Book: Роковая ошибка



Роковая ошибка

Пенни Джордан

Роковая ошибка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Она опаздывала. Задержавшись у перехода, Джорджия с сожалением призналась себе, что в последнее время опаздывает постоянно, и поспешно перебежала дорогу.

А все дело в том, что ей никак не удавалось поставить машину поблизости от агентства, которое регулярно обеспечивало ее работой на дому, заказывая составление компьютерных программ. Проблема с парковкой – досадная мелочь, но это обстоятельство заставляло девушку передвигаться по городу пешком; пусть расстояние было и небольшим, но вынужденная прогулка выбивала ее из довольно жесткого графика, – а она сейчас просто не имела права терять ни минуты. Она должна хорошо зарабатывать, и тратить время впустую в ее ситуации – все равно что сорить деньгами.

Усилием воли Джорджия остановила поток невеселых размышлений. Она старалась твердо придерживаться правила: когда выходишь из дома навестить тетю Мей, надо ненадолго забыть о своих заботах, а то, не дай Бог, родственница догадается о денежных затруднениях, и это может ее встревожить. А если тете суждено поправиться, то покой ей необходим в первую очередь.

Если суждено… Нет-нет, никаких «если». Джорджия с негодованием отогнала сомнения. Тетя Мей обязательно выздоровеет. Разве буквально на прошлой неделе врачи не сказали ей, что уже есть изменения в лучшую сторону?

При мысли о двоюродной бабушке, которую девушка привыкла называть «тетя Мей», выражение суровой сосредоточенности на лице Джорджии тут же смягчилось, и она замедлила шаг. Необыкновенная, замечательная тетя Мей и в семьдесят с лишним лет сохранила свой неугомонный нрав. Именно она в трудный час вошла в жизнь Джорджии, заменив девочке отца и мать, погибших в авиакатастрофе, окружила вниманием и лаской, помогла перенести сильную психическую травму; именно она стала столь заботливым и мудрым воспитателем, что Джорджия не чувствовала себя обездоленной, а порой была просто уверена, что имеет гораздо больше любви и понимания, чем ее благополучные сверстники. Когда же пришло время расправить крылья и выпорхнуть из стен школы, покинуть дом, чтобы поступить в университет, а после его окончания приехать в Лондон и устроиться на работу, тетя Мей вдохновляла и поддерживала каждый ее шаг.

Будучи любознательной, честолюбивой, здравомыслящей и уживчивой – а именно так отзывались о Джорджии ее коллеги, – девушка быстро поднималась вверх по служебной лестнице; она умела не только точно намечать цель, но и продвигаться к ней энергично и решительно. Джорджия гордилась тем, что ей прочили блестящую карьеру, что про нее говорили: «Эта птица высоко взлетит». Но в душе она всегда знала: настанет день, когда ее положение в обществе будет достаточно прочным, когда она добьется всего, чего хотела, накопит необходимые знания и опыт, – и вот тогда можно будет успокоиться и всерьез подумать о спутнике жизни, да и о детях тоже.

Обосновавшись в столице, Джорджия не забывала родственницу: проводила у нее Рождество, вырывалась и на другие праздники, не раз принимала дорогую гостью в своей тесной лондонской квартирке, купленной за большие деньги в одном из престижных районов.

Будущее виделось девушке таким безоблачным, ничто не предвещало помех на избранном пути, и вдруг на нее обрушился этот страшный удар…

Как-то у Джорджии неожиданно выдалось несколько свободных дней, и она отправилась в город своего детства – Манчестер, где и узнала горькую правду. «Опухоль», «новообразование» – какими словами это ни называй, означают они одно: полную безысходность, невозможность представить и до конца осознать случившееся.

Проигнорировав настоятельное требование тети Мей вернуться в Лондон и заниматься своими делами, Джорджия взяла дополнительные отгулы и вместе с ней пошла по врачам. Они проконсультировались у специалистов, и, когда после всех анализов картина болезни прояснилась, уехать все же пришлось, но ненадолго. Джорджия задержалась в Лондоне ровно настолько, чтобы уволиться с работы и второпях продать квартиру, не успев ничего на этом выгадать.

Затем она совершила поездку в Чешир и, заплатив немыслимо огромную сумму в качестве задатка, купила в рассрочку дом в одном из маленьких городков, куда тетя Мей всегда мечтала перебраться. Мизерные гонорары, которые Джорджия теперь получала в агентстве независимо от объема заказов и затраченного времени, не шли ни в какое сравнение с доходами высокооплачиваемой служащей из солидной столичной фирмы. К расходам прибавилось также лечение бабушки в специализированной клинике, расположенной неподалеку от их нового жилища.

Каждый день, утром и вечером, Джорджия навещала родственницу, и сегодня, безумно встревоженная, она шла и, мучительно сознавая, как слаба еще больная, отчаянно молилась, чтобы тетя Мей не сдавалась… чтобы тетя Мей поправилась…

Узнав о коварной болезни, Джорджия вдруг отчетливо поняла, что может остаться в этом мире одна-одинешенька. И тогда душа ее переполнилась страданием, ее охватил безудержный панический страх. Подобное состояние не очень-то свойственно молодым людям. Не было оно привычным и для Джорджии, вполне взрослой и самостоятельной особы неполных тридцати лет от роду. Она, безусловно, любила тетю Мей и страстно желала ее выздоровления, но ощущение абсолютной беззащитности и этот жуткий страх никак не проходили. То, что она сейчас испытывала, было гораздо невыносимее мук и терзаний, свалившихся на нее после смерти родителей. Иногда ей даже казалось, что она вот-вот перестанет владеть собой и окончательно и бесповоротно попадет в плен опасных переживаний.

До сей поры холодную голову и выдержку Джорджия уверенно причисляла к своим достоинствам, она считала себя человеком, который способен не поддаваться порывам эмоций.

И вот теперь она уповает лишь на небеса, лихорадочно молит их о выздоровлении тети Мей. В эти трудные дни Джорджию не оставляло чувство, что, вопреки ее усилиям, бабушка медленно отдаляется от нее…

Надо было успеть в больницу, пока не истекло время, отведенное для приема посетителей. Она торопилась сдать выполненную работу, не обращая внимания на затекшие под тяжестью бумаг руки. На этот раз Джорджия попросила у женщины, руководившей агентством, дать ей задание больше обычного. Та удивилась: конечно, к ним поступает много заказов и такой блестящий специалист для провинциального агентства просто находка – но стоит ли взваливать на себя столь непосильную нагрузку?

Джорджия горько усмехнулась. А что делать, если постоянно нужны деньги? Одна рассрочка чего стоит!.. На прошлой неделе она посетила строительную организацию, продавшую ей дом, чтобы выяснить, нет ли какой-нибудь возможности ослабить бремя расходов.

Очень милый управляющий с пониманием выслушал ее и подбросил идею пустить в дом жильцов. В их районе международные корпорации начинали разворачивать производство и открывать свои филиалы, так что комнаты пользовались большим спросом.

Только этого еще не хватало! Такой вариант Джорджия оставляла на самый крайний случай. Дом был куплен для тети Мей, мечтавшей о тихом пристанище на склоне лет, и она вовсе не собиралась расставаться с ним – во всяком случае, до тех пор, пока больная продолжала бороться за свою жизнь.

И все же, как ни противно, сегодня вечером ей предстоит встреча с будущим квартирантом. То, что это мужчина, Джорджию не особенно смущало – опыт ее лондонской жизни показал, что мужчина и женщина вполне могут мирно сосуществовать вместе: то есть делить крышу над головой без всяких прочих проявлений повышенного интереса друг к другу. В свое время она сама снимала комнату в квартире, где, кроме нее, было еще двое жильцов, и оказалось, что ладить с Сэмом гораздо легче, чем с соседкой. Так что пол постояльца не имел значения – было тошно от самой необходимости впускать в дом постороннего человека.

Колокола местной церкви пробили час, и Джорджия спохватилась, что стоит в задумчивости и теряет драгоценное время. Она шагнула вперед и едва не столкнулась с молодым мужчиной, спешившим навстречу.

Он отпрянул в сторону, она сделала то же самое, и в результате началась знакомая всем неразбериха, забавная для наблюдателя и неловкая для самих участников, когда, дергаясь одновременно, пешеходы безуспешно пытаются обойти друг друга, словно исполняют какой-то причудливый танец.

В конце концов молодой человек, грустно улыбнувшись, первым замер на месте, открывая Джорджии путь.

Он был высокого роста и очень хорошо сложен: широкоплечий, узкобедрый; глядя на его подтянутую гибкую фигуру, можно было предположить, что он часто занимается физическим трудом. Легким и быстрым движением руки мужчина придержал Джорджию, уже готовую вскипеть от нетерпения и досады.

Неожиданное прикосновение, не имеющее ничего общего с уличным приставанием, слегка остудило ее, и, перестав метаться, девушка подняла глаза и посмотрела в лицо незнакомцу. Пылающий взгляд, в котором без труда читались беспокойство и раздражение, явно застал его врасплох.

Мужчина продолжал улыбаться, и, несмотря на грустный изгиб губ, золотисто-карие глаза его искрились весельем. Сильный загар незнакомца неопровержимо свидетельствовал о продолжительной работе на свежем воздухе, а выгоревшие на солнце волосы подтверждали это впечатление.

Джорджия вынуждена была отметить, что он весьма недурен собою – просто мечта тех, кому нравится тип красавца мужчины. Но лично ее всегда больше привлекали хорошие мозги, чем развитая мускулатура. А сейчас и вовсе было неподходящее время для сердечных переживаний.

Рассерженная и уязвленная, Джорджия ощетинилась без всякой видимой причины и, вместо того чтобы ответить ему такой же дружеской и приветливой улыбкой, хмуро уставилась на молодого человека и мрачно потребовала:

– Дайте же, наконец, пройти!

Спустя несколько минут, все еще разгоряченная и взвинченная своим опозданием, она была в пяти шагах от автостоянки и, пережидая у перехода поток машин, обернулась и увидела в витрине магазина свое отражение. Да, удручающее зрелище: угрюмое лицо с поджатыми губами и такая напряженная осанка… Джорджия приказала себе слегка расслабиться.

Но тут зажегся зеленый свет, и она бросилась через дорогу, так и не успев принять нормальный человеческий вид. Однако, взглянув на себя со стороны и воочию убедившись, как изменили ее события последних месяцев, она была неприятно поражена: от былого чувства юмора и оптимизма не осталось, увы, и следа.

Уже на стоянке, вспоминая разыгравшуюся уличную сценку, она вновь испытала неловкость за свое дурацкое поведение с незнакомцем, который искренне и вполне доброжелательно попытался сгладить ситуацию и вместо раздраженных реплик обменяться веселыми улыбками. Видела бы тетя Мей, как она его отбрила! Словно никто и никогда не учил ее приличным манерам, а главное – внимательному и сердечному обращению с людьми! Меж тем бабушка была дамой старой закалки и воспитывала девушку в традиционных правилах хорошего тона, далеко не всегда подходящих современному ритму жизни.

К своему стыду, Джорджия прекрасно сознавала, что годы, проведенные в Лондоне, и нынешний продолжительный стресс далеко не лучшим образом сказались на ее отношениях с окружающими. Но теперь поздно сожалеть о грубости, проявленной по отношению к случайному прохожему, уже ничего не поправишь. А ведь она едва не кинулась за ним с извинениями, когда приветливая улыбка застыла на его лице, встретив со стороны девушки холодный и почти яростный отпор.

Джорджия отворила дверь и, усталая, вошла в дом. Посещение больницы совершенно выбило ее из колеи. Что бы ни говорили врачи, чувство страха не притуплялось, потому что она видела, как бабушка с каждым днем худеет, а ее бледная кожа становится все прозрачнее. В то же время от больной веяло каким-то нездешним душевным покоем, и эта просветленность смертельно перепугала Джорджию, ей казалось, что тетя Мей все больше и больше отдаляется от нее, словно воспаряет над обыденностью, над привычным течением жизни…

«Нет!» Услышав собственный крик, Джорджия зажала ладонью рот. Она не может потерять тетю Мей, только не это…

Только бы не остаться одинокой и несчастной, как плачущий в темноте ребенок. Впрочем, она тут же осудила себя за эгоизм, за то, что не может не думать о своих переживаниях и невзгодах…

Во время свидания Джорджия пребывала в полном отчаянии, но ей удалось держаться достаточно бодро. Она рассказывала про домашние дела, про сад, и обычные слова словно становились магическим заклинанием, непременным залогом того, что тетя Мей скоро вернется домой и погладит кота, который вполне у них прижился, своими глазами увидит замечательные бутоны на розовых кустах, посаженных ими вместе прошлой осенью. Тетя Мей была страстным садоводом и всегда тосковала по укладу жизни маленького городка, где она выросла. Она мечтала вернуться к своим корням, и Джорджия подарила ей такую возможность, но сейчас… дом осиротел, и внучка тоже…

К горлу подкатил комок, и Джорджия, в ужасе пытаясь загнать его вглубь, поняла, что уже не в состоянии бороться со слезами, и дала им волю.

Их дом был совсем невелик: наверху три спальни, ванная и тесная кладовка, приспособленная под кабинет, а внизу – просторная удобная кухня, крошечная уютная гостиная и столовая, которой они почти не пользовались, предпочитая посидеть на кухне. Зато участок был обширный и довольно запущенный – настоящие райские кущи с рядами фруктовых деревьев, зарослями ягодных кустов, маленьким прудиком и аккуратно разбитыми грядками. В отличие от Джорджии тетя Мей… Что и говорить, она была прирожденным садоводом.

Джорджия, всхлипнув, проглотила слезы и вспомнила выражение бабушкиного лица, когда они впервые увидели свой будущий дом. В этом взгляде было столько детского удивления и неприкрытой радости, что все сомнения испарились, и она сделала столь ответственный шаг на пределе своих финансовых возможностей. Ради тети Мей. Однако через три месяца после переезда здоровье бабушки резко ухудшилось, врачи начали поговаривать об операции, и Джорджия уже не смогла самостоятельно ухаживать за больной.

Подавив приступ жалости к самой себе, Джорджия отправилась наверх, прихватив папку с бумагами. Даже не заглядывая в них, она знала, что работа займет весь остаток дня и почти целую ночь. Но какое это имеет значение, если нужно содержать дом, чтобы тете Мей было куда вернуться из больницы. Она непременно выйдет оттуда. Она вернется. Она должна.

Джорджия в изнеможений добралась до кладовки, где стоял компьютер. Дом был старым, и под его крышей, видимо, сменился не один десяток поколений ласточек. Нынешние обитатели гнезд шумно и деловито скреблись над самой головой Джорджии, когда она работала в своем «кабинете». Первое время они беспокоили и раздражали ее, но теперь она привыкла к этим звукам и даже находила их приятными. Изначально дом принадлежал семье сельскохозяйственных рабочих, но был продан владельцем вместе с земельным участком. Если верить агентам по недвижимости, приобретение Джорджии представляло собой довольно перспективный вариант. Размеры участка позволяли перестроить дом, пожелай она расширить жилое пространство. Уединение было абсолютно гарантировано удаленностью от шоссе и надежной защитой изгороди. Но заниматься преобразованиями Джорджии было не по карману. Она едва сводила концы с концами: кроме немыслимых взносов за дом и трат на лечение, часть доходов съедал маленький автомобиль, и, пока тетя Мей в больнице, от него никак не откажешься, а еще ведь надо и жить на что-то.

У нее разболелась голова, и буквы на экране затуманились и поплыли. Джорджия потерла веки, взглянула на часы – и глазам своим не поверила. От долгого сидения за компьютером все тело, ломило, а кости ныли словно от побоев.

За последние месяцы она похудела, хотя это было ей совсем ни к чему. При небольшом росте и тонких чертах лица худоба придавала ей довольно измученный вид.

Белокурые прямые волосы, привыкшие в лондонскую бытность к безупречной стрижке, и аккуратной укладке, отросли до плеч, и, честно говоря, на уход за ними не оставалось ни сил, ни денег. Зато кожа теперь, когда естественные солнечные лучи заменили вечные лампы дневного света, приобрела мягкую гладкость персика. Джорджия никогда не считала себя особенно чувственной или сексапильной, да и не стремилась казаться такой – ее вполне устраивала собственная внешность: точеное личико, серьезные серые глаза.

Из-за отсутствия мужского внимания страдать ей не приходилось, поклонники у нее были: молодые люди, как правило слишком занятые, подобно ей самой, восхождением по служебной лестнице и избегающие прочных привязанностей. Восхищаясь ею и оказывая знаки внимания, воздыхатели всячески поощряли ее карьерные устремления. Они ее уважали.



Она же всю свою энергию сосредоточила на достижении деловых успехов, но так длилось лишь до тех пор, пока она не узнала о болезни тети Мей. Конечно, та была категорически против, чтобы ее воспитанница уезжала в какую-то глухомань, бросала престижную работу, меняла образ жизни, но Джорджия проявила твердость. Один из лондонских друзей как-то обмолвился, что она излишне сурова к самой себе и напрасно губит свое будущее. Но решение о переезде пришло так естественно, без всякого насилия над собой, и было продиктовано вовсе не надуманным чувством долга, а любовью, самой настоящей любовью, вот и все. И с тех пор она ни единой секунды о нем не пожалела. Сожалеть можно было только о том, что по своей занятости она приняла его несколько позже, чем следовало.

Шум за окном заставил Джорджию встрепенуться: по ухабистой дорожке к дому подъезжала машина. Будущий жилец, скорее всего, задержится здесь, в их городке, на несколько месяцев, пока не уладит все финансовые вопросы с местным филиалом.

Джорджия почти ничего не знала об этом мужчине, но в агентстве, с которым она сотрудничала, его отрекомендовали как человека в высшей степени порядочного и заслуживающего всяческого доверия. Джорджия выразила сомнение в том, что люди его положения и достатка – а он был главой перспективной и прибыльной компании – вряд ли стремятся поселиться в чужом доме вместо того, чтобы снять себе отдельное жилье; в ответ Луиза Мейтер, возглавлявшая агентство, пояснила, что Митч Флетчер не укладывается в стереотипные представления о преуспевающих бизнесменах и вообще-то он обратился к ней с просьбой подобрать ему в штат новых сотрудников, а в разговоре случайно обронил, что ищет жилье и может довольствоваться просто местом для ночлега, если, конечно, остальные домочадцы не будут беспокоить бесконечными хождениями туда-сюда у него под носом. Агитируя Джорджию сдать ему комнату, Луиза особенно упирала на то, что он готов хорошо заплатить и таким образом девушка сможет разрешить свои материальные проблемы.

Джорджия почувствовала легкое головокружение, но заставила себя опереться на спинку стула и приподняться. Она вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела.

Пожалуй, необходимость кормить квартиранта может пойти ей на пользу и вынудит относиться к еде более серьезно. С тех пор как тетя Мей легла в больницу, готовка и трапезы в полном одиночестве стали для Джорджии совершенно невыносимы. Иногда, вернувшись домой, она чувствовала себя настолько физически вымотанной и в то же время эмоционально взвинченной, что кусок не лез в горло, хотя умом она понимала, что для восстановления сил должна нормально питаться.

Она выглянула на улицу и увидела, как у ворот остановился серебристо-серый «БМВ». Рядом со скромной постройкой сверкающий шикарный автомобиль смотрелся явно неуместно.

Спускаясь по лестнице, Джорджия подумала, что Митчу Флетчеру достаточно взглянуть на ее дом, чтобы счесть его неподходящим для своей персоны. Направляясь к входной двери, она уже отчетливо сознавала, что не хочет ни этой встречи, ни новых обязанностей, которые непременно возникнут с появлением жильца. Джорджия опасалась, что неизбежное вторжение в ее жизнь будет отвлекать от главной цели, помешает ей все свободное время посвящать больной и может явиться препятствием к возвращению бабушки под родной кров.

Когда же дверь была наконец открыта, готовое дежурное приветствие так и застыло на губах смущенной до крайности хозяйки: она узнала этого мужчину. Он вошел, и Джорджия с ужасом поняла, что в его присутствии лишилась дара речи.

Гость первым нарушил молчание и протянул руку:

– Митч Флетчер. А вы – мисс Барнз? Из разговора с Луизой Мейтер я узнал, что вы хотите сдать комнату. Надеюсь, она объяснила, что я ищу пристанище лишь на время, пока не закончу здесь свои дела?

Не дожидаясь ответа, он двинулся прямо на Джорджию, и она невольно отступила, впуская его в прихожую.

И тут до нее дошло, что в полутьме тесного коридора посетитель пока не успел ее хорошенько разглядеть.

Когда же он остановился и присмотрелся, выражение его лица мгновенно изменилось – он тоже узнал девушку, с которой сегодня так неудачно столкнулся на улице, и весь его вид говорил, что повторная встреча его не очень обрадовала.

Реакция Митча Флетчера вновь всколыхнула в Джорджии чувство вины и неловкости за свое поведение. Нагрубив незнакомцу, она утешала себя тем, что они виделись в первый и последний раз в жизни и ее дурацкая выходка не повлечет за собой никаких последствий. Но все оказалось иначе – и вот теперь ей приходится краснеть, подавляя глупое ребяческое желание немедленно выставить гостя за дверь и больше не мучиться от его тягостного присутствия.

Похоже, он выжидал, когда Джорджия заговорит, и ей оставалось только сделать вид, будто ничего особенного между ними не произошло, будто она еще не понимает, что их совместное проживание под одной крышей абсолютно невозможно.

– Да, Луиза сказала об этом, – подтвердила Джорджия. – Давайте пройдем на кухню, там все и обсудим.

В разговоре с Луизой она просила никоим образом не упоминать про бабушку и ее болезнь, а то Митч Флетчер, чего доброго, подумает еще, что его хотят разжалобить.

Кухня была залита светом закатных лучей солнца. Тетя Мей особенно любила эту часть дома, напоминавшую, по ее собственному признанию, кухню ее детства. Одного слова было вполне достаточно, чтобы после переезда Джорджия отказалась от задуманного ремонта и сохранила в неприкосновенности старомодную газовую плиту, тяжелые шкафы и громоздкий стол. Чтобы доставить бабушке удовольствие, она потратила уйму сил и оттерла каменную раковину, испортив все ногти, плиту же оставила в покое, хотя электрическая им подошла бы больше. Готовить на плите она тогда еще не умела, за что не раз пришлось жестоко поплатиться. Но сейчас они со старушкой плитой живут душа в душу.

Джорджия не сомневалась, что при виде ее кухни золотые искорки в глазах Митча Флетчера тут же померкнут и, привыкший к современной чудо-технике, он не удержится от изумленной и презрительной ухмылки. Вопреки ее ожиданиям гость выглядел очень довольным и, погладив рукой стол, заметил:

– Середина девятнадцатого века, угадал? Прекрасный экземпляр… Сделано добротно и на совесть. Хорошо, просто и без ненужных излишеств. Дизайн – это мой конек, давнее увлечение, поэтому… – он осекся. – Прошу прощения. Не буду утомлять вас своими воззрениями на различные стили мебели, – сухо продолжил он и добавил, не скрывая иронии: – К тому же я знаю, что вы чрезвычайно дорожите каждой минутой.

Джорджия было решила, что он намекает на их дневное столкновение, и лицо у нее запылало, но Митч Флетчер имел в виду совсем другое.

– Луиза предупредила, что наша беседа должна быть предельно краткой. Она недвусмысленно дала мне понять, что вас устроит лишь такой жилец, который не будет особенно посягать на ваше время. – Он как-то странно посмотрел на нее и спросил, не скрывая язвительного любопытства: – Если не секрет, зачем вам понадобился квартирант?

Джорджия от усталости не могла ничего придумать – к тому же какая разница, что он услышит? Оба прекрасно понимают, что он вовсе не намерен здесь оставаться.

– Мне нужны деньги, – коротко отрезала она.

В кухне воцарилось молчание.

– Ну что ж, по крайней мере честно и прямо, – криво улыбнулся он. – Ваши мотивы мне понятны. Однако подозреваю, что вам не совсем подойдет общество человека, который…

От его проницательности Джорджию даже передернуло, словно ее укололи чем-то острым, нарочно провоцируя на резкость.

– Мистер Флетчер, Луиза ведь предупредила вас, что у меня мало времени. Мне очень жаль, что вам пришлось совершить эту бесполезную поездку, но обстоятельства таковы, что…

– Постойте-ка! – перебил он. – Вы хотите сказать, что передумали? Вы уже не собираетесь ничего сдавать?

Джорджия оторопела.

– По-моему, это вы не собираетесь…

– С чего вы взяли? – строго спросил он, сверля ее взглядом.

Джорджия не нашлась с ответом. Она почувствовала, что все лицо у нее горит, а щеки эапунцовели как маков цвет.

– Ну, дом стоит на отшибе… Он очень маленький, и я думаю… Я вполне допускаю…

– Никогда не надо притворяться, – спокойно перебил Митч Флетчер, и от его невозмутимого тона Джорджии снова стало не по себе. – Если вы считаете, что меня может отпугнуть небольшое недоразумение, которое произошло на улице… Но я вовсе не обязан вам нравиться, мисс Барнз, и, по правде говоря, в отношении вас меня удерживало только одно обстоятельство – то, что вы незамужняя молодая женщина. – Джорджия едва не задохнулась от возмущения, а он продолжал медоточивым голосом: – Было бы несправедливо обвинять в глупости весь женский пол из-за легкомысленного поведения его отдельных представительниц… Надеюсь, вам приятно будет узнать, что, пока мы с вами не познакомились, я, каюсь, полагал, что вы одна из тех…

Это уж слишком!

– Если вы подозреваете, что мне от вас нужно что-либо еще, кроме денег… – начала Джорджия, но он, не повышая голоса, оборвал ее на полуслове:

– Нет, конечно. Теперь, когда я вас увидел… Если можно, покажите, пожалуйста, комнату.

Он желает посмотреть комнату! Ну и дела! Джорджия была просто уверена, что Митч Флетчер ни за что не захочет тут оставаться. Она и сейчас уверена!

Все еще сердитая, девушка повела его наверх и открыла свободную комнату.

– В доме только одна ванная, – отрывисто сказала она.

Он подошел к окну и выглянул в сад. Под скошенным потолком мансарды гость казался еще выше ростом. Налюбовавшись видом из окна, он обернулся, и под его изучающим взглядом Джорджия почувствовала, как легкий озноб – сигнал о надвигающейся опасности – пробежал по коже. Охваченная необъяснимой тревогой, она вдруг подумала, что перед ней сильный и грозный противник.

Противник? Что за глупая мысль! Нужно всего лишь сказать, что она передумала, – только одно слово, и он благополучно исчезнет из ее жизни.

– Все замечательно. Я встаю рано и обычно до половины восьмого уже ухожу. Луиза говорила, что вы работаете дома, это правда? – Вопрос привел Джорджию в замешательство: он возник неожиданно, и что за ним кроется, она пока не понимала. – Довольно странно в наши дни встретить женщину вашего возраста и ваших способностей в таком захолустье, да еще в полном одиночестве. Вы даже работаете, не выходя из дома. Ироническая ухмылка, скользнувшая на его губах, заставила Джорджию защищаться.

– На то есть свои причины, – сухо сказала она.

– Нисколько не сомневаюсь, – согласился Митч Флетчер с подчеркнутой учтивостью.

Джорджию словно током прошибло: он знает про тетю Мей! Но откуда? И зачем ему это?

– Он, конечно, женат.

До нее не сразу дошел смысл короткого и категоричного утверждения, к тому же произнесенного с презрением и негодованием, словно обвинительный приговор.

– Что? – Джорджия решила, – что ослышалась.

– Он женат. Ваш любовник, – Митч Флетчер оставил ее изумленную реплику без внимания. – Об этом несложно догадаться: вы живете одна и даже невооруженным глазом видно, как вы напряжены и взвинчены, просто на грани срыва. Между прочим Луиза упомянула, что по вечерам вы почти не бываете дома.

Джорджия была потрясена. Так он возомнил, что у нее роман с женатым!.. Что он себе позволяет?!

– Очевидно, он не слишком богат, иначе вам не пришлось бы искать жильца. А вам никогда не приходило в голову остановиться и задуматься о том, что, вы делаете? Не ради его жены и детей, а просто ради самой себя? Вряд ли он бросит семью – такого почти не случается. И потом, что за радость делить мужчину с другой?

Джорджия слушала и ушам своим не верила. И вдруг, неожиданно для самой себя, ехидно произнесла:

– Ну что ж, раз вы категорически не одобряете мой образ жизни, то, полагаю, у вас пропало всякое желание оставаться в этом доме.

– Желание здесь совершенно ни при чем, у меня нет выбора. Легче найти песчинку золота в Северном море, чем жилье в этой округе. Итак, если вы не против, я завтра же переезжаю. И заплачу вам вперед за три месяца.

Джорджия уже собиралась разочаровать его отказом, но оплата за три месяца вперед… Она быстро подсчитала в уме и обнаружила, что сумма выходит приличная: тут хватит не только на лечение, но еще кое-что останется, чтобы внести очередной взнос за дом. Девушка собралась с духом, все еще намереваясь распрощаться с посетителем… и не смогла. Если бы дело было только в ней, она бы не колебалась, но ради того, чтобы не пострадали интересы тети Мей, стоило смирить гордыню.

Она проглотила обиду и, вместо того чтобы отправить гостя ко всем чертям вкупе с его проклятыми деньгами, бесстрастным тоном произнесла:

– Ну, если вы надумали, я не возражаю.

– Значит, решено. Его голос тоже прозвучал холодно и равнодушно, хотя Джорджия знала, что Митч Флетчер может быть совсем другим: приветливым и доброжелательным; их столкновение на улице – прямое тому подтверждение. Он направился к выходу, и, нервно наблюдая его мягкую кошачью поступь, она посторонилась и дала ему пройти.

Спускаясь по лестнице, Джорджия уже ругала себя за то, что совершила великую глупость. И все потому, что Митч Флетчер пришел к ложному и абсолютно беспочвенному умозаключению. Она не стала его разубеждать, но почему? Почему она поступила именно так? Была обескуражена подобным предположением? Но неужели нельзя было как-нибудь объясниться? Он и так разговаривал очень неприязненно, зачем же ей понадобилось подливать масло в огонь?

Пытаясь сосредоточиться, девушка потерла ладонью лоб, но чувство вины за то, что впервые после отъезда из Лондона ее мысли заняты не тетей Мей, а совсем другим человеком, не отпускало Джорджию.

Она направилась на кухню, гость шел следом; когда она вдруг обернулась, он отступил, словно уловил напряженную неуверенность хозяйки и решил держаться на почтительном расстоянии, дабы избежать новых вспышек взаимного недовольства. Она увидела, что Митч Флетчер достает из кармана пиджака чековую книжку.

Джорджия нервно облизала губы – эта дурная привычка осталась с детства и напоминала о себе в трудные минуты. Итак, чек выписан, дело сделано, и, значит, уже поздно что-либо менять. Она все-таки не смогла вовремя найти подходящие слова, чтобы не впустить незнакомца в свою жизнь…

Гость положил чек на стол, но Джорджия к нему и не притронулась. Ее взгляд упал на часы – она опаздывала в больницу! Забыв обо всем, девушка испуганно вскочила со стула.

– Мне пора уходить!..

– Какая трогательная преданность! – усмехнулся Митч Флетчер. – Он, вероятно, отвечает вам тем же? Скажите… неужели вам не приходило в голову, что он дарит вам время, украденное у своей семьи? Вы никогда не пытались поставить себя на место его жены? Ей-то каково?

Джорджия в ярости схватила чек и протянула его Митчу Флетчеру.

– Забирайте и уходите! – произнесла она срывающимся голосом.

– Рад бы, да не могу, – отрезал он. – Здесь слишком трудно найти жилье. – Не глядя на хозяйку, он отошел от стола. – Увидимся завтра вечером. В семь часов вас устроит?

Вечерний прием в больнице начинался как раз в семь, и Джорджия поспешно возразила:

– Лучше в шесть… или попозже, скажем часов в десять.

Митч Флетчер был явно удивлен и не удержался от едкого комментария:

– А он не жалеет для вас времени! Его жена просто святая… или круглая дура…

Джорджия была слишком озабочена своими мыслями, чтобы удостоить его ответом.

Она решила выйти на улицу через черный ход и заодно показать его гостю. От близкого присутствия нового знакомого у нее заныло в груди, и она постаралась двигаться как можно осторожнее, чтобы, не дай Бог, не задеть или нечаянно не коснуться его. Он был совсем рядом, и Джорджия поймала на себе его изучающий взгляд.

– Похоже, жене вашего любовника тоже некогда скучать? – тихо сказал он. – Знаете, я никогда не мог понять таких женщин, как вы. Растрачивать себя столь бессмысленно, столь никчемно…

– Да как вы можете судить об этом? – не выдержала Джорджия, хотя внутренний голос нашептывал ей не тратить время на докучливого собеседника и бежать быстрее в больницу.

– Я имею на это полное право. До того как мой отец развелся с матерью, у него было несколько любовниц. Наконец он решил жениться на одной из них. Я помню, сколько мучений он доставил и нам, и ей. Я с детства ненавидел всех этих женщин, пока однажды не понял, что ненавидеть следовало отца, ведь они были такими же жертвами, как и мы.

Неожиданная откровенность гостя настолько удивила Джорджию, что она даже растерялась, а Митч Флетчер уже вышел за ворота и шагал к машине.

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Джорджи, детка, ты какая-то тихая сегодня. Если это из-за меня, то не переживай, прошy тебя. Джорджия взглянула на бледное лицо тети Mэй и заставила себя улыбнуться. Поразительное признание Митча Флетчера не шло у нее из головы и мешало сосредоточиться. Напрасно она ввела его в заблуждение – надо было, не открываясь до конца, все же дать ему понять, что она проводит эти часы со своей родственницей, а не с каким-то мифическим любовником.



Живо представив себе мальчика, маленького свидетеля родительских ссор, не по своей вине потерявшего любовь и доверие к отцу, она нахмурилась и покачала головой. Бедный ребенок… Да что же это за напасть? Она поймала себя на том, что с большой симпатией думает о человеке, который посмел предположить, что… Джорджия с досадой сжала губы, и ей вдруг пришла мысль, что, по-видимому, она сама каким-то образом дала пищу для его разыгравшейся фантазии.

Если бы Джорджию спросили, почему она отгораживается от людей, вряд ли она смогла бы внятно объяснить. Может быть, потому, что их участие только ослабило бы ее волю к борьбе с жестокой действительностью? Да нет же! Она старалась думать о чем угодно, только не о страшной болезни. Бабушка потихоньку поправляется… Буквально сегодня утром она сказала, что чувствует себя совсем неплохо, но, когда Джорджия взглянула на ее хрупкую фигурку, ледяное кольцо страха сжало сердце девушки.

Очнувшись от грустных размышлений, Джорджия увидела перед собой усталое лицо тети Мей. Рука больной, слабая и прохладная, лежала в ее руке.

– Джорджи, – тетя Мей с трудом улыбнулась, – не надо… не надо…

Она замолчала, и Джорджия, не дожидаясь продолжения, начала звонким от напряжения голосом рассказывать про сад, описывая каждый распустившийся цветок.

– Ты скоро сама их увидишь – вот поправишься и вернешься домой…

Ей послышалось, как бабушка тихо вздохнула, слабые пальцы легонько сжали ее руку.

Время посещений и на этот раз пролетело слишком быстро, нужно было уже уходить. В коридоре к девушке подошла дежурная сестра. Джорджия приветливо улыбнулась.

– По-моему, с тех пор как тетя Мей попала к вам, ей стало намного лучше. Я рассказала ей про наш сад. Она всегда мечтала иметь сад, где все будет устроено по ее вкусу. В прошлом году мы купили розы, такие душистые… Они скоро распустятся. Может быть, тетя Мей к тому времени уже будет дома…

– Джорджия, лечение вашей бабушки проходит хорошо, – перебила ее сестра, – но вы должны понимать, что… – она осеклась, завидев спешащую к ним санитарку. – Простите, мне придется вас покинуть.

Глядя вслед женщине, Джорджия вновь почувствовала приступ страха, но тут же поборола его. Когда она говорила с тетей Мей про сад, строила совместные планы на будущее, то иногда встречала в ответ ее взгляд, исполненный такого сочувствия и сострадания, словно… Как бы это точнее выразить? Словно тетя Мей знала нечто такое, о чем девушка не догадывалась. Или боялась догадаться?

Похолодев от этой мысли, она вышла из больницы.

Когда Джорджии становилось совсем худо, как сейчас, она преодолевала отчаяние старым испытанным способом – с головой погружалась в работу и трудилась до изнеможения, чтобы не сойти с ума от постоянного разлада между трезвым рассудком и непослушным сердцем.

В час ночи она наконец решила прерваться, так как едва не заснула прямо за компьютером.

Джорджия как-то призналась Луизе Мейтер, что ей крупно повезло: нашла агентство, в котором можно брать работу на дом. Это большая удача. Луиза тоже была с ней откровенна:

– Ну что ты, наоборот – повезло мне. Таких опытных и работящих специалистов, как ты, днем с огнем не сыщешь. Так что, если захочешь перейти на постоянное место работы, скажи мне, ладно?

Луиза знала, почему Джорджии пришлось срочно уехать из Лондона, и, кроме нее, в курсе событий был очень узкий круг людей: врач, персонал больницы и ближайшая соседка по участку, которая ежедневно приносила им домой свежие яйца и овощи, да еще делилась советами по уходу за садом. Тетя Мей была довольно замкнутым человеком и Джорджию воспитала в том же духе…

Девушка откинулась на стуле и, потирая усталые глаза, чтобы снять напряжение, вдруг поняла, почему не желает ни с кем говорить о бабушкиной болезни: когда произносишь страшные слова, они как будто обретают материальную силу. Но если ты отказываешься принимать зло, разве оно перестает существовать? Это же самообман. Тогда почему она не хочет, чтобы Митч Флетчер узнал всю правду?

Похоже, его отношения с окружающими тоже складываются нелегко. Это же надо было нагородить такое на пустом месте! Выстроить из разрозненных сведений полнейшую бессмыслицу! Ведь тут и дураку все было бы ясно. Как все-таки глубоки последствия детских переживаний. Вот и в ней самой с ранних лет поселился ужас перед одиночеством, а болезнь тети Мей и вовсе привела ее в неописуемое отчаяние. Отчего так безумно жаль себя?

Джорджия вздрогнула и прижала руки к груди, словно защищаясь от мрачных призраков ночи. Просто очень поздно… просто она устала… просто в одиночестве чудится всякое… Просто разговор с Митчем Флетчером разбередил старую рану…

Опять этот Митч Флетчер! Пошатываясь и зевая, она поднялась со стула. Не стоило принимать от него чек. Надо было твердо стоять на своем: мол, передумала, и все тут. И так не от хорошей жизни она решилась пустить в дом квартиранта, а уж Митч Флетчер ее не устраивал ни при каких обстоятельствах, и что самое прискорбное – он прекрасно это понял. И куда сразу подевались обаяние и доброжелательность, проявленные им во время уличного столкновения? Дома перед Джорджией предстал совсем другой человек. За беспечной внешностью и непринужденными манерами она разглядела твердую решительность и железную волю.

В спальне было холодно, и Джорджия вся покрылась мурашками. Проваливаясь в долгожданный сон, она вспомнила, что ни словом не обмолвилась бабушке о Митче Флет-чере. Надо будет сказать завтра, то есть уже сегодня. Пропади он пропадом, этот Митч Флетчер! Стоило ей лишь подумать о нем, и сон как рукой сняло.

В последнее время Джорджия забыла, что такое настоящий, долгий и глубокий сон. Она ложилась и вставала с неотвязной мыслью о тете Мей. Когда бабушка слегла и из-за сильных болей уже не могла спать, Джорджия, невзирая на протесты, просиживала ночами у ее постели, чтобы хоть как-то облегчить страдания больной. Но сейчас тетя Мей в надежных и заботливых руках, а бессонница осталась.

Джорджия вставала задолго до рассвета, завтракала, точнее, пыталась позавтракать. Вот и сегодня она почти не притронулась к овсянке. Джорджия вышла побродить по саду и, не обращая внимания на промокшие от обильной утренней росы кроссовки, добралась до посаженных прошлой осенью розовых кустов, чтобы взглянуть на бутоны. Этот редкий старинный сорт они с бабушкой выбрали не столько за красоту самих цветов, сколько за их удивительный запах. Джорджия внимательно осмотрела кусты и убедилась, что тли на них нет. Тяжело вздохнув, она едва удержалась от слез.

Забрав из кухни корзинку и садовые ножницы, девушка вернулась в сад, осторожно срезала полдюжины цветов и дрожащей рукой положила розы в корзину, подчиняясь внезапному и странному порыву. Зачем она это сделала, если тетя Мей скоро вернется и сама увидит, как они распускаются?

Еще секунда, и Джорджия распотрошила бы ни в чем не повинные бутоны и затоптала бы лепестки в землю – только бы забыть о водовороте неизъяснимого чувства, увлекшего ее и подтолкнувшего срезать злополучные розы, невольно подсказавшего, что бабушка уже никогда не увидит, как зацветают кусты. Нет, этого не может быть… Замерев на мгновенье от боли в сердце, она заметила в саду человека, направлявшегося прямо к ней.

Джорджия не сразу признала Митча Флетчера и, растерявшись, даже не спросила, а что, собственно, он здесь делает в столь ранний час, ведь их встреча назначена на вечер. На нем тоже были кроссовки и темный спортивный костюм. Объяснение непредвиденного визита оказалось довольно простым.

– Я бегаю здесь неподалеку почти каждое утро и, увидев вас в саду, решил заглянуть. Нельзя ли закинуть мои пожитки днем? Сегодня истекает срок моего пребывания в гостинице, и меня просили освободить номер до обеда.

Мысленно прикинув расстояние до ближайшего приличного отеля, Джорджия отметила про себя, что обладатель такого натренированного тела, пожалуй, может ежедневно одолевать этот длинный путь.

По тропинке, ведущей к фермам, мимо дома постоянно шли люди, и Джорджия научилась не обращать на них внимания, поэтому немудрено, что она раньше не замечала и Митча Флетчера.

Его вторжение оказалось для девушки столь внезапным и застало ее в столь неподходящем для посторонних глаз настроении, что она не сразу смогла собраться с мыслями.

Какое ей дело до его проблем? Днем, после посещения больницы, она, конечно, будет дома, но в самый разгар работы ей вовсе не хотелось бы отвлекаться на своего квартиранта. Будь на то ее воля, она предпочла бы вовсе никогда его больше не видеть. Но, увы, выбора нет.

– Старые добрые розы. В саду у моей бабушки тоже росли такие. Митч Флетчер склонился над розовым кустом. Его слова вывели Джорджию из задумчивости. Интонация его голоса показалась девушке довольно странной, и она не удержалась от вопроса:

– Вы что, редко виделись?

– Напротив. – Он бросил на Джорджию быстрый взгляд. – Ее дом и сад были местом, где я мог спрятаться от своих невзгод. Она была матерью моего отца, но так никогда и не приняла его сторону. Мне часто казалось, что она винит себя за его неразборчивость в женщинах, его вечные измены. Бабушка воспитывала сына одна – мой дед погиб на войне. Сад служил ей утешением, помогал пережить потерю мужа и ошибки сына. Мне было четырнадцать, когда она умерла…

Совершенно неожиданно этот рассказ вызвал у Джорджии сочувственный отклик.

– Вы, наверное, очень переживали ее кончину.

Митч Флетчер помолчал, словно не слыша еe слов, потом холодно ответил:

– Конечно. Так переживал, что уничтожил в саду все розовые кусты. Идиотский, бессмысленный поступок… Отец пришел в ярость, потому что собирался продать дом, а из-за моей выходки участок оценили ниже, чем ожидалось; в общем, он в очередной раз сорвал свою злость на матери. В то время отец находился в состоянии, когда его лучше было не трогать. Мы с матерью всегда внимательно следили за сменой его настроений. В начале новой интрижки он становился веселым и жизнерадостным. Если события развивались благоприятно, его охватывал охотничий азарт, и, опьяненный первым успехом, он преследовал свою добычу до тех пор, пока не настигал ее. Затем наступала полоса сплошной эйфории, как у наркоманов, и он готов был растерзать всякого, кто, пусть даже случайно, оказывался между ним и предметом его обожания. За накалом страстей неизбежно следовало охлаждение, одержимость гасла – вот тогда с ним можно было хоть как-то общаться.

Чем дольше Джорджия слушала его рассказ, тем острее чувствовала скрытую муку своего собеседника. От всей этой истории ей стало не по себе, но Митч Флетчер невольно вызвал у нее симпатию.

Он передернул плечами, словно освобождаясь от невидимой ноши, и с явным облегчением иронически добавил:

– Но в семейных неурядицах не может быть виновна только одна сторона. Надо признаться, что мать тоже оказалась не на высоте. Теперь-то я это понимаю, но в детстве думал иначе. Одно я могу сказать наверняка: мой отец так никогда по-настоящему и не узнал, что такое брак. Он был из тех, кто не может идти по жизни с одной спутницей…

Митч Флетчер приблизился к Джорджии и заглянул в корзинку.

– Розы… Неужели в подарок любовнику? – Он ядовито улыбнулся. – Что это с вами? По-моему, он должен приносить цветы вам прямо в постель, как это принято у влюбленных. Ах да, совсем забыл, он ведь не может бывать здесь по утрам. Долг велит ему встречать рассвет на супружеском ложе. Теперь ясно, почему вы дорожите этим местечком. Прекрасное укрытие для любовной парочки, тайный уединенный уголок, отгороженный от всего мира, этакий маленький рай. Но что-то мне не верится, что вы ни разу не подумали о ней – его жене – и о той части жизни, которая проходит без вас. Думали, так ведь? Да как же иначе. На что же вы надеетесь? На волю Божью? Или вы считаете, что надо довольствоваться малым, пока он не обретет свободу?

– Все совсем не так! – сердито оборвала Джорджия. – Вы не…

– Что «не»?.. – перебил он. – Не понимаю, да? Его жена тоже не понимает! Как вы, женщины, любите быть обманутыми! – Митч Флетчер отвернулся, чтобы не встречаться с девушкой взглядом. – Так я могу перевезти вещи днем? Или… или это нарушит ваши личные планы?

– Не нарушит, – гневно ответила Джорджия. – На самом деле…

– Вот и отлично. Я подъеду около трех, – бросил он и побежал к воротам, как настоящий спортсмен.

Джорджия растерянно смотрела ему вслед и удивлялась собственной заторможенности. Во-первых, она упустила возможность объясниться с ним раз и навсегда, а во-вторых, не успела объявить, что их вчерашняя договоренность уже не имеет силы. Ну что ж, поздно кусать локти, он уже скрылся.

Вдохнув запах свежесрезанных роз, Джорджия с нежностью тронула бутоны. Бедный мальчик! Смерть бабушки, похоже, сильно, потрясла его. Что толку рассказывать, почему он тогда вырвал с корнем все кусты, – он чувствовал себя растоптанным и уничтоженным. Навалилось одиночество, и жизнь потеряла смысл. Господи, как хорошо она его понимает! Однако, возвращаясь в дом, девушка поборола в себе приступ внезапной жалости – не стоит забывать, что мальчик давно превратился во взрослого мужчину, который к тому же составил о ней ошибочное и совершенно несправедливое мнение, не имея на то никаких оснований.

Приняв душ и собираясь в больницу, Джорджия вновь спросила себя, почему же она все-таки сразу не осадила Митча Флетчера и не опровергла его догадку? Обычно она не позволяла себе наводить тень на плетень, не любила, когда ее превратно понимали, и не испытывала ни малейшего торжества, выслушивая запоздалые признания собственной правоты. Что же произошло? Неужели она испугалась? Просто-напросто побоялась рассказать о болезни тети Мей? Но почему… почему ей стало тогда так страшно?

У Джорджии началось сильное сердцебиение, и снова знакомое отчаянное и яростное чувство охватило ее. Ощущение полного бессилия и беспомощности… Она запретила себе развивать эту мысль, чтобы та не завела ее слишком далеко. И так очевидно, что, следуя путем боли и душевных мук, можно оказаться на краю пропасти. Однажды, после гибели родителей, Джорджия уже подверглась этой страшной опасности, и тетя Мей помогла, спасла и удержала ее. Теперь же рядом нет никого – она должна полагаться только на себя.

И все же, как ни пыталась Джорджия прислушаться к голосу рассудка, побороть жуткий страх ей не удавалось.

Спустившись на первый этаж, она увидела корзину с цветами и чуть не выбросила их в мусорное ведро. Но, вспомнив сухой и в то же время необычайно выразительный рассказ Митча Флетчера о погубленных розах, она решила не поддаваться своему порыву.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Какие розы! Джорджи, детка, ну зачем! Ведь это так дорого!

Наблюдая, как тетя Мей склоняется над распустившимися бутонами и вдыхает их аромат, Джорджия тихо ответила:

– Нет-нет, это из нашего сада, те самые, что мы посадили прошлой осенью. Я только не помню точно, с какого куста. Когда я их срезала, один человек… в общем, меня отвлекли.

– Ах, из сада…

Тетя Мей положила розы на постель и пристально посмотрела на девушку. В ее взгляде было столько любви и понимания, что Джорджия чуть не заплакала. Взяв воспитанницу за руку, больная ласково обратилась ней:

– Джорджия, дорогая, послушай меня. Я знаю, что ты чувствуешь. Не надо так расстраиваться… ну правда, не стоит. У нас с тобой осталось не так уж много времени, и я хочу, чтобы мы… – Она умолкла, услышав, что девушка начала всхлипывать.

– Не говори так! – взмолилась Джорджия. – Ты обязательно поправишься.

– Нет, Джорджия, я уже не поправлюсь, – ровным голосом возразила тетя Мей и убрала пряди, упавшие на лицо внучки. – Я прошу тебя понять и смириться с действительностью. Когда я осознала реальное положение вещей, то не могу тебе передать, какое умиротворение и облегчение испытала. Теперь-то я знаю, как много хорошего было в моей жизни. Мне кажется, что сейчас я нахожусь наедине с миром. Конечно, время от времени меня мучают отчаяние и страх, я отказываюсь воспринимать происходящее и все во мне протестует против скорого конца. Но эти чувства преходящи, как детское упрямство; знаешь, бывает, ребенок сопротивляется, а почему и сам не понимает. Больше всего я боюсь за тебя. Бедная моя Джорджия… Ты так упорно боролась за меня, ты до сих пор отказываешься признавать правду, которая очевидна нам обеим. Я видела твои страдания и ужасно переживала, и еще мне хотелось защитить и оградить тебя, принять на себя твою боль и объяснить, что на самом деле не происходит ничего необычного или неестественного. Просто нам с тобой выпало испытание, и мы должны пройти через него, избавиться от страха и смириться…

– Смириться? – переспросила Джорджия упавшим голосом. Она не могла согласиться с тетей Мей: нельзя сдаваться, надо изо всех сил продолжать борьбу. Но возразить не решилась, понимая, что должна дать больной выговориться.

Они беседовали довольно долго, и бесстрашие, с которым ее бабушка смотрела вперед, совершенно перепугало Джорджию.

– Спасибо за то, что выслушала меня, – ласково закончила тетя Мей, заметив, что ее воспитанница измучена нелегким разговором. – Многие приходят к этой мысли слишком поздно – в самом конце своей жизни. Они уже понимают неизбежность смерти и не боятся ее, но не испытывают настоящего облегчения от своего открытия только Потому, что их родные и близкие не способны или не желают понять столь очевидную истину. Страх смерти и того, что будет после нее, вполне нормален, но для нас, людей западной культуры, он особенно мучителен, потому что является запретной темой. Я хочу, Джорджи, поделиться с тобой этим знанием. Может быть, я жестока и эгоистична. Я помню, как тяжело ты переносила гибель родителей…

– И теперь я очень боюсь потерять тебя, – призналась Джорджия. – Боюсь остаться одна… – Девушка не смогла сдержать нахлынувших чувств и расплакалась; впервые она оказалась бессильной подавить слезы – признак слабости и поражения.

Когда Джорджия покинула палату, она уже не сомневалась, что дни тети Мей сочтены, и все равно, хоть она и знала это наверняка, душа ее с детским упрямством протестовала против этого. Она молила всемогущую судьбу вмешаться и явить ей чудо. Не больной тете Мей, а именно ей.

Девушка пробыла в больнице дольше обычного, и когда наконец добралась до дома, то увидела у ворот автомобиль Митча Флетчера. Хозяин сидел в машине, погрузившись в какие-то документы, разложенные рядом на переднем сиденье.

– Простите, – извинилась Джорджия. – Я…меня задержали.

Разговор с тетей Мей настолько выбил ее из колеи, что она напрочь забыла о встрече со своим квартирантом, перенесенной на более раннее время. Ощущение вины делало неприятное свидание еще более тягостным.

– Ничего страшного, – спокойно отреагировал он. – Как видите, мне даже удалось неплохо потрудиться. Кстати, должен кое о чем вас спросить. У меня есть привычка брать работу домой, и в гостинице не были от этого в восторге. А вы что скажете?

Джорджия, решив для себя, что чем больше он будет занят своими делами, тем реже ей придется видеться с ним, ответила:

– Я ведь говорила вам, что и сама работаю дома, это бывает вечерами, но и днем тоже.

Митч Флетчер вышел из машины, окинул девушку долгим ироничным взглядом и тут же нахмурился.

– Видимо, он был сегодня не в духе?

Джорджия не сразу сообразила, что гость имеет в виду, но потом поняла, что, ища объяснение ее опозданию, он решил, что она провела время с любовником. От его насмешливой колкости Джорджия чуть не заплакала.

Если бы он только знал, откуда она вернулась!..

Комок слез все еще стоял в горле, и, вынужденная держать себя в руках, девушка никак не могла выйти из оцепенения. Сколько бы она ни убеждала себя, что нельзя думать все время о себе, что необходимо окружить тетю Мей теми же вниманием и любовью, какие раньше предназначались ей самой, что настал час вернуть долг и расплатиться за все полученные благодеяния, она ничего не могла с собой поделать: ей хотелось кричать и плакать, как маленькой. Тетя Мей не может умереть, она не вправе покидать свою воспитанницу. Даже теперь, после всего, что ей довелось услышать сегодня, Джорджия была не в состоянии откровенничать с кем-либо, а уж тем более – с Митчем Флетчером.

– С чего вы взяли? – ответила она с наигранной беззаботностью и попыталась отвернуться от гостя, стоявшего слишком близко.

Митч Флетчер рукой придержал ее, и сквозь тонкую ткань блузки девушка ощутила на плече жар его ладони. Она замерла от неожиданности, ошеломленная мыслью о том, как давно ее не касалась сильная мужская рука, пусть даже чисто по-родственному или по-дружески. Опыт юношеских увлечений Джорджии говорил, что роль секса в жизни любого человека сильно преувеличена, а впоследствии у нее просто не хватало времени на серьезные продолжительные романы. В университете вокруг нее хороводились друзья и поклонники, так что нечаянная фамильярность, как знак симпатии и нежности, не была ей в новинку. Но ее тело оставалось заповедной территорией, и эта неискушенность выдала ее с головой сильным ознобом, пробежавшим по коже, словно от холода, когда Митч Флетчер кончиками пальцев коснулся ее лица.

– Потому что вы плакали.

Его слова донеслись до Джорджии, будто эхо из разделявшей их глубокой пропасти, которая отгородила девушку от реальной жизни и знакомой обстановки. На нее навалилась ужасная слабость, слезы выступили на глазах и покатились по щекам.

Ей послышалось, как Митч Флетчер что-то недовольно пробурчал, но слов она не разобрала. Поглощенная своими грустными думами, она вообще ничего не воспринимала. Его прикосновение и дрожь, охватившая все ее тело, казалось, разрушили защитную броню, и все вокруг вдруг поплыло перед глазами Джорджии. Когда Митч Флетчер подхватил ее на руки и понес в дом, девушка была как в тумане. Она прижалась к нему, мучительно пытаясь вникнуть в то, что он говорил.

– Джорджия, ключи. Где ключи?

Наконец до нее дошло, о чем он спрашивает, – она разжала пальцы, чтобы Митч Флетчер смог взять ключи и отпереть дверь. Проплывая у него на руках по темному коридору, Джорджия все еще дрожала и плакала. Снова и снова переживая разговор с тетей Мей, она не заметила, как была доставлена на кухню и усажена на стул.

– Да что он с вами сделал, черт возьми? – услышала она и смутилась, а Митч Флетчер продолжал свой обстрел вопросами: – Зачем вы позволяете ему так себя вести? Почему разрешаете обижать и использовать вас? Что он все-таки сделал? Сказал, что все кончено? Жена не отпускает? Или он сам не может от нее уйти из-за детей?

Его слова постепенно начали доходить до сознания Джорджии, медленно и тяжело прокручиваясь в мозгу, как у ребенка, когда он учится читать, и в конце концов их смысл полностью прояснился.

– Прошу вас, не надо… – начала было она, перестав плакать.

Но Митч Флетчер, похоже, был разгневан не на шутку и не дал девушке договорить:

– Даже сейчас вы защищаете его! Он вас унизил, а вы готовы твердить, что любите его, а он любит вас и что все дело в жене и в его преданности семье. Неужели вы не видите?.. – Он осекся и с горечью заключил: – Да нет, вы, конечно, не можете видеть… или не хотите. Если я скажу, что вы нужны ему просто для разгорячения крови, что его возбуждает именно тайный характер вашей связи, вы тут же меня опровергнете. Если я предположу, что вами движет обычное плотское желание, вы возмутитесь и заявите, что любите его. А что еще остается? Но как можно любить человека, который явно стыдится этой любви и видит в ней угрозу семейному спокойствию? Разве можно говорить о любви к человеку, которого вы толком не знаете и не узнаете, потому что он никогда не даст вам такой возможности?

– Плотские желания тут совершенно ни причем. – Джорджия с негодованием вскочила со стула.

– Хотите сказать, что еще не успели переспать с ним? – тут же отреагировал Митч Флетчер, пренебрегая всеми правилами приличия. Девушка оторопела и не знала, как выпутаться из затруднительного положения, – взаимное непонимание зашло слишком далеко. А он продолжал: – Уверяю вас, это звучит совершенно неправдоподобно. Меня не проведешь: вы слишком соблазнительны и обладаете утонченной чувственностью, а она заводит мужчину сильнее любой вульгарной дешевки. Вы невольно заставляете задуматься о радостях любви.

– Разумеется, постельных? – съехидничала Джорджия, преодолев смущение. Она была под впечатлением от рассуждений Митча Флетчера и сочла их довольно неожиданными. Самой себе она никогда не казалась соблазнительной или уж очень чувственной, а потому пришла от его слов в некоторое замешательство. Увидев, что гость нахмурился и отвернулся, Джорджия поняла, что попала в точку. – Итак, следуя вашей логике, мужчинам хочется поразвлечься со мной, но не более того?

– Я не говорил обо всех мужчинах, – уточнил он, устремив на нее взгляд карих глаз. – И я вовсе не имел в виду… Я лишь пытался убедить вас, что тот, кто обманывает жену, вполне способен проявить к вам и вашим чувствам такое же бездушное пренебрежение.

– Не могу согласиться. Во втором браке многие бывают счастливы.

– Ну, во-первых, далеко не все, – сухо возразил Митч Флетчер. – И потом, редко кто вступает в брак с виновником развода. А вы ведь надеетесь именно на это? Думаете, он бросит жену и женится на вас?

Джорджию снова затрясло, на этот раз от сознания, как сильно она запуталась в хитросплетениях дурацкой лжи. Однако оправдываться бесполезно – Митч Флетчер все равно уже ей не поверит. Девушка поймала себя на том, что, если этот бред продлится хотя бы минуту, она не выдержит и истерически расхохочется.

– Хотите совет? – бросил Митч Флетчер, заметив, что Джорджия собирается покинуть кухню. – Не плачьте при нем. Женатые мужчины терпеть не могут, когда любовница портит им настроение.

– По-моему, ни один мужчина не способен вынести женских слез, – устало ответила Джорджия.

– Да, если он не в силах с ними справиться, если не может прислушаться к своим инстинктам…

Комната для Митча Флетчера была приготовлена с утра, но еще оставалось достать из шкафа полотенца, и, пожалуй, если прямо сейчас заняться какой-нибудь обычной домашней работой, это поможет прийти в себя.

– Ну и что же в таких ситуациях подсказывают инстинкты? – машинально спросила Джорджия, заранее предполагая ответ. Мужчины прекрасно знают, как увильнуть от ссоры. Но Митч Флетчер повел себя совершенно непредсказуемо.

– А вот что… – хрипло произнес он, надвигаясь на девушку.

Коснувшись пальцами ее лица, он ласково вытер влажные от слез щеки; Джорджия почувствовала, как он наклоняется к ней, как ей передается его возбуждение, и слабо запротестовала.

Но было слишком поздно. Его губы мягко и нежно коснулись ее рта и встретили едва уловимый отклик. Забыв обо всем на свете, Джорджия целиком отдалась порыву, заставившему прижаться к Митчу Флетчеру, и расслабиться, и ощутить себя свободно, легко, и насладиться его чуткими и требовательными прикосновениями.

Как давно ее не целовали так трогательно, так бережно и с такой страстью! Господи, когда же это было в последний раз, да и вообще, случалось ли раньше что-либо похожее?.. Закрыв глаза, она прильнула к Митчу Флетчеру, тихонько вздрагивая от скольжения его шероховатых пальцев, подчиняясь его властной силе и доверяясь ему, словно защите от всех своих невзгод. На мгновение Джорджии почудилось, что его движения потеряли уверенность, и она тихим стоном попросила его продолжать.

Он вовсе не собирался… не предполагал… Он был зол оттого, что не мог ее переубедить, доказать бессмысленность тупикового пути, но сейчас она в его объятиях и как будто нет у нее никого…

Глубоко вздохнув, он прервал поцелуй и отстранил девушку. Джорджия разочарованно открыла глаза, не понимая, что происходит, и, наткнувшись на холодный, колючий взгляд, залилась краской стыда. Пока Митч Флетчер не прикоснулся к ней, она и не подозревала, как глубоко сидит в ней жадная и отчаянная потребность в любви, поддержке и утешении. Но, положа руку на сердце, надо признаться, что Митч Флетчер вовсе не тот, кто сможет оправдать ее ожидания. Собравшись с силами, она произнесла:

– Я понимаю, что уже нельзя изменить наш уговор, но, если вы еще хоть раз позволите себе нечто подобное, я буду вынуждена указать вам на дверь.

– Можете не беспокоиться, – ответил он сдавленным голосом.

Поднимаясь по лестнице, Джорджия смущенно подумала, что если кто и виноват в случившемся, то только она сама. Кто совершенно потерял над собой контроль и если не спровоцировал, то, уж во всяком случае, недвусмысленно ответил на тот незабываемый поцелуй? Ей было хорошо, и она хотела… Хотела?..

Да нет же. Это невозможно. Митч Флетчер – чужой, незнакомый человек, и к тому же у нее имеется веская причина относиться к нему с неприязнью. Но почему рядом с ним ей так уютно и спокойно? Почему шестое чувство отчетливо нашептывает Джорджии, что на Митча Флетчера можно положиться абсолютно безбоязненно?

Тряхнув головой, словно отгоняя вопросы, на которые нет ответа, Джорджия открыла дверцу шкафа.

Митч Флетчер расположился у себя в комнате, а через пару часов объявил, что должен ехать на работу и вернется поздно вечером. Джорджия встретила известие с облегчением. Наверно, она слишком привыкла жить одна. Но ведь были же у нее соседи по квартире во время учебы в университете и сразу после окончания – тем не менее присутствие в доме Митча раздражало, тяготило и к тому же мешало сосредоточиться на болезни тети Мей. И зачем только она ввязалась в эту историю?

Во избежание недоразумений Джорджии пришлось вкратце обсудить с Митчем Флетчером основные условия его дальнейшего проживания. Он решительно уверил ее, что питаться будет отдельно, завтрак, а изредка и ужин будет готовить сам. Что касается вечеров, то глава местного филиала сообщил ему, что программа деловых ужинов с партнерами по бизнесу уже расписана на много дней вперед. Митч Флетчер снова настойчиво повторил свое желание брать работу домой и выполнять ее по вечерам у себя в комнате.

– Конечно, если мое присутствие не помешает вашей личной жизни, – добавил он, не обращая внимания на сердитый взгляд хозяйки.

Он также предложил установить очередность в пользовании ванной, чтобы больше к этому не возвращаться. Из составленного им графика стало очевидно, что Митч Флетчер собирается вставать и уходить на службу задолго до подъема Джорджии. Если поначалу девушка задавалась вопросом, отчего такой интересный мужчина до сих пор не женат, то теперь объяснение напрашивалось само собой: жизнь молодого предпринимателя и без того была слишком насыщенной и напряженной.

Неужели он всегда так много работает, удивлялась девушка, или в этом виноват управляющий филиалом? Ей не скоро удалось бы докопаться до истины, но Луиза Мейтер растолковала, что Митч не просто сотрудник компании – он ее учредитель и основной держатель акций, а значит, его состояние напрямую зависит от ее успехов. Но если он не собирается вести образ жизни, подобающий его положению и достатку, это вовсе не обязывает Джорджию кормить и обстирывать его, раз он у нее поселился. Кажется, он понял, что об этом ему придется позаботиться самому.

Как ни крути, Митч Флетчер оказался очень удобным постояльцем, а деньги, полученные ею по чеку, изрядно пополнили скромный бюджет Джорджии.

Она, правда, немного мучилась оттого, что за столь щедрое вознаграждение всего лишь разрешила жильцу пользоваться комнатой и ванной. Если бы тетя Мей была дома, та бы, без сомнения, настояла, чтобы ему было предоставлено гораздо больше услуг.

Но на что он мог рассчитывать, возмущенно спрашивала себя Джорджия, после того, как уличил ее в несуществующих грехах… а потом обидел? Лучше не думать о том злополучном поцелуе, ведь она сама допустила промах. Вот и сейчас стоит лишь закрыть глаза, и она словно ощущает, как это было… Ах, как это было!.. Девушка запретила себе предаваться опасным и соблазнительным воспоминаниям. Надо поработать и бежать в больницу. В больницу! У нее затряслись поджилки: опять навалился знакомый страх. Придется снова загонять вглубь свои чувства и сосредоточиться на состоянии тети Мей, чтобы помочь и поддержать ее: это сейчас самое главное.

Джорджия яростно набросилась на разложенные на столе бумаги, ибо, только изнуряя себя работой, она забывала о невзгодах.

Войдя в палату, Джорджия сразу уловила сильный запах роз, затем увидела тетю Мей, которая показалась ей очень слабой, но удивительно спокойной. Девушка застыла на пороге, слезы затуманили ей глаза. Почему она раньше не понимала, каким бременем были для больной ее эгоизм, отчаяние и даже ее любовь? Тетя Мей была честна с ней и хотела избавить воспитанницу от лжи и самообмана.

Джорджия не слышала, как к ней подошла медсестра, и очнулась от грустных размышлений, только когда та положила ей руку на плечо и тихо окликнула.

Обернувшись, девушка встретила доброжелательный и понимающий взгляд.

– Твоя бабушка сказала, что у вас была долгая и серьезная беседа. Я очень этому рада. Самое трудное в нашей работе – помочь родственникам пациентов осознать, что близкий им человек уже на пороге небытия… Мы все время слышим от больных, что им необходимо поделиться с семьей и друзьями своим отношением к смерти, но это почти невозможно. Они также говорят, что преодоление страха придает им сил, что им хотелось бы встретить смерть достойно, но им очень трудно общаться с близкими, которые не в состоянии реально взглянуть на происходящее. Я знаю, как важно было твоей бабушке рассказать тебе об этом.

– Я оказалась ужасной трусихой, – ответила Джорджия. – Хуже того, я вела себя как эгоистка, когда избегала разговоров на эту тему. Но поймите, у меня никого нет, кроме нее…

– Я знаю. Твоя бабушка рассказывала, что воспитывала тебя она, потому что твои родители погибли. Но тебе нечего стыдиться своих чувств. Каждый взрослый – в душе ребенок, и время от времени вместо любви, сочувствия и желания заботиться о других он испытывает гнев, обиду и даже ненависть, как дитя, которое не получает достаточно внимания и ласки.

– Вы думаете, я стану осуждать тетю Мей за то, что она покидает меня, как винила в детстве родителей за свое одиночество?

– Вот именно, – подтвердила медсестра. – Как бы трудно ни было нашим пациентам, а им действительно тяжело, все же их близким приходится гораздо сложнее. Больные окружены здесь вниманием, они получают лекарства, консультации и необходимый уход. Но для тех, кто их любит, мы ничего не можем сделать, и они остаются один на один со своим горем.

Джорджия обвела взглядом палату.

– Мне до сих пор не верится. Я была убеждена, что бабушка поправится. Она так хорошо держалась.

– Так помоги же ей, Джорджия, продержаться до конца.

Внезапно больная приподняла голову с подушки и посмотрела в их сторону. У Джорджии заныло сердце и словно пелена спала с глаз: только сейчас она ясно увидела, как слаба и измождена тетя Мей; странно, что она не замечала этого раньше, получается, что своей любовью и сочувствием она как бы вынуждала родственницу из последних сил создавать видимость выздоровления. Заливаясь слезами и проклиная себя за эгоизм, девушка мысленно поклялась отныне забыть о своих страданиях и сосредоточиться на том, чтобы облегчить последние дни тети Мей.

– Ты выглядишь усталой, Джорджия, – сказала бабушка, когда внучка опустилась на стул у ее постели. – Ты слишком много работаешь. Покупка дома явилась чересчур тяжелым бременем. Видимо, я виновата…

Она теребила пальцами край простыни. «Даже теперь она, как всегда, беспокоится обо мне», – с горечью подумала Джорджия и, взяв руки тети Мей в свои, почувствовала, какие они легкие и хрупкие, словно высохшие веточки.

– Ну что ты. Я же люблю наш дом не меньше тебя. А если ты о деньгах, то я сдала комнату…

И она рассказала, что у них появился квартирант, умолчав о нелепых догадках Митча Флетчера и многом другом, дабы не тревожить больную. Тетя Мей должна быть уверена, что все, складывается наилучшим образом.

– Ты даже не представляешь, как меня утешила. Я очень довольна, что ты не одна. Здесь, конечно, не так опасно, как в Лондоне, но все же дом стоит на отшибе… Можешь считать меня старомодной, однако мне гораздо спокойней оттого, что рядом с тобой живет приятный и добропорядочный мужчина. Я так казню себя за то, что из-за меня пострадала твоя карьера, да и не только она…

– Не надо, прошу тебя! – перебила Джорджия. – Пожалуйста, ни в чем себя не вини. Если хочешь знать… – Девушка запнулась, невольно сжав худую руку тети Мей, потом вздохнула и постаралась развеять ее грусть: – Мне все больше нравится жить вдали от города, без шума и суеты. Я обожаю независимость, когда ты сама себе хозяйка и сама себе начальник. По-моему, это здорово – иметь возможность в любой момент оторваться от работы и выйти в сад погулять часок-другой. – Она не лукавила, потому что и в самом деле не скучала по Лондону и не жалела о том, что ее стремительная карьера столь внезапно оборвалась.

– Значит, п-после всего… ты не покинешь наш дом?

«После всего»? Девушка не сразу поняла, что имела в виду больная, а когда догадалась, то не позволила себе возразить, памятуя разговор с медсестрой и свой зарок.

– Он же не будет стоить дороже, чем сейчас, – выдавила она.

– Раз ты никуда отсюда не уедешь, я попрошу тебя построить беседку – помнишь, мы говорили об этом зимой? Представляю, как хороша она будет летом, увитая розами.

Кажется, тот сорт роз, что мы собирались посадить возле нее, называется «Felicite et Peipetue».[1]

Джорджия едва не заплакала. Она почувствовала, как дрожат пальцы тети Мей, и увидела слезы в ее глазах.

Девушка была слишком подавлена визитом в больницу и поэтому не поехала сразу домой – работать в таком состоянии было невозможно. Оставив машину в тихом месте, она дошла до ближайшей фермы и долго смотрела на открывшийся перед ней пейзаж, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Начало смеркаться, и, разбитая и замерзшая, Джорджия вернулась к машине. Оказалось, что она больше часа простояла неподвижно, опершись на какой-то забор, пока прохлада летнего вечера не дала о себе знать. На землю сиренево-серой вуалью опускался туман.

Джорджия включила фары и поехала домой. О существовании Митча Флетчера она начисто забыла. Каково же было ее изумление, когда она заметила свет в окнах своего дома! Меньше всего на свете ей хотелось сейчас кого-либо видеть, а уж Митча Флетчера – в особенности.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Слава Богу, когда она переступила порог и прошла в дом, на кухне никого не было. Бросив сумочку, девушка принялась варить кофе. Она понимала, что необходимо перекусить, но сама мысль о еде вызывала отвращение. Джорджия решила отложить ужин на более позднее время и, прихватив чашечку с кофе, направилась на второй этаж.

Из-под двери Митча Флетчера виднелась полоска света, но девушка не остановилась и даже не замедлила шаг – наоборот, поспешно прошмыгнула мимо его комнаты и вошла в свой тесный «кабинет».

Программа, которую Джорджия должна была составить, оказалась чересчур сложной и потребовала повышенной сосредоточенности. Забыв о кофе, который давно остыл, девушка уткнулась в маленький экран компьютера и лишь время от времени давала отдых глазам. Порой она едва сдерживала зевоту, но, несмотря на смертельную усталость, не могла позволить себе оторваться от своего занятия. Скоро наступит время, когда она будет лишена возможности работать днем, да и ночью тоже, так что чек, щедро выписанный Митчем Флетчером, послужит ей спасательным кругом.

А потом – после всего – она сможет работать хоть круглые сутки… Джорджия судорожно сглотнула. «Ты обещала быть сильной и ничего не бояться», – напомнила она себе. Осталось всего несколько недель, может быть, месяц, в крайнем случае два, но, если верить медсестре, никак не больше. Джорджию охватила дрожь, потому что черная пропасть страха снова разверзлась перед ней.


Митч Флетчер собрал деловые бумаги и взглянул на часы. Было почти час ночи. Он встал со стула и хорошенько потянулся, так что косточки затрещали. Сегодня он, пожалуй, слишком засиделся, но тишина и покой, царящие в доме, создавали прекрасную обстановку для работы, чего нельзя было сказать о гостинице.

Он слышал, как вернулась Джорджия, и едва не поддался искушению спуститься вниз под каким-нибудь предлогом, чтобы… Так все-таки зачем? Прежде всего она должна понять, что разрыв с этим типом больше не является только ее личным делом. Впрочем, стоит ли искать повод? В ту минуту, когда он обнял ее… «Не будь идиотом», – тут же обругал себя Митч Флетчер. Очевидно: она любит другого. Можно сколько угодно возмущаться этим лживым подонком, этим женатиком, но Джорджии вес равно найдет всему оправдание.

Да кто он такой, чтобы предавать одну женщину и к то же время бессовестно морочить голову другой? Джорджия слишком уязвима и слишком доверчива. Этот мерзавец просто сбил ее с толку. Конечно же, она не смогла бы просто так, пошло и хладнокровно завлекать семейного человека.

Митч Флетчер был достаточно разумен, чтобы без посторонней помощи разобраться в своих комплексах, зародившихся еще в детстве и связанных с неудачным браком его родителей. Скорее всего, именно потому он не выносил мужского лицемерия и непорядочности, а также не имел охоты к любовным похождениям. Когда ему стукнуло тридцать, он ощутил потребность разделить свою жизнь с надежной и верной спутницей, которая подарила бы ему не только детей, но любовь и понимание. Пожалуй, он считал себя неисправимым идеалистом, так как сознавал, что ищет совершенства, а значит, невозможного. Его первый юношеский роман с однокурсницей, безумный и скоротечный, закончился вполне банально: девушка уехала искать счастья в Америку – и они расстались навсегда. Затем в его жизни было много женщин, красивых и умных; одних он ценил как друзей – не как любовниц, с другими приятно проводил время и быстро к ним охладевал. Но встреча с Джорджией оказалась для него полной неожиданностью и не на шутку взволновала. А что, если бы она была свободна и доступна? Если бы у нее никого не было? Что тогда?

Желание, охватившее Митча Флетчера во время всех этих размышлений, было настолько сильным и неприличным, что ему явно не мешало бы подумать о смене пристанища. Если эта девушка его так возбуждает, то проживание под одной крышей станет настоящей пыткой. Не далее как сегодня он не смог удержаться от соблазна дотронуться до нее и поцеловать, хотя ему ясно дали понять, что не стоит питать иллюзий.

Молодой человек был слишком взбудоражен, чтобы уснуть, и вышел в коридор. Дверь в спальню Джорджии была приоткрыта, но в темноте он все же разглядел, что шторы еще не задернуты и в комнате никого нет. В полной тишине он различил приглушенное попискивание компьютера, потом его внимание привлекла полоска света под другой дверью. Значит, Джорджия все еще работает. Что такое? Почему она не вставая вкалывает с самого вечера? Неужели этот тип ее бросил и она ищет спасения в работе? Да, несладко быть покинутой… Помнится, некоторые из любовниц отца в полном отчаянии даже приходили к ним домой и жаловались матери на его чудовищную бессердечность. Непонятно, как она выдержала столько лет! Мать никогда не говорила с сыном на эту тему, а теперь поздно спрашивать, почему она все-таки не развелась с отцом: ее уже нет в живых. Впрочем, она всегда была очень скрытной и ни с кем не откровенничала.

Митч Флетчер спустился на кухню и заварил чай. Этой порции с лихвой хватило бы на двоих. Затем он достал кое-что из купленных продуктов и сделал бутерброды. Пожалуй, их тоже оказалось слишком много для одного. Он и сам не знал, зачем ему столько. Вполне логично было бы уничтожить этот запоздалый ужин прямо здесь, однако он, расставив все на подносе, забрал его с собой наверх.

И, только проходя по коридору мимо двери, из-под которой выбивалась предательская полоска света, Митч Флетчер наконец осознал, что же он делает. Постучав и не дождавшись ответа, он толкнул дверь.

Невзирая на яркий свет и писк компьютера, Джорджия крепко спала прямо за столом, уронив голову на руки. Когда она проснется, то не сможет ни согнуться, ни разогнуться, и ей еще повезет, если руки не сведет судорогой. Как же надо было устать, чтобы вот так уснуть! Митч Флетчер нахмурился. Будь он на месте ее любовника, ни за что не позволил бы девушке так надрываться. Но того, по-видимому, нисколько не волнует, что она так выматывается. Этот негодяй совсем ее не бережет! Когда они впервые столкнулись на улице, Джорджия выглядела очень худенькой и нервной, но это и немудрено, если она по стольку работает.

Пока Митч Флетчер разглядывал девушку, она вздрогнула во сне, открыла глаза и, узнав незваного гостя, через силу попыталась выпрямиться.

Джорджия чувствовала резь в глазах, словно в них попал песок. Голова раскалывалась, и во рту пересохло. Борясь со сном, она все же отдавала отчет, что рядом стоит Митч Флетчер и смотрит на нее. Когда он вошел? Ей стало не по себе оттого, что за ней наблюдали, а она вовсе не подозревала о присутствии постороннего.

– Я увидел, что у вас горит свет, – услышала Джорджия. – Мне захотелось пить, и я спустился на кухню, а потом подумал: надо захватить чего-нибудь и на вашу долю.

Она задержала взгляд на Митче Флетчере. Он был одет в джинсы и легкую хлопчатобумажную рубашку. Закатанные рукава обнажали сильные загорелые руки. Джорджия почувствовала головокружение и странную истому во всем теле. Никогда еще влечение не вспыхивало в ней от одного вида крепких мужских рук. Она также не могла припомнить, чтобы нечто подобное случалось с кем-нибудь из ее приятельниц: обычно их фривольные шуточки касались совсем иных мужских достоинств. Однако Джорджия нашла это непривычное состояние удивительно приятным.

Она вдруг живо представила, как дотрагивается до руки Митча Флетчера и нежно гладит ее от запястья до локтя и при этом знает, что он хочет привлечь ее к себе и поцеловать. Испугавшись собственных фантазий, девушка зажмурилась, но желание не проходило – наоборот, становилось все сильнее. Внезапно она ощутила, как давит на нее одежда и как болит все тело, словно изнемогая от неутоленной жажды.

– Я подумал, что не смогу уснуть после кофе, и заварил чай.

Его слова доносились откуда-то издалека. Джорджия вслушивалась в его голос, пытаясь прийти в себя. Он стоит совсем рядом, а в «кабинете» очень тесно и не хватает воздуха. Мало ли что почудится в такой духоте…

Девушка попыталась подняться со стула, чтобы выйти из комнаты, но не успела она ступить на пол, как почувствовала, будто сотни иголочек впились ей в ногу. Неловко замешкавшись, она стукнулась о край стола и едва не упала.

Митч Флетчер в это время разливал чай. Резко обернувшись, он тут же поставил чайник и бросился на помощь.

– Стойте так и не двигайтесь!

Джорджия не успела опомниться, как он уже крепко держал ее за руку. Она застыла на месте, охваченная сильной дрожью, но боль от ушиба была тут вовсе ни при чем – от близкого присутствия Митча Флетчера она просто не могла пошевелиться.

Нога совершенно одеревенела, и Джорджия нагнулась, чтобы растереть ее, но Митч Флетчер не позволил ей этого сделать.

– Давайте-ка лучше я, вы же еле стоите, – сурово сказал он. – Какого черта вы тут полуночничали?

Он замолчал и присел на корточки. От прикосновения грубоватых горячих пальцев Джорджия замерла, затаив дыхание. В доме было тепло, и она работала за компьютером с голыми ногами.

Глядя на склоненную темноволосую голову Митча, Джорджия едва не потеряла сознание.

Никогда еще она не чувствовала себя такой беспомощной, к тому же никогда раньше ей не приходилось стесняться своих бледных ног. Митч массировал ей лодыжку, а она следила за движениями загорелых пальцев с удивлением и страхом. Его она сейчас не боялась – он ведь просто оказывал ей первую медицинскую помощь. Она боялась себя – своих желаний и порывов, которые безудержно рвались наружу и могли захлестнуть ее в любой момент.

Митч продолжал мягко и ритмично растирать ей ногу, чтобы успокоить острую колющую боль, но лишь усилил и без того неистовое возбуждение. Помимо собственной воли она выкрикнула:

– Да прекратите же, наконец!

Он сразу подчинился и, не глядя на девушку, с мрачной иронией заметил:

– Прошу прощения. Кажется, я перестарался.

Джорджия была готова поколотить себя за проявленную к нему несправедливость, но сдержаться уже не могла:

– Вот именно. Я не нуждаюсь в вашей помощи. Она мне неприятна!

Увидев, как передернулось его лицо, девушка испугалась еще больше; конечно, лучший способ защиты – это нападение, но, судя по всему, она переборщила. Она ожидала получить ответный удар: какую-нибудь гадость, которая напомнила бы ей о минуте слабости и роковом поцелуе. Но Митч Флетчер этого не сделал.

– Не вижу ничего хорошего в том, чтобы урабатываться до изнеможения и засыпать прямо на стуле. Вот ваша чашка. На вашем месте я выпил бы чаю и отправился бы прямо в постель. Впрочем, в моих советах вы тоже не нуждаетесь.

Он удалился из «кабинета» прежде, чем Джорджия успела извиниться за свою горячность и поблагодарить за чай. Спустя некоторое время боль в ноге утихла, и девушка смогла перейти в спальню, при этом она убедилась, что дверь в комнату Митча Флетчера плотно закрыта, но выбивающаяся полоска света неопровержимо свидетельствовала, что ее обитателю сейчас явно не до сна.

Хоть это и странно, но впервые за много дней Джорджии удалось как следует выспаться и проснуться бодрой и свежей. Даже не спускаясь вниз, она уже знала, что Митч Флетчер ушел на работу. Без него в доме сразу становилось необыкновенно пусто и тревожно.

В ванной и на кухне царил идеальный порядок. Готовя завтрак, девушка отметила про себя, что как квартиранта Митча решительно не в чем упрекнуть, не считая, конечно… не считая его невероятной притягательности. Но тут уж он не виноват, хотя и думает, что она любовница женатого мужчины, и, не скрывая, осуждает ее.

Джорджия вспомнила, как Митч Флетчер рассказывал ей о своем детстве. Невольно она представила его совсем мальчиком с ясными глазами и серьезным личиком. Перепуганный ссорой родителей, он еле сдерживает слезы. В сравнении с нею, окруженной в детстве заботами тети Мей, он был очень несчастен, и его нескрываемое презрение к женщинам-разлучницам вполне объяснимо. Джорджия, кажется, начала догадываться, почему он вообразил о ней такую нелепицу…

Она обвела взглядом кухню. Может, было бы лучше, если бы Митч оказался неряхой? Под этим предлогом легче было бы попросить его съехать. Впрочем, тогда пришлось бы вернуть ему деньги, а это, увы, невозможно.

Джорджия не забыла, что тетя Мей была обеспокоена ее будущим и волновалась из-за больших расходов. И раз уж больной ничем не поможешь, то надо хотя бы избавить ее от лишних переживаний. Волей-неволей придется держаться за Митча Флетчера.

Джорджия поднялась наверх, а по пути в «кабинет» задержалась около комнаты Митча и, сама не зная почему, хотела уже туда зайти, даже взялась было за ручку двери…

Однако, ужаснувшись своему поступку, девушка тут же развернулась и юркнула в свой «кабинет». Неужели она смогла бы бесцеремонно вторгнуться в его личную жизнь, воспользовавшись удобным случаем? Ее мучили угрызения совести – ведь она едва не пошла на поводу у гнусного желания безнаказанно заглянуть в чужой мир. Она не могла объяснить самой себе, почему оказалась у закрытой двери, да и не хотела копаться в том, что руководило ею. Разве мало ей тех недоразумений, которые уже возникли между нею и Митчем Флетчером? Он и так невысокого мнения о ее моральном облике.

Все дело в том, рассуждала Джорджия, собираясь в больницу, что болезнь тети Мей сильно выбила ее из колеи, поэтому выдержка нередко и подводит. Она чувствовала себя такой уязвимой, словно с нее содрали кожу, – вот в чем причина ее столь болезненной реакции на людей и события.

По пути в больницу Джорджии нужно было позвонить Луизе Мейтер и заскочить к ней, чтобы отдать сделанную работу. Та приветливо встретила девушку и тут же предложила выпить по чашечке кофе. Луиза была очень любезна и, конечно, спросила, как дела у тети Мей. Дежурный ответ чуть не слетел с губ Джорджии: она так долго обманывала себя, что бодрые слова о скором выздоровлении вошли в привычку. Но пришло время отказаться от лжи.

Глотая слезы, девушка выложила всю правду. Луиза выслушала ее с искренним сочувствием.

– Тетя Мей просто поразила меня. Она все знает и принимает неизбежное с необычайным мужеством. Она вся как будто наполнена любовью и вечным, иначе и не скажешь, покоем. Я просто не нахожу слов, чтобы…

– Да, я знаю, о чем ты говоришь. Когда моя бабушка умирала, с ней было то же самое. Ей тогда исполнился девяносто один год, и я убеждала ее, что она обязательно доживет до ста лет. И знаешь, что она ответила? Что не хочет больше жить и готова встретить смерть. Я была в полном ужасе, не могла понять, как можно так думать. Бабушка всегда была настоящим борцом… Я почувствовала; что она как бы отворачивается от жизни, и от всех нас тоже. И лишь спустя много месяцев я поняла, что она тогда пыталась мне объяснить, поняла весь свой эгоизм – ведь я не хотела слышать о том, что было у нее на сердце. Джорджия, если тебе нужно будет с кем-то поделиться, ты всегда можешь на меня рассчитывать. – Луиза ласково потрепала девушку по плечу, и та чуть снова не расплакалась. – А теперь расскажи мне о Митче, – попросила Луиза, чтобы сменить тему. – Он произвел на меня большое впечатление. Я слышала восторженные отзывы его сотрудников. Говорят, он великолепный руководитель, умеет, когда надо, быть жестким, но при этом справедлив и всегда готов выслушать. Ты знаешь, мои девчонки меня просто замучили… Он их настолько обаял, что некоторые совсем потеряли голову и уже строят воздушные замки. Но Элен, моя приятельница, ей за пятьдесят, считает, что он достаточно умело охлаждает пыл своих поклонниц – Митч делает это очень тактично, не задевая их самолюбия. Меня больше всего восхищает в мужчинах, когда они спокойно относятся к своим успехам у слабого пола! Элен, похоже, прониклась к нему материнскими чувствами. На днях она пожаловалась мне, что Митч слишком много работает. Ходят слухи, что он собирается перевести свои дела сюда. В этом есть свой резон: сейчас их главный офис находится недалеко от Лондона, но Митч сам говорил мне, что гораздо удобнее иметь контору поближе к основному производству. Ты ничего об этом не слышала?

Джорджия покачала головой.

– У нас не было времени толком пообщаться. Да мы почти и не видимся. Утром он уходит, когда я еще сплю, а по вечерам мы оба работаем. Я надеюсь, ты не сказала Митчу про тетю Мей? Он пока ничего не должен знать, мы ведь окончательно с ним не договорились…

Луиза взяла девушку за руку.

– Я все понимаю и обещаю молчать как рыба, – успокоила она. – Кстати, я получила один заказ и, если хочешь, могу подкинуть его тебе, но мне жаль тебя нагружать. Может, немного передохнешь, Джорджия?

– Нет-нет, давай. Работа помогает отвлечься, да к тому же надо платить за дом… мне ведь никто не сделает поблажки.

– Конечно, – согласилась Луиза. – Я знаю, о чем ты думаешь. У нас сейчас тоже затишье перед бурей. Пока что агентство держится на плаву, но не у всех наших друзей дела идут гладко, и кое-кому уже пришлось задуматься, как быть дальше.

Они поболтали еще немного, потом Джорджия сказала, что ей пора уходить.

– Всегда помни, – наставляла Луиза, провожая девушку до двери, – я к твоим услугам в любое время дня и ночи.

Джорджия покинула агентство, преисполненная благодарности к доброй и отзывчивой женщине.

Спустя несколько недель Джорджия, проводившая каждую свободную минуту возле тети Мей, обнаружила, что, живя под одной крышей с Митчем Флетчером, почти не замечает его присутствия. За последние дни единственным свидетельством его пребывания в доме был ароматный запах кофе, который девушка уловила, спустившись утром на кухню после ухода квартиранта. Да, пожалуй, еще один нежелательный след – слабый запах мужского одеколона в ванной, вызвавший у нее непреодолимое беспокойство. Уж лучше бы жилец мозолил ей глаза, чем вот так оставлять бесплотные преследующие ее напоминания о своем существовании, которые будоражили Джорджию гораздо сильнее, чем непосредственное общение. Сто раз на дню она ловила себя на мысли о своем постояльце, представляла его лицо, задавала себе глупый вопрос, чем он сейчас занят. Но эта позорная слабость быстро и решительно ею пресекалась.

Дни шли за днями, и минуло три недели с тех пор, как тетя Мей впервые открыла воспитаннице жестокую правду. Джорджия, как обычно, пришла в больницу и узнала, что состояние больной стало ухудшаться. Спустя несколько часов врачи в самых мягких выражениях сказали девушке, что она уже ничем не сможет помочь своей родственнице. Они дали все необходимые лекарства, чтобы снять боль, и пациентка уснула, а Джорджии следует пойти домой и постараться успокоиться. Это был негласный, но достаточно прозрачный намек на то, что конец близок и надо проявить благоразумие и набраться сил перед предстоящими бессонными ночами.

Джорджия заранее сказала тете Мей, что хотела бы в последние минуты находиться рядом, и персоналу больницы тоже было известно это ее решение. Девушка уже была готова воспротивиться уговорам врачей и остаться в палате, но потом нашла в себе силы последовать их совету, так как опытные и заботливые медики лучше ее знали, как сейчас следует поступить.

Девушка склонилась к тете Мей, нежно поцеловала ее и направилась к двери. Она провела в больнице шесть часов. Медсестра заверила Джорджию, что ей немедленно позвонят, если состояние больной начнет ухудшаться. Преодолевая навалившуюся усталость девушка поехала домой. По дороге она продумала, что ей нужно сделать: принять душ, что-нибудь съесть, потом вернуться в больницу и вечером пораньше лечь спать.

Добравшись до дома, Джорджия с облегчением отметила, что автомобиля Митча Флетчера у ворот нет. В изнеможении она вылезла из машины и пошла к черному ходу. Ей повезло – она может побыть дома в полном одиночестве. В эти минуты самым немыслимым для нее было бы ведение обычной беседы – в особенности с Митчем Флетчером, ведь с ним все время приходится держать ухо востро, защищаться и обороняться. А, собственно, почему? Чем уж он так ей насолил? Она его даже не видит и лишь догадывается о его присутствии в силу своей обостренной чувствительности. Такое ощущение, будто кожу натерло слишком грубой одеждой. Но его вины в этом нет. Если уж на то пошло, он гораздо больше дорожит своим уединением, чем она… Что касается того единственного поцелуя, в приступе гнева… Он ничего для нее не значил и, можно считать, благополучно забыт. Это было минутное ослепление, вот и все.

Она сняла жакет и, оставив его вместе с сумочкой на кухонном столе, поспешила наверх. Часы, проведенные у постели больной, и груз от предстоящих испытаний притупили реакции Джорджии. Она отдавала себе отчет в происходящем, но все ее существо будто было укутано защитным покровом, смягчающим воздействие внешних раздражителей. Поднявшись на второй этаж, девушка, абсолютно уверенная в том, что в доме никого нет, машинально направилась в ванную и нажала ручку двери.

В тот же миг она поняла, что там находится Митч Флетчер, но отступать было слишком поздно. Он только что вышел из-под душа и еще не успел вытереться. Джорджия застыла от неожиданно открывшегося ей зрелища. Она стояла словно парализованная и с бешено бьющимся сердцем и пересохшими губами смотрела на обнаженное тело Митча, покрытое капельками воды.

Позже она призналась себе, что была сама виновата в случившемся, ведь если бы вид Митча Флегчера так не потряс ее, а он действительно ошеломил Джорджию, если бы она тут же развернулась и ушла… Но она этого не сделала. Не находя в себе сил отвести взгляд, она стояла и смотрела, как капельки воды стекают с его плеч и, скользя по дорожке темных волос на влажной груди, спускаются по ровному животу…

У Джорджии перехватило дыхание, когда она увидела, как по его телу прошла волна возбуждения, но не смогла побороть изумленное оцепенение, не отвернулась и не выбежала из ванной. Она почувствовала, как из потаенных глубин ее существа поднимается дрожь, как вся ее плоть, вся живущая в ней женственность радостно приветствует призыв мужчины. Однако в эту минуту Митч Флетчер, неловко схватив полотенце, разразился проклятьями, а девушка, очнувшись от столбняка и едва не наскочив на дверь, бросилась вон. Сгорая от стыда, она влетела в спальню и закрыла лицо руками. Ее бил озноб, и хотелось забыть… нет, не то, что она увидела, а свое безумное смущение.

Какого черта он не удосужился запереть дверь?! Как он вообще оказался в это время дома? Где его машина? Почему, да-да, почему ей не пришло в голову постучаться? И почему, застав его в ванной, она не удалилась сразу же, а начала, словно школьница, потрясенная столь очевидной разницей между полами, восхищенно на него пялиться? А это молниеносно вспыхнувшее желание?! Нет, ей вовсе не хотелось об этом думать… Джорджия нервно сглотнула и ощутила боль и напряжение во всем теле.

Слоняясь по комнате, девушка увидела свое отражение в зеркале и пришла в ужас: лицо пылало, глаза встревожено горели, волосы растрепались – но это еще не самое худшее… День был довольно теплый, и из-под легкой ткани надетой навыпуск футболки бесстыдно выпирали набухшие от желания соски…

Интересно, когда она стояла как вкопанная у входа в ванную, она так же выглядела? А что, если он… Вспомнив, как она смотрела на Митча, как следила за движением жемчужных капель, девушка облизала сухие горячие губы.

Как же случилось, что она так возбудилась? Это все из-за него… нет, из-за нее… Мысль о том, что она сама во всем виновата, была совершенно невыносимой и едва не заставила Джорджию застонать. Как это ни прискорбно, но первоначальный страх от того, что в доме кто-то есть, по силе впечатления не шел ни в какое сравнение с удивительным и прекрасным чувством, приковавшим ее к полу при виде обнаженного мужского тела.

– Нет! – выкрикнула она помимо своей воли. Услышав, что Митч Флетчер выходит из ванной, девушка похолодела. Ей показалось, что дверь спальни сейчас распахнется, но этого не произошло. Она стояла неподвижно и, совершенно забыв о том, что еще недавно собиралась принять душ и перекусить, пыталась усмирить бешено бьющееся сердце. Целых полчаса Джорджия не решалась выйти из спальни, но потом отругала себя последними словами за идиотское поведение – ведь все равно, рано или поздно, ей придется встретиться с Митчем Флетчером.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Спустившись на кухню, Джорджия застала его у плиты. Когда она вошла, он повернулся и в гробовой тишине, не мигая, так посмотрел на девушку, что кровь бросилась ей в лицо, а сердце снова неистово забилось. Джорджия почувствовала, что ей неприятно видеть Митча, и пришлось собрать всю свою волю, чтобы выдержать мрачный взгляд его золотисто-карих глаз.

Когда он безразличным тоном предложил ей кофе, Джорджия едва не рассмеялась нервным смехом. Она отрицательно покачала головой, потом, передумав, кивнула: запах свежесваренного кофе был слишком соблазнительным.

Пока Митч разливал дымящийся напиток, девушка, спотыкаясь на каждом слове и мысленно проклиная себя, произнесла почти извиняющимся тоном:

– Я не увидела вашей машины и подумала, что вас нет дома.

Но в глубине души она была убеждена: это именно он должен просить прощения.

– Машина на ремонте. Над ней колдуют с самого утра. Меня сегодня пригласили на деловой ужин, и я вернулся, чтобы принять душ и переодеться. Как и вы, я был абсолютно уверен, что могу вести себя совершенно непринужденно.

Больше похоже на сожаление, нежели на извинение, подумала Джорджия, отметив про себя, сколь различно их отношение к происшедшему. На месте ее постояльца любая женщина выглядела бы оробевшей и подавленной, а ему – как с гуся вода. Сама же она испытывала страшную неловкость и уповала лишь на то, что ее чувственный порыв остался незамеченным.

Митч подошел к девушке, но она резко отпрянула, чем немало его озадачила. Он хмуро поставил чашку с кофе на стол. Джорджия вспыхнула и покраснела. Она явно не желала встретиться с ним взглядом.

В душе Джорджия надеялась, что Митч не обратит внимания на ее волнение, и собралась было перевести дух, как вдруг с ужасом ощутила на своем разгоряченном лице прикосновение его прохладных пальцев. Это был всего лишь жест утешения, но она отскочила как ошпаренная.

– Что с вами? – мягко спросил Митч. – Неужели вы до сих пор никак не придете в себя?

Услышав эти слова, Джорджия просто лишилась дара речи. Она ненавидела этого человека за то, что он снова поставил ее в дурацкое положение, заставив стушеваться еще больше. Наконец она хрипло выдавила:

– А как вы думаете?..

– Я думаю, – перебил он, – что повод для смущения есть у меня, но вы… вы же не малое дитя, а взрослая женщина, имеющая любовника…

– Значит, по-вашему, я уже не имею права на смущение при виде… в подобных случаях? – возмутилась Джорджия.

– Ну зачем же так? – осадил ее Митч. – Я вполне допускаю, что мог вызвать у вас раздражение и даже отвращение. Но я говорю не об этом. Вы повели себя очень странно и просто поставили меня в тупик. Я был так обескуражен, что даже не зашел к вам извиниться. Вы застигли меня врасплох, ведь я был уверен, что в доме никого нет. Пока вы не появились в ванной, у меня и в мыслях не было… Вы выглядели такой потрясенной, словно… – Он замолчал, увидев, как девушка вся зарделась. – Что же вас так напугало? Почему вы избегаете говорить об этом? Можно подумать, что вы не видели голого мужчины.

– Вам-то какое дело? И вообще, при чем тут моя личная жизнь? – взорвалась Джорджия. – По вашей логике выходит, что любая нормальная женщина должна безучастно реагировать на незнакомых раздетых мужчин, будь то маньяк или насильник.

– Минуточку, – оборвал ее Митч, – уж не хотите ли вы сказать, что я недалеко от них ушел?

– Да нет же, – поправилась Джорджия. – Просто вам почему-то втемяшилось, что раз у меня есть любовник, то я должна…

– Ну-ну, продолжайте, – вкрадчиво подбодрил он. – Чем же вы были так шокированы?

Джорджия стояла, не поднимая глаз. Она чувствовала, что все ее тело горит и плавится, как свеча. Спускаясь на кухню, она вовсе не подозревала, что нарвется на откровенное объяснение. Напустив на себя притворную невозмутимость, она была уверена, что ее квартирант также сделает вид, будто ничего особенного не случилось. И сейчас он словно разоблачил ее, загнал в ловушку, не оставив пути к отступлению.

– Пора бы уже привыкнуть к тому, – холодно сказал Митч Флетчер, – что вы вызываете в мужчинах желание.

Предательская дрожь охватила Джорджию от пяток до макушки. Его слова вызвали у девушки бурную волну гнева, она едва справилась с бешено бьющимся сердцем.

– Я не намерена обсуждать эту тему, – сдавленно пробормотала Джорджия. – Мне нужно идти. – Прихватив чашку, она направилась к двери.

– Как же вы спите с ним? – ехидно прозвучало ей вслед. – Прячете голову под подушку?

Девушка вздрогнула, словно от удара, и едва не расплескала кофе.

– Он что, никогда не говорил вам, что мужчина, занимаясь любовью, обожает, когда женщина на него смотрит, восхищается его телом и не скрывает своего наслаждения? Зачем же зажмуриваться, как ребенок, принимающий горькое лекарство?

В голосе Митча Флетчера слышалось презрение, более того – тихая ярость, причину которой Джорджия не могла понять. Она судорожно сглотнула, в полном отчаянии нащупала сквозь пелену слез ручку двери и опрометью бросилась наверх, в спасительное уединение своей спальни.

Там девушка попыталась взять себя в руки, но едва напряжение спадало, как опять в ушах звенели слова, сказанные Митчем Флетчером, и снова и снова живо и отчетливо всплывала в памяти его обнаженная фигура.

Из окна комнаты хорошо просматривалась дорожка, идущая вдоль домов, и Джорджия с облегчением увидела приближающееся такси. Наконец-то Митч отправится на свой деловой ужин и она сможет беспрепятственно воспользоваться кухней.

В нерешительности Джорджия принялась готовить еду, как вдруг зазвонил телефон. Она испугалась, что это врач, но тревога оказалась ложной. Тем не менее звонок начисто отбил у девушки желание есть, и, вяло поковыряв салат, она пошла собираться в больницу.

И тут Джорджия поймала себя на мысли, что все время оттягивает момент, когда надо будет войти в ванную.

Ей вновь стало душно и жарко, но, сжав зубы, она подавила неприятное ощущение. Тщательно заперев дверь, девушка разделась и встала под душ.

Намыливаясь, Джорджия невольно начала думать о Митче Флетчере, вспоминать запах его тела. Слабея и трепеща от этих мыслей, девушка едва не задохнулась в безнадежной попытке отогнать навязчивое видение.

Что же стряслось? Почему этот человек вызывает в ней такую бурю противоречивых чувств? Она ведь его почти не знает, и он ей совсем не нравится. Она принялась неистово тереть мочалкой кожу, морщась от боли и отчаяния.

Джорджия гнала прочь воспоминания о Митче Флетчере и о неожиданно вспыхнувшем взаимном влечении. Но что делать, если в ушах звучит его проникновенный голос? «… Мужчина, занимаясь любовью, обожает, когда женщина на него смотрит, восхищается его телом и не скрывает своего наслаждения…»

Она вся покрылась мурашками, хотя в ванной было жарко и душно от пара. Грудь наливалась тяжестью, сознание слабело, еще немного – и…

Девушка резко выключила воду, дрожащей рукой схватила чистое белье, пытаясь сдержать душившие ее слезы. Она сама не понимала, что с ней творится. Может, виной всему возраст… или ее одиночество… или неподвластный разуму зов крови?.. Или все дело в болезни тети Мей и организм просто пытается защититься от душевных перегрузок? Джорджия тряхнула головой, но не так-то легко было покончить с роем мыслей о Митче Флетчере. Ее особенно беспокоил сегодняшний деловой ужин. Он сказал, что встречается с коллегой. Интересно, это мужчина или женщина?

«Ну хватит!» – строго приказала себе Джорджия. Сейчас надо думать о тете Мей, а не о каком-то там Митче. Нечего себя накручивать, ведь он не значит для нее ровным счетом ничего.

Когда девушка приехала в больницу, тетя Мей была очень слаба, но еще в сознании. Джорджия села рядом, взяла бабушку за руку. С нежностью и страхом слушала она, как та говорила о своем детстве, потом начала путаться, выдавая себя за свою сестру, родную бабушку Джорджии, которая умерла еще до рождения внучки.

Время шло, и на протяжении долгих изнурительных часов тетя Мей не раз возвращалась из прошлого в настоящее; девушка вновь узнавала свою любимую наставницу, опору и поддержку во всех тяготах жизни, свою спасительницу, нуждающуюся в ее помощи.

Только теперь Джорджия впервые услышала про молодого человека, погибшего на войне, за которого тетя Мей собиралась выйти замуж.

– До его ухода на фронт мы были близки, и я молила Бога, чтобы он послал нам ребенка. – (Джорджия легонько сжала руку больной.) – Как же я об этом мечтала! Я потеряла жениха, но его дитя родила бы обязательно. Самое большое горе – когда хочешь ребенка от любимого и знаешь, что этому никогда не суждено сбыться. В один прекрасный день ты тоже полюбишь и тогда поймешь мои слова. – Тете Мей было трудно говорить, силы почти совсем оставили ее. Устремив на девушку страдальческий взгляд, она негромко продолжила: – Но хуже всего, что я оставляю тебя одну-одинешеньку.

Джорджия покачала головой, еле сдерживая слезы.

– Я не могу без тебя. Ты всегда будешь со мной. Ты так много для меня сделала…

– Не больше, чем ты для меня. Когда не стало твоих родителей и я взяла тебя к себе, моя жизнь наполнилась смыслом, я обрела не только цель существования, но и любовь. – Она помолчала и тихо добавила: – Если тебе слишком тяжело, ты можешь…

Джорджия не дала ей закончить:

– Нет, ни за что. Я хочу быть с тобой…до конца.

Тетя Мей устало улыбнулась и мягко сказала:

– Думаю, уже недолго осталось. Странно, раньше мне казалось, что, когда пробьет мой час, мне будет очень страшно, я начну упираться, просить отсрочки… А получается совсем по-другому. Я спокойна, как никогда.

Она закрыла глаза, и сердце Джорджии заколотилось в бешеном ритме. Девушка едва не закричала от ужаса. Нет… только не сейчас! Словно услышав этот немой крик, больная открыла глаза и слабым голосом произнесла:

– Еще рано. Не сейчас, но скоро…

Пока тетя Мей спала, Джорджия сидела возле постели, боясь пошевелиться и даже не вытирая слез. Так ее и застала медсестра. Предвосхищая возражения девушки, она сказала вежливо, но твердо:

– Джорджия, тебе надо пойти домой и отдохнуть, иначе, когда ты будешь нужнее всего, сил уже не останется. Ты и так провела здесь всю ночь.

Всю ночь! Не поверив своим ушам, девушка взглянула в окно и с изумлением обнаружила, что на улице светло.

– Иди домой, – повторила сестра и, словно читая мысли Джорджии, добавила: – Не беспокойся. Если ты понадобишься, мы с тобой свяжемся. Пусть бабушка немного отдохнет, а за обезболиванием мы проследим. Нервно сглотнув, девушка спросила:

– Сколько еще?..

Сестра покачала головой.

– Недолго. Дня два… может быть, три. Как правило, смерть приходит, когда больной готов ее встретить. Будь умницей, иди домой и отдохни. Обещаю, что, пока ты не вернешься, мы все время будем рядом.

Вняв настояниям медсестры, Джорджия нехотя поднялась со стула. Она была как выжатый лимон, эта ночь ее совершенно доконала. Вся дрожа, девушка направилась к выходу, потом, остановившись в дверях палаты, бросила еще один прощальный взгляд на постель умирающей. Медсестра сказала, что, пока она не вернется, здесь постоянно кто-то будет, и это звучало как заверение, что в ближайшие часы тетя Мей не умрет.

Занимался ясный летний день. По пути домой Джорджия решила, что не будет отходить от телефона ни на минуту.

Медсестра настаивала на отдыхе, но разве это возможно? Не лучше ли поехать обратно в больницу? Джорджия уже была готова развернуть машину, но, вне всякого сомнения, врачи все равно отослали бы ее домой.

В больнице имелись специальные помещения, где в случае острой нужды могли находиться родственники пациентов. По счастью, Джорджия жила не так уж далеко. Девушка чувствовала, что ей необходимо немного поспать, а у постели тети Мей она не сомкнула бы глаз. Она хотела быть рядом с бабушкой в роковые минуты, так и будет.

Джорджия крепче сжала руль. Она ничего не видела перед собой, но плакать было нельзя, и она решительно вытерла слезы, слепящие глаза.

Около дома девушка обнаружила автомобиль Митча, и это не предвещало ничего хорошего. Устало плетясь по дорожке, ведущей к черному ходу, она припомнила, что «БМВ» был на ремонте, и втайне понадеялась, что машину доставили, когда ее хозяин уже отправился на работу.

Джорджия отперла дверь. В кухне царил идеальный порядок, и на мгновение она решила, что ее молитвы были услышаны; но в тот же миг взгляд наткнулся на кофейник, который стоял явно не на месте, затем послышались шаги, и на кухне появился Митч.

– Ну вот вы и пожаловали.

Его голос звучал совершенно бесстрастно. Так почему же девушке почудилось, что он еле сдерживает ярость?

– И часто вы пропадаете по ночам? – резко спросил он. На этот раз Митч дал волю своему гневу. – Я просто хочу знать, чтобы, названивая в полицию и заявляя о вашем исчезновении, не оказаться в дураках. Как вы догадываетесь, подробный отчет о ваших похождениях меня не интересует, – саркастически продолжал он, – но все же объясните в двух словах… телеграфно кратко…

Джорджия молчала. Его неожиданный натиск обескуражил девушку, и она даже не пыталась защищаться. С досадой отметив про себя, что Митч разговаривает с ней как рассвирепевший родитель с непослушным провинившимся подростком, она постаралась собраться с мыслями и выйти из сонного марева боли и отчаяния, чтобы достойно ему ответить.

– Я не обязана перед вами отчитываться, – твердо заявила девушка. – Я давно уже совершеннолетняя. И если я хочу вернуться домой утром, то это мое дело, и оно никого больше не касается.

– Теперь это называется «дело»! – резко оборвал ее Митч. – Но вы же сами знаете, что не правы. Я уверен, что жена вашего поклонника считает, что это и ее дело тоже. А она-то где была? Не сомневаюсь, на безопасном расстоянии. И куда же он вас затащил? В какую-нибудь гнусную грязную гостиницу или прямо домой, на супружеское ложе? Некоторых мужчин это возбуждает… а некоторые женщины…

От его неприкрытого презрения у Джорджии мороз пошел по коже. Неужели он действительно думает?..

– Что бы ни произошло между вами этой ночью, совершенно очевидно, что наутро ваш любовник не чаял от вас отделаться. Вряд ли он настоящий романтик… Женатым мужчинам это почти несвойственно. У них нет для этого должных возможностей.

Джорджия не могла больше его выслушивать. Митч Флетчер выбрал не лучший момент для своих обвинений, к тому же совершенно беспочвенных. За эту ночь в душе девушки столько всего накопилось, что чаша терпения переполнилась, и выдержка изменила ей.

– Да что вы об этом знаете? Что вы вообще знаете?! Кто дал вам право судить и… читать мне нравоучения? – с негодованием выкрикнула она.

К своему ужасу, Джорджия почувствовала, что слезы щиплют ей глаза, и поняла, что если сейчас же не возьмет себя в руки, то окончательно раскиснет. Только этого не хватало! Надо побыть одной, успокоиться, уснуть… Джорджия ощутила, что вся дрожит, что вся напряжена, как туго натянутая струна, что нервы уже на пределе, еще секунда – и она за себя не ручается. Ее охватило страшное и неудержимое желание заорать на постояльца и вопить до тех пор, пока боль, ярость, горечь и страдания не перестанут мучить ее.

– Неужели и впрямь игра стоила свеч? – ядовито спросил Митч. – Неужели вам и вправду было хорошо? Вы же знали, что он находился рядом с вами ценой обмана другого человека, что он водит за нос женщину, которой когда-то клялся в любви. Вы же умная, Джорджия. Однажды он точно так же поступит и с вами. Неужели вы не способны предвидеть, что ожидает вас в будущем? Разве не ясно?..

Это было уже чересчур.

– Мне ясно только одно: вы не имеете права так со мной разговаривать! – хрипло оборвала Джорджия.

Она чувствовала себя совершенно разбитой; ее голова отказывалась что-либо соображать, а мысли стали какими-то расплывчатыми, вязкими и были абсолютно лишены логики.

– К вашему сведению… – Джорджия вспомнила, как прошла для нее эта ночь, и не смогла закончить фразу. Пусть он думает о ней что угодно, пусть считает, что она провалялась в объятиях любовника в чужой постели, но язык не поворачивался сказать Митчу правду.

Преодолевая головокружение и слабость во всем теле, Джорджия судорожно оперлась рукой о стол. Ей хотелось остаться одной и попытаться немного отдохнуть, чтобы в самые отчаянные, в самые последние часы быть сильной и поддержать тетю Мей.

– А вы-то как здесь оказались в это время? – спросила Джорджия, еле держась на ногах. – Я думала, вы давно на работе.

По лицу Митча Флетчера пробежала тень, и девушка поняла, что ее слова были превратно истолкованы.

– Не сомневаюсь, – холодно признал он. – Вы, конечно, не догадывались, что я мог за вас волноваться; когда я вернулся и обнаружил, что ваша машина пропала, что вы пропали…

Джорджия посмотрела на него с недоверием. Она не ослышалась? Уж не хочет ли он сказать, что не пошел на работу, потому что беспокоился о ней? Как нелепо… Нет, это просто невозможно.

– Я вам не верю, – твердо произнесла она.

– А я на это и не рассчитываю, – кисло заметил он. – Тем не менее я все еще здесь. Но раз уж вы вернулись…

Он быстро взглянул на часы. Почему-то от этого обычного и столь излюбленного мужчинами жеста у Джорджии противно засосало под ложечкой и начали подкашиваться ноги. Как будто сквозь туман до девушки долетали слова Митча Флетчера о предстоящей поездке в Лондон, о возвращении не позже чем через неделю; она была настолько сосредоточена на себе, что осознала весь смысл сказанного, только когда его и след простыл.

Убедившись, что осталась в доме одна, Джорджия, пошатываясь, поднялась по лестнице и, добравшись до спальни, с отвращением взглянула на свое отражение в зеркале.

Вид был жуткий, на щеках потеки размазанной туши, бледное и опухшее лицо, взлохмаченные волосы, а одежда помята так, словно в ней где-то валялись. Немудрено, что он подумал, будто…

Ее всю затрясло, руки покрылись гусиной кожей, и она обхватила ими себя за плечи, пытаясь сохранить уходящее тепло.

Почему Митч так накинулся на нее? Его презрительные слова были жестоки, как побои хлыстом. Ни разу в жизни она не давала повода осуждать себя и не представляла, что такое может когда-либо случиться. Он разговаривал прямо-таки прокурорским тоном, и с каким неуважением, даже с обидой! Но все же он думал о ней и волновался, дождался даже, пока она вернулась домой, чтобы убедиться в ее безопасности…

Джорджия присела на кровать. Странные, бессвязные мысли роились в ее мозгу.

Он беспокоился за нее… несмотря ни на что, он думал о ней и тревожился. Он переживал…

К горлу подкатил комок. Девушка убедила себя, что Митч Флетчер тут решительно ни при чем: перепады ее настроения никоим образом с ним не связаны и объясняются чрезмерной озабоченностью из-за болезни тети Мей. Именно поэтому она так ранима и подозрительна к окружающим… и к нему тоже. Он ошибается, но откуда ему знать правду… Заблуждение сделало его злым, жестоким и несправедливым, но девушку не покидало ощущение, что гнев и осуждение были направлены не столько на нее, сколько на ее предполагаемого партнера, на ее не существующего в действительности любовника.

«Что с тобой?» – устало спросила себя Джорджия. Почему она выслушала его упреки? Почему его яростная реакция вызвала у нее чувство симпатии? Когда он метал громы и молнии, она, несмотря на навалившуюся слабость, вполне могла бы ответить ему тем же. Такая странная перемена настроения явно не к добру.

Раздеваясь, Джорджия убеждала себя, что о Митче необходимо забыть. Забыть, и все тут. Сейчас надо побеспокоиться о более важных вещах… гораздо более важных.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Минуло два дня. Джорджии казалось, что тетя Мей воспрянула духом и – какое чудо! – ей становится лучше. На третьи сутки, когда девушка отдыхала дома после очередного дежурства у постели больной, ее пробудил от глубокого сна телефонный звонок.

Еще не сняв трубку, она догадалась, что звонят из больницы. Через десять минут Джорджия уже сидела за рулем и старалась сосредоточиться, дабы избежать аварии.

При этом она мрачно отметила про себя: если Митч Флетчер вернется домой в ее отсутствие, то у него не останется никаких сомнений в том, с кем и как она проводит эту ночь.

Что за напасть такая? Как она позволила ему завладеть всеми мыслями и чувствами в то самое время, когда запасы энергии и эмоций должны быть отданы тете Мей и надвигающимся страшным событиям? Неужели виной всему безудержный ужас перед вечной разлукой с любимой бабушкой и собственным бессилием? Неужто переживания, связанные с Митчем, не что иное, как самозащита от превратностей судьбы? Средство, чтобы забыться?

Чем ближе Джорджия подъезжала к больнице, тем муторнее становилась у нее на душе. О смерти и подумать-то страшно, а уж воочию увидеть, как умирают близкие… Девушка была в полном отчаянии и дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Ей никогда еще не доводилось быть свидетелем чужой смерти, а сейчас речь шла о самом дорогом человеке.

Войдя в палату, Джорджия перевела дух: тетя Мей находилась в сознании. Но, несмотря на ясность ума, она выглядела такой слабенькой, что у девушки защемило сердце.

– Хочешь, кто-нибудь из персонала побудет с тобой? – любезно предложила ей медсестра.

Джорджия молча покачала головой и, присев у постели больной, взяла ее немощную, безжизненно лежащую поверх одеяла руку. Невероятно, но тетя Мей улыбалась, и в глазах было столько нежности, что девушка еле сдержалась, чтобы не разреветься. Но дать сейчас волю слезам было бы непростительным малодушием, неуважением к спокойному мужеству, которое помогало бабушке выстоять в суровой борьбе с недугом.

– Не надо скрывать от меня своих чувств, а то я тоже заплачу, – мягко пожурила тетя Мей. – Знаешь, мне еще так много хотелось сделать. Посадить розы… Выдать тебя замуж и понянчить твоих детей. И все же мне почему-то радостно и спокойно. – Она хрупкими пальцами сжала руку внучки. – Джорджия, я совсем не боюсь смерти. Я так часто представляла себе, как это произойдет, что теперь нет ни страха, ни боли…

Врачи успели предупредить девушку, что тете Мей дали сильное обезболивающее, которое избавит ее от физических страданий, а также позволит довольно долго оставаться в сознании, однако потом, в последние часы, возможна потеря памяти, и не исключено, что бабушка перестанет узнавать ее.

«Очень часто больные видят перед смертью своих близких, которые давно умерли, так что не волнуйся, если с бабушкой случится то же самое», – предупреждала Джорджию медсестра.

Тете Мей хотелось выговориться, девушке же, наоборот, казалось, что нужно беречь силы, но она не стала останавливать больную, убедив себя, что не имеет права препятствовать ее воле и желаниям.

Время от времени тетя Мей впадала в беспамятство, принимала Джорджию то за свою покойную сестру, то за мать девушки; медленно и неумолимо убывали силы, холодели руки, и только по сиянию голубых глаз, устремленных на внучку, можно было догадаться, что жизнь еще теплится в хрупком старческом теле.

В минуту просветления тетя Мей, словно выбежавший из темноты ребенок, вдруг громко попросила:

– Держи меня крепче, Джорджия… Я так боюсь…

И лишь только девушка бросилась к ней, подавив мучительное предчувствие, и обняла ее, лицо больной озарилось покоем.

Джорджии почудилось, что тетя Мей всматривается в даль, как будто видит там что-то недоступное обычному взору.

Палата погрузилась во тьму. День пролетел незаметно, наступил вечер, и пришла ночь.

В комнату тихонько вошла медсестра, и сильная горячая рука легла на окоченевшее плечо девушки.

Джорджии было трудно дышать, трудно глотать – так велико и болезненно было напряжение. Она услышала, как тетя Мей что-то бормочет… кажется, чье-то имя… Вдруг лицо умирающей осветилось радостью и восторгом, и девушка невольно обернулась: посмотреть, не стоит ли кто за ней. Но в темноте ничего нельзя было разобрать.

В тяжелой тишине раздался последний предсмертный вздох. Джорджия склонилась над тетей Мей и залилась слезами. Все понимающая медсестра мягко высвободила безжизненное тело из объятий Джорджии.

– Я могу… побыть с ней еще немного? – прошептала девушка.

Медсестра молча кивнула и неслышно удалилась.

Джорджия не знала, сколько времени провела рядом с бабушкой, не помнила, что говорила ей, но, видимо, это длилось довольно долго. Когда медсестра попросила ее покинуть палату, девушка не сразу вышла из оцепенения и почти не осознавала, что тети Мей больше нет в живых.

Надо сделать необходимые приготовления… Умом Джорджия понимала, что предстоят большие хлопоты, но, уже сидя за рулем, она никак не могла продумать свои дальнейшие действия, и лишь одна отчаянная мысль владела ею: все кончено, тетя Мей умерла.

Приехав домой, девушка отправилась прямо в постель, чтобы хоть как-то забыться. Она проспала целый день и проснулась лишь к вечеру, разбуженная лучами заходящего солнца.

Джорджия не сразу вспомнила, что произошло, но дрожь, тошнота и чувство огромной, невосполнимой утраты воскресили в ее памяти события прошедшей ночи.

Зазвонил телефон, однако девушка не стала брать трубку. Она не была готова общаться с внешним миром, в котором больше нет тети Мей… Она испытывала потребность остаться наедине со своим горем.

Чуть позже Джорджия все же приняла душ и вымыла голову, но одеваться уже не было сил. Накинув махровый халат – бабушкин подарок на Рождество, – она погладила рукой мягкую ткань и вдруг ощутила, как слезы подступают к глазам. Крепко зажмурившись, она попыталась их остановить, а потом настежь распахнула дверь.

Напротив ванной была спальня тети Мей. Шаткой походкой девушка прошла в эту комнату. В воздухе еще витал запах лавандовой воды, а на туалетном столике орехового дерева поблескивали серебристыми ручками щетка для волос и зеркальце.

Этот набор тетя Мей получила в подарок от своих родителей в день совершеннолетия. Джорджия медленно приблизилась к столику и взяла зеркало. На обратной стороне были выгравированы бабушкины инициалы и дата ее рождения. Девушка тихонько провела пальцем по надписи, и ей показалось, что жгучая боль в сердце начала понемногу ослабевать. Вещи тети Мей всегда благотворно действовали на нее, как бальзам на рану.

Взгляд Джорджии скользнул по кровати, и она вспомнила, как часто еще в детстве, в первые месяцы после смерти родителей, она вбегала в бабушкину комнату и та подхватывала ее на руки, обнимала и уносила к себе в постель.

Почему она почти никогда не говорила тете Мей, что безумно благодарна ей за все? Почему стеснялась выражать свою любовь?..

Джорджию переполняло чувство вины, и она отдала бы сейчас все на свете, только бы повернуть, время вспять, чтобы тетя Мей наяву услышала ее невысказанные признания. В отчаянии она возвращалась памятью к своим мелким проступкам и испытывала невероятные угрызения совести.

Со слезами на глазах девушка покинула комнату и ушла к себе в спальню. Присев на кровать, она потянулась за сумочкой в поисках носового платка, но из-за сильной дрожи в руках сумочка выскользнула, и содержимое высыпалось на покрывало. Джорджия наткнулась взглядом на ключи, принадлежавшие тете Мей, которые ей вернули в больнице, и при виде этого неоспоримого доказательства смерти безудержно разрыдалась.

Поглощенная своим горем, она не услышала, как к дому подъехала машина и как открылась входная дверь.

– Что с вами… что случилось? – раздался нетерпеливый голос.

На пороге спальни стоял Митч.

Вздрогнув от неожиданности, Джорджия машинально обернулась, не думая ни о заплаканных глазах, ни о влажном халате, прилипшем к обнаженному телу.

– Неужели все кончено? – резко спросил он.

Девушка молча кивнула, не находя сил для ответа. Она была в таком смятении, что не удивилась его осведомленности. Он зашел в комнату и, заметив беспорядок, уставился на связку ключей.

– Я все время пытался предупредить вас, что это произойдет, – услышала Джорджия. – Господи, но как же он мог?..

Она не успела опомниться, как Митч сел рядом и взял ее за руку. Сочувствие и простое человеческое тепло были нужны сейчас Джорджии как никогда. Обезумев от горя, она совершенно не отдавала отчета своим действиям и не воспротивилась объятию Митча, а, наоборот, доверчиво прильнула к нему.

Он убрал с ее лица мокрые волосы и попытался отодвинуться, но девушка, прижимаясь к нему все сильнее, не отпускала его.

Его близость была ей сейчас опорой и защитой, а запах его кожи успокаивал… и кружил голову. Так бы всю жизнь и просидела с ним рядом. Джорджия чувствовала себя одновременно ребенком и женщиной, она не сознавала, что делает, просто старалась продлить это состояние. Он взял ее за плечи и хотел было отстраниться, но от неосторожного движения махровая ткань халата сползла вниз, обнажая нежный изгиб плеча и шеи, атласную белизну рук и мягкую округлость груди.

– Джорджия…

В его голосе ей послышалось возражение, почти протест, но, потаенным женским чутьем уловив его одобрение и встречное желание, она безрассудно и отчаянно отдалась своему порыву.

От неожиданности Митч пришел в замешательство. Не успел он остановить девушку, как она взяла его руку и приложила к своей груди.

– Пожалуйста, побудь со мной… Ты мне нужен… – прошептала Джорджия, приблизившись к его лицу полураскрытыми губами.

Ей почудилось, что он все еще колеблется. Не будь она в почти невменяемом состоянии, можно было бы что-то изменить, но ее кожа уже дрожала от его прикосновения, чем еще сильнее распаляла Митча. Каждой клеточкой обнаженного тела Джорджия чувствовала подушечки его пальцев, и их круговые движения становились все неистовее. Неожиданно, и почти грубо, он поцеловал ее трепещущие губы и, захватив инициативу, не оставил ей ни малейшей возможности к отступлению.

Теперь он ласкал ее обеими руками, вызывая неведомые ранее ощущения; ей было больно и сладко, и, сгорая в огне страсти, девушка уже не помнила себя.

Впервые в жизни ее желание было таким радостным и сильным, пронзительным и непреодолимым; она и представить себе не могла, что способна испытывать что-либо подобное. Ошеломляющие поцелуи Митча заставили ее стонать, и Джорджии казалось, что во всем мире нет никого, кроме них двоих. Окончательно освободившись от халата, она прижалась к Митчу и, откликаясь на неудержимые содрогания его тела, начала гладить его плечи и спину; Джорджия ощущала, как его мускулы напрягаются от ее прикосновений, и упивалась сознанием того, что она желанна, а его ответная пылкость наполняла ее чувством гордости. Митч ласкал ее долго и с наслаждением, плавно переходя от груди к бедрам, повторяя руками все изгибы ее тела и придвигая девушку все ближе и ближе, чтобы ей передавалось возбуждение его разгоряченной плоти.

Никогда с Джорджией не происходило ничего подобного, она и не знала, что способна полностью потерять контроль над собой, изменить привычной сдержанности и поступить вопреки своему глубокому убеждению, которое подсказывало, что сильное чувственное влечение должно непременно сопровождаться столь же глубокой душевной привязанностью. Сейчас все это не имело никакого значения. Она хотела этого мужчину… нуждалась в нем и… изнемогала от страсти…

Джорджия сама не помнила, что говорила ему, какие слова шептала, перемежая их всхлипываниями и стонами, но Митч отзывался на все ее мольбы и выполнял любые ее просьбы. Она рассказывала ему, как ей приятна грубая шероховатость его пальцев и горячность губ, нежная ласковость языка и властная сила его тела. Она и не подозревала, что когда-нибудь сможет говорить о том, чему так трудно подобрать слова: о возбуждении, об удовольствии, о своих желаниях, – и будет делать это с невероятной и неожиданной для самой себя раскованностью.

Перемена была столь явной и удивительной, словно в нее вселился другой человек.

Девушке хотелось ни в чем не уступать Митчу и гладить его столь же свободно, как это делал он сам. В нетерпении она попыталась снять с него рубашку, но маленькие пуговки никак не хотели расстегиваться и едва не довели ее до отчаяния – к счастью, Митч пришел ей на помощь и, стащив с себя рубашку, слегка подрагивающими руками взялся за ремень.

У Джорджии бешено забилось сердце и пересохли губы. Она не отрываясь наблюдала, как он раздевается, захваченная мощным приливом желания, и едва не задохнулась, когда одежда спала с него.

Однажды она уже видела Митча таким… Но тогда она не смогла разобраться в своем смятении.

В тот момент ей удалось одолеть собственную природу и устоять перед этим неотразимым мужчиной. Но мало ли, что было тогда…

Привстав на кровати и забыв о своей наготе, девушка следила за Митчем огромными, широко распахнутыми глазами. Изучая его взглядом, она дрожала всем телом и, по детской привычке, водила кончиком языка по пересохшим губам. Она слышала его грубоватый требовательный голос, но слова ей были не важны – самой интонацией было сказано все, что нужно, а вибрации тембра словно пронзали Джорджию насквозь.

– Ты сама не знаешь, что со мной делаешь, когда смотришь вот так, – простонал Митч. – Мне начинает казаться, будто я первый, единственный и самый желанный мужчина в твоей жизни. Ты так меня рассматриваешь, словно не можешь наглядеться. Я готов поверить, что тебе смертельно хочется коснуться меня… любить меня…

Его голос перешел в порывистый шепот, и Джорджия прочла в его глазах напряженное и страстное желание. И если тело его еще не заявило о самых решительных намерениях, то голос, взгляд и легкая дрожь не оставляли сомнения в. скорой и неизбежной их близости.

– Иди ко мне, – попросил Митч. – Дай руку… поцелуй меня… люби меня… помоги мне… – внезапно он умолк, потом буркнул: – О Господи, не могу…

Его голос охрип и сорвался. Митч припал губами к ее груди и принялся ласкать ее сначала нежно, словно боясь причинить девушке боль, затем все неистовее. Джорджия даже вскрикнула, и вспыхнувшее в ней пламя возбуждения и удовольствия тут же перекинулось на него.

Чем интимнее становились его прикосновения, тем нетерпеливее девушка придвигалась к нему и, удерживая его ладони и умоляя не прерывать ласк, шептала, как ей хорошо. Но вдруг она почувствовала в нем скрытое сопротивление и, еще не улавливая смысла слов, услышала сердитый, почти грубый голос.

– Нет, не могу, – повторил Митч. – Не могу заниматься с тобой любовью. Я за себя не ручаюсь… и не смогу уберечь тебя от…

Джорджия не сразу поняла, почему он решил отступить, но все ее существо вознегодовало от подобной осмотрительности.

Митч попытался отстраниться, но позволить ему сейчас уйти было выше ее сил – это тело было слишком прекрасным, слишком манящим и волнующим; она обвила руками торс своего пленника, чтобы удержать его.

– Митч, ну пожалуйста… Я так хочу тебя.

Слова вырвались у Джорджии совершенно непроизвольно, и она услышала их как бы со стороны, изумляясь собственной распущенности и не веря своим ушам.

– Тише, тише… ну ладно…

Митч снова привлек ее к себе, не так сильно, как ей хотелось, но главное – он обнимал ее. Джорджия прильнула к нему и услышала, как у него перехватило дыхание. Его руки вновь скользили вдоль ее тела и гладили бедра. От столь нежных прикосновений у Джорджии мороз пошел по коже, она закрыла глаза и впилась ногтями в плечи Митча, словно цепляясь за край пропасти. Когда он положил ее на постель, она задрожала от нетерпеливого ожидания и, не открывая глаз, молча молила, чтобы он сейчас не покинул ее. Она задыхалась и в смятении чувствовала, как он ласкает губами ее живот, медленно опускаясь все ниже и ниже.

Она вскрикнула, протестуя, так как не была готова к такой форме близости, но Митч, предугадав ее нерешительность, уже успокаивал ее мягкими и нежными, как шепот, движениями.

– Тише, все хорошо. Я только хотел сделать тебе приятное. Просто хотел показать тебе…

Он замолчал и легонько шлепнул ее, словно призывая забыть о случившемся, а затем новыми ласками исторг стоны из ее беззащитного тела. Бережными и уверенными прикосновениями он добился того, что Джорджия полностью перестала контролировать себя и, содрогаясь от желания и восторга, отдалась ему. Потом она плакала, а Митч обнимал и утешал ее. Он гладил ее, врачуя ее измученную душу, до тех пор, пока она не уснула у него на руках, и с горечью завидовал ее возлюбленному, которому на самом-то деле и предназначалась эта неутоленная страсть и который отверг ее, чтобы вернуться к своей жене.

«Боже милостивый, – думал Митч, – если бы… если бы только я был на его месте…» Он прижал к себе спящую девушку. Что и говорить, он с первого взгляда все знал про себя и про нее. Знал, но пытался обмануть самого себя. А ведь он всегда был очень осмотрительным, осторожным и не позволял себе влюбляться… не позволял увлекаться до такой степени, чтобы чувствовать себя связанным внутренними обязательствами и требовать того же от партнерши, иначе брак становился неминуемым, а жениться надо один раз, и навсегда. Но теперь он почему-то пренебрег своими твердыми принципами и влюбился в девушку, которая к тому же любит другого… и которая просто использовала его как дублера, как замену того, с кем ей действительно хотелось переспать. При этой мысли Митча даже передернуло, его уязвленная гордость подсказывала ему, что надо немедленно удалиться, но он физически не мог сейчас этого сделать.

Неожиданно Джорджия зашевелилась и открыла сонные глаза. Она потянулась к нему и, устремив ему в лицо затуманенный взгляд, томно пробормотала:

– Люби меня снова, Митч. Я прошу тебя. И не принимаю никаких оправданий…

Она произнесла эти слова и вдруг ощутила в душе легкий страх и почти физически почувствовала, как трескается защитная оболочка, окружавшая ее с момента смерти тети Мей. Она поняла, что начинает возвращаться в реальную жизнь, и тайный ужас осознания этого подкрался к ней, но Митч уже поддался соблазну и вновь принялся обнимать и нежно ласкать ее, мягко направляя ее руки: он тоже просил ее о взаимности. И едва Джорджия коснулась его тела – его трепет мгновенно передался ей и заставил позабыть обо всем на свете.

Ей так хотелось познать его, запомнить руками и губами каждую часть и каждый изгиб его тела; ей нравилось получать ласки и снова дарить их, постигая вместе с ним новые пути к заветной близости мужчины и женщины.

Захлебываясь в водовороте чувств, рожденных отчаянием от потери самого близкого ей человека и заглушавших трезвый голос разума, девушка с наслаждением гладила Митча и покрывала его поцелуями с неожиданной для себя радостной и торжествующей раскованностью. Каждое его содрогание, каждое несвязное слово вызывали глубокий отклик в ее сердце и были ответом на ее действия. Ей доставляло удовольствие касаться его и сознавать, что она нарочно возбуждает его, приближая миг полного слияния, когда он возьмет ее и будет полностью обладать ею. Она еще не понимала, какая сила на самом деле вдохновляет ее, не понимала, что сражается со смертью и одиночеством, борется за свою будущую жизнь… Но как же ей было предвидеть, что их взаимная неприязнь обернется столь непреодолимым и жадным влечением, что он уступит ее мольбам и заклинаниям, что такая пылкая страсть соединит их? Откуда ей было знать, что, став жертвой своего безудержного желания, она сразу же с невероятной силой привяжется к этому мужчине?

Джорджия снова уснула, и Митч, терзаясь жуткой тоской, заставлял себя покинуть ее. Этот неподдельный восторг, нежный шепот и горячая порывистость, благодарные глаза, полные слез, предназначались не ему… хотя он едва было не поверил, что по-настоящему избран ею и никто другой не смог бы довести ее до такого исступления.

Он искал ей оправдание и пытался объяснить ее поступок потребностью отомстить бывшему возлюбленному или просто утолить необузданное желание. Но эти аргументы казались ему неубедительными. Не похоже, чтобы Джорджией руководил какой-то расчет, она выглядела такой потерянной… Иногда ее взгляд был настолько рассеянным, что он даже сомневался, сознает ли она, кто сейчас перед ней, если ее голова и сердце заняты другим мужчиной. Ему даже захотелось потрясти ее за плечи, чтобы она очнулась и поняла, с кем она сейчас и как его зовут… Но по какому праву он ее обвиняет, если сам не смог вовремя удержаться и поддался искушению, не справился со своей любовью? После всего, что произошло, ему нельзя здесь больше оставаться, да и она, скорее всего, не захочет потом его видеть. Как только утром она проснется, его лицо станет для нее самым ненавистным в мире. Если же он останется… Митч даже вздрогнул от этой мысли. Как долго он сможет продержаться? На сколько хватит его гордости и достоинства, чтобы не оказаться повергнутым?

Митч с горечью признался себе, что любит Джорджию, и выскользнул из постели, стараясь не потревожить ее. Стоя у кровати и глядя на мирно спящую девушку, он страстно хотел разбудить ее и признаться в своих чувствах… попросить ее забыть о том человеке, который не стоит и ее мизинца. Впрочем, он тут же подавил в себе этот порыв – ведь его любовь ей совсем безразлична, потому что он не тот, кто ей нужен.

Тихонько собрав одежду, Митч на цыпочках, чтобы не нарушить глубокий сон девушки, прошел в кромешной темноте в свою комнату. Там он сложил все вещи, но не смог удержаться от желания на прощание взглянуть на Джорджию и вернулся в спальню.

Склонившись над девушкой, он поцеловал ее в лоб, затем в губы, полюбовался округлым контуром груди, высвеченным лунным светом, в последний раз коснулся нежных рук.

Он никогда не забудет эту ночь. Но вряд ли Джорджия вспомнит о нем через пару дней – разве что с негодованием и обидой. Сжав зубы, он направился к двери.

Джорджия зашевелилась и что-то пролепетала во сне, на мгновение ее забытье чуть не нарушилось под гнетом страха и переживаний, затем она снова погрузилась в спасительное беспамятство.

Выйдя на улицу, Митч окинул дом прощальным взглядом, сел в машину и уехал.

В кухне на столе он оставил записку, в которой сообщал, что неотложные дела зовут его в Лондон и что, по его мнению, для них обоих будет лучше, если их уговор досрочно утратит свою силу.

Он также написал, что деньги, уплаченные им за комнату, возврату не подлежат, и пожелал Джорджии всего наилучшего. Своего адреса он не указал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Джорджии не хотелось просыпаться, она чувствовала: лишь только спадет пелена сна, черная пропасть неизвестности тут же поглотит ее. Но пробуждение уже наступило.

Она слышала за окном пение птиц и ощущала, как комнату заливает поток солнечных лучей, но эти маленькие радости совершенно не отвечали ее душевному состоянию.

Птицы не должны были петь, и солнце не должно было светить. Нынешнему дню пристало быть мрачным, как ее настроение, и небо просто обязано быть темным от свинцовых предгрозовых туч.

Тети Мей больше нет в живых – только теперь она четко осознала этот факт. Джорджия лежала с закрытыми глазами, и мучительные, неотвязные видения одолевали ее: бабушка на больничной койке держит ее за руку и разговаривает с ней, вот она теряет сознание и наступает последний предсмертный вздох. Неожиданно в мозгу всплыли совсем другие картины, не имеющие никакого отношения к долгим дежурствам в больнице, какие-то невероятные фантазии, абсолютно нереальные, но очень живые.

Джорджия приподнялась и с ужасом обнаружила, что она абсолютно голая. От резкого движения все мышцы сразу же заныли. Ее махровый халат был аккуратно сложен на стуле, и на секунду девушка успокоилась: страстная сцена с Митчем, конечно же, ей просто приснилась. Она обвела взглядом спальню, отметила, что дверь закрыта, и вдруг увидела, что вторая подушка примята; дрожащими пальцами она коснулась наволочки и уловила слабый запах мужского одеколона, который она узнала бы из тысячи.

Неужели это ей не пригрезилось? Так, значит, нынешней ночью они с Митчем на самом деле стали любовниками? И она действительно навязывалась и приставала к нему?..

Какой кошмар! Джорджия застонала, как раненый зверь, отказываясь верить в случившееся.

Вопреки ее желанию, в памяти вновь и вновь всплывали отдельные слова, прикосновения и ощущения этой роковой ночи – одни убийственнее других. Джорджия сжалась в комок от мучительных терзаний, но они не переставали преследовать ее.

И все же она не могла обвинять Митча, ведь себя не обманешь – он не был ни подстрекателем, ни инициатором их близости. Во всем виновата лишь она сама…

Поежившись, Джорджия с беспощадной ясностью припомнила все свои слова, с помощью которых понуждала Митча к действиям. Как она могла поступить подобным образом – это у нее в голове совершенно не укладывалось. Просто невероятно! Так не бывает! Но, увы, все было именно так, и никак иначе…

Да что же на нее нашло? Почему она повела себя абсолютно необъяснимо, вопреки всем своим принципам? Девушка была готова провалиться сквозь землю, когда мучительно-сладкие воспоминания снова накатились на нее: она хотела Митча, она была с ним близка и получила невероятное наслаждение. Но почему… почему? Ведь она его почти не знала… он ей даже не нравился… и все же чувственное влечение оказалось сильнее ее.

Она была отвратительна самой себе и кляла себя за столь безобразный поступок. Как можно было допустить такую выходку сразу же после бабушкиной кончины? Джорджию мутило от боли в животе. Сбросив одеяло, девушка побежала в ванную.

Когда она увидела в зеркале мертвенно-бледную физиономию с всклокоченными волосами, то чуть не содрогнулась от омерзения. Включив душ, Джорджия встала под ледяную воду и принялась мыться так тщательно, будто счищала грязь ночного кошмара.

Одевшись, она мрачно подумала, что Митч Флетчер ни в чем не виноват. Он лишь взял то, что ему предложили. Почему бы и нет? Ведь все мужчины таковы, и на его месте ни один не упустил бы свой шанс. Хотя как сказать… Она закусила губу. Если честно, по ее мнению, Митч Флетчер вовсе не был похож на тех, кому достаточно подмигнуть, чтобы заполучить в объятия. Она, конечно, полагала, что он более волевой и… проницательный, чем это оказалось на самом деле, но он действовал, исходя из ее предполагаемой неудачи с любовником.

Джорджия горько усмехнулась. У нее был один, и только один, любовник. Она закрыла глаза и, тихонько покачиваясь из стороны в сторону, вдруг снова представила, как, несмотря на полную неискушенность, настойчиво и страстно призывала Митча овладеть ею, как будто кто-то подсказывал ей нужные слова… Она так сильно захотела его, что отбросила страхи и скованность, непременно сопутствующие первому сексуальному опыту, и домогалась своего избранника жадно и настойчиво.

Хорошо, что она сейчас одна. Джорджия выглянула в окно – машины Митча около дома не было. Девушка не могла представить себе, как снова увидит его. Прошедшая ночь, похоже, была временным умопомешательством, вызванным смертью бабушки, – по-другому это объяснить нельзя. Но сможет ли Митч… сможет ли он понять ее? И вообще, имеет ли это для него хоть какое-нибудь значение?

Нахмурившись, она прошла на кухню и увидела на столе сложенный лист бумаги.

Записка была адресована ей, и Джорджия развернула листок с недобрым предчувствием. Быстро пробежав глазами письмецо, она уронила его на стол, побледнела, – потом покраснела – между строк коротенького и вежливого послания она прочитала все, о чем умолчал его автор.

Она была ему отвратительна. Что и следовало ожидать. Джорджия и сама чувствовала то же самое. Ничего удивительного, что Митч решил уехать… Вся дрожа, она снова взяла записку и рассеянно расправила бумагу. Почерк был красивым и разборчивым. Джорджия поймала себя на том, что с жадностью вглядывается в буквы, образующие подпись, и водит по ним кончиком пальца так же, как гладила ночью самую чувствительную часть на теле Митча. Смутившись и ужаснувшись, она судорожно сглотнула. Ни за что на свете Джорджия не хотела бы столкнуться с ним лицом к лицу и увидеть в его глазах оценку ее поступку; но вместо того, чтобы испытать облегчение от его письма, она ощущала себя потерянной, покинутой, опустошенной и отвергнутой. Более того – осиротевшей. Джорджия придвинула стул и села. Она чувствовала сейчас то же самое, что и в больнице, когда умерла тетя Мей. Девушка поежилась. Какой-то идиотизм!.. Митч Флетчер ничего не значит в ее жизни, просто пустое место. Они едва знакомы…

Однако, помимо ее воли, в мозгу всплыли картины, предательски подсказывающие, как много она знает об этом мужчине, например: его походку, изменчивое выражение глаз, его движения… запах его тела и каково оно на ощупь.

Знания из области физиологии, с издевкой подумала Джорджия. Они не в счет.

Но ведь она знала о нем гораздо больше. Он отзывчив и заботлив. У него есть свои, твердые и четкие, принципы. Как это ни смешно, но их взгляды на жизнь во многом были схожи. Она ведь тоже считала, что мужчина и женщина должны терпеливо строить свои взаимоотношения, и если один из них дал другому обязательства, то дал их навсегда и должен выполнять, даже если пылкая любовь войдет в более спокойное русло.

Звонок телефона прервал ее мучительные размышления. Джорджия сняла трубку и, узнав медсестру, почувствовала острое разочарование – она ожидала, надеялась и безумно хотела услышать совсем другой голос.

Медсестра извинилась за беспокойство и попросила девушку приехать в больницу для выполнения необходимых формальностей.

Джорджия, нервничая, выслушала ее и поблагодарила за все советы и предложения. Она считала, что похороны должны быть скромными, ведь на новом месте они почти ни с кем не общались, да и раньше бабушка вела довольно замкнутую жизнь.

Гордостью этого маленького городка была старинная церковь, и Джорджия знала, что тетя Мей хотела быть похороненной именно здесь, на тихом кладбище рядом с храмом.

Следующая неделя прошла как в смутном сне; мысли Джорджии были все время заняты невеселыми хлопотами и приготовлениями – надо было достойно проводить бабушку в последний путь. Чувство утраты оставалось тяжелым и непреодолимым.

По ночам девушку одолевала бессонница: измученная, она лежала в постели с открытыми глазами, вспоминая детство, школьные годы… маленькие и серьезные жертвы, на которые тетя Мей шла ради нее… Если бы она только могла выразить свою благодарность бабушке…

Мысли о Митче отошли на задний план, да она бы и не вынесла столько переживаний одновременно. Знакомые отнеслись к Джорджии с состраданием и пониманием, но, несмотря на всю их доброту, девушка знала, что никто не оплакивает эту потерю так, как она. Она чувствовала, что отдаляется от людей, и чем дольше длится ее одиночество, тем сильнее становится страх. Джорджия почти физически ощущала невидимый барьер между собой и окружающими, но глубокая скорбь мешала ей преодолеть образовавшуюся вокруг пустоту.

Она потеряла не только сон, но и аппетит. Ее постоянно тошнило, и все вокруг казалось нереальным.

Медсестра убедила девушку, что подобное происходит довольно часто после смерти родственников или друзей.

– Поговори об этом с кем-нибудь, – мягко посоветовала она, – и тебе станет легче. Потеряв близких, многие замыкаются в себе, избегают упоминаний об умершем… опасаясь, что боль ослабнет. На самом же деле они нуждаются в том, чтобы рассказать о своем горе и чтобы их выслушали. У нас есть специальная служба для тех, кому особенно тяжело. Если хочешь, я могла бы…

Джорджия покачала головой.

– Нет-нет. Я сама справлюсь, – сдавленно произнесла она. – Мне нужно вернуться к работе, да и других дел накопилось полно. Разобрать бабушкину одежду… бумаги… И еще розы…

Медсестра не стала спорить, но, судя по всему, не одобрила ее слова. Джорджия всего лишь защищалась: ей не хотелось ни с кем говорить о тете Мей – ни с кем из тех, кто не знал бабушку и не испытал – на себе, как трудно терять родных.

Девушка понимала, что ведет себя неразумно, но была не в силах что-либо исправить. Каждая жилка, каждая клеточка ее организма отвергала любое общение – оно стало невыносимым.

Луиза Мейтер предложила помощь в организации похорон, но Джорджия отказалась. Это ее последний долг… последнее доказательство любви… и последнее испытание.

Джорджия не могла в эти дни рассуждать здраво и находилась во власти эмоций, а чувство вины и страхи лишь усиливались оттого, что она осуждала себя за недостойное поведение после кончины тети Мей. Воспоминания о безумной ночи с Митчем постоянно терзали девушку. Как она ни старалась стереть их из памяти, все было напрасно.

Неудивительно, что Митч изменил свои планы. Она настолько ему опротивела, что… Но с чем сравнить ее собственное отвращение к себе? Джорджия поймала себя на том, что постоянно думает о своем квартиранте и не может забыть его. В памяти все время всплывали картины их близости, и в них были не только желание и страсть, но и нежность, душевное волнение и забота… Джорджия сознавала, что это самообман – ведь Митч не мог испытывать к ней подобных чувств; просто разыгравшееся воображение несколько смягчало всю неприглядность ситуации, потому что она пыталась оправдать свою ошибку и сама придумала, будто между ними возникло взаимное доверие… которого на самом деле никогда не было.

Джорджии казалось, что она попала в ловушку, и как ни старайся, как ни вертись – выхода все равно нет. Получилось так, что физическое влечение породило душевную привязанность. Она очень скучала по Митчу, и с этим ничего нельзя было поделать… Утром в день похорон тети Мей она с горечью призналась себе, что тоскует о нем как о любимом человеке, хотя это было всего лишь случайное приключение. Поддавшись нелепому чувственному порыву, она оказалась в сетях настоящей любви.

Церемония похорон была тихой, но возвышенной и умиротворяющей и наполнила Джорджию странным ощущением, будто все в этом мире справедливо. Неожиданно для нее острая боль утраты стала притупляться.

Невзирая на возражения девушки, Луиза Мейтер настояла на своем и пришла на кладбище вместе с ней, хотя и держалась немного поодаль.

То утро было прохладным и безветренным. Джорджия спозаранку срезала цветы с розового куста и перевязала их шелковой лентой. Когда она положила букет на гроб, то почувствовала острый приступ тошноты. Это все оттого, что тети Мей больше нет рядом, хотя перед смертью она сказала внучке, что ее уход из жизни не означает вечной разлуки и в ином мире она будет любить свою девочку.

Джорджии никого не хотелось видеть, но Луиза затащила ее к себе домой, усадила за стол и, приготовив еду, буквально заставила девушку слегка перекусить.

– Я знаю, как много тетя Мей значила для тебя, – мягко сказала она. – Но, Джорджия, бабушка никогда не позволила бы тебе так преступно относиться к своему здоровью. Ты ужасно исхудала. Слушай, а почему бы тебе не отдохнуть немного? Что, если уехать куда-нибудь, поваляться на солнышке, развеяться, а?..

Джорджия покачала головой и с грустью возразила:

– Нет, только не теперь. Может быть, позже… Я должна заняться делами. Работа поможет мне прийти в себя и избавиться от этого гнетущего состояния. Сейчас моя жизнь лишилась всякого смысла и… мне не хочется жить.

Перепуганное лицо Луизы заставило девушку вздрогнуть.

– Я знаю, тебе кажется, что я преувеличиваю…

– Нет-нет. Я тебя понимаю. С тех пор как ты приехала сюда, твоя жизнь сосредоточилась на бабушке, и, когда ее не стало, ты неизбежно должна была почувствовать себя…

– Совсем одинокой?

– Да. Но, возможно, это пройдет, если у тебя появится семья.

– Наверно.

– Ой, все время забываю спросить у тебя одну вещь. Митч Флетчер не говорил, почему он так неожиданно решил вернуться в Лондон?

Джорджия занервничала, и ее напряженность не укрылась от подруги.

– Я не прошу тебя выдавать чужие секреты, – продолжала Луиза. – Просто я слышала, что он собирался перевести сюда свой главный офис, и если это так, то у нас прибавится работы. Если же он передумал и намерен здесь все закрыть, то…

– Он не посвящал меня в свои деловые планы, – тихо сказала Джорджия.

Ей хотелось плакать. По непонятной причине упоминание о Митче вызвало у нее томление и острую тоску, оно разоблачило всю несостоятельность самообмана, всю нелепость убеждения в том, что Митч ничего для нее не значит и что в роковую ночь, когда умерла бабушка, на его месте мог быть любой другой мужчина.

– Я… мне пора домой…

Пошатываясь, Джорджия поднялась со стула. Она не слушала возражений Луизы, которая считала, что ей нельзя сейчас оставаться одной. Девушке безумно захотелось уединиться и осмыслить все накопившееся в душе.

Оказавшись дома, она сразу же поднялась наверх и открыла дверь в комнату Митча. Аккуратно прибранное помещение показалось ей пустым и голым, потому что ни одна вещь не напоминала о ее прежнем обитателе. Девушка вошла и села на кровать… его кровать… Потом бросила взгляд на белую подушку: здесь когда-то покоилась его голова. Она закрыла глаза и представила себе, как он тут лежал. На нее накатил приступ знакомой тянущей боли, и она покорно вытерпела это заслуженное наказание за свою глупость, ибо что может быть нелепее отвергнутой женской любви.

Любви… Ее губы скривились в горькой улыбке. Почему она не призналась в этом раньше… когда еще не все было потеряно?.. Зачем притворялась и обманывала себя?..

Очевидно, смерть тети Мей настолько потрясла, ее, что разрушила самозащиту и в какой-то момент вывела из равновесия; но вовсе не страдания заставили Джорджию в ту ночь броситься Митчу на шею. Просто чувства и тело уже знали то, что мозг отказывался признавать. Не потому ли она так и не сказала ему правды, не развеяла его заблуждений, не объяснила, что никакого женатого мужчины в ее жизни не было и нет? Если бы она это сделала, то между ними не осталось бы никакой преграды.

Джорджия закрыла лицо ладонями и погрузилась в горестные переживания.

Неужели в ней совсем не осталось гордости и самоуважения? Он ведь не любит ее. Он и той ночью ее не любил, но она пренебрегла этим обстоятельством…

Девушка застонала от боли. Вполне понятно, почему он сразу же бросил ее. Но понял ли он то, что она скрывала от самой себя? Разглядел ли он за внешней неприязнью ее истинные чувства? Не дай Боже. Пусть он верит, что его просто использовали, потерпев любовную неудачу с другим.

Джорджию охватила дрожь, и она снова почувствовала приступ тошноты. – Поднявшись с кровати, она пошла в ванную.

Постоянное недомогание совершенно вымотало ее, к тому же за весь день она не съела ни крошки, не считая того, что ей предложила Луиза.

Это все на нервной почве. Джорджия знала: люди по-разному реагируют на потерю близких. Кто мог предугадать, что ее замучают приступы тошноты…

Она помнила: впереди ее ждет множество неотложных дел, но никак не могла собраться с силами. Она чувствовала себя обескровленной и опустошенной, и навалившееся оцепенение было единственным спасением от безжалостного нападения ужасных химер: одиночества, боли и отчаяния. Пожалуй, лучше повременить… не предпринимать никаких действий… оставить все, как есть.

Она легла в постель, устало закрыла глаза и, обняв рукой подушку, нежно погладила ткань – так совсем недавно она гладила Митча. Но в отличие от него подушка была бесчувственной, немой, бесстрастной и бездушной…

Смежив веки, она тихо заплакала.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– Я же вижу, что тебе плохо, – настаивала Луиза, но Джорджия вяло все отрицала. Они сидели в агентстве, куда девушка зашла, чтобы сдать выполненное задание и забрать очередную порцию. Увидев ее напряженную сгорбленную фигурку и мертвенно-бледное лицо, Луиза тут же усадила девушку и посоветовала ей не впрягаться в работу, а хорошенько отдохнуть.

– Но я вовсе не хочу отдыхать, – возразила Джорджия и, запнувшись, добавила: – Я не могу…

– Тогда кому-нибудь придется заставить тебя это сделать. Послушай, – Луиза немного смягчилась, – я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, я ведь помню, что было со мной, когда я потеряла бабушку. Но, угробив себя, ее ты не вернешь. К тому же я точно знаю: ей бы совсем не понравилось твое сегодняшнее состояние.

Джорджия молчала. Конечно, Луиза кругом права, но ужасно стыдно признаться подруге, что смерть бабушки тут ни при чем: ее нынешняя подавленность и безразличие к самой себе имеют совсем другую причину. Ну разве можно рассказать Луизе о той ночи с Митчем?.. Обо всем, что было тогда сказано и совершено? При одном воспоминании о нем у девушки даже теперь пылали щеки и по телу пробегала предательская дрожь. Но еще хуже ей приходилось по ночам, когда усталый мозг отключался и из-под спуда стыда и виноватости выплывали самые нескромные желания; она скучала по Митчу, ждала и призывала его. Даже во сне ей не было покоя: воспоминания о нем, яркие и мучительные, являлись ей в сновидениях, создавая иллюзию незримых уз, которыми они с Митчем никогда не были связаны в реальной жизни.

Минуло две недели с тех пор, как похоронили тетю Мей. Джорджия постоянно испытывала потребность обсудить с бабушкой то или иное дело, но тут же вспоминала, что ехать в больницу уже не придется, потому что некому больше ее выслушать; она также довольно часто мысленно разговаривала с тетей Мей, и при этом у нее возникало странное ощущение, будто бабушка рядом, будто она слышит ее и сочувствует ей.

Джорджия не могла смириться с тем, что тети Мей больше нет, но ее утешало, что сама смерть была легкой и достойной и бабушка встретила ее именно так, как сама решила. Скорбь и боль от потери не отпускали девушку, но момент смерти бабушки не был омрачен для нее тягостными воспоминаниями.

А вот мысли о Митче были совсем другими – беспокойными и жалящими.

Просыпаясь по утрам от непроходящей тоски, Джорджия чувствовала себя совершенно больной.

Постоянное недомогание подтачивало ее силы, следствием чего стали бледность и худоба, столь обеспокоившие Луизу. Но пусть подруга говорит что угодно, а бросать работу сейчас никак нельзя, ведь это единственное, что хоть как-то отвлекает от воспоминаний о Митче, о его ласках…

Заметив, что девушка нервничает, Луиза нахмурилась.

– Давай-ка допивай кофе, и я объявлю перерыв на пару часов. Сходим ко мне, посидим немного в саду и расслабимся.

Джорджия покачала головой, но спорить с Луизой было бесполезно – та наперед знала, что услышит в ответ. К тому же девушке было неловко все время повторять, будто работа нужна, чтобы рассчитаться за похороны.

На самом деле Джорджия на днях пережила еще одно потрясение: бабушка оставила ей в наследство довольно значительную сумму. Эти сбережения, накопленные за долгие годы, конечно же, были результатом постоянного самоограничения, о котором при жизни тети Мей никто не догадывался. Но когда поверенный зачитал завещание, девушка мгновенно все поняла и растрогалась до слез.

Она еле сдержалась, чтобы не разрыдаться. У бабушки не было никакой необходимости отказывать себе в маленьких удовольствиях, чтобы обеспечить материальную поддержку Джорджии. Ведь она молода, здорова и всегда сможет прилично заработать. Еще тетя Мей оставила письмо, в котором объясняла, что ей хотелось сделать приятное своей внучке; в нем также сообщалось: основная часть этих денег перешла к бабушке от родителей Джорджии после их гибели и она расходовала унаследованные средства на летний отдых девочки и на ее содержание во время учебы в университете.

Прочитав письмо, Джорджия, все еще сдерживавшая слезы, заплакала. Бабушкина мудрость, забота и любовь не оставляли ее даже теперь, когда их разделяет смерть, горько думала она.

Сразу же после отъезда Митча девушка взяла у Луизы его лондонский рабочий адрес и отправила ему чек, возвращая таким образом ту сумму, на которую он великодушно закрыл глаза. Но Джорджия была слишком горда, чтобы принимать подобные подарки. Ну и пусть он не придает этим деньгам никакого значения – ей же, наоборот, чрезвычайно важно вернуть их своему бывшему квартиранту!

– Ну, пей же, – поторопила Луиза.

Джорджия покорно подчинилась, но едва она уловила аромат крепкого кофе, как к горлу подступила тошнота; девушка поставила чашку на стол и, белая как мел, вскочила, зажимая рот рукой. Луиза все поняла и бросилась к ней, чтобы проводить в уборную.

Вскоре Джорджия снова появилась в комнате, и Луиза сочувственно обратилась к девушке:

– Что за напасть такая? Это, наверно, от кофе. Помню, когда я была беременна, меня этот запах чуть не доконал… – Она осеклась, увидев, что ее подруга побледнела еще сильнее. – Тебе по-прежнему нехорошо?

Джорджия кивнула. Тошнота уже прошла, но она чувствовала странное головокружение, словно тело ее стало пустым и легким и плавно воспарило над землей. Причиной ее смертельной бледности стал вовсе не новый приступ, а упоминание о беременности.

– Ты не против, если я пойду домой? – сдавленно спросила девушка.

– Конечно, нет, – заверила Луиза. – Только намотай на ус то, что я тебе скажу. Тебе нельзя погружаться по уши в работу и просто необходимо отдохнуть. Сама не знаю, зачем я это говорю: ведь ты наш лучший программист и твой отпуск совершенно не в моих интересах…

Джорджия уже не слушала подругу. Схватив сумочку, она поспешила на улицу.

Девушка с трудом добрела до машины, хота автомобиль был припаркован в двух шагах от агентства. По пути она вся покрылась холодной испариной, и ее прямо-таки качало на ветру.

Беременна… Нет, не может быть. А вдруг? С первой же ночи? Да нет… так не бывает…

Она села за руль и закрыла глаза. Беременна… Как же тогда быть? Она не замужем… и ни с кем не живет… Родить ребенка без мужа, взять на себя всю ответственность за его воспитание и благополучие – к такому варианту она совершенно не была готова.

Ребенок… Ребенок от Митча…

Горячая слабость разлилась по всему телу, и к глазам подступили слезы. Джорджии хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

Беременна… Да не может быть! А если может?..

Спустя несколько часов Джорджия уже точно знала: она беременна. Она также знала и то, что, несмотря на все предстоящие трудности, страстно хочет ребенка… Ребенка от Митча.

В конце концов, она не первая, с кем случилось такое. Ведь есть же женщины, которые воспитывают детей в одиночку. Конечно, она совсем не думала о последствиях, когда умоляла Митча остаться в ту ночь с ней. Или все-таки?.. Неужели уже тогда в глубине ее подсознания таилась потребность зачать новую жизнь, чтобы выстоять перед страшным ликом смерти?

Довольно странная мысль… Впрочем, мало ли что взбредет в голову беременной женщине. Тем не менее эта мысль засела в ней довольно крепко. Ну да ладно, она не наивная девочка и знала, на что шла. Митч ведь предупреждал, но она отмахнулась от его предостережений и даже нарочно ввела его в искушение…

Ребенок… его ребенок будет принадлежать только ей. Митч никогда о нем не узнает, да и вряд ли он захотел бы что-либо узнавать. В ту ночь он просто поддался соблазну и ни сном ни духом не ведал, что такое произойдет, и, уж конечно, не думал ни о какой новой жизни.

Но эта жизнь уже зародилась. Теперь ее надо сохранить. Надо выносить ребенка. Джорджия вся задрожала от этой мысли – столь неожиданное осознание случившегося и взбудоражило, и успокоило ее.

Когда она пришла за результатами анализа, ей предложили, если она хочет, прервать беременность…

Она не колеблясь ответила отрицательно, потому что решение уже было принято, и, каким бы неразумным и безрассудным оно ни казалось, Джорджия не собиралась его менять. И если раньше она не задумывалась о возможности иметь ребенка, а уж тем более внебрачного, то теперь ее самым горячим желанием было спасти это маленькое существо. Не ради бабушки и не ради Митча, а потому… что оно нуждалось в защите и любви.

Беременна… Джорджия так глубоко погрузилась в размышления, что на обратном пути забыла тронуться с места на перекрестке и перегородила дорогу остальным машинам, – если бы не их нетерпеливые гудки, она бы еще не скоро вернулась к реальности.

Только к вечеру девушка смогла сосредоточиться и хорошенько взвесить ситуацию. Конечно, беременность скоро перестанет быть тайной для окружающих и не стоит делать из нее секрета, в то же время ей не хотелось бы… чтобы узнали о Митче… У нее есть полное право желать ребенка и родить его, но навязывать нежеланное дитя отцу… Такого права она за собой не признавала, даже если бы ей вздумалось поступить именно таким образом. Впрочем, она вовсе не собиралась посвящать Митча в свои проблемы. Но людского любопытства ей не избежать… Особенно это касается Луизы. Подруга, естественно, захочет все знать.

Придется ей рассказать… но не сейчас. Джорджия надеялась, что первое время Луиза вполне будет довольствоваться ответом, будто ей неприятно говорить об отце ребенка.

Заварив чай из трав вместо привычного кофе, Джорджия села за кухонный стол, и ей вдруг безумно захотелось, чтобы тетя Мей была жива и разделила с ней эти минуты; она знала наверняка, что бабушка не стала бы осуждать ее – она приняла бы ребенка всем сердцем.

Ночью Джорджии снова приснился Митч. Каким-то образом он узнал о ребенке и страшно рассердился; он обвинил Джорджию в легкомыслии и сказал, что никогда не согласится с ее решением…

Джорджия проснулась вся в слезах, мучимая холодом и сильным сердцебиением. Охваченная паникой, она села в кровати, обхватив руками колени, и, вся дрожа, поклялась: Митч никогда ничего не узнает!

Хорошо, что он вернулся в Лондон, и хорошо бы, чтоб он больше не появлялся в их краях. Ради блага ребенка. Пусть остается вдалеке. Им незачем встречаться.

Джорджия находилась на грани истерики. Если бы, ей на горе, он все-таки вернулся… если бы решил перевести сюда свое представительство… если бы им пришлось увидеться и он узнал бы, что она беременна… и если бы возник вопрос об отцовстве, она бы наврала, что отец ребенка – ее женатый любовник, которого на самом деле никогда не было.

За окном начался дождь, и его шум подействовал на девушку умиротворяюще. Он напомнил о розах, которые она заказала для своего сада, чтобы выполнить обещание, данное тете Мей.

Однажды, когда ребенок подрастет и начнет понимать ее, она расскажет сыну, а может, дочери об этих розах и о своей бабушке.

А вот расскажет ли она всю правду о Митче? Вопрос был непростым, и, дабы не искать на него ответа, Джорджия закуталась в одеяло и закрыла глаза.

Если раньше девушка совсем не заботилась о своем здоровье, не задумывалась о том, что надо вовремя есть и нормально спать, то теперь она заставляла себя завтракать, несмотря на подступающую тошноту при виде тарелки с кашей или чашки молока, – ведь питание необходимо ребенку.

Джорджия удивлялась собственному спокойствию, целеустремленности и решительности; новые заботы окрылили ее и придали смысл ее теперешней жизни.

В один из дней она приехала в агентство и объявила, что хочет вернуться к работе. Луиза не удержалась, чтобы не урезонить девушку.

– Мне нужно подзаработать, – стояла на своем Джорджия, а потом тихо добавила: – Луиза, я беременна.

Как она и ожидала, подруга сначала остолбенела, но осуждать не стала, а только заметила:

– Я вижу, бесполезно спрашивать, уверена ли ты, что действительно этого хочешь. И так все ясно. Как же я сразу-то не догадалась…

– Вообще-то, у меня не было таких планов, – перебила Джорджия. – Это… получилось случайно. По правде говоря, если бы ты однажды не упомянула о своей беременности, мне бы и в голову не пришло провериться.

– Ну а что отец? – спросила Луиза. – Он… Ты уже сказала?..

– Он ничего не знает, и я не хочу, чтобы до него это дошло, – ответила Джорджия. Она увидела, как у подруги изменилось выражение лица, и дрожащим голосом продолжила: – Ему это совсем не нужно. Не буду вдаваться в подробности, только, знаешь, я вполне могу отвечать за свои поступки и за свои ошибки, если угодно… На меня тогда что-то нашло… какое-то затмение. Я сама от себя не ожидала. Но теперь, когда все уже случилось… Я хочу этого ребенка, – закончила она с вызовом. – Единственное, кого мне не хватает, так это тети Мей.

– Не скрою, ты меня удивила, – призналась Луиза. – Впрочем, в наше время ребенок без отца не такая уж и редкость.

Просидев у Луизы больше часа, Джорджия покинула агентство с новым заданием. Ну что ж, придется попотеть.

– Ты знаешь, я страшная эгоистка, – призналась на прощанье Луиза. – Я так рада, что ты меня выручаешь. Утром мне звонила личный помощник Митча и просила как можно скорее раскидать эту работу по внештатникам. Не представляю, как бы я без тебя выкрутилась, ведь у них очень высокие требования. Я еле-еле удержалась, чтобы не задать вопрос о возможном их переезде сюда, ты ведь понимаешь, о таких вещах спрашивают осторожно. Но даже если бы я все-таки решилась, эта дама все равно бы не раскололась. У нее хорошая выучка и старая закалка; по-моему, она вдова и безгранично предана своему шефу.

К счастью, в этот момент Луиза стояла к Джорджии спиной, иначе предательская дрожь выдала бы девушку с головой. Она не знала, что и сказать, ведь, заговори она о Митче, голос тут же сорвался бы. Она никак не отреагировала на рассказ подруги, а поспешила открыть дверь и бросила напоследок:

– Я постараюсь управиться как можно быстрее.

Следующим пунктом намеченного ею маршрута была строительная компания. Там Джорджия выписала чек, и камень свалился у нее с души – она полностью выплатила ссуду за дом.

«И снова надо благодарить тетю Мей», – скорбно подумала девушка. Конечно, она могла бы продать свое жилище и купить другой коттедж, немного поменьше, поближе к центру и без сада, но это значило бы лишить будущего ребенка всех прелестей природы. Без бабушкиного наследства Джорджии пришлось бы сейчас очень несладко. Но теперь-то она уверена, что если беременность не позволит ей нормально работать или если с появлением ребенка она по каким-либо причинам не сможет вернуться к работе так быстро, как ей хотелось бы, то не стоит паниковать, потому что на первое время она обеспечена.

Джорджия завернула в магазин, где тщательно и придирчиво выбрала продукты: ведь отныне ее питание должно быть продуманным и здоровым.

На следующее утро у нее был назначен визит к терапевту. Этот врач также наблюдал тетю Мей, пока та не легла в больницу. Джорджия не представляла, как доктор отнесется к ее беременности и какие вопросы задаст об отце ребенка. Как бы то ни было, она решила ни под каким видом не называть Митча. Она просто не имеет на это права. Он вовсе не просил ее рожать и никогда не хотел стать отцом ее ребенка – в чем, в чем, а в этом она была уверена на все сто.

Но Джорджия волновалась напрасно. Когда она, спотыкаясь на каждом слове, сообщила, что хотела бы сохранить в тайне, кто отец ребенка, врач не стал настаивать и быстро переменил тему разговора. Он обратил внимание на ее чрезмерную худобу, а также был обеспокоен тем, что девушке в первые же недели беременности пришлось пережить сильнейший стресс, а это весьма нежелательно для плода.

– Вы считаете, я могу потерять ребенка? – со страхом спросила Джорджия.

– Вовсе нет. Я только хотел бы предупредить, что смерть бабушки истощила вас и физически, и морально, а значит, вам надо быть особенно осторожной и совершенно нельзя переутомляться, – Врач слегка нахмурился. – Вы живете в довольно отдаленном месте. Надеюсь, вам не надо объяснять, как опасны ступеньки, но уж если без них никак нельзя, то по крайней мере необходимо смотреть под ноги. Вообще-то, я не сторонник резких перемен в образе жизни, но в вашем случае… – Он покачал головой. – Вы не поверите, скольких беременных женщин вдруг охватывало стремление переклеить дома обои. Боже вас упаси!

Джорджия выслушала врача с некоторым недоумением. В чем он пытался ее убедить? В том, что ребенку угрожает какая-то опасность? Или же он просто пытается предостеречь ее от переутомления?

Словно прочитав ее мысли, доктор успокоил:

– Ну-ну, не бойтесь. И с вами, и с ребенком все будет в порядке, только помните, что надо беречь себя. Я вижу, вы его действительно хотите.

– Очень! – горячо заверила Джорджия.

– Вот и хорошо, – улыбнулся врач. – У нас есть специальные курсы для будущих мам: подготовка к естественным родам, занятия плаванием… В регистратуре вам подробно обо всем расскажут.

Вернувшись домой, Джорджия тут же засела за работу. От сознания, что она помогает фирме Митча, у нее учащенно забилось сердце и затряслись руки.

Митч… Где он сейчас? Чем занимается? С кем он? Вспоминает ли он ее?

«Прекрати немедленно!» – приказала себе Джорджия. Бессмысленно блуждать по дороге, ведущей в никуда.

Ей казалось, что теперь, когда она узнала о ребенке, Митч перестанет сниться ей и она не будет мучиться из-за него, интересоваться им, любить его… Но вопреки ожиданиям беременность только укрепила ее внутреннюю связь с ним.

Довольно странно в ее возрасте по уши втрескаться в мужчину, с которым она так мало знакома и который совсем не ухаживал за ней. Но если бы не было той постыдной и сладостной ночи, разве смогла бы она разобраться в своих чувствах? Или продолжала бы пребывать в уверенности, что в ней кипит одно лишь неприязненное негодование? Слишком поздно задавать вопросы. Она любит его и, даже стань она волшебником, все равно ни за что бы не вычеркнула ту ночь из своей жизни. Джорджия положила руку на живот, и нежная улыбка непроизвольно заиграла на ее губах. Она думала о ребенке… Ребенке Митча…


Джорджия была на шестом месяце, и по слегка округлившемуся животу окружающим уже нетрудно было обо всем догадаться. И тут до нее докатилась удручающая новость: Митч Флетчер все-таки переводит весь управленческий аппарат из Лондона в их маленький городок.

Известие принесла, конечно же, Луиза. На секунду Джорджии померещилось, что подруга догадалась о ее тайне, но, мысленно отругав себя за излишнюю мнительность, она все же убедила себя, что частые упоминания о Митче объясняются тем, что бизнес Луизы довольно тесно связан с деятельностью его компании.

– Мне сообщили об этом совершенно официально. У него были переговоры с представителями местной администрации о расширении производства и постройке нового здания под офис, и теперь наши власти дали «добро». А еще я знаю от мужа, что ходят слухи, будто Митч ищет себе дом в наших краях, а пока собирается жить в гостинице.

Джорджия боялась взглянуть на подругу, дабы не выдать своих чувств. Ее снедало желание побыть в одиночестве и переварить полученную информацию. Митч переезжает сюда насовсем! И как же теперь быть? Что же делать, ведь вполне может так случиться, что они столкнутся где-нибудь в центре? Удастся ли ей запрятать свои переживания… свою любовь?..

Джорджия быстро распрощалась с подругой, чтобы сосредоточиться на том, что она услышала. Одно дело, когда Митч в далеком Лондоне и они не встречаются – Джорджия видит его лишь во сне и хранит его образ в своем израненном сердце. И совсем другое – когда Митч будет жить рядом, вблизи от малыша.

До сих пор все складывалось довольно благополучно. Те немногие знакомые, кто знал про ребенка, весьма деликатно отнеслись к желанию Джорджии не раскрывать имя отца.

Луизе же девушка призналась, что забеременела чисто случайно и что отец ребенка ее не любил.

– Ну и ладно, зато ты его любила, – заключила Луиза с присущей ей проницательностью, и девушка не стала отпираться, хотя в целях конспирации, наверно, это стоило бы сделать.

Теперь же ей придется усилить бдительность, чтобы ни одна живая душа не догадалась о Митче. Но если догадается сам Митч… если он спросит?.. Посмеет ли она солгать ему, сможет ли не признаться, что это его ребенок?

В тот вечер впервые за время беременности Джорджия не смогла проглотить за ужином ни кусочка.

Несмотря на ворчание доктора, после смерти тети Мей она так и не набрала былой вес и по-прежнему оставалась худенькой.

Боль потери немного притупилась, но перед Рождеством Джорджия не могла не вспомнить праздники своего детства, которые бабушка всегда устраивала с особой выдумкой. Больше им не придется встречать их вместе, но все лучшие семейные традиции непременно должны быть сохранены, и если ребёнок о них узнает, то тетя Мей будет жить в его памяти.

Бабушка признавала только живую елку, причем не маленькое и жалкое подобие лесной красавицы, а высокое, пышное дерево, и Джорджия дала себе зарок, что у нее на Рождество тоже всегда будет настоящая елка, украшенная звездой, наряженная игрушками и гирляндами – в общем, такая же, как было заведено у тети Мей.

Девушке стало нестерпимо грустно и одиноко, но за последние месяцы она научилась управлять своими чувствами, и, когда ее охватывала острая тоска по бабушке, она знала, что нужно переключиться на какое-нибудь занятие.

Если бы точно так же можно было побороть тоску по Митчу! Как ни странно, но именно длинная череда прекрасных воспоминаний о тете Мей помогала Джорджии пережить эту страшную утрату; что касается Митча, то после него не осталось почти ничего: обрывки страстного шепота, ночь, полная ласк… и кровоточащая рана на сердце оттого, что ее любовь ровным счетом ничего для него не значила.

Всякий раз, когда Джорджия вспоминала его поспешное бегство и свое пробуждение в пустой постели, ее мутило от обиды и презрения к себе, но, повторись вся история снова, она ничего бы не стала менять в своем прошлом.

Она нежно погладила упругий, слегка выпирающий живот: это самое главное, что не подлежит исправлению.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Что случилось? Что-нибудь не так? – Увидев нахмуренное лицо медсестры, Джорджия взволнованно перевела взгляд на гинеколога. Обычно она с удовольствием посещала занятия для будущих мам, но сегодня ее без всяких объяснений вызвали из комнаты и проводили в кабинет врача. Не на шутку перепугавшись, Джорджия почувствовала, как бешено заколотилось сердце.

– Ничего страшного, – успокоила ее молодая женщина-врач. – Просто нам кажется, что ваш ребеночек растет медленнее, чем нужно. Иногда бывает, что плод по каким-то причинам останавливается в росте. Как правило, это явление временное, но… если такое случается, мы устанавливаем специальное наблюдение. К тому же ваш собственный вес все еще немного ниже нормы…

Как всегда, и на этот раз во всем виновата оказалась сама Джорджия. Она не переживет, если с ребенком что-нибудь случится по ее недомыслию!..

– Что я должна делать? Что нас ждет дальше? – разволновалась будущая мама.

– Пока ничего, – заверила врач. – Но я прошу вас зайти ко мне через неделю. Если изменений не будет, тогда…

Врач сдвинула брови, и Джорджии показалось, что у нее от страха сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Как же мне быть?

– Побольше спать и правильно питаться, – последовал ответ.

– А если через неделю снова обнаружится, что ребенок не растет?..

– Тогда и решим, что делать, – тихо сказала врач и после некоторого раздумья добавила: – Возможно, в этом случае вам придется лечь в больницу, чтобы и вы и ребенок были под присмотром. Но пока рано бить тревогу. Повторяю, такое случается – видимо, малыш решил немного передохнуть. Пока что у нас нет повода для серьезных волнений, так что не вздумайте паниковать, – строго заметила она.

Джорджия вышла из кабинета в почти шоковом состоянии. Она брела по тротуару, ничего не видя вокруг, и не заметила мужчину, пристально следившего за ней с противоположной стороны улицы. Ребенку угрожает опасность, и никуда от этого не денешься. Не дай Бог, если… Ее переполняли ужас и угрызения совести. Никогда в жизни ей не было так страшно и так одиноко!

Джорджия решила зайти к Луизе и пожаловаться на свалившееся несчастье, но тут вспомнила, что та готовится к приезду родителей и свекра со свекровью, которые были приглашены на Рождество. Отвлекать подругу неудобно, у нее и так сейчас дел по горло.

Джорджия поехала домой. У нее тряслись поджилки и на глаза наворачивались слезы. Еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться, девушка убеждала себя, что слезами горю не поможешь. Распускаться никак нельзя, ведь ни ей, ни малышу от этого легче не станет. Решившись оставить ребенка, она отдавала себе отчет в том, что во время беременности, да и после родов будет совсем одна, никто не разделит с ней заботы и тревоги: ни муж, ни любовник, ни даже друзья. Она это знала с самого начала, и ей казалось, что у нее хватит сил со всем справиться. Неужели она переоценила себя?

С таким выводом Джорджия не могла смириться. Просто она растерялась от неожиданности; бремя ответственности за ребенка особенно мучительно оттого, что она сама стала причиной его страданий.

Добравшись до дома, она поставила машину и устало прошла на кухню. Надо поесть, но сама мысль о приготовлении ужина и поглощении его в полном одиночестве повергла девушку в уныние. В доме было тепло, но ее по-прежнему знобило. Проезжая по городу, Джорджия видела, что у многих уже наряжены елки и на них зажжены огоньки; она завидовала счастливым семьям, чье приподнятое настроение было так не похоже на ее собственное.

От одиночества она была на грани отчаяния, и тоска по Митчу вспыхнула в ней с неистовой силой. Только он мог спасти ее от жизненных невзгод, только он мог заполнить безнадежно зияющую вокруг пустоту.

Неожиданно в дверь позвонили, но Джорджия не сразу вышла из оцепенения.

Кого там еще принесло в столь поздний час? «Наверно, какой-нибудь торговец сейчас начнет предлагать очередную ерунду», – со вздохом подумала девушка, направляясь в коридор.

Включив свет, она с опаской открыла дверь и застыла, не веря своим глазам.

– М-Митч!

– Ты одна?

Джорджия смутилась и от растерянности не могла произнести ни слова.

– Да… да, одна, – сказала она наконец, пропуская его в дом.

– Значит, несмотря ни на что, этот тип не переехал к тебе? – резко спросил Митч, не отрывая взгляда от ее округлившегося живота. – Ты ведь нарочно это устроила? Думала, вынудишь его бросить жену? – безжалостно продолжал он.

У Джорджии пересохло во рту, и она не могла вымолвить ни слова.

– Я видел тебя сегодня в городе, – услышала она. – И сначала даже не поверил. Я и представить не мог, что ты такая… такая…

– Легкомысленная, – подсказала Джорджия, оправившись от неожиданности и надевая защитную маску. Господи, она-то в первую минуту решила, что он обо всем догадался и пришел заявить свои права на нее и ребенка… пришел сказать, что любит ее, любит их обоих… и хочет быть с ними. Разве можно быть такой дурой, такой безмозглой идиоткой!

Она взглянула на Митча – он стоял с каменным лицом и плотно сжатыми губами.

– Ничего себе легкомыслие!

Его беспощадный тон больно резанул ее. Неужели он и впрямь думает, что она решила забеременеть от женатого мужчины, чтобы припереть того к стенке и заставить уйти из семьи?

Джорджии стало горько, горько и противно. Хорошенького же он мнения о ней!

Не дождавшись ответа, Митч неумолимо продолжал наседать на нее.

– Ну и где же теперь наш герой? Он предал тебя, как предавал жену. Неужели ты надеялась?.. – Митч помолчал, потом отрывисто спросил: – Так он бросил тебя? Бросил одну с ребенком?

Джорджия подняла голову и заставила себя взглянуть на него.

– Да, это называется именно так, – тихо подтвердила она, не найдя в себе сил ни возразить, ни рассказать ему всю правду.

На лице Митча появилось странное выражение: в нем были гнев, раздражение, замешательство и еще… Оно исказилось, словно от боли, хотя что она такого сказала? Впрочем, возможно, ее слова задели какую-то струну в его душе, напомнили сцену из детства – скорее всего, разрыв родителей.

– А ты, значит, не осуждаешь его? – презрительно спросил Митч, не сводя с нее глаз.

– За что? – выдавила она. – За то, что теперь у меня будет ребенок? – Она гордо вскинула подбородок. – Я сама так решила. Это было мое желание и мой выбор. Я хочу ребенка.

– Несмотря на то, что его отец оставил вас? – мрачно допытывался Митч.

– В жизни бывают вещи и пострашнее, – мягко заметила Джорджия. По выражению глаз Митча она увидела, что он отлично ее понял. – Так вот, я никогда не дам ему… усомниться в моей любви.

Джорджия повернулась к гостю спиной, недвусмысленно намекая, что разговор окончен и пора прощаться: она чувствовала, что продолжение беседы на столь волнующую тему и настойчивость Митча могут вывести ее из себя. Он и так уже окатил ее презрением, а если она обмолвится, что это его ребенок… Дальнейшее предугадать нетрудно: он будет все отрицать и откажется от нее и от малыша.

Джорджия боялась, что не справится с переживаниями, и больше ни минуты не могла оставаться с Митчем наедине. Она неуклюже шагнула в сторону и зацепилась ногой за бахрому ковра. Вечно спотыкаясь на этом ковре, она всякий раз давала себе обещание убрать его из кухни или вообще выбросить – и все как-то забывала. Но сегодня она была особенно взвинчена: сказалась тревога за ребенка и неожиданный визит Митча, – и потому, зацепившись за этот проклятый ковер, она потеряла равновесие и с криком ужаса полетела на пол.

Митч бросился к девушке, но не успел подхватить ее. И когда он, стоя на коленях у распростертого тела, пытался выяснить, все ли с ней в порядке, Джорджию мучила только одна мысль: что с ребенком?

– Не волнуйся, все будет хорошо, – услышала она и, не успев воспротивиться, позволила Митчу поднять ее и подставить плечо, чтобы ей было легче добраться до стула. – Сиди и не вставай, – сердито сказал он. – Я пойду позвоню врачу. В другой ситуации Джорджия решительно отвергла бы его заботу, но сейчас она слишком боялась еще больше повредить ребенку неосторожным действием и потому безучастно продиктовала номер терапевта и принялась мысленно молиться, чтобы малыш не пострадал.

Ей было дурно, голова кружилась, а в животе противно урчало.

«Ничего страшного, – успокаивала она себя, – ты просто напугалась». Но отчаяние не отпускало. Она все время вспоминала предупреждения медиков и мучилась от мысли: а вдруг произошло что-то непоправимое?

Пока не приехал врач, Митч ходил взад и вперед по кухне и строго следил, чтобы она не двигалась с места.

Как ни странно, его грозный вид помог Джорджии собраться с духом. Пусть ведет себя, как ему вздумается, главное, что кто-то сейчас рядом и делит с ней тревогу ожидания. А что бы с ним стало, узнай он, что это его ребенок? Она даже содрогнулась от этой мысли, и Митч, заметив неладное, тут же подошел к ней.

– Что с тобой? Ты в порядке? – нетерпеливо спросил он.

– Все нормально, – солгала она. – Я только немного замерзла.

Глядя на его нахмуренное лицо, Джорджия решила, что он почуял обман, но Митч уже выскочил из кухни. На лестнице послышались шага, и вскоре он вернулся с одеялом и принялся укутывать девушку.

Он случайно задел пальцами твердую выпуклость живота, и это прикосновение заставило Джорджию вздрогнуть. На глаза наворачивались предательские слезы. Если бы все было иначе… если бы он любил ее… или просто хотел ребенка так же, как и она…

Она почувствовала, что Митч пристально смотрит на нее тяжелым и мрачным взглядом. Но, прежде чем он заговорил, за окном послышался шум подъезжающей машины.

– Это, наверно, врач, – бесстрастно произнесла Джорджия.

– Сиди, я открою, – приказал он.

– Ну, что тут стряслось? – бодро спросил доктор, входя на кухню.

Джорджия объяснила, что произошло, и дежурная улыбка сползла с его лица. Обернувшись к Митчу, врач негромко сказал:

– Ей необходимо лечь. Вы поможете?..

Несмотря на протесты, Джорджии не было позволено самой подняться в спальню, и, сдавшись, она разрешила Митчу обнять себя и проводить наверх.

Беременность обострила у Джорджии некоторые ощущения, особенно это касалось запахов, и, оказавшись совсем рядом с Митчем, девушка чуть с ума не сошла. Ей захотелось закрыть глаза и, изнемогая от тоски и радости, припасть к нему, раствориться в нем и слиться с ним воедино на всю оставшуюся жизнь… чтобы никто и никогда больше не смог их разлучить. Она почувствовала, как веки обожгло слезами, и задержала шаг, чтобы справиться с накатившейся слабостью.

Митч тут же остановился и занервничал.

– Джорджия, как ты? Что с тобой?

Она не отвечала, думая лишь о том, как ей поскорее оказаться на безопасном расстоянии от своего спасителя. Не хватало только расплакаться при нем!

В эту минуту ребенок зашевелился, и Джорджия обхватила живот руками, словно давая понять, что слышит его. Она мысленно попросила малыша простить ее за то, что он никогда не узнает о своем отце и потому не сможет полюбить его.

Она почувствовала, что должна оградить ребенка от лишних страданий.

К счастью, они уже были наверху.

– Я вызову гинеколога, и она осмотрит вас, – сказал доктор, когда Митч спустился на кухню за одеялом. – Думаю, она согласится со мной, что вам необходим постельный режим.

В это время Митч вернулся в спальню, и, конечно, он все слышал. Но Джорджия не сразу заметила его – она была слишком взволнована заключением медика.

– Несколько недель… но я не могу…

– Боюсь, что это не подлежит обсуждению, – строго сказал врач. – Я бы направил вас в больницу, но пока у нас нет свободных мест, впрочем… – Он замолк и нахмурился.

Неужели ребенку угрожает опасность? Джорджия дрожащим голосом попыталась вытянуть из врача всю правду.

– После подобных падений иногда возникает некоторый риск, – негромко сказал доктор. – А в вашем случае ситуация осложняется тем, что ребенок остановился в росте.

Джорджии мучительно хотелось, чтобы Митч поскорее ушел. Она безмерно тяготилась его присутствием, а он стоял у постели и внимательно слушал каждое слово врача. Озабоченно нахмурив лоб, он пристально посмотрел на девушку, и под этим сверлящим взглядом она почувствовала себя прямо-таки преступницей, нарочно подвергающей опасности здоровье будущего ребенка.

Зачем он остался? Что он тут забыл? Самое страшное позади, и его миссию можно считать оконченной. Почему он еще здесь? Кроме всего прочего, в его присутствии Джорджия ощущала свою беспомощность, ей было и радостно, и горько оттого, что в столь нелегкий час ей не пришлось быть в одиночестве. Она пыталась усмирить душевный трепет и мысленно уговаривала себя не обольщаться его заботой. Нельзя поддаваться иллюзиям, ведь, каким бы участливым и добрым ни выглядел Митч, он все равно скоро уедет. Прибывшая врач-гинеколог слово в слово повторила все то, что они уже слышали от терапевта: необходимо на неделю, а лучше на две перейти на постельный режим. Джорджия пыталась объяснить, что это совершенно нереально, но врач не допускающим возражений тоном произнесла:

– Думаю, ради ребенка вы найдете выход из положения.

На прощание она пообещала Джорджии навестить ее завтра утром, а также наказала ей успокоиться и хорошенько отдохнуть.

Пока шел осмотр, Митч находился внизу, но, когда оба врача уехали, он поднялся в спальню.

Джорджия лежала в постели и, заметив его угрюмый взгляд, с новой силой ощутила свою беззащитность.

– Я еду в город, чтобы забрать из гостиницы вещи, и скоро вернусь, примерно через час. Ты продержишься?

Что все это значит? Что он хочет сказать? Джорджия была в полном недоумении.

– Не стоит возвращаться, – произнесла она дрожащим голосом, – в этом нет необходимости. Я благодарна тебе, но…

– Но если бы не я, с тобой бы ничего не случилось, – перебил он.

Девушка потеряла дар речи. Итак, Митч все знает… он уже догадался.

– Если бы не я, ты ни за что бы не зацепилась за этот ковер, – услышала она и поняла, что он корит себя вовсе не за ее беременность, а лишь за случайное падение.

– Ты ни в чем не виноват, – вяло сказала она. – Мне давно следовало выбросить этот дурацкий ковер. С твоей стороны было очень любезно остаться со мной… пока не приехал врач… но правда, тебе нет нужды возвращаться сюда.

– Нет, есть, и еще какая! – сердито возразил Митч. – Врач сказал мне, что тебя нельзя оставлять одну. Тебе необходим полный покой, а значит, противопоказано вставать с постели. Поэтому кто-то должен побыть с тобой.

Джорджия даже приподнялась в кровати.

– Только не ты!

– Надеешься отправиться в больницу, думаешь, они найдут для тебя койку?.. А тем временем твой любовник передумает и переедет сюда? Но ведь ему придется бросить семью!

Джорджия заткнула уши.

– Прекрати! Прекрати! – с надрывом произнесла она. Все, хватит, ломать комедию она больше не в состоянии. Девушка чувство вала себя совершенно измотанной, все тело ныло, и вдобавок ее мучил страх за ребенка. Она была абсолютно неспособна спорить сейчас с кем бы то ни было, а уж с Митчем особенно.

Джорджия и глазом не успела моргнуть, как он присел на край кровати и поймал ее ладони. Его прикосновение было таким нежным, таким теплым и ласковым, что заставило ее затрепетать от пронзительного желания.

– Прости, я вовсе не хотел тебя расстраивать. Но, видишь ли, врачи подчеркнуто обратились ко мне и сказали, что тебе необходим покой.

– Обратились к тебе… – упавшим голосом повторила Джорджия. – Но почему?

Его лицо застыло, Митч отпустил ее руки и резко встал.

– Наверно, они решили, что это мой ребенок, – отрывисто сказал он.

Джорджии стало дурно, и она едва не потеряла сознание. Неужели они тоже догадались? Но ведь она не дала им ни малейшего повода, не выдала свою тайну ни единым словом или жестом!

– Ты бы мог сказать, что это не так, – пробормотала она.

– Конечно, мог, но а тот момент твое здоровье и ребенок мне были важнее, и я не стал их разубеждать. Не вижу ничего страшного в том, что они ошиблись.

Его спокойствие поразило Джорджию. Отвергни Митч предположение о собственном отцовстве, ее бы это не удивило, но, похоже, заблуждение врачей даже доставило ему удовольствие, во всяком случае, оно не вызвало ни малейшего раздражения.

– Ну все, я еду, – заявил он. – И скоро вернусь.

– Не надо, прошу тебя, – снова запротестовала она, но Митч уже вышел из спальни и направился к лестнице.

Джорджия услышала, как захлопнулась входная дверь, потом завелся мотор. Ну что же, когда Митч вернется, она уж как-нибудь убедит его, что ему не надо здесь оставаться. Она с горечью подумала, что ей даже некому позвонить и попросить, чтобы с ней посидели, разве что Луизе, но обременять подругу перед Рождеством ужасно неловко.

Джорджия едва не расплакалась. Противно, что Митч думает о ней Бог весть что, а она вынуждена снова жить с ним под одной крышей и ежедневно, ежечасно мучиться оттого, что он совсем рядом, и при этом осознавать, что он ни капельки не любит ее…

Она с трудом повернулась на бок. А что, если все-таки удастся доказать ему, что не нужно с ней возиться, что она сама справится?..

Джорджия сбросила одеяло и спустила ноги на пол; сильное головокружение помешало ей встать с кровати.

Она чувствовала себя так плохо и так неуверенно, что боялась подняться с постели, дабы не упасть снова.

Вся дрожа и тем не менее понуждая себя медленно передвигаться, она все-таки встала, но безумный страх не отпускал ее.

Постепенно, шаг за шагом, девушка добралась до ванной и, почувствовав жуткую слабость, перевела дух, чтобы вернуться в спальню.

Уже в постели, когда она была в полной безопасности, Джорджия с содроганием подумала, что для нее все-таки очень важно самой справляться со своими трудностями.

Опасность, угрожающая ребенку, и неожиданное падение привели Джорджию в унылое настроение; испуганная и взвинченная, она не могла находиться в доме одна.

Имей она рядом хороших и добрых соседей, ей было бы гораздо легче. Конечно, если бы Луиза знала о случившемся, то немедленно забрала бы ее к себе. Но откуда ей знать? К тому же у подруги и так сейчас полон дом родни.

А если бы Митч не протянул сегодня руку помощи? Что было бы с ней? Скорее всего, врачи настояли бы на госпитализации.

Так что же хуже: пустить в дом Митча или отправиться на неделю в больницу? Джорджия так и не смогла выбрать меньшее из двух зол. Взвесив все «за» и «против», она решила, что предпочтет больницу, но потом вспомнила, что там и так не хватает мест, а занимать койку, предназначенную для самых экстренных случаев, ей было совестно. Нельзя же, чтобы кто-то из тяжелых больных пострадал из-за ее эгоизма только потому, что она отказалась от помощи Митча из боязни выдать свои чувства.

Единственное, чего она так и не смогла понять, – почему он вызвался остаться здесь? Ему-то какое дело? Кажется, он говорил, что чувствует себя виноватым в том, что она упала. Конечно, его неожиданное появление и их ссора не добавили ей расторопности… но утверждать, что он виноват…

Услышав шум подъезжающей машины, Джорджия оцепенела. Неужели он так быстро вернулся? Ее охватила паника. Как же все-таки себя вести, чтобы он не догадался о ее любви?.. Достанет ли ей гордости, чтобы сдержать свои чувства? «Другого выхода нет», – в отчаянии подумала она.

Услышав, как Митч поднимается по лестнице, девушка взглянула на циферблат будильника – ему удалось обернуться за час.

Он вошел в комнату с напряженным лицом, словно не ожидал застать ее в постели, но, увидев, что она выполняет предписание врачей, немного оттаял.

– Я привез тебе фрукты, – сказал Митч. – Но не знал, какие ты любишь больше…

В руках у него была огромная, доверху наполненная корзина, но не с обычной магазинной снедью, а с дорогими экзотическими фруктами – рог изобилия, да и только!

При взгляде на это чудо у Джорджии слезы подступили к глазам. Глупо, конечно, но когда в последний раз ей делали такие сюрпризы? И дело вовсе не в стоимости подарка, хотя не надо быть большим знатоком, чтобы определить, откуда взялась такая роскошь: столь красивые и спелые фрукты, которых зимой днем с огнем не сыщешь, могли быть куплены только в самом дорогом супермаркете. Правда, не обязательно, что он покупал их специально для нее и сам выбирал. Когда бабушка была жива, они изредка баловали друг друга разными вкусностями и цветами, но впервые это сделал для нее мужчина… Она судорожно сглотнула. Не просто знакомый, а любимый и желанный мужчина, тот самый… Она положила руку на живот, и взгляд Митча тут же омрачился, как будто этот жест выявил для него какой-то неприятный смысл.

– Я ненадолго спущусь вниз и приготовлю ужин, – едва ли не сурово объявил он. – Врачи сказали, что тебе надо больше есть.

– Прошу тебя, не беспокойся, – заволновалась Джорджия.

– Пустяки. Я все равно собирался поесть, а готовить для одного или для двоих, по-моему, без разницы.

– Но зачем… почему ты это делаешь? – не удержалась она от вопроса, занимавшего ее с той минуты, как Митч объявил, что возвращается сюда.

– Кто-то же должен, – коротко ответил он. – И что-то я не замечаю того энтузиаста, который, забыв обо всем, в том числе и о своей жене, спешит тебе на помощь. Или ты все еще надеешься, раз уж ты?..

– Раз уж что?.. – с дрожью в голосе спросила Джорджия, вспомнив, с чего начал Митч, когда появился в доме. – Раз уж я нарочно забеременела? Так вот, все было совсем не так!

Она еле сдерживалась и чувствовала, что слезы вот-вот подступят к глазам; в то же время заводиться было нельзя, так как это не сулило ничего хорошего ни ей, ни ребенку.

Очевидно, Митч рассуждал точно так же, потому что пошел на попятную настолько быстро, что она даже усомнилась в его искренности.

– Ну что ты… Я вовсе не имел в виду…Извини, что расстроил тебя. Я просто был потрясен, когда увидел тебя и понял… Ладно, я иду вниз готовить ужин.

И он вышел из комнаты прежде, чем Джорджия успела открыть рот. Когда он вернется, она снова попытается убедить его, что не нуждается в помощи, но, как ни храбрись, себя-то не проведешь. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он оставался с ней в доме, какие бы опасности ни таило его присутствие.

Правда, в этом случае она рисковала стать жертвой самообмана, беспочвенных грез, нашептывающих, что дело тут не в одной человечности и врожденном чувстве ответственности, а в том, что ему приятно быть вместе с ней… что он любит ее… и хочет, чтобы она и ребенок прочно вошли в его жизнь.

Недовольная собой, Джорджия заворочалась в постели; стоит чуть-чуть успокоиться, и мысли сразу устремляются к запретным темам.

Ей было слышно, как внизу на кухне суетился Митч. Предстоящий ужин, мягко выражаясь, вовсе не вдохновлял Джорджию, но истинной причиной ее раздражения было не полное отсутствие аппетита, а то, что Митч не сидел рядом и не разговаривал сейчас с ней.

Впрочем, разве можно общение с ним назвать разговором? Сплошной поток оскорблений и обвинений, к тому же абсолютно необоснованных и обидных. Она напряженно прислушалась к шагам на лестнице.

Дверь в спальню отворилась, и Джорджия почувствовала вкусный густой аромат горячих спагетти с мясным соусом. Неожиданно проснувшийся голод помимо воли заставил ее приподняться и принять протянутый поднос.

– Кофе не будет, – строго сказал Митч, подавая ей чашку с чаем из трав. – Кофеин вреден ребенку.

Джорджия была слишком увлечена спагетти, чтобы с ним спорить. Подумать только, вот так ужин! Она не удержалась и с жадностью набросилась на еду. Заметив, что Митч не сводит с нее глаз, она спросила:

– А где твоя порция?

В комнате повисло молчание. На лице Митча появилось странное выражение, словно он пытается, но никак не может решить непростую задачу.

– Осталась на кухне, – наконец вымолвил он. – Я думал, тебе будет приятнее ужинать одной.

Джорджия вспыхнула. Надо же быть такой идиоткой! Он и не собирался составить ей компанию. Ну почему она такая дурища? Вечно строит воздушные замки.

– Да-да, конечно, – с притворным спокойствием согласилась она.

Глядя Митчу вслед, она закусила губу – ей стоило больших усилий не окликнуть его и не попросить поужинать вместе с ней.

Когда шаги на лестнице затихли, Джорджия с тревогой спросила себя: если недоразумения уже начались, то что же будет дальше?

Единственный выход – как можно скорее встать на ноги. Чем быстрее Митч – покинет дом, тем меньше опасность выдать свои чувства.

Но ужас ее положения состоял в том, что она боялась остаться совсем одна… без него.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

– Батюшки! Да Митч тебя совсем разбаловал! – воскликнула Луиза, разглядывая фрукты и гору иллюстрированных журналов на прикроватном столике.

Джорджии все-таки пришлось позвонить подруге и объяснить, что с ней случилось и почему она не сможет взять новую работу. Луиза, естественно, тут же заявила, что заедет навестить ее.

– Знаешь, малыш наконец-то снова начал расти, – сказала Джорджия, словно пропуская мимо ушей замечание подруги, а на самом деле надеясь, что та не заметила предательский румянец, окрасивший щеки при упоминании о Митче.

– Отличная новость! Но Митч говорил: врачи считают, что тебе самой необходимо немного поправиться, и настаивают на продолжении постельного режима. Какое счастье, что Митч оказался рядом, когда ты упала. – Лицо Луизы помрачнело. – А если бы в доме не было ни души?..

– Но этого же не случилось.

Даже теперь, когда минула неделя, Джорджии было неприятно думать о том, что было бы, находись она в тот момент одна. Она знала, что Митч винит себя за это грустное происшествие, хотя не раз повторяла ему, что он тут ни при чем и всему виной старый ковер, до которого у нее вовремя не дошли руки. Она спрашивала себя, неужели лишь чувство вины заставило его остаться с ней, и была готова признать, что так оно и есть.

Митч поразил ее еще одним неожиданным решением: он руководил делами из дома и фактически находился рядом двадцать четыре часа в сутки.

Подруги еще не успели посплетничать, как он появился в комнате и суровым голосом напомнил, что Джорджии пора отдыхать.

Луиза тут же засобиралась, хотя Джорджия умоляла ее остаться еще ненадолго. Заверения в хорошем самочувствии не помогли, а также не были приняты и доводы, что Джорджии смертельно надоело валяться в постели и закисать в одиночестве.

– Врачи сказали, что тебе надо полежать хотя бы до конца недели, – мрачно заметил Митч. – Вот и выполняй.


Он проводил гостью вниз. Тем временем Джорджия принялась убеждать себя, что необходимо соблюдать покой, но не потому, что на этом настаивает Митч, а ради малыша. Но если честно, лежачий образ жизни ей порядком опротивел.

Стремительно приближалось Рождество. Митч, конечно, съедет до праздников. Джорджия боялась признаться себе, что безумно страшится его отъезда.

Снизу доносились голоса Митча и Луизы, и она ревниво гадала, какую тему можно обсуждать так долго. Потом, посмеявшись над своими подозрениями, признала, что Митч – один из тех редких мужчин, которые любят говорить с женщинами и считают их достойным собеседником.

Когда по вечерам он заходил в спальню забрать посуду, то с каждым разом все дольше и дольше задерживался в комнате, чтобы поболтать с Джорджией. Они разговаривали обо всем на свете, и она вдруг поняла, что даже если бы совсем не любила Митча, то все равно ей бы не хватало его после отъезда, потому что при любых обстоятельствах он мог бы стать ей надежным и верным другом.

И тете Мей он бы понравился.

Прошло довольно много времени, прежде чем Луиза ушла. Несмотря на то что Джорджия упорно убеждала всех в своем прекрасном самочувствии, она все еще была довольно слаба, чтобы вставать с постели. Тем не менее на этой неделе девушке разрешили понемногу ходить и даже спускаться по лестнице. И все-таки она пока еще довольно быстро уставала.

Джорджия услышала, как Митч идет наверх, и с тревогой взглянула на часы. В это время он обычно работал, а для обеда было слишком рано. Конечно, визит Луизы несколько нарушил установившийся распорядок, но у Митча не было особой причины подниматься к ней.

На нем не было лица, когда он появился в спальне. Закрыв за собой дверь, Митч приблизился к кровати, и Джорджия почувствовала, как странный холодок пробежал у нее по спине.

Впервые она видела его таким… таким настороженным и отчужденным. Уж не собирается ли он сообщить, что уезжает раньше срока? А что, если он обо всем догадался?.. Они с Луизой слишком долго беседовали… Что она могла ему наговорить?..

– Луиза только что рассказала мне про твою бабушку, – хмуро начал он. От неожиданности у Джорджии гулко забилось сердце, и по мере того, как он продолжал, оно колотилось все сильнее.

– Я так ошибался, Джорджия! Каждый раз, когда я думал, что ты несешься на свидание… Той ночью, когда ты не пришла домой… Ты ведь была с ней?

Джорджия не могла больше притворяться, и, прежде чем она проронила хоть слово, ответ уже был написан на ее лице.

– Но почему?! – закричал он так, что ей стало страшно. – Почему ты ничего мне не сказала? Зачем ломала эту комедию?

– Потому что это мое личное дело, – в отчаянии парировала она.

Как далеко зашла его догадливость? Хотелось бы верить, что не все тайны ему известны. С тех пор как Митч вернулся, он ни разу не затрагивал в разговоре той ночи, которую они провели вместе. По всей видимости, это не самое приятное воспоминание его жизни, горестно заключила она.

– Так же, как и ребенок. Судя по всему, это тоже не моего ума дело.

На мгновение она безумно перепугалась и, растерявшись, не знала, что и придумать.

– Конечно. При чем здесь ты? – солгала она, взяв себя в руки.

От его взгляда Джорджия похолодела.

– И ты еще спрашиваешь? Неужели тут нужны объяснения? Мы же были любовниками… Тогда я думал, что, потерпев неудачу, ты искала у меня утешения… что довольно странным образом ты использовала меня, чтобы заполнить пустоту… залечить рану… Но ведь я заблуждался. И ошибочно считал, что отцом твоего будущего ребенка является кто-то другой.

Он говорил очень медленно, с трудом подбирая слова, словно, заблудившись, искал верный путь, и обращался как будто вовсе не к Джорджии, а к самому себе.

– Боже мой, мне ведь поначалу показалось, что ты еще никогда… Но потом я усомнился… Зачем… ради всего святого, скажи, зачем ты это сделала? – снова спросил он. – Даже когда я предупредил тебя о нежелательных последствиях…

Это было невыносимо. В самом страшном сне ей не могло привидеться, что правда может вызвать в нем такую бурю. Он выглядел совершенно потрясенным, а его голос изменился до неузнаваемости. Джорджия решила все отрицать, стоять на том, что это не его ребенок, но вдруг ясно поняла, что Митч уже ни за что ей не поверит.

– Так зачем же? Отвечай! – властно повторил он.

– Сама не знаю. Я думаю, это случилось из-за бабушкиной смерти. Я была в таком шоке, что… – Джорджия посмотрела ему в лицо и заметила, что у него на глазах блестят слезы. – Я не предполагала, что этим кончится, и была тогда как в беспамятстве… но, наверно, подсознательно мне хотелось восполнить утрату… чтобы не жить дальше одной…

– Значит, никаких чувств ко мне у тебя не было?.. Просто кто-то должен был подарить тебе ребенка, и все?..

В его голосе прозвучало облегчение. Или ей послышалось? Впрочем, что же тут удивительного? Она всегда знала, что Митч ее не любит… не мог любить…

– Я ничего специально не подстраивала, – попыталась оправдаться она. – В шоковом состоянии и не то еще бывает. Моя бабушка была такая…

Джорджия замолкла на полуслове. Эмоции переполнили ее и могли вот-вот перелиться через край.

– У меня не было никого на свете, кроме нее, – продолжила она, справившись с волнением. – Это было невыносимо. Я все время думала о том, что могу ее потерять. И никому не могла рассказать, что она умирает. Я так боялась…

– И поэтому ты выдумала свой дурацкий роман?

На этот раз он говорил тихо, чем испугал ее еще больше. Джорджия не видела себя со стороны и потому не могла знать, что уже давно вьдала себя с головой. Она вновь вспомнила тот страшный день, когда ей стало ясно, что тетя Мей уже не поправится, и снова пережила миг страшной горечи и обиды на то, что другие благополучно здравствуют, в то время как ее любимая бабушка находится на пороге смерти.

Она была не в силах объясняться с Митчем, но по его лицу поняла, что тот довольно близко подошел к разгадке и, вероятно, про себя проклинает ее.

– Тебе не о чем беспокоиться… У нас с ребенком не будет к тебе никаких претензий, – натянуто сказала Джорджия. – Ты ни в чем не виноват, и ты действительно предупреждал меня…

– Ни в чем не виноват! – в ярости повторил он. – Господи, еще как виноват! Я должен был догадаться… предположить… – Он тряхнул головой и хрипло произнес: – Несмотря на твою страстность и напор… несмотря на твою чувственность, ты была временами такой… такой неискушенной, что мой опыт должен был подсказать мне…

От его слов у Джорджии потемнело в глазах, и она вдруг испытала то же ощущение, которое охватывало ее в плену его сильных горячих объятий.

– Мы должны с тобой пожениться.

Джорджия решила, что ослышалась, но, взглянув на Митча, поняла, что тот вовсе не шутит. Девушка покачала головой и твердо сказала:

– Я не выйду за тебя. Без любви – ни за что.

Она боялась встретиться с ним глазами. Ведь тогда Митч мог бы прочесть в них немую просьбу и затаенное желание, чтобы он не принял эти слова, продиктованные ее гордыней.

В комнате воцарилась тишина. После долгого молчания он выдавил:

– Я понимаю. Раз ты не чувствуешь…

Она не чувствует?.. Да мало ли что она говорит? «Разве можно судить по речам о том, что происходит в душе?» Джорджии казалось, что жизненные силы медленно покидают ее и она вот-вот забьется в предсмертной агонии. Ей хотелось протянуть руки к Митчу, обнять его и попросить, чтобы он никогда не покидал ее.

В этот миг словно решалась ее судьба, словно наступил конец света. Вот что она чувствовала на самом деле, но ей не отвечали взаимностью. Она знала, что Митч не любит ее… и совсем не хочет жениться на ней.

– В наши дни беременность вовсе не повод для брака, – с усилием произнесла она. – Я сама решила оставить ребенка. Сама…

– Потому что он твой, – разгневанно перебил Митч. – А теперь послушай-ка меня. Это еще и мой ребенок, и если ты думаешь, что я собираюсь делать вид, будто я тут ни при чем, только потому, что тебе так хочется… – Он неожиданно умолк и нахмурился. – Мы обсудим это позже. Когда ты немного окрепнешь.

Он приблизился к кровати, склонился над Джорджией и, к ее изумлению, положил ладонь ей на живот. Его прикосновение было теплым и ласковым, любовь и забота, идущие от его руки, словно пронзили девушку насквозь; она невольно закрыла глаза, и по ее телу прошел легкий трепет.

– Но запомни, – негромко сказал Митч, – я такой же родитель, как и ты, и настаиваю на своем праве быть рядом с малышом… или малышкой.

– Но ведь ты не хотел ребенка. Ты ничего не знал… Ты не собирался… Ты думал, что…

– Но теперь-то я знаю, – медленно произнес он. – Теперь я знаю все.

С тех пор как Митч узнал всю правду, его отношение к Джорджии стало еще более бережным. Хотя он больше не заикался о свадьбе, но вполне недвусмысленно давал ей понять, что собирается занять в жизни ребенка отнюдь не последнее место. К ужасу девушки, он даже разоткровенничался с Луизой и сообщил ей о своем отцовстве, на что подруга, когда они с Джорджией остались одни, заметила, что ей давно следовало бы обо всем догадаться.

Джорджия видела, что Луиза просто сгорает от любопытства и желания узнать подробности романа с Митчем, но тактично не позволяет себе ни одного лишнего вопроса и довольствуется расплывчатыми объяснениями. Джорджия сказала Луизе, что однажды, незадолго до бабушкиной смерти, неожиданно для самой себя совершила опрометчивый поступок, после чего и забеременела.

Однако реакция Митча на будущее отцовство оказалась совершенно непредвиденной и немало озадачила девушку. Она предполагала, что, узнав о ребенке, он тут же открестится от них обоих, а вместо этого он явно собирался принять в воспитании малыша самое активное участие.

Нынешним утром Митч должен был уехать. Он сказал, что у него срочные дела в Лондоне. В его отсутствие к Джорджии ненадолго заглянула врач-гинеколог и, к радости пациентки, разрешила девушке вставать с постели.

– Только не стоит быть на ногах слишком долго, смотрите не переусердствуйте, – предупредила она и на прощанье добавила с улыбкой: – Конечно, если бы мистер Флет-чер был рядом, вам бы все было нипочем.

Как только врач ушла, Джорджия поднялась с постели и направилась в ванную. Через полчаса она снова была в спальне и, стоя перед зеркалом, разглядывала свое обнаженное тело со смешанным чувством изумления и благоговейного страха.

Она шутливо журила ребенка за то, что тот натворил со своей мамой, и, поглощенная этим занятием, не услышала, как вернулся Митч. Очнулась она лишь тогда, когда увидела его застывшим от неожиданного зрелища на пороге спальни.

Джорджия тут же потянулась за брошенным на кровати халатом и от смущения залилась краской… но не только потому, что он увидел ее совершенно голой: она внезапно осознала, сколь непривлекательно выглядит в глазах Митча, хотя ей самой происшедшие перемены казались прекрасными и удивительными. Не успела она прикрыть наготу, как Митч хриплым и сдавленным голосом потребовал:

– Подожди, Джорджия, не прячься от меня.

Загипнотизированная его властным взглядом, она замерла.

Когда Митч кончиками пальцев коснулся ее кожи, по телу Джорджии пробежала сильная дрожь; ребенок же, словно почувствовав, что происходит что-то необычное, сильно брыкнулся, и она чуть не задохнулась. Заметив, как Митч весь напрягся, она поняла, что он неверно истолковал ее болезненную реакцию и счел себя отвергнутым, и потому, задержав его руку, положила ее на живот, чтобы он тоже услышал, как шевелится малыш.

Джорджия увидела, как страх на его лице сменился удивлением, а потом появилось такое светлое выражение, которое, возможно, бывает только… у любящего человека.

У нее перехватило дыхание: об этой минуте она мечтала с того самого дня, когда узнала о своей беременности, – и вот она наступила; в этом миге и в этом взгляде сбылись ее самые сокровенные и недостижимые мечты о взаимной любви двух людей, связанных чистым и возвышенным чувством общности и непреложного долга перед крохотным существом, ставшим плодом их телесного единения.

Ладонь Митча покоилась на ее теле, ребенок перестал брыкаться и затих. Джорджия разжала пальцы, но Митч даже не попытался убрать руку.

Она чувствовала исходящее от него тепло и хотела придвинуться ближе, хотела, чтобы он обнял ее и не отпускал, и вдруг поняла, что прилив материнской любви и радости сменяется в ней совсем другим состоянием – пронзительным и влекущим.

Пальцы Митча гладили ее кожу, ласкали медленно и кротко, вызывая трепет желания, подсказывающий, что ей уже пора отстраниться, иначе… ее истинные чувства, к обоюдному смущению, выплывут наружу и разрушат ту новую близость, которая только что возникла. Но едва Джорджия попыталась отодвинуться, как Митч удержал ее и, к ужасу и изумлению девушки, опустился перед ней на колени и с нежностью поцеловал ее большой круглый живот.

На глазах у Джорджии тут же выступили слезы, и, еле сдерживая бурю нахлынувших чувств, она мучительно застонала. Митч поднял голову и поймал ее взгляд.

– Ну что, так дело не пойдет? – грубовато спросил он. – Но я не могу находиться рядом с тобой и не хотеть тебя. Я думал, что смогу… Что просто буду вместе с тобой заботиться о ребенке. Но не получается. – В его ровном голосе звучали боль и отчаяние. – Мне казалось, что самое страшное уже пережито той ночью, когда я поверил, что заменяю тебе кого-то другого… и твоя любовь предназначалась вовсе не мне. Я считал, что после такой закалки меня уже ничем не проймешь. Я не мог оставаться здесь, потому что любил тебя… и ужасно хотел тебя… И я уехал, потому что уж очень силен был соблазн разжалобить тебя и убедить в том, что между нами возможны серьезные отношения – ведь в постели мы прекрасно подходим друг другу. Я даже готов был наступить своим чувствам на горло и оставаться только любовником, раз это единственная возможность быть вместе. Но в конце концов я этого не сделал. Все-таки у меня есть гордость, и она меня удержала. Я уехал и думал, что больнее, чем тогда, мне уже не будет. Но оказывается, то были еще цветочки. Ты не представляешь, что я пережил, когда понял, как ошибся в тебе… Судьба моих родителей сыграла со мною злую шутку. Как я тебя обвинял за попытки увести чужого мужа! И каково же мне было узнать, что ты на самом деле ездила в больницу и ухаживала за умирающей бабушкой… Ты, наверное, меня ужасно презирала, потому и не рассказала всю правду. Луиза поведала мне, конечно без всякой задней мысли, в каком напряжении ты находилась в то время. Она и не догадывается, что сообщила мне нечто важное. И тогда мне стало ясно, что сомнения, которые терзали меня той ночью, не лишены оснований… что твоя неискушенность и нервозность во время нашей близости… – он осекся и отвернулся к окну.

От Джорджии не укрылось, что Митч очень взволнован, и она готова была поклясться, что заметила в его глазах слезы.

– Вот так я понял… так узнал, что этот ребенок – мой. – Он тряхнул головой, словно пытаясь отбросить неуместные соображения. – Я знаю, что проморгал его. И когда я предложил тебе пожениться, то был уверен, что ты не захочешь. Ведь, если бы я не был тебе безразличен, разве ты утаила бы от меня, что беременна? Ты не старалась бы меня убедить, что увлечена кем-то другим. Я знаю, ты меня не любишь… однако, как последний глупец, надеялся, что смогу просто быть рядом с тобой и ребенком. Но не выходит. – В его голосе звучало неприкрытое страдание. – Когда я вижу тебя… – Он судорожно сглотнул, и Джорджия увидела, как трудно ему говорить. – Я так тебя хочу… Я очень тебя люблю, – тихо произнес он, и она еле расслышала последние слова. – Любовь и желание меня просто захлестывают… Я ничего не скрываю от тебя только по одной причине: я хочу, чтобы ты поняла, почему я вынужден тебя покинуть. Только не думай, что вы с ребенком мне не дороги. Я должен уехать, чтобы не произошло ничего такого, о чем нам обоим пришлось бы потом пожалеть.

Митч подался вперед и нежно и любовно провел ладонями по ее выпуклому животу – так слепой пытается запомнить предметы на ощупь. Этот жест настолько тронул Джорджию, что ей захотелось удержать его, приголубить, обнять и наконец признаться, что она тоже очень его любит. Но не успела она раскрыть рот, как он крепко поцеловал ее, и по ее телу прошла волна сильнейшего возбуждения.

– Митч!

Он тут же отпустил ее и поднялся с колен.

– Ну что еще? – резко спросил он. – Что я такого ужасного сделал? Я причинил тебе боль? Или нанес вред ребенку?

Джорджия не ответила и только покачала головой. Объяснить свои чувства она в двух словах все равно не смогла бы, так стоит ли тратить драгоценное время и снова мучить друг друга? Поэтому она просто протянула к нему руки.

Митч не шелохнулся, и в его глазах она прочла такую настороженность и такое смятение, что у нее защемило сердце.

Должно быть, такой же взгляд, думала Джорджия, был у него в детстве, когда отцовские загулы больно ранили неокрепшую душу… ведь он любил обоих родителей и еще не понимал, что между ними происходит. Вовлекать ребенка в проблемы взрослых просто бесчеловечно, ведь он страдает гораздо сильнее. Она не допустит, чтобы их с Митчем ребенок так же когда-нибудь мучился, чтобы смотрел на мир затравленным взглядом. А еще ей вдруг захотелось, чтобы у малыша были такие же глаза, как у отца.

– Митч… Я люблю тебя. – Ее голос задрожал и сорвался. – Я всегда тебя любила. В ту ночь… когда мы были вместе… я уже тебя любила, хотя не понимала этого до конца. Когда я проснулась и обнаружила, что ты уехал, я решила, что ты не хочешь оставлять мне никаких надежд и наша близость была для тебя случайным эпизодом.

Он по-прежнему стоял как окаменелый, словно… словно боялся поверить своим ушам.

– Митч, пожалуйста… обними меня. Мне холодно. Нам обоим холодно, – сдавленно добавила она, погладив живот.

Джорджия сказала все, что могла, и теперь судьба ее зависела только от Митча, от того, сделает ли он шаг навстречу. И он сделал его. Он подошел, обнял ее и неожиданно осыпал Джорджию градом страстных поцелуев. Ее тело тут же трепетно отозвалось на его горячие, ненасытные прикосновения, и, закрыв глаза, она целовала его в ответ и слушала признания в том, как она любима… желанна… и как он ужасно соскучился по ней.

Потом, уже лежа в постели, они долго и нежно ласкали друг друга и принадлежали друг другу всецело и безраздельно. И соитие их тел было таким гармоничным и одухотворенным, что Джорджия даже заплакала. Митч слегка приподнялся и мягкими, бережными поцелуями убрал с ее лица все слезинки.

– Ты уверена, что тебе это нужно… что я тот, кто тебе нужен? – хрипла спросил он.

Джорджия, отгоняя все его сомнения, крепко прижалась к нему и прошептала:

– Мне нужен только ты, Митч. Отныне и навек.

Они поженились за три дня до Рождества без пышных церемоний. В день праздника Митч застал Джорджию в саду среди засохших розовых кустов.

– Ты думаешь о ней? – догадался он, остановившись за спиной у Джорджии и обнимая ее.

Она кивнула.

– Бабушка полюбила бы тебя всей душой и была бы счастлива за нас. Как бы мне хотелось… – Она обернулась к мужу и тихо произнесла: – Мне не хватает ее даже сейчас…


– Джорджия… вставай скорее!

Она недоуменно открыла глаза, взглянула на Митча, потом на часы и увидела, что еще только восемь утра.

– Что случилось? – всполошилась она. – Как Рэйчел?

– Не беспокойся. Малышка еще не проснулась.

– Тогда зачем ты меня разбудил? – пробурчала Джорджия. – Ведь по субботам твоя очередь приглядывать за ней, а я имею полное право выспаться.

Митч только засмеялся в ответ, и у нее сразу стало светло на душе. Господи, как же она его любит! Четыре месяца назад у них родилась Рэйчел, и кошмары его собственного детства безвозвратно канули, в прошлое.

Он оказался прекрасным отцом… и не менее замечательным мужем.

– Поторапливайся, я хочу тебе кое-что показать. – Митч продолжал улыбаться и стянул с жены одеяло, невзирая на ее протесты. – Одеваться не обязательно, только обуйся.

Джорджия неохотно спустилась за мужем по лестнице и, когда он открыл дверь черного хода, зажмурилась от яркого июньского солнца.

– Ты хочешь, чтобы я вышла в сад? – Именно сегодня и именно сейчас? Помилосердствуй, Митч…

– Выходи. И перестань ворчать. – Он взъерошил ей волосы и поцеловал в шею. – Теперь сюда…

От его нежности у Джорджии мурашки побежали по спине. Она последовала за ним в сад и замерла от неожиданности, увидев, ради чего ее подняли с постели в столь ранний час.

На розовых кустах, которые они с Митчем посадили вместе, распустился первый цветок, и на его свежих лепестках еще блестела роса. Джорджия нагнулась к цветку и вдохнула его тонкий аромат. Когда она обернулась к Митчу, ее лицо было мокрым от слез.

– Митч… А я-то раскипятилась. Вот так сюрприз. Первая роза, обещанная тете Мей…

– Я же знал, что ты обрадуешься.

Митч обнял и снова поцеловал ее, а Джорджия мысленно поблагодарила судьбу за то, что она послала ей такого мужа. Ей достался не только потрясающий любовник, но верный друг и надежный спутник жизни. Он любит… и так хорошо ее понимает.

Из открытого окна спальни до них донесся крик Рэйчел.

– По-моему, кое-кто хватился, что нас нет дома, и очень этим недоволен. Мне подняться к ней или ты сама?

– Давай лучше вместе, – мягко предложила Джорджия, коснувшись его руки.

Примечания

1

Вечное блаженство (франц.).


home | Роковая ошибка | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу