я приказал Максимову дать по прорвавшемуся противнику залп дивизионом гвардейских минометов. Огненные стрелы "катюш" вонзились в берег около моста через протоку. Гитлеровцы залегли. Потом группами стали отходить назад.

Неприятель старался не остаться в долгу и ударил артиллерией по наблюдательному пункту Колтунова. Блиндаж, в котором размещался его НП, загорелся.

Вспыхнул стоявший у входа ящик с сигнальными ракетами. От последовавшего затем фейерверка в блиндаже начался пожар. Колтунов вытащил оттуда оглушенного и растерявшегося батальонного фельдшера. Лицо и грудь у комбата были в страшных ожогах, но он продолжал командовать.

Тяжело было и на участке, удерживаемом батальоном Брылькова. Немецкие танки местами приближались к нашим позициям метров на пятьдесят и, настигнутые бронебойными снарядами, замирали на месте. На НП у Брылькова несколько раз появлялся Павел Денисович Алексеев - заместитель Балынина, принявший командование полком. Он помогал комбату в организации обороны захваченных у противника позиций.

Бой длился до самого вечера. Противник предпринял до десяти атак. Но все они захлебнулись. Примирившись с потерей высоты, гитлеровцы начали отходить.

Уже при свете фонаря мы принялись подводить итоги минувших боевых действий. Противник понес ощутимые потери. До двух тысяч солдат и около пятидесяти танков остались на поле боя. Количество пленных приближалось к четырем сотням. И у нас полегло немало народу. Особенно велик был урон в штрафных ротах - из их состава мало кто уцелел. И все же общее число убитых и раненых у нас было раза в два-три меньше.

Дивизия овладела важными позициями. Теперь она "видела" дальше на 10-15 километров, могла более выгодно расположить артиллерию и особенно орудия прямой наводки, получила прекрасные исходные рубежи для наступления армии, которое вот-вот должно было начаться.

Длинная неделя

Разведка боем

Взятие Заозерной и небольшого плацдарма к западу от нее явилось событием в какой-то мере знаменательным. Высота с ее обжитыми, хорошо оборудованными укреплениями входила в состав весьма сильного, глубоко эшелонированного оборонительного рубежа, носившего условное название "Пантера". Пантера, как известно, зверь агрессивный и коварный, любит нападать исподтишка. Не отражало ли это шифрованное наименование истинных намерений, не покидавших гитлеровцев, - задержать наше продвижение и, накопив силы, перейти в контрнаступление?

И Еременко, и Юшкевич высоко оценили успех 150-й дивизии. В наш адрес было высказано немало добрых слов.

Вскоре командиру корпуса Семену Никифоровичу Переверткину присвоили генеральское звание. А нашего начальника политотдела Николая Ефимовича Воронина назначили на новую, более высокую должность.

Вместо него к нам прибыл подполковник Михаил Васильевич Артюхов политработник из разведотдела армии. И хоть первое впечатление он произвел вполне благоприятное, мне все казалось, что второго такого начальника политотдела, как Воронин, не найти. За короткое время я успел очень привязаться к нему.

В дивизию прислали наконец и начальника штаба - полковника Николая Константиновича Дьячкова. Был он не стар - ему не исполнилось и сорока. Однако самостоятельная жизнь его началась давно. Еще мальчишкой зарабатывал он себе на хлеб, подвизаясь в каком-то театре. Юношей связал свою судьбу с армией. Перед войной окончил академию. Невозмутимый, доброжелательный, никогда не теряющий самообладания, Николай Константинович быстро завоевал расположение офицеров штаба.

После гибели Балынина в должности командира 469-го стрелкового полка утвердили подполковника Павла Денисовича Алексеева. В прошлом он, как и полковник Зинченко - новый командир 756-го полка, был политработником. Обязанности отправленного в госпиталь командира 674-го полка Пинчука выполнял пока что его заместитель - майор Борис Иванович Елизаров.

Восполнили мы и потери в бойцах. Подразделения Григория Решетняка и Николая Королева были доукомплектованы. Кроме того, дивизия получила еще две штрафные роты.

Мы готовились к выполнению новых задач.

Рубеж "Пантера", протянувшийся в меридиональном направлении, преграждал советским войскам путь в Латвию, до границы которой оставалось совсем недалеко.

Непосредственно нам противостоял один из сильных узлов, обороняемый войсками Идрицкой группировки. В ее состав входили 32-я и 23-я пехотные дивизии немцев и 15-я латышская дивизия СС. Идрица, считавшаяся по административному делению тех лет городом, лежала среди болот и лесов километрах в пятидесяти юго-западнее полосы действий нашей дивизии.

После взятия Заозерной я много думал о том, как нам удалось расколоть этот крепкий орешек. И пришел к выводу: готовясь к захвату высоты, мы хорошо разведали силы противника. Поэтому, как ни велико было его сопротивление, оно нас не обескуражило. Теперь надо было не ошибиться в оценке Идрицкой группировки. "Прощупать бы ее", - мелькала у меня мысль.

В том, что наш фронт находится накануне большого наступления, ни у кого не оставалось сомнений. Не было известно лишь направление главного удара и время. Поэтому всякие подробности о силах врага могли очень и очень пригодиться. И лучшим способом такого уточнения я считал разведку боем.

Разведка боем вызывала к себе двоякое отношение.

Некоторые считали, что все ее положительные стороны сводятся на нет неизбежным самообнаружением: неприятель узнает о нас не меньше, чем мы о нем. Я же полагал, что никаким другим способом невозможно получить полного и истинного представления о противнике. И не только о системе его обороны, вооружении и технике, но и о бдительности, готовности к сопротивлению - о том, чего не узнаешь наблюдением и даже от пленных.

А то, что гитлеровцы получат некоторое представление о наших силах, беда не велика. Они и так знают о нас немало. К тому же находясь в положении активной, диктующей характер боя стороны, мы можем показать себя противнику именно так, как нам хочется.

Одним словом, я решил готовить разведку боем. Дьячков с Офштейном разработали план действий. Я доложил его Переверткину. Тот согласился с ним. Командующий армией утвердил также план и предложенный срок - 10 июля. Началась подготовка.

Штаб нашей дивизии размещался теперь в селе Долгое, вернее, в бывшем селе. Ни одной избы здесь не уцелело, и только почерневшие русские печи вздымали в небо одинокие трубы. Как и раньше, мы вели усиленную тренировку на местности, напоминающей ту, на которой нам предстояло действовать. Занимались поротно и побатальонно. Провели учение с боевой стрельбой. И вот наконец настал день 10 июля.

С утра оперативная группа штаба дивизии расположилась на наблюдательном пункте, оборудованном на склоне Заозерной, в блиндажах, доставшихся нам от немцев. Ровно в одиннадцать земля вздрогнула от залпа по противнику ударили все огневые средства дивизии. Десять минут длился артиллерийский налет. Едва он смолк - в небо взвились красные ракеты. Две штрафные роты пошли в атаку.

Противник открыл заградительный огонь из орудий. Но бойцы успели проскочить поражаемый участок и уже ворвались в первую траншею. Там разгорелась ожесточенная схватка. Я не отрывался от стереотрубы, поэтому до меня не сразу дошел смысл слов штабной телефонистки:

- Товарищ командир, товарищ командир, вас командующий армией вызывает!

Из трубки донесся бас Юшкевича:

- Шатилов, сейчас же забирай командиров полков и. выезжай в штаб армии. Командующий фронтом будет лично проводить занятия с командирами дивизий и полков на местности. Так что не задерживайся.

- Товарищ командарм, вы же сами утверждали план, - забеспокоился я. Тут какое-то недоразумение. У нас уже идет бой за первую траншею!

- Есть приказ командующего фронтом, и будь добр, Шатилов, выполняй его!

- Но командующий, наверное, не знает. Вы доложите ему, товарищ командарм, что мы ведем бой.

- Ну вот что, Шатилов, ничего и никому я докладывать не буду. Если хочешь, делай это сам. А я приказа командующего отменять не могу. Не выполнишь - пеняй на себя...

Мне стало обидно за Василия Александровича. Ведь мы знали, что Юшкевич мог без колебаний пойти под пули. А вот перед старшим начальником немел и робел. В сердцах положил я трубку. И тут же не без стыда признался себе, что и сам не стану разыскивать по телефону командующего фронтом... Приказал вызвать на НП командиров полков. Пока Офштейн связывался с ними, пока они прибыли сюда, прошло минут двадцать. Все это время я наблюдал, как орудия прямой наводки уничтожают огневые точки противника, а когда собрались командиры полков, передал управление боем Дьячкову:

- Оставайтесь за меня. Позаботьтесь о взаимодействии между подразделениями. Действуйте по обстановке. Если обозначится успех, вводите свежие силы...

Мы пошли к штабу, разместились в стоявших там двух "виллисах" и направились к месту, где Еременко проводил занятие с офицерами. Я с Курбатовым ехал впереди. Шофер Лопарев, тридцатилетний красноармеец с солидным водительским стажем, гнал машину по проселкам с огромной скоростью. Трясло нас нещадно. Но я не обращал на это внимания - все мои мысли были там, где сейчас вели бой наши подразделения.

Когда мы прибыли, занятие уже началось. Еременко стоял внутри плотного кольца генералов и офицеров и что-то объяснял им. Осторожно протиснувшись к нему, я доложил:

- Товарищ командующий, командир сто пятидесятой дивизии полковник Шатилов прибыл на занятие с опозданием!

- Эт-то еще что за штучки? - возмутился Еременко. - Ты, Шатилов, забыл, что такое война? - И он разразился в мой адрес серией нелестных эпитетов.

Я стоял сам не свой. Очень хотелось, чтобы Юшкевич вступился и объяснил, в чем дело. Но он промолчал. Тогда и я решил не оправдываться.

Дав выход своему гневу, Еременко поостыл и продолжал начатое объяснение:

- Вот посмотрите сюда. Если вы должны работать с авиацией, а передний край ваш проходит, как тут вот, через лес, то обозначать его надо таким манером... - Подняв руку с ракетницей, он выстрелил. Зеленый шарик взвился в небо и, описав крутую дугу, погас. - Разумеете? А то наши соколы вам же и пропишут по первое число...

В это время откуда-то появился незнакомый мне полковник и подошел к Еременко:

- Товарищ командующий, разрешите доложить!

- Ну, в чем там дело?

- Товарищ командующий, сто пятидесятая дивизия прорвала оборону немцев, заняла первую и вторую траншеи, захватила пленных и ведет бой за овладение первой позицией.

Еременко быстро обернулся ко мне:

- Что же ты, Шатилов, сразу не сказал? Немедленно забирай своих командиров и отправляйся на энпе, боем управлять.

- Есть! - Отыскав взглядом Алексеева, Зинченко и Елизарова, я сказал им: - К машинам!

Назад Лопарев гнал еще быстрее. Чувство обиды улетучилось - ведь здравый смысл в конце концов восторжествовал.

На НП мы не пришли, а прибежали. К этому моменту первый эшелон 469-го и 674-го полков, продвигавшийся на Каменку, встретил сильное сопротивление и остановился. Противник занимал выгодный рубеж. Требовалось решить, как быть дальше. Можно было свернуть бой - ведь мы разведали, что хотели: система огня неприятеля вскрыта, его инженерные сооружения и заграждения также теперь известны, промежутки между подразделениями установлены. Мы планировали захватить хотя бы одного "языка", а пленили около пятидесяти человек: Однако интуиция подсказывала мне, что бой надо продолжать. Вспомнились разговоры о готовящемся наступлении фронта, повышенный интерес командования к нашей разведке боем. В памяти возникло лицо Еременко: как он весь встрепенулся, когда услышал, что дивизия успешно прорывает оборону гитлеровцев. Все это, вместе взятое, и родило решение. А решив продолжать бой, я постарался сделать все возможное, чтобы удар наш не захлебнулся. Для этого надо было ввести второй эшелон дивизии, состоявший из 756-го полка и батальонов 469-го и 674-го полков.

Вызвав полковых командиров, я поставил перед ними задачу и сказал:

- Учтите, успех нашего прорыва поставит в выгодное положение весь семьдесят девятый корпус. От вас и ваших бойцов требуется напористость и стремление вперед. У опорных пунктов не задерживайтесь, обходите их и проникайте в разрывы боевых порядков.

Командиры передали по телефону приказания выводить батальоны на исходный рубеж и поспешили на полковые наблюдательные пункты.

"А все же достаточно ли этих сил, чтобы удар не оказался отбитым?" грызла меня тревожная мысль, и я со все большей решимостью поглядывал на подполковника Гордеева, зашедшего в мой блиндаж.

Василий Иванович Гордеев командовал 991-м полком самоходной артиллерии. Эта часть фронтового подчинения вот уже больше недели располагалась в полосе нашей дивизии. И я и Гордеев знали, что нам предстоят совместные действия. Об этом мы не раз говорили. И вот такой момент, кажется, настал.

Чтобы использовать этот полк, надо было запрашивать разрешение фронта. Но пока его добьешься, уйдет время. Эх, была не была... Я решился!

- Товарищ Гордеев, вводите в бой своих молодцов.

- Товарищ полковник, а как же приказ фронтового командования? осторожно спросил он.

- Вы же видите, что творится. Пока я свяжусь с фронтом да все согласую, тут такое может произойти... Так что давайте уж под мою ответственность!

К счастью, Гордеев был настоящим боевым офицером и, не страдал приверженностью к формализму.

- Хорошо, - согласился он. - Только вы, товарищ полковник, пожалуйста, доложите фронту при первой же возможности.

- Об этом не беспокойтесь, - заверил я его. - В любом случае за последствия отвечаю я.

Не прошло и часа, как второй эшелон дивизии вышел на рубеж развертывания для атаки. Заговорила наша артиллерия. Она била по третьей траншее врага. Артналет продолжался десять минут, но ущерб неприятелю он причинил немалый. Поэтому, когда в атаку двинулись батальоны 469-го и 674-го полков, полк Зинченко и самоходки Гордеева, они встретили меньшее сопротивление, чем можно было ожидать. Темп наступления нарастал. С нашего НП уже стало трудно наблюдать за боем. Я приказал разведроте и связистам оборудовать новый наблюдательный пункт, ближе к наступающим частям. И вскоре мне доложили, что НП подготовлен в районе деревни Печурки, связь есть, можно туда переходить.

Я начал собираться и не сразу заметил, как в блиндаж вошел незнакомый генерал. "Наверное, из штаба фронта", - мелькнула мысль. Судя по тому, с чего он начал, я не ошибся.

- Товарищ полковник, - строго спросил он, - почему вы ввели в бой девятьсот девяносто первый полк без разрешения штаба фронта?

Я продолжал молча собираться. Да и что было ответить? Формально, конечно, я был не прав. Но не мог же генерал не понимать мотивов моего решения.

Между тем недовольный моим молчанием, генерал сказал еще строже:

- Доложите лично командующему фронтом!

- Я прошу, товарищ генерал, вас доложить об этом. А мне надо переходить на новый энпе. Я бы с удовольствием доложил сам, но бой не кончился и им надо управлять.

Подхватив полевую сумку, я пошел к выходу из блиндажа. Конечно, я поступил бестактно. Но неужели для представителя фронта чисто формальная сторона была важнее существа дела?

До Печурок пришлось добираться на своих двоих, где шагом, где бегом, благо недалеко, всего пять километров. Наблюдательный пункт здесь саперы оборудовали в оставленных противником блиндажах. Начальник связи дивизии майор Дмитрий Павлович Лазаренко доложил:

- С частями связь поддерживается по радио и по телефону. А с "верхом" - пока только по радио. Телефонную жду с минуты на минуту...

Место для НП было выбрано хорошее. Только закатное солнце било в глаза. Голубая вечерняя дымка смешивалась с черным дымом и пылью от разрывов снарядов. Различить, где наши боевые порядки, а где неприятельские, с каждой минутой становилось все труднее. Я слышал, как Максимов, стоявший неподалеку от меня, чертыхался и что-то бурчал себе под нос. Бедняга! Ему-то, артиллеристу, ошибки в наблюдении грозили особенно крупными неприятностями.

На западе, километрах в двух впереди от нас, дымились черные развалины села Забеги. Наши уже вели бой за селом. А Каменка, в направлении которой мы начали сегодня наступать, осталась сзади и несколько южнее дивизионного НП. Войска обошли ее, но еще не взяли. Действовавший там 674-й стрелковый полк натолкнулся на ожесточенное сопротивление. Особенно туго пришлось ему от пулеметного огня. Становилось ясно, что до утра Каменку не взять. Что ж, приходилось с этим мириться. Я приказал перенести свой НП в Забеги, чтобы с утра управлять успешно развивавшимся наступлением к западу от этого села. Одновременно распорядился, чтобы командиры покормили людей горячим поротно, не снижая темпов наступления. Пришел майор Коротенко и, доложив обстановку, сообщил план ночных действий разведывательной группы.

В это время зазуммерил телефонный аппарат, и связистка Фаина передала мне трубку. Я услышал голос командующего фронтом:

- Шатилов, тут вот говорят, что твоя дивизия ведет бой за Печурки. Так ли это?

- Никак нет, товарищ командующий. В этом селе мой наблюдательный пункт. А полки заняли Тарасово и Богомолово и наступают на Волочагино. Я с оперативной группой перехожу в Забеги.

- Ого! Вот это добре. Смотри, будь осторожен, не лезь ночью слишком вперед.

Командующий был явно в хорошем расположении духа, и я решил использовать этот момент:

- Разрешите доложить об одной неувязке!

- Ну что там? Докладывай!

- Я своим приказом ввел в бой девятьсот девяносто первый самоходный полк вашего подчинения...

- Правильно сделал! - раздалось в ответ. - Я сейчас сажаю на машины двести седьмую дивизию - будет у вас через два часа. И сто семьдесят первая выступает пешим порядком. Понимаешь, как кстати твой прорыв? Я в него буду вводить всю третью армию, а завтра перейдет в общее наступление весь фронт! Твое направление - на Идрицу. Желаю успеха!

Идрицкое направление

В оперативных документах оно существовало всего двое суток. Но все-таки оно было - Идрицкое направление! После разговора с Еременко, шагая ночью по щедрой росе в Забеги, я ведать не ведал, на какой срок войдет в мою жизнь это направление. Главное - началось наступление, и нам в нем принадлежало не последнее место. Сто пятидесятая шла впереди!

За околицей Забегов, на поросшей лесом возвышенности мы расположились в отрытых гитлеровцами блиндажах. Один из них был наскоро приспособлен под наблюдательный пункт нашей оперативной группы. Противник отсюда ушел совсем недавно - в железной печурке еще тлели угли.

Я сразу же сел за телефон. Доклады командиров полков были похожи один на другой. Повсюду наши натыкались на сильный огонь. Наступать таким же темпом, как и днем, оказалось невозможно. К тому же люди здорово устали, требовалась хотя бы небольшая передышка. Но, с другой стороны, прекратить всякие действия - значило дать фашистам закрепиться на новых рубежах. И утром они окажут еще более решительное сопротивление.

Пришлось от каждого полка выделить по стрелковому батальону со средствами усиления для действий ночью, а по два батальона вывести из боя, чтобы люди до утра привели себя в порядок и отдохнули.

Самому мне поспать так и не удалось. Во-первых, интересные трофеи принес Коротенко. У убитого немецкого полковника разведчики нашли боевой приказ и план действий 23-й пехотной дивизии. Эти документы стоили того, чтобы над ними посидеть и мне, и особенно Дьячкову с Офштейном. Во-вторых, на НП были доставлены пленные.

Самой крупной птицей из них был штабной офицер в чине полковника. При нем оказалась карта, где обозначалось расположение всей Идрицкой группировки. Полковник был растерян.

- Мы не ожидали вашего наступления, - говорил он, - и тем более столь стремительного. У нас полная дезорганизация. Управление нарушено. Где свои, где чужие - трудно понять. Иначе бы я не очутился в вашем обществе. Часть солдат верна фюреру и законам дисциплины, они-то и оказывают вам отчаянное сопротивление. Другие ведут себя как предатели и трусы - покидают позиции без приказа. - Помолчав, он добавил: - У многих уже не выдерживают нервы.

От других пленных, в целом подтвердивших слова полковника, я узнал, что кое-где немцы отошли чуть ли не в панике, даже артиллерию оставили на огневых позициях. Всего в плен за минувший день было взято 114 человек. В числе боевых трофеев - около 40 пулеметов и 12 орудий. Только убитыми враг потерял до 300 солдат и офицеров.

Части дивизии продвинулись километров на двенадцать. В тылу у нас осталась Каменка, занятая врагом, и немало мелких неприятельских подразделений. О том, как подавить сопротивление гитлеровцев, я уже не беспокоился. Ночью на наш правый фланг - не через два часа, как предполагал Еременко, а так часа через три-четыре - вышла 207-я стрелковая дивизия. К утру подтянулась и 171-я. Одним словом, на Идрицкое направление вышел весь 79-й стрелковый корпус.

Рассветало, когда ко мне подошел Анатолий Курбатов.

- Товарищ командир, на нашей высотке в соседней траншее пулеметная рота немцев.

- Не может быть, - удивился я. - Так рядом с нами и ночевали?

- Да. Темно, боевые порядки перепутались, их и не заметили.

Соседство было не из приятных.

- Тарасенко, - позвал я командира разведроты, - поднимай своих людей и немедленно очисти высоту от фашистов.

Через несколько минут рота с трех сторон атаковала вражеские позиции, находившиеся в каких-нибудь ста метрах от нашего НП. Но не тут-то было! Из траншей хлынул ливень свинца. Бойцы залегли. Тарасенко попытался было их снова поднять, но пулеметные очереди прижали наших солдат к земле.

Дело принимало нешуточный оборот. Я приказал отвести роту и открыть по гитлеровцам сосредоточенный артогонь, затем направить на них два танка.

Когда заработала артиллерия и показались тридцатьчетверки, неприятельские солдаты бросились к ближайшему лесу. Вдогонку за ними пустились разведчики Николая Тарасенко. Уйти удалось немногим: на земле осталось много убитых и раненых, а 18 человек было взято в плен.

Утро показало, что в Забегах делать мне больше нечего. Бой, расчленившись на отдельные очаги, еще гремел вокруг. Но основные события разворачивались впереди, уже километрах в десяти от нас. Поэтому я распорядился, чтобы в Забеги срочно переводили штаб дивизии, а наблюдательный пункт для оперативной группы подготовили на одном из холмов, непосредственно за наступающими частями.

Расстояние до нового места было около восьми километров, и добираться туда решили на машинах. В одну сели мы с Курбатовым, а еще в двух разместились оперативная группа и взвод разведки. Едва автомобиль тронулся, я начал дремать - сказывалась бессонная ночь. Только проскочили село, как Лопарев вдруг резко затормозил. Я поднял голову и удивился: у дороги перед мостом через ручей стоял немецкий офицер и заискивающе улыбался. Руки он приподнял вверх и всем своим видом показывал, что не желает сделать нам ничего плохого. "Наверное, контуженный", - подумал я. Но, взглянув чуть в сторону, почувствовал на лбу холодную испарину: около придорожных кустов примостился неприятельский пулемет, уставившись на нас в упор черным зрачком дула.. Расчет лежал на месте, готовый к открытию огня. "Конец", мелькнула мысль. В эти мгновения я с непостижимой четкостью, как в застывшем кадре кинофильма, увидел и обгоревшие дома на краю села, и выглядывавших из-за них солдат в зелено-серой одежде.

Но тут сзади раздался резкий визг тормозов и из следовавшей за нами машины на землю посыпались разведчики. Неприятельские пулеметчики, проворно вскочив, подняли руки вверх. Из-за домов стали выходить новые группы гитлеровцев. Они сдавались без сопротивления, без стрельбы. Разведчики под конвоем отправили их в тыл.

Я спросил офицера по-немецки:

- Что, не успели удрать?

- Конечно, - ответил он.

- Сколько вас здесь?

- Одна пулеметная рота, - и он махнул рукой на запад. - Ваши танки и пехота прошли далеко. Мы вынуждены сдаваться. Вы нас окружили и отрезали пути отхода. Нам некуда деться. - И уже иным тоном, с плохо наигранной бравадой, спросил: - Нас, конечно, расстреляют?

- Нет, - успокоил я его. - Мы пленных не расстреливаем, а отправляем в тыл. Будете там работать, восстанавливать то, что разрушили и сожгли.

- Слава богу, - вновь заулыбался он, - для нас этот кошмар кончился. А вам, господин полковник, желаю удачи...

Как не похожи были эти пленные на тех, что брали мы под Киевом летом сорок первого! Те были наглые, смотрели на нас свысока - так, будто не они, а мы у них в плену.

На новом наблюдательном пункте мы пробыли недолго. Несмотря на то что противник оказывал упорное сопротивление, наше наступление велось в довольно высоком темпе. И за день мы раза два, а то и три меняли НП.

Части дивизии вошли в Каменку, заняли ряд сел. Окруженные, потерявшие связь между собой, небольшие группы гитлеровцев некоторое время держались. Потом сознание безнадежности дальнейшей борьбы брало верх над привычкой к дисциплине, и солдаты разбегались или сдавались в плен.

С ходу мы форсировали речку Алоля около деревни с таким же названием. Мосты были взорваны, и переправляться пришлось вброд. Из ближайших лесов и оврагов вышли крестьяне. Они стали помогать наводить мост, приводить в порядок дорогу, вытаскивать застрявшие орудия, подводы.

От их рассказов о пережитом в годы хозяйничанья фашистов бойцы лютели и с удвоенной силой дрались с врагом.

Идрица была от нас в каких-нибудь двадцати километрах. 79-й корпус обходил ее с севера, минуя наиболее сильные вражеские заслоны. Это был важный узел неприятельской обороны. Через город проходила железная дорога и несколько шоссейных. Неподалеку находились два постоянных аэродрома. Идрицу опоясывали противотанковый ров и сеть Траншей с площадками для огневых точек. Отдельные участки дорог прикрывались дотами и дзотами. Все эти укрепления создавались не один месяц. Мы имели о них довольно полное представление, почерпнутое из захваченных документов и из показаний пленных. Это облегчало нам выбор направления для удара.

...Красное солнце, обещая хорошую погоду, сползало за горизонт. Его лучи, словно нехотя, пробивались сквозь дым и пыль, поднятые взрывами и пожарами, танковыми гусеницами и выхлопами моторов. Рокот и гул неслись над землей. Начинались вторые сутки наступления на Идрицком направлении.

Утро следующего дня выдалось ясное, почти безветренное. Наше продвижение, замедлившееся ночью, снова набирало свой дневной темп. Передовой отряд, состоявший из танков и самоходок с десантниками на броне, рвался к Великой, чтобы захватить на ней броды и отрезать пути отхода 23-й пехотной дивизии противника. Да, Великая, которую мы форсировали в бою за Заозерную, описав хитрую петлю, снова вставала на нашем пути. И мы поспевали к ней раньше, чем основные силы немецкой дивизии. Это ли не было успехом!

Танки мчались по густой и высокой траве. В наш "виллис", идущий вслед за ними, врывался и крепкий аромат луговых цветов, и едкий запах выхлопных газов. Машину я остановил близ берега и поднялся на пологий холм. Отсюда лучше просматривалось русло реки, да и вообще легче было ориентироваться. Но понять, к какому именно месту относятся буквы "бр", обозначавшие на карте брод, было нелегко.

Ширина Великой в этом месте достигала двухсот метров. Глубина ее, если верить карте, колебалась от полутора до трех метров.

Я спустился к подножию холма. Ко мне подошли командир батальона, возглавлявший передовой отряд, и командиры танковых рот.

- Надо как можно быстрее отыскать брод, - сказал я им, - захватить плацдарм на том берегу и не дать противнику возможности отойти туда. А за вами переправится весь шестьсот семьдесят четвертый полк.

Не успели офицеры разойтись, как наше внимание привлек хохот, вспыхнувший в группе бойцов, расположившихся неподалеку. Мы обернулись в ту сторону, куда смотрели бойцы. Там, метрах в двухстах к югу от нас, вброд через реку шли две женщины, высоко подняв подолы своих ситцевых платьев. Они что-то кричали.

- Прекратите гоготать! - прикрикнул я на солдат. До нас донеслись слова:

- Брод только здесь!

Выйдя на берег, молодухи юркнули в кусты и, приведя там в порядок свою одежду, вышли навстречу бойцам. Я сунул карту в планшетку и поспешил к женщинам.

- Вот туточки и туточки, - объясняли они, - люди могут иттить, а тута вот - машины ваши, танки. А вон там, - одна из женщин махнула рукой на север, - коло Желудов, немец через речку прет. Там его видимо-невидимо. Раздеется, бесстыжий, и вплавь...

Все эти сведения были для нас очень полезны. Но молодухи не ограничились тем, что обрисовали нам обстановку. Обе они вызвались провести танки вброд. Первая машина медленно сползла в воду и потихоньку, будто ручной зверь на привязи, двинулась за женскими фигурками. Механик-водитель, боясь засесть, вел танк с большой осторожностью. Брод был глубокий. Но вот машина выбралась на противоположный берег. Командир передового отряда тряс женщинам руки, а они что-то объясняли ему, показывая на север.

Переправившись через реку, танки и самоходки начали разворачиваться в сторону деревни Желуды.

К броду подошла пехота. И хотя вода доходила бойцам до груди, они двигались довольно быстро.

Подкатила артиллерия на механической тяге. Орудия пришлось перетаскивать с помощью лебедки. Тем временем передовой отряд подступил к Желудам.

Возле этой деревушки действительно переправлялись охваченные паникой неприятельские солдаты. Побросав на восточном берегу оружие, сняв обмундирование, они вплавь спасались от наступавших им на пятки наших танков и пехоты. Полной неожиданностью для них оказались выкрики "Хенде хох!", раздавшиеся с трех сторон. Прибывшие десантом на танках автоматчики под командой старшего лейтенанта Симонова окружили гитлеровцев.

Место было лесистое, и фашисты попытались воспользоваться этим. Они бросились врассыпную. Но загремели очереди автоматов, несколько человек упали на землю. Остальные не стали испытывать судьбу и сдались.

Когда я подъехал к месту стычки, полуголое, а частично и вовсе голое фашистское воинство было уже выстроено. Картина была и смешной и жалкой. За три года войны я впервые видел массовое бегство немецких солдат с поля боя в слепом страхе. В поведении рядовых германской армии все отчетливее проявлялась тенденция - зря не рисковать собой.

Один из немецких офицеров, увидев, что я здесь старший, попросил разрешения обратиться.

- Герр оберет, - сказал он. - Я вижу, что нас собираются куда-то вести. Я прошу одеть всех, а если нет такой возможности - пусть лучше расстреляют в лесу. Хоть мы и пленные, но идти в таком виде по людным местам - это хуже смерти.

- Мы пленных не расстреливаем, - ответил я ему. -

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38

XML error: Invalid character at line 38


home | Знамя над рейхстагом | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу