Book: Железный крест



Железный крест

Анджей Збых

Железный крест. Повести

Именем закона

1

В это раннее утро Клос должен был решить несколько вопросов с начальником местного гарнизона. Воспользовавшись случаем, он вышел из управления абвера немного раньше, чем обычно. Его шеф, брюзгливый полковник фон Осецки, сухой как жердь, с вечно кислой физиономией из-за больной печени, выехал во Львов на совещание руководителей управлений абвера «Ост». Клос мог уйти со службы, никому не докладывая.

Он отказался от услуг останавливавшихся перед ним велорикш, по привычке пристально всматриваясь в лицо каждого, чтобы проверить, нет ли среди них знакомых, которые могли бы за ним следить. Убедившись, что никто из этих парней в гарусных фуражках ему не известен, спокойно свернул на улицу Кошикову.

Обер-лейтенант задержался перед витриной обувного магазина, чтобы убедиться, не идет ли за ним кто-нибудь. На витрине стояли модные сапоги, так называемые офицерки, которые предпочитали в то время носить молодые люди. Изящная линия сапог покоряла даже немецких офицеров. Многие из них прохаживались в офицерках, пошитых умелыми варшавскими мастерами. Клос же и не думал заменять поношенные, но определенные уставом армейские сапоги, голенища которых спускались гармошкой до щиколоток. Он не любил мундир, но вынужден был носить его в строгом соответствии с требованиями правил ношения военной формы.

Клос пересек улицу Мокотувскую и вышел на Кошикову, где движение было меньше. Несколько прохожих в штатском, боязливо прижимаясь к стенам домов, были готовы в любую минуту скрыться в подъездах. Немцев в форме встречалось немного, хотя это был центральный район Варшавы, где в основном проживали военные.

В эту пору немецкие чиновники сидели за письменными столами многочисленных в этом районе польской столицы учреждений, усердно, с педантичностью составляли всевозможные справки, донесения, сводки, доклады и рапорты, которых все больше требовал ненасытный Берлин.

Деревья на аллеях Уяздовских зазеленели. Клос полной грудью вздохнул свежий воздух. Безлюдная улица чем-то поразила его. Он ощутил беспокойство, но не мог понять причины своего волнения. И когда на бешеной скорости с ревом пронесся черный «мерседес» с фашистским флажком, Клос понял, что пришло время действовать. Он не видел ни одного армейского мундира, ни одного флага с черной свастикой. Не слышал он и топота подкованных жандармских сапог. Казалось, что аллеи Уяздовские остались такими же, как до войны, – тихими, привлекательными, спокойными. Только когда проскочивший мимо него черный «мерседес» визгливо затормозил, вылетая на аллею Шуха, он вспомнил, в чьих руках находится Варшава. Клос повернулся в ту сторону, где медленно поднимался черно-красно-белый шлагбаум и трое эсэсовцев в касках проверяли документы у пассажиров автомобиля.

«Усиленная охрана и повышенная бдительность после удачного покушения польских партизан на одного из высших офицеров немецкого штаба не помогут им, – с удовлетворением подумал Клос, – ибо приговоры польского подполья будут исполняться и впредь».

Обер-лейтенант перешел на другую сторону улицы, издалека заметив сидящего на скамье старого, скромно одетого человека, с окурком, прилипшим к губам. Подлясиньский, как всегда, был пунктуален.

Никому, кто наблюдал бы за ними в эту минуту, не могло прийти в голову, что этот скромный старый человек – типичный польский пенсионер – и тот щегольски одетый, энергичный офицер, лицо которого могло бы красоваться на обложках гитлеровских журналов как идеальный пример чистой нордической расы, – могут иметь между собой что-то общее.

Старик, заметив, что офицер закурил сигарету, встал со скамейки и пошел следом за ним на приличном расстоянии, вероятно надеясь, что немец не докурит сигарету и бросит окурок на тротуар. Даже самый опытный шпик не мог предположить, что в окурке, который старик поднял и положил в металлическую коробочку для табака с вытесненным на крышке портретом моряка, находится ценная информация для Центра. Но если бы она оказалась в руках немцев, то это стоило бы жизни как офицеру, бросившему недокуренную сигарету, так и старику, поднявшему окурок.

На счастье, за ними никто не наблюдал, а если бы кто-то и видел эту сцену, то вряд ли он понял, что этих двух людей что-то объединяет.

Клос прибавил шагу. Вспомнил, что его ожидают у начальника гарнизона. Ему предстояло допросить двух немецких солдат, которых патруль задержал за то, что они, напившись, проклинали войну, национал-социалистическую партию и фюрера. Чем он может помочь этим беднягам, обманутым и оболваненным геббельсовской пропагандой, у которых, хотя и поздно, на многое открылись глаза.

Клос внимательно перечитал донос на солдат какого-то усердного шпика, записи их показаний в следственных протоколах. Он старался по возможности смягчить участь этих парней, но это мало помогало солдатам. Было ясно, что их ожидает полевой суд и, в лучшем случае, штрафной батальон на Восточном фронте.

Клос подумал, что Подлясиньский, видимо, уже дошел до полуразрушенного каменного дома на улице Мокотувской, высыпал на кухонный стол окурки, среди которых только один, брошенный Клосом, представлял особую ценность. По условленной пометке на фильтре сигареты старик обнаружит именно этот окурок, отделит тонкий слой папиросной бумаги и прочитает написанную бисерным почерком зашифрованную информацию о немецкой подводной лодке «U-265», которая проникла в Северное море и представляет опасность для военных транспортов союзников.

А может быть, Подлясиньский прошел мимо дома на Мокотувской, свернул на Вилкую и там, поднявшись по лестнице, одним из четырех ключей на его связке открыл дверь, на которой прибита небольшая медная табличка с надписью: «Феликс Житогневский».

«Подлясиньский? Почему именно Подлясиньский? – задумался Клос. – Настоящая ли это фамилия?» Когда он думал об этом человеке, то всегда называл его Подлясиньским. А иногда Юзефом. Этот невзрачный старичок с аллей Уяздовских, подбирающий окурки, брошенные немецкими офицерами, пользовался четырьмя фамилиями в зависимости от обстоятельств и сложности задания.

Подлясиньский – скромный пенсионер, набожный человек, в период службы в магистрате ежедневно заходил на утреннюю мессу в костел.

Совсем другой Феликс Житогневский, снимающий квартиру на улице Вилкой. И никому в голову не могло прийти, что в стене между расположенными рядом квартирами Подлясиньского и Житогневского существует скрытый переход через гардероб.

Житогневский – легкомысленный мелкий землевладелец, который не брезгует торговлей с немецкими интендантами и, каждый раз бывая в Варшаве, пользуется услугами казино, открытого аккупационными властями для немецких офицеров. Он в свою очередь является совершенной противоположностью Франтишеку Булому.

Франтишек Булый, владелец четырех пароконных подвод, которые он называет экспедиционными платформами для перевозки грузов, ежедневно от десяти до четырех сидит около телефона в своей конторе, называемой для солидности «Транспортное бюро по перевозке грузов», и принимает заказы на доставку мебели или поставляемого в обязательном порядке картофеля. Оборотистый мелкий буржуа, выдавший себя за сторонника оккупантов, но в душе ненавидевший немцев, обогатился благодаря тому, что военные власти не восстановили в городе никакого транспорта, кроме гужевого. Может ли этот человек, который с высокомерием вынимает из кармана жилетки толстую пачку немецких марок, иметь что-нибудь общее с предателем и ренегатом Виталисом Казимирусом?

Когда-то был Виталис Казимирус поляком – теперь стал литовским националистом и прислуживает немцам как консультант управления имперской безопасности по делам оккупированных литовских территорий. Многие с завистью смотрели на Казимируса, который так ловко устроился в управлении имперской безопасности.


Клос всегда восхищался Подлясиньским. Он сам давно перевоплотился в немца, с успехом играл роль офицера абвера, с образом которого слился воедино… но Подлясиньский играл сразу четыре роли, и каждая из них была связана со смертельной опасностью.

Погруженный в свои мысли, Клос не заметил, что уже подошел к зданию комендатуры – резиденции начальника гарнизона. Солдат, проверив пропуск и отдав честь, открыл перед ним двери.

2

Все было так, как Клос и предвидел. Юзеф Подлясиньский вошел в грязный подъезд полуразвалившегося каменного дома на Мокотувской, прошел через первый и второй внутренние дворы и только в третьем, поговорив немного с дворником, посмотрел на окно своей квартиры. Занавеска была задернута, значит, все в порядке.

На сегодняшнюю встречу с Клосом Подлясиньский не взял с собой Мундека, семнадцатилетнего паренька с улицы Людной, который всегда сопровождал его, идя на расстоянии тридцати метров, готовый в любую минуту в случае опасности выхватить парабеллум из кармана брюк. Юзеф предупредил Мундека, что в полдень к нему должен прийти Адам. Юзеф боялся, что тот не застанет его дома. А это могло осложнить дальнейшую передачу информации, полученной от Клоса. Подлясиньский попросил Мундека, чтобы он при необходимости задержал Адама.

Старик уверенно вошел в дом. Если бы им грозила опасность, Мундек сделал бы все возможное, чтобы предупредить его об этом. Юзеф поднялся в квартиру по наружной лестнице. Открыл дверь, которая вела прямо в небольшую кухню. Мундека не было. Парень показался только тогда, когда Подлясиньский, разобрав кучу окурков, нашел именно тот, который был нужен, достал из кухонного шкафчика старую пишущую машинку и начал расшифровывать информацию.

– Адам приходил? – спросил Юзеф.

– Приходил, – ответил Мундек. – Через полчаса он посетит пана Житогневского.

– Прекрасно. Ты свободен. Можешь еще поспать. – Выпроваживая парня из кухни, Юзеф знал, что тот спать не пойдет, а будет бдительно охранять его.

У Мундека были отличная реакция, острый взгляд, беспредельная преданность делу борьбы с фашистами и ненависть к врагу. Юзеф без колебания вверял ему свою жизнь. Однако и его он не имел права посвящать в детали шифра. И чем меньше Мундек будет знать, тем лучше. Ему и так многое известно, хотя бы то, что Подлясиньский и Житогневский – один и тот же человек. Этого скрыть от него не удалось.

Еще больше знает Адам. Ему известны все четыре ипостаси Подлясиньского. Но Юзеф безгранично верит Адаму. Два года отсидели они вместе в одной камере тюрьмы в Равиче. Два года, день и ночь один на один с этим человеком – этого достаточно, чтобы узнать его и поверить ему.

Перевоплощения Юзефа были хорошо известны и Клосу. Но не Юзеф решал, можно ли доверять Клосу, за него это решил Центр. Восемь месяцев назад Подлясиньский получил срочную шифровку Центра, в которой говорилось, что с этого дня он со своими людьми переходит в распоряжение «J-23», офицера разведки.

А через два дня, когда Юзеф, перевоплотившись во Франтишека Булого, отдыхая, занимался любимым делом – кормил лебедей в Уяздовском парке, – молодой офицер в мундире вермахта неожиданно подсел к нему на скамейку и на чистом польском языке произнес пароль. С этого времени они поддерживали постоянный контакт. Каждый раз при встрече этот офицер сообщал ему номера телефонов и адреса важных немецких функционеров, указывал тайники, где находились донесения агентов, или, как сегодня, в окурке передавал личную информацию.

Едва Юзеф закончил шифровку донесения для передачи в Центр, как раздался приглушенный звонок. Не беспокоя Мундека, он открыл дверцу гардероба, вошел внутрь, отодвинул его заднюю стенку и оказался в подобном же, хотя более элегантном и стильном, гардеробе в спальне квартиры Феликса Житогневского. На ходу накинул на себя пестрый шелковый халат, который сразу же изменил его облик. Сгорбленный старик пенсионер остался где-то там, за стеной, а здесь оказался солидный делец, который живет беспечно, всегда имеет деньги и знает, как их делать.

Через глазок входной двери Мундек увидел околыш шапочки Адама, потом и его лицо. Все в порядке, Адам пришел один.

– Газовый счетчик, вельможный пан, – плутовски усмехнулся Адам, когда ему открыли дверь. Он никогда не забывал произнести эту фразу, хотя она предназначалась не хозяину квартиры, а кому-то другому, кто мог бы в это время оказаться на лестнице. Адам осветил электрическим фонариком газовый счетчик, аккуратно записал цифры, заполнил квитанцию на оплату израсходованного газа. С благодарностью получил от хозяина квартиры деньги и небольшую карточку, которую сунул за околыш шапочки.

– Как дела, Адам?

– В порядке, Феликс. Когда меня отправишь в лес, как обещал? Скоро мозоли будут на ногах от хождения по этим лестницам.

– Не торопись, Адам. Я помню о своем обещании. Но ты мне пока нужен здесь. Не забыл, где должен быть через неделю?

– Помню. В экспедиционном управлении.

Они крепко пожали друг другу руки. Визит инкассатора из газовой конторы длился немного дольше, чем положено. Они оба были опытными конспираторами и хорошо знали, что даже такая мелочь, как задержка инкассатора в чужой квартире может показаться кому-нибудь подозрительной и стать причиной непоправимого несчастья.

После ухода Адама Житогневский подумал: «Нет даже времени поговорить о деле со своим человеком».

И жаль ему стало Адама, с которым они два года вместе просидели в тюремной камере в Равиче.



3

Клос быстро закончил работу в гарнизонной комендатуре. На этот раз ему пришлось разбираться стремя фронтовиками, находившимися в краткосрочном отпуске. Фронтовики, видимо не без оснований, нагрубили унтер-офицеру жандармского патруля, обозвав его грязной свиньей. Оскорбленный унтер решил приписать им политическое дело.

Клос вынужден был призвать ретивого жандарма к порядку. Унтер покраснел от ярости, когда обер-лейтенант Клос в нескольких словах объяснил ему разницу между фронтовыми солдатами, которые на неделю вырываются из пекла Восточного фронта, и жандармской крысой, которая с начала войны торчит в глубоком тылу и вымещает свою злобу на солдатах, проливающих кровь за фюрера.

Солдат он приказал выпустить, а унтера предупредил, что если тот еще раз самовольно задержит фронтовиков, пребывающих в отпуске, то будет наказан в дисциплинарном порядке.

В ходе разбирательства дела Клос, к своему удовлетворению, получил от болтливых солдат-фронтовиков ценную информацию о дислокации двух танковых полков и одной пехотной дивизии на Восточном фронте, а также об угнетенном настроении солдат от понесенных потерь в последних боях.

Может быть, это и не было открытием, ибо Центр имел более обширную информацию о положении на фронте. Но Клос никогда не упускал случая, чтобы информировать Центр даже о таких мелочах, которые могут послужить подтверждением ранее добытых сведений и помочь командованию уточнить расположение немецких войск на том или ином участке фронта.

Какой вклад внес он сам в разгром гитлеровских войск? Над этим Клос никогда не задумывался. Знал, что таких, как он, патриотов, ведущих тайную войну с врагом, много. Он понимал, что основной удар наносят те, кто с оружием в руках сражается на фронте против гитлеровцев. Но сознавал также, что благодаря таким, как он, действующим в логове врага, они могли побеждать с меньшими потерями и это придавало Клосу сил.

Разведчик вышел на ярко освещенную солнцем площадь перед зданием гарнизонной комендатуры. Что сделать? Пойти в управление абвера уже поздно, да и шеф вернется только к вечеру. Мрачная комната в офицерской гостинице тоже не привлекала его. Решил отправиться в казино.

– Господин обер-лейтенант, – услышал он чей-то голос за спиной и обернулся. Перед ним стоял один из солдат, освобожденных из-под ареста по его приказанию.

– Слушаю.

– Благодарю вас от себя лично и от своих друзей, – проговорил фронтовик. – Они очень спешили на поезд, а мой отходит через два часа. Специально задержался, чтобы выразить вам нашу признательность, господин обер-лейтенант.

– Что же вы не поехали с ними? Вы ведь из Австрии?

– Да, я родился в Вене, – ответил солдат, – но с тридцать восьмого проживал в Гданьске, на Хорст-Майер-штрассе, и мне кажется…

– Что вам кажется? – спросил с усмешкой Клос, хотя интуитивно почувствовал, что хочет сказать солдат.

В тридцать восьмом году фрау Билдтке, вдова советника гданьского сената, предложила Клосу остановиться у нее на квартире, но, узнав, что он – поляк, тут же отказала ему, Клос вынужден был искать другую квартиру. В то время в Гданьске поляку было трудно найти жилье. Гданьские газеты открыто выступали против поляков и Польши. Наконец ему удалось найти небольшую комнатку в мансарде дома старого железнодорожника, который, несмотря на разгул коричневого террора, не снял со стены в своей небольшой столовой фотографию Карла Либкнехта. Это и было на Хорст-Майер-штрассе.

– Так что же вам кажется? – повторил вопрос Клос и почувствовал, как капельки холодного пота покатились по спине. Провокация? Может, он раскрыт? Не потому ли полковник фон Осецки так неожиданно выехал?

– Простите, господин обер-лейтенант, видимо, я ошибся, – виноватым тоном проговорил солдат. У парня было открытое, интеллигентное лицо в веснушках. – Мне просто показалось, что я где-то видел вас раньше. Но этого не может быть! Тот был поляком!

– Кто тот, говорите точнее! – Клос почувствовал, как напряжение спало. Парень видел его издалека и не был уверен, что обер-лейтенант Ганс Клос может иметь что-нибудь общее с каким-то поляком, у которого в окне мансарды до поздней ночи горел свет.

Клос попросил солдата подробнее рассказать о том поляке, так удивительно похожем на него, обер-лейтенанта. Сам Клос вспомнил молодого студента из Гданьска, который любой ценой хотел научиться у немецкого профессора строить корабли. Ему стало жаль этого парня, одетого сейчас в солдатский мундир.

– Вы действительно уверены в этом сходстве? – спросил у него Клос. И тогда тот кивком подтвердил, Клос добавил: – Это ошибка. Если бы я и тот поляк сейчас встали рядом, то вы заметили бы, что мы с ним вовсе не похожи друг на друга.

Воспоминания этого бывшего гданьского студента, который действительно в тридцать восьмом году видел в окне Клоса, до поздней ночи сидящего над книгами, взволновали разведчика. К счастью, сам солдат не заметил этого.

– А вы знаете, господин обер-лейтенант, – сказал солдат при прощании, – железнодорожника, который сдавал комнату тому поляку, вскоре арестовали. И он больше не вернулся.

– Вот как? – спросил Клос с удивлением, как будто бы не понимая, о чем идет речь.

– Да, в сентябре тридцать девятого, после присоединения Гданьска к рейху, его арестовало гестапо.

– Значит, заслужил, – холодно проговорил Клос и строго, по-военному отдал честь солдату, который заторопился на свой поезд.

Клос быстрым шагом пересек площадь, направляясь в казино. Всю дорогу его не покидало воспоминание о худощавом старике в очках с металлической оправой. Клос искренне жалел этого доброго человека, погибшего в застенках гестапо.

4

Адам Прухналь решил, что пора пообедать. Он пересек площадь перед зданием гарнизонный комендатуры, хотя не любил ходить этим путем, ибо там всегда крутилось много немцев. Вот и сегодня в центре площади какой-то солдат с веснушчатым лицом о чем-то докладывал высокому обер-лейтенанту, а взвод жандармов усаживался в грузовик. Однако форменная шапочка и подлинный паспорт гарантировали Адаму хотя и относительную, но безопасность. Небольшой ресторан, куда направлялся Прухналь, почему-то назывался «Клубным», хотя его посетители вовсе не были членами каких-либо клубов. В меню, написанном мелом на черной доске у входа, посетителям предлагалась обильная, но однообразная пища: картофельные котлеты и оладьи, картофельный суп, кислые щи, галушки из тертого картофеля, клецки из муки и вареного картофеля. Адам не интересовался меню, и не ради картофельных оладий или котлет приходил он в этот ресторанчик. Хотя клецки для виду решил съесть. И когда расплачивался по счету с официанткой Стасей, передал ей вместе с деньгами небольшую карточку, которую молниеносно выхватил из-за околыша своей шапочки.

Он не сказал, что девушка должна делать с этой карточкой, ибо Станислава Зарембская (псевдоним «Зенба») сама точно знала, как поступить. Вот уже несколько месяцев она доставляла по известному ей адресу зашифрованные донесения. Даже не набросив плаща, она выбегала на улицу, пересекала трамвайную линию перед облепленным людьми трамваем и выходила на Польную, к дому 26. От «Клубного» до этого дома было не более трехсот метров. Вывеска, прикрепленная с правой стороны подъезда, гласила, что женский портной Марьян Сковронек принимает в починку и перелицовку одежду, но готов также шить по заказу из материала клиента.

Девушка знала, что войдя в подъезд, необходимо свернуть направо и трижды позвонить в дверь на первом этаже – два коротких и один длинный звонок. Так было и в этот раз. Через минуту после звонка дверь ей открыл мужчина.

– Костюм готов? – как обычно, спросила Стася и услышала ответ, который и ожидала:

– Будет готов через неделю.

Прощаясь, девушка положила в руку портного карточку. Их взгляды встретились, и в этот момент ей показалось, что в его глазах был ужас…

«Видимо, мне это померещилось, – успокаивала себя девушка, торопливо возвращаясь в ресторанчик. – Если бы что-нибудь случилось и мне грозила бы опасность, то буквы «К + М + Б», символ трех польских королей, написанные на дверях мастерской портного Марьяна Сковронека, были бы стерты».

Девушка бежала не переводя дыхания, ибо хозяин «Клубного», господин Вархол, не должен был знать о том, что она отлучалась.

Второпях она забыла о требованиях конспирации, о которых ей говорили в подпольной подофицерской школе. Она очень спешила после встречи с портным и не заметила, что за ней по пятам следуют двое подозрительных мужчин.

5

Два часа спустя хауптштурмфюрер Нейман, посвистывая, шел по коридору здания гестапо на аллее Щуха. В лифте он с удовольствием посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Ему казалось, что лифт спускается слишком медленно. Хотелось как можно быстрее попасть в кабинет штандартенфюрера Лютцке.

Увидев Неймана в дверях кабинета, штандартенфюрер не проявил особой радости. Его бледное лицо с припухшими глазами, как всегда, ничего не выражало. Он спокойно выслушал сообщение Неймана о связной, доставлявшей зашифрованную информацию в мастерскую портного Марьяна Сковронека. Во время доклада штандартенфюрер Лютцке, не прерывая Неймана, поигрывал золотым автоматическим карандашом.

– Что вы предлагаете? – спросил он, когда Нейман закончил доклад.

– Искать следующее звено подпольной организации.

– Сколько еще может быть этих звеньев? – Грифель, вытесненный из карандаша штандартенфюрера, упал на гладкую поверхность письменного стола и медленно покатился с сторону сжатой в кулак руки Неймана. Тот услужливо подал его шефу. Лютцке даже не поблагодарил своего подчиненного, продолжая смотреть на него бесцветными рыбьими глазами.

– Трудно сказать, – осторожно начал Нейман. – В прошлом году в Берлине нам удалось раскрыть большую подпольную сеть коммунистов. К сожалению, руководитель сети ускользнул от нас, он покончил жизнь самоубийством. От связного, которого мы тогда случайно схватили, до заместителя руководителя подпольной организации было ни больше ни меньше как двенадцать звеньев. Надеюсь, господин штандартенфюрер понимает, какая это нелегкая работа…

– Ближе к делу, – прервал его Лютцке. – За берлинскую организацию вы получили благодарность, а теперь я хотел бы знать, на что вы способны здесь, на моем участке.

– Постараюсь…

– Мне нужны не старания, а ваша конкретная работа, господин Нейман. Меня не интересует просто какой-то там руководитель подпольной сети. Надеюсь, вы понимаете, о ком идет речь. Мне нужен неуловимый агент «J-23». Уже несколько раз мы были близки к цели, но он всегда ловко уходил от нас. Две недели прошло, как вы засекли радиостанцию вражеской агентуры… Теперь вам наконец-то удалось напасть на след связной, которую вы могли схватить и раньше, если бы обработали как следует того портного. И вы еще хотите, господин Нейман, чтобы я был вами доволен.

– Боюсь, что из этого… – начал Нейман, но не закончил фразу. За время двадцатилетней службы в политической полиции он научился мыслить и рассуждать так, чтобы не обидеть старших по должности. Его шефами были до этого воспитанные господа с безупречными манерами, получившие степени и звания в высших учебных заведениях Бонна или Гейдельберга. А теперь он должен работать под руководством этого неуча, который смотрит холодными рыбьими глазами и считает, что единственно верный метод – это «выжимание» или пытки. Нейман решил сменить тон разговора. Никакого «боюсь» – с таким, как Люцтке, нужно говорить прямо.

– Нет, господин штандартенфюрер, – сказал он, – из Сковронека мы ничего путного не выжмем, ибо ему неизвестно даже имя связной, которая раз в неделю приносила зашифрованные донесения.

Люцтке заморгал белесыми ресницами. На его бесцветных губах появилось что-то вроде усмешки.

– Достаточно, все ясно, – произнес он тихо. – Разрешаю вам действовать самостоятельно, если речь идет о методе. Но в любом случае я должен иметь этого «J-23». Вы, господин Нейман, отвечаете мне за это. И запомните: времени у нас мало. Сколько вам необходимо для выполнения этой операции?

– Два месяца, – ответил Нейман. – Это минимум.

– Даю вам две недели, не больше. – Люцтке постучал карандашом по письменному столу. – И только благодаря тому, что я питаю к вам доверие, добавляю вам еще одну неделю. Итак, господин Нейман, три недели, и ни дня больше.

Нейман возвращался довольный, хотя срок, установленный штандартенфюрером, был нереальным. Нейман знал, что такие акции необходимо проводить деликатно, с тонким расчетом, без торопливости. Излишняя поспешность может только вспугнуть крупного зверя, на которого Нейман собирался охотиться.

Сразу же после возвращения от Люцтке он собрал совещание сотрудников отдела. Игра, которую предстояло начать с неуловимым агентом «J-23», требовала полного напряжения всех сил, знаний и полицейского опыта. Задание было сложным и опасным. На совещание пригласили даже уличных полицейских шпиков, в чью задачу входило неустанно шнырять по городу, подслушивать разговоры в переполненных трамваях или очередях за хлебом.

– Господа, – начал Нейман, когда приглашенные перестали двигать стульями, усаживаясь в его кабинете. – Господа, – повторил он и с усмешкой обвел взглядом невзрачные серые лица своих агентов, которые, растворившись в толпе, должны были оставаться незаметными, но до предела внимательными, с обостренным слухом и зрением. Эти качества профессионального полицейского шпика Нейман всегда воспитывал в своих подчиненных. И теперь, на совещании перед выполнением ответственного задания, он снова напомнил им об этом.

Тридцать два опытных тайных агента, не слишком ретивых, но преданных, готовых выполнить любое задание, умеющих при необходимости метко стрелять и бить без угрызения совести и без жалости свою жертву, ждали указаний. Большую часть из них составляли специально обученные полицейские из местных немцев и предателей, услужливо работающие на гитлеровцев, вскормленные на польском хлебе, готовые на любые преступления. Именно на таких больше всего и рассчитывал Нейман. Знание польского языка, традиций, обычаев, взаимоотношений и связей, а также умение и возможность проникновения в польскую среду и общественные места, где появление немцев в мундирах вызывало настороженность и отчуждение у поляков, давали возможность людям Неймана успешно творить свое черное дело.

На них Нейман имел особые виды, решив, что после успешного выполнения задания штандартенфюрера Люцтке предложит шефу план, который он вынашивал со времени прибытия в генерал-губернаторство. Он намеревался создать из этих предателей тайную «польскую» организацию, в которую втягивалась бы польская молодежь, готовая биться против немцев. После нескольких удачных операций под руководством Неймана они могли бы завоевать доверие и выйти на действующее подполье польских патриотов и тем самым помочь гестапо в его ликвидации.

Об этом коварном плане у Неймана еще будет время подумать. А пока он должен прежде всего закончить операцию с вражеской радиостанцией, на след которой случайно напал перед отъездом в Варшаву.

Портной Марьян Сковронек – человек рассудительный. Подобными эпитетами определял Нейман людей, которых в основе своей презирал и ненавидел. При аресте Сковронек имел возможность сопротивляться, но струсил, сразу сдался и передал врагу рацию, чтобы, как он выразился, «не искушать судьбу». Сковронек старался выжить любой ценой. Он согласился также сообщить шифр, которым пользовался при кодировании, и работать на радиостанции под контролем и по заданию немцев.

Штандартенфюрер Люцтке считал, что вместо портного к вражеской радиостанции необходимо подсадить кого-либо из своих людей. Нейман не без труда убедил его не делать этого. Он по опыту знал, что работа телеграфиста на ключе для знающих так же индивидуальна, как и почерк в письме, а поэтому будет безопасней, если Сковронек останется на своем месте и будет продолжать, как будто ничего не случилось, получать от связной донесения, шифровать и передавать их Центру противника, но в измененном содержании. Это будет дезинформация врага. Штандартенфюрер согласился с Нейманом, хотя был недоволен, что тот перехватил у него инициативу.

Каждый раз, когда портной работал на радиостанции, около него неотступно находились два человека Неймана. Внешне в судьбе Сковронека ничего не изменилось. Нейман обещал ему сохранить жизнь, правда, в будущем он и не собирался выполнять это обещание. Он знал, что судьба предателя предрешена и возмездие придет. Это был приговор с отсрочкой выполнения. Рано или поздно организация, на которую работал Сковронек, узнает правду, а тогда…



Итак, Сковронек оказался в руках Неймана. Теперь та девушка, Станислава Зарембская… Уже с первых дней наблюдения было установлено, что единственно возможное место контакта – ресторан «Клубный», где связная работала официанткой. Она снимала угол у дворника дома напротив ресторана, нигде не бывала, ни с кем не встречалась после работы. Дворник, у которого она проживала, был парализован, не выходил из дому, его обязанности выполняла жена, полная женщина с грубоватым голосом и примитивным мышлением.

Нейман был педантичен, даже из мелочей старался извлечь пользу. Он установил наблюдение за женой дворника, хотя, как потом выяснилось, оно не принесло ожидаемых результатов. Оставалось одно – ресторан. Нейман послал туда своих шпиков, которые вынуждены были без особого желания глотать картофельные котлеты и оладьи ради выполнения задания и во славу фюрера. Он лично нанес визит владельцу ресторана «Клубный» господину Вархолу и без особого труда склонил его к сотрудничеству. Один из агентов Неймана был принят на должность кассира; до сих пор эту работу выполнял сам владелец. Нейман пригрозил Вархолу, что если он проговорится кому-либо из персонала, кем в действительности является «кузен», работающий кассиром, то ему несдобровать, свою жизнь он закончит в концлагере.

Теперь Нейману оставалось только ждать и собирать информацию о девушке. Станислава Зарембская была дочерью крестьянина из-под Вжешни. Во время тяжелой зимы сорокового года родители ее умерли. Больше хауптштурмфюреру Нейману ничего установить не удалось.

До вторника все было тихо. Нейман начал опасаться, что владелец ресторана Вархол, этот хитрый тип, обвел его вокруг пальца. Но в тот же день после полудня зазвонил телефон и Нейман услышал в трубке прерывающийся от волнения шепот одного из своих агентов, наблюдавших за рестораном: «Он в наших руках!»

Теперь оставалось только схватить того, кто был связан с официанткой ресторана и передавал ей донесения.

Задержанный молодой человек в форменной шапочке оказался в действительности служащим магистрата. Сначала была установлена его фамилия – Прухналь, а потом по картотеке полиции выяснили, что Адам Прухналь числился в списках судимых в свое время за подрывную коммунистическую деятельность.

Нейман, как гончий пес, почувствовал, что напал на верный след. Он был убежден, что не потеряет его.

6

Клос с усталым видом вышел из кабинета полковника фон Осецки. Старый пруссак, свеженашпигованный поучениями и указаниями на совещании в управлении абвера в Берлине, около трех часов мучил Клоса, а вместе с ним и руководителей других отделений наставлениями о необходимости «усиления борьбы с большевистской агентурой, которая все больше дает себя знать».

Фон Осецки проинформировал о создании в СССР польской дивизии. Гитлеровская разведка раздобыла также сведения о наличии при дивизии штаба по координации действий с партизанами и польским подпольем на оккупированных территориях. После доклада фон Осецки началась неуверенная, несмелая дискуссия, из которой следовало, что варшавский отдел абвера располагает слишком малым количеством радиопеленгационного оборудования, ограничен в деньгах и агентах. Пользуясь случаем, шеф поблагодарил Клоса за создание явки для связи с агентами абвера.

Если бы полковник знал, для чего в действительности служила эта грязная четырехкомнатная квартира в полусгоревшем доме неподалеку от гетто…

В квартире, снятой за счет абвера, под полом в ванной комнате иногда оказывались документы, за которые абвер и гестапо дали бы большие деньги. Случалось, обер-лейтенант Клос принимал в этой квартире завербованных служащих немецких частных фирм и государственных учреждений. Встречался также с людьми, за головы которых в генерал-губернаторстве была объявлена награда в десятки тысяч злотых. Неоднократно Клос принимал здесь, в находившейся под опекой абвера квартире, курьеров Центра. В случае потери контактов они именно здесь могли восстановить их и получить новые указания.

Клос принял благодарность шефа как должное. Каждая такая похвала в присутствии ответственных сотрудников абвера только укрепляла его авторитет и безопасность и не давала повода кому-либо сомневаться в его преданности служебному долгу. Офицер, которого благодарил за верную службу сам полковник фон Осецки, являлся, по существу, неприкосновенной личностью, и никто не имел права подозревать его в чем-либо.

Выходя из здания абвера после совещания, Клос вдруг заметил, что на деревьях почти совсем распустились листья. Приближалось лето.

А в это время Юзеф Подлясиньский, теперь уже как Франтишек Булый, должен был находиться в конторе транспортного бюро. Клос позвонил из первой же телефонной будки.

– Я хотел бы попросить привезти для меня две тонны угля первого сорта, – сказал он в трубку, когда услышал голос Юзефа.

Тот узнал Клоса по голосу, но ничем не показал этого.

– По какому адресу?

– Аллея Роз, 127.

Это означало, что Клосу необходимо встретиться с Юзефом в условленном месте около пруда в Уяздовском парке. А цифра подтверждала, что встреча должна состояться в течение ближайшего часа. Если бы Клос назвал двузначную цифру, это указывало бы, что их встреча состоится послезавтра, но в этом случае нужно было установить время числом вязанок дров, которые необходимо привезти.

Булый ожидал Клоса в Уяздовском парке, как было условлено, на скамейке около пруда. Одет он был скромно, но представительно, как и полагалось владельцу четырех конных повозок. Шеф бюро спокойно вынимал из бумажного пакетика кусочки хлеба, крошил их и бросал проголодавшимся лебедям, плавающим в запущенном пруду.

– Передал ли в Центр мое последнее донесение о подводной лодке «U-265»? – спросил Клос, глядя куда-то в пространство.

– Передал, – ответил Булый, не переставая крошить хлеб.

– Непонятно, – задумчиво произнес Клос. – Это было неделю назад, а вчера подводная лодка под этим номером торпедировала суда конвоя, следовавшего в Мурманск. Это не геббельсовская пропаганда, а официальное сообщение бюллетеня абвера.

– Может быть, не удалось засечь и уничтожить эту подводную лодку?

– Все может быть. Как бы там ни было, необходимо перепроверить, дошло ли до Центра наше донесение. При необходимости повтори еще раз. Эта подводная лодка имеет свою базу где-то у северного побережья Норвегии.

– Хорошо, все сделаю. Какие еще будут указания?

– Как только я уйду, посмотри вот это. Передай сегодня же.

– Что с радиостанцией?

– Пока все в порядке, – ответил Клос, подавая Подлясиньскому спичечный коробок. – Никак не могу понять систему передачи. Если из Центра поступят какие-либо распоряжения…

– Предлагаю встречу в кафе в полдень. Если возможно, то на террасе. Там всегда в это время много посетителей. Подсяду к тебе, если будет что-то важное.

Клос поднялся со скамейки и не спеша пошел по главной аллее парка. Из какой-то боковой дорожки ему прямо под ноги выбежал малыш лет четырех и чуть не упал, но Клос подхватил его на руки. Детская гримаса при виде мундира и плач ребенка растревожили его душу. Мальчик вырвался из рук офицера и с плачем побежал к матери.

Клос привык к тому, что его армейский мундир вызывает страх и ненависть у взрослых. Но он особенно болезненно воспринимал все, когда дело касалось детей. «Тяжело в таких ситуациях не выходить из своей роли», – подумал Клос, направляясь в казино, где он условился встретиться с лейтенантом Тичем. Ему вспомнился солдат с веснушчатым лицом. «Если когда-нибудь провалюсь, – подумал Клос, – то только из-за какого-нибудь непредвиденного глупого случая». Даже опытный разведчик не застрахован от этого и иногда не отдает себе отчета в том, что многие могут его знать. Каждый из них может представлять для Клоса угрозу. Солдат, несколько дней назад остановивший Клоса посреди ярко освещенной солнцем площади перед зданием комендатуры, вывел его из равновесия на добрых два часа, напомнив о Гданьском железнодорожнике. Но бывают и худшие моменты. Например, неожиданная встреча, происшедшая полгода назад в Варшаве. Тогда Клос условился встретиться с Бруннером и двумя другими гестаповцами около Центрального вокзала. Они должны были сопровождать какого-то прибывшего из Берлина партийного босса, отправлявшегося на охоту в Беловежскую пущу. Клос нетерпеливо ожидал Бруннера, который, как обычно, не отличался пунктуальностью и опаздывал. Злой и промерзший, в коротком охотничьем полушубке, переступал Клос с ноги на ногу. (Время от времени он специально переодевался в штатское. Его работа в абвере, где он считался специалистом по Польше, позволяла ему иногда проводить такой маскарад.) Клос стоял и злился, как вдруг неожиданно за его спиной кто-то воскликнул: «Янек!»

Как во сне, он припомнил эту девушку… Имя девушки было Кристина, он она просила называть ее Крыхой. Познакомились они еще осенью тридцать девятого, когда после отступления из Косчежины Янек искал контакта в Варшаве с какой-нибудь польской подпольной организацией. Крыха была родственницей хозяина дома, в котором он нашел приют и убежище. Не установив нужных связей, он решил через Словакию и Венгрию переправиться во Францию. Однако вскоре ему удалось связаться с одной только что созданной патриотической организацией и по ее приказу возвратиться в Косчежину, потеряв из виду Крыху.

Время почти полностью стерло из его памяти события тех дней – две или три недели, несколько вечеров, посвященных составлению планов перехода в Словакию и Венгрию, намек на какой-то роман с девушкой, два-три поцелуя, но больше всего возвышенные, патриотические разговоры о борьбе с фашизмом, о будущем Польши.

И вот теперь, когда Клос ожидал людей, одетых в черные гестаповские мундиры, она внезапно увидела его. Он намеревался сразу же распрощаться с девушкой и сказать, что очень спешит, но тут как раз подъехала автомашина с Бруннером и его агентами и остановилась прямо перед ними. Бруннер, слащаво усмехаясь, крикнул: «Ганс, не соблазняй польских девушек!» – и почти силой втянул его в автомашину.

В глазах девушки Клос увидел презрение. Если бы она имела оружие, то застрелила бы его на месте. Долго преследовал Клоса уничтожающий взгляд Крыхи. Он боялся, что больше никогда не встретит эту девушку и в ее глазах навсегда останется предателем и гестаповцем. Возможность таких встреч всегда беспокоила Клоса и ставила в ложное положение перед людьми, ранее знавшими его, что в присутствии немцев было особенно опасно.

Пребывание во Франции или в России, куда время от времени бросала его судьба, не было столь опасным, как здесь, на польской земле.

Лейтенанта Тича в казино еще не было. Клос неторопливо потягивал эрзац-пиво, улавливая обрывки разговоров за соседними столиками. Один из них особенно заинтересовал Клоса. Майор танковых войск с покрасневшим то ли от загара, то ли от чрезмерно выпитого алкоголя лицом рассказывал что-то капитану интендантской службы, которого Клос знал.

– Знаешь, братец, сколько наших погибло в одной только Хорватии? Двадцать процентов личного состава. Это равносильно тому, что каждого пятого поставить к стенке и… тра-та-та-та. Но это, братец, только средняя статистика, черт бы ее побрал… В некоторых пехотных батальонах не осталось ни одного солдата.

Капитан интендантской службы что-то сказал на ухо танкисту и тот стал говорить тише.

Клос решил использовать этот случай. Он подошел к столику, за которым сидели майор и капитан, отозвал раскрасневшегося танкиста в сторону.

– Обер-лейтенант Клос из абвера, – представился он. – Хотел бы обратить ваше внимание, господин майор… Вы слишком громко говорите о служебных делах, которые являются военной тайной. К счастью, я сидел ближе других к вашему столику, но там мог сидеть кто-либо другой. Надеюсь, господин майор понимает, о чем идет речь.

– Мне кажется, что в офицерском клубе… – пробормотал майор.

– Мог сидеть тот, – прервал его Клос, – кто подал бы на вас рапорт. И я должен вам напомнить, что за распространение пораженческих слухов и преувеличение наших потерь на фронте карают сурово.

– Однако же…

– Прошу вас, господин майор, не забываться. – Клос не намерен был уступать раскрасневшемуся танкисту и решил использовать свое служебное преимущество. Это было его личное возмездие. – Здесь мог находиться также и враг, – продолжал Клос. – Враг может быть везде. Вы забыли, что сказал доктор Геббельс по этому поводу?

Лицо майора еще больше побагровело и начало приобретать синеватый оттенок.

– На этот раз будем считать инцидент исчерпанным, господин майор. Понимаю, что офицер, который только что вернулся с фронта, испытывает желание высказаться, похвалиться победами, но и о победах также, – добавил он поучающим тоном, – прошу говорить тише.

«Разрядив» обстановку, Клос отошел к своему столику, оставив озадаченного, слегка покачивающегося на нетвердых ногах майора. Полученная от танкиста информация о тяжелых потерях немецких войск в Хорватии будет передана куда следует.

Увидев вошедшего в казино Тича, Клос махнул ему рукой, показывая на столик. Краем глаза заметил, что майор жестом подозвал капитана и оба поспешно покинули казино. Безусловно, майор спросил интенданта, кто такой этот наглый обер-лейтенант. Капитан, выслушав танкиста, обязательно ответит: «Обер-лейтенант Клос. Это опасный человек, фанатик-нацист». Может быть, напуганный майор где-нибудь расскажет об этом инциденте, это было бы на руку Клосу.

Клос думал об этом, слушая журчащий, как вода из крана, голос лейтенанта Тича. До войны Тич был аптекарем в небольшом баварском городке. Он недавно пожаловался Клосу, что его группа слежения никак не засечет вражескую радиостанцию, которая приводит в бешенство немецкое командование. Но что он может сделать, когда радиостанция действует на нескольких густо населенных улицах центра города?! И действительно, каждый вторник, но всегда в разное время она исправно работала. Тич не имел возможности использовать все свои пять пеленгаторных автомашин в течение всего дня, ибо они нужны были в других местах. А когда однажды он при помощи обер-лейтенанта Клоса стянул все имеющиеся пеленгаторы, намереваясь засечь неуловимую радиостанцию, она, как назло, молчала.

Тич заметно оживился, его глаза заблестели, когда официантка предложила господам офицерам жареную баранину и по рюмке коньяку. Этот щуплый лейтенант всегда поражал Клоса прожорливостью. Клос импонировал ему своим служебным положением в абвере и умением обращаться и приобретать друзей. Доброжелательную дружбу Клоса он принимал как дар. Клос никогда не подчеркивал своего преимущества, наоборот, он давал Тичу добрые советы, оказывал помощь по службе и старался делать это таким образом, чтобы лейтенант мог принять его мысли за свои собственные и поверить, что он сам способен решать возникающие проблемы. Взамен этого Клос получал свободный доступ в помещение, где размещалась станция слежения Тича, что позволяло ему обеспечивать безопасность своей радиостанции.

– Посоветуй, Ганс, что я должен делать, чтобы у меня не забирали сотрудников? – спрашивал Тич плачущим голосом, приканчивая уже третью порцию баранины. – Сегодня я снова вынужден был передать четырех своих парней в распоряжение гестапо. Этот Нейман ужасный человек, а наш шеф Осецки все время уступает штандартенфюреру Лютцке, как будто бы он его лакей.

– Зачем Нейману твои люди? – спросил без особого интереса Клос.

– Дьявол его знает! – фыркнул лейтенант. – Замышляет какую-то грандиозную акцию. Его интересуют абоненты электростанции и газового завода, он хочет устроить нечто вроде тотальной проверки.

Мутным взглядом лейтенант смотрел на официантку, убиравшую со стола тарелки. Клосу показалось, что Тич раздумывает, не заказать ли ему еще чего-нибудь. И, как бы угадывая мысли Клоса, лейтенант заказал пиво.

– Знаешь, Ганс, – сказал он, сдувая пену с поданной ему кружки, – меня чертовски раздражают эти полицейские, которые только и умеют, что задерживать мелких злодеев и альфонсов. Напялили черные мундиры и корчат из себя асов разведки.

– Ты прав, – проговорил Клос, думая над тем, что это за акция, которую затевает кривоногий хауптштурмфюрер.

Клос не мог недооценивать Неймана и его агентов, он слишком хорошо знал этих людей – исполнительных, терпеливых, упрямых. Понимал, что именно такие бывают самыми опасными противниками.

7

Голос Лютцке по телефону не предвещал ничего хорошего.

– Иду, господин штандартенфюрер, – ответил Нейман.

В этот раз он не воспользовался лифтом, так как не спешил предстать перед бесцветными рыбьими глазами своего шефа. По центральной лестнице два эсэсовца волокли вниз избитую в кровь девушку. Видимо, какая-то важная птичка, если ее так допрашивали наверху. Обычно допросы проводились в подвале здания бывшего польского министерства просвещения и вероисповедания. Девушка судорожно вцепилась в перила лестницы. Один из эсэсовцев начал выламывать ей пальцы. Нейман с отвращением отвернулся. «Используют свои любимые методы, – подумал он с сарказмом. – Но из этой девушки они не вытянут больше ничего».

Если бы это дело было поручено ему, он не стал бы ее арестовывать…

Эта картина натолкнула его на мысль о проводимой им акции, о которой через минуту он доложит штандартенфюреру.

Нейман недолюбливал своего шефа. Ему всегда казалось, что, если бы не подвижные руки штандартенфюрера, в которых он неустанно вращает какой-нибудь предмет, Лютцке напоминал бы своим видом гробовщика.

Нейману все было ясно. Установлено, что с официанткой из ресторана «Клубный» связан некий Адам Прухналь, двадцати восьми лет, числившийся в картотеке польской довоенной полиции как судимый ранее за коммунистическую деятельность. Уже неделя как он находится под неустанным наблюдением. Одновременно тщательно проверяются все те, с кем он встречался во внеслужебное время.

Нейман интуитивно чувствовал, что инкассатор газового завода Прухналь получает донесения на одной из квартир в своем районе. Этот район расположен в центре города и охватывает несколько прилегающих к нему улиц. По приблизительным подсчетам – это три с половиной тысячи квартир. Если бы удалось установить, в каком из этих домов Прухналь бывает четыре раза в месяц (донесения доставляются регулярно каждую неделю), дело было бы ясным… Лютцке, конечно, предложит арестовать этого инкассатора. На прошлой неделе Лютцке уже внушил Нейману эту мысль.

– Поверьте мне, господин штандартенфюрер, – ответил тогда Нейман. – конечно, мы можем поймать в сеть плотвичку, но тогда ускользнет налим. Этот «J-23» действительно опасный агент. Нам удалось расшифровать текст его последнего донесения. Ему уже известно об успешной боевой операции подводной лодки «U-265», хотя в последней сводке нашей контрразведки об этом еще не упоминается. В донесении он передал информацию, что для оснащения немецких войск вводятся скорострельные пулеметы со специальным охлаждением, приспособленные для африканских условий, и пообещал сообщить более подробные боевые данные об этом оружии.

– Не нужно меня убеждать, – раздраженно сказал Лютцке, – что агент «J-23» опасный противник. Мне это и так известно. Я не буду вмешиваться в то, как вы расставляете сети, но следует поспешить, ибо ваш налим снова улизнет.

Нейман, использовав случай, упросил шефа разрешить ему взять людей из абвера, ибо акция, которую он намерен осуществить, не имеет себе равной с теми, что проводились раньше. Три с половиной тысячи квартиросъемщиков, не считая членов их семей и временных жильцов… Даже если исключить детей, остается около десяти тысяч человек. Необходимо было установить их личности, проверить документы, ибо среди них могли оказаться люди с фальшивыми паспортами, офицеры-резервисты, освобожденные из лагерей военнопленных, или люди, скрывающиеся от немецких властей. Довоенная прокоммунистическая деятельность Прухналя наводит на мысль, что агент «J-23» может быть связан с крайне левыми кругами подпольных организаций, а поэтому необходимо найти среди этих десяти тысяч человек таких, которые до войны были замешаны в коммунистической деятельности.

Как Нейман и предполагал, секция, занимавшаяся изучением контактов и связей Адама Прухналя, не принесла ничего нового. Но инстинктивно Нейман чувствовал – вражеский агент связан с одной из тех трех с половиной тысяч квартир. На основании тщательной проверки счетов за электроэнергию и газ гестапо старалось установить, действительно ли инкассатор приходил в одну из этих квартир чаще, чем раз в месяц. Но установить это не удалось.

Тогда Нейман выдвинул другую концепцию. Радиопередатчик выходит в эфир каждый вторник, в тот же день Станислава Зарембская доставляет донесение портному Сковронеку. Перед этим, тоже во вторник, она встречается с Адамом Прухналем. Маловероятно, чтобы Прухналь, получив от нее донесение, долго ходил по городу с таким важным материалом или перепрятывал его в какой-нибудь тайник. Правдоподобно также, что Центру вражеской агентуры необходимо регулярно иметь свежую информацию от своего агента. Все это указывало на то, что инкассатор получает донесения каждый вторник и доставляет их через связных на радиостанции. Эта гипотеза позволяла замкнуть кольцо вокруг четырехсот квартир. Но если бы Нейман ошибся в своих расчетах, то это привело бы его на ложный путь и провалило всю акцию, так грандиозно задуманную им. На всякий случай три его агента по пятнадцать часов в сутки копались в картотеках жильцов, проживающих в тех четырехстах квартирах, пытаясь найти хотя бы какие-нибудь данные, позволяющие Нейману напасть на след агента «J-23».

Нейман был убежден, что это единственно возможный способ выполнить задание шефа, схватить главного агента и раскрыть всю вражескую подпольную сеть.

Нейман стоял перед обитой дермантином дверью приемной штандартенфюрера. Эльза, коротконогая, грудастая секретарша Лютцке, не говоря не слова, показала ему на дверь шефа. «Плохой признак», – подумал Нейман. Идеальной секретарше всегда передавалось настроение штандартенфюрера.

8

Лютцке в этот раз забавлялся зажигалкой. Его длинные костлявые пальцы судорожно вращали небольшой золотой предмет, который словно прилипал к его рукам. Нейман с трудом оторвал от них взгляд.

– Слишком долго длится ваша акция, господин Нейман, – проговорил штандартенфюрер почти шепотом. В этот раз он даже не предложил ему сесть. – Читал ваш последний рапорт. Много работы, вернее – видимости работы. Письма, счета, списки жильцов, фамилии, имена, пустые, никому не нужные бумажки, а агент «J-23» до сих пор не схвачен… Что вы торчите как свечка? Садитесь! Последние донесения вражеского агента о наших потерях в Югославии, а также о переброске специальных групп на южный участок фронта соответствуют действительности. Что вы думаете об этом? Не кажется ли вам, что этот «J-23» работает лучше вас, господин Нейман?

– Разрешите доложить, господин штандартенфюрер… – Нейман с облегчением расслабился и переступил с ноги на ногу. – Ни одна из этих информаций вражеского агента не попадает в руки большевиков. Используя раскрытый нами шифр, мы передаем в их Центр ложные донесения, которые дезинформируют вражескую разведку.

Лютцке с недоверием отнесся к сообщению Неймана.

– Не забывайте, господин Нейман, что вражеский агент на свободе и активно действует. И до тех пор, пока мы не обезвредим его, мы не можем спать спокойно. Не думайте, Нейман, что там, в большевистском Центре, сидят глупые люди. Они быстро поймут, что мы подсовываем им дезинформацию, и тогда всему конец… и вам тоже, Нейман. А агент «J-23» быстро сориентируется, поймет, что здесь что-то не так, и перестанет пользоваться радиостанцией, размещенной в квартире портного. Вы можете дать гарантию, что агент «J-23» не имеет резервного радиопередатчика? Нет! И что нам остается? Тот радист, из которого вы уже больше ничего не вытяните? А что известно об официантке из ресторана? Она получает шифрованные донесения от агента, которые исправно доставляет в портновскую мастерскую для передачи в Центр. Я верю, что вы, господин Нейман, горите желанием как можно быстрее схватить вражеского агента, но на таких крупных налимов не охотятся с удочкой, стоя часами на одном месте на берегу. Вам известно, что такое спиннинг?

– Возникли непредвиденные трудности, – удалось наконец вставить Нейману. – Тот инкассатор не появился в течение последнего месяца ни в одной из квартир, за которыми мы ведем тщательное наблюдение. Видимо, их агентура законспирирована глубже, чем мы предполагали. Но это только вопрос времени. Налим должен попасть в расставленные нами сети.

– Не забывайте, господин Нейман, что у нас мало времени. Поэтому вы должны поторопиться со своей акцией. Если схватим агента «J-23», считайте, что остальные в наших руках, а если даже кому-то из них и удастся уйти, то это небольшая трагедия – одной плотвой меньше… Он слишком хорошо информирован. Не исключено, что агент связан с немецкой военной администрацией или у него там есть свои доверенные люди, которые его информируют. Мы обезвредим их, если только схватим главного агента «J-23».

Нейман хотел было сказать, что поспешность в этом деле не принесет желаемых результатов и может только повредить выполнению акции, что не следует отрывать от клубка нитку, которую они схватили. Но он не сказал этого, ибо знал, что штандартенфюрер не любит, когда его поучают.

Лютцке, нахмурившись, стучал костлявыми пальцами по поверхности письменного стола.

– Я спрашиваю вас, господин Нейман, известно ли вам, что такое спиннинг? Не люблю, когда мои подчиненные не отвечают на вопросы. Хищную рыбу, дорогой Нейман, ловят на блесну. Бросают леску с небольшой блестящей рыбкой, которая кружится в воде и соблазняет хищника. И когда он захватит блесну, то главное не зевать, быстро подсечь и торопясь наматывать леску на катушку спиннинга.

– Значит, приманка? – догадливо спросил Нейман. Штандартенфюрер усмехнулся впервые в этот день, и Нейман подумал, что, видимо, ошибался в оценке способностей своего шефа. «Хищную рыбу ловят на блесну? Что ж, неплохая идея».

– Я понял вас, господин штандартенфюрер! – выпалил Нейман. – Разрешите подбросить этому налиму небольшую блестящую рыбку? Надеюсь, что живец будет схвачен и проглочен.

– Прекрасно. И что вы конкретно предлагаете?

– Можно было бы вызвать этого «J-23» на встречу с представителем их Центра в целях, скажем, срочной передачи новых инструкций. Это рискованно, но игра стоит свеч.

– Неплохая мысль, господин Нейман. Люблю, когда мои подчиненные думают.

– Правда, мы рискуем раскрыть нашу акцию. – Нейман решил проверить реакцию штандартенфюрера. – Не исключено, что «J-23» имеет договоренность со своим Центром, где и когда встречаться в таких случаях.

– Если бы в тридцать втором году наш фюрер не рисковал и не уничтожил своих противников, – поучающе проговорил штандартенфюрер, – то мы не были бы сегодня хозяевами Европы.

Нейман понял, что его самостоятельности в операции по обезвреживанию вражеского агента «J-23» пришел конец и что теперь он должен прислушиваться к словам своего шефа. Решение за него принял другой, и ему, Нейману, остается только беспрекословно выполнять полученные приказы.

– Вы свободны, господин Нейман. Желаю вам удачи, – монотонно проговорил штандартенфюрер.

Нейман встал, пристукнув каблуками, отдал честь и вышел из кабинета шефа.

9

Клос понимал все тонкости игры Неймана и, как всегда в минуты наибольшей опасности, рассуждал хладнокровно и спокойно, намечая себе план действий на ближайшее время. Нейман действительно в чем-то просчитался, но угроза не миновала, необходимо было соблюдать чрезвычайную осторожность.

Клос допил кофе, оставил на столике деньги и вышел из кафе. Гардеробщики, видимо, обсуждали последние события на фронте, где немецкие войска продолжали «эластично сокращать» линию фронта. И когда он появился перед стойкой гардероба и попросил свою фуражку и плащ, они громко заговорили о погоде. В зеркале он увидел, что черный «опель» Неймана и грузовик с эсэсовцами проскочили мимо кафе.

Обер-лейтенант решил пройтись пешком. До встречи с Подлясиньским оставалось около получаса, и Клос мог еще раз проанализировать события последней недели.

Когда они в прошлую среду встретились в Уяздовском парке около пруда с лебедями, его удивило беспокойство, охватившее Юзефа. Он принес в условленное время полученное обычным путем распоряжение Центра, чтобы «J-23» явился в указанный день в ресторан «Клубный» с белой гвоздикой в качестве опознавательного признака.

«Куда я должен приколоть эту гвоздику? – подумал Клос, когда прочитал сообщение, написанное на обрывке газеты' оставленной на скамейке в парке. – Этот цветок мне не очень нравится».


Клос решил, однако, пойти в «Клубный», но без гвоздики, ибо цветок на армейском мундире выглядел бы нелепо. Он хотел со стороны посмотреть, с кем ему предстоит иметь дело, кто его противник. Он полагал, что все это закончится только наблюдением и выяснением, что за человек должен с ним встретиться. Но неожиданно увидел старого немца с гвоздикой в петлице пиджака, которого мгновенно схватили тайные агенты. Старый немец кричал, что он доктор Мауэр из организации Тодта и личный друг министра Шахта.

При входе в ресторан Клос заметил Неймана и понял все. Значит, вот на чем была основана гигантская акция в берлинском стиле, которую тот подготовил. Но какое отношение эта акция имела к газовому заводу и электростанции, о которых говорил ему в казино лейтенант Тич? Клос не мог этого понять и решил спросить Юзефа.

«Возможно, – подумал он хладнокровно, – это провал или Юзефа, или радиостанции». Если бы Юзефа схватило гестапо, Клос не мог бы сейчас спокойно пройти по улице. Скорее всего, он сидел бы в заключении на аллее Шуха, а в лучшем случае – в тюремной камере абвера.

Значит, радиостанция. Служба безопасности располагает собственной аппаратурой радиопеленгации, и она могла засечь радиостанцию и без пеленгаторов лейтенанта Тича. Правда, они обязаны были информировать об этом абвер.

Но Клос не раз был свидетелем того, что ревнивый и завистливый штандартенфюрер Лютцке действовал скрытно и самостоятельно, подолгу не информируя абвер, желая приписать успехи операции только себе. А может, Нейман случайно напал на след радиостанции? Но этого Клос никогда не узнает. Радиста он и в глаза не видел. Лишь когда они с Юзефом переходили улицу Польную, Подлясиньский показал ему вывеску мастерской Сковронека. Тогда Клос одернул его, так как не хотел знать больше того, что ему положено. Контакт с радистом поддерживал Юзеф, а точнее – его агентурная сеть, о которой Клосу тоже было мало известно, ибо он не хотел знать этого по соображениям конспирации. Если допустить, что радиостанция раскрыта случайно в результате неожиданной операции по розыску передатчика или скрывавшихся евреев, то агентурная сеть уже должна находиться под наблюдением гестапо.

Несомненно одно – до Юзефа они пока не добрались. Но опасность не миновала, и Клос должен свернуть все свои четыре агентурные квартиры и подыскать более безопасное место. Лучше всего было бы на какое-то время исчезнуть из Варшавы, а если удастся, то и предупредить всех своих разведчиков.

Клос, анализируя все это, присел на террасе кафе и осмотрелся. Юзефа не было. Клос вышел на улицу, чтобы посмотреть, не идет ли Юзеф, и то, что он неожиданно увидел, его очень взволновало: элегантно одетый Юзеф, размахивая зонтиком, переходил площадь и в этот момент ему преградили дорогу трое жандармов.

«Полный провал», – с тревогой подумал Клос, увидев, как Подлясиньский подал жандармам свои документы.

Проверив документы, жандармы пропустили Юзефа, а унтер-офицер патруля откозырял ему.

– Волновался за тебя, – сказал Клос, когда Подлясиньский подсел к его столику, положив на свободный стул шляпу и зонтик.

– В этом не было надобности, – усмехнулся Юзеф. – Виталис Казимирус, консультант главного управления по делам оккупированных литовских территорий, – человек, которому унтер-офицер жандармского патруля обязан был отдать честь как доверенному лицу немецких властей. При виде удостоверения главного управления имперской безопасности все они дрожат и вытягиваются по стойке «смирно». И только формально проверяют документы, чтобы соблюсти видимость выполнения служебных обязанностей… Ну а что в «Клубном»? – спросил Юзеф.

– Арестовали какого-то доктора Мауэра, который явился в кафе с приколотой к лацкану пиджака белой гвоздикой. Сам хауптштурмфюрер Нейман присутствовал при этом.

– Не означает ли это, – спросил Юзеф, – что в их руках наша радиостанция и шифр?

– Об этом мы должны были догадаться раньше – уже тогда, когда до Центра не дошла наша информация о немецкой подводной лодке, базирующейся у берегов Северной Норвегии.

– К счастью, на мой след они не напали, но впредь надо быть осторожнее. – Юзеф с легкой улыбкой поклонился знакомой блондинке, вошедшей в кафе в сопровождении какого-то штурмфюрера СС. Юзеф ни о чем не забывал, входя в новую роль. Поклон девице означал, что он ни на минуту не переставал быть старым гулякой и ветрогоном, каким и должен быть Виталис Казимирус.

Никому, кто смотрел на этих мужчин – обер-лейтенанта вермахта и элегантно одетого господина, которые, казалось, мирно о чем-то беседовали, – не могло прийти в голову, что этим двоим угрожает смертельная опасность.

– Понимаю, – ответил Клос. – Видимо, тебя они не приняли в расчет. Твои четыре квартиры и разные фамилии позволяют тебе уходить из поля зрения наших противников.

– Это означает, – сказал Подлясиньский, – что Адам не провален. Ему известны все мои четыре конспиративные квартиры и перевоплощения. Благодаря этому он имеет возможность, не вызывая подозрения, раз в неделю посещать меня и получать агентурные донесения вместе с оплатой за газ или электричество.

– За газ? – спросил Клос. Он вспомнил, что говорил ему лейтенант Тич о какой-то акции Неймана среди абонентов газового завода.

– Адам работает инкассатором. Это его настоящее, еще довоенное занятие.

– Адама необходимо предупредить, ибо его могут схватить люди Неймана, – с тревогой сказал Клос. Он передал Юзефу разговор с лейтенантом Тичем о готовящейся акции Неймана. – Необходимо помочь Адаму уйти в лес.

– А связная?

– Как быть со Станиславой Зарембской, должен решить Адам. И если он доверяет ей…

– Хорошо. Он завтра будет у меня.

– Пусть оба немедленно уходят в лес. Но сначала передадите еще одно донесение в Центр.

– Ты с ума сошел! Это опасно, если они засекли радиостанцию…

– Если радиостанция и радист в их руках, то наверняка это донесение не дойдет до Центра, как не дошло ни одно из тех, которые были переданы нами за последние три недели. Это значит, что наше донесение обязательно получит хауптштурмфюрер Нейман. Сообщите в донесении, что «J-23» не мог явиться на встречу в условленное место, ибо в назначенный день находился в служебной командировке в Штеттине. И что он просит информировать о времени и месте следующей встречи с представителем Центра.

– Хочешь выиграть время?

– Да. Вам необходимо иметь время, чтобы уйти из Варшавы, не подвергая себя опасности. Не забудь захватить с собой копии моих донесений за последние три-четыре недели. Передай их Бартеку, у него должен быть новый шифр и радиостанция. Все это срочно сообщите в Центр.

– А ты? – с тревогой спросил Юзеф.

– Я остаюсь. Должен помочь бедняге лейтенанту Тичу. Парень никак не может расшифровать систему передачи вражеской радиостанции, – с усмешкой ответил Клос. Он встал и слегка поклонился Юзефу Подлясиньскому. На прощание молча пожали друг другу руки, и каждый подумал, увидятся ли они еще когда-нибудь…

10

Бартек не был в восторге от приказа, полученного в прошлую ночь. От него требовалось срочно отозвать своих людей с запланированного задания и спешно готовить посадочную площадку. На счастье, поблизости не было немецких охранных войск, и он мог организовать все это в течение дня. Ничего не поделаешь, приказ есть приказ. А он был лаконичен: «Приготовить посадочную площадку для самолета. Ожидается представитель Центра».

С наступлением темноты собрались на большой поляне Козенецкой пущи. В выкопанных рвах уже лежал хворост, политый бензином, готовый вспыхнуть, как только послышится гул приближающегося самолета.

Ночь спустилась темная и прохладная. Адам, не привыкший к таким условиям, продрог.

– Беспокоюсь о Юзефе, – волновался он. – Что с ним могло случиться? Почему не пришел, как условились?

– Не каркай, – сердито ответил Бартек, – а то накаркаешь! Четвертый раз уже предупреждаю тебя об этом.

– Юзеф сказал, что мы встретимся здесь. Уже ночь, а его все нет. Неужели что-нибудь случилось? – не унимался Адам.

– Снова за свое? – проворчал Бартек и подал ему тлеющий окурок. – Затянись поглубже, может, успокоишься.

Некоторое время сидели молча. В глубине леса тревожно покрикивала сова.

К Бартеку подошел молодой партизан:

– Извините, товарищ командир, но если через полчаса не прилетит… Скоро уже будет светать.

И в это время послышался рокот мотора приближающегося самолета. Паренек, не ожидая приказа, побежал к посадочной площадке. Выложенный огромной буквой «Т» хворост, облитый бензином, мгновенно воспламенился, языки пламени взметнулись вверх. Летчик, заметив условный сигнал, повел самолет на посадку…

Бартек подбежал к самолету и помог выбраться из кабины грузному мужчине в полушубке. Партизаны выгружали оружие, боеприпасы и переносили их на заранее подготовленные крестьянские повозки.

Представителя Центра Бартек проводил в лесную избушку.

– Если хотите кого-нибудь перебросить на Большую землю то поторопитесь, – сказал гость, – самолет сейчас отлетает.

– А вы остаетесь? – удивился Бартек. Представитель Центра кивнул в ответ. В эту ночь Бартек больше ничего от него не узнал.

Утром капитан Антонов сказал Бартеку, что прибыл по делу провала их агентуры.

– Быстро реагируете, – проговорил Бартек. – О том, что кто-то из варшавской подпольной сети провалился и немцы напали на след нашей радиостанции, я информировал Центр четыре дня назад.

– Кто провалился?

– К сожалению, еще не установили. Только можем подозревать. Неожиданно к нам прибыл радист из Варшавы.

– Интересно, – отозвался капитан Антонов. – Его я хотел бы выслушать в первую очередь.

– Это невозможно. Радист в тяжелом состоянии. Ранен при побеге и чудом добрался до своего дяди в Козеницах. Я очень беспокоюсь о Юзефе и Мундеке. Они уже должны были прибыть. Тогда вся наша агентурная сеть была бы в сборе.

– К сожалению, не вся, – ответил Антонов, – не хватает «J-23».

11

После завтрака началась беседа с разведчиками. Бартек принимал в ней участие, хотя и не очень понимал смысла каверзных вопросов капитана Антонова. По правде говоря, представитель Центра поначалу не понравился Бартеку. Суховатый, мнительный, недоверчивый… Бартеку казалось, что и на себе он чувствует его пристальный, сверлящий взгляд. «Ну что ж, – подумал командир отряда, – такая у него работа».

Представитель Центра беседовал со Стасей Зарембской. Девушка старалась отвечать на его вопросы как можно точнее и подробнее и заметно волновалась, ибо тон капитана Антонова обескураживал ее.

– Ты утверждаешь, что об опасности тебя предупредил Адам?

– Да, – ответила она.

– Он говорил, что за тобой следят? И как давно?

– Нет, этого он не говорил. Только приказал немедленно уходить в лес. Мы условились встретиться на станции в Пырах.

– С кем ты еще была связана?

– Только с Адамом и Сковронеком.

– Тебе известно, кто такой «J-23»? – Нет.

– Не замечала ли сама, что за тобой следят?

– Нет, но теперь я понимаю, что, очевидно, допускала ошибки, а должна была быть более внимательной и бдительной. Я всегда очень торопилась доставить донесение портному во время работы. Мы с Адамом полагали, что так будет безопасней.

– А у портного Сковронека все было в порядке?

– Я старалась быть осторожней и каждый раз проверяла сигнал. На дверях, как обычно, были написаны мелом буквы «К+М+Б». Если грозила опасность, то этого знака на дверях не должно было быть. – Девушка замялась, и капитан Антонов заметил это.

– Ты уверена, что этот знак был? – спросил он.

– Был, я хорошо помню, только мне показалось, что Сковронек при последних встречах был чем-то взволнован, чего-то боялся, у него были такие испуганные глаза…

– Когда ты это заметила?

– Две или три недели назад.

Представитель Центра поблагодарил девушку за информацию и попросил позвать Адама.

Когда Станислава выходила, Антонов напомнил девушке, что ей не следует пока отлучаться из лагеря.

– Не преувеличиваете ли? – спросил его Бартек после того, как она вышла.

– О чем ты? – удивился Антонов, пристально посмотрев на Бартека. – Кто-то из них предатель. Вот уже пять недель, как радиостанция передает в Центр дезинформацию. Понимаешь? Необходимо тщательно проверить вашу агентурную сеть и обезвредить того, кто предал. Что со Сковронеком?

– У него фельдшер. Пополудни будем иметь возможность выслушать и его… Садись, Адам, – обратился он к входящему Прухналю, пытаясь этим смягчить неприятное впечатление от предстоящего разговора.

– Когда Юзеф сообщил об опасности? – последовал первый вопрос.

– В прошлый вторник. Я пришел на квартиру, где он проживал под именем Виталиса Казимируса, как обычно, снял показания счетчика и получил по счету за газ.

– Юзеф предупредил тогда, что за вами следят?

– Да. Приказал мне уходить в лес и забрать с собой Зарембскую, если я ей доверяю. У меня не было повода не доверять девушке.

– Он сказал, какая конкретно опасность угрожает вам?

– Нет, Юзеф никогда не говорил лишнего.

– А фамилия, имя? Неужели никого не называл?

– Нет. Сказал только, что нам угрожает опасность и может случиться провал агентурной сети.

– Однако он приказал тебе, несмотря на опасность, передать еще одно донесение в Центр. Что тебе известно о содержании этого донесения?

– Ничего. Донесения всегда были зашифрованы.

– В гестапо имеются неплохие специалисты по дешифровке.

– Вы подозреваете меня? Разве можно этим шутить?!

– Никто тебя не подозревает. Успокойся и возьми себя в руки.

– Если бы я был агентом гестапо, то уже давно выдал бы Юзефа. Только я один из всей нашей агентурной сети… – начал он и замолчал, вспомнив, что Юзеф еще не появился здесь.

– Да, конечно, – проговорил капитан Антонов, – только ты один из всей сети знал все четыре его квартиры и фамилии, которые он менял.

– Если вы меня подозреваете…

– Адама я знаю восемь лет, – сказал Бартек. – Если это имеет для вас какое-то значение, то могу поручиться за него.

Адам вышел.

– В этой истории мне что-то не нравится, – сказал Антонов. – Юзеф предупреждает их об опасности, а сам куда-то бесследно исчезает. Радиостанция целый месяц дезинформирует Центр, передает фальшивые донесения, а радист появляется у вас целый и невредимый.

– Это не совсем так, – возразил Бартек. – Он был серьезно ранен при побеге и чувствует себя очень плохо… Настораживает прежде всего сообщение Зарембской о том, что Сковронек был взволнован и чего-то боялся.

– Вот здесь как раз и зарыта собака, – отозвался Антонов. – Нам еще не все известно, и мы должны это выяснить. Логично было бы только одно объяснение: предал тот, кто знал Юзефа Подлясиньского. Позднее кому-то удалось напасть на след радиостанции, может быть, даже захватить ее вместе с радистом. Допустим, что Юзеф вне подозрения. Тогда следует предположить, что он получал донесения, уже кем-то препарированные, и, ничего не подозревая, передавал их на станцию, которая и дезинформировала Центр.

– Давайте не будем спешить с выводами. Подождем, что скажет радист, – заметил Бартек.

Сковронек наконец пришел в себя, хотя был еще слаб, рана беспокоила его.

– Когда я работал не передатчике, отстукивая последние слова донесения в Центр, – рассказывал он тихим голосом, – то услышал, как кто-то ломится в дверь. Это были немцы. Стереть на дверях условный знак уже не было возможности. Согласно инструкции, я пытался уничтожить прежде всего шифры. Бросил в камин их и донесение, которое получил в тот день. Но, как назло, поджечь не удавалось. Тогда решил полить керосином. Открыл двери на кухонную лестницу, но услышал, что и там немцы. Несколько солдат и два офицера… А потом вошел еще один в черном мундире. – Портной с трудом на миг прикрыл глаза, а потом снова открыл. – Когда вошел тот гестаповец в черном мундире, один из офицеров начал ему докладывать. Я запомнил даже фамилию того офицера: обер-лейтенант Клос… И тогда я, использовав замешательство, выскочил в окно. Едва я спрыгнул на землю, как почувствовал, что ранен, хотя выстрелов не слышал…

– Как фамилия того немецкого офицера? Повтори еще раз, – потребовал Антонов.

– Клос, – ответил слабеющим голосом портной. – Обер-лейтенант Клос.

Бартек, когда Сковронека унесли, хотел сказать Антонову, что он не раз встречался с Клосом, знает и ценит его. Но представитель Центра, как бы угадывая его мысли и упреждая, проговорил:

– Каждый агент может оказаться в безвыходном положении, а когда провал неминуем, у него остается выбор: или погибнуть, или предать. В последнем случае агент продолжает работать, но уже под руководством вражеской контрразведки.

– Не верю, чтобы «J-23»…

– Теперь все становится ясным. Немцы опасались, что рано или поздно мы поймем: «J-23» дезинформирует Центр.

Боясь за свою шкуру, Клос вторгается в квартиру портного, где находится рация, чтобы ликвидировать радиста, который мог как-то сообщить в Центр о предательстве «J-23». У нас нет оснований не доверять портному.

Бартек кивнул, хотя уверенность, с какой этот человек высказал суждения, поразила его. Он обрадовался, когда вошел Адам и прервал их разговор. Адам сообщил, что прибыл Мундек, который всегда охранял Юзефа. Паренька пригласили к Антонову, однако он ничего вразумительного сказать не мог. С Юзефом он расстался около недели назад и с тех пор не видел. Он думал, что Юзеф уже в лесу, в партизанском отряде. И он, Мундек, пробирался в лес, но в Карчеве, где задержался на ночь, попал в облаву. Жандармы ходили по деревне, обыскивая каждый дом. Оказалось, что искали продовольствие.

– Видел ли ты того немецкого офицера, с которым встречался Юзеф? – спросил капитан Антонов.

– Да, – ответил паренек.

– Мог бы его узнать?

– Конечно.

– Завтра поедешь в Варшаву.

Бартек понял наконец, что имел в виду представитель Центра.

– Хотите, чтобы Мундек уничтожил «J-23», если он окажется предателем?

– В таких случаях нам предоставлено право выносить приговор именем закона, – сурово ответил Антонов. – А Мундек, как ты сказал, хороший стрелок.

– Но доказательства, какие доказательства?! – крикнул раздраженно Бартек.

– Идет война. Мы не имеем права подвергать опасности наших разведчиков. Именем закона…

12

Нейман был готов согласиться со своим шефом. Да, он идиот, дал себя провести. Но он был уверен, что уже держит в руках неуловимого «J-23», а этот хитрый вражеский агент ловко обвел его вокруг пальца и оставил в дураках.

Штандартенфюрер Лютцке раздраженно ходил по кабинету и выговаривал Нейману, что если ему удастся отделаться за эту глупую аферу отправкой на Восточный фронт, то это будет для него счастьем, он может считать, что родился в рубашке, ибо сам он штандартенфюрер Лютцке, уверен, что для таких людей, как Нейман, единственное подходящее место – концентрационный лагерь.

А вся эта свистопляска началась из-за этой злополучной Эльзы, коротконогой секретарши штандартенфюрера. Помилуй бог, откуда Нейман мог знать, что эта девица – племянница самого гауляйтера?

Когда Нейман получил последнее предназначенное для передачи во вражеский Центр донесение о том, что «J-23» не мог явиться на встречу, ибо находился в служебной командировке в Штеттине, Нейман понял, что наконец-то ему представился счастливый случай, о котором он так долго мечтал. Подтверждалась его версия о том, что таинственный «J-23» состоит на службе в войсках, иначе он не мог выезжать в командировки по территории генерал-губернаторства.

Установить же, кто из немецких служащих в Варшаве был в этот день в Штеттине, людям Неймана не представляло большого труда. И через несколько часов все стало ясно. Единственной особой, которая находилась в служебной командировке в Штеттине, была именно Эльза Кемпке, секретарша штандартенфюрера Лютцке.

Нейман радовался, что наконец-то он утер нос своему шефу, которого недолюбливал за заносчивость и грубость. Представлял себе мину этого так называемого штандартенфюрера, когда тот услышит от него, что неуловимый агент «J-23» и его секретарша – одно и то же лицо.

Действительно, он позволил провести себя как мальчишку. «J-23» понял, что история с гвоздикой – провокация, шитая белыми нитками, и решил дать Нейману щелчок по носу. Но не Нейман же придумал, что надо поймать хищную рыбу на блесну. Он полагал провести свою акцию спокойно, без шума, шаг за шагом, как уже не раз делал.

Неожиданно ко всему этому приплелось еще идиотское недоразумение с абвером. Случилось так, что, когда Нейман лично принес составленное им донесение в мастерскую портного и присматривался к работе Сковронека на телеграфном ключе, контролируя точность передачи текста во вражеский Центр, в дверь квартиры неожиданно ворвались два офицера абвера. И он, опытный контрразведчик, должен был выслушивать нравоучения этого мальчишки Клоса, что СД работает, как в собственном доме, бесцеремонно, не уведомляя абвер, а это приводит к недоразумениям и распылению сил. В общем-то эти слова были справедливы. И потом еще побег радиста! Казалось, что этот тип уже полностью в руках Неймана, совсем подавлен, не способен ни на какие действия и будет беспрекословно выполнять все его указания, а однако же…

Теперь вражеский Центр не поверит в достоверность донесений, хотя они и передавались тем же самым шифром и на той же волне. То, что передача последнего донесения прервалась на половине, несомненно, послужит своеобразным сигналом об опасности.

– Прибыл человек из Берлина, господин Нейман, чтобы навести порядок в нашей службе контрразведки. – Штандартенфюрер Лютцке говорил тихо, вполголоса. – Поначалу вам удалось добиться определенного успеха в операции, вы захватили вражескую радиостанцию с радиотелеграфистом. Еще тогда я советовал вам, господин Нейман передать этого типа в руки парней из гестапо на Полицейштрассе. Они бы выбили из него все, что нужно. Однако вы не послушались, надеясь на свои глупые методы. Варшава – это вам не Берлин, где вы могли экспериментировать.

– Вы же одобрили мой план, – возразил Нейман. – Мы передали четыре агентурных донесения, которые должны были дезинформировать Центр вражеской разведки, и это был уже значительный успех.

– Вы думаете, что там сидят глупые люди, которые до сего времени не поняли, что мы подсовываем им фальшивки? Не сегодня, так завтра они догадаются об этом. А их агент «J-23» будет действовать и дальше, ибо вы, господин Нейман, не годитесь ему и в подметки. Он провел вас как мальчишку!

– Если бы не идиотское столкновение с офицерами абвера… – Нейман еще пытался оправдаться, но интуитивно уже чувствовал, что сейчас штандартенфюрер произнесет то, чего Нейман больше всего боится.

– Нужно было бы предвидеть, – проговорил сурово Лютцке, и Нейман с облегчением вздохнул: пронесло.

Он решил потянуть время. Идеальный способ – общие рассуждения, легкие возражения и полное согласие, хотя бы внешне, но согласие с шефом.

– Позвольте, господин штандартенфюрер, заметить, что вы не возражали против того, чтобы я не информировал абвер об операции с радиостанцией.

На лице Лютцке появилась легкая гримаса, подтверждающая, что он понял намек Неймана.

– Что-то не припоминаю. А если даже… Но вам тоже казалось, что мы сами проведем эту акцию и обойдемся без помощи тех интеллигентов из вермахта. Что с радиотелеграфистом? Еще не схвачен?

– Нет. Я наказал охранника Лепке за потерю бдительности. Мы схватим его во что бы то ни стало.

– Меня это не интересует! Хватит балагана! Вы, господин Нейман, и за это в ответе. Необходимо арестовать остальных агентов вражеской разведывательной сети – ту официантку из ресторана и инкассатора из управления газового завода.

Нейман почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Все же самое худшее не минует его.

– Это невозможно, – с трудом выдавил из себя Нейман, боясь сказать, что они тоже сбежали.

– Что значит невозможно? Снова хотите предложить мне свои методы? Ничего из этого не выйдет! Мы должны их схватить и узнать кто такой «J-23». Вы, господин Нейман, лично несете ответственность за это.

– Никакие методы я не собираюсь предлагать, господин штандартенфюрер, они сбежали! – выпалил Нейман, смотря прямо в округлившиеся от удивления, всегда холодные глаза Лютцке. – Мы только что установили, инкассатор Прухналь сел в какую-то автомашину. А девушка, та официантка, сбежала через запасный выход ресторана, и след ее простыл.

– Как так?! – раздраженно воскликнул контрразведчик. – Вы что, господин Нейман, шутите?

– Нисколько, господин штандартенфюрер.

– Ну что ж, – после некоторого молчания произнес Лютцке. – Вашей дальнейшей карьере, Нейман, пришел конец. Этого вам не простят в Берлине. Вон из кабинета! – И штандартенфюрер указал ему на дверь.

– Хайль Гитлер! – ответил Нейман и вышел.

13

Клос был озабочен. Прошло уже десять дней после встречи с Юзефом, и с тех пор от него не было никаких вестей. Разведчик понимал, что Юзеф не мог позвонить ему в управление абвера и сказать: «Все в порядке. Снял другую квартиру, получил новый паспорт». Он не мог также прислать весточку по почте. Правда, в нескольких местах города имеются тайники, через которые можно было бы передать информацию. И наконец, существует явочная квартира на Бонифратерской, на границе с гетто, в которой Клос организовал пункт встреч для агентов абвера. «Тетя Сюзанна» знает, что в нечетные числа, между семью и девятью вечера, там можно застать обер-лейтенанта Клоса. Но почему Центр молчит, не устанавливает с ним контакта? За это время накопилось немало ценной информации, которую следовало бы передать в Центр. Наиболее важная – о портном Марьяне Сковронеке, который, согласившись работать на гестапо, вдруг внезапно сбежал, и именно в тот момент, когда Клос по просьбе лейтенанта Тича помогал ему в захвате радиостанции и, встретив там Неймана, принялся отчитывать его…


Клос медленно шел по улице, размышляя, что делать дальше. Он должен был проверить еще один из тайников, расположенный в стене полуразрушенного дома с глубокими выбоинами от артиллерийских снарядов. В третьей выбоине, считая от подъезда дома, могло оказаться донесение, вложенное агентом, которого он никогда не видел в лицо. Он оглянулся – улица была безлюдна. Пошарил рукой в тайнике, но тайник был пуст. Снова осмотрелся, и у него возникло ощущение, что за ним кто-то следит. Может быть, сдают нервы? Улица по-прежнему была безлюдна. По правой ее стороне тянулась длинная кирпичная стена. Вот на улице появилась извозчичья пролетка. По мостовой громко постукивали копыта тощей лошаденки. Клос внимательно посмотрел на пролетку, но ничего подозрительного не заметил и не спеша продолжал идти в сторону центра города, однако чувство тревоги его не покидало.

«Бедный лейтенант Тич, – думал Клос, стараясь отвлечься от назойливого, ничем не обоснованного предчувствия, – бедный Тич не получит теперь столь ожидаемого отпуска и не поедет в свой баварский городок с орденом».

Тич легко поверил, что вражеская радиостанция работала во время восхода и захода луны. Был уверен, что сам открыл это. Торопился как можно быстрее перехватить инициативу у Неймана и обнаружить радиостанцию. Мечтал выслужиться перед командованием. Клос же руками лейтенанта Тича стремился уничтожить радиостанцию, которая попала к Нейману и передавала дезинформацию в Центр.

На лице полковника фон Осецки появилась легкая усмешка, когда обер-лейтенант Клос докладывал ему о захвате вражеской рации и столкновении там с представителем службы безопасности хауптштурмфюрером Нейманом, который действовал тайно от абвера. Одобрив действия обер-лейтенанта Клоса, шеф высказал свое недовольство тем, что лейтенант Тич провел операцию с радиостанцией без согласования с командованием. Поэтому на отпуск лейтенант пусть не рассчитывает и довольствуется только двумя дополнительными порциями тушеной баранины в офицерском казино.

Клос улыбнулся, представив себе лейтенанта Тича за этой трапезой. И в этот момент неожиданно раздался выстрел. Клос машинально упал на мостовую, успев заметить, как какой-то парень быстро перебежал улицу и скрылся в развалинах дома, мимо которого только что проходил Клос. Из-за угла дома выбежали несколько жандармов. Вахмистр с рыжими усами подбежал к Клосу и помог ему подняться.

– Господин обер-лейтенант ранен?

– Нет, к счастью, нет.

– Это в вас стреляли?

– Возможно. Он одет в красный свитер. Побежал в ту сторону. – Клос показал рукой в противоположную от полуразрушенного дома сторону.

Жандармы бросились в указанном направлении.

«Надеюсь, – подумал Клос, – что в эту пору никто не ходит в красном свитере».

Услышав топот удалявшегося жандармского патруля, разведчик отряхнул мундир и остановил проезжавшего велорикшу.

– На Бонифратерскую! – Он решил ехать на запасную явку, хотя узнал паренька, который стрелял в него и скрылся в полуразрушенном доме.

Это был Мундек, которого Юзеф называл «Моя охрана». Клос видел его дважды и сейчас не мог ошибиться.

Он обошел полуразрушенный дом на улице Бонифратерской, вошел в подъезд и по каменным ступенькам лестницы спустился в подвал.

Теперь ему было ясно, что случилось. Видимо, Юзефа схватило гестапо.

«Тетя Сюзанна» поняла, что получила дезинформацию, и не дала ввести себя в заблуждение. Клос знал, что в таких условиях прием может быть только один – уничтожить предателя. И он сам бы в подобной ситуации поступил так же.

Но он отдавал себе отчет в том, что здесь какая-то роковая ошибка или провокация. Он не был предателем и любой ценой должен был доказать Центру. Если бы пришлось стоять перед судом… Но никто не будет заниматься открытым разбирательством. На это нет времени и возможности.


Клос спускался по лестнице почти бесшумно, внимательно прислушиваясь. Никто за ним не шел. Он не мог даже допустить мысли, что тот паренек стрелял в него без приказа. Может, кто-нибудь и здесь ожидает его, чтобы привести приговор в исполнение. С лестничной площадки ничего не было слышно, но Клос знал, что если за дверью стоит человек, то он стоит там не шелохнувшись, затаив дыхание.

Тогда он с шумом начал открывать дверь соседней квартиры. Вошел и с треском захлопнул ее. Теперь уже нельзя было тянуть. Несколько шагов отделяло Клоса от балкона конспиративной квартиры. Перемахнул через перила, выдавил стекло балконной двери и с криком: «Руки вверх!» ворвался в столовую. Тишина. Он окинул взглядом комнату – никого. То же самое в прихожей, кухне и остальных комнатах.

Все было в порядке. Проверил двери. Заперты. Все оставалось на своих местах, как и было раньше, после его ухода из квартиры. Он отодвинул защелку. Как было условлено, двери по нечетным дням должны быть незаперты. Что может случится, если тот паренек придет сюда? Видимо, снова попытается выполнить полученный приказ уничтожить Клоса. Клос мог бы без труда обезвредить этого парнишку, а при необходимости – застрелить. Так он и сделал бы, если бы действительно был предателем, за которого его принимают. Но он не предатель. Поэтому он не может убить паренька, но не должен дать убить и себя. Клос понимал, что у каждого разведчика может создаться безвыходная ситуация, когда он может погибнуть. Но только не при таких обстоятельствах, как сейчас. Разведчик всегда подвергается риску и опасности – это входит в его работу и жизнь.

Его ставка всегда больше, чем жизнь. Но чтобы погибнуть так глупо, от руки своего товарища?

Медленно он начал расстегивать мундир, потом вошел в комнату, где был расположен тайник, вытащил из шкафа одеяло и уложил его на диване так, чтобы можно было подумать, будто там лежит человек.

Через полчаса на лестничную площадку третьего этажа, стараясь не шуметь, поднялся молодой человек в кожаной куртке. С минуту он прислушивался у двери, потом вынул пистолет и надел на него глушитель. Паренек осторожно нажал на дверную ручку, и дверь без скрипа легко открылась.

В прихожей никого не было. Луч электрического фонарика ничего подозрительного не высветил. Полуоткрытые двери вели в квартиру. Паренек, увидев на диване фигуру человека, прикрытого одеялом, и офицерские погоны на немецком мундире, висевшем на стуле, выстрелил несколько раз. Выстрелы были бесшумные и не могли привлечь чьего-либо внимания.

И тут сильный удар в подбородок отбросил парня к дверям. Пистолет выпал из его руки.

Когда зажегся свет, Мундек увидел мужчину, одетого в армейские брюки и сорочку. Он не мог ошибиться – это был тот самый немец, которого нужно убрать согласно полученному приказу. К удивлению оглушенного ударом Мундека, этот человек подошел к нему и помог подняться, а потом сказал на чистом польском языке:

– Я не мог поступить иначе. Должен тебе объяснить, что случилось. Но прежде всего скажи, что произошло с Юзефом.

Но на этот вопрос паренек не смог ответить. Как и Клос, он понятия не имел, что с Юзефом.

А Юзеф после некоторых перипетий благополучно добрался до партизанского отряда. Там он встретился с капитаном Антоновым и Бартеком. Объяснил им, как радист Марьян Сковронек внезапно был схвачен людьми Неймана и под угрозой смерти вынужден был передавать дезинформацию в Центр, а при первой же возможности сбежал.

«J-23», зная о провале радиостанции и дезинформации, передаваемой в Центр, принял меры, чтобы уничтожить радиостанцию и тем самым прервать передачу ложных сведений в Центр. Предателем «J-23» не был.

Было принято решение: Юзефу немедленно выехать в Варшаву, чтобы помешать Мундеку выполнить приговор, вынесенный именем закона Гансу Клосу, разведчику под условным шифром «J-23».

И в то время когда Клос объяснял Мундеку, в чем заключалась ошибка, которая повлекла за собой провал радиостанции, Юзеф уже был в дороге – он спешил на явочную квартиру на улице Бонифратерской в Варшаве.

Железный крест

Заяц-русак, прижав уши, стремглав бросился в лесную чащу, но поздно, раздался выстрел. Заяц закружился на месте и упал.

Оберст Герберт Рейнер, закинув ружье за плечо, важно вставил монокль в глаз.

«Шестой», – не без удовольствия подумал он и медленно направился к убитому зайцу. Граф Эдвин Вонсовский слегка задержал его движением руки:

– Мужики подберут, господин полковник.

Из зарослей показался штандартенфюрер Дибелиус. Помахав им издали рукой, прокричал:

– Как всегда, у нашего Герберта верный глаз и твердая рука!

Длинная меховая шуба, грузная фигура и широкие приподнятые плечи делали штандартенфюрера похожим на медведя. Двигался он медленно, как бы боясь потерять равновесие в глубоком снегу, доходящем ему до колен.

«Неуклюжий, словно пляшущий медведь», – подумал Вонсовский.

– Вы, господин полковник, настоящий король сегодняшней охоты, – сказал он громко, обращаясь к Рейнеру. – Однако все мы изрядно промерзли и устали.

– Вы здесь хозяин, дорогой кузен. Надеюсь, не обиделись за столь фамильярное обращение к вам? Кажется, я говорил тебе, Макс, – Рейнер повернулся к Дибелиусу, который уже выбрался из сугроба и, топая ногами, стряхивал с высоких сапог снег, – что мы с господином Вонсовским породнились?

– О, господин полковник, вы оказываете мне большую честь! – наклонил голову Вонсовский.

– Говорил, говорил, и не раз, – усмехнувшись, ответил Дибелиус. И, обращаясь к Вонсовскому, добавил: – А время уже позднее, и я чувствую запах вашего славного бигоса.

Вонсовский махнул рукой группе мужиков, стоявших, неподалеку от саней. Раздался звук охотничьего рожка. Из зарослей выходили запоздавшие охотники.

– Прошу всех к саням, господа, – пригласил Вонсовский. – Я же поеду верхом: должен присмотреть, чтобы не подгорел бигос.

Вонсовский легко вскочил на коня. Несмотря на свои пятьдесят лет, он еще сохранил ловкость движений былого кавалериста, победителя нескольких международных состязаний. Махнув компании рукой, пришпорил гнедого и поскакал напрямик через лес – хотелось быть на месте раньше всех, и не столько из-за бигоса, сколько из-за визита еще одного гостя.

Перед охотничьим домиком Вонсовский легко соскочил с седла и, хлопнув коня по разгоряченному крупу, направил его к привязи.

В большом зале, украшенном охотничьими трофеями хозяина, уже сидел молодой человек, с которым граф Вонсовский должен был встретиться.

Камердинер Франтишек Жребко – под этим именем вот уже два года скрывался майор Рутинский, бывший ответственный работник реферата «Запад» второго отдела генерального штаба и в течение многих лет начальник капитана Вонсовского, сотрудника того же отдела, – подавал зажженную спичку молодому обер-лейтенанту вермахта.

– А некоторым неплохо живется, граф, – сказал Клос, вставая навстречу Вонсовскому.

– Вы это обо мне? – спросил Эдвин, пожимая ему руку. – Вы должны поторопиться: через несколько минут они будут здесь.

– Ничего, – ответил Клос. – Я здесь по службе. Должен сопровождать одного из ваших гостей. – Он вытащил из портфеля небольшой пакет и подал его Вонсовскому: – Это деньги, которые вы просили. Тетя Сюзанна оказалась на этот раз добрее.

– У меня тоже есть кое-что для вас, – сказал Вонсовский, подавая несколько фотографий ставки Гитлера. – Думаю, это очень обрадует и тетю Сюзанну. Вы можете взять их с собой.

Клос протяжно свистнул. Затем спросил:

– Вам известно о «волчьем» логове – резиденции нашего любимого фюрера?

– Сейчас… – начал Вонсовский, но в это время послышались близкие звуки колокольчиков, фырканье лошадей, громкие крики и топот. – Лучше послезавтра в обычном месте.

– Прошу все хорошенько спрятать, – сказал Клос. – Лихо не спит, бродит вокруг.

– Будьте спокойны, здесь ищут только водку, а ее предостаточно в этом доме.

Франтишек бросился к гостям, чтобы помочь им освободиться от тулупов, натянутых поверх военных шинелей. Клос взглядом отыскал Рейнера, по-уставному щелкнул каблуками и передал ему пакет.

– Ужасно, – пробормотал Рейнер, ознакомившись с приказом, привезенным Клосом. – Обидно мне, друзья мои, обидно и особенно неудобно перед вами, дорогой кузен. Но приказ есть приказ…

– От генерала? – спросил вполголоса Дибелиус. – Нет, не сумел ты воспитать этого старого болвана!

– Прошу вас, очень прошу, друзья мои, – продолжал Рейнер, – не обращайте на это внимания. Вы же знаете, что наше начальство всегда требует нас на службу тогда, когда нам меньше всего этого хочется. Служба не дружба.

– Как это досадно, – пробормотал Вонсовский, протягивая Рейнеру обе руки, будто желая обнять его. – Знаю, что значит приказ, сам когда-то служил в армии его императорского величества Франца-Иосифа, кстати в одном полку с вашим шефом, генералом Верлингером. Прошу вас при случае передать ему мой привет и наилучшие пожелания. Надеюсь, что он еще не забыл меня.

– Да, он с большой теплотой вспоминает о вас, – ответил Рейнер. – Пойдемте, Клос, а то даже и не понюхаем славного бигоса господина графа. Давайте выпьем на прощание. – Он широко раскрыл двери, ведущие в столовую.

При виде мисок с бигосом и всевозможных закусок у обоих офицеров, отвыкших за четыре года войны от такого обилия яств, заблестели глаза.

– Итак, господин оберет, до следующей охоты, – сказал Вонсовский. – Сезон только лишь начинается.

– Ха! – усмехнулся Дибелиус. – В этой паршивой стране мы не имеем времени, чтобы охотиться на зайцев, потому что охотимся на людей! – Он рассмеялся, явно довольный своей, остротой.

Уже идя к выходу, Клос заметил, как Вонсовский, взяв под руку Дибелиуса, которого даже среди эсэсовцев называли не иначе как «кровавый Макс», любезно вел его в столовую. Этот фамильярный жест в отношении шефа СД и окружной полиции не удивил Клоса, так как он знал, что Вонсовский уже был знаком с Дибелиусом раньше.

Разомлевший от тепла, царящего внутри «мерседеса» полковника, и несколько удивленный молчанием Рейнера, дремавшего на заднем сиденье под убаюкивающий шум мотора, Клос впал в полусонное состояние. Однако образ Вонсовского – бывшего сотрудника второго отдела, а в настоящее время члена группы под кодовым наименованием «Ванда», куда входил и он, Клос, – навязчиво стоял перед ним.

«Неплохой актер, – подумал он, борясь с охватившей его сонливостью. – Интересно все-таки, действительно ли Вонсовский граф?» Клос не мог даже предполагать, что тому, кого он считал неплохим актером, вскоре предстоит сыграть последнюю, и главную, роль в жизни. А ему, Клосу, выпадет нелегкая задача режиссера в этой драме.



Снег хрустел под сапогами двух солдат, охранявших небольшую станцию и десятикилометровый отрезок железнодорожного полотна, находившегося недалеко от охотничьего домика графа Вонсовского. Солдаты проклинали своего командира, рябоватого ефрейтора, который в такой холод послал их в наряд. Но они не были наивными простаками, как, впрочем, и не были юнцами, слепо выполняющими приказ. Они прекрасно знали, что нести службу на этом участке небезопасно, ибо в любую минуту можно получить шальную пулю от притаившегося в кустах партизана.

Не сговариваясь, они свернули с железнодорожной насыпи и направились в сторону села, до которого было не более километра. Солдаты отлично знали, что эта прогулка для них менее опасна и более выгодна, чем хождение по железнодорожным путям, охрану которых они так или иначе не в силах обеспечить вдвоем.

И вот жители села, среди ночи разбуженные стуком ружейного приклада в двери, были вынуждены извлекать из своих тайников сало и другие припасы. Упиваясь покорностью безоружных крестьян, солдаты грубо кричали: «Шнель, шнель!» Если говорить откровенно, это была просто месть за то, что они не могли так же лежать в постели, укутавшись теплой периной, а вынуждены бродить ночью в этом холодном, чужом краю. Солдаты устали от насмешек рябого ефрейтора, который в любую минуту мог подать на них рапорт, от боязни попасть на Восточный фронт, в страну, где люди так же недружелюбны, а холод еще более ощутим.

– Завтра пошлю своей Гретхен посылку, – сказал один из солдат. – Немного солонины и чулки.

– Ты что, забыл, что нашему ефрейтору нужен гусь? – остановил его другой.

– Придется уважить этого мерзавца…

– Тихо! Слышишь, музыка…

Вскоре солдаты увидели в одном из домов незатемненное окно и услышали шум голосов. Стуча коваными каблуками, они поднялись по ступенькам на веранду. На их стук в дверь никто не отозвался, что было весьма странно. Низкорослый солдат с разбегу толкнул дверь и чуть не кубарем влетел в помещение. Вид офицерских шинелей на вешалке и шапок с эмблемами СС должен был бы отрезвить их, но, взбешенные тем, что к ним никто не вышел, они устремились к внутренним дверям, из-за которых доносились громкий смех и музыка. Низкорослый распахнул двери небольшого зала.

– Тихо! – крикнул он и внезапно умолк.

Другой, находясь еще в прихожей и не понимая, почему замолчал его напарник, громко скомандовал:

– Зашторить окно! – и, переступив порог, замер.

Штандартенфюрер Дибелиус, пошатываясь, поднялся, сделал шаг им навстречу.

– Господин штандартенфюрер, – пробормотал солдат, который вошел первым, – мы не знали, что…

– Молчать! – крикнул Дибелиус. – Я не разрешал вам говорить! Запомните: там, где я нахожусь, выполняется мой приказ, понятно?

Солдаты попятились.

– Кто вам позволил отойти? – закричал Дибелиус. – Отправлю на Восток! – Он едва не задохнулся от крика.

– Но, дорогой Дибелиус, – успокаивал его Вонсовский, – эти солдаты не имели плохих намерений. В конце концов, это хорошо, что немецкие солдаты заботятся о точном выполнении распоряжении властей. Это моя вина: так редко бываю в этом домике, что даже не распорядился, чтобы Зашторили окна. Франтишек, – обратился он к камердинеру, – проследи, чтобы в следующий раз…

– Так точно, господин граф.

– А теперь убирайтесь! – закричал Дибелиус.

– Минуточку, – сказал Вонсовский. Солдаты остановились в недоумении. – Франтишек, – обратился граф к камердинеру, – проводи этих парней на кухню, пусть им дадут что-нибудь поесть и водки, чтобы разогрелись и выпили за здоровье господина штандартенфюрера Дибелиуса.

– Вы обезоружили меня, дорогой Вонсовский, совсем обезоружили. Идите, – широким жестом он указал солдатам на дверь, – и никогда больше не интересуйтесь светомаскировкий в этом доме и не беспокойте моего друга господина Вонсовского. Знаете ли вы, тупицы, мы установили с господином графом, что в тысяча девятьсот одиннадцатом граф и я жили в Мюнхене на одной улице, питались в одном и том же ресторане, ходили в один и тот же бордель – и не знали друг друга. – Пьяным жестом он попытался обнять Вонсовского.

Офицеры встали, поднимая бокалы. Дибелиус схватил стакан, налил его до краев и с размаху стукнул о бокал Вонсовского. Кто-то из молодых офицеров затянул корпорантскую песню. Дибелиус грузно опирался на плечо Вонсовского.

– Друзья, – пробормотал штандартенфюрер, – кажется, я выпил немного лишнего. Покажите, где у вас туалетная комната, – обратился он к Вонсовскому.

Дибелиус неверной походкой пошел в указанном направлении, открыл кран и подставил под широкую струю воды лицо, массируя ладонями одутловатые щеки. Потом, не оборачиваясь, потянулся в сторону полки с полотенцами, но внезапно поскользнулся на мокром полу, упал и вдруг почувствовал неодолимое желание уснуть. И это ему, может быть, даже и удалось бы, но капающая из крана вода не давала покоя. Борясь с охватившей его сонливостью, он поискал взглядом, за что бы уцепиться руками, увидел раковину. И схватился за ее край, но сорвался и снова упал. Раковина под тяжестью его тела отделилась от стены, открыв темную нишу.

Сначала Дибелиус решил, что ниша – плод его воображения. Встал он неожиданно легко. Ударил себя несколько раз по лицу, окончательно прогоняя опьянение, и снова посмотрел в сторону ниши, но она не исчезала. Все еще не веря глазам, протянул руку и, нащупав какой-то предмет, вытащил его. Им оказалась аккуратно запечатанная, как будто только из банка, толстая пачка стодолларовых банкнот.

Снова просунув руку в нишу, Дибелиус извлек оттуда пачку сигарет. Пачка была открыта, но в ней вместо сигарет оказалось несколько роликов узенькой фотопленки. Дибелиус сразу отрезвел. Он присел на край ванны, на минуту задумался, пристально глядя на банкноты и коробку от сигарет. Затем положил найденные предметы в нишу, подтянул раковину. Она встала на свое место неожиданно легко.

– Не Рейнер король сегодняшней охоты, а я – штандартенфюрер Макс Дибелиус, – сказал он, обращаясь к своему отражению в зеркале. Отражение заморгало небольшими, но теперь уже действительно трезвыми глазами.

В столовой никого не было – это было ему на руку. Дибелиус подошел к висящему на стене старомодному телефонному аппарату и потребовал немедленно соединять его с Варшавой.

Дежурный быстро отозвался, на телефонный звонок.

– Шесть человек охраны! – приказал Дибелиус и повесил трубку, не желая давать объяснения.

Гости графа уже собирались уезжать. Поочередно подходили к Вонсовскому и пожимали ему на прощание руку, а тот с обаятельной улыбкой говорил каждому, что эго он должен их благодарить за оказанную честь.

Дибелиус устроился в глубоком кресле, стоящем около камина, вытянул перед собой ноги и грыз незажженную сигару.

– Вы не едете, господин штандартенфюрер? – обратился к нему щуплый полковник саперных войск с длинной морщинистой шеей ощипанного индюка, на которой болтался Железный крест.

– Что-то забарахлил мотор в моей машине, – солгал второпях Дибелиус.

– Мы с удовольствием подвезем вас, – предложил майор авиации.

– Благодарю, – ответил Дибелиус. – Я уже позвонил, чтобы за мной прислали другую машину. Подожду. Если, конечно, позволит хозяин.

– Конечно, господин штандартенфюрер, – сказал граф. – Если вы неважно себя чувствуете…

– Чувствую себя превосходно. Давно не чувствовал себя так хорошо.

– Я имел в виду, – уточнил Вонсовский, – предложить вам комнату для гостей. Франтишек хорошо натопил. Отдохните, господин штандартенфюрер, а утром приятнее ехать. Лес, покрытый снегом, выглядит прекрасно.

– Хорошо, господин Вонсовский, – согласился Дибелиус. – Однако я не могу себе позволить заснуть этой ночью даже в столь прекрасной комнате, которую так хорошо натопил ваш Франтишек. Я должен еще поработать.

За окном заурчали моторы отъезжающих автомашин. Дибелиус, удобно расположившись в кресле, дымил сигарой, которую только что прикурил от горящей головешки из камина.

– Вы необыкновенный человек, господин Дибелиус, – вздохнул Вонсовский, опускаясь в кресло напротив. – После такого дня вы еще думаете работать? Но я верю вам, хотя полчаса назад готов был дать голову на отсечение, что вы пойдете спать. Это и есть характерная особенность настоящего немца, у которого служебные обязанности превыше всего. Если бы мои соотечественники следовали тому же правилу, может быть, история была бы к ним более снисходительна. Но что поделаешь, мы любим слишком много говорить и митинговать…

– Но вы также любите поесть и Попить – это мне нравится.

– Может быть, еще выпьем немного наливки? Готовил ее Франтишек по рецепту своей матери, которая служила экономкой в имении моей матери, графини фон Эксендорф.

– С удовольствием отведаю наливки с такой родословной.

Франтишек как будто только этого и ждал. В руках у него оказался поднос, на котором стоял хрустальный графин, полный сверкающей рубином жидкости, и два тяжелых хрустальных бокала.

– За ваше здоровье, господин Вонсовский, – поднял бокал Дибелиус. Посмаковал, причмокнул с одобрением. – Стало быть, это через свою мать, графиню фон Эксендорф, вы породнились с оберстом Рейнером?

– Если хотите точно, – сказал Вонсовский, – то это только деликатность господина полковника заставляет его называть меня кузеном. Десятая вода на киселе, как говорится о таком родстве.

– Но однако же в ваших жилах течет и немецкая кровь. Хотелось бы знать сколько?

– Ровно столько, чтобы заслужить уважение и доверие немецких офицеров. Если бы не фатальный исход мировой войны, может быть, мы служили бы с ними в одном полку. Уже тогда, как помню, в двенадцатом или тринадцатом году, многие просвещенные офицеры задумывались об объединении всех немцев под скипетром одного императора.

– И только нашему фюреру удалось сделать реальностью мечты ваших сослуживцев. Хотя вы ведь наполовину немец…

– Боюсь, – прервал его Вонсовский, – что я немец только на сорок девять процентов. Ибо сегодня в моих жилах течет не менее одного процента алкоголя. Извините, что прервал вас, господин Дибелиус.

– Глупости, Вонсовский. Вернемся к этому разговору еще не раз, даю вам слово. Вам еще предстоят беседы со мной.

Послышался все нарастающий шум моторов.

– Ну, наконец-то! – сказал Дибелиус. – Приехали. Еще минута – и вы, господин граф, потеряли бы терпение. – Энергичным движением он подхватил Вонсовского под руку.

Эсэсовец гауптштурмфюрер Адольф Лехсе вошел в дом, отряхиваясь от снега. Лицо Дибелиуса, до этого такое кроткое и добродушное, мгновенно изменилось.

– Теперь, дорогой мой Вонсовский, пройдем в вашу ванную комнату. – Штандартенфюрер расстегнул кобуру и вынул пистолет. – Пойдешь и ты, Лехсе, увидишь кое-что весьма любопытное.

К счастью, Дибелиус не заметил Франтишека, который выходил из кухни и вовремя сумел спрятаться в тени лестницы.

Дибелиус, подобно опытному цирковому фокуснику, медленно приближался к умывальнику. Плавным движением он потянул за край раковины.

– Что, удивлены, Вонсовский?

– Тайник? – Граф надел пенсне, удивленно, как будто бы не доверяя сам себе, подошел ближе.

– Вы как будто ничего не знаете?

– В охотничьем домике-я бываю редко. Мое постоянное местожительство в Варшаве. А старые дома всегда хранят какие-то забавные тайники.

– Конечно, конечно, – усмехнулся Дибелиус. – В особенности, если на этих банкнотах, – он достал из тайника и поднес банкноты к глазам Вонсовского, – стоит дата выпуска: 1938, 1939 и даже 1940 год. О! Какие же тайны хранят эти старые, редко используемые охотничьи домики!.. – Из пачки сигарет штандартенфюрер вытряхнул на ладонь, ролики микрофильма. – Правда, Вонсовский?

– Судя на глаз, здесь немало денег, – ответил Вонсовский, закуривая сигарету.

Но Дибелиус уже перестал играть.

– Бери его! – крикнул он и с силой толкнул Вонсовского к Лехсе, стоявшему в дверях ванной комнаты.

– Удивительный способ благодарить за гостеприимство. – Вонсовский стряхнул пепел с отворота пиджака. – Думаю, что я могу взять свою шубу?

– Замолчи! Я тебя еще поблагодарю. Старуха фон Эксендорф не поможет тебе.

– Конечно, – сказал Вонсовский. – Вы не дали мне возможности вовремя объяснить, что этой ванной пользуется прислуга, а моя – наверху.

Лехсе вдруг вспомнил про камердинера. Он с выхваченным из кобуры пистолетом бросился в кухню, но через минуту возвратился. Открытое настежь окно объяснило ему все.

– Сбежал, – сказал Лехсе, – и совсем недавно.

– Видимо, это Франтишек, – сказал Вонсовский. – Просто не верится. Тогда понятно, почему он сбежал. Неприятно мне, господин штандартенфюрер, что в моем доме находился человек…

– Замолчи! – процедил сквозь зубы Дибелиус. – Выясним все в Варшаве. – И, не глядя на Вонсовского, направился к выходу.

Два солдата из железнодорожной охраны, нагруженные добычей, отошли уже на порядочное расстояние от охотничьего домика.

– Посмотри, Хорст! – сказал низкорослый, показывая на слабый свет в окнах. – Господа между собой всегда договорятся. Как стал графом, так он теперь может быть даже и поляком.

Но высокий не поддержал разговора – был занят усмирением гуся, который хлопал крыльями, пытаясь вырваться из его рук, скрюченных от холода.



Оберет Рейнер дрожащими руками застегивал пуговицы кителя и громко ругал своего ординарца, толстого фельдфебеля, который возился с приготовлением утреннего кофе.

Рейнер подошел к окну, отодвинул штору. На темном зимнем небе еще блестели звезды. Старомодные часы на комоде, в стиле бидермейер (Рейнер «унаследовал» эту квартиру вместе с мебелью от какого-то адвоката, который был переселен в гетто), показывали без пятнадцати пять.

– Клаус, ты ленивая свинья!

– Так точно, господин оберет! – ответил ординарец. В руках он держал небольшой поднос с чашкой кофе и двумя пряниками. Из-под шинели, наброшенной на длинную ночную рубашку, выглядывали домашние туфли. – Могу быть свободен, господин полковник?

Свободен – это значит вернуться в теплую кровать в комнате для прислуги, за кухней, в то время как он, полковник Рейнер, из-за этого идиотского телефонного звонка и пьяного бреда обезумевшего Дибелиуса должен тащиться на другой конец города. Это займет не менее часа туда и обратно и около часа, чтобы добиться чего-нибудь вразумительного от штандартенфюрера, и времени на то, чтобы выспаться, совсем не будет.

– Нет, – проворчал он недовольно. – Хватит тебе спать, Клаус. Лучше почисти ковры, натри до блеска полы. Вернусь, все проверю.

– Так точно, – ответил Клаус без энтузиазма и переступил с ноги на ногу, как бы желая продемонстрировать, что с удовольствием бы пристукнул по-солдатски каблуками, если бы на ногах были сапоги, а не домашние туфли.

Обжигаясь, оберст выпил чашку черного кофе – заспанный Клаус забыл, как всегда, положить сгущенного молока.

«Видимо, от употребления моей порции молока он так и растолстел», – подумал Рейнер, спускаясь к машине. Около ворот, урча мотором, стоял его «мерседес». Шофер, не обращая внимания на приказ экономить бензин, прогревал мотор на полных оборотах.

Отрывисто бросив шоферу адрес – аллея Шуха, – Рейнер погрузился в мысли о том, что будет, если полученное четверть часа назад сообщение Дибелиуса окажется правдой, а не чудовищной шуткой штандартенфюрера. Его охватил ужас.

Взбегая на третий этаж по широкой мраморной лестнице особняка бывшего польского министерства вероисповедания и общественного просвещения, где размещались сейчас служба СД и окружная полиция, он еще надеялся, что все это чудовищное Недоразумение, следствие» неумеренного употребления спиртного в охотничьем домике. Но когда открыл дверь в приемную и встретился с холодным взглядом рыбьих глаз гауптштурмфюдера Лехсе, который даже не соизволил встать навстречу ему, полковнику, а только движением головы дал понять, что Дибелиус ожидает его в кабинете, Рейнер понял, что необходимо быть готовым к худшему.

Лицо штандартенфюрера Дибелиуса не предвещало ничего хорошего. Рейнер тяжело опустился в кожаное кресло, стоявшее около письменного стола.

– Ты сошел с ума, Дибелиус. Скажи, что это неправда, – тихо произнес Рейнер без особой надежды на подтверждение.

Дибелиус молча пододвинул к нему коробку с сигарами. Поднес огонь, чтобы Рейнер прикурил.

– Этого не может быть, – сказал Рейнер, чувствуя, как вдруг воротничок его мундира, сшитого по размеру, стал в одну минуту тесным. – Это не укладывается в голове.

– Однако же… – Через широкий письменный стол Дибелиус подал Рейнеру напечатанный на машинке лист: – Прочитай.

Это был протокол, составленный в довольно-таки лапидарном немецком стиле, с изложением всего случившегося в охотничьем домике Эдвина Вонсовского и подробным описанием ванной комнаты и ниши, обнаруженной за умывальником.

Рейнер, вынимая сигару изо рта, заметил, что его рука дрожит.

– Может быть, в самом деле это его камердинер?..

– Наши специалисты, – не дал ему закончить Дибелиус, – с полной уверенностью утверждают, что как на банкнотах, так и на эбонитовых кассетах микрофильма обнаружены отпечатки пальцев Вонсовского.

– Только его? – в изумлении спросил Рейнер.

– Нет, есть и другие. Но, к сожалению, не его камердинера. Я приказал взять отпечатки пальцев с графина и подноса. Правда, сам он успел сбежать, но я уже имею карточку для его опознания.

– Какой же он был неосторожный!

– Нет, тайник был прекрасно замаскирован. Могу тебе сказать, что открыл я его совершенно случайно. А что касается камердинера, то дело здесь нечистое. Один из моих подчиненных – работник архива – клянется, что видел его где-то. И наконец, уже то, что он сбежал, говорит само за себя: видимо, он сообщник.

– А микрофильмы? Что на них заснято?

– Какие-то планы и фрагменты системы укреплений. Нам, правда, еще не удалось установить, представляют ли они какой-либо один объект или что-то большее. Во всяком случае, ясно одно, что это оборонительные сооружения. Кроме того, заснята схема организации берлинской полиции, сфотографирована часть списка лиц, облеченных особыми полномочиями специального представителя рейха по распределению продовольствия, список офицеров СД, работающих в специальных группах. Как видишь, немало.

– Слишком односторонне, – сказал Рейнер.

Однако он понял, что его опасения были несколько преувеличены. В итоге это дело оказалось в руках Дибелиуса, которому, по всей вероятности, невыгодно было предавать его огласке, поскольку у Вонсовского бывали многие.

– Ситуация не из веселых, – сказал Дибелиус, прерывая размышления Рейнера. – Правда, он не мой кузен, но должен заверить тебя, что никакое родство не будет приниматься во внимание. – Он не сумел скрыть иронии. – Однако… – понизил голос, – скажу тебе, Рейнер, первый раз в жизни я счастлив, что мой отец был массажистом, а не бароном.

– Мы с ним только в дальнем родстве…

– Знаю, знаю, – прервал его Дибелиус. – Впрочем, речь идет не о родстве. Достаточно и тех отношений, в которых ты был с ним. И не только ты.

– Конечно, – ответил холодно Рейнер, – ты тоже. Вспомни, ведь именно ты представил его мне.

– Не помню, – скривил в гримасе губы Дибелиус. – Нам нет сейчас смысла упрекать друг друга. Если хочешь знать, то я познакомился с ним на приеме у губернатора. Представила нас его жена.

– Я видел его еще раньше, в Берлине. Заверяю тебя, что это было в очень солидном доме.

– Тем лучше, – сказал Дибелиус. Он встал и потянулся, как человек, который выполнил тяжелую работу. А на вопросительный взгляд Рейнера ответил: – Тем лучше, что не только мы влипли в эту историю. Большинство высших чинов там, в Варшаве, нередко бывали у него на приемах или в жолибожской вилле, или в особняке в Вонсово. Ох уж этот наш офицерский снобизм! Венский граф, кровь аристократа! Его дед, вероятно, купил титул, разбогатев на поставках портянок для армии. Но наши офицеры, в особенности те, которые считаются воспитанниками старой школы…

– Оставь это, – оборвал его Рейнер, удивляясь твердости своего голоса. – То, что ты сказал сейчас, поможет нам выкрутиться.

– Ты думаешь, нам это удастся? – спросил Дибелиус. – Поразмыслим лучше… Нам известно, что Вонсовский был знаком с более высокопоставленными лицами, чем мы. Я располагаю информацией из абсолютно верных источников, что его приглашали даже в Вавель, ты же помнишь, это было в то время, когда замышляли создать что-то вроде правительства в этой стране. От нас многое зависит, чтобы с выгодой раскрыть это необычное дело.

– А что конкретно? – спросил Рейнер.

– Предлагаю, – сказал Дибелиус, – взаимное сотрудничество. Я хочу в этом деле дать возможность отличиться молодежи. Мой заместитель Лехсе так и рвется к работе. Ты мне тоже говорил о каком-то интеллектуальном офицере. Этот твой, как там его, Клос, что ли, должен быть безукоризненно честным и высоко эрудированным, чтобы раскрыть сети Вонсовского, а также достаточно осторожным, чтобы не замешать наших людей в это дело. Моему Лехсе можно доверять. Он как верный пес.

– Не могу сказать этого о Клосе, – ответил Рейнер. – Самостоятельный, очень самостоятельный, но, на счастье, его поведение не вызывает никаких подозрений.

– Очень важно, – сказал Дибелиус, – чтобы он не был слишком честолюбив. Понимаешь, что я имею в виду? – Не дожидаясь ответа на свой вопрос, он встал из-за стола и сел в кресло напротив Рейнера. С размаху хлопнул его по колену: – Предлагаю задание ему изложить именно так…



– Вы нездоровы, господин обер-лейтенант? – спросил Курт, ставя возле кровати Клоса вычищенные до блеска сапоги. – Может, сходить в аптеку?

– Благодарю, я вполне здоров. Принеси мне лучше завтрак, сейчас я встану. Была какая-нибудь почта?

– Вы забыли, видимо, господин обер-лейтенант, что сегодня воскресенье.

– А у тебя никогда не трещала голова с похмелья? – с улыбкой спросил Клос.

– Может быть, принести вам простоквашу?

Курту так хотелось чем-нибудь угодить своему хозяину, что он даже не подумал о своем послеобеденном отдыхе. Правда, когда Клос спросил его, не желает ли он развлечься, Курт чистосердечно признался:

– Конечно, хотелось бы сходить в кино, если господин обер-лейтенант позволит. Что же касается похмелья, то, по-моему, лучше всего простокваша, хотя, когда я был в России, научился там и кое-чему другому. Лучше всего огуречный рассол, – закончил Курт.

Клос решил, что позволит Курту пойти в кино, но скажет ему об этом только после обеда – пусть парень хоть еще немного позаботится о своем начальнике. И пусть думает, что обер-лейтенант Клос в прошлую ночь изрядно выпил, хотя в действительности это было не так.

Неожиданности начались в ночь на субботу. Он крепко спад, когда затрещал телефон, поставленный им на пол около кровати.

– Тетя Ванда тяжело заболела, – послышался голос в телефонной трубке. – Ее увезли в госпиталь в Варшаву.

– Was? – гаркнул он в трубку, как и подобает немецкому офицеру, внезапно разбуженному глубокой ночью.

– Проведать ее можно в воскресенье в госпитале Езуса, – сказал кто-то по-польски, будто и не слыша окрика.

Клос снова крикнул по-немецки, что это ошибка и польская наглость, а потом с размаху бросил трубку на рычаг телефона.

Для тех, кто прослушивал его разговоры, должно быть ясным; какой-то поляк по ошибке соединился с квартирой немецкого офицера и получил надлежащую отповедь. Но Клос уже не мог сомкнуть глаз в эту ночь. Псевдоним Ванда имел ротмистр Вонсовский, которого он видел несколько часов назад в его охотничьем домике. А госпиталь в Варшаве мог означать только одно: арест. Голос майора Рутинского, состоявшего камердинером у Вонсовского, Клос узнал сразу. Информация о возможности посещения означала контакт. Количество букв в последнем слове, услышанном в телефонной трубке, означало время.

Итак, в воскресенье, в пять часов, в ранее условленном месте встретится Клос с тем, кто сообщит ему подробности ареста Вонсовского. Лишь в воскресенье, в пять пополудни, а сейчас только наступал рассвет субботнего дня. Он вспомнил Вонсовского, который так недавно обнимал штандартенфюрера Дибелиуса, и сейчас этот самый Вонсовский…

Нет, все это не укладывается в голове. Что могло быть причиной провала? Неужели Дибелиус, приехав на охоту, заранее задумал арестовать Вонсовского? Что могло попасть в его руки? Может быть, те две пачки стодолларовых банкнот, которые привез ему Клос?

С чувством облегчения он вспомнил, что деньги передал Вонсовскому завернутыми в газету. К тому же он был в перчатках и не мог оставить отпечатков пальцев. Но есть Вонсовский, который его знает. Он, безусловно, твердый человек и опытный офицер разведки, но всякое бывает.

Дибелиус хвалился, что у него начинали говорить даже самые стойкие. Одновременно возникает другая загадка: как удалось избежать, ареста Рутинскому? А может быть, Дибелиус арестовал и его, а тот продал ему Клоса, а телефонный звонок – цена, которую Рутинский уплатил Дибелиусу за спасение своей головы? Но Клос тут же отказался от этой мысли.

На всякий случай он убрал, как мог, в квартире, пользуясь тем, что Курт еще спал, сжег над пепельницей несколько тонких листков бумаги с заметками, содержание которых знал на память, и отправился на службу.

Фельдфебель Патшке, начальник тайной канцелярии, подбежал к Клосу в коридоре.

– Шеф желает вас видеть, господин обер-лейтенант, уже дважды оправлялся о вас.

Клос в изумлении посмотрел на часы. Сержант понял его жест:

– Нет, вы не опоздали, его Рейнер явился слишком рано.

Клос постучал в массивные двери. Вытянулся, подойдя к письменному столу полковника.

– Прошу вас, садитесь, господин обер-лейтенант. У меня к вам долгий разговор.

Обходительный тон, безупречные манеры, только какая-то тревога в глазах. Неужели Рейнер чего-то боится? Полковник жестом пригласил обер-лейтенанта в кресло. Столь любезным он еще никогда не был.

– Я очень ценю ваше отношение к службе и доверяю вам, господин Клос. А поэтому приступим сразу к делу. Задание, которое я хочу вам поручить, очень важное и весьма деликатное. Именно поэтому я и решил доверить его вам, надеясь, что вы, как настоящий немецкий офицер, отличитесь. При этом удачно выполненное задание может принести вам награду фюрера – Железный крест; провал может стоить вам жизни. И не только вам, господин Клос. Но вам в особенности, запомните это, – подчеркнул Рейнер.

– Люблю рисковать, – ответил Клос, – риск – благородное дело.

– Мы арестовали опасного агента, господин обер-лейтенант. Арест был произведен ведомством нашего друга Дибелиуса. Но, принимая во внимание важность этого дела, дальнейшее расследование мы решили проводить вместе. Это касается как службы безопасности, так и абвера. Поэтому я хотел бы это деликатное дело поручить именно вам, господин Клос, и весьма опытному, имеющему многолетнюю практику криминальной работы офицеру СД гауптштурмфюреру Лехсе. Вы его знаете?

– Да, знаю. Но кого арестовали? – спросил Клос, уже почти уверенный в своих предположениях.

Не отрываясь от бумаг, лежащих на столе, Рейнер рассказал Клосу о том, что произошло в охотничьем домике. При этом он не сумел скрыть своей неприязни я Дибелиусу, которому только благодаря сильному опьянению удалось открыть тайник. Затем Рейнер сообщил, что камердинер Вонсовского скрылся, и описал содержание тайника, но в какой-то момент внезапно остановился на полуслове.

– Все подробности найдете вот в этих бумагах. А сейчас хотел бы особо обратить ваше внимание, господин обер-лейтенант, на деликатность этого дела. Как вам известно, Эдвин Вонсовский аристократ, состоящий в родстве с двумя весьма знатными немецкими фамилиями. Было бы досадно и прискорбно, если бы… – Он замолчал.

Клос кивнул головой в знак того, что все понял.

– Прошу извинить меня, господин оберет, – медленно начал он, делая вид, будто слова даются ему с трудом. – Когда я приехал к вам с приказом генерала Верлингера, мне показалось странным, что Вонсовский находится с штандартенфюрером Дибелиусом в самых дружеских отношениях. Если мое впечатление было ложным…

– Нет, не было, Клос. Мы часто бывали у него все, а том числе и я. Вонсовский также посещал дом варшавского губернатора, а однажды был приглашен даже в Вавель. И скажу вам больше, я видел его в Берлине в доме… – Оберет вдруг заколебался: – Все дело в том, что ни один из этих визитов не должен быть связан с делом Вонсовского, не должен! Вы поняли? Если вы, господин обер-лейтенант, в чем-то сомневаетесь, скажите сейчас же. Я еще могу освободить вас от этого деликатного задания.

– Не имею никаких сомнений, – ответил Клос, – если речь идет о верности нашему фюреру, господин полковник.

– Этого мне вполне достаточно. С понедельника вместе с Лехсе можете приступить к выполнению задания. Не спешите, действуйте внимательно и осторожно. Я хочу, чтобы вы, господин Клос, правильно меня поняли. Мы с Дибелиусом не имеем права щадить врагов рейха, независимо от их положения и родственных связей. Однако мы не можем позволить, чтобы это скандальное дело бросило тень на ни в чем не повинных людей, которые, может быть, легкомысленно поддались личному обаянию Вонсовского, оставаясь при этом порядочными немцами и национал-социалистами. Какими методами будете вести следствие, это ваше личное дело. Но одно должно быть вне всякого сомнения: действовать надо эффективно, беспощадно в отношении врагов, с соблюдением необходимой тайны…

Зазвонил телефон. Рейнер поднял трубку. Клос заметил, что кровь отхлынула от лица оберста.

– Он как раз у меня, дорогой Дибелиус. Даю ему соответствующие указания. – Он положил трубку, подошел к Клосу, который был вынужден стать по стойке «смирно», пристально посмотрел ему в глаза: – Теперь многое зависит от вас, господин обер-лейтенант. Наступил решающий момент в вашей карьере. Горе тому, кто не замечает этого вовремя. Штандартенфюрер Дибелиус лично информировал меня, что планы, обнаруженные в тайнике охотничьего домика Вонсовского, содержат сведения о расположении оборонительных сооружений вокруг главной ставки нашего фюрера…

Это было в субботу. Выйдя от Рейнера, Клос только на минуту забежал на службу, чтобы отдать распоряжения своему помощнику, молодому лейтенанту Гейслеру, относительно текущих дел.

Теперь необходимо было все тщательно обдумать. Клос не мог себе простить, что во время последнего посещения охотничьего домика не забрал микрофильмы. Однако еще есть шанс скопировать их в начальной фазе расследования, хотя сделать это будет очень трудно, так как Дибелиус и Лехсе знают уже о ценности этой пленки. Но об этом потом. Сейчас самое важное – Вонсовский. Клос почти ничего не знал о нем. Когда несколько месяцев назад один из связных Центра информировал его, что через «тетю Сюзанну» принята одна из берлинских резидентур довоенной польской разведки вместе с ее филиалами в Варшаве, Вене и Кракове, он не скрывал своих опасений. Но несколько, месяцев работы с Вонсовским, который руководил вместе с майором Рутинским варшавским филиалом, несколько успокоили его.

От Вонсовского он неоднократно получал очень ценные материалы, порой полностью разработанные проблемные доклады, основанные на подробной агентурной информации, накапливаемой в течение длительного времени. Кроме того, Вонсовский благодаря своим связям сумел сблизиться с некоторыми высокопоставленными липами, чья болтливость позволяла получать секретную информацию, которую использовали не только военные, но и дипломаты союзников.

Поэтому провал Вонсовского – серьезный удар для «тети Сюзанны». Шансов вызволить его из лап Дибелиуса почти не было. Симпатизируя Вонсовскому, Клос тем не менее понимал, что не личность его представляет наибольшую важность, а деятельность, которая теперь навсегда прекратилась. Под угрозой и безопасность Клоса. Правда, это только предположение, но основания для него все же есть.

Вонсовский был профессионалом разведчиком, много лет играл роль богатого мота, как и подобает выходцу из аристократической семьи… Может быть, ему будет жаль расставаться с удобствами и привилегиями своего графского статуса и он согласится выдать Дибелиусу своих друзей, а может быть, он так вошел в роль, что захочет продолжать игру, но только уже под контролем гитлеровцев? Клос достаточно хорошо знал тайны своей работы и ясно представлял опасность, которую несет в себе такая игра. Не раз он встречался с агентами, работающими для двух, трех и более разведок, которые в определенный момент начинали проводить собственную линию.

Из ближайшей аптеки Клос позвонил Лехсе. Тот уже знал, с кем ему предстояло работать, и отнесся к Клосу свысока. Это было даже на руку Клосу, ибо роль помощника гауптштурмфюрера была ему выгодна.

Клос даже не заметил, как задремал. Разбудил его Курт, который принес на подносе тарелки. Было около четырех часов. Клос быстрее обычного пообедал, оформил Курту увольнительную в город и поехал на Мокотовскую.

В небольшом уютном кафе он увидел сидящую возле окна девушку, которая, попивая эрзац-кофе, рассматривала лежащий перед ней журнал «Курьер варшавский». Рядом лежали зеленая дамская сумочка и две зеленые скрещенные перчатки. Он подождал, пока девушка выпила кофе и вышла. Клос двинулся за ней. Девушка свернула на Волчью улицу, пересекла Вороновскую и Маршалкевскую, задержалась, как будто бы сверяя адрес, перед серым домом на Познаньской. На втором этаже она вошла в квартиру, оставив дверь приоткрытой.

Майор Рутинский ждал его в большой мрачной, загроможденной мебелью комнате. Не говоря ни слова, пододвинул Клосу стул, из сиденья которого торчала морская трава.

– Это должно было когда-то случиться, – сказал он. – Вы хотите знать, как это произошло?

– Знаю, – ответил Клос. – В понедельник вместе с гауптштурмфюрером Лехсе начинаю следствие по этому делу.

– За это нужно благодарить всевышнего, – промолвил Рутинский.

– При чем тут бог? – раздраженно пожал плечами Клос. – Не думаете ли вы, что у меня будет возможность спасти его? Не исключено, что первым, когда его начнут избивать, будет названо именно мое имя.

– Эдвин не скажет, ничего не скажет.

Клос усмехнулся. Он видел людей, казалось бы, сильных и честных, которые умоляли, чтобы их казнили, а когда приближалась смерть – предавала самых близких им людей, обрекая их на такие же муки.

– Знаю его с пятнадцати лет, еще по Берлину и Гамбургу. Если не сможет выдержать, то раздавит ампулу, скрытую под пломбой зуба. Могу вас заверить, что Эдвин не утратит хладнокровия. Если бы мы могли что-нибудь сделать для него…

– Что? – усмехнулся Клос. Рутинский раздражал его. – Организовать нападение? Отбить его с оружием в руках?

Рутинский молчал. Клосу стало жаль его, он почувствовал что-то вроде угрызений совести. Но тот не заметил этого.

– Вы же знаете, – сказал Рутинский, – Эдвин Вонсовский – благороднейший человек. Как вы думаете, почему он работает с нами? Карьера? Плевал он на карьеру! Как мне кажется, он вообще не любил военную службу. Деньги? Смешно. На берлинскую группу Эдвин истратил больше своих денег, чем государственных. Так что и это отпадает. Он ненавидел нацистов, и я со всей ответственностью могу это подтвердить. Эдвин был настоящим актером, которому не суждено было сыграть роль на сцене. Он играл ее в жизни и готовился к будущим «выступлениям» со всей серьезностью и необыкновенной старательностью. В 1935 году, после ликвидации нашей прежней сети, мы решили создать хотя бы какую-нибудь легальную организацию, которая позволила бы нам действовать. Создали фиктивное торговое предприятие: гамбургское южноамериканское общество по закупке и продаже кофе. Это была надежная ширма для нашей настоящей деятельности. Так вот Эдвин действительно начал торговать кофе. Мало того, стал одним из ведущих предпринимателей в этой отрасли торговли. Мог бы быстро нажить состояние. Вы понимаете, к чему я клоню?

– Нет, – откровенно признался Клос.

– Мы не можем спасти Эдвина. А впрочем, я не знаю, хотел бы он этого сам или нет. Известно ли им, – Рутинский вдруг резко изменил тему разговора, – что содержат микрофильмы?

– Да, – ответил Клос.

– Тем лучше, – пробормотал Рутинский. – Если мы не можем спасти Вонсовского, то должны помочь ему сыграть еще одну роль, самую главную в его жизни.

Клос начал кое-что понимать.

– Вы хотите, чтобы Вонсовский начал называть своих сообщников?

– Да, – ответил Рутинский. – Надо, чтобы он выдал сообщников, на которых вы ему укажете – огромную шпионскую сеть, в которой появится несколько их сановников, а там пусть грызутся между собой…

– Нет, я предлагаю другой вариант, – тихо сказал Клос, чувствуя внезапный прилив симпатии к Рутинскому. – Думаю, что это будет наилучший выход из создавшегося положения, – продолжал Клос. – Заговор, внутренний заговор. Что вы скажете на это?

– Вы имеете в виду донесения Эдвина три месяца назад? О попытке группы берлинских генералов установить контакты с представителями союзников в Стокгольме?

– Не беспокойтесь, я думаю не о настоящем заговоре. Тех, кто в действительности готовит заговор против Гитлера, оставим в покое, а для Дибелиуса и Рейнера приготовим нечто другое.

– Ну что ж, остановимся на этом, – ответил Рутинский. – Доложим Центру. Попросим одобрить план и список кандидатов. – Он как-то сразу ожил, помолодел. – Главное, чтобы Эдвин точно понял, что мы от него хотим, чтобы он сказал не больше того, что нужно.

Клос возвращался с Волчьей в приподнятом настроении. План, который они обсуждали с Рутинским, только на вид казался безумным. Механизм террора третьего рейха был так сложен, связи между отдельными звеньями так запутаны, а разделение обязанностей было столь неясным, что игра, которую он намеревался начать, стоила свеч.

Вонсовский, даже обезоруженный, изолированный в тесной камере, лишенный друзей и связей, изобличенный как враг рейха, может еще поразить противника, и он это наверняка сделает. А сегодня Клосу предстояло выполнить одно важное дело. Он взял рикшу и приказал везти его в Жолибож. Доехав до площади Инвалидов, пошел вниз по течению Вислы узкими, темными улочками пригорода, но скоро понял, что здесь ему делать нечего: перед виллой в стиле модерн, которая, как ему было известно, принадлежала Вонсовскому, двое полицейских в темно-синих мундирах грели руки над чуть тлеющим костром. Теперь быстро к зданию абвера.

Через полчаса в полугрузовой «шкоде» с шестью охранниками Клос подъехал к вилле Вонсовского. Оставив охрану во дворе, он пошел к особняку, вызвал из кухни перепуганную старушку служанку и велел проводить его в кабинет графа. Служанка рассказала ему, что со времени ареста господина графа еще никто не появлялся в доме, чему Клос очень обрадовался. Дибелиус приказал охранять виллу в Жолибоже, предполагая, что только там Вонсовский может хранить интересующие его документы.

Громоздкий письменный стол, такие же кресла и шкафы. И только простой вращающийся американский стул, стоящий около письменного стола, явно не соответствовал обстановке. Ящики стола были не заперты. Содержимое их Клос решил проверить позже. Прежде всего необходимо найти тайник, где Вонсовский хранил бумаги, которые, по мнению Клоса, необходимо было уничтожить.

Клос отодвинул шкаф от стены, по очереди приподнял картины, висящие на стенах, потом свернул ковер и, подсвечивая электрическим фонариком, метр за метром обследовал пол, но все безуспешно. Потеряв надежду на успех, сел на вращающийся стул у письменного стола и приготовился осмотреть содержимое его ящиков. И вдруг Клос вскочил: а американский стул, который так бросился в глаза при входе в кабинет графа! Клос поставил стул на письменный стол, ощупал обитые кожей спинку и сиденье, но ничего подозрительного не обнаружил. Он перевернул стул вверх ножками, осмотрел шурупы, скрепляющие стальной диск. Интуитивно почувствовал, что идет по правильному пути. От легкого поворота острием перочинного ножа подался первый шуруп…

Под стальным диском находилась небольшая металлическая коробка. Клос даже не стал ее открывать, а сунул в карман, твердо уверенный в ценности ее содержимого. Ввернув обратно шурупы, он решил проверить письменный стол, открыл верхний ящик – и вдруг услышал шум мотора автомашины. Клос погасил электрический фонарик, приоткрыл штору и выглянул на улицу. Он увидел ясно выделяющийся на снегу силуэт черного «мерседеса». Шофер услужливо открывал дверцы автомашины высокому сгорбившемуся человеку. Начиналась захватывающая игра.



Кабинет, куда ввел Вонсовского рослый эсэсовец, был светлым и просторным. Через окно, не завешенное шторой, лился яркий солнечный свет. Эдвин прикрыл глаза ладонью.

– Садитесь, – буркнул человек за большим письменным столом.

Синеватая щетина на щеках, тяжелые, опухшие веки, узкий лоб, сросшиеся брови, нос с горбинкой. Совсем не нордического типа был этот гауптштурмфюрер СД, к которому доставили Вонсовского.

– Садитесь, – повторил он властно.

Вонсовский вспомнил, что видел этого человека в ночь после охоты: тогда он приехал с отрядом эсэсовцев, вызванных по телефону Дибелиусом.

– Я не привык к такому тону, – сказал холодно Вонсовский, – и в особенности когда так обращаются ко мне низшие чины. – Он высокомерно посмотрел на офицера СД, сидящего за столом. Лехсе вскочил как ошпаренный, вытянулся, стараясь казаться выше своих жалких 165 сантиметров. Побагровев от злости, высоко подняв голову, он угрожающе двинулся на Вонсовского, чтобы заставить его силой сесть.

– Я знаю, как мне обращаться с гнусными шпионами.

– Этих знаний, очевидно, недостаточно у вас, господин Лехсе. – Вспомнил наконец этого типа и его имя. Санаторий люкс в Саксонии полтора года назад, ежедневные процедуры, так называемый шотландский бич – струя то холодной, то горячей воды, бьющая под большим давлением. Небольшой толстый Лехсе визжал как поросенок под водяной струей. – Неужели вы не узнаете своего старого знакомого? Как там ваши нервишки?

Узнал. Вонсовский почувствовал это по выражению его лица.

– Не понимаю, – ответил Лехсе, – что вы хотите этим сказать, господин Вонсовский.

– О-о-о! «Господин»! Это уже хорошо. Но когда вы начнете говорить «господин граф», тогда, может быть, мы придем к какому-либо взаимопониманию.

– А что значит «этих знаний, очевидно, недостаточно у вас»? – Лехсе старался понять намек Вонсовского.

– Это значит, – ответил спокойно Вонсовский, садясь в кресло и положив нога на ногу, – что вы больше ничего от меня не узнаете. Я требую, чтобы мне прислали парикмахера, белье и одежду, а также обеспечили приличное питание. В противном случае я отказываюсь отвечать на ваши вопросы. Можете доложить об этом моему другу штандартенфюреру Дибелиусу.

Вонсовский слегка поклонился, давая понять, что беседа окончена. Любой ценой он хотел вывести из терпения этого маленького самодовольного толстяка.

– Молчать! – закричал Лехсе, теряя самообладание. – Ты, паршивая свинья, думаешь, что мы здесь разговариваем с тобой на равных?! Сейчас узнаешь, что это не так. Дубинки моих молодчиков скоро докажут тебе это! – Эсэсовец сделал глубокий вдох, как будто бы хотел что-то сказать, но неожиданно открылась дверь, в комнату вошел обер-лейтенант Клос.

Внезапный приход Клоса настолько поразил Лехсе, что он добрую минуту стоял с полуоткрытым ртом. Вонсовский обернулся и встретился взглядом с молодым офицером абвера.

«Даже глазом не моргнул», – с удовлетворением отметил Клос. Безразлично посмотрев на Вонсовского, он небрежно заметил:

– Не нервничай, Адольф. Вижу, уже начал без меня. Я же говорил тебе, что буду рад работать вместе. Ну и как твой «пациент»? Видимо, не очень разговорчив? – Клос прохаживался из угла в угол. – Думаю, господин Вонсовский поймет, что лучше говорить, чем молчать. – При этом Клос выразительно посмотрел на Вонсовского, взглядом подчеркивая всю значимость фразы.

– Может быть, попробуешь ты? – Лехсе не скрывал насмешки.

– А почему бы и нет? – ответил Клос. – Не желает ли господин граф отдохнуть? – обратился он к Вонсовскому, указывая на удобное кресло, стоявшее в углу комнаты. Краем глаза заметил, что лицо Лехсе наливается кровью.

– Вермахт, сразу видно, вермахт, – сказал Вонсовский, садясь в кресло.

– Не забудь пригласить меня, когда запоет эта пташка, – проговорил Лехсе, не скрывая раздражения, и вышел, резко хлопнув дверью.

Наконец-то они остались одни.

– Рюмку коньяку, граф? – Клос открыл бар, стоявший около окна. Он боялся, что Лехсе подслушивает, а может быть, даже наблюдает за ними. Слишком много ходит слухов о тайнах комнат в здании на аллее Шуха, где велось следствие, чтобы не поверить в это. Вонсовский должен все это понять. – Итак, коньяк? – повторил Клос.

– Натощак? – спросил Вонсовский.

– Вы не получали завтрак?

– Приносили какую-то бурду, даже не подумал взять ее в рот. Я пытался только что объяснить вашему приятелю, гауптштурмфюреру, что, пока не будет должного обращения…

– Признаться, все это забавно. Думаю, будет возможным создать вам более сносные» условия. Ваше общественное положение, граф, влияние, широкие связи обязывают нас к соответствующему обращению с вами. А впрочем, вы, граф, незаурядный шпион.

– Обвинение в шпионаже еще нужно доказать, даже в Германии.

– Вы ошибаетесь, доказательства могут быть именно в Германии. В тайнике в вашем охотничьем домике найдены стодолларовые банкноты и кассеты фирмы «Агфа», на которых были обнаружены отпечатки ваших пальцев, граф. Это очень неосторожно с вашей стороны. Разве вас никто об этом не предупреждал?

– Да, – ответил Вонсовский, – видимо, я действительно допустил неосторожность. – Усмехнулся. Его забавляла эта игра. Он еще не знал, к чему клонит человек, одетый в мундир немецкого офицера, с отвагой и выдержкой которого он не раз уже сталкивался. Но сейчас ему казалось, что Клос втягивает его в какую-то взаимную игру.

– Мы дважды произнесли в нашей беседе слово «шпионаж». К чему бы это?

– Не знаю, – ответил Вонсовский. – Может быть, у вас вызывает сомнение мое немецкое происхождение?

– Возможно, – сказал Клос. – Попробую применить для сравнения сведения из области медицины. Две совершенно разные болезни могут вызывать похожие симптомы. Неопытный врач, ставя диагноз, решит, видимо, что это та болезнь, которая чаще всего встречается. Судя по симптомам, сказал бы такой врач, мы имеем дело со шпионажем.

– А что сказал бы опытный врач? – Вонсовский почувствовал, что приближается важный момент в их беседе.

– Не исключал бы этой возможности, но принял бы во внимание также и другую. Видимо, задумался бы над тем, не называется ли эта болезнь внутренним заговором.

– Интересно, – промолвил с любопытством Вонсовский. – Очень даже интересно.

– В особенности, – продолжал Клос, – если этот врач примет во внимание непокорность пациента, его положение, надежду на чью-либо помощь. Помощь невозможна, господин граф. – Клос наклонился к Вонсовскому, почувствовав, что наступило время, чтобы сообщить ему, что акция была согласована с Рутинским: – Вашему камердинеру, и, очевидно, Сообщнику в преступных действиях, удалось скрыться, но не рассчитывайте на то, что он сумеет вызволить вас отсюда. Ни один из ваших влиятельных друзей не пошевелит и пальцем, чтобы вас защитить. Наоборот, постараются забыть, что были с вами знакомы. Помощь со стороны исключена, – повторил Клос. – Единственный, кто может вам помочь, – это вы сами. Обратите на это особое внимание, граф. Необходимо считаться с тем, что ничего не дается даром в этом мрачном мире, – продолжал Клос. – Я мог бы вам обещать обхождение, соответствующее вашему положению и возрасту, если бы вы дали слово, что больше не будете укрывать своих соучастников в заговоре против законной власти рейха и нашего фюрера Адольфа Гитлера. Вы хорошо меня поняли?

– Кажется, да.

– Я не требую немедленного ответа. Вы должны серьезно подумать, многое вспомнить. Мы поможем вам в меру наших сил и возможностей. Вчера вечером я был в вашем особняке в Вонсове, осмотрел кабинет. У вас хорошая мебель. Письменный стол – настоящий Хиппендэйл, а американский вращающийся стул – прелесть, хотя явно не гармонирует с остальной мебелью, он слишком служебный… Подумайте об этом. Ваше признание будет весьма важным и полезным для нашего общего дела.

– Я подумаю, господин обер-лейтенант.

– Тогда завтра жду ответа, – сказал Клос. Подошел к двери, широко открыл ее. Два эсэсовца встали навытяжку, увидев обер-лейтенанта Клоса. – Проводите арестованного! – бросил им и опустился в кресло, в котором еще минуту назад сидел Вонсовский.

Теперь необходимо выяснить, не заподозрил ли чего-либо Лехсе. Вонсовский понял все безошибочно.

«Что будет завтра?» – подумал Клос. Не вставая с кресла, он потянулся к пачке сигарет, оставленных на столе Лехсе, и закурил.



Увидев вчера ночью черный «мерседес» около особняка Вонсовского, а через минуту полковника Рейнера, выходящего из автомашины, Клос понял, что дело осложняется. И когда, как бы не зная, кто перед ним, направил луч электрического фонарика прямо в глаза Рейнеру, то заметил в его лице тот же страх, который впервые наблюдал у него в субботнее утро в кабинете.

– Вы напугали меня, господин Клос, – сказал оберет. – Не думал, что встречу вас здесь.

– Долг службы, господин полковник, – ответил Клос. – Нас с вами привела сюда одна цель. Вы тоже решили ознакомиться с документами, лежащими в ящиках письменного стола? Думаю, что вам следует осмотреть и виллу Вонсовского в Жолибоже.

– Этим займется Дибелиус, – ответил Рейнер. – Нашли что-нибудь интересное?

– Думаю, да. После изучения и отбора нужных документов доложу вам, господин полковник. Но, может быть, вы пожелаете ознакомиться с этим раньше?

Рейнер минуту помолчал.

– Нет, господин Клос, я вам доверяю. Но хотел бы вас кое о чем попросить. Это касается меня лично, – с трудом выдавил из себя оберет.

Клос почувствовал, что Рейнеру необходима его помощь, наводящий вопрос, который помог бы выбраться из этой щепетильной ситуации, но решил промолчать.

Наконец оберет решился:

– Если вы, господин Клос, обнаружите среди найденных бумаг какую-либо корреспонденцию из Вены, в особенности от родственников фон Эксендорф… – Оберет запнулся.

– Понимаю! – Клос решил ему помочь. – Это не должно касаться следствия, в лучшем случае не следует вносить это в протокол по делу Вонсовского.

– Верно, Клос. Я не сомневался в вашей деликатности. Не хотелось, чтобы семейство, с которым случайно породнился этот прохвост, – заверяю вас, это вполне достойная немецкая семья, преданная рейху и фюреру, – имело какие-либо неприятности.

– Простите, – проговорил Клос, – но я хотел бы вас спросить: это ваши родственники?

– Это не имеет значения. Главное, мы не должны допустить, чтобы уважаемые немцы имели неприятности только потому, что шпион…

Клос почувствовал: наступил подходящий момент, чтобы внушить Рейнеру одну весьма важную мысль.

– Итак, господин полковник, – Клос выждал, пока Рейнер закурит сигару, – вы убеждены, что мы имеем дело со шпионажем?

– А вы сомневаетесь?

– Я не хотел бы делать поспешные выводы. Вы же сами, господин полковник, предостерегали меня от этого, однако…

– Если это не шпионаж, то что тогда?

– Я тоже об этом думал, господин полковник, – медленно ответил Клос, давая Рейнеру возможность самостоятельно сформулировать мысль. – Кто знает, может быть, мы напали на след государственного преступления. Обнаруженные планы укреплений вокруг ставки фюрера, списки немецких офицеров высокого ранга…

– Перестаньте, Клос! – истерически закричал Рейнер. – Замолчите! – А потом тихо добавил: – Хотелось, чтобы вы ошиблись. Этого не может быть.



Из задумчивости вывел Клоса голос Лехсе:

– Ну и как успехи, Ганс?

– Думаю, что для начала неплохо, только следовало бы перевести арестованного в более приличную камеру, обеспечить одеждой и бельем, едой из ресторана.

– Я должен получить на это разрешение Дибелиуса, – неуверенно ответил Лехсе.

– Если этой ценой получим нужную информацию…

– Я слышал, как ты его допрашивал. У абвера иногда можно кое-чему поучиться. Не знал, что ты к тому же обладаешь навыками медика.

– Каждый из нас пользуется своими методами, дорогой Адольф, – сказал Клос, смотря ему прямо в глаза. Лехсе даже не пытался скрыть, что подслушивал его беседу с Вонсовским. – Видишь ли, Лехсе, – обратился к нему Клос, – я хочу поделиться с тобой некоторыми своими соображениями. А впрочем, – он махнул рукой, как бы неожиданно изменив свое решение, – может быть, я ошибаюсь, поговорим об этом после допроса Вонсовского…

– Ты говоришь это так, будто уверен, что Вонсовский во всем признается.

– Надеюсь, просто надеюсь, дорогой Адольф.



Лехсе вышел из кабинета штандартенфюрера пораженный столь не свойственной шефу обходительностью. Просто не верилось! Дибелиус, имевший обыкновение распекать гауптштурмфюрера в присутствии рядовых эсэсовцев, сегодня ходил вокруг Лехсе, как около самого дорогого гостя.

– Помните, господин Лехсе, – Дибелиус встал, жестом разрешая гауптштурмфюреру сидеть в кресле, – я не случайно выбрал именно вас. Хотите вы этого или нет, но мы должны сотрудничать с абвером. Знаю, знаю, вы мне скажете, что ничего хорошего в этом нет, но что делать! На счастье, обер-лейтенант Клос, которого Рейнер дал вам в помощники, господин Лехсе, офицер дисциплинированный и, как заверил Рейнер, имеет чувство меры и умеет не переступать границу дозволенного.

– Он желторотый юнец, господин штандартенфюрер. Вы же знаете: эта интеллигенция пользуется своими методами.

– Так, так, Лехсе, вы это метко подметили. Узнаю старого служаку. Нас, мастеров своего дела, эти щенки, даже самые интеллигентные, не смогут провести. Надеюсь, вы понимаете меня, господин Лехсе? – Шеф похлопал его доверительно по плечу.

– Да, да, господин штандартенфюрер.

– Итак, я надеюсь, что мы договорились, – продолжал деловито Дибелиус. – Все методы хороши для достижения цели. Я не против, чтобы Вонсовского своевременно брили и кормили. Не пойму только одного – почему покойника нужно подкармливать? Он же не такой идиот, чтобы не понимать, что его ожидает завтра. Но бог с ним! Лишь бы только он все рассказал! Об этом вы, господин Лехсе, должны позаботиться. Нужно уметь отделить зерно от шелухи. В материалах этого дела, которым, несомненно, заинтересуются в Берлине, не должны фигурировать имена немцев, преданность которых фюреру и немецкой нации общеизвестна. Однако это не означает, что мы должны быть снисходительны к врагам рейха. Вам необходимо любой ценой выжать из Вонсовского имена его агентов, контакты и связи с вражеской разведкой. Как вы думаете: он работает на американцев или на англичан?

– Скорее всего, на большевиков. – Лехсе решил, что может позволить себе подобную шутку.

– Я так же думаю! – рассмеялся Дибелиус. – И еще одно, Лехсе, пусть только это останется между нами, старыми эсэсовцами. За нашими приятелями из абвера необходимо смотреть в оба. Они охотно примазываются к нашим успехам и еще охотнее сваливают на нас свои провалы.

– Благодарю за доверие, господин штандартенфюрер.

– Доверие необходимо ценить, дорогой Лехсе. – И, как будто бы случайно вспомнив, добавил: – Скажу вам по секрету, что после успешного окончания этого дела похлопочу за вас перед рейхсфюрером. Уже давно вы, господин Лехсе, этого заслуживаете.

Чувствуя прилив энтузиазма, Лехсе приказал, чтобы ему немедленно доставили Эдвина Вонсовского, но ему ответили, что полчаса назад арестованный вызван на допрос к обер-лейтенанту Клосу. Лехсе, в душе проклиная усердие этого мальчишки Клоса, вдруг вспомнил, что еще до встречи с Вонсовским он намеревался позавтракать. Но, увы, что теперь делать?



В это время обер-лейтенант Клос вел допрос графа. Эдвин Вонсовский был чисто выбрит, из-под клетчатого спортивного пиджака выглядывала белоснежная сорочка. Свежее, загорелое лицо, пышные, холеные усы и отсутствие галстука придавали ему вид святого Витоса.

– Надеюсь, что на сей раз вы позавтракали с большим аппетитом? – спросил Клос.

– Да, – ответил Вонсовский. – После хорошего завтрака неплохо закурить сигару, чтобы лучше думалось.

Клос протянул ему кожаный портсигар. Вонсовский взял сигару, отгрыз кончик и-прикурил от поданного Клосом огня.

– Ну, так что вы надумали, граф?

– Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, господин обер-лейтенант.

– Я не сомневался в вашем благоразумии. И пока отсутствует Лехсе, приступим к делу. – Допуская, что если не Лехсе, то кто-либо другой наблюдает за ним, Клос не мог изменить способа своей беседы с Вонсовским. – Я говорил вам еще вчера, что внимательно ознакомился с содержимым ящиков письменного стола в кабинете вашего особняка. Среди многих интересных документов, к которым мы еще не раз вернемся, я нашел массу визитных карточек. – Он вытащил из кармана и равнодушно бросил на стол карточки так, чтобы Вонсовский смог прочитать написанные там фамилии.

– Да, – ответил небрежно Вонсовский, – у меня бывало немало именитых господ. – Его взгляд мгновенно пробежал по разбросанным по столу визиткам.

– Эти визитные карточки только некоторых высокопоставленных господ, хотя у вас дома бывали и многие другие.

– Когда вы достигнете моего возраста, у вас также будет немало друзей из числа знатных господ.

– В особенности вы много имели знакомых среди высокопоставленных немецких офицеров, – уточнил Клос, – и не только вермахта, но, видимо, не все они были вашими друзьями?

Клос заметил, что при словах «высокопоставленные офицеры» Вонсовский сделал жест, как будто бы хотел что-то уточнить, но только улыбнулся.

– Со многими я познакомился во время войны, с некоторыми из них мы даже стали друзьями.

– И поэтому они решили, что вы будете надежным посредником в заговоре против нашего фюрера?

– Видимо, поэтому, – широко улыбнулся Вонсовский.

В этот момент в дверях появился Лехсе. Он был немного взволнован.

– Ну и как, Ганс? Как твои знаменитые методы? Беседовал с графом о медицине?

– В этом не было необходимости, дорогой Адольф. Граф Вонсовский сам согласился все рассказать.

– Да, господин гауптштурмфюрер, – подтвердил Вонсовский, – расскажу все, что знаю. Но прежде прошу подать кофе.

– Стенографа! – крикнул Лехсе, открывая дверь в соседнюю комнату. – Пошлите ко мне сейчас же стенографа! Стенографа и чашку кофе!

– Целый кофейник, – поправил Клос. – Боюсь, дорогой Адольф, что господин Вонсовский слишком много может нам рассказать.



Разрабатывая вместе с майором Рутинским план операции, Клос рассчитывал прежде всего затянуть следствие, создать у абвера и гестапо впечатление о существовании широко разветвленного заговора с участием высокопоставленных лиц, привлекать к ведению дела все более и более высокие инстанции, что утоляло бы существо вопроса в куче входящих и исходящих бумаг, противоречивых инструкций. Не имея возможности предпринять какие-либо практические шаги для спасения Вонсовского, Клос старался хотя бы оттянуть на несколько месяцев неминуемый приговор, а в худшем случае, хотя этой мысли он никогда не допускал в своем сознании, гарантировать легкую смерть. Могло же быть такое, что у кого-либо из высокопоставленных лиц не выдержат нервы и будет отдано распоряжение замять это дело и тайно убрать болтливого заключенного. Клос надеялся, что этой операцией ему удастся вызвать отставку нескольких влиятельных офицеров, создать в их среде атмосферу угрозы и неуверенности, что с моральной точки зрения не пройдет бесследно для измученных войной и чувствующих первые признаки неизбежного поражения высших кадров службы безопасности и высокопоставленных офицеров вермахта.

Поэтому не случайно Клос и Рутинский так тщательно подбирали влиятельных лиц, чьи имена при помощи трюка с визитными карточками были сообщены Вонсовскому. Это были: полковник фон Вейшекер, который в первые дни сентября тридцать девятого года отдал приказ о расстреле трехсот катовицких харцеров; майор Штукгарт, известный своей жестокостью в Бельгии и Голландии; генерал Верлингер, о котором в донесении Центра говорилось коротко: палач Боснии; Ганс Липке, оберштурмбанфюрер СД, организатор массового уничтожения евреев в Белостоке; Грубер и Келлер, штурмбанфюреры СД, командиры известных своей жестокостью карательных отрядов, действовавших на западных землях Украины и Белоруссии.

Вонсовский не обманул надежд Клоса. Уже во время первого допроса он «признавался»:

– С полковником фон Вейшекером познакомился в Гразу, в санатории для высших офицеров. Это было в феврале, точнее, в начале марта сорок первого года. Подружились мы быстро, и через неделю после знакомства он пригласил меня к себе. Там уже находились несколько высших офицеров. Мы обсуждали возможность выгодного для Германии окончания войны. Полковник Вейшекер был убежден, что устранение Гитлера создаст необходимые предпосылки для соглашения с англосаксами. Припоминаю его формулировку: «После устранения бесноватого фюрера англичане согласятся с нами вести переговоры». Он спросил меня, не согласился бы я в качестве посредника установить контакт с английским правительством. Предполагалось, что с этой целью я выеду в Будапешт, где, используя связи своих друзей среди венгерской аристократии, попробую выяснить мнение Черчилля…



Клос склонился над письменным столом, просматривая показания Вонсовского. Десять дней назад стенограф торопливо записывал показания полковника Вейшекера, а через три дня после этого Клос, войдя случайно в комнату, где проходил допрос, увидел человека с изуродованным, беззубым лицом, который судорожно моргал, когда эсэсовец выливал на его голову ведро воды.

– Вейшекер начинает «петь», – сказал с усмешкой Лехсе.

Этот изуродованный человек был действительно полковник Вейшекер, когда-то элегантный офицер, каким в свое время знал его Клос.

Перевернув несколько машинописных листов, Клос нашел признание полковника, который когда-то гордился тем, что он, старый гитлеровец, принимал участие еще в мюнхенском путче. А теперь, в сущности, только «пел». Не только признавался в своей виновности перед фюрером, но и предавал других.

На миг Клосу стало жаль этого до неузнаваемости изуродованного человека, но он сразу же вспомнил о трехстах четырнадцатилетних парнишках из Катовиц, о массовых приговорах военного суда, председателем которого был Вейшекер. Приговоренных было немало, и приговор был всегда один и тот же: смерть через повешение.

Клос, который, казалось бы, уже достаточно насмотрелся и многому научился, содрогнулся при одной мысли об этом. Все они: Штукгарт, Липке, Келлер, попав в руки «кровавого Макса», признавались теперь во всем, выдавали своих «сообщников», нимало не думая о том, что те уже завтра или послезавтра станут предметом обработки специалистов типа Лехсе. Только Грубер избежал этой участи – погиб за день до ареста от пули патриота одной из подпольных организаций. Удивительно, что даже эта случайная в общей цепи событий смерть сыграла свою роль. Именно Дибелиус узнал, что якобы участники широко разветвленного заговора против фюрера решили убрать Грубера, дабы воспрепятствовать его аресту. Повсюду велись поиски участников покушения, чтобы подтвердить эту догадку, но, к счастью, среди случайно задержанных не оказалось тех, кого можно было бы обвинить в убийстве. Работали лихорадочно. И теперь только один Клос допрашивал Вонсовского, правда в присутствии стенографа, но, несмотря на это, граф отлично понимал его. Лехсе же занимался теми, о ком упоминал в своих показаниях Вонсовский.

Когда на допросе Вонсовского всплыло имя генерала Верлингера, Клос испугался, что хватил через край. Паренек-стенограф, который до этого с точностью автомата записывал все, не проявляя никакого интереса, сейчас был заметно взволнован. Сломал поочередно три остро очиненных карандаша и попросил минутного перерыва, чтобы снова подготовиться к работе. Кто же не слышал о генерале Верлингере, о котором гитлеровские газеты писали, что он герой кампании на Балканах, которому сам фюрер прикалывал «Дубовые листья» к кресту с бриллиантами! Клоса одолевали сомнения: что, если в верхах поймут всю несостоятельность подобного – чтобы старый прусский генерал, получавший от фюрера только награды, мог участвовать в заговоре! Когда, докладывая Дибелиусу, Клос попытался дезавуировать показание Вонсовского, тем самым ставя под удар весь свой план, его охватило на миг отчаяние. Однако решительное: «Об этом не должна болеть ваша голова», произнесенное штандартенфюрером, вернуло его к жизни.

– Чем ближе к фюреру, тем больше врагов, – сказал назидательно Дибелиус.

Четырьмя днями позже все немецкие газеты, а также продажный «Новый варшавский курьер» опубликовали на первых страницах обведенную черной рамкой фотографию тощего старика с моноклем в глазу. Генерал Верлингер – как это с глубоким прискорбием сообщалось в специальном коммюнике отдела контрразведки – был убит русскими бандитами где-то под Смоленском. Гитлеровская машина работала на полных оборотах.



Клос закрыл папку с протоколами допроса и посмотрел на часы. Лехсе запаздывал. Что могло его задержать? Клосу было необходимо, чтобы на сегодняшнем допросе Вонсовского обязательно присутствовал гауптштурмфюрер Лехсе. Клосу стало известно, какую роль сыграл его шеф в ликвидации греческого движения Сопротивления, и обер-лейтенант решил использовать в своих целях несколько документов, найденных под стальным диском американского вращающегося стула в кабинете Вонсовского.

Дверь открылась, и появился Лехсе. Через минуту эсэсовец ввел Вонсовского. Другой здоровенный эсэсовец внес кофейник и чашки. Клос указал Вонсовскому на постоянное его место – глубокое кресло в углу комнаты, – слушая одновременно Лехсе.

– Я только что от Дибелиуса, получил приказ сегодня же перевести Вонсовского в камеру предварительного заключения абвера.

– Да? – удивился Клос. – Мне ничего об этом не известно.

– Видимо, это согласовано с Рейнером, – пробормотал Лехсе. Он тоже был поражен решением своего шефа, ибо не привык к тому, чтобы Дибелиус добровольно выпускал жертву из своих рук. – Теперь только ты будешь опекать Вонсовского, – с особой интонацией подчеркнул Лехсе.

В дверь постучал стенограф, через минуту он уже сидел за своим столом, ожидая приказа приступить к работе.

– Первый раз встречаюсь с такой заботой о моей персоне, – сказал Клос, мрачнея. Он не притворялся. Ему и в самом деле не нравилось это распоряжение. «Неужели о чем-то догадываются? – подумал Клос. – Ну что ж, все, что ни делается, к лучшему. Тогда нужно поторопиться». – Но какое это имеет значение? – произнес он громко. – Как твои дела? – обратился он к Лехсе.

– Липке оказался твердым орешком. Когда пришел в себя, то отказался от своих прежних показаний. Но будь спокоен…

– Я вполне спокоен. – Клос посмотрел на Вонсовского. Граф сидел в кресле, держал в зубах погасшую сигару и смотрел на клочок серого зимнего неба за окном. «Неужели задумал сбежать? – испугался Клос. – Забыл, что находимся на четвертом этаже?»

Но Вонсовский, как будто бы чувствуя беспокойство Клоса, отвел взгляд от окна, налил в чашку немного кофе, посмаковал.

– В прошлый раз кофе был крепче, – промолвил Вонсовский, еще раз удивив Клоса своим спокойствием.

– Ты говорил мне по телефону, что хочешь что-то выяснить, – отозвался Лехсе. – В таком случае к твоим услугам. А то я чертовски устал.

– Понимаю, – ответил Клос. Взглядом подал знак стенографу и обратился к Вонсовскому: – Меня заинтересовало одно несоответствие, граф.

– В моих показаниях? – удивился Вонсовский. – Этого не может быть, – что-то вроде многозначительной улыбки появилось на его лице, – я тщательно их продумал.

– Несоответствие обнаружено между вашими показаниями, – Клос опустил взгляд на бумаги, – и протоколом обыска, произведенным в особняке в Вонсове в день вашего ареста. Так, штандартенфюрер Макс Дибелиус и присутствующий здесь гауптштурмфюрер Адольф Лехсе утверждают в протоколе, что в тайнике вашей ванной комнаты нашли доллары, а также кассеты микрофильма.

– Я подтвердил это.

– Знаю, – ответил Клос. – Речь идет о той сумме, которая там была. Вы сознались, что там было десять тысяч долларов и микрофильм.

– Да, – подтвердил граф, – две пачки по пять тысяч долларов каждая. В стодолларовых банкнотах.

– Неправда! – вмешался Лехсе. – В обеих пачках было только пять тысяч. Очевидно, вы ошиблись, господин Вонсовский.

– Я не мог ошибиться. Обе пачки привез в день ареста человек, к которому я питаю полное доверие. Он уже не впервые выполняет подобные поручения. Для соблюдения формальности я пересчитал одну из пачек. В ней было пятьдесят стодолларовых банкнот.

– Я не мог, ошибиться, – сказал Лехсе. – Сразу же по приезде в Варшаву пересчитал обе пачки. В них было ровно пять тысяч долларов. Перед этим, – он на миг заколебался, – они лежали в моем портфеле, который в течение часа был при мне.

– Оставим пока этот вопрос, – сказал Клос. Заметив минутное колебание Лехсе, подумал: «Зерно посеяно, теперь необходимо время, чтобы оно проросло». – Для меня остается неясным еще один вопрос, господин Вонсовский. Три дня назад вы показали, что донесение на имя начальника штаба местного гарнизона в Вене переслали в сентябре при посредничестве одного из ваших друзей. На следующий день вы опровергли прежнее свое заявление, сообщив, что в донесении содержалась инструкция для группы заговорщиков в Вене на случай удачного покушения на жизнь нашего фюрера. При этом вы упустили из виду одну существенную деталь.

– Я все сказал, – ответил с беспокойством Вонсовский.

– К сожалению, нет. Вы не назвали имя человека, который передал это донесение. Во время обыска в вашем кабинете, когда я сидел на американском вращающемся стуле и просматривал бумаги, мне попали в руки два конверта с адресами. Я должен вам помочь вспомнить?

– Тот человек… – начал непринужденно Вонсовский, всматриваясь в лицо Клоса, как будто бы ища в-нем ответа, – тот человек, – повторил еще раз, – не знал, что посылает. – Вонсовский явно тянул время. Взгляд Клоса, обращенный в сторону допрашиваемого, подтверждал, что ему все понятно. – Я просил бы, – продолжал Вонсовский, – разрешить мне не упоминать имя этого человека.

– Вы должны сейчас же назвать это имя! – крикнул Лехсе.

– Хорошо, господин обер-лейтенант, – ответил Вонсовский, – но я должен вас предупредить, что вы еще пожалеете о том, что задали мне этот вопрос. Отправил это донесение ваш непосредственный шеф.

– Кто? – с удивлением спросил Клос. Он вскочил с места и начал ходить по комнате, разыгрывая перед Лехсе высшую степень растерянности и волнения.

– Да, – подтвердил Вонсовский, – это был оберст Герберт Рейнер.

Лехсе молча встал, открыл дверь, жестом подозвал эсэсовца и приказал проводить арестованного. Стенограф, как будто испуганный тем, что произошло, поспешно собирал свои бумаги.

После ухода Вонсовского Лехсе тяжело опустился в кресло напротив Клоса.

– Для меня вопрос ясен. Теперь я понял, что искал Рейнер в охотничьем домике на следующий день после ареста Вонсовского. Благодарю тебя, Ганс, за то, что ты вовремя помешал ему изъять эти документы.

– Просто не верится, – сказал Клос, – чтобы оберет Рейнер был предателем.

– Ты еще молод, Ганс, а я старый полицейский. Факты говорят за себя. Мы не должны поддаваться сентиментальности.

– Ты прав, но не знаю, как теперь поступить. Ведь я должен сообщать Рейнеру о каждом новом имени, названном Вонсовским.

– Предлагаю отстранить Рейнера от участия в следствии, – ответил Лехсе. – Доложим Дибелиусу, пусть решает.

– Да, – сказал Клос, – теперь дело за Дибелиусом. Хотя не знаю, должен ли я сообщать ему все. Я имею в виду эту историю с долларами. Я верю, Адольф, что, когда ты проник в тайник, там было пять тысяч. Но Вонсовский утверждает, что десять. Я должен говорить правду.

Лехсе, ерзая на кресле, умоляюще смотрел на Клоса.

– Среди бумаг Вонсовского, – продолжал Клос, – я нашел также вот эти расписки. – Через широкий письменный стол он пододвинул их Лехсе. – Подпись на всех расписках идентична, кажется, она мне знакома.

– Это подпись Дибелиуса, даю слово! – ахнул Лехсе. – Подожди, ведь это же долговые расписки. Шесть тысяч марок, – прочитал он вполголоса, – двадцать тысяч злотых. Это невозможно!

– Ты удивлен?

– Теперь мне понятна просьба Дибелиуса, с которой он обратился ко мне еще в начале следствия. Вот почему он стал таким вежливым и обходительным. Значит, он действительно был должником Вонсовского. Слушай, Ганс, я не понимаю только одного: он же должен был помнить об этих долговых расписках. Почему же тогда он арестовал Вонсовского? Мог просто застрелить его там, на месте. К чему он вызывал меня?

– Не забывай, что граф вращался в высших кругах общества. И не так-то просто было убрать его потихоньку. Кроме того, ты же сам мне говорил, что Дибелиус был тогда пьян. А может быть, рассчитывал на то, что, не выпуская дела из своих рук, вернет долговые расписки и никто о них не узнает. Не случайно же на вилле в Жолибоже его сотрудники тщательно осматривали стены и вскрывали пол в поисках тайников. Так же основательно обыскивали и особняк в Вонсове, только, на счастье, я оказался там первым. Видишь, Адольф, я предчувствовал все это и на всякий случай не включил этих расписок в протокол следствия. Надеюсь, ты не в обиде на меня. Теперь я отдаю их тебе, делай с ними что хочешь. Полагаюсь на твой опыт. Если решишь подать рапорт на меня за укрытие вещественных доказательств…

– Не беспокойся, Ганс, рапорта не подам, должен буду обратиться к рейхсфюреру.

– В обход служебным правилам? – спросил с беспокойством Клос. – А если мы ошибаемся? А если подписи Дибелиуса подделаны? Вдруг по не известным нам причинам Вонсовский просто солгал? Что тогда?

– Почему он должен лгать?

– Не знаю, – беспомощно развел руками Клос. – Его показания уличают высокопоставленных офицеров.

– Они признались, все признались, – рассмеялся Лехсе, – а ты еще в чем-то сомневаешься.

– Да, – сказал тихо Клос, – они признались.

Глядя на гауптштурмфюрера, Клос подумал, что и Лехсе признался бы, если попал бы в руки такого же специалиста, как он сам. Клос готов был дать голову на отсечение, что при первом же испытании толстый Лехсе рассказал бы все, что знал, а может быть, и больше. А чтобы избежать допроса третьей степени, он сознался бы, что лично намеревался убить Гитлера.

– Видимо, действительно нет другого выхода, – сказал громко Клос.

Зазвонил телефон. Лехсе поднял трубку. С выражением безграничного удивления положил ее на место.

– Звонил Дибелиус. Потребовал, чтобы мы оба сопровождали Вонсовского в камеру предварительного заключения абвера. Ты что-нибудь понимаешь?

– А ты? – ответил Клос. – Советую проверить, заряжен ли твой пистолет.



Эсэсовец вытянулся, увидев пропуск, предъявленный обер-лейтенантом Клосом, другой открыл перед ним тяжелые дубовые двери. Он оказался в большом зале. Вдоль колоннады стояли неподвижные, как статуи, эсэсовцы в стальных шлемах, с автоматами, готовые немедленно открыть огонь.

Штурмбанфюрер в черном мундире еще раз внимательно осмотрел его пропуск, что-то сверив с листком бумаги, который держал в руке.

– Все правильно, господин обер-лейтенант, – сказал он, – прошу сдать оружие. Пожалуйста, проходите дальше. Все это займет немного времени.

Клос подал ему кобуру с пистолетом и в сопровождении эсэсовца прошел в большой зал без окон. Простые колонны серого мрамора вдоль стен, темный гранитный пол, на центральной стене – черный орел, держащий в когтях свастику. Все это напоминало больше гробницу, чем приемный зал. Все присутствующие, вызванные для вручения наград, молчали.



Клос сел около майора с повязкой на голове. Еще раз мысленно перебрал в памяти все последние события, которые привели его в этот зал, где через несколько минут кто-то из гитлеровских руководителей приколет к его мундиру Железный крест.

Когда Клос решил сделать оберста Рейнера причастным к делу Вонсовского, он почувствовал нечто вроде угрызений совести, хотя не питал никаких симпатий к своему шефу. Информации Центра о его «подвигах» в Греции было достаточно, чтобы не церемониться с этим элегантным и благовоспитанным оберстом. А через два часа он уже совсем не чувствовал к нему жалости: ведь именно он, Рейнер, отдал приказ убить его и Лехсе…

Сценарий был подготовлен в спешке, предлог шит белыми нитками, а спектакль разыгран неточно.

Заняли места в тюремной автомашине: Лехсе – в кабине рядом с шофером, Клос с Вонсовским и двумя эсэсовцами – в крытом кузове. Выглянув в заднее окошко, Клос увидел следующий за их машиной полугрузовой «опель» с жандармами. Все стало ясным: если «опель» «затеряется» – это будет означать, что их решено уничтожить. С самого начала Клос считался с этой возможностью, ибо, находясь в самом центре событий, узнал слишком много и был опасен для своего шефа.

На минуту Клос отвернулся, намереваясь сесть ближе к Вонсовскому и сказать ему по-польски, чтобы в случае стрельбы спасался бегством. А когда снова посмотрел в окошко, то «опеля» уже не было видно.

Дальнейшее произошло молниеносно: тележка с овощами, кем-то направленная прямо под колеса тюремной машины, попытки шофера избежать столкновения и две автоматные очереди. Шофер, падающий на приборный щиток автомобиля, и неестественно скрюченный Лехсе. Выбив стекло, отделяющее его от шофера, Клос быстро перебрался в кабину, но взрыв гранаты вырвал заднюю дверцу кузова. Взрывная волна выбросила Клоса из кабины на, мостовую. В этот момент он увидел человека о светлом плаще и сдвинутой набок кепке, который, упирая в бедро автомат, поливал свинцом автомобиль. Клос бросился к человеку. Неизвестный направил автомат в сторону Клоса, но тот ловким движением выбил оружие из его рук. Крепко вцепившись друг в друга, они покатились по мостовой. Остальные гитлеровцы, атаковавшие машину, внезапно скрылись за углом дома. Прохожие, перепуганные стрельбой, укрылись в подъездах и нишах ворот, а на мостовой остались лежать только Клос и человек в светлом плаще.

– Доннер веттер! Отпусти! – простонал человек в плаще по-немецки.

Клос еще сильнее прижал его к мостовой. Через несколько минут подъехал «опель» с жандармами. Не все получилась так, как задумал Рейнер. Правда, погиб Вонсовский, который теперь уже ни о чем не расскажет. Но уцелел он, Клос, и гауптштурмфюрер Лехсе, которого только ранили.

Через два дня Клос представил находящемуся в госпитале Лехсе показание схваченного «партизана», и это было единственное правдивое показание во всей этой истории: человек в светлом плаще, бывший уголовник, состоящий на службе в полиции и абвере, получил приказ атаковать вместе с группой переодетых в штатское полицейских тюремную машину и убить Вонсовского, Лехсе и Клоса. Приказ отдал оберет Рейнер. Перед тем как поехать в госпиталь СС, чтобы рассказать об этом Лехсе, Клос не мог отказать себе в небольшом удовольствии. Он позвонил адъютанту Рейнера и попросил доложить шефу, что обер-лейтенант Клос через четверть часа доставит арестованного «партизана». Через некоторое время позвонил адъютант и дрожащим от волнения голосом сообщил Клосу, что оберет Рейнер застрелился в своем кабинете.



Открылись массивные дубовые двери приемного зала. В сопровождении двух эсэсовцев показался незнакомый Клосу старший офицер СС со знаками различия группенфюрера. Все присутствующие в зале как по команде сорвались с мест и вытянулись в струнку.

– Господа, – обратился он к стоящим навытяжку офицерам, – на вашу долю выпало огромное счастье: вы удостоились большой чести, отличившись перед рейхом. Сам фюрер – Адольф Гитлер поручил мне вручить вам эти награды. Прошу вас пройти за мной.

Все направились к массивным дубовым дверям приемного зала, над которыми распростерлась черная фашистская свастика.

Кафе Росе

Каждое дуновение теплого, влажного ветра приносило с собой из лабиринта тесных улочек, застроенных небольшими домами, запах гнилой рыбы.

Клос задержался на узкой лестнице с выщербленными ступеньками, бросил взгляд вниз, на плоские крыши домов прибрежного района, где изредка выделялись пятна зелени, а потом с видом скучающего туриста осмотрелся вокруг.

Какой-то тип, преследующий его по пятам, тоже остановился, не пытаясь даже скрыть этого. Опершись о стену полуразвалившегося домика, он вытирал вспотевшее лицо ярко-зеленым платком.

На какой-то момент Клосу даже захотелось посмотреть, на что способен его преследователь. И если бы он побежал вниз по лестнице, то сумел бы оторваться от шпика и скрыться в извилистых улочках. Но он отбросил эту мысль. Незнакомец – сотрудник турецкой тайной политической полиции, – в общем-то, не мешал Клосу, и в случае необходимости он проведет этого тщедушного человечка с торчащими, как у тюленя, усиками.

Клос направился под гору, откуда доносился скрежет движущегося трамвая. Краем глаза заметил, что его «ангел-хранитель» последовал за ним.

Вид улицы с каждым шагом менялся. Дома стали чище, запестрели рекламы. Он вышел на площадь с фонтаном, где, несмотря на послеобеденное время, было многолюдно. Шпик немного приблизился к нему, боясь потерять из виду.

Клос увидел торговые ларьки, где вчера ему так ловко удалось ускользнуть от этого назойливого человечка, сопровождавшего его во всех прогулках по городу.

Раздвинув штору из нанизанных на шнуры ярких бус, он оказался в мрачном, лишенном окон помещении. Мужчина в восточных шароварах, с волосатым торсом, покрытым капельками пота, перевертывал над пылающей жаровней нанизанные на вертеле куски мяса, лука и чеснока.

Клос сел за низкий столик под вентилятором, который едва вращался, как будто не в силах был рассекать густой от жары воздух.

Мужчина, увидев нового клиента, оставил жаркое и бросился ему навстречу. Смахнул привычным движением крошки, которых на столе не было, замер в поклоне.

Клос по-английски попросил подать ему что-нибудь закусить, но тот только покачал головой. Он повторил просьбу по-французски и по-немецки, но мужчина только развел беспомощно руками. Он не понимал, что от него хотят. Тогда Клос вынужден был спросить его об этом по-польски. В этот момент раздвинулась штора из цветных бус и в дверях показался знакомый Клосу шпик, которому, видимо, надоело ждать на жаре.

Он тяжело опустился на табурет на другом конце стола, за которым сидел Клос, и бросил хозяину несколько слов.

Тотчас же ему подали кружку пенистого пива и цинковую тарелку с ломтями запеченного мяса, кусок пшеничного хлеба и небольшой пучок лука.

«Если бы я сейчас встал, – подумал Клос, – то этот тип махнул бы на меня рукой». На его лице словно было написано, что сейчас никто не сможет принудить его оставить дымящуюся баранину и запотевшую кружку пива.

Хозяин ресторанчика снова подошел к Клосу, и тот показал на цинковую тарелку и кружку пива своего соседа. Хозяин слегка ударил себя ладонью по лбу и радостно закудахтал по-своему.

Отпивая небольшими глотками крепкий, сладкий и ароматный кофе, дополнительно заказанный им, Клос заметил, как шпик, видимо ограниченный в деньгах, с завистью поглядывал на медный кофейник. И тут Клос вспомнил, что при последней их встрече он обещал штандартенфюреру Рейсману привезти из Стамбула килограмм настоящего кофе.

Через два часа после беседы с генералом Эберхардтом Клос оказался в большом кабинете штандартенфюрера Рейсмана, вся обстановка которого состояла из четырех глубоких мягких кожаных кресел и небольшого столика для кофе (хотя слово «беседа» не вполне соответствовало действительности, так как единственное, что позволили сказать Клосу: «Яволь, герр генерал!»).

Эберхардт без какого-либо вступления сразу же сообщил обер-лейтенанту Клосу, что по просьбе СД он направляется в распоряжение штандартенфюрера Рейсмана.

– Они там, в СД, нуждаются в таком человеке, как вы, господин Клос, – сказал генерал. – Вы владеете несколькими языками и вполне светский человек.

«С каких это пор СД стала нуждаться в таких людях?» – подумал про себя Клос.

И первое, о чем спросил его Рейсман, когда Клос вошел в его кабинет, было:

– Вы когда-нибудь носили смокинг, господин обер-лейтенант?

– Так точно! – ответил Клос.

– А фрак? – снова спросил Рейсман.

– Только один раз в жизни; – ответил Клос.

Фрак был взят напрокат во время последнего перед войной новогоднего бала в Варшавском политехническом институте, куда он, Клос, перебрался, когда жизнь в Гданьске стала невыносимой. Танцевал на балу со Стэней, красивой, хотя немного худощавой, дочерью хозяйки квартиры, где снимал комнату вместе со своим приятелем. Стэня была подругой приятеля, окончившего медицинский факультет и дежурившего в то время в госпитале. Навсегда остались в памяти и лакированные ботинки, также взятые напрокат, которые были дьявольски тесными.

– Вполне достаточно, – сказал Рейсман. – После нашей беседы пойдете в магазин и купите себе несколько штатских костюмов. А теперь – к делу…

Предложение, если можно назвать это предложением, сделанное ему штандартенфюрером Рейсманом, этим «серым кардиналом» в иностранном отделе СД, руководимом лично Кальтенбруннером, было чрезвычайно интересным.

Клос должен был в ближайшие дни выехать в одну из нейтральных стран, где не падают бомбы и люди не знают, что такое светомаскировка и пронзительный вой сирен, где можно пойти в магазин и купить себе все без карточек.

«Действительно ли есть еще на свете такие места?» – подумал Клос.

Наконец была названа эта страна: Турция, и город: Стамбул.

– Дело вам поручается весьма деликатное, господин обер-лейтенант, – медленно продолжал Рейсман попивая небольшими глотками итальянский вермут. – Деликатное, но и крайне срочное.

В наше представительство в Стамбуле, формально им является консульство, проник вражеский агент. Много важной информации попало в руки англичан. Прежде всего нам было необходимо установить, где находится источник утечки этой информации. Теперь мы знаем совершенно точно, что это консульство в Стамбуле.

Естественно было бы спросить меня: почему бы не отозвать весь персонал стамбульского представительства в Берлин? Мне не следовало бы вам отвечать на этот вопрос, но я отвечу.

Во-первых, потому, что предатель, работающий в консульстве, не выполнил бы приказа о возвращении в Германию, ибо он поймет, что в Берлине его ожидает заслуженное наказание. Но дело даже не в этом. Рано или поздно справедливость немецкого рейха восторжествовала бы и кара настигла его в любом месте земного шара. Речь идет о другом: турки неслыханно дорожат своим нейтралитетом, хотя он недостаточно устойчив. Чем ощутимее наши успехи на фронте, тем больше у нас друзей в Турции. Хотя, к сожалению, Германия уже давно не имеет побед, а сталинградское несчастье вызвало заметный рост антинемецких настроений. Туркам достаточно теперь малейшего предлога, чтобы в чем-то обвинить нас.

Отзыв Гранделя – извините, я не сказал вам, господин обер-лейтенант, что это шеф нашего консульства в Стамбуле, – вместе со всем персоналом мог бы создать трудности в аккредитовании вновь назначенного немецкого консула. Стамбул нам необходим не столько, может быть, с политической точки зрения, сколько с экономической – промышленное сырье, редкие металлы из Южной Африки или Латинской Америки. Откуда бы мы все это получали, если бы не Стамбул? – вздохнул Рейсман…

Итак, задание Клоса заключалось в том, чтобы обнаружить в немецком Консульстве в Стамбуле агента английской разведки Интеллидженс сервис и, как деликатно определил Рейсман, обезвредить его.

Что же касается выполнения первой части задания – обнаружить агента, – то в этом не было расхождений между Рейсманом и Клосом, обер-лейтенантом вермахта, откомандированным в распоряжение штандартенфюрера СД, и агентом польской разведки, выступающим под кодовым наименованием «J—23».

В выполнении же второй части задания штандартенфюрера – обезвредить обнаруженного агента – их интересы совершенно расходились.

По указанию Центра, выявив союзнического агента, Клос должен обеспечить его надежную охрану или в крайнем случае предупредить об опасности. А в Берлин надлежит отправить сообщение, что агент английской разведки – это один из сотрудников немецкого консульства.

«Да, – подумал Клос, – это будет нелегкая задача». Однако он сразу же согласился на выполнение весьма «деликатного» задания Рейсмана. Впрочем, штандартенфюрер дал ему недвусмысленно понять, что он и не ожидал другого ответа.

В соответствии с указанием Рейсмана Клосу предстояло в течение трех-четырех дней ознакомиться с персональными делами сотрудников немецкого консульства в Стамбуле, с сотнями агентурных донесений, или, попросту говоря, доносов. Из этого хаоса злобных, завистливых и клеветнических измышлений Клосу необходимо было выбрать все, что пригодилось бы ему для решения задачи, поставленной руководством.

Поело этого Клос должен был штудировать рапорты и отчеты торговой миссии, касающиеся торговли джутом, так как Рейсман решил послать его в качестве эксперта по делам джутового объединения. Два вечера потерял Клос на изучение биржевых бюллетеней, способов определения разнообразных сортов сырья и источников его поставки.

Изучение этого аспекта деятельности торговой миссии навело Клоса на мысль: искать агента нужно, пожалуй, прежде всего среди лиц, заключающих сделки с оплатой наличными с передачей денег из рук в руки.

Ввиду частичного эмбарго наиболее выгодные сделки заключаются именно таким путем, а порядочные суммы в твердой валюте проплывают через эти нечистые руки. «Необходимо будет еще раз разобраться в этом механизме», – подумал Клос. Опыт подсказывал ему, что там, где в игру входят нелегально добытые деньги, легче будет обнаружить оплачиваемого агента…

Клос допил кофе и еще раз бросил взгляд на шпика. Тот это заметил, но нисколько не смутился. Не спеша доел мясо, дочиста вытер цинковую тарелку куском пшеничного хлеба.

Клоса охватило какое-то чувство жалости к этому человечку. Собственно говоря, он мог бы даже сказать ему: «Знаешь, дружище, посиди-ка ты здесь еще часок-другой, а я тем временем закончу свои дела и вернусь обратно. И никто не узнает, выходил ли я из этого заведения».

Клос не успел еще постучать по цинковой тарелке, чтобы пригласить хозяина, как тот сам возник около его столика.

Выйдя из ресторанчика, Клос медленно направился под гору. У него было еще несколько часов свободного времени, да, собственно, он уже и не боялся, что турецкая полиция узнает о его маршруте. Ведь нет ничего удивительного в том, что представитель немецкого министерства экономики посетит торговую миссию Германии. Правда, он идет туда только на другой день после своего приезда в Стамбул, вместо того чтобы начать именно с этого.

Клос остановился перед железной балюстрадой. Под ним бурлила многолюдная улица, переходящая в мост, перекинутый через залив Золотой Рог и соединяющий западный район города с европейским Стамбулом. Улица не была похожа ни на Елисейские Поля, ни на Унтерден-Линден, ни на Оксфорд-стрит, но вместе с тем напоминала каждую из них. Именно там, вблизи пристани, откуда отплывает паром до Ускудара, старой азиатской части города, где живут богатые греческие купцы, владельцы огромных складов, расположенных на главной улице, разместилась немецкая торговая миссия.

Клос вынул из футляра свою лейку и сделал несколько снимков. Спускаясь вниз, он заметил, что шпик, следующий за ним, делает какие-то пометки в блокноте зеленого цвета.

Неожиданно Клос вспомнил о Марте Ковач. Может быть, потому, что тогда ее плащ, сумка и туфли были точно такого же зеленого цвета. Он подумал о Марте Ковач, хотя мог поклясться, что это было не настоящее ее имя.

Марта не была красивой, но она выделялась необыкновенной элегантностью, которая так редко встречалась у женщин Центральной Европы на третьем году войны. Сейчас он мог бы присягнуть, что тогда, на перроне Варшавского вокзала, она подмигнула ему и заняла место в вагоне первого класса поезда Варшава – София. А может быть, ему все это только показалось?

Он стоял тогда на перроне, всматриваясь в красный свет семафора, внешне спокойный, но не очень уверенно чувствующий себя в штатском костюме, от которого уже давно отвык. Клос старательно скрывал свое беспокойство, для которого были основательные причины.

Предоставленный в распоряжение Рейсмана, Клос стал зависим от него и чувствовал за собой постоянное наблюдение. Только однажды ему удалось незаметно позвонить Людвику, который исполнял в последнее время функции связного с Центром, и сообщить ему при помощи заранее обусловленного кода о намерениях своих берлинских хозяев. Ему было известно только о дне и часе отъезда. На крайний случай между Клосом и Центром применялась проверенная система передачи информации: продавец газет или сигарет на перроне вокзала. В том, что отъезжающий покупает у него что-либо, нет ничего удивительного. В момент уплаты очень удобно переброситься несколькими словами или передать незаметно небольшую записку с обусловленным текстом. В этот раз, как назло, на перроне не было видно человека, который смог бы проинформировать Клоса о его связях в Стамбуле, и он не знал теперь, сможет ли рассчитывать на помощь Центра.

Дважды уже случалось так, что Клос работал, не имея с Центром связи, и он прекрасно понимал, что нет ничего хуже для разведчика, чем оказаться в такой ситуации. Правда, в данном случае речь шла не об инструкциях Центра, ибо условия выполнения задания Рейсмана уже определяли, как он должен себя вести. Сам факт направления его из Германии в Стамбул необходимо использовать с наибольшей выгодой, прежде всего для выполнения указаний Центра, размышлял Клос, не желая признаться, что без установления связи с нужными ему людьми трудно будет выполнить это нелегкое задание в чужом, неизвестном городе.

Клос с трудом скрывал свое раздражение, прохаживаясь по перрону Варшавского вокзала. Уже несколько минут, как погас красный и зажегся зеленый сигнал над железнодорожными путями, где стоял его поезд. Клос нетерпеливо оглядывался вокруг, но не было никого, кто хотя бы отдаленно походил на ожидаемого им человека.

Раздался сигнал к отправлению, поезд медленно тронулся. Клос поднялся на верхнюю ступеньку, готовясь захлопнуть за собой дверь, как вдруг увидел выбегающего из туннеля подростка в клетчатой кепке. Он не мог ошибиться – это был тот, кого он с таким нетерпением ждал. Может быть, этого парнишку задержала облава в городе, а возможно, только в последний момент он получил инструкции.

Поезд набирал скорость. Паренек бежал изо всех сил вдоль состава, громко выкрикивая: «Кафе Росе!», как будто это был наиболее сенсационный заголовок из ежедневной варшавской газеты. Он увидел Клоса, и еще громче закричал: «Кафе Росе!», потом замедлил бег и, успокоившись, повернулся и пошел к туннелю.

Клос не знал, что означали слова «кафе Росе», но не сомневался, что они предназначались именно ему. Он двинулся по коридору к своему купе. Там увидел девушку в зеленом плаще. Она сидела в углу и смотрела в окно, за которым мелькали какие-то железнодорожные склады. Легким кивком она ответила на приветствие Клоса.

Итак, это была Марта Ковач. Он узнал ее имя только после нескольких часов пути. Марта показалась Клосу довольно скрытной и весьма неглупой. Она не проявляла особого желания поближе познакомиться со своим спутником, очевидно испытывая его выдержку и проверяя бдительность. И только за несколько десятков километров до венгерской границы она начала проявлять странное волнение. Клос насторожился. Когда же, выйдя в коридор, чтобы пройти в вагон-ресторан, он заметил за неплотно зашторенной дверью одного из соседних купе штандартенфюрера Рейсмана, все стало на свои места.

Сценарий был продуман тщательно. Волнение Марты Ковач по мере приближения поезда к венгерской границе все нарастало.

Наконец, заикаясь, она призналась ему, что везет с собой сигарет больше, чем это предусмотрено таможенными правилами, и не был бы господин Клос так любезен…

Он знал, что если согласится провезти нелегально через границу несколько блоков сигарет, то поневоле станет ее сообщником.

На территории Венгрии Марта Ковач признается, что является агентом какой-нибудь иностранной разведки, а в пачках сигарет спрятаны секретные документы или пленки микрофильмов. Правда, это был бы слишком дешевый шантаж. «Вы, господин Клос, должны будете мне помогать, иначе…» – угрожала бы ему Марта Ковач.

Присутствие Рейсмана в поезде и факт, что Марта Ковач путешествует с оружием (когда она вышла на минуту из купе, Клос осмотрел ее муфту и обнаружил в ней пистолет), исключали предположение, что она агент союзнической разведки или какой-либо подпольной антифашистской организации.

Клос мог бы отказать в просьбе Марты Ковач и тем самым сорвать весь искусно составленный план Рейсмана. По его одолевали сомнения: во-первых, не ошибается ли он, считая Марту Ковач сотрудницей гестапо; во-вторых, он понимал, что если СД решит еще раз его проверить, то для этого найдет в любое время другой, более подходящий случай.

Итак, Клос «был любезен» и принял от Марты Ковач несколько блоков сигарет. Осмотрев их, он обнаружил, что на одном целлофан был приклеен неровно, он показал его Марте.

– Открыть этот блок или будем искать в других? – спросил он.

– Нет! – воскликнула Марта.

Клос сорвал целлофан и, не спуская с нее глаз, начал вынимать из блока поочередно пачки сигарет. Внутри одной из них почувствовал что-то твердое.

– Микрофильм, – скорее подтвердил, чем спросил Клос. – На кого вы работаете? Предупреждаю, что мы еще находимся на территории рейха и на ближайшей же станции я вызову полицию.

Марта рассмеялась.

– Не удалось, Клос, – ответила она. – А я надеялась, что сумею завербовать тебя работать для английской разведки. – Она снова рассмеялась. – Пойдем к нашему шефу, штандартенфюреру Рейсману, он ждет тебя…

– Да, забавная история, – усмехнулся Клос.

Следуя за Мартой, он подумал, что ситуация была бы действительно забавной, если Марта Ковач, так же как и он, выступала в двойной роли. Но об этом он никогда не узнает…



Когда Клос остановился около балюстрады моста, чтобы посмотреть на мутные воды залива, он тут же увидел своего изрядно уставшего спутника. Видимо, шпик, занятый мыслями, слишком быстро шел за ним.

До условленной встречи с консулом Гранделем оставалось двадцать минут, и Клос решил дать возможность шпику еще раз немного передохнуть.



Советник консульства Витте невесело поднимался по ступенькам лестницы, думая о том, что вызов к шефу не предвещает ничего хорошего.

Три месяца назад Грандель, так же как и сегодня, перед началом работы вызвал его к себе в кабинет и сообщил, что министерство иностранных дел Германии в целях экономии валюты решило отозвать в Берлин семьи сотрудников, находящиеся за границей. Тогда едва удалось убедить шефа до начала школьных каникул оставить жену и детей Витте в Стамбуле. Хотя заботы о семье и обременяли Витте, но им здесь было безопаснее, чем в Германии, где часто бомбят, в особенности сейчас. Да, налеты англо-американской авиации участились, а триумф немецкого оружия, в который три года назад Витте свято верил, теперь полностью развеян. И если говорить правду, то Витте уже давно не верил в победу великой Германии, но только не знал твердо времени окончательного ее поражения.

«Неужели Грандель снова намерен возвратиться к тому неприятному разговору? Или, может быть, он получил новые указания из министерства? – со страхом думал Витте. – Ведь теперь, – размышлял он, – пребывание моей семьи в Стамбуле не стоит рейху ни пфеннига. Может быть, ссылка на экономию валюты лишь предлог, а как только я отправлю жену и детей в Германию, их объявят там заложниками?! Или в Берлине узнали, что комиссионные за срочную доставку мной из Турции в Германию марганцевой руды слишком высоки, даже принимая во внимание военное время и то обстоятельство, что это Стамбул?..»

– Трудно, – промолвил вслух Витте.

Но если в действительности там, в Берлине, намерены это сделать, продолжал он размышлять, то он, Витте, постарается максимально отсрочить это решение, а потом, распродав весь собранный им секретный материал по экономике Германии какой-нибудь иностранной разведке, уедет из Европы и терпеливо дождется окончания войны.

Это решение несколько приподняло его настроение. Правда, Витте ожидала неприятная встреча с Эльзой фон Тильден, секретаршей шефа, черствой и надменной старой девой, до конца преданной национал-социализму. «Нет ничего хуже, чем фанатичная нацистка, оставшаяся в старых девах», – обычно говорил он жене, когда был абсолютно уверен, что их никто не подслушивает.

– Хайль Гитлер, фрау Эльза, – невозмутимо приветствовал он секретаршу. – Вы не знаете, зачем пригласил меня старик?

– Господин консул ожидает вас уже пять минут, – ответила она холодно.

Он открыл обитую дерматином дверь и вошел в кабинет шефа. Грандель молча указал ему на кресло возле письменного стола и с минуту еще просматривал утреннюю почту. Отметив что-то важное для себя на полях последнего документа, снял очки, не торопясь включил вентилятор и только тогда посмотрел на своего советника.

– Вы все приготовили к приему? – спросил консул.

– Конечно, – ответил Витте, довольный тем, что беседа началась вопросом, к которому он был готов. – Повара и кельнеры заказаны, господин консул, приглашения на прием разосланы. Однако… – Он внезапно замолчал, посмотрев в водянистые глаза своего шефа. Во взгляде советника были одновременно исполнительность и преданность подчиненного, желание сообщить что-то конфиденциальное. – Опасаюсь за гостей, – закончил Витте ранее начатую фразу. – Мне звонил секретарь мэра города и сообщил, что мэр в день приема в консульстве должен быть в Анкаре. Видимо, на приеме будет только горстка наших друзей – представители фирм, с которыми мы поддерживаем торговые связи.

– Это вас удивляет, господин Витте? – приподнял брови Грандель. – Как только на фронте происходят какие-либо перемены не в нашу пользу, турки сразу же присылают на прием второстепенных представителей. Дорогой мой Витте, я уверен, что недалеко то время, когда мэр города и наиболее выдающиеся и знатные господа Стамбула еще будут наперебой просить у нас аудиенции. Для этого достаточно будет только одного победоносного наступления нашей доблестной армии. Вы же знаете этих торгашей с восточных базаров, господин советник, – пренебрежительно бросил Грандель. – А пока необходимо вести себя так, будто мы этого не замечаем. Прием должен быть скромным, и это понятно: наша страна находится в состоянии войны и мы не можем позволить себе роскоши, хотя все должно быть в наилучшем виде. Вы понимаете, господин советник, что я имею в виду? Приглашайте на прием, кого вы сочтете нужным. Помните, что рядовые клерки знают подчас больше, чем их шефы, а держать язык за зубами они еще не научились.

– Я тоже так думаю, господин консул.

Грандель забарабанил пальцами по стеклу на письменном столе. Он внимательно всматривался в лицо своего советника.

Молчание длилось недолго, а Витте уже почувствовал ползущий по всему телу страх. В один миг пожалел обо всем: о своем заработке, о приезде в Стамбул, даже о том, что явился по требованию консула в его кабинет.

«Сейчас войдет Петерс», – промелькнуло в голове Витте.

Петерс официально числился шофером консула, но никто в консульстве не имел представления, кто на самом деле этот невысокий господин с квадратной челюстью и приплюснутым носом бывшего боксера, никогда не вынимающий рук из вечно чем-то набитых карманов.

Неоднократно Витте задумывался над тем, кто же руководит в консульстве: Грандель или шеф службы безопасности Петерс, без которого не мог бы существовать этот клочок немецкой территории в центре чужого города.

На счастье, не открылась дверь кабинета консула и в ней не появился Петерс.

– Еще один вопрос, господин советник, – проговорил Грандель. – Вы по-прежнему поддерживаете связи с Христопулисом?

– Вы же знаете, господин консул, что это относится к моим служебным обязанностям, – ответил Витте, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе. – Только благодаря ему мне удалось так быстро отправить последнюю партию марганцевой руды в Германию.

– Да, но он неплохо на этом заработал, – пробурчал консул и махнул рукой, как будто хотел дать понять, что дело не в этом. – Вы встречаетесь с ним там, где и прежде?

– Да, в кафе Росе.

– Это прекрасно, – сказал консул. – Я надеюсь, что вы, господин советник, будете там еще до нашего приема. Был бы очень рад, если бы госпожа Росе изъявила желание пожаловать к нам на прием. Приглашение вы должны ей вручить лично. Вы меня поняли? Только лично, – повторил еще раз консул. – Я думаю, что знакомство с госпожой Росе будет весьма полезным для нашей работы…

«Все понятно», – подумал Витте. Он знал от Христопулиса, что старый Грандель уже давно охотится за прекрасной хозяйкой ночного кабаре.

Будучи вышколенным немецким чиновником, Витте с каменным лицом соглашался с длинными и туманными рассуждениями своего шефа о выгодах, которые принесет консульству расширение круга знакомств при помощи госпожи Росе. Одновременно он готов был казнить себя за то проклятое парализующее чувство страха, которое охватило его несколько минут назад.

Как будто помолодев, Витте вскочил с кресла, когда Грандель закончил свою тираду.

– Конечно, господин консул, я не только лично вручу приглашение госпоже Росе, но и шепну ей, что для господина консула это очень важно…

И все же предчувствие не обмануло его. Уже открывая дверь кабинета, он услышал слова консула, сказанные им мимоходом и без особого желания:

– Да, Витте. Я забыл вам сказать, что министерство экономики присылает к нам своего представителя для инспекции. Он появится со дня на день. Вы должны будете заняться им.

– Хорошо, господин консул, – проговорил Витте, пошатнувшись, и закрыл за собой дверь.

В секретариате он встретился с холодным, пронизывающим взглядом фрау фон Тильден. Она напомнила ему энтомолога, осматривающего наколотого на булавку овода, а оводом был он, Витте.



Гостиница, где остановился Клос, находилась в тихом районе недалеко от центра европейской части города. Он занял номер на втором этаже, с большим окном и балконом. С балкона был виден узкий отрезок голубого Босфора. Далеко, на краю горизонта, высились стройные башенки минаретов и купола византийских храмов, перестроенных в мечети. Перегнувшись через перила, можно было разглядеть подъезд к гостинице, усыпанный крупным гравием, и ряд развесистых каштанов. Под одним из них стоял молодой человек, очень напоминающий пристойного цирюльника в небольшом городке. Он курил сигарету с длинным мундштуком и машинально разгребал перед собой острым носком светло-желтого башмака гравий.

Клос заметил его сразу же после выхода из консульства.

«Видимо, заменили мне шпика, пока я был у Гранделя», – подумал Клос.

Затем он внимательно обследовал комнату. Хотя Клос не намечал каких-либо важных встреч в гостинице, все равно надо было знать, не установлены ли здесь микрофоны и скрытые фотокамеры. Внимательный осмотр комнаты ничего не дал. Кожаные чемоданы, купленные по указанию Рейсмана, стояли точно на том же месте, где он оставил их по приезде.

Но что-то было не так – Клос это чувствовал. Еще раз внимательно осмотрев чемоданы, он заметил, что замок одного из них, который обычно неплотно закрывался, сейчас был сильно прижат. Значит, прибывшим в Стамбул представителем немецкого министерства экономики заинтересовались. Клос усмехнулся: что здесь было бы, если бы турецкая полиция узнала истинную цель его приезда?

Вчера при выходе из вокзала среди торговцев-лоточников, назойливо предлагавших неказистый товар, носильщиков, готовых поднести его чемоданы, а также агентов, рекомендовавших приезжим гостиницы, Клос заметил мрачного типа, нацелившего на него объектив фотоаппарата. Очевидно, этот человек хотел сойти за обычного уличного фотографа, но подозрительным было то, что, вручая Клосу фирменную визитку, он обратился к нему с немецким акцентом. Вчерашние и сегодняшние прогулки по городу в сопровождении шпиков говорили сами за себя.

Клос подошел к небольшому чемодану, осмотрел его, открыл. Как будто все было в полном порядке. Сорочки, носки, носовые платки уложены как и прежде. Только исчез куда-то волос, вложенный между вторым и третьим носовым платком.

Итак, все ясно… Осматривать другой чемодан уже не было смысла. Теперь Клос точно знал, что кто-то копался в его чемоданах, но ничего не нашел.

Единственная вещь, обнаружения которой стоило бояться, – это небольшой пистолет с глушителем, пронесенный им через таможенный досмотр в футляре лейки. Теперь Клос не расставался с ним ни на минуту.

«Что же делать дальше?» – подумал Клос. Он мог не обратить внимания на случившееся, однако решил использовать этот случай, чтобы познакомиться с администрацией гостиницы. Позвонил горничной и попросил ее пригласить к нему администратора. Через несколько минут тот стоял уже в дверях.

– Вы меня звали, сэр? – спросил он по-английски.

– Если вы администратор…

– Я хозяин гостиницы. Вы чем-нибудь недовольны, сэр?

– Конечно. Приезжая из Германии, ведущей войну с большевизмом, я надеялся, что в этом городе отнесутся ко мне как к представителю дружеской страны и что меня будут принимать здесь почетные господа из государственных и других ведомств. Поэтому я хотел бы избежать всевозможных провокаций. По крайней мере здесь, в гостинице, хотелось чувствовать себя в безопасности. Можете ли вы как хозяин этой гостиницы гарантировать мне это? Или же я должен подыскать другую гостиницу?

– К сожалению, я не совсем вас понимаю, – чуть заметно усмехнулся хозяин.

– Кто-то рылся в моих вещах, – глядя ему в глаза, твердо произнес Клос.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, сэр, – спокойно отпарировал хозяин гостиницы.

– Нет, я не ошибаюсь.

– Может быть, горничная, убирая номер, неосторожно передвинула ваши вещи? – продолжал объяснять хозяин. – Но заверяю вас, что этого больше не повторится. Я дам необходимые распоряжения. Между прочим, я, должен вас предупредить, что и в других гостиницах полиция также наблюдает за иностранцами. Трудно поверить в это, не правда ли, сэр?

Хозяин гостиницы улыбнулся, учтиво откланялся и, не сказав больше ни слова, вышел из номера, тихо закрыв за собой дверь.

Откровенно говоря, этот предупредительный господин не очень понравился Клосу. За его вежливостью скрывалось что-то, чего Клос сразу не в состоянии был понять. Что же касается чрезмерного любопытства турецкой полиции, то он был прав. Может быть, этот господин и сам работал на полицию? Во всяком случае, его интерес к приезжему иностранцу, который занял дорогой и комфортабельный номер, был налицо.

Еще вчера, сразу же по приезде, Клос, делая вид, что ищет в справочнике номер телефона немецкого консульства, отыскал адрес кафе Росе, затем на плане Стамбула он нашел улицу, на которой должно находиться это кафе, и пошел в город. Он потратил не менее часа на то, чтобы оторваться от вчерашнего шпика с торчащими усиками. Кафе оказалось сравнительно недалеко от гостиницы, в одном из переулков, выходящих на улицу, ведущую к вокзалу.

В первую минуту Клос подумал, что ошибся адресом – так не походил этот домик цвета охры на кафе в европейском понимании этого слова.

Однако небольшая эмалевая табличка с надписью: «Кафе Росс» – подтверждала, что он не ошибся, а маленькие буковки под названием ночного кабаре на эмалевой вывеске объяснили необычный внешний вид этого заведения: «Частный клуб».

Клос постучал деревянным молоточком, подвешенным к дубовым дверям, и через минуту увидел грузную женщину в распахнутом домашнем халате, с большим носом и седыми усами.

Только сейчас Клос начал догадываться, что слово «частный» на вывеске не точно выражает характер этого заведения.

Появившаяся в дверях особа заговорила быстро по-турецки, пытаясь что-то объяснить ему, но, убедившись, что ее усилия напрасны, попыталась закрыть дверь.

Клос придержал дверь и сначала по-английски, а потом по-французски пытался объяснить этой женщине, по-видимому прислуге, что он хотел бы видеть мадемуазель Росе. Но его слова не действовали на женщину, которая размахивала руками и беспрерывно что-то говорила.

В это время на верхней ступеньке лестницы показалась молодая дама с высоко зачесанными белокурыми волосами.

– Это ночное кабаре, и сейчас оно закрыто, – сказала она по-французски с иностранным акцентом. – Моя компаньонка пытается вам объяснить это. Кроме того, как вы видите, это частный клуб, который обслуживает только своих членов.

– Извините, пожалуйста, мадемуазель, – ответил Клос. – Но мой приятель, который посоветовал мне кафе Росе, ничего об этом не говорил.

– Ваш приятель? – с удивлением спросила женщина. – Он член нашего клуба? Можно узнать, кто он?

– Мой приятель Теодор, – ответил Клос.

– Ах, так! – воскликнула она. – Вы друг Теодора? Это совсем другое дело. Прошу вас.

Мужское имя, которое для конспирации ежемесячно менялось, было первым паролем, обязательным для всех агентов Центра, и Клос хорошо помнил об этом. Не так важно содержание разговора агента, даже язык, на котором он говорил. Главное и обязательное – точно назвать при встрече мужское имя.

В данный момент это было имя Теодор.

Комната, куда привела Клоса молодая особа, была типичным, даже чересчур типичным, будуаром кокотки. Стены, обитые розовым дамастом, такие же шторы, большое овальное зеркало в раме. Гора цветных подушек на низкой широкой французской кровати. Только темно-ореховый письменный стол больших размеров явно не соответствовал убранству комнаты.

Молодая особа пододвинула Клосу пуф, покрытый шкурой какого-то зверя, подошла к зеркалу, поправила непокорную прическу. Ее нельзя было назвать красавицей, даже сказать, что она хороша собой. Но в ней было что-то особенное, привлекательное, женственное, что так притягивает мужчин. «Во вкусе пожилых господ», – подумал Клос.

– Итак? – Она повернулась в его сторону.

Это было ее первое слово, которое она произнесла, уже находясь в своем будуаре. Она не хотела первой называть следующие слова пароля и ждала, что скажет Клос.

– Теодор не мой приятель, – начал Клос.

– Но он все же ваш кузен? – спросила она.

– Двоюродный брат моей матери, – ответил Клос.

– Все в порядке! Ты – «J—23»! – с радостью промолвила женщина. – А я – Росе. Мы получили информацию о том, что ты приедешь в Стамбул. Шеф приказал, чтобы я оказывала тебе всевозможную помощь.

Она открыла нижние дверцы письменного стола, вынула бутылку и стаканы:

– Немного виски?

– Почему немного? – спросил Клос.

– Можешь пить сколько хочешь, но я надеюсь, что ты приехал в Стамбул не для того, чтобы увлекаться шотландскими напитками? Тебе что-нибудь требуется? Может быть, деньги?

– В данный момент я ни в чем не нуждаюсь. Может быть, потом, – задумчиво ответил Клос.

Он коротко, без особых подробностей, объяснил Росе цель своего приезда, потом спросил, известно ли ей что-нибудь о немецком консульстве в Стамбуле.

– Несколько сотрудников консульства – члены нашего клуба, – ответила она. – А сам господин консул весьма расположен ко мне, даже, как мне кажется, обожает меня. Может быть, ты хочешь, чтобы я заинтересовалась более подробно?

– Нет, пока нет. Может быть, мне необходимо будет установить контакт с рядом лиц. Но раньше я хотел бы осмотреться.

– Представься шефу. Он уже знает, что ты приехал, – посоветовала Росе. – А я должна, видимо, распорядиться, чтобы тебя впускали в клуб беспрепятственно, хотя лучше, если бы тебя ввел в клуб кто-либо из твоих немецких друзей. Осторожность никогда не помешает. В Стамбуле, – продолжала она, – действуют независимо друг от друга по меньшей мере шесть иностранных разведок, не считая турецкой полиции и армейской контрразведки. Недавно турки с большим шумом выдворили из Стамбула маньчжурского консула. Сейчас, сейчас! – воскликнула она, вспомнив что-то. – Это непременно заинтересует тебя. Я получила недавно сообщение из Центрального банка, что кто-то из сотрудников немецкого консульства имеет в турецком банке свой лицевой счет. Правда, этот сотрудник работает только на себя. Может быть, я не должна тебе об этом говорить, но подрабатывает он на комиссионных, на взятках и тому подобное. Постараюсь узнать, кто это, и если удастся, то представлю тебе выписку из его счета. Я думаю, что весьма неплохо иметь в таких случаях козла отпущения.

– Вижу, что для тебя не существует тайн в нашем ремесле, – заметил Клос. – А что касается козла отпущения…

– Дорогой мой, – прервала его Росе, – вот уже двенадцать лет, как я работаю в этой области, и думаю, что кое-чему научилась.

– Неужели? – искренне удивился Клос, а потом добавил: – Что же касается козла отпущения, здесь необходимо быть осторожным. А вдруг этот тип работает на кого-либо из союзников, а его накопления в банке – это деньги, полученные от них на оказанные услуги?

– Пожалуй, нет, – ответила Росе после недолгого раздумья. – Англичане ведут себя весьма осторожно. Предпочитают переводить гонорар своим агентам в английский банк.

Клос должен был признать, что она права. Он решил спросить ее еще об одном человеке, чье имя часто упоминалось в рапортах советника немецкого консульства в Стамбуле.

– Тебе что-нибудь говорит имя Христопулис?

– Да, конечно, – ответила Росе. – Сам познакомишься с ним – он постоянный гость нашего клуба. Очаровательный человек, – усмехнулась она. – Грек с турецким подданством. Юрист по образованию, но не имеющий практики, а впрочем, кто его знает. У нас все называют его «господин адвокат». В действительности же он связан с турецкой полицией, посредник, комиссионер – называй как хочешь, – всегда при деньгах, имеет личную машину новейшей модели – «ягуар», – окружен самыми красивыми в этом городе женщинами. Иногда он располагает весьма интересной информацией, которую всегда готов продать любому, кто хорошо заплатит. Владеет свободно двумя иностранными языками. Ходят слухи, что он английский резидент, хотя это маловероятно.

Росе проводила Клоса до лестницы, улыбнувшись, кивнула ему на прощание.

– До вечера, – сказала она.

Клос посмотрел на часы. Уже около семи. День был знойный, но к вечеру жара заметно спала.

Клуб госпожи Росе открывался в восемь, но он намеревался прийти позже. Разговаривая в немецком консульстве с советником Витте, Клос поинтересовался, где можно хорошо провести время вечером, спровоцировав его, чтобы он назвал кафе Росе. Предупредительно вежливый советник сразу же понял его как мужчина мужчину и вызвался сопровождать в клуб госпожи Росе.



Шпик все еще торчал под каштаном, но у Клоса уже не было необходимости скрывать, как он намеревается провести сегодняшний вечер: ночное кабаре госпожи Росе, вероятно, также находится под постоянным наблюдением турецкой полиции. Он сообщил по телефону администратору, или, вернее сказать, владельцу гостиницы – ибо, кроме него, в регистратуре Клос больше никого не встречал, – что намеревается немного вздремнуть, и попросил разбудить его в начале десятого и заказать такси.

– Если вы желаете развлечься, сэр, – сказал хозяин гостиницы, – то рекомендую вам посетить превосходное ночное кабаре недалеко от нашей гостиницы. И тогда такси вам не понадобится. Кабаре называется «Кафе Росе», но прошу вас не придавать значения названию, это не…

– Благодарю вас, – сухо прервал его Клос. – Я подумаю о вашем предложении.

Клос лег, но уснуть не мог. Его раздражал этот предупредительный и назойливый господин – владелец гостиницы «Ориент».



Витте заметил серебристо-серый лимузин Христопулиса недалеко от террасы модного кафетерия. Это был удобный случай поговорить с греком раньше, чем тот встретится с представителем министерства экономики Германии. Витте поспешил в кафетерий, но Христопулиса там не застал. Набросав несколько слов на листке бумаги, од подсунул его под стеклоочиститель «ягуара». Витте гнал от себя мысль, что молодой человек, с которым он два часа назад разговаривал в кабинете консула, приехал специально затем, чтобы скрупулезно разобраться в его злоупотреблениях, допущенных им в ущерб рейху. Осторожность никогда не помешает, решил Витте. Правда, Христопулис не из болтливых, но, если ему хорошо заплатят, он, не моргнув глазом, выдаст любой секрет. Поэтому лучше заранее Принять нужные меры. Береженого бог бережет.

Консул Грандель необычайно любезно отнесся к гостю из Берлина и посоветовал Витте оказывать «всевозможную помощь доктору Клосу».

Витте, обменявшись с Клосом несколькими общими фразами, понял, что он в целом неплохо разбирается в вопросах внешней торговли, представляет трудности получения дефицитного сырья или материалов, на которые наложено эмбарго, знает толк в расчетах, кредитах, комиссионных и тому подобном.

Хотя Витте условился с Клосом прийти в кафе Росе около десяти, сам был там уже к часу его открытия. Он заметил на стоянке автомашин «ягуар» Христопулиса, – значит, грек нашел за стеклоочистителем его записку.

Толстая особа с усами стояла перед входом в ночное кабаре и приветствовала Витте как старого знакомого, помогла ему снять плащ, выразила радость снова видеть «господина посла». Она так называла всех сотрудников иностранных представительств в Стамбуле, приходящих в кабаре.

В большом зале, именуемом завсегдатаями кабаре зеркальным, сонная девица, в шароварах, с полузакрытым лицом, сервировала стол. Другая девица, тоже с закрытым лицом, полуобнаженная, плавно, как будто бы нехотя, раскачивала бедрами на небольшой эстраде в такт монотонной восточной мелодии, доносившейся из небольшой ниши, где три сидевшие рядом девушки перебирали струны неизвестных Витте инструментов.

Витте осмотрелся вокруг. За низким столиком сидели несколько упитанных мужчин с восточной внешностью и громко над чем-то смеялись, но Христопулиса среди них не было. В зале, где обычно играли в карты, его также не оказалось. Тогда Витте вспомнил, что Христопулис может быть наверху, в личных апартаментах хозяйки ночного кабаре. Он был одним из тех знакомых Витте, кто имел право подниматься на этаж выше.

Кабаре госпожи Росе, вопреки слухам, в общем-то было вполне приличным заведением. Пожалуй, никто из завсегдатаев не мог похвастаться интимными связями с какой-либо из очаровательных танцовщиц или служанок. И только немногие удостаивались чести подниматься в апартаменты хозяйки кабаре.

Витте вздрогнул. Кто-то неожиданно дотронулся до его плеча. Он резко повернулся.

– Все в заботах? – спросил его Христопулис. – Вы, господин советник, сейчас похожи на человека, которого аллах испытывает заботами, – уточнил свой вопрос грек.

Он пододвинул к себе низкий пуф и уселся около Витте, положив небольшую холеную руку ему на колено. В полумраке засверкал всеми цветами радуги большой бриллиант на его пальце.

Когда-то Витте спросил Христопулиса о стоимости этого перстня, на что тот небрежно ответил, что цена ему – два-три каменных дома в центре города.

– Аллах посылает заботы, но аллах и освобождает от них, – шутливо заметил Христопулис, беря с подноса кельнерши, склонившейся над их столиком, два хрустальных бокала, наполненных до половины коричневатой жидкостью. – Выпьем за ваше здоровье, господин советник. Еще ничего лучшего не придумано от земных забот.

– Аллах запрещает пить, – едко ответил Витте.

– Ну что вы, господин советник! – блеснув белыми зубами, засмеялся Христопулис. – Аллах смотрит на это сквозь пальцы, в особенности когда пьют за успех выгодного дела. Я всегда был уверен, что вы, господин советник, обладаете незаурядной способностью заключать весьма выгодные сделки. Или, может быть, я ошибаюсь? Вы, господин Витте, может быть, слышали старую легенду об одном человеке, который продавал верного пса? – не дождавшись ответа, продолжал Христопулис. – Это был очень преданный пес, он всегда возвращался к своему хозяину. И его можно было снова продавать. А он снова возвращался…

– Оставьте эти анекдоты, господин Христопулис! – с раздражением отозвался Витте. – Уже не раз я слышу ваши восточные сказки. Создается впечатление, что вы все кому-то подражаете.

– Все мы кому-то подражаем, – спокойно согласился Христопулис. – Вот, например, вы, господин советник, тоже…

– Христопулис, прошу вас! – взорвался Витте. – Вы что, хотите, чтобы мы поссорились?!

– С чего вы это взяли? Я совсем не хочу потерять своего лучшего клиента. Может быть, нам и сегодня удастся выгодно предать своих псов. Мы должны об этом хорошенько подумать, господин советник.

– Перестаньте валять дурака, господин Христопулис, – вздохнул Витте. – Мы должны на какое-то время воздержаться от сделок. Вы же отлично понимаете, что вам неплохо живется за моей спиной. И еще неизвестно, как пойдут у вас дела с моим преемником…

– Что, вас отзывают в Берлин? – встрепенулся Христопулис.

– Пока нет, но приехал некто из Берлина и, возможно, захочет кое-что выяснить. Этот тип не похож на человека, который понимает шутки.

– А он знает цену деньгам? – спросил Христопулис и на вопросительный взгляд Витте добавил: – Как вы думаете, смог бы он отличить сто долларов от долларового банкнота?

– Для вас, господин Христопулис, все так просто… Вы думаете, что все можно продать и купить. Я же не могу предложить ему взятку! Этот молодой человек кажется… – Витте задумался, подбирая слово, – слишком идейным. А такие не берут, – скривил он губы в иронической усмешке.

Христопулис громко рассмеялся:

– Ох уж эта ваша европейская сентиментальность! – Он подвинулся ближе к Витте: – Запомните на всю жизнь: все берут. Только одно неизвестно: сколько? – Щелкнул перед Витте золотым портсигаром: – Может быть, закурите? – Блеснуло пламя зажигалки. – Конечно, вы не можете так просто положить ему деньги в карман, но для этого существуют различные способы. Аллах запрещает пить, аллах не разрешает курить. Что еще запрещает аллах, Витте? Не следует ли вам поразмыслить? – Христопулис кивнул на завешенную портьерой дверь, ведущую в игральный зал. – Итак, Витте, азартная игра. Вы же можете проиграть ему немного денег! Пригласите его в этот зал. Если хотите, я могу вам в этом помочь.

– Я уже пригласил его, – ответил Витте на предложение Христопулиса. – Он будет здесь, – посмотрел на часы, – менее чем через час.

Витте почувствовал облегчение. Уже не первый раз присутствие этого циничного грека действовало – на него успокаивающе. Поднял хрустальный бокал, в котором кусочек льда почти совсем растаял:

– За ваше здоровье, господин Христопулис. За ваши отличные идеи.

Краем глаза Витте заметил спускающуюся сверху мадемуазель Росе в длинном элегантном закрытом платье. Она уже подходила к их столику. Витте поднялся, поцеловал ее нежную руку и спросил, получила ли она приглашение.

Росе утвердительно кивнула.

– Господин консул просил передать вам, что ваше присутствие на приеме доставило бы ему особую радость. Можем ли мы надеяться?..

– Да, если мне ничего не помешает, я буду на вашем приеме, – ответила Росе.

Она присела на край пододвинутого ей Христопулисом пуфа, как будто хотела подчеркнуть, что намеревается удостоить их своим присутствием не более минуты.

Витте поспешил сообщить, что позволил себе пригласить в клуб представителя немецкого министерства экономики, который прибыл по важным делам в Стамбул.

В этот момент одна из девушек подошла к их столику, держа на подносе телефонный аппарат.

– Это вас, господин советник, – обратилась она к Витте.

Без особого удивления он взял из ее рук телефонную трубку: не первый раз звонили ему по телефону в кабаре. Сам консул знал, где вернее всего можно найти советника в этот поздний час.

Но сейчас это был не консул. Витте услышал только одну фразу, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать всеохватывающий страх.

– Вы себя плохо чувствуете? – спросил его Христопулис.

– Держу пари, – Росе лучезарно улыбнулась, – что это звонила дама. Только женщина может произвести такое впечатление.

– Да, это была женщина, – машинально подтвердил ее предположение Витте.

Он сказал правду. Но то, что он услышал, не имело ничего общего с делами, на которые намекала Росе.

Звонившая женщина сказала только одну фразу:

– Я знаю, кому принадлежит лицевой счет в Центральном банке за номером 115/185.

Но этого было вполне достаточно, чтобы Витте покрылся холодным потом, ибо он хорошо знал, кто владелец пятидесяти двух тысяч фунтов стерлингов, лежавших на этом счету.

«Откуда она узнала, что это мой вклад? С какой целью сообщила об этом? Может быть, это шантаж? Кто эта женщина?» – мучительно думал Витте.

– Видимо, это тот человек, которого вы ожидаете? – вывел его из задумчивости Христопулис. Грек показал на появившегося в дверях молодого человека в безукоризненно сшитом костюме.

– Да, – ответил Витте. – Хэлло, Клос!

Молодой человек подошел к их столику, галантно наклонился над протянутой ему рукой мадемуазель Росе, пожал руку Христопулису и дружески похлопал Витте по плечу.

– Как здесь уютно, – сказал он улыбаясь и сразу же обратился к Христопулису: – Видимо, вы – господин Христопулис, благодаря которому советник Витте так умело и быстро устраивает дела с отправкой марганца в Германию?

– Всегда готов служить моим немецким друзьям, – улыбнулся Христопулис.

– Прошу вас, господин Клос, поближе познакомиться с господином Христопулисом, – защебетала Росе, – человеком, который познал все тайны этого города.

Потом она встала и, кивнув им головой, подошла к стойке, у которой работала официантка. Клос проводил ее взглядом, а затем, закурив сигарету, предложенную ему Христопулисом, сказал:

– Я хотел бы вас предупредить, господин Христопулис, что меня не очень интересуют тайны этого города. Однако я с большим удовольствием при вашем посредничестве установил бы деловые контакты в здешних торговых сферах.

– Христопулис знает здесь всех, – вставил Витте.

– Да, я знаю многих, – усмехнулся грек, – в особенности если это выгодно, и не знаю никого, если это не представляет для меня интереса.

– Думаю, что мы договоримся с вами, господин Христопулис, – ответил Клос.

– Все зависит от товара, который вас интересует, – уточнил Христопулис и резко переменил тему разговора: – Давайте отложим все это до завтра. Не каждый же день вы, представитель великой Германии, видите соблазнительных восточных красавиц. Знаете ли вы, что мадемуазель Росе должна была получить специальное разрешение полиции?

– На показ этих девушек? – уточнил Клос.

– Что вы, на это не требуется разрешения. А вот на танцы с закрытым лицом… В Турции уже двадцать лет, как женщинам не разрешается закрывать лица, но Росе всего может добиться.

– Не хотите ли вы, господин Христопулис, этим сказать, что госпожа Росе как-то связана с турецкой полицией? – спросил многозначительно Клос.

Христопулис странно усмехнулся и вместо ответа принудил их выслушать длинную, восточную историю, из которой следовало (если Клос правильно ее понял), что не тот человек опасен, который как-то связан с полицией, а тот, который работает на полицию.

«Предостерегает он меня или издевается?» – подумал Клос, всматриваясь в подвижное лицо грека.



Клос прибыл на прием в немецкое консульство в точно назначенное время и оказался первым гостем. Консул Грандель, любезно пожимая ему руку, почему-то не представил его сотрудникам консульства. Но его секретарша, сухопарая фрау фон Тильден, одетая в строгий серый костюм, напоминающий мундир, со значком гитлеровской партии в петлице, не скрывала иронической улыбки.

– Пунктуальность – это исключительная особенность немецких офицеров, – промолвила она, направившись к Клосу.

Под предлогом, что он хотел бы осмотреть сад во дворе консульства, Клос избавился от ее общества.

Оказавшись в уединенной беседке, он попробовал подвести итог своего трехдневного пребывания в Стамбуле. Трехкратное посещение консульства позволило ему узнать всех его сотрудников. Кроме Гранделя, Витте и фрау фон Тильден в игру входил еще и Петерс – неразговорчивый, с виду подозрительный, всегда смотрящий исподлобья тип. Из этой четверки Клос должен был выбрать одного, кого он представит штандартенфюреру Рейсману как разоблаченного агента английской разведки. Пятый же сотрудник консульства – советник Бейтз – уже третий месяц лежал в стамбульском госпитале. Поэтому его можно было спокойно исключить из игры. Кроме того, по данным Рсйсмана, английский агент действовал в консульстве еще две недели после того, как Бейтза отправили в госпиталь.

Теоретически агентом Интеллидженс сервис мог быть каждый из этой четверки – все они имели непосредственный доступ к секретным документам.

Но задача Клоса прежде всего заключалась в том, чтобы обезопасить настоящего агента, и поэтому оставались уже только три кандидата на роль мифического английского агента.

Пока ему удалось в какой-то степени узнать только одного советника Витте. Немаловажную роль в этом сыграл покер в кафе Росе. После первой же распасовки карт Клос понял, что Витте намеренно старается проиграть ему. Это насторожило Клоса.

Клос хорошо играл в покер, он любил момент неторопливого открытия своих карт, минуту мгновенного решения – продолжать игру или же своевременно выходить из нее. Он любил также миг, когда решался идти на блеф. И поэтому без труда понял, что Витте и Христопулис подыгрывают ему.

Клос решил подшутить над Витте: горка банкнот, так неудержимо росшая перед ним, вдруг оказалась собственностью советника консульства. Растерянность, с которой он должен был принять выигрыш, повеселила Клоса.

Однако шутка имела и свою обратную сторону: она стоила Клосу едва не половины полученных им командировочных. Но он утешил себя тем, что слух о его проигрыше быстро дойдет до англичан, которые не упустят случая одолжить ему денег и попытаются завербовать. Сделают они это наверняка при помощи своего агента в немецком консульстве, что даст возможность Клосу не только узнать его, но и оградить от провала, исключив из числа сотрудников, подозреваемых СД в предательстве.

Улучив момент, Росе сообщила Клосу, что ей известно имя человека, который имеет лицевой счет в стамбульском Центральном банке. Это весьма устраивало Клоса, поскольку именно этого человека можно было обвинить в предательстве. Но к ним подошли гости, и Росе вынуждена была переменить тему разговора. И только когда Клос наклонился, чтобы на прощание поцеловать ей руку, она шепнула ему:

– Сообщу тебе об этом на приеме в консульстве.



Итак, уже сегодня он будет знать имя владельца лицевого счета в Центральном банке. А может быть, Росе принесет ему весточку от своего шефа в Стамбуле, который по указанию Центра обязан всемерно ему помогать в выявлении английского агента. Хотя отношения между союзническими разведками не всегда были идеальными, в момент опасности они неоднократно действовали сообща.

«Другое дело, – подумал Клос, – если бы удалось добраться до английского резидента в Стамбуле, но это не так-то просто».

Клос не мог действовать в этом направлении, ибо это не могло быть осуществлено без риска демаскировать себя, на что – он это отлично понимал – Центр никогда бы не согласился.

Сквозь редкие ветки деревьев Клос заметил спускающихся в сад гостей Гранделя. Через несколько минут он познакомился с господином Той Фунли, маленьким толстячком китайцем, представляющим императора Маньчжоу-Го, и его женой, миловидной японкой. Вскоре к ним подошел консул Грандель в сопровождении смуглого представительного господина.

– Позвольте, господин Клос, – сказал консул, – представить вас нашему другу, князю Мжаванадзе.

– Я рад, бесконечно рад познакомиться с вами, господин Клос, – улыбнулся князь. – Мне приятно пожать руку человеку, который прибыл из страны, несущей на своих плечах всю тяжесть борьбы с большевизмом.

– Знаете ли вы, господин Клос, – вставил консул, – что князь – потомок царей и единственный легальный претендент на трон?

– Сам фюрер обещал князю, что скоро он вступит на трон Грузии, – вставила стоящая рядом фрау фон Тильден таким тоном, как будто бы только от обещания фюрера зависело пожалование царского трона этому грузину.

Клос, естественно, ответил, что знакомство с князем для него большая честь.

Грандель, кивнув им, поспешил приветствовать новых гостей, а князь повернулся к стоявшему за ним мужчине, который минуту назад внимательно смотрел на Клоса, как будто хотел хорошо запомнить его, а сейчас приглушенным голосом что-то говорил князю по-грузински. Это был Пауль, верный слуга князя.

– Прошу извинить меня, – обратился князь к Клосу. – Появился посол Японии. Я должен с ним поздороваться. Думаю, что мы с вами еще увидимся, господин Клос, – добавил он любезно. – Прошу вас пожаловать ко мне в любое удобное для вас время.

Он кивнул Паулю, и тот незамедлительно подал Клосу небольшую визитную карточку князя.

И снова Клос оказался в обществе сухой, как щепка, фрау фон Тильден.

– Посол Японии дал понять князю, – поведала она величайшую новость, – что только он, князь, будет признан претендентом на трон будущей, свободной от большевизма Грузии.

– Вы действительно верите, уважаемая фрау Тильден, – Клос решил подразнить ее, – что этот опереточный князь когда-нибудь сядет на трон?

– Фюрер обещал ему это, – с твердой уверенностью ответила фон Тильден. – Фюрер сдержит свое слово. Разве вы, господин Клос, сомневаетесь в этом?

– Вы не совсем меня поняли, фрау фон Тильден, и боюсь, что вы не понимаете нашего фюрера. Только английские скауты сдерживают свое слово, и то не всегда. А наш фюрер не является английским скаутом. Он сдержит слово, если это будет в интересах рейха, но нарушит его, если это будет более выгодно нам. Неужели вы не поняли до сих пор, на чем основывается наша новая национал-социалистская мораль?

Фрау фон Тильден робко посмотрела на него. То, что говорил Клос, можно было понять двояко: или как циничное признание преданности закоснелого гитлеровца, или… Она решила об этом даже не думать – такое замешательство отразилось на ее лице.

Из глубины сада показался Витте. Дружески помахал Клосу рукой. Фрау фон Тильден попыталась скрыться, но Клос остановил ее вопросом:

– Не пришла ли на прием госпожа Росе?

– Неужели и вы, господин Клос, стали ее поклонником? – скривила она рот и, не дождавшись ответа, направилась к зданию консульства.

– Ну как, познакомились уже с князем? – спросил Витте. – Интересная личность, не правда ли?

– Не только князь, но и тот, его…

– Вы имеете в виду Пауля? Это тень князя. Он его шофер, камердинер и друг. Как и князь, происходит из знатного грузинского рода. Князь взял его с собой на прием по личной просьбе консула. Пауль будет гвоздем программы развлечений на сегодняшнем приеме. О! – показал он на группку гостей в другой стороне сада. – Кажется, Пауль уже начал. Вы, господин Клос, должны обязательно это посмотреть. – Витте направился в сторону гостей, но вдруг, как будто бы что-то вспомнив, остановился: – Да, чуть не забыл. Господин Клос, мне очень неприятно за вчерашнее. Я не хотел вас обидеть.

– Не понимаю, – ответил Клос, хотя прекрасно понял, что имел в виду Витте.

– Вы проиграли вчера мне очень много денег, – продолжал тот.

– Стоит ли об этом говорить, – небрежно махнул рукой Клос.

– Да, но я же знаю, как мало вам платят. Вы же очень ограничены в валюте… – Витте умолк, ожидая, что Клос поможет ему закончить мысль.

Вчера, беря со стола стопку банкнот, выигранных у Клоса, Витте с упреком посмотрел на Христопулиса. «Вот видите, что вы натворили? – казалось, говорил этот взгляд. – Вместо проигрыша я выиграл».

– Ну и что же, может быть, это к лучшему, – произнес Христопулис. – Раз он проиграл, то будет испытывать денежные затруднения, и вот тогда верный друг предложит ему взаймы. Вы одолжите ему денег и возьмете расписку, – наставлял Витте Христопулис.

Теперь Витте ждал момента, когда Клос вынужден будет обратиться к нему за деньгами. Но Клос молчал. Тогда Витте решил атаковать его в лоб:

– Прошу вас, господин Клос, сказать, откровенно, как у вас с деньгами.

– Честно говоря, не очень густо, – ответил Клос.

Он весь насторожился, ожидая, что ответит ему Витте. Если тот предложит ему денег, то, очевидно, он и является агентом, которого необходимо Клосу обезопасить.

– Прошу вас, – сказал Витте, подавая Клосу пачку банкнот.

– Что это? – Клос сделал вид, что не понимает.

– Пятьсот фунтов. Немного больше, чем вы проиграли.

– Это ни к нему. Я не могу… – На мгновение Клос заколебался.

– Не беспокойтесь, господин Клос, – заверил его Витте. – Считайте, что я даю вам их взаймы. Я все предусмотрел и даже приготовил расписку, в которой не указан дрок возврата долга. Отдадите, когда вам удобно будет. Но, может быть, вам необходимо больше? – Он вынул авторучку и подал ее Клосу.

– Согласен, – бросил Клос, ставя на протянутой бумажке неразборчивую закорючку. – А теперь пойдемте посмотрим на развлечения сегодняшнего вечера.

– Да-да! – торопливо согласился Витте. На его лице появилось заметное удовлетворение.

«Он полагает, что купил меня», – подумал Клос.

Приближаясь к группе гостей, собравшихся возле развесистого дуба, Клос отметил про себя, что среди них нет Росе.

А на то, что происходило под дубом, действительно стоило посмотреть.

Маленькая миловидная жена консула Маньчжоу-Го стояла, прислонившись к стволу дерева. Пауль с расстояния десяти метров бросал в ее сторону ножи. Стальные лезвия окружали уже почти половину фигуры хрупкой японки. Очередной нож воткнулся в ствол чуть выше правого уха маленькой консульши. Три следующих ножа, брошенных один за другим в течение двух секунд, вонзились в ствол с точностью машинной строчки около шеи и плеч бесстрашной женщины.

Гости бурными аплодисментами одобряли ее мужество.

И только сейчас Клос заметил, что Пауль бросал ножи вслепую – его глаза были завязаны цветным платком.

– У вас бесстрашная жена, – обратился Клос к китайцу со сморщенным как печеное яблоко лицом.

Консул вместо ответа улыбнулся загадочной азиатской улыбкой.

– Госпоже консульше опасность не грозит, – тихо сказал Мжаванадзе. – Пауль никогда не промахивается. Знают ли об этом мои враги?

– Не хотел бы я быть вашим врагом, – заметил Клос.

– Это зависит только от вас, господин Клос, – ответил ему тихо Мжаванадзе.

Клос не успел еще подумать о том, что значат эти слова, как его внимание привлекла фрау фон Тильден. Чем-то взволнованная, она торопилась к гостям.

– Господин консул… – обратилась она к Гранделю и что-то зашептала ему на ухо.

Клос услышал только слова «Росе» и «в беседке». Но и этого ему было достаточно. Он быстро направился вслед за вышедшим из толпы консулом. Фрау фон Тильден шла впереди Гранделя.

В беседке, где Клос недавно искал уединения, теперь лежала неподвижная Росе. Она была мертва. Петля из цветной шали плотно прилегала к ее нежной шее. На полу лежала открытая дамская сумочка. Губная помада, пудреница, кошелек с деньгами, французский паспорт – все было на месте.

Машинально Клос посмотрел фамилию в паспорте: Росе – Мария Ляурин, родилась в 1908 году. «Ей было всего тридцать пять лет. Но она выглядела еще моложе», – подумал Клос и концом шали накрыл ее лицо.

– Боже мой, – причитал Грандель, – я так всегда старался избежать скандала. – Что же сейчас делать?

– Думаю, необходимо вызвать полицию, – сказал Клос.

– На территорию консульства?

– Вы просто ошалели! – воскликнула фрау фон Тильден.

Клос посмотрел на нее с удивлением. Крепкие нервы, однако, у этой нацистки.

– Боюсь, – со вздохом произнес Грандель, – что не удастся избежать вызова полиции, хотя она и окажется а весьма затруднительном положении, ибо почти все присутствующие на приеме иностранцы пользуются дипломатическим иммунитетом. Не могли бы вы, господин Клос, помочь нам в эту трудную минуту? Мы с фрау Тильден пойдем, – кивком головы консул показал в сторону гостей, которые смехом и аплодисментами награждали ловкость Пауля и отвагу консульши, – и попробуем подготовить их к тому, что произошло. А вы, господин Клос, позвоните в полицию, хорошо?

В это время Клос заметил на полу беседки смятую бумагу и, как будто бы обронив носовой платок, наклонился, чтобы поднять ее. Он спрятал поднятую бумагу вместе с носовым платком в карман и только тогда ответил, что готов помочь консулу во всем.

Фрау фон Тильден вышла из беседки первой. Грандель и Клос шли в нескольких шагах от нее.

– Клос, – консул схватил его за локоть, – прошу вас ответить: это с вашего позволения, или, может быть, вы сами?..

– Неужели, господин консул, вы подозреваете меня в убийстве женщины, которую я вижу второй раз в своей жизни? – изумился Клос.

– Я уже старый человек и давно работаю за границей… – Грандель остановился посреди аллеи. – После случившегося я могу ожидать наихудшего – отставки или чего-либо в этом роде. Может быть, даже турки потребуют, чтобы я покинул Стамбул как персона нон грата. Они готовы теперь придраться к любому случаю. Но я представляю в этом городе Германию. Поэтому прошу вас, господин Клос, быть со мной откровенным. Я не знаю ни вашего положения, ни цели вашего приезда в Стамбул. Я, конечно, понимаю, что в работе СД или гестапо бывают всякие нюансы. Но я здесь представитель Германии и должен все знать…

– Если бы я был направлен в Стамбул теми ведомствами, которые вы так неосторожно называете, – ответил холодно Клос, – то, заверяю вас, господин Грандель, я не пришел бы к вам об этом докладывать. Могу сказать вам только одно: я не убивал Росе. И прошу вас больше не делать намеков, относительно моей миссии в Стамбуле.

Клос без труда нашел рабочую комнату фрау фон Тильден, где был установлен коммутатор. Прежде всего он вынул из кармана бумагу и расправил ее. Это был желтый конверт с фирменной надписью: «Центральный банк – Стамбул». Содержимое этого конверта предназначалось ему. Но конверт был пуст. Выписка из банковского счета, на которой значилась фамилия владельца, исчезла.

Росе убили именно потому, что она знала эту фамилию. Она, видимо, была так неосторожна, что показала человеку, которого это касалось, свою осведомленность…

Клос оборвал все телефонные провода – он понимал, что ему нужно спешить, – потом быстро возвратился в сад и сообщил консулу, что кто-то повредил телефон.

– Позвоню из ближайшего автомата в городе. – И, не ожидая ответа консула, выбежал на улицу.



Первым делом Клос должен был немедленно попасть в кафе Росе, а точнее, в будуар хозяйки клуба. Только после этого можно было звонить в полицию.

Через редкую решетку сада Клос заметил своего «ангела-хранителя», увлеченно беседующего с жандармом, стоящим около сторожевой будки.

Клос прошел вдоль изгороди до ближайшего поворота и, оглядевшись, перелез через ограду. Спокойно пройдя стоянку такси у края тротуара, он остановился около пивного бара. Попросил шофера первой попавшейся автомашины подвезти его к гостинице, но вскоре остановил машину, желая часть дороги пройти пешком. И когда такси скрылось из виду, Клос повернул в сторону кафе Росе.

Войдя в кафе, он дружески кивнул привратнице, стоявшей у входа, подошел к бару, выпил две рюмки коньяку и, когда погас свет и зажглись прожектора, осветив небольшую эстраду, на которой обнаженная девушка лениво покачивала бедрами в такт музыке, прошмыгнул, как ему показалось, никем не замеченным к лестнице, ведущей в комнату хозяйки.

Двери комнаты были заперты, но Клос без труда открыл их. Войдя в будуар, он сразу же направился к письменному столу и, опустившись на колено, принялся открывать верхний ящик письменного стола.

И в этот момент он почувствовал, что ему в спину уперся ствол пистолета, и вдруг неожиданно нажим стал ослабевать.

– Ах, это вы! – услышал он удивленный голос. – Что вы здесь делаете, господин Клос? – Обернувшись, он увидел танцовщицу. – Я вас знаю, – произнесла девушка. – Росе показывала мне вас. – Она сообщила первую часть пароля.

– Ты – шеф? – спросил Клос с удивлением.

– О нет! – рассмеялась она. – Но шеф вас, господин Клос, хорошо знает. Что-нибудь случилось?

Клос рассказал о событиях в консульстве.

– Скоро в кафе появится полиция. Уничтожь здесь все, что могло бы скомпрометировать Росе, и сообщи обо всем шефу, – закончил он.

Девушка молча кивнула, вытирая слезы.

– Бедная Росе, – с грустью произнесла она и добавила: – Она здесь ничего не хранила. Мы имеем сейф в банке. Я опорожню его завтра же утром, если получу на это разрешение шефа.

– Мне необходимо, посоветоваться с шефом. Можешь ли ты свести меня с ним?

– Я постараюсь передать ему вашу просьбу, а шеф сам решит, нужна ли встреча, – ответила девушка.



Клос успел вернуться в консульство до прибытия полиции. Гости, разбившись на небольшие группы, о чем-то перешептывались. Кельнер молча разносил наполненные рюмки.

Клос застал консула в его кабинете. Вместе с секретаршей они бросали в пылающий камин какие-то бумаги. Комната была полна дыма. Клос молча открыл окно.

– Я хотел бы, господин консул, поговорить с вами наедине, – тихо произнес он.

Грандель молча кивнул и под каким-то предлогом выпроводил фрау фон Тильден из кабинета.

– Что-нибудь важное, Клос?

– Да. Это дело государственной важности. Прошу вас, вот мои полномочия. – Он подал Гранделю небольшое удостоверение личности, выданное ему имперской службой безопасности.

Грандель надел очки, осмотрел со всех сторон поданный ему документ, несколько раз прочитал текст.

– Я вас слушаю, господин Клос. Выходит, я не ошибался относительно вашей миссии. Готов оказать вам всемерную помощь. Что вы хотите?

– Я должен вам, господин консул, доверительно сообщить, что в консульстве действует агент английской разведки.

– Это исключено, – воскликнул Грандель, резко выпрямившись в кресле. – Я доверяю своим сотрудникам, – сказал он тихо, но в его тоне уже не было прежней уверенности.

– Видимо, следовало бы сказать: доверяли, – строго поправил его Клос. – Мы точно установили, что агент действует именно здесь, на территории консульства. Я не могу вам сказать, господин консул, как мы установили это. Но агент действует именно у вас, или рядом с вами, или… – повысил голос Клос.

– Или?.. – повторил, словно эхо, Грандель.

– Или английским агентом являетесь вы, господин Грандель, – заключил Клос.

Заметив, как побелело лицо консула, Клос ни на шутку испугался: сердечный приступ Гранделя не входил в его планы. Поэтому Клос постарался смягчить жестокость своих слов.

– Прошу вас, господин консул, успокойтесь. Это только шутка. Вернемся к более важному делу. Я догадываюсь, кто может быть английским агентом. Правда, я еще не располагаю достоверными фактами, но это дело ближайших дней.

– Прошу вас, господин Клос, немедленно сказать, кто это – Петерс или Витте? А может быть, советник Бейтз? – с волнением спросил Грандель, еще на что-то надеясь.

– Деятельность английского агента продолжалась еще две недели после того, как советник Бейтз попал в госпиталь.

– Значит, кто-то из этих двоих?

– А кого бы вы назвали, господин консул? – ответил Клос вопросом на вопрос.

Для выбора мифического агента у Клоса оставались только двое: Петерс и фрау фон Тильден. Компрометация консула Гранделя, который мог иметь солидную поддержку в Берлине и лично у министра иностранных дел рейха Риббентропа, не достигла бы цели. Им не мог быть и Витте, поскольку Клос не сомневался, что тот является настоящим английским агентом.

Вначале Клос решил, что наиболее подходящая кандидатура Петерс – на одного гитлеровца было бы меньше. Однако нельзя было не принимать во внимание удивительную бездарность Петерса, который, работая в консульстве, не сумел напасть на след английского агента. А кто-то присланный на его место, возможно, будет выполнять свои обязанности более умело и усердно, а это небезопасно.

Итак, остается секретарша консула фрау фон Тильден.

– Прошу вас, господин Клос, говорите же, – в голосе Гранделя чувствовалось нетерпение.

– Хорошо, – вздохнул Клос. – Английским агентом, по всей вероятности, является ваша секретарша, господин консул.

– Вы с ума сошли! – усмехнулся Грандель. – Отдаете ли вы себе отчет в том, что, подозревая фрау фон Тильден, вы тем самым компрометируете и меня как консула? Разве вам, господин Клос, неизвестно, что вот уже полтора года после смерти моей жены я и фрау фон Тильден…

Этого Клос действительно не знал. Было необходимо мгновенно перестроиться.

– Я не должен вам говорить об этом, господин консул, но заверяю вас, что, кроме ваших близких отношений с этой женщиной, мне ничего не известно. Не имею пока никаких доказательств. Это только подозрения. Хотя есть полное основание думать, что предположения меня не обманывают. Допускаю, что, может быть, меня ввели в заблуждение, поэтому я готов со всей ответственностью еще раз проверить все подозрения, и если окажется, что я действительно допустил ошибку, то я готов принести вам свои извинения. Обещаю вам также, что если я ошибся, то в моем рапорте в соответствующие инстанции об этом инциденте не будет ни слова. Но если моя первая предварительная версия будет неопровержимо подтверждена, то, кроме дружбы, которую я питаю к вам, господин консул, еще существует…

– Вы непременно ошибаетесь, господин Клос, – прервал его Грандель. – Она предана партии, руководит нашей национал-социалистской организацией в консульстве. Перед этим была весьма доверенным лицом у нашего посла в Анкаре. С тридцать четвертого года безупречно служит Германии за границей. Неоднократно проверялась службой безопасности… Вы непременно ошибаетесь, господин Клос, – подчеркнул Грандель последние слова.

– Я хотел бы, чтобы это было так, – ответил Клос. – Хотя бы в отношении вас, господин консул.

Раздался стук в дверь. На пороге появилась фрау фон Тильден.

– Господин консул, – доложила она, – прибыл инспектор полиции, он хотел бы вас видеть.

– Хорошо, я иду, – поднялся Грандель.

Фрау фон Тильден не спеша подошла к письменному столу, села в кресло своего шефа. Вынула из портсигара сигарету, закурила.

– Нам предстоит веселая ночь, – вздохнула она. – Инспектор полиции начитался криминальных романов и пытается раскрыть причину смерти Росе. Но искать причину убийства содержательницы этого… – она на мгновение запнулась, – этого веселого заведения в Стамбуле… – Она пожала плечами.

– Все полицейские ищут причины, – отозвался Клос.

– Не будьте наивным. Вы здесь находитесь вполне достаточно, чтобы понять, что кафе Росе – это центр здешнего шпионажа. И чем раньше поймет это инспектор полиции, – продолжала фрау фон Тильден, – тем лучше. Но я хотела вас спросить, господин Клос, тот клочок желтой бумаги, который вы подняли в беседке, был конверт? Конвертом с фирменной надписью банка? – Она глубоко затянулась сигаретой.

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, – ответил Клос. – Если вы считаете, что я намерен скрыть какие-то вещественные доказательства, то прошу вас сообщить об этом полиции.

– Фи, – возмутилась фрау фон Тильден, – не думаете ли вы, господин Клос, что я намерена выносить наши внутренние немецкие дела на этот восточный базар? Дело и том, что этот конверт был в сумочке хозяйки этого веселого заведения. Когда она приехала в консульство и подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу, ее сумка открылась и я увидела там такой же конверт. Я знаю, что это за конверт, и поэтому он так бросился мне в глаза. Когда позже мы снова осмотрели ее сумку, то конверта там уже не было.

– Кто еще, кроме вас, мог видеть этот конверт? – спросил Клос.

– Как представитель министерства экономики, вы, господин Клос, весьма любопытны, – иронически усмехнулась фрау фон Тильден и отрывисто добавила: – Все. Петере был в раздевалке, принимал верхнюю одежду от гостей. Господин-консул осыпал комплиментами эту миловидную женщину. Советник Витте вместе со своим другом также находились около нее. Были еще и другие гости, имен которых вы даже не знаете. А мадемуазель Росе стояла у зеркала и довольно долго наводила красоту. Может быть, это ее и погубило. А вы, господин Клос, разве не заметили, что советник Витте был не в духе на сегодняшнем вечере? Он не присутствовал даже на захватывающем аттракционе Пауля.

– Но вас там тоже не было, – заметил Клос. – Кроме того, вы первая обнаружили мертвую Росе.

– Да, но не менее чем через две минуты после убийства. А трюки Пауля я уже неоднократно видела.

– О! Вы, однако, наблюдательны! – воскликнул Клос.

– Да, это результат моей многолетней работы секретаршей, господин Клос. И заметьте, я считаюсь неплохой секретаршей. Да, еще об одном. Это я договорилась с консулом, чтобы не оглашать вашего имени на сегодняшнем приеме. Гости, пользующиеся дипломатическим иммунитетом, уже покинули консульство вот через те двери. – Она указала на небольшие двери около библиотеки. – И вам, господин Клос, я советую выйти из консульства незамеченным. Спокойной ночи.



Ошибся, где-то допустил ошибку. Клос понял это еще в кабинете Гранделя. Странная беседа с фрау фон Тильден и ее предложение покинуть консульство незамеченным и тем самым избежать встречи с инспектором турецкой полиции еще более усилили беспокойство Клоса.

Через железную ограду сада он увидел полицейскую автомашину и своего «ангела-хранителя», прислонившегося к кирпичной стене дома. Шпик не проявлял особого беспокойства, так как знал, что Клос находится в консульстве. Стараясь остаться незамеченным, Клос направился к противоположной стороне. Но и здесь уже стоял полицейский.

Оставался только один путь – через соседний с консульством сад.

Клос вынужден был возвратиться обратно. Он подошел к дубу, где несколько часов назад стояла маленькая очаровательная жена толстого китайца.

Обогнув беседку, около которой Клос заметил человека в штатском, он оказался перед невысокой каменной стеной. За стеной тоже был сад, очень запущенный – видимо, здесь не было настоящего хозяина.

Клос сориентировался, что если он пойдет налево, то попадет на улицу, где расположена стоянка такси, которая находится вдали от поста полицейского.

Прыгая со стены, Клос зацепился за что-то и упал, подвернув ногу. Поднялся, огляделся вокруг и направился налево, намереваясь выйти к стоянке такси. Для предосторожности вынул из заднего кармана брюк пистолет и снял его с предохранителя. Неожиданно он вышел к невысокой ограде сада, за которой была уже знакомая ему улица. Все вокруг было спокойно, и Клос решил, что опасность непосредственно ему не грозит. Поэтому он поставил пистолет на предохранитель, сунул его в карман, стряхнул с брюк кирпичную пыль и направился к гостинице.

Неожиданно за углом темной пустынной улицы в глаза ему ударил ослепительный луч света.

Клос понял, что только теперь начинается настоящая игра, враг застал его врасплох, безоружным, и эта ошибка может стоить ему жизни.

Серебристый продолговатый предмет промелькнул в нескольких сантиметрах от Клоса, ударил в стену и со звоном отскочил.

Клос рванулся вперед, краем глаза заметив в десяти – двенадцати метрах от себя мужчину, который собирался бросить в его сторону второй нож.

Последние сомнения рассеялись – это был Пауль. Клос упал, снова вскочил на ноги, держа в руках горсть мелких камней. С размаху бросил их в сторону нападающего, но не попал и снова был вынужден отскочить в сторону, чтобы уклониться от следующего броска. Удивительно то, что ни один нож не попал в цель, а ведь Пауль мог метать их без промаха.

Клос, в смокинге, на фоне белой стены был отличной мишенью для нападающего, который действовал в быстром темпе. Клос начинал уставать, к тому же боль в ноге, поврежденной во время прыжка со стены, давала о себе знать.

Не успев увернуться, Клос получил удар в предплечье и, когда он инстинктивно приложил руку к ране, увидел приближающегося к нему Пауля с занесенной для последнего броска рукой. Дальше произошло что-то неожиданное. Пауль вдруг скорчился и со стоном упал на мостовую. И только теперь Клос заметил мужчину, уже почти скрывшегося за углом.

Зажав рану, Клос как можно быстрее пошел в гостиницу. На счастье, за конторкой администратора никого не было, и ему не пришлось отвечать ни на чьи вопросы. Никем не замеченный, он добрался до своего номера. Только теперь Клос осознал до конца, что еще несколько минут назад был на волосок от гибели, и все из-за ошибки, допущенной им в консульстве.

Не случайно человек князя Мжаванадзе пытался его убить именно после того, как он обвинил в шпионаже фрау фон Тильден. А из этого следует, что именно она и есть агент Интеллидженс сервис, а ее шеф – князь Мжаванадзе.

Только один вопрос для Клоса был не совсем ясен: как удалось Мжаванадзе так быстро отреагировать на его разговор с Гранделем?

«Видимо, – подумал Клос, – секретарша подслушала мой разговор с консулом и быстро доложила князю. Если князь еще оставался после приема в консульстве, то она могла это сделать без особого труда. Вот тогда-то Мжаванадзе и отдал приказ Паулю уничтожить Клоса. Но если инспектор турецкой полиции допрашивал гостей, бывших на приеме в консульстве, и прежде всего лиц, не пользующихся дипломатическим иммунитетом, то мало вероятно, чтобы Паулю было позволено покинуть здание консульства».

Вероятно, фрау фон Тильден, называя инспектору полиции имена лиц, приглашенных на прием, умышленно не упомянула о князе и Пауле, что дало им возможность избежать встречи с инспектором и незаметно покинуть территорию консульства. Но тогда непонятно, продолжал размышлять Клос, откуда же Мжаванадзе узнал о его разговоре с консулом.

Все эти мысли роем проносились в голове Клоса, пока он перевязывал себе руку. На счастье, рана была неглубокая, и Клос подумал, что это, пожалуй, весьма дешевая расплата за допущенную им ошибку. Если бы не помощь незнакомца, кто знает, чем бы все это кончилось.

Думы его были прерваны телефонным звонком.

– Звоню вам от имени Теодора, – услышал он незнакомый голос и только через некоторое время осознал, что с ним говорят по-польски.

Клос буквально онемел от неожиданности.

– Алло, ты меня слышишь? – спросил тот же голос. – Как ты себя чувствуешь? Как рана?

– Ничего опасного, – ответил Клос. – Может быть, ты поднимешься ко мне? Только прихвати что-нибудь выпить на радостях.

– Хорошо. Принесу тебе не только бутылку, – послышалось в трубке.

Через некоторое время раздался тихий стук в дверь. Открыв ее, Клос остолбенел. На пороге с бутылкой вина и перевязочными материалами стоял хозяин гостиницы «Ориент»…

– Прежде всего, – спокойно сказал он, – покажи мне свою рану, «J—23».

И только через час оживленной беседы, беспорядочных вопросов и ответов двоих соотечественников, которые наконец могли наговориться на родном языке, шеф стамбульской резидентуры польской разведки перешел к делу.

– Росе допустила непростительную ошибку, а точнее, две, – промолвил он. – Она любила дешевые эффекты. Поэтому, когда узнала, что владельцем счета помер 115/185 – в Центральном банке является советник Витте, решила проверить, какое впечатление произведут на него полученные ею сведения. С этой целью она подошла к его столику именно в тот момент, когда ее помощника, девушка-танцовщица, сообщала по телефону Витте, что знает, кому принадлежит указанный счет в банке. Другая неосторожность, – продолжал шеф, – заключается в том, что Росс решила прийти на прием в консульство, вместо того чтобы доставить выписку из банковского счета Витте другим путем или просто передать ее мне. Она не предполагала, что Витте раскрыл ее игру.

– Думаю, что все было иначе, – не согласился с ним Клос. – Витте сначала мог ничего не знать о настоящей роли Росе. Видимо, ее ошибка состояла в том, что она не закрыла свою сумку, где был конверт с банковским счетом Витте, в то время, когда поправляла свой туалет перед зеркалом в гостиной консульства.

Далее Клос коротко рассказал шефу о своих наблюдениях в консульстве, о том, что фрау фон Тильден проявила чрезмерное любопытство относительно убийства Росе и фирменного конверта Центрального банка, который лежал в ее сумке.

– Витте, – продолжал Клос, – видимо, увидел этот конверт в сумке Росе, сопоставил это с телефонным звонком в клубе и все понял. А когда она, уверенная в себе, не подозревая опасности, пошла с ним в беседку консульского сада, удушил ее. Я же, – медленно продолжал Клос, – после того как Витте одолжил мне деньги, был убежден, что именно он тот человек, которого необходимо оградить от подозрений. Если бы я раньше знал, – заключил Клос, – что князь Мжаванадзе является шефом здешней разведывательной сети англичан, то…

– И если бы ты из кафе Росе возвратился в номер своей гостиницы, а не в консульство… – вставил шеф, посмотрев на часы. – Сейчас ты поедешь к князю Мжаванадзе. На всякий случай я отвезу тебя на своей машине.

– К князю? В такой поздний час? – удивился Клос.

– Князь ждет тебя, – ответил шеф.

Автомашина остановилась перед виллой в псевдовосточном стиле, которая показалась Клосу знакомой. Освещенные окна на верхнем этаже говорили о том, что хозяин виллы еще не спи!.

– Я заеду за тобой примерно через час, у меня есть еще некоторые дела, – сказал шеф. – Раньше не выходи, жди моего приезда.

– А консул? – спросил Клос. – Я должен его успокоить, чтобы совесть у него была чиста перед фюрером.

– Успеешь это сделать завтра.

– Завтра я хотел заняться советником Витте.

– Об этом не беспокойся. Витте я займусь сам! – решительно сказал шеф. – Он убил Росе, – добавил он, как бы объясняя этим свое решение.



Двери виллы открыл Пауль.

– Князь вас ожидает, – сказал он, как будто ничего не произошло. Голова его была перевязана, и сквозь бинты проступало красное пятно.

Мжаванадзе стоял в дверях своего кабинета в накинутом на плечи цветном халате, из которого выглядывала белоснежная рубашка. Он молча пропустил Клоса вперед, жестом указав на глубокое кресло под большим невключенным торшером. Князь тщательно закрыл за собой двери, налил два бокала из стоящей на столе бутылки и только тогда сел в кресло напротив Клоса.

– Прошу вас, господин Клос. Я даже не предполагал, что мы так скоро встретимся.

– Простите, князь, что время оказалось не столь подходящим для визита, – ответил Клос.

– Это я должен извиниться за столь неприятный инцидент, господин Клос, – продолжал князь. – Я очень рад, что вы остались живы.

– Если бы вы знали, как я рад!

Оба рассмеялись, понимая друг друга.

– Нас обоих подвели нервы, – продолжал Мжаванадзе.

– Да, – подтвердил Клос, – я едва не поплатился жизнью за свою ошибку. И был на волосок от смерти, когда ваш Пауль пригвоздил меня к стене. Подозревая меня, вы, князь, также совершили ошибку. Я же решил, что советник Витте ваш человек, и поэтому намеревался его охранять…

– Когда вы приехали в Стамбул и я получил вот это, – князь положил на стол пачку фотографий, на которых был запечатлен Клос на стамбульском Главном вокзале, – мне известна была только первая часть вашей роли. Я предполагал, что вы не тот человек, за которого себя выдаете. – Князь усмехнулся: – Откуда я мог знать, что вы, господин Клос, намеревались обезопасить моего агента, действующего в немецком консульстве?!

– У нас с вами, князь, ничья, – заметил Клос. – Все свои подозрения относительно фрау фон Тильден беру обратно. Полагаю, что английским агентом, действующим в немецком консульстве, для Берлина будет советник Витте. Но вашему, князь, настоящему агенту, фрау фон Тильден, необходимо на какое-то время прекратить свою деятельность. Надо дать понять контрразведке в Берлине, что исчезновение Витте означает конец деятельности английской агентуры в немецком консульстве в Стамбуле.

– Разумеется. Однако вас, господин Клос, не удивляет, откуда я так быстро узнал о беседе с Гранделем, во время которой вы высказали свое подозрение относительно фрау фон Тильден? – спросил князь улыбаясь.

– Видимо, она подслушивала.

– Она? Нет. Жаль, что уже так поздно, но все же попробуем, – ответил князь.

Он подошел к выключателю, повернул его. Зажглась большая электрическая лампа торшера, возле которого сидел Клос. Одновременно он услышал необычные звуки: какие-то скрипы, шарканье ног, тяжелые вздохи человека.

– Господин консул нервничает, не может уснуть, и все это из-за вас, господин Клос, – заметил князь. А потом торжествующим тоном добавил: – В консульстве вмонтировано одиннадцать микрофонов, три – в кабинете консула. Теперь вам понятно?

– Когда вы успели сделать все это?

– О, это было еще до войны. В этом районе тогда устанавливали газовое оборудование. Все было так просто… Правда, это устройство имеет и свои недостатки, – продолжал князь, – ибо консул Грандель не имеет привычки читать вслух свои совершенно секретные документы. Тогда мы используем нашего агента фрау фон Тильден.

– Ваше оборудование, князь, имеет еще один недостаток, – уточнил Клос. – Из-за него я едва не сломал себе ногу. Если вы не прикажете закопать провод в своем саду, его может обнаружить даже глуповатый гитлеровец Петерс.

Только теперь Клос понял, почему вилла князя показалась ему знакомой: мимо нее он дважды проходил сегодняшней ночью. Это было единственное здание в восточном стиле на правой стороне улицы, около стоянки такси. Только запущенный сад отделял его от виллы консульства.

– Вы ликвидируете советника Витте? – вдруг спросил Клоса князь.

– А вы что-нибудь имеете против этого? – ответил Клос.

– Нет. Просто предлагаю небольшую сделку. Вы оставляете в покое моего агента фрау фон Тильден, а взамен мы передаем полное досье на советника Витте. Ваши шефы в Берлине, получив подробные материалы, будут вами довольны. Я не спрашиваю вас, господин Клос, кем вы являетесь на самом деле. Я хочу только иметь гарантию, что фрау фон Тильден…

– Дорогой князь, – заметил Клос, – человек, который привез меня к вам в своей машине, а перед этим предупредил вас о моем визите, знает о вас столько, что…

Князь Мжаванадзе не дал ему закончить:

– Вы забыли, господин Клос, что здесь вы одни. – Князь громко рассмеялся, потом приподнял бокал и произнес: – Выпьем за успехи союзников!

Выпили. Князь подошел к окну, посмотрел на ясное, безоблачное небо. Занималось тихое, солнечное утро.

– Вы, господин Клос, еще долго задержитесь в Стамбуле? – спросил Мжаванадзе.

– Да, видимо, еще несколько дней, хотя моя миссия уже почти закончена. Правда, я должен еще купить килограмм настоящего кофе для штандартенфюрера Рейсмана, а может быть, я куплю ему целых два килограмма…

Кузина Эдит

1

Монотонно постукивали колеса поезда. Хорошо было бы уснуть, но сон не приходил. Эдит закрыла глаза, делая вид, что спит. Может быть, молодой лейтенант наконец перестанет говорить? Он следует на Восточный фронт и теперь неуемной болтовней пытается заглушить свой страх перед скорой встречей с русскими.

– Не хотите ли закурить, фрейлейн? – спросил он, не обращая внимание на ее молчание. Видимо, заметил, что девушка не спит.

– Благодарю, – ответила Эдит, поплотнее закутываясь в черный плащ армейского образца. Она не имела особого желания вести разговор с этим милым и весьма порядочным на вид молодым человеком, сидящим напротив в их купе первого класса поезда Берлин – Львов. «Берлин – Львов», – мысленно повторила Эдит. Такое название еще значилось на табличках каждого вагона, хотя поезд уже давно не доходил до Львова. Осталось только название этого крупного железнодорожного узла и большого города, который уже несколько месяцев находился в руках русских. Эдит почувствовала в эту минуту, что она боится, очень боится, как и молодой лейтенант.

Страх охватил ее еще две недели назад, когда начальник небольшой железнодорожной станции неподалеку от Вены, где она служила, вручил ей запечатанный пакет.

– Мы должны расстаться с тобой, Эдит, – грустно сказал он и поскреб небритую щеку протезом правой руки, обтянутым кожаной коричневой перчаткой. – Очень жаль, Эдит, но ты едешь на Восток, в распоряжение штаба армии. – Его покрасневшие от недосыпания светло-голубые глаза выражали печаль и беспокойство.

– Приказ есть приказ, – сказала тогда Эдит. Она открыла пакет, где лежало предписание командования, и прочитала название города, расположенного в самом центре генерал-губернаторства, куда в назначенный день и час она должна прибыть в качестве телефонистки штаба армии.

Русские уже захватили правый берег Вислы, а Эдит Ляуш все еще верила, что неудачи немецких войск на фронте – явление временное и вскоре придет день их победоносного наступления. Девушка не боялась фронта: еще в 1940 году она добровольно пошла в армию и непременно хотела быть поближе к району боевых действий.

Теперь же, получив предписание, Эдит Ляуш вовсе не обрадовалась: она уже была в этом городе около четырех лет назад и то, что случилось тогда с ней, осталось в памяти на всю жизнь.

Она помнит, как вошла в темный подъезд солидного дома, в котором жила. Поляков давно уже выселили, и там проживали только немцы. Эдит была простой телефонисткой и занимала небольшую комнатку на втором этаже, которая, по-видимому, предназначалась для прислуги хозяина.

Была поздняя ночь. Эдит очень устала на службе, ей хотелось побыстрее лечь в постель и уснуть.

Это произошло, когда она начала подниматься по широкой мраморной лестнице с претенциозными фигурами полуобнаженных женщин, стоящими в нишах стены до лестничной клетки третьего этажа. Сделав несколько шагов по лестнице, она вдруг услышала выстрел. На третьем этаже хлопнула дверь, раздался еще один выстрел. Девушка прижалась к стене, заметив мужчину, приближавшегося к ней большими скачками, выхватила пистолет из кобуры и истерично крикнула:

– Руки вверх!

Мужчина выбил из рук Эдит оружие и, с силой оттолкнув девушку в сторону, бросился к двери ведущей на улицу. Она успела заметить его искривившееся от ярости или страха лицо. Полы черного плаща, какие носят офицеры СС, хлестнули ее по лицу. Она хотела поднять выбитый из ее рук пистолет, но сапог мужчины прижал ее ладонь к ступеньке лестницы. Все это произошло мгновенно. Эдит вскрикнула от боли. Когда она пришла в себя, мужчины в подъезде не было. Девушка с трудом поднялась на второй этаж и постучала в ближайшую дверь, недоумевая, как мог человек, живущий за этой дверью, не слышать выстрелов и ее крика. Когда открылась дверь и она узнала в заспанном мужчине в расстегнутой на груди пижаме щуплого капитана инженерных войск Шнейдера, нервы ее не выдержали. С плачем девушка свалилась у его ног…

Воспоминания о прошлом тревожили ее, и она отгоняла их, словно назойливую муху. Открыла глаза. Лейтенант как будто только того и ждал.

– У меня в термосе горячий кофе, не хотите ли?

– Сначала я бы закурила, – сказала Эдит, и, пока лейтенант давал ей сигарету и подносил огонь, перед ее глазами все еще стояла та страшная картина, которую она не могла забыть. Теперь она снова ехала в этот город.

– Не засните с горящей сигаретой, будьте осторожны, – заметил лейтенант, деликатно прикоснувшись к ее плечу.

Эдит вздрогнула от неожиданности. Ей стало жаль этого парня, который направлялся на Восточный фронт. Неизвестно, останется ли он в живых. Может, погибнет, а может, возвратится без руки или ноги, с обмороженным лицом или изуродованный ожогами. И ей стало стыдно, что она избегала разговора с этим молодым офицером.

Девушка почувствовала с первой минуты, что нравится ему. Это знакомство могло быть последним его общением с женщиной перед тем, что ждало его там, на фронте… Мысли снова вернули ее к воспоминаниям о прошлом, они терзали душу и вызывали сострадание к лейтенанту. И как будто бы опомнившись, она улыбнулась и ласково посмотрела на него:

– Вы прямо из дома?

– Да, – ответил лейтенант и помрачнел.

Ей было знакомо такое состояние человека. Она понимала, что это значит на пятом году войны. Разбитый бомбежкой город и родной дом, погибшие где-то на русских равнинах брат и отец… Эдит не спрашивала о подробностях, ибо они могли сильнее ранить душу офицера. Она положила свои нежные ладони на руки лейтенанта, ласково заглянула ему в глаза и сказала, хотя сама мало верила в это:

– Мы еще будем наступать. Германия не капитулирует. Неожиданно поезд резко затормозил. Их бросило друг к другу, и Эдит оказалась в объятиях лейтенанта. Поезд еще раз дернулся и со скрежетом остановился. Офицер отпустил девушку. Лицо его залилось краской, он засмущался, как мальчишка.

– Что-то случилось, – проговорил он наконец. – Пойду узнаю. – И выбежал из вагона.

Эдит поудобнее устроилась на диване. Этот беспомощный лейтенант позабавил и немного разволновал ее. «Ведет себя как ученик перед экзаменом», – улыбнулась она и вдруг подумала, что, наверное, сильно постарела. А ведь этот лейтенант может быть моложе ее всего на несколько лет. Девушка машинально взяла в руки иллюстрированный журнал. На первой странице – фотография немецкого солдата, обнимавшего детей у новогодней елки. Жирным шрифтом цитата из выступления фюрера: «Победим или погибнем». Эдит пришло в голову, что это «или» все чаще стало появляться в официальных выступлениях руководителей рейха, и это поразило ее и еще больше поколебало уверенность в победе.

– Сейчас тронемся, – сказал лейтенант, появившись в купе. Он уже успокоился, а может, это только показалось ей. – Снова эти бандиты, – продолжал лейтенант. – Пытались взорвать железнодорожное полотно, но не удалось. Хотя лично я, – он широко, по-мальчишески улыбнулся, – не имел бы ничего против. – И добавил, отвечая на ее вопросительный взгляд: – Подольше бы побыл с вами, фрейлейн. А к русским я не очень спешу.

«Действительно, – подумала Эдит, – ведет себя как мальчишка перед экзаменом, к которому не готов».

2

Унтер-офицер из железнодорожной охраны говорил взволнованно, сбивчиво. Воротник его куртки был расстегнут, а голова под шапкой повязана платком, закрывав*-шим уши. Выглядел он как старуха, но ни обер-лейтенант Клос, ни майор Брох не придавали этому никакого значения.

– Это случилось ранним утром, как раз во время смены караула, – докладывал унтер-офицер. – Дьявол их знает, откуда им стало известно время смены. Налетели внезапно, убили фельдфебеля Трошке, тяжело ранили солдата Грубера. К счастью, наши на станции услышали выстрелы, дрезина стояла наготове, на месте мы были через несколько минут. Но бандиты уже скрылись в лесу. И в тот момент, когда мы совещались, что делать дальше, неожиданно на железнодорожной насыпи раздался оглушительный взрыв. Солдаты соскочили с дрезины. Я подал команду: «Ложись!» Думал, что произойдет следующий взрыв. Тогда бы нам всем не собрать костей.

– Был только один взрыв, – сказал Клос, – часть заряда не сработала. Поврежден небольшой отрезок пути, и движение поездов может продолжаться.

– Вы не задумывались, обер-лейтенант, над тем, как они могли пройти через заминированное поле? Ведь единственный подход к железнодорожной насыпи со стороны леса и реки должен быть заминирован. Всыплю я этому Шнейдеру! К счастью, все обошлось благополучно, хотя фельдфебель Трошке погиб. Иначе следовало бы отдать под трибунал саперов, которые забыли поставить мины на подходе к железной дороге.

– Извините, господин майор, – сказал Клос. Шнейдер и его саперы не виноваты. Только вчера я инспектировал этот район, он был заминирован.

– Хотите сказать, что партизанам известна схема минирования?

– Не исключено, – поморщился Клос и внезапно умолк, ибо из остановившегося несколько минут назад поезда вышел какой-то лейтенант, подошел к разговаривающим офицерам и обратился к старшему:

– Господин майор, что случилось? Но Брох махнул рукой:

– Не волнуйтесь. Все в порядке. Можете возвращаться. Сейчас ваш поезд отправляется.

Раздался тихий гудок. Паровоз будто опасался громким звуком вызвать из окрестных лесов грозных партизан.

Брох взял Клоса под руку и проводил к своей машине. Мотор работал ритмично, водитель не глушил его, чтобы сразу тронуться.

– Это уже вторая диверсия на железной дороге, – проговорил Брох. – Почему именно здесь?

– Вы удивлены? Эта самая важная линия связи с фронтом.

– Фронт все ближе и ближе, – с унынием произнес майор. – Верите ли, обер-лейтенант, что когда-то мы были под Москвой?

– Не вижу повода для пессимизма, – сказал Клос, кивнув на прислушивавшегося к разговору водителя.

– Поехали! – бросил Брох, когда зарокотал мотор, заглушая их слова, сказал: – Благодарю, Клос.

– Абвер должен оберегать моральное состояние армии, – с усмешкой ответил обер-лейтенант.

Вскоре машина въехала на улицу города, вымощенную булыжником.

– Остановись, – толкнул майор водителя в плечо, – здесь у меня небольшое дело… Не забыл, Ганс, о встрече Нового года? Будет сюрприз.

– Жду с нетерпением, господин майор. Как условились, около одиннадцати можем начать наш грандиозный ужин.

– Честь имею, Клос, – кивнул Брох. – Теперь нам остается только напиться…

«Бедный Брох, грустно тебе, – думал Клос, проходя мимо убогих домишек предместья. – Ты слишком интеллигентен, слишком добр, ты не даешь обмануть себя геббельсовской пропагандой относительно „эластичного сокращения фронта“ и „победоносного отрыва от войск противника“.

Чувствуешь, что все разваливается, близится крах, но ничего не делаешь, чтобы ускорить эту развязку».

Клос с уважением относился к Броху, ценил его объективность и, если можно так выразиться, порядочность. Брох вел себя непосредственно, легко сближался с молодыми офицерами. В его годы, с его жизненным опытом и знаниями, он мог быть уже генералом. Когда-то он служил в контрразведке, подавал большие надежды, мог стать незаурядным штабистом, но его расхождения во мнениях с руководством, критика действий фюрера, о чем кто-то услужливо донес куда следует, помешали его офицерской карьере.

Все они, когда-то молодые офицеры времен первой мировой войны, будущие кадры рейхсвера, а ныне костяк командования немецкой армии, послушно исполняют приказы, не думая о Германии. И если бы некоторые из них решились на протест и активные действия (Клос вспомнил о прошлогодних августовских событиях), они могли бы еще добиться своей цели, устранить бесноватого фюрера и, как надеялись некоторые немецкие генералы, спасти третий рейх от окончательного разгрома.

Клос пересек небольшую площадь, на которой торчали обгоревшие развалины синагоги. Он свернул в узкую улочку, безлюдную в эту пору. Уже начинало светать, но еще был комендантский час. Обер-лейтенант прошел мимо деревянного, когда-то окрашенного в желтый цвет домика с вывеской часовщика, внимательно осмотрелся, сделал еще три шага вдоль высокого решетчатого забора и, нажав на калитку, которая легко уступила, оказался в небольшом дворике. Из окна домика пробивался слабый луч света. Клос три раза стукнул в оконную раму, а когда открылась дверь, уверенно ступил в полутемный большой коридор, прошел через две тесные комнаты в пристройку, прилегающую к магазину часовщика, освещенную трепетным пламенем карбидной лампы.

Мужчина с землистым лицом и глубоко запавшими глазами снял наушники, положил их около коротковолновой радиостанции и вопросительно посмотрел на Клоса.

– Снова не удалось, – сказал Клос со злостью. – Кого вы посылаете на эту операцию? Железная дорога – это важный объект оперативного значения. Взрыв слегка повредил часть рельса, и только.

– «Тетя Сюзанна», – часовщик провел ладонью по глазам, как бы пытаясь снять сонливость, – требует, чтобы мы с этим объектом покончили не позднее 7 января.

Клос усмехнулся. Он всегда улыбался, когда слышал это «тетя Сюзанна», и сам не раз употреблял это условное название своего Центра. Угостив радиста сигаретой, внимательно смотрел, как тот глубоко, жадно затягивается дымом, и только сейчас, очевидно, заметил озабоченность, чрезмерную усталость на посеревшем лице этого человека. Он пожалел, что не сумел воздержаться от упрека, хотя часовщик не обиделся, ибо понимал, как важно это задание.

– Устрой мне встречу с Бартеком, – сказал Клос, направляясь к выходу, – я сам поговорю с ним о задании Центра.

3

Повторный приезд в этот город генерал-губернаторства не радовал Эдит. Не прошло и получаса, как она почти все знала о своей соседке по квартире и новой подруге.

Грета была рада знакомству с Эдит Ляуш. Они были ровесницами, и через несколько минут, когда Эдит разместилась в этой скромно меблированной комнате в гостинице для сотрудников железнодорожной службы армии, Грета предложила ей обращаться друг к другу по имени. Она рассказала Эдит, что несколько дней назад ее соседку отправили в Германию в связи с нервным расстройством.

– Я рада, что буду с тобой, – тараторила Грета. – как мне надоела та сумасшедшая! Все ее раздражало – дым от сигареты, беспорядок в комнате, а однажды, когда я по ошибке взяла ее полотенце, она чуть не убила меня! Спала с пистолетом под подушкой. До этого она была в Минске, работала в гестапо, всегда имела при себе оружие. Больная, совсем больная. Мы все здесь становимся больными от угара этой войны. Этот проклятый город! Все время слышишь о нападениях и диверсиях каких-то бандитов. Не проходит и дня, чтобы кто-нибудь из наших не погиб.

– Знаю, – кивнула Эдит, – я уже была здесь. Не люблю этот город.

Раскладывая в гардеробе свои вещи, девушка снова вспомнила о том, что произошло с ней почти четыре года назад, ночью…

В ту ночь вместе со щуплым капитаном Шнейдером, который едва сумел успокоить ее, они поднялись наверх.

На третьем этаже, в представительских апартаментах, проживал вместе с семьей местный гауляйтер, которого как раз вызвали в Берлин по поводу «решения» еврейской проблемы. Местные евреи, ютившиеся в тесных улочках пригорода, были перемещены в еврейские гетто Варшавы и Лодзи.

В апартаментах оставались жена гауляйтера, высокая блондинка с красивыми, гладко причесанными волосами, которую Эдит видела уже раньше, и их дочь двухлетняя голубоглазая плакса. Когда Эдит со Шнейдером поднялись на третий этаж, она заметила, что у стоявшей в нише гипсовой статуи отбита рука. Дверь в квартиру гауляйтера была приоткрыта. Капитан Шнейдер вошел первым, с пистолетом наготове. Луч фонарика выхватил из темноты кровать со смятой постелью, разбросанные вещи, перевернутую мебель. От неожиданности капитан погасил фонарик и схватил Эдит за руку.

– Спуститесь в мою квартиру и позвоните в гестапо! – А когда Эдит сделала шаг вперед, Шнейдер задержал ее: – Прошу не входить! Хозяйка квартиры и девочка убиты.

– Это польские бандиты, – сказала Эдит.

– Похоже на обычное ограбление, – ответил Шнейдер и добавил: – Гауляйтер неплохо обогатился при ликвидации евреев.

Эдит хотела возразить, ибо тогда ей и в голову не могло прийти, чтобы немецкий босс, назначенный на должность самим фюрером и партией, мог заниматься обычным грабежом. Но не возразила, не смогла выдавить из себя ни слова.

Как же она ненавидела тогда поляков, этих диких недочеловеков, которые, как бандиты, вламываются ночью, убивают немецких женщин и детей!..

Грета заметила, что Эдит не слушает ее, и замолкла.

– Продолжай, продолжай, – попросила Эдит, как бы испугавшись тишины. Вспоминая происшедшее, она слушала болтовню Греты. Девушка говорила о том, что лучше всего не усложнять свою жизнь: надо не думать о войне, ни о чем не вспоминать, веселиться, пить, брать от жизни все, что можно. Грета была сентиментальна. Случайные мимолетные связи с мужчинами она считала увлекательными приключениями, большой любовью, как бы забыв, что пять минут назад, рассказывая о Хорсте или Фридрихе, также говорила: «Это была самая большая любовь в моей жизни». Грета считала, что нашла в лице Эдит верную подругу по легкой жизни, пьяному угару, ночным попойкам в офицерском казино.

Эдит не упрекала ее за это, не хотела разочаровывать, только подумала, что, видимо, и та соседка по комнате вела такой же, как и Грета, легкий образ жизни.

Эдит даже была довольна, что Грета не переставала болтать, давая ей возможность еще раз мысленно вернуться к событиям почти четырехлетней давности…

В этом городе Эдит тогда пробыла недолго. Через несколько дней после той памятной ночи она получила пакет с предписанием на выезд. Была в Солониках, потом в Южной Франции и, наконец, попала в Вену. Видела оккупированную Европу, «новый порядок», установленный немцами.

В тот день забавный капитан Шнейдер проводил ее на вокзал, ухаживал за ней с галантностью венского судебного заседателя (он был заседателем до войны).

Эдит удивлялась тогда, зачем он провожает ее закоулками и узкими улочками, думала, что Шнейдер, минуя центр города, петляет длинной дорогой, чтобы подольше побыть с ней наедине. Это немного забавляло Эдит, но, когда они дошли до вокзала, расположенного на возвышенности, и увидели раскинувшийся внизу город с квадратной центральной площадью, она поняла, что венский блюститель закона хотел избавить ее от излишних переживаний и трагических воспоминаний, свидетельницей которых она здесь была.

Девушка обратила внимание на треск винтовочных выстрелов. Это ее насторожило. На площади, у белых стен костела, она увидела мечущихся, падающих на землю людей и стреляющих солдат.

– Пятьдесят, – сказал Шнейдер. – В отместку за убитую жену и дочь гауляйтера.

– Какой ужас! – заметила Эдит, но не потому, что сожалела о расстрелянных поляках, а ради соблюдения элементарной справедливости.

Шнейдер на это ничего не ответил, вероятно вспомнив, как тогда, в ночь убийства, у него с языка сорвались слова осуждения гауляйтера. А может, он боялся Эдит? Или для него это было элементарной справедливостью, что за убитую немецкую женщину и ребенка расстреляно пятьдесят поляков? Но кто совершил убийство?..

Он посмотрел на часы, и Эдит поняла: необходимо спешить на поезд…

Полотенца и другие туалетные принадлежности уже были разложены по местам, свежее постельное белье лежало на кровати, не так давно принадлежавшей женщине, которая не выдержала пребывания в России и Польше и была отправлена в Германию.

Грета с усердием бросилась помогать Эдит натянуть пододеяльник на одеяло и при этом беспрерывно говорила. На этот раз о каком-то достойном молодом человеке, на которого имеет виды. Однако он совсем не обращает на нее внимания, не то что другие офицеры.

– Высокий, интересный блондин, – рассказывала Грета. – Я просто без ума от него! В его лице – что-то таинственное и недосягаемое. – В этом году ей не удалось соблазнить его, но в следующем, Грета поклялась, она обведет вокруг пальца этого недотрогу обер-лейтенанта.

– Как его имя? – заинтересовалась вдруг Эдит.

– Обер-лейтенант Ганс Клос. – Грета была немного удивлена, когда Эдит вдруг оживилась, услышав это имя. – Ты знаешь его?

– Боже мой, Ганс! Прошло столько лет! Узнает ли он меня?

– Ты действительно знаешь его, Эдит? Это кремень, а не мужчина.

Эдит усмехнулась, вспомнив о чем-то хорошем. Наконец-то среди мрачных воспоминаний этого дня мелькнуло что-то светлое. Она бросилась к чемодану, достала конверт с пачкой фотографий, долго перебирала их и нашла старый, пожелтевший любительский снимок.

– Посмотри, это он?

– Ну что ты, это какой-то мальчишка!

– Фотография тридцать шестого года, – уточнила Эдит. Посмотрела на обратную сторону снимка и прочитала вслух надпись: – «На память незабываемой, милой Эдит – Ганс».

– Похож?

– Как будто бы похож, – ответила Грета. – Ну ладно, отдаю тебе Ганса, он твой. У меня есть в запасе еще один офицер, – добавила она с каким-то неестественным оживлением. – Это Бруннер, из гестапо, тоже на вид представительный, крепкий мужчина… – И, заметив, что Эдит продолжает смотреть на фотографию, вздохнула: – Тебе представляется удобный случай, моя дорогая, чтобы убедиться, держат ли мужчины свое слово.

4

У Клоса был тяжелый день. С самого раннего утра его вытащили на этот злополучный участок железной дороги, чтобы он на месте ознакомился с результатами диверсии польских партизан. А потом, едва он успел побриться и проглотить кусок хлеба с искусственным медом, его вызвали к генералу. Обжигая губы, Клос торопливо выпил чашку суррогатного кофе. В штабе армии он в течение двух часов вынужден был выслушивать нравоучения и советы, касающиеся постановки минных полей, безопасности воинских эшетонов. Узнал он также и о новой дислокации артиллерии в полосе армии, а эти сведения наверняка заинтересуют «тетю Сюзанну». Потом добрался до комендатуры, откуда должен был поехать на другой конец города, на интендантский склад, где его ожидало несколько бутылок вина, подаренных интендантом за небольшую услугу, когда-то оказанную ему Клосом. На складе было шумно, суетно – интенданты расфасовывали по ящикам водку, консервы и сигареты в увеличенном по случаю Нового года количестве. И тогда щедро одаренный несколькими бутылками вина и двумя коробками сигар обер-лейтенант вспомнил о Курте, который куда-то запропастился, хотя должен был ждать его в комендатуре. Клос подумал, что ординарец, воспользовавшись отсутствием командира, забежал в казино к своей девушке. Решив разыскать его, позвонил в казино, не замечая, что около него стоит фельдфебель Якобс с какими-то срочными бумагами, требующими подписи обер-лейтенанта.

– Отнеси эти бутылки на квартиру, – сказал Клос Курту, когда тот, смущенный, явился из казино. – Одну бутылку можешь взять себе, выпейте с Маргаритой за мое здоровье.

– Спасибо, господин обер-лейтенант! – Курт пристукнул каблуками, явно довольный своим командиром. Ему снова повезло.

– Только не забудь: квартира должна блестеть, как твоя медаль!

– Будет сделано, господин обер-лейтенант. Разрешите идти?

Курт встал по стойке «смирно», отдал честь и резко повернулся, едва не сбив с ног штурмбаннфюрера Бруннера, который неожиданно возник в дверях.

– Привет, Ганс. Я должен с тобой поговорить. Слышал о диверсии польских бандитов? Все-таки преподнесли они нам новогодний подарочек.

– Надеялись на большее, – ответил Клос, пододвигая стул.

– Ничего. После Нового года мы сдерем с них шкуру. Стягиваем резервы со всего генерал-губернаторства. – Бруннер начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

– Поговорим об этом после Нового года, – уклонился Клос.

Бруннер посмотрел на него с удивлением, еще с минуту постоял на середине комнаты, как будто бы чего-то ожидая.

– Хайль Гитлер! – сказал он наконец, помедлив, но вышел только тогда, когда на столе Клоса зазвонил телефон. И если бы не вышел, то мог бы заметить беспокойство на лице Клоса.

– Обер-лейтенант Клос? Говорит Эдит Ляуш, – услышал Клос в трубке, и его рука дрогнула.

– Минуточку, – ответил он. Отложив трубку, вытер вспотевший лоб, закурил сигарету и только тогда, когда почувствовал, что владеет собой, спросил: – Это действительно ты, Эдит?

– Ты не ошибся, Ганс, это я. Не ожидал? Я тоже не думала, что встречу тебя, да еще в этом городе…

Она сказала, что случайно узнала о его пребывании здесь и хотела бы как можно скорее встретиться. Он поддакивал, заверяя, что также мечтает о встрече с ней. Сказал, что с тридцать шестого года, с тех пор как они познакомились во время каникул, оба, видимо, очень изменились. Потом, не отдавая себе отчета, пригласил ее к одиннадцати вечера, назвал адрес, согласился, может быть даже с излишним энтузиазмом, чтобы она взяла с собой и свою подругу, которая, как сказала Эдит, мечтает с ним познакомиться… Еще несколько раз повторил, что он рад, что это чудесно – снова встретиться со своей кузиной (пожалуй, больше, чем с кузиной, добавила Эдит), и только потом смог, наконец, положить трубку и подумать о создавшейся ситуации. В какую-то минуту ему захотелось немедленно скрыться, бросив все. Затем Клос подумал, что похож же он на того Ганса, прошло восемь лет, невозможно, чтобы…

– Эдит Ляуш – это младшая дочь тети Хильды, – проговорил он вполголоса, и стоявший рядом фельдфебель Якобс, не расслышав, наклонил к нему свое толстое бабье лицо:

– Слушаю вас, господин обер-лейтенант…

– Ничего, ничего. – Клос подошел к вешалке, надел плащ, даже не стараясь скрыть своего волнения.

– Господин обер-лейтенант желал прочитать и подписать этот проект инструкции. – Фельдфебель замер перед ним с покорностью, типичной для мелкого служащего, каким он был до войны.

– В новом году, – ответил Клос, и фельдфебель Якобс воспринял это как шутку.

Клос выслушал от секретаря канцелярии новогодние поздравления и пожелания, потом зашел в кабинет шефа, чтобы поздравить его с наступающим Новым годом, поцеловал в подставленную щечку рыжеволосую Фредкен, его секретаршу, не забыв взглянуть на разложенные перед ней бумаги, ибо его сверлила одна мысль: он должен все узнать об Эдит Ляуш.

5

Клос пришел домой уставшим. Не торопясь открыл дверь своей комнаты, такой огромной для одного человека. Когда-то перед войной в этом невзрачном здании из красного кирпича размещалось ремесленное училище, а теперь в бывших его классах расквартировали немецких офицеров. Сначала он чувствовал себя в этом помещении, где с успехом можно было поселить два взвода солдат, не совсем уютно, но потом привык.

Сняв сапоги и сбросив мундир, Клос лег. Он сделал все возможное, что необходимо было сделать. А теперь оставалось только ждать. Удастся или не удастся? Может быть, все произойдет сегодня. Тем лучше, это был последний день 1944 года, принесшего ему немало неожиданных острых переживаний, волнений и успехов. На этот раз тоже должна быть удача! «Столько раз удавалось», – успел он еще подумать перед сном.

Разбудил его стук в дверь. Словно во сне, крикнул:

– Войдите!

В дверях стоял его ординарец Курт.

– Принесли от часовщика, – сказал он равнодушно.

– Благодарю, Курт. – Клос принял из его рук большой старомодный будильник. – Ты свободен до утра. Пойди к своей Маргарите. Подожди, – добавил Клос, – ведь ей необходим новогодний подарок, – и подал плитку шоколада.

Курт не выразил особой благодарности по этому поводу. Он знал, что обер-лейтенант не любит, когда его благодарят. Поняв, что командир предпочитает остаться один, Курт вышел из комнаты, подумав, что если он сейчас занесет Маргарите плитку шоколада, то она еще успеет испечь к новогоднему вечеру шоколадный торт, который он очень любил.

Клос подождал, пока в длинном, мрачном, запыленном коридоре стихнут шаги Курта. Только после этого запер дверь на ключ, подошел с будильником к окну. Скорее по привычке, чем по необходимости, положил на подоконник пистолет. Одно движение – и тыльная часть будильника отскочила. Вынув из тайника туго свернутый рулончик тонкой бумаги, Клос прочитал строчки, написанные мелкими буквами: «У тети Хильды ревматизм. Последнее письмо – в тридцать восьмом, встреча – в тридцать шестом в небольшом имении дяди Вейсенберга. Прогулки на лодке по пруду. Признание в любви в стогу сена. Беседка в саду. Луна».

– Немного, – пробурчал Клос, – но неплохо и это.

Он задумался. Ему вспомнились недели, проведенные в тесных комнатах здания управления военной контрразведки. Советский офицер часами допрашивал человека, на которого к счастью или несчастью, он был так поразительно похож. Он должен был только слушать и присматриваться через стекло, которое для того человека было обычным зеркалом следить за игрой мускулов его лица, за его жестами, манерой курить. И в какой-то день он представил себе, что уже более двух месяцев присматривается к Гансу Клосу, изучает его, но еще ни разу не видел, как он улыбается, смеется. Сказал об этом офицеру контрразведки, который допрашивал настоящего Клоса. И тот при очередном допросе старался сделать все, чтобы вызвать улыбку или смех на озабоченном лице немца. Офицер рассказывал забавные анекдоты, но лицо настоящего Ганса Клоса по-прежнему оставалось неподвижным.

– Не удалось рассмешить, – сказал офицер. – Будешь улыбаться по-своему. Не думаю, что там представится слишком много поводов для смеха.

Поводы были, но сегодня вечером, видимо, будет не до смеха. Клос старался вспомнить, что тот немец говорил об Эдит. А немец говорил без желания. Не понимал ни вопросов, которые ему задавались, ни их цели. Он не мог знать, что там, за зеркалом, боясь пошевелиться, чтобы не скрипнуло кресло, кто-то сидит и внимательно изучает его. Однако кое-что удалось тогда узнать и об Эдит…

Теперь Клос старался все это вспомнить. Иногда его охватывало отчаяние, что он не может в деталях представить себе, как во время лодочной прогулки по пруду, покрытому тиной, Эдит, пытаясь сорвать лилию, наклонилась и с криком свалилась в воду. Тот Ганс, конечно, должен был тогда спасти ее. Эдит не умела плавать, он вытащил ее из воды в мокром, прилипшем к телу платье, покрытом зеленой тиной («И почему мне эта проклятая тина влезла в голову?» – проговорил громко разведчик.) Эдит тогда попросила его отвернуться (того настоящего Ганса Клоса, родившегося в Клайпеде 5 октября 1921 года). Девочка сняла платье, прополоскала, разложила на солнце, чтобы высохло, а сама зарылась в стог свежего сена и позвала его. Тогда ли впервые Ганс Клос поцеловал Эдит Ляуш? А может быть, чуть раньше? Что он сказал ей? Ему было пятнадцать лет, а ей – тринадцать…

Еще раз он прочитал текст сообщения Центра, который извлек из будильника: о ревматизме тети Хильды, письме, прогулке на лодке, беседке и луне. Потом вынул зажигалку и сжег записку. Крышка будильника снова встала на свое место, и никто не мог догадаться, что этот всегда барахливший старый будильник, который Курт неоднократно проклинал и уже без всякого желания носил к часовому мастеру, служил переносным тайником для связи Клоса с Центром.

Обер-лейтенант накрывал на стол. Ставил бутылки, бокалы и рюмки, тарелки с приготовленными Куртом бутербродами с мясными консервами, с джемом и думал, почему в тридцать восьмом году прекратилась переписка Ганса Клоса с Эдит Ляуш. Если бы он мог хотя бы немного поговорить с тем немцем, который теперь находился где-то в России! Он обеспечен всем необходимым, с ним вежливо обращаются. «Будем его беречь, не дай бог, еще простудится, – сказал начальник управления, когда они прощались. – Неизвестно когда, но этот немец еще может нам пригодиться». Они получили от него еще некоторую информацию, но как можно передать чувства пятнадцатилетнего парнишки к тринадцатилетней девчонке в таком коротком сообщении?! Если бы он знал тогда, что встретит Эдит Ляуш и что эта девушка еще будет помнить Ганса Клоса… Он был подготовлен к встрече с ее дядей Хельмутом, судебным заседателем, часами всматривался в морщинистое лицо старого прусского бюрократа, изображенного на фотографии, чтобы узнать его с первого взгляда. Но Эдит – не старый господин с острым носом и бородавкой на подбородке. Правда, он видел и фотокарточку Эдит, но припоминал ее как в тумане. Блондинка с длинными, толстыми косами. Восемь лет… Тринадцатилетняя девочка теперь превратилась в женщину. Видимо, она очень изменилась.

«Я вправе ее не узнать, – успокаивал он себя. – А она, узнает ли она меня? Ганс Клос тоже мог измениться за восемь лет. Неоперившийся мальчишка стал настоящим мужчиной, а особые приметы…» Подошел к зеркалу и присмотрелся к своему шраму под правым ухом.

Стол был накрыт. До прихода гостей оставалось еще не менее часа. Если не опоздают… Нет, Эдит не опоздает, она так хотела его увидеть.

Какая она – красивая, стройная? Тот немец говорил, что она милая, обаятельная. Но можно ли верить впечатлению пятнадцатилетнего мальчишки? По любительской, не очень выразительной фотографии немногое можно понять. Правильные черты лица, голубые или серые глаза, густые пышные волосы. «Видимо, красивая», – подумал он, и это как бы успокоило его, хотя в общем-то ему было безразлично, действительно ли кузина Клоса, Эдит Ляуш, красивая. Его обучали несколько месяцев, испытывали его хладнокровие, выдержку, стойкость и интеллигентность, способность пойти на риск, проверяли знание немецких обычаев, традиций и языка а теперь он должен освежить в памяти какие-то мальчишеские воспоминания, но не свои, а человека, в которого по иронии судьбы он перевоплотился.

Вдруг его поразила неожиданная мысль: действительно, и как он не подумал об этом раньше? Настоящий Ганс Клос в тридцать восьмом году сдал экзамен на аттестат зрелости, окончил лицей и поехал учиться в Гданьский политехнический институт. Станислав Мочульский тоже обучался в этом институте, но осенью тридцать восьмого года переехал в Варшаву. Ярость гданьских гитлеровцев, их ненависть к полякам из Поморья, которые поселились в формально свободном городе Гданьске, начали приобретать такие размеры, что он должен был выехать в Варшаву.

Кто знает, если бы он остался в Гданьском институте, то, может быть, встретился бы там с настоящим Гансом Клосом. Видимо, оба были бы удивлены таким поразительным, почти неправдоподобным сходством. Два человека разной национальности, из которых один, считая себя представителем высшей расы, был бы оскорблен, если бы узнал, что его двойник – простой поляк, представитель народа, по мнению нацистов, обреченного на вечную службу немцам. Тот Ганс Клос наверняка был среди тех гитлеровских молодчиков, которые, как на параде, в коричневых рубашках и с фашистскими повязками на рукавах, оглашали улицы города бравыми криками и освещали их огнем факельных шествий, пикетировали польские учреждения. Член тайной ячейки гитлеровской национал-социалистской партии в Клайпеде и курсант подпольного немецкого юнкерского училища наверняка не стоял тогда в стороне…

А она, Эдит? Какая была она? Во вспомогательный армейский отряд вступила добровольно. Может, как и другие молодые люди, пропитанные духом национализма и оголтелого гитлеризма, хотела вложить свой кирпич в строительство здания тысячелетнего рейха? Или сделала это для того, чтобы ее мать («Больная ревматизмом моя тетя Хильда», – подумал разведчик с улыбкой) могла пользоваться лучшими продовольственными карточками, дающими право на получение двадцати граммов масла вместо маргарина?

Видимо, все именно так и было: Ганс Клос с фотографией Эдит в портфеле приехал в Гданьск. Но потом увлекся другой девушкой в институте. Поэтому переписка с Эдит, которая длилась около двух лет, могла неожиданно прерваться. Может быть, новая девушка Ганса, студентка, тоже участвовала в ночных факельных шествиях по улицам города, выкрикивая до хрипоты антипольские лозунги на бесконечных митингах молодых гитлеровцев? Или она была дочерью какого-нибудь солидного бюргера, добродушной мещаночкой, а может, дочерью вдовы служащего, сдававшей комнатки одиноким студентам? Кто она была? Говорил ли об этом Ганс Клос при допросе? И задавали ли ему такие вопросы?

В голове все перепуталось: воспоминания, предположения, догадки. Потом он опомнился, ведь все это не касается Эдит, а если бы он был в действительности Гансом Клосом, то их обоих не интересовали бы эти проблемы.

Довольно! Он уже более четырех лет носит имя Ганса Клоса, и сейчас нет необходимости предаваться воспоминаниям. И теперь, все проанализировав и взвесив, он пришел к убеждению, что для Эдит Ляуш он должен быть настоящим Гансом Клосом, хотя эта игра, которая начата им еще четыре года назад, очень рискованна. Он стал спокойным и расчетливым, как это всегда бывало с ним перед решением сложной задачи.

Вспомнилась недавняя акция польских партизан на железной дороге. Клос перепроверил мысленно, не допустил ли какой-либо ошибки. Чего в связи с этим от него хочет Бруннер? Эта важная в оперативном отношении ветка железной дороги должна быть взорвана! «Тетя Сюзанна» требует ускорить акцию партизан. Значит, в этом есть необходимость.

Когда после телефонного разговора с Эдит Клос выбежал из штаба и направился к часовщику, чтобы получить от «тети Сюзанны» дополнительные сведения к информации о ревматизме, пруде, лодке, прогулке и луне, там его уже ждал Бартек. Клос любил этого тонкого, умного, выдержанного, смелого человека, с которым уже давно сотрудничал и которому доверял. За голову Бартека, командира партизанского отряда, прославившегося многими боевыми действиями против немецких оккупантов (в некоторых из них принимал участие и Клос), полиция и СД обещали большие деньги. Совсем недавно круглое крестьянское лицо Бартека смотрело на Клоса с плакатов, расклеенных немцами по всему городу, пока их не закрыли другие объявления и предупреждения, касающиеся розыска польских «бандитов» или извещавшие об очередной расправе над «террористами», которые подняли руку на представителей немецкого народа…

Однако Бартек не обращал внимания на угрозы оккупантов. Даже в самое трудное время, пренебрегая опасностью, он приезжал на крестьянской фурманке на городской базар, одетый в деревенский кожух, и растворялся в толпе.

Бартек был невесел. Часовщик вынужден был рассказать ему о последней неудаче на железной дороге. Бартек оказался от предложенной ему сигареты, свернул из газеты самокрутку с едким самосадом, подождал, пока все часы в магазине пробьют три, и только тогда доложил о случившемся. Оказалось, что не весь динамит взорван, что во время акции на железной дороге пропал один из партизан.

– Кто? – спросил Клос. Людей Бартека он знал только по псевдонимам.

– Флориан, – ответил Бартек. – Ужасно, если он попал в руки немцев. Он может проговориться, что мы располагаем немецким планом минных полей.

– Попытаюсь узнать, что с ним, – сказал Клос. – Пока что, как мне известно, после взрыва никого из партизан немцы не схватили. Я прибыл на место через четверть часа после вас… – Клос перешел к самому главному: – Приказано, чтобы мы любой ценой довели операцию на железной дороге до конца в течение трех дней, но без лишних потерь с нашей стороны. Немцы не ожидают повторения налета. Необходимо использовать момент. Думаю, что надо провести повторную операцию в течение ближайших двух-трех дней, лучше ночью. Эту важную для немцев железнодорожную ветку необходимо во что бы то ни стало прервать.

Затем Клос сообщил Бартеку новые данные о схеме минирования полей и о том, что на столе Фредкен, секретарши его шефа, удалось увидеть расписание движения важнейших железнодорожных эшелонов. Предложил начать операцию по взрыву железной дороги с ликвидации одного из них…

Бартек оживился. Диверсии на железных дорогах – это его дело. Он начал проводить эти операции, когда в группе насчитывалось всего лишь восемь человек. Теперь в отряде около двухсот и на его счету свыше двух тысяч пущенных под откос железнодорожных вагонов с военным грузом, продовольствием и снаряжением. Обговорили еще проведение отвлекающей атаки небольшой группой партизан, чтобы обеспечить внезапность проведения главной операции. Установили время и место следующей встречи. Клос хотел бы знать, когда будет предпринята очередная попытка. На это время он должен иметь абсолютное алиби.

В конце встречи, скрывая беспокойство, он с юмором рассказал Бартеку о неожиданном появлении «кузины» Эдит.

– Будь осторожен, – предупредил его Бартек, – это может быть провокацией.

– Понимаю, стараюсь быть бдительным, – ответил Клос. – И так все четыре года…

Бартек наполнил стаканы самогоном. Они молча выпили, потом крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Слов не требовалось – они знали сокровенные желания и мечты друг друга.

6

Майор Брох был уже слегка пьян. Он с шумом, бесцеремонно ввалился в комнату, с удовлетворением посмотрел на батарею бутылок на столе и поставил рядом с ними еще одну – пузатую, темно-зеленую, с серебристой фольгой.

– Шампанское! Чудесно! – воскликнул Клос.

– О бокалах тоже не забыл. Это мой новогодний сюрприз. Но для тебя, Ганс, я приготовил еще кое-что… Дорогой друг, официально это будет через пару дней, но сейчас под большим секретом могу тебе сообщить… – Он с таинственным видом показал подписанный шефом главного управления абвера приказ о повышении Клоса в чине. – Поздравляю… Капитан Клос!

«Все-таки повысили меня в чине, – подумал Клос. – Видимо, за варшавскую операцию». Если бы руководство абвера знало, что он «раскрыл» тогда как грозных врагов рейха самых верных, преданных фюреру и жестоких палачей. Если бы знало… Если бы знало, что несколько часов назад он передал важную информацию польским партизанам и что по разработанным им планам пошел под откос не один воинский эшелон гитлеровцев… Уже четыре года он находится среди врагов. И они принимают его за своего. Этих фанатичных гитлеровцев, которые вершат свои дела в абвере или гестапо, он обводил вокруг пальца, обманывал, выявлял и делал из них предателей рейха. А они, не подозревая этого, награждают орденами и повышают в чине и должности его, их смертельного врага. Вспомнилось ему несколько эпизодов из прошедших четырех лет. Промелькнули мысли о действиях и обстановке, которые казались тогда безвыходными, грозившими поражением, провалом, смертью. Когда он, приступив к этой нечеловечески сложной работе, впервые увидел себя в зеркале в мундире немецкого лейтенанта, то подумал, что было бы хорошо, если бы ему удалось продлить этот маскарад хотя бы в течение года. Через два года, когда он был уже в звании обер-лейтенанта, его подобные опасения не волновали. Находясь в логове врага, чувствуя на каждом шагу опасность провокации, раскрытия и провала, он был, казалось, необычайно везучим, счастливым, но это могло внезапно кончиться, и тогда его ожидало самое худшее.

А теперь Брох, тот самый Брох, который прошел войну, был дважды ранен, участвовал во многих военных кампаниях и дослужился только до майора, приносит приказ командования о производстве его, Клоса, в чин капитана.

– Ты не рад, Ганс? В твои годы… Мне уже сорок семь лет, а я только майор. Я не завидую, поверь, я от всей души поздравляю тебя, ты уже давно заслужил повышение.

– Всем известно, господин майор, что вы – блестящий офицер вермахта.

– Конечно, – Брох сделал кислую мину. – Всем это известно, даже всему миру. – Наклонясь к Клосу, он докончил шепотом: – Еще в декабре тридцать девятого года я говорил, что думаю о плане нападения на Россию, о безумстве фюрера страдающего манией величия и мирового господства. Теперь всем ясно, что я был прав, большевики уже у Вислы, через месяц будут на Одере, а через два месяца… Будем смотреть правде в глаза, капитан Клос. Эта война проиграна, русские не отступят, потребуют полной капитуляции. Они вскоре будут в Берлине. А потом что?

– Господин майор, – спокойно ответил Клос, – я очень уважаю вас и думаю, что здесь нет более доброжелательного человека, чем вы. Но прошу вас понять: я служу в абвере и не хочу, чтобы напоминал мне об этом мой друг, человек, которого я уважаю и ценю.

– Дорогой Клос, – задумчиво произнес Брох, – я люблю Германию и предвижу, что будет вскоре.

– Не стоит впадать в пессимизм. – Клос постарался придать своему голосу теплое и доверительное звучание. В эту минуту он хотел, чтобы Брох считал его идиотом или трусом, лишь бы только не сообщником во взглядах, проявление которых расценивалось как предательство. – К счастью, у нас достаточно вина, господин майор, чтобы забыть об этих грустных мыслях, возникших под воздействием минутной слабости. – Клос чувствовал: все, что он говорит, может вызвать только отвращение и омерзение.

Этот человек разочарован, потерял веру в величие Германии и наверняка уже стал врагом нацизма. Однако он, Клос, не может протянуть ему руку дружбы, оказать полное доверие. Наоборот, Клос должен создать ситуацию, в которой Брох будет слабее. Легкомысленная искренность не забывается. Брох должен об этом помнить, в будущем, может, он будет осторожнее, а в непредвиденной ситуации, если Клос в ней окажется и его судьба будет зависеть от Броха, он промолчит. Благодаря этому Клос сможет и дальше выполнять свою трудную миссию агента «J-23» в ненавистном немецком мундире. Клос не мог позволить себе искренней дружбы даже с человеком, который заслужил эту дружбу и доверие, ибо это могло угрожать самому главному – выполнению задания и его безопасности.

Майора Броха он действительно уважал и стремился как-то скрасить горечь от этой предновогодней беседы.

– Мои девушки уже должны сейчас прийти, – весело сказал он.

– Будут женщины? – Брох, как тонущий, ухватился за спасательный круг, явно довольный сменой темы разговора.

– Это мой новогодний сюрприз, господин майор. Вообразите, неожиданно объявилась здесь моя кузина. Мы не виделись восемь лет, я даже волнуюсь.

– Не стоит! – успокаивал его Брох. – Она хорошенькая?

– Пытаюсь представить себе, как она теперь выглядит, – ответил Клос и, заметив удивление Броха, добавил: – Ей было тогда тринадцать лет. Боюсь, не узнаю ее.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Клоса неожиданно осенила игривая мысль. Он, как мальчишка, намеревающийся сотворить веселую шутку, приложил палец к губам и спрятался за портьерой. Броху понравилась эта затея. Жестом показав Клосу, чтобы он поглубже спрятался, майор сам открыл дверь.

– Прошу, прошу, входите, располагайтесь как дома, дорогие девушки, – пригласил он. – Ганс сейчас вернется.

Когда через неплотно задернутую портьеру Клос увидел стоявшую к нему спиной светловолосую девушку и хотел уже выйти из укрытия, показалась другая – тоже блондинка. «Которая же из них?» – мелькнуло в голове Клоса.

– Эдит! – воскликнул он, неожиданно выходя из-за портьеры.

Одна из девушек резко повернулась.

– Ганс?! – Голос ее прозвучал неуверенно.

Клос с трудом ослабил мускулы на лице и усмехнулся, опасаясь, что она не поверит этой улыбке.

– Столько прошло времени, и вдруг такая встреча, – произнес он. – Не узнаешь?

– Да, господин обер-лейтенант очень изменился, – прощебетала Грета.

– Это Грета, о которой я говорила тебе, – сказала Эдит. – Прошу познакомиться. Она давно об этом мечтала.

– А откуда фрейлейн Грете известно, что я очень изменился? – спокойно спросил Клос.

– Видела вашу фотографию.

– Фотографию? Какую фотографию? Где? – Клос был насторожен, хотя улыбка не сходила с его лица. «Провокация? – подумал он. – Видимо, Бартек был прав, когда предупреждал меня. Что им известно?»

– Ганс, ты уже забыл? – огорчилась Эдит. – Это та фотография, которую ты подарил мне еще в тридцать восьмом году…

– Возможно, Эдит. Сколько лет прошло… – проговорил он, лихорадочно стараясь припомнить себе, говорил ли тот немец, настоящий Ганс Клос, об этой фотографии. Кажется, говорил… Это было перед окончанием лицея, когда он собирался на каникулы. В то время он встречался и с дядей Хельмутом…

Эти размышления не мешали Клосу быть гостеприимным и любезным с девушками, которые с удивлением смотрели на богато накрытый стол. Он хотел, чтобы Брох как можно быстрее занялся Гретой и они ушли из комнаты. Ему казалось, что если он останется наедине с Эдит, то ему удастся убедить ее в том, что она действительно разговаривает с Гансом Клосом, наперсником ее детских забав, героем юношеского романа.

Брох шепнул что-то на ухо Грете и крикнул Клосу, что они на время покинут их, пойдут навестить Шнейдера в его квартире в соседнем доме. Клос и Эдит остались одни.

Какое-то время они сидели молча. Клос не мог произнести ни слова.

– Как себя чувствует тетушка Хильда? – наконец вымолвил он.

– Ты не забыл мою маму? Она часто вспоминала о тебе. Бедная, в последнее время она так была больна, что даже не вставала. – Эдит внимательно присматривалась к нему, как будто искала и не могла найти чего-то близкого в лице сидевшего рядом с ней молодого мужчины в мундире обер-лейтенанта.

Клос понимал, что должен вести себя так, чтобы напомнить ей того юного Ганса Клоса, хотя не он, а тот юноша целовал ее в стогу сена и клялся в вечной любви.

– Тетушку все мучит ревматизм? – спросил Клос заботливо, желая проверить ее реакцию. Он не мог теперь молчать, он должен убедиться, что она принимает его за того Ганса Клоса.

– И это ты помнишь, Ганс? Я думала, что ты совсем о нас забыл.

В этот момент Клос понял, что какая-то невидимая стена, стоявшая до этого между ними, вдруг рухнула. Как будто бы внешне ничего не изменилось. Так и должны были вести себя после долгой разлуки люди, которые когда-то любили друг друга и сохранили в себе это чувство.

– Я ничего не забыл, Эдит. Я очень любил тетушку Хильду и одну из ее дочерей. – Клос почувствовал, что наступила пора взять руку Эдит.

Она не отняла руки. Приветливо улыбнулась, может быть, в этот момент на нее нахлынули воспоминания.

Так их и застали улыбавшиеся, раскрасневшиеся с мороза Брох и Грета, которые тянули упиравшегося Шнейдера.

– Представьте себе, он еще намеревался работать в предновогоднюю ночь! – произнес с иронией Брох.

– Ну как, вспомнили о своих былых чувствах? – игриво спросила Грета.

– Конечно, – ответил Клос. – И больше того, я попросил Эдит, чтобы она была сегодня хозяйкой вечера.

– И представьте себе, я приняла предложение Ганса с большим удовольствием, – поддержала его Эдит. И вдруг ее взгляд встретился со взглядом Шнейдера. И тот не успел произнести даже слова, как она бросилась к нему. Шнейдер был ошеломлен и счастлив. Он высвободился из объятий Эдит и с интересом оглядел ее.

– Фрейлейн Эдит немного пополнела, но по-прежнему обаятельна, – улыбнулся Шнейдер.

– А я только сегодня думала о вас, о прежних наших встречах, – проговорила Эдит.

Перебивая друг друга, они начали вспоминать о трагической истории той кошмарной ночи, о том, как он провожал ее на вокзал.

Провозгласили тост за неожиданное стечение обстоятельств, которое позволило им снова увидеться. Теперь она была счастлива, что возвратилась в этот город, встретилась со своей давней девичьей любовью, Гансом («Моим нареченным, – сказала со смехом Эдит. – Не забыл, Ганс, что обещал на мне жениться, когда подрастешь?»), и человеком, который относился к ней, как к родной дочери, капитаном Шнейдером. Шнейдер немного поморщился, хотел сказать, что никогда не считал Эдит своей дочерью, но после первой рюмки смирился со своей ролью, только попросил, чтобы Ганс и Эдит поклялись, что примут от него родительское благословение.

Потом Брох выдержал и, конечно под большим секретом, сообщил всем о том, что Ганс Клос удостоен повышения по службе и произведен в капитаны. По очереди и все вместе его поздравляли и желали дальнейших успехов. Эдит подошла к Гансу с рюмкой вина, а разгоряченная Грета потребовала, чтобы они поцеловались.

– Помнишь, Ганс, когда мы целовались в последний раз?

Он ответил:

– Да, при расставании, когда покидали поместье дяди Вейсенберга.

Однако Эдит утверждала, что Ганс выехал раньше, чем она, и что именно тогда она поцеловала его на прощание.

Теперь Ганс окончательно убедился, что опасность миновала: Эдит не очень хорошо помнила, кто из них в то лето первым покинул поместье дяди.

В разговорах и воспоминаниях они не заметили, как подошла полночь. За минуту до двенадцати Брох принялся открывать бутылку шампанского. Из приемника уже доносились первые удары часов, когда он наконец-то справился со своей задачей, о чем свидетельствовал громкий «выстрел» вылетевшей из бутылки пробки.

Майор разливал шипучее шампанское по бокалам, а Шнейдер, войдя в роль крестного отца, сказал:

– Тихо, дети мои, наступает Новый год! С Новым годом! С новым счастьем!

– Сначала поприветствуем штурмбаннфюрера Бруннера! – послышался в это время чей-то голос. Мужчина в мундире гестаповца, уже изрядно выпивший, стоял в дверях, широко расставив ноги, чтобы не упасть.

– Герман! Как хорошо, что ты пришел! – обрадовалась Грета, хотя остальные не выразили особого восторга, увидев столь бесцеремонного гостя. Если бы Бруннер не был сильно пьян, он заметил бы, что его приход испортил настроение присутствующим. Однако он, чмокнув Грету, бесцеремонно развалился на диване, потребовал рюмку водки и что-то пробормотал о своем чутье, которое никогда его не подводило, когда речь шла о застолье.

– Я еще не представил тебе, Герман, мою кузину, – сказал Клос, и в этот момент заметил что-то настороженное во взгляде Эдит.

Она пристально приглядывалась к Бруннеру, как бы стараясь отогнать прочь какие-то тревожные мысли, и с трудом заставила себя улыбнуться, когда Бруннер подошел к ней с рюмкой.

– За здоровье представительниц прекрасного пола! – произнес он и замолчал неожиданно, выронив из руки рюмку. Неуклюже наклонился, чтобы собрать осколки стекла, а когда выпрямился, Эдит заметила, что его взгляд сделался как будто бы трезвее. И если сначала девушка была склонна подумать, что ошиблась, что никогда не видела этого человека, то теперь была почти уверена, что это он.

– Мне кажется, я где-то вас видела, господин штурмбаннфюрер, – сказала она и, заметив холодный блеск в тусклых глазах Бруннера, сразу же пожалела о сказанном, хотя была довольна, что никто из присутствующих не обратил внимания на это.

– За фюрера, за победу, за здоровье господ офицеров! – произнесла тост Грета, подняв свою рюмку, и вдруг умолкла, услышав пронзительный вой сирены, которого она так боялась.

Из приемника донесся голос диктора:

– Внимание, внимание! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Электрическая лампочка над столом погасла, но через минуту снова загорелась. Одновременно раздались тяжелые взрывы, а потом отдаляющийся рокот самолетов. Молча все спустились в бомбоубежище. На лестничной площадке Эдит прижалась к Клосу.

– Мне страшно, – прошептала она.

– Немного отваги, дорогая, – ответил Клос. – Бомбят железную дорогу или вокзал, но не город.

Эдит только покачала головой, боясь сказать, что она имела в виду не бомбежку.

7

Грета была расстроена. Новогодний вечер был испорчен. Из бомбоубежища они поднялись через час, но уже без Бруннера, который куда-то исчез во время воздушной тревоги. Казалось, ничего особенного не случилось, но веселье уже было омрачено. Шнейдер вспоминал о своих прогулках по Вене, пытался развеселить всех пением, но это не помогало.

Все понимали, что в их жизни, в жизни немцев, которые недавно господствовали над всей Европой, что-то надломилось. Кто-то решил испортить им празднование Нового года, и они не могли помешать этому.

«А что же наша противовоздушная оборона?» – думал Шнейдер, хотя точно знал, что артиллеристы получили приказ не раскрывать своих позиций перед ожидаемым большим наступлением русских на фронте.

«Сколько раз я говорил, что война с Россией – это самоубийство», – с горечью думал Брох.

Хотя хозяин вечера, обер-лейтенант, а теперь уже капитан Клос, горячо просил гостей остаться, даже завел патефон с раздобытыми где-то пластинками последних берлинских модных мелодий, все с облегчением вздохнули, когда Эдит Ляуш предложила разойтись.

Неудавшийся новогодний вечер и невыносимый холод в комнате взбесил Грету. Полька, их прислуга, не только не натопила печь, но даже не явилась на работу, и вдобавок выяснилось, что она украла у Греты две банки консервов. Эдит хотела растопить печь, но оказалось, что кончился запас угля. Не раздумывая, девушка порубила на части табурет, на котором стоял таз для умывания. В конце концов можно будет умыться, поставив таз на стол. Тепла от растопленной печки хватило только на то время, пока они вспоминали о встрече Нового года. В комнате снова стало холодно, через незаклеенные щели в оконных рамах проникал морозный ветер. Девушки лежали на своих кроватях под тонкими одеялами и дрожали.

Грета попросила Эдит перебраться к ней на кровать. Укрывшись двумя одеялами, они почувствовали, что стало немного теплее, и снова разговорились о новогоднем вечере, о своих впечатлениях, о гостеприимстве Ганса Клоса. Эдит подумала о Бруннере. Хорошо, что никто не обратил внимания на ее слова и реакцию штурмбаннфюрера. Если бы Грета что-то заметила, Эдит пришлось бы сейчас выдумывать для нее какую-нибудь глупую историю, ибо сказать Грете правду о Бруннере она не могла. Грета вряд ли поверила бы ей. «Не ошибаюсь ли я?» – засомневалась Эдит. Этот вопрос терзал ее с самого новогоднего вечера.

Когда они вместе с Гансом возвращались домой (Брох с Гретой и Шнейдер шли впереди чтобы, как сказал тогда капитан инженерных войск, дать возможность влюбленным остаться наедине и объясниться), Эдит пыталась рассказать ему о Бруннере, о своих подозрениях, которые мучили ее. Начала даже что-то говорить, но прервала себя на полуслове, а на вопрос Клоса ответила, что расскажет ему об этом в другой раз. Она хотела заинтриговать его, чтобы он с нетерпением ожидал следующей встречи. Ганс ничего не сказал девушке, только крепко обнял, и ей показалось, что не было у них восьмилетней разлуки, что только вчера они расстались, а сегодня встретились и теперь всегда будут вместе.

«Глупая, сентиментальная идиотка, – подумала о себе Эдит, – не могу не думать нежно и ласково об этом человеке, который пробудил в душе воспоминания и чувства восьмилетней давности».

Она заметила, а когда Клос обнял ее, особенно ясно почувствовала, что нравится ему, что он стал совсем другим, не таким, каким был в тридцать шестом году. Юношеский пыл, восторженные разговоры и бесконечный поток заверений о своих чувствах – это все в прошлом. Теперь в нем были солидная сдержанность, мужская уверенность и нежность. Это волновало ее, и она никак не могла заснуть. Его ласковый взгляд, трогательная заботливость, нежное прикосновение глубоко запали в ее душу и сердце.

«Просто вырос, возмужал, – подумала она. – А потом война. Все изменилось, стали почти неузнаваемыми».

Неизвестно почему, она вдруг подумала о прежней соседке Греты, о которой та говорила утром. Грета тогда сказала: «Мы все здесь становимся больными от угара этой войны…» А Ганс – он тоже больной? Эдит неоднократно присматривалась к нему в течение новогоднего вечера – спокойный, движения размеренны, никакой таинственности, о которой говорила Грета. Осталось ли в нем что-нибудь от того юношеского задора, о котором теперь они вспоминали с улыбкой? Когда он начал говорить о своей учебе в Гданьском институте, Эдит хотела спросить, кем была та девушка, по вине которой она не получила ответа на свое последнее письмо, но сдержалась.

Эдит Ляуш уже не была тринадцатилетней девчонкой, начитавшейся романтических повестей, ожидающей своей первой любви. Сейчас она взрослая женщина, познала немало в жизни, год назад пережила смерть человека, которого любила. Она понимала: то, что связывало ее когда-то с пятнадцатилетним юношей, могло стать каким-то мостиком к новому сближению, если этого захочет Ганс. Пусть он будет таким, какой есть. Пора забыть о том наивном мальчишке.

Полгода жизни с Рудольфом, закончившиеся его самоубийством (из материалов следствия она узнала, что ее Руди, который в течение этого полугода и словом не обмолвился о политике, был замешан в заговоре против фюрера), позволили, как ей тогда казалось, забыть о девичьей любви к пятнадцатилетнему мальчишке. И когда она услышала произнесенное Гретой имя обер-лейтенанта Ганса Клоса, то ее удивило только стечение обстоятельств, а дарственная надпись на его фотографии больше растрогала сентиментальную Грету, чем ее. И когда вместе с Гретой они пошли в квартиру Ганса и из-за шторы вышел человек, который произнес только одно слово: «Эдит», – она почувствовала, как забилось ее сердце.

Грета размеренно дышала, свернувшись в клубок, прижавшись к ней, как ребенок.

«Я хотела бы иметь ребенка, – подумала Эдит. – Ребенка, похожего на Ганса». Эта мысль рассмешила ее.

– Боже мой, – громко произнесла она, – я даже не спросила, может быть, он женат?

Девушка внезапно услышала какой-то шорох за окном. Или ей это только показалось? «Видимо, прислуга возвращается» – подумала она в полусне и решила, что отдаст Грете свои консервы, чтобы она не обвиняла в краже и без того запуганную женщину. И в этот момент раздался звон разбитого стекла в окне, а потом тишину разорвала автоматная очередь… Перепуганная Грета сидела на кровати и истерично кричала.

Эдит сорвалась с места, пытаясь вспомнить, куда она положила пистолет, и вдруг пожалела, что не держит оружия под подушкой, как та неизвестная ей девушка, бывшая соседка Греты, которую из-за психического заболевания отправили в Берлин. И когда Эдит наконец нашла свой пистолет, она услышала за окном тяжелые шаги, громкие голоса патрульных и стук в дверь.

– Минуточку, – спокойно ответила она, набросила на плечи плащ, надела сапоги и только тогда подошла к двери.

Несколько перепуганных и также наспех одетых людей ввалились в комнату, а кто-то из них уже на пороге сказал:

– Я врач! Кому оказать помощь?

Включили свет. И тогда Эдит увидела, что ее постель, на которой она сначала лежала, собираясь спать, и откуда потом перебралась к Грете, чтобы спастись от холода, была пробита пулями из автомата. Эдит успела только подумать: «Кто-то хотел меня убить», а потом словно куда-то провалилась… Придя в себя, она увидела наклонившегося над ней мужчину, который назвался врачом.

– Теперь легче, фрейлейн Эдит? Ничего опасного, только потеря сознания. Обычная реакция. Шок.

8

1 января Клос встал поздно, побрился, съел яичницу с ветчиной, приготовленную Куртом, поговорил со своим ординарцем о вчерашнем новогоднем вечере. Курт был счастлив – проспал всю ночь напролет возле своей Маргариты. Он принес кусок шоколадного торта, чтобы господин обер-лейтенант («Господин капитан», – поправился Курт, ибо о присвоении нового звания Клосу он уже знал) тоже попробовал. Клос отведал торт, похвалил кулинарные способности подруги Курта. Услышал, что тот собирается на ней жениться, но, конечно, только после победного окончания войны. Потом ординарец начал пересказывать своему командиру всевозможные слухи, которые ходили среди солдат и унтер-офицеров. Клос, как всегда, выслушал его внимательно, ибо благодаря словоохотливости Курта не раз получал ценную информацию.

– Этой ночью снова напали бандиты, – сказал Курт.

– Правда? – без особого любопытства спросил Клос.

– Девушки жили неподалеку от вокзала. Одна из них только вчера приехала… Не понимаю, господин капитан, как можно поселять девушек в комнате на первом этаже?

– Так-так, – забеспокоился Клос. – Это девушки из казино?

– Нет, – ответил Курт, – это телефонистки из штаба. Вы их наверняка не знаете. Одна из них уже давно здесь работает, таскается с Бруннером, – сказал он, таинственно подмигнув Клосу.

Клос больше уже не слушал ординарца. Быстро допил кофе, доел кусок торта Маргариты, которая несомненно станет неплохой женой, если, конечно, не будет откладывать замужество до «победного» окончания войны, в которое уже потеряли веру многие немцы.

«Видимо стреляли в Эдит, – подумал Клос. – Кто? Неужели Бартек решил, что мне угрожает опасность? Нет, не может быть, чтобы Бартек предпринял эту акцию без согласования со мной. А если он узнал что-нибудь особенное, весьма опасное для моей жизни?»

В эту минуту он вспомнил: забыл спросить Курта, что же случилось с девушками. Он не хотел допустить мысли, что Эдит могла быть убита.

– Они чуть не умерли со страху, – рассказывал Курт. – Да и кто бы на из месте не испугался? Но им повезло – остались целы и невредимы.

– Слава богу, – искренне произнес Клос. Он оделся и отпустил Курта.

Ему хотелось поскорее увидеть Бартека, но встреча, как они условились, должна была состояться только вечером. К часовщику также нельзя было идти средь бела дня. А если это действительно провокация? Но с какой целью? Он не видел никакой связи между неожиданным появлением кузины Эдит и покушением на ее жизнь. Надо было бы сейчас же пойти к ней, может, что-нибудь прояснится. Приход кузена, близкого для нее человека, она воспримет как нормальное явление. Но Клос понимал, что пошел бы к ней, даже если не было бы этого неожиданного нападения.

Он действительно тревожился за Эдит, ибо его не покидала мысль, что девушка, когда он провожал ее в новогодний вечер, хотела о чем-то рассказать ему.

Грета еще спала. С приходом Клоса она встала, не обидевшись, что он разбудил ее. Сумбурно описала ему события этой ночи. Потом сняла одеяло с кровати Эдит и показала пробоины от автоматных пуль.

– Обещали дать нам другую комнату, теперь мы будем жить на третьем этаже.

Клос не воспользовался приглашением Греты остаться и выпить с ней чашечку кофе, прошел мимо охранника, которого поставили около дома, наискосок пересек улицу и направился в сторону вокзала. В постройках бывшей товарной станции размещался телефонный узел штаба, где Эдит в этот день дежурила.

Когда Клос постучал в дверь, она ответила: «Войдите!», не отрывая взгляда от переговорного пульта со штекерами. Соединив каких-то абонентов, Эдит повернулась и увидела Ганса, стоявшего в дверях. Она не могла ошибиться: он беспокоился о ней, а теперь от радости, что видит ее, не может сказать ни слова. Девушка сняла наушники и сделала шаг к нему. И он пошел ей навстречу. Остановились посреди комнаты. Девушка молча обвила руками его шею.

– Ганс, – прошептала она, – может, это и глупо, но ужасно было подумать, что я могла умереть и никогда больше тебя не увидеть. Ты беспокоился обо мне, правда?

– Конечно, очень беспокоился, Эдит! – Впервые за долгое время обер-лейтенант ответил искренне. Он действительно беспокоился о ней.

Напрасно, возвращаясь поздней ночью домой, он пытался думать об ожидающих его заданиях. Отогнать образ этой девушки ему не удавалось. Мнимая кузина Эдит понравилась ему. В течение этих четырех лет ему нравились многие девушки, они его обожали, но все складывалось как-то обычно, без особых чувств. Война требовала сдержанности, сокращала время, не оставляла надежды на серьезные отношения. Он чувствовал обычно угрызения совести, всегда помнил о чести и долге и никогда не терял контроля над собой.

Но теперь как-то неожиданно возникло теплое чувство к Эдит Ляуш. Девушка нравилась ему, и он ничего не мог с этим поделать. Парадоксально, но, думая о ней, он боялся торопить события. Ему хотелось максимально продлить момент, ведущий к сближению. Однако он понимал, что должен остаться по-прежнему один, ибо нет пока на свете женщины, которой он мог бы доверить свою тайну.

Он пробыл с Эдит еще час. Беседовали на разные темы, стараясь не вспоминать о событиях этой ночи. Эдит говорила о службе, с юмором рассказывала о своем последнем поклоннике, тщедушном инвалиде, влюбленном в нее без памяти. О прошлом восьмилетней давности не вспоминали, и Ганс был этим доволен. Во время разговора никто из них ни словом не обмолвился о своих чувствах, хотя оба понимали, что в их жизни что-то произошло.

Собираясь уходить, Клос спросил с улыбкой, о чем она хотела сказать ему в новогоднюю ночь. Вместо ответа она также с улыбкой промолвила, что ничего особенного сказать не хотела. А потом, пытаясь сгладить свою неловкость, спросила, что он делает завтра пополудни. Сама она будет свободна и с удовольствием навестит его дома.

– Эдит, – спросил он, – то, что ты хотела мне сказать, имеет какую-нибудь связь с теми роковыми выстрелами? Предполагаешь ли ты, кто мог в тебя стрелять?

– Не надо! – крикнула она, а потом спокойно спросила: – Ты не хочешь, чтобы я пришла к тебе?

– Я буду с нетерпением ждать тебя, Эдит. – И Клос хотел ее поцеловать, но в этот момент зазвонил телефон и Эдит отошла от Клоса.

9

Штурмбаннфюрер Бруннер старательно обрезал кончик гаванской сигары. Не торопясь закурил, с наслаждением затянулся и выпустил колечко ароматного дыма. Бруннер был старым, опытным гестаповцем. Полицейскую службу он начал еще в догитлеровские времена и знал, что ничто так не действует на психику людей, вызванных на допрос, как бесконечно долго тянущаяся минута перед первым вопросом. У сидевшего напротив него майора Броха были покрасневшие глаза, он, видимо, плохо спал в эту ночь.

«Сначала его необходимо спросить об этом, – подумал Бруннер. – Ничто так не сбивает с толку, как невинный вопрос перед допросом»

– Я понимаю, господин штурмбаннфюрер, что нельзя столько пить, – сказал Брох, – но настоящему мужчине трудно сдержаться.

– Пили еще и после воздушного налета? – спросил Бруннер.

– Сначала ждали вас, господин штурмбаннфюрер, а потом немного выпили. Для меня этого было уже достаточно.

– Служба! Нельзя забывать о службе, господин майор, – громко рассмеялся Бруннер и затянулся сигарой. – А потом?

– Что потом? – не понял Брох.

– Что делали после налета?

– Вместе с Клосом и Шнейдером проводили наших девушек. Потом возвратились обратно. Клос сразу же пошел к себе. Я решил еще немного прогуляться и проводил Шнейдера, который живет неподалеку, за мостом.

– Когда вы узнали о покушении на фрейлейн Ляуш?

– А что, уже известно, что стреляли именно в нее?

– Вы не ответили на мой вопрос, господин майор.

– Полчаса назад, когда был на обеде в казино. После моего возвращения домой ординарец доложил, что я должен явиться к вам.

– Ваш ординарец ошибся, – проговорил Бруннер, – я просил вас, господин майор, не явиться, а просто прийти ко мне. Однако вернемся к новогоднему вечеру. Итак, вы проводили девушек, а потом, видимо, разговаривали? О чем?

– Мне кажется, что господин штурмбаннфюрер должен спросить меня, не встретили ли мы каких-нибудь подозрительных типов около дома этих девушек.

– Мне лучше знать, о чем спрашивать! – с раздражением ответил Бруннер.

– Не вижу связи между…

– Сначала стреляет, а потом признается, – загадочно сказал Бруннер, внимательно присматриваясь к Броху. – Стреляет, – повторил он, – или, – он повысил голос, – оставляет портфель с бомбой и часовым механизмом.

– Что за шутки?! – взорвался Брох, вскочив со стула. Бруннер сидел неподвижно, молчал. Брох опустился на стул, будто придавленный его сверлящим взглядом.

«Догадываюсь, к чему клонит Бруннер, – думал Брох. – К покушению на Гитлера. Гестапо известно все и даже то, что я знал двух участников заговора. Правда, это было давно, но…»

– Не помню точно, о чем мы говорили, – сказал Брох после некоторого молчания. – Кажется, вспоминали сорок первый год, когда мы на фронте продвигались вперед со скоростью пятьдесят километров в сутки.

– Опасные воспоминания, – усмехнулся Бруннер.

«Как долго, – подумал Брох, – такие люди, как этот гестаповец, держащий в зубах сигару, надутый, как индюк, поскольку он знает, что за ним стоит мощный аппарат террора, как долго такие будут править Германией? Это все из-за них: невзгоды, горечь поражения, миллионы невинных жертв. Сумеет ли Германия подняться после войны?»

– Те, которые не нюхали пороху, – ответил он язвительно, – еще пытаются говорить об опасности. Шнейдер и я – старые фронтовые офицеры, нам не раз угрожала смерть. Мы знаем, что такое опасность… У вас есть еще какие-нибудь вопросы ко мне, господин штурмбаннфюрер?

– Шнейдер был в этом городе еще в сорок первом году. Вспоминал ли он об этом? – Бруннер сверлил острым взглядом Броха.

– Не понимаю, к чему вы клоните. Если в чем-то подозреваете Шнейдера, то говорите прямо…

– Это пока все. Благодарю вас, господин майор. – Слово «пока» он произнес с ударением. Брох не должен быть слишком уверенным в себе. – До встречи, – протянул ему руку гестаповец.

– Хайль Гитлер! – ответил Брох, подняв правую руку в гитлеровском салюте, как бы не заметив протянутой ему Бруннером руки. Он резко повернулся и направился к двери, делая вид, что не заметил и усмешки, появившейся на лице Бруннера.

После ухода Броха штурмбаннфюрер о чем-то задумался. До прихода Шнейдера оставалось еще четверть часа. Затянулся ароматным дымом сигары и с удовольствием смотрел на пепел, который не падал. Только в добротных сигарах пепел держится до конца. Бруннер любил хорошие гаванские сигары и курил только такие. Он поднял трубку и, набрав какой-то номер, попросил соединить его с капитаном Клосом. «Это будет неплохой сюрприз», – подумал он, ожидая, пока на другом конце провода кто-нибудь возьмет трубку. Наконец услышал голос Клоса.

– Извини, Ганс, что беспокою в праздничный день, но ты же знаешь, что в нашей службе нет праздников. Прежде всего, хотел бы тебя поздравить со званием капитана, забыл вчера это сделать, много выпил. Надеюсь, ты не обиделся за мое вчерашнее вторжение?.. Соскучился по тебе, дружище. Знаешь, просто жить не могу без тебя. Кстати, кое-что приготовил, что может заинтересовать тебя. Во время акции на железной дороге позавчерашней ночью схвачен партизан. Он у меня. Спрашиваешь, говорит ли? Будь спокоен: поет. Ты же знаешь, что я умею заставить петь даже тех, у кого вообще нет слуха и голоса. Прошу тебя, Ганс, заглянуть ко мне, когда будешь свободен. Прочитаешь показания, а может, захочешь сам допросить его? – Он положил трубку, посмотрел на часы. Шнейдер уже должен прийти.

«Сказала ли Эдит Ляуш о своих подозрениях Шнейдеру? – подумал Бруннер. – Если сказала, это может осложнить дело. Нужно подобрать что-нибудь компрометирующее Шнейдера. Правда, существует еще Клос, – размышлял штурмбаннфюрер, – однако неправдоподобно, чтобы Эдит доверилась ему. Кузина, давнишняя юношеская пылкая любовь. Сентиментальность! Чушь! Признание этого партизана должны убедить Клоса. Он очень заботится о своей карьере и не станет рисковать ради защиты какой-то кузины…»

Бруннер вспомнил о своем разговоре с Эдит. Он специально пошел к ней, должен был пойти. А может, там… была не эта девушка? Он видел ее только какую-то секунду, да и то в темноте. А если это все-таки она? Могла ли она через столько лет узнать его? И кто бы ей поверил, что тогда она видела и запомнила именно его?

Бруннер понимал, что должен действовать осторожно. Бывший гауляйтер занимает сейчас большой пост в Берлине. Следственные материалы об убийстве его жены и дочери с целью ограбления могут будь извлечены из архива и на основании показаний новых свидетелей… Кто знает, что там еще может быть в архиве?

Эдит Ляуш служила в этом городе в сороковом году, а в сорок первом уехала отсюда. Несмотря на вопросы Бруннера, она не могла вспомнить какого-либо инцидента, который произошел в то время в городе. Может, ей действительно ничего не известно о той страшной трагедии в доме гауляйтера, выявления которой так боялся Бруннер?

Однако вчера на новогоднем вечере у Клоса, когда он подошел с рюмкой в руке к Эдит, ему показалось, что она посмотрела на него как-то по-особому. Правда, сегодня она смотрела уже по-другому, вернее, делала все возможное, чтобы избежать его взгляда.

Она сказала, что познакомилась со Шнейдером еще раньше, когда в первый раз была в этом городе. «Нужно допросить Шнейдера, – подумал Бруннер. – От того, что скажет Шнейдер, будет зависеть дальнейшая судьба Эдит Ляуш и Ганса Клоса». Это показалось Бруннеру настолько забавным, что он даже рассмеялся, не сводя взгляда с тлеющей сигары, которая в эту минуту имела вид светло-серого, даже беловатого столбика пепла. Он перестал смеяться лишь тогда, когда снизу позвонил охранник и доложил, что прибыл капитан Шнейдер.

10

Клос решил пойти пешком. Правда, это был немалый отрезок пути, но он любил прогуливаться, если хотел поразмыслить, в чем-то убедиться, принять решение. Сегодня он должен обдумать и решить два важных дела.

Капитан был в настроении, чувствовал себя легко, спокойно. Ему было приятно, что под сапогами хрустит снег, что метель прекратилась и бледное январское солнце выглянуло из-за облаков. Все было бы хорошо, если бы не предчувствие непредвиденной опасности.

Даже звери и птицы выработали в себе инстинкт, предупреждающий об опасности, а он в течение этих четырех лет сумел ли создать в себе такую же систему предосторожности?

Он хотел бы не придавать особого значения предчувствиям и принять их за иррациональные, противоречащие его натуре, которая любит, чтобы все было просто и понятно. Однако опыт учит, что нельзя недооценивать даже едва уловимых сигналов об опасности.

Началось это вчера пополудни, после прихода Эдит. Он ждал ее и немного беспокоился, хотя для этого не было особых оснований. Все произошло так, как и должно было произойти. В тот вечер, ласково посмотрев на Ганса, Эдит спросила:

– Хочешь, я останусь у тебя?..

Потом оба долго молчали. Он смотрел на лежавшую рядом девушку, восхищался ее красотой и уже почти не думал о войне, о грозящей опасности. Он видел, что она нежна и доверчива, мечтал о том, чтобы ответить ей тем же, хотя понимал, что такое невозможно. Когда Эдит проснулась среди ночи и оба закурили, он неожиданно для себя начал декламировать стихи, которые хорошо помнил.

– Это Гейне, – сказала Эдит. – Ты знаешь стихи Гейне?

– А что? – поспешно, как будто схваченный на месте преступления, спросил Ганс. – Остались в памяти еще со школы, – сказал он и начал мысленно считать годы, чтобы убедиться, что настоящий Ганс Клос мог знать эти стихи со школьной скамьи. К счастью, все совпало. Ганс мог знать эти стихи, хотя Эдит это совсем не интересовало.

– Моя мать тоже любит Гейне, – доверительно проговорила Эдит. – Она не отдала книгу его стихов даже тогда, когда подобные книги в Германии сжигали.

– Думаешь, это хорошо? – спросил Клос.

– Не знаю, – ответила она неуверенно, – сама не знаю. И Клос поверил ей: она действительно не знала.

Когда Эдит снова уснула, он выругал себя за ту минуту слабости, которая привела его к потере самоконтроля. Офицер абвера Ганс Клос мог знать стихи Гейне со школы, но не имел права их декламировать. Может быть, именно в этот момент он впервые почувствовал ту опасность, в суть которой невозможно проникнуть, но которая существовала. Он хотел бы быть более искренним в отношениях с Эдит. Эта душевная потребность накапливалась в нем в течение многих лет, с тех пор как он надел мундир немецкого офицера и вынужден был лгать, фальшивить, притворяться, маскироваться, выдавать себя за того, кого ненавидел. Однако он не мог довериться даже ей. Должен выдержать до конца. «Может, когда-нибудь после войны», – подумал Клос.

– Прошу тебя, Эдит, приготовь ужин, – сказал он, выставив перед ней все домашние запасы продуктов, когда они окончательно проснулись. – Я должен еще кое-что сделать.

Она с удовольствием согласилась, признавая за собой право приготовить ужин своему возлюбленному, не спрашивая, куда и зачем должен он пойти. Она считала, что это его мужское дело, в которое она, как настоящая немка, не должна вмешиваться. А может, Эдит просто полагала, что дела, которые он решает, касаются фронта, а сегодня она не хотела думать о войне.

В небольшой комнатке, прилегающей к магазину часовщика, Бартек, как обычно, ожидал Клоса, дымя своей едкой махорочной самокруткой. Операция была назначена на 2 января. Подпольщики готовили мины, безотказные в действии.

Оптимист Бартек верил в успех, заранее радовался, что вместе с железнодорожным полотном взлетит на воздух немецкий воинский эшелон под шифром «Е-19». Все транспорты, обозначенные литерой «Е», как было установлено, следовали на восток из Рурского бассейна с танками, артиллерией, амуницией и боеприпасами. Был разработан детальный план операции: начало атаки – в двадцать два пятьдесят восемь, за семь минут до прихода воинского эшелона. Чтобы отвлечь внимание немцев, за полчаса до операции специальный отряд атакует пост жандармерии в Грудках.

Клос одобрил выбор места отвлекающей атаки – семь километров от железнодорожной станции. Немцы сразу услышат выстрелы, однако дорога до места операции займет немало времени. В конце встречи Бартек как бы между прочим сказал Клосу, что провал Флориана оказался при проверке ложной тревогой и, видимо, провокацией Бруннера. В действительности Флориан, который при выполнении боевого задания повредил себе ногу, отстал от отряда. В такой ситуации, боясь облавы немцев, он с трудом сумел выбраться из опасного района и благополучно добрался до усадьбы каких-то своих родственников и у них в погребе переждал до утра.

Что же тогда беспокоило Клоса? Когда вчера Бруннер позвонил и со свойственной ему развязностью сообщил, что схваченный партизан находится у него, Клос был убежден, что в руки гестапо попал Флориан, и единственное, что Клос мог бы сделать, это попытаться вырвать его из лап Бруннера, передать дело абверу и как можно дольше тянуть следствие, надеясь, что в суматохе перед ожидаемым наступлением русских жизнь Флориану удастся спасти. Итак, если это не Флориан, то кто тогда находится в руках Бруннера? И почему такое торжество в голосе гестаповца? Может, схватили человека, ничего общего не имевшего с партизанами? Однако Бруннер уверенно сказал тогда, что схваченный партизан уже «поет». И почему Бруннер, обычно боявшийся, как бы тот или иной его успех не был приписан службе абвера, вдруг настойчиво просил Клоса приехать к нему и лично допросить партизана?

Все эти выкрутасы Бруннера, видимо, не случайны. Они насторожили Клоса. Он знал цену его лживой дружбе. Этого жестокого и хитрого гестаповца Клос ненавидел.

– Не могу понять вас, господин капитан, – сказал ему утром майор Брох, – почему вы подружились с этим негодяем?

Брох рассказал Клосу, как Бруннер допрашивал его. Что мог означать этот идиотский допрос? Почему Бруннер так интересовался содержанием их разговора в новогоднюю ночь, когда они возвращались, проводив девушек? Может, этот гестаповец подозревает, что в Эдит стрелял кто-то из них? А может, считает, что это сделал он, Клос? Клос не раз чувствовал на себе испытующий, острый взгляд Бруннера. Не исключено, что это была провокация. А если Эдит его сообщница? Агент гестапо?

Нет! Такого быть не может! Клос за долгие годы своей разведывательной работы научился разбираться в людях, чувствовал фальшь и предательство. Он не мог допустить, чтобы Эдит… А почему, собственно говоря, нет? Ведь сам он уже четыре года живет под чужим именем. Разве он один такой? Женщины – актрисы от рождения и неплохие разведчицы. Эдит красивая девушка, и это помогает ей. Мужчины всегда охотно доверяются хорошеньким женщинам…

Однако не может быть, чтобы Эдит… Он почему-то был уверен в ней. Возможно, Бруннер просто провоцирует его?..

Тогда, в новогоднюю ночь, Клос попросил Эдит, чтобы она принесла ему фотографию, которую он якобы прислал ей когда-то. Вчера пополудни девушка сказала, что не смогла найти эту фотографию, очевидно, она где-то затерялась. Действительно ли это так? Допустим, что она говорит правду, но живет она не одна, а с Гретой, которая, как говорил его ординарец, таскается с Бруннером. Снова Бруннер… Возможно, именно так и должна выглядеть сеть, затягивающаяся вокруг жертвы, которую непременно хотят поймать.

Тогда что же мог означать допрос Броха и Шнейдера? Капитан встретил Шнейдера, когда тот возвращался от Бруннера. Шнейдер был вне себя от злости и проклинал гестаповца.

– Эта скотина провоцировал меня, принуждал говорить неправду… – И только выпив рюмку коньяка, Шнейдер взял себя в руки. Сообщил, что Бруннер интересовался, при каких обстоятельствах он познакомился с Эдит Ляуш, а когда Шнейдер рассказал ему историю об ограблении и убийстве жены и ребенка гауляйтера, Бруннер сразу изменился, не стал больше ничем интересоваться и прекратил допрос.

– А каким образом Бруннер принуждал вас говорить неправду? – спросил Клос.

– Он задал мне вопрос: встречался ли я когда-нибудь с фрейлейн Ляуш после ее выезда из этого города в сорок первом году? Я ответил чистую правду: только в последнюю новогоднюю ночь у капитана Клоса. Он располагает данными о нас из служебной картотеки. На основании сведений о службе фрейлейн Ляуш и моей Бруннер пришел к заключению, что в сорок третьем году мы в одно время были в Киеве. Может быть, действительно, это было так, но я не имел понятия, что и она в это время была там…

«А если Бруннер подозревает капитана Шнейдера в каком-нибудь нечистом деле и об этом стало известно Эдит, и поэтому он пытался ее убить? Неправдоподобно, хотя теоретически возможно», – думал Клос, поднимаясь по широкой лестнице здания, в котором работал Бруннер.

– Наконец-то Ганс, – вставая из-за стола, произнес Бруннер. – Не мог тебя дождаться, дружище. Представь себе, только что звонил к тебе на квартиру и был приятно удивлен, услышав нежный голос какой-то девушки, которая сказала, что ты пошел ко мне. Поздравляю тебя, Ганс. Только жаль, что ты раньше мне не сказал, что у тебя будет твоя возлюбленная. Возможно, что я отговорил бы тебя от этого. С возлюбленными всегда столько хлопот, Ганс. Поверь мне, старому, опытному холостяку.

– Ты пригласил меня, чтобы поговорить об этом?

– Садись, садись, дружище. – Это совсем не праздный разговор. Я не намерен шутить, Клос. Поверь, можешь иметь неприятности с этой девушкой. А я знаю, что ты не любишь их…

– Дай мне сигару, Герман, у тебя они всегда добротные – настоящие гаванские.

– Что ты хочешь этим сказать, Ганс? – скривившись, процедил сквозь зубы Бруннер.

– Ничего, – ответил капитан. – Просто во время серьезных разговоров люблю курить сигары. А прежде чем ты начнешь разговор со мной, может, пожелаешь сообщить о результатах следствия по делу покушения на жизнь телефонистки Эдит Ляуш? Вопрос приватный, спрашиваю на правах кузена и… – понизил он голос, – ее нареченного.

– Вот об этом я и хотел предупредить тебя, Ганс. Ты совсем не знаешь, что делается вокруг тебя. Умоляю тебя, ради нашей дружбы, оставь в покое эту девушку. О твоей связи с ней все останется между нами. Об этом больше никто не должен знать. Но и ты со своей стороны не должен давать повода к сплетням. Советую тебе прекратить связь с Эдит Ляуш.

– Не понимаю, Герман, говори яснее.

И тогда Бруннер приказал привести схваченного партизана. Прежде всего Клосу в глаза бросилось то, как одет этот человек. Лысеющий мужчина был, как ни странно, в чистой сорочке и непомятом костюме. И никаких следов гестаповских допросов. Клос не раз видел жертвы гестаповцев после допросов в этом здании и в бессильной злобе сжимал кулаки. А этот «партизан» совсем не был похож на тех, кого ранее здесь видел Клос. Он подумал, что Бруннер совершил непростительную для него ошибку. А когда выслушал показания этого человека, настолько гладкие, что было ясно – они заранее подготовлены и вызубрены, то разгадал всю игру Бруннера. Дело о взрыве на железной дороге, как видно, мало интересовало гестаповца. Мнимый партизан выдавал себя за адъютанта командира партизанского отряда Бартека.

Когда Клос попросил описать внешность Бартека и тот сказал: «блондин», то капитан понял, что имеет дело с провокатором. Бартек на фотографиях и в объявлениях о розыске «бандита», расклеенных немцами, был блондином, но вот уже более года, как у него крашеные черные волосы. Суть показаний Васяка, по кличке Гжмот (так назвался задержанный), была совсем в ином. Васяк утверждал, что Бартек собирался встретиться с женщиной, которая сотрудничает с большевистской разведкой. Эта женщина, конечно, молодая и недавно приехала в этот город, в котором бывала раньше. Именно тогда она была завербована, а сейчас работает где-то в местной немецкой администрации. Васяк назвал даже имя этой женщины. Клос усмехнулся: имя ее, конечно, Эдит. Спектакль Бруннера с «партизаном» – грубая фальшивка.

Попросив увести Васяка, Клос сел напротив Бруннера и, не говоря ни слова, взял вторую сигару. Курил молча. Он понимал игру Бруннера. Ему не хватало только одного немаловажного элемента в этой игре. Он вспомнил события новогодней ночи и один пустяк, на который до этого как-то не обратил внимания. Бруннер подошел тогда к Эдит и вдруг неожиданно уронил рюмку. Когда он неуклюже наклонился, чтобы собрать осколки, руки его дрожали. Все подумали, что Бруннер изрядно пьян. Теперь Клос понимал: Бруннер узнал тогда Эдит и она вспомнила его. Это и было последним звеном загадки. Так вот почему Эдит не хотела сказать Клосу о своем открытии и о том, что случилось тогда в доме гауляйтера! Ее это открытие тяготило, она не допускала и мысли, что офицер гестапо и есть тот бандит и убийца, которого она заметила в ту роковую ночь у квартиры гауляйтера. И еще одно: неожиданная гримаса на лице Бруннера, когда Клос обратил внимание на добротные гаванские сигары, которые всегда курит штурмбаннфюрер. Видимо, и в этом кроется какая-то загадка.

– Ну и что скажешь теперь? – самодовольно прищурив глаза, спросил Бруннер, отгоняя рукой голубоватый дым.

– Что ж, услуга за услугу, – усмехнулся Клос. – Только что ты меня предостерегал, теперь я вынужден предостеречь тебя. Представь себе, что идёт Бруннер по дороге и видит что-то похожее на яйцо, такое беленькое, кругленькое. Берет его, а оно вдруг взрывается и отрывает ему руку. Это, как ты понимаешь, Бруннер, граната!.. Помни, я предостерег тебя, дружище. Лучше не дотрагивайся, а то можешь сильно пострадать. Надеюсь, ты понял меня.

– Но я не могу оставить без внимания признание этого партизана, – проговорил Бруннер.

– Можешь продиктовать ему другое признание, такое же «достоверное», как и это. Думаю, что этот тип долго не проживет.

– Я надеялся, Ганс, что ты будешь на моей стороне, но, как вижу, ошибся. Хочешь выступить против меня?

– Меня не интересует антипатия, которую некоторые питают к блондинкам. Но предупреждаю, не делай легкомысленного шага. Помни о яйце, которое может взорваться в руках. Вот и все, дружище Бруннер. Позволь взять еще одну сигару на дорогу. Они действительно превосходны и не каждому немецкому офицеру по карману. – Клос решил добить Бруннера. Напоминание о сигарах должно звучать для гестаповца так: подобные сигары во время войны доходят в цене до астрономических размеров, и нужно быть очень богатым человеком, чтобы позволить себе курить их. Именно это хотел сказать Клос. Штурмбаннфюрер Бруннер должен понять, что эти слова касаются его.

11

В квартире Клос застал Курта за стиркой занавесок, которые с тех пор, как Клос поселился здесь, никто никогда не стирал, но ни он, ни Курт не видели в этом особой необходимости.

– Фрейлейн поручила, – ответил Курт на вопросительный взгляд своего командира.

Ординарец отдал Клосу записку, оставленную Эдит. Она сообщала, что будет на дежурстве до полуночи и надеется, что Клос навестит ее. Он хотел пойти к ней сразу же после обеда, принесенного Куртом из казино, но внезапно был вызван в штаб, где почти до десяти часов вечера пришлось просидеть над картой – необходимо было нанести доставленные недавно авиаразведкой данные о концентрации русских войск на Висле.

И уже в пути, переходя через железнодорожную насыпь, задумавшись и чуть не попав под маневровый паровоз, капитан увидел, что оказался на том участке железной дороги, где намечалось провести партизанскую диверсию. Он посмотрел в ту сторону, боясь увидеть что-нибудь непредвиденное, грозившее сорвать операцию, но все говорило о том, что немцы ни о чем не догадываются. Охранник спокойно прохаживался у шлагбаума возле переезда, где пролегали рельсы двух железнодорожных линий, ведущих в сторону фронта.

Громыхание маневрового паровоза заглушило шаги Клоса, когда он входил в помещение телефонной станции, где за переговорными пультами хлопотали телефонистки. Он подошел к Эдит и ласково провел рукой по ее лицу.

– Ганс! – произнесла она радостно. – Какой ты холодный! Я рада, что ты пришел. Я так волновалась…

– Надеюсь, теперь ты успокоилась, Эдит…

Беспрерывно звонили телефоны. У Эдит не было ни одной свободной минуты. Не снимая наушников, она пододвинула ему блокнот и карандаш:

– Чтобы тебе не было скучно, будешь моим секретарем. Клос открыл блокнот и увидел фотографию, хотел взять, но Эдит не позволила.

– Не узнаешь? Ведь это твоя фотография. Ты подарил мне ее на память в тридцать восьмом году.

Клос внимательно присматривался к этому незнакомому лицу. Он в эти годы выглядел, кажется, совсем иначе.

– Каким я был тогда мальчишкой! – произнес Клос, посмотрев на Эдит. – Совсем неоперившийся птенец.

Монотонно тикающие часы, висевшие на стене, показывали десять двадцать четыре. Осталось еще полчаса. Задумавшись, Клос не заметил, что кто-то открыл дверь. Послышался голос Бруннера:

– Не ожидал, что встречу тебя здесь, Ганс!

Клос не торопясь повернулся в сторону Бруннера:

– Не послушал моего совета, не сделал выводов из сказки о яйце, которое оказалось гранатой.

– Довольно шуток! – резко произнес Бруннер. – Эдит Ляуш, вы арестованы!

И только сейчас Клос заметил, что Бруннер не один. Двое эсэсовцев в касках, надвинутых на глаза, стояли в дверях.

Эдит какое-то время не могла прийти в себя.

– Господин Бруннер, вы что, с ума сошли? – произнесла она наконец.

– Спокойно, Эдит, – вмешался Клос. – Пожалуйста, занимайся своей работой. А ты, Герман, выпроводи этих людей в коридор. Когда понадобятся, позовешь их. Если ты этого не сделаешь, я вынужден буду все высказать при них. Предупреждаю, что это для тебя кончится плохо.

– Согласен, но только на пять минут, – проворчал Бруннер и жестом приказал эсэсовцам выйти. Те вышли, не сказав ни слова. – Ляуш обвиняется в сотрудничестве с большевистской разведкой.

– Это клевета! – сорвалась с места Эдит, но Клос успокаивающим жестом вернул ее на место.

– Все понятно, Бруннер: арестуешь фрейлейн Ляуш, а когда будете переходить через железнодорожную насыпь, она будет убита «при попытке к бегству». Васяка, твоего «партизана», конечно, тоже уничтожат, если уже не уничтожили, но он оставит документ, обвиняющий Эдит… Однако ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что после смерти Эдит Ляуш никого не останется, кто узнал бы того бандита, который четыре года назад в этом городе в целях грабежа убил женщину и двухлетнюю дочь высокопоставленного функционера рейха. Мы оба знаем, Бруннер, что убийца тот человек, который все эти годы после того грабежа и убийства курит такие дорогие сигары, которые даже старшему офицеру не по карману.

– Это он! – истерично воскликнула Эдит. – Теперь я точно знаю: это он убил жену и дочь гауляйтера!

– Прошу тебя, Эдит, успокойся, – уговаривал ее Клос. Когда он снова повернулся к Бруннеру, у того в руках поблескивал пистолет. Но Клос, как бы не замечая пистолета, направленного на него, поудобнее уселся на стуле и пристально посмотрел на Бруннера.

– Спрячь свою игрушку, – произнес он спокойно. – Не думаю, Бруннер, что ты совсем лишился рассудка и полагаешь, что я такой идиот, что не приготовился к серьезному разговору с тобой. Кроме Эдит Ляуш был еще один свидетель, о котором ты не знаешь, это дворник того самого дома…

Только это могло отрезвить Бруннера. Клос понимал, что Бруннер в настоящий момент не сможет проверить это. Главное сейчас, чтобы он спрятал оружие.

– Его сообщение, – тянул далее Клос, – а также показания Эдит Ляуш находятся в пакете, который в случае моей внезапной смерти будет вручен некому лицу в Берлине. И ты, Бруннер, прекрасно знаешь, о ком я говорю. Этот человек давно Ищет убийцу своей жены и ребенка, а также украденные у него в доме золото и бриллианты. Думаю, Бруннер, ты не такой дурак, чтобы не понять этого. Так что спрячь свою игрушку, которую держишь в руке, и благодари бога, что еще можешь дожить до седин, ибо смерть моя, как и смерть Эдит Ляуш, может дорого тебе обойтись, ты поплатишься за это своей жизнью.

Бруннер без особого удовольствия спрятал пистолет. И теперь перед Клосом стоял осунувшийся человек, с умоляющим взглядом. Мундир свисал с его плеч. Казалось, что Бруннер постарел на несколько лет. Руки его дрожали. Он даже не пытался скрыть своего волнения и боязни.

– Ганс, – пробормотал он, – мы всегда были друзьями, ты не сделаешь этого…

– Не сделаю, – ответил Клос, – если ты сейчас же уберешься отсюда вместе со своими эсэсовцами, уничтожишь фальшивое признание своего «партизана» Васяка и забудешь раз и навсегда об Эдит Ляуш.

– А гарантия? Какая гарантия для меня?.. – начал Бруннер.

– Никаких гарантий, – холодно закончил Клос. – Уходи, не хочу тебя видеть. Но сначала попроси извинения у фрейлейн Ляуш за нанесенное ей оскорбление, ведь ты обвинил ее в сотрудничестве с вражеской разведкой.

– Прошу извинить меня, фрейлейн Ляуш, – сказал Бруннер и, отдав честь, вышел, споткнувшись о порог.

– Ганс, Ганс, – проговорила Эдит, – ты снова спас мне жизнь! Как тогда, когда я тонула в пруду.

Зазвонил телефон. Эдит сняла трубку и пододвинула Клосу блокнот и карандаш.

– Телефонограмма, пиши: «Передать начальнику станции, чтобы задержал воинский эшелон „Е-19“, который должен отправиться через пять минут. Первым пропустить специальный поезд номер 1911, следующий с рабочими на строительство прифронтовых укреплений», – медленно диктовала Эдит. Закончив, она схватила блокнот, в котором был записан текст телефонограммы. Клос задержал ее руку.

Он сразу понял, что произойдет через несколько минут: партизан уже не предупредить, и вместо воинского эшелона в воздух взлетит специальный поезд. Сотни людей, погруженных в товарные вагоны и направленных на работы, будут подорваны и вместе с вагонами рухнут в тридцатиметровый ров каменоломни. Сноп огня, грохот взрыва, скрежет падающих вагонов, стоны раненых, изуродованные тела…

– Не передавай этого приказа, Эдит, – тихо сказал Клос. Сначала она подумала, что он шутит, хотела ответить, что сейчас не время для этого. Невыполнение приказа грозит ей серьезными служебными неприятностями. Воинский эшелон через несколько минут должен отправиться, и у начальника станции не останется времени, чтобы задержать его, но по лицу Клоса Эдит поняла – он не шутит.

Девушка схватила один из телефонных штекеров, намереваясь вставить его в гнездо и вызвать железнодорожную станцию. Клос перехватил ее руку с резкостью, какой она не ожидала. Она увидела, что ее Ганс целится в нее из пистолета. По его лицу поняла: если она попытается передать этот приказ…

И только грохот проследовавшего и уже приближавшегося к переезду эшелона «Е-19», который она должна была задержать, вывел ее из оцепенения.

– Ганс, – произнесла она с удивлением, – я не понимаю…

Он посмотрел на часы… И в этот момент раздался оглушительный взрыв. Земля содрогнулась. Через выбитые стекла в помещение ворвался порывистый ветер, взметнул вверх разложенные на столе бумаги.

– Слушай внимательно, – долетел до нее как бы через слой ваты голос Клоса. – Теперь у нас нет другого выхода, надо уходить. Я укрою тебя в надежном месте, там переживешь войну. Поверь, я очень люблю тебя, потом все объясню.

– Стреляй! – услышала она свой голос. – Почему не стреляешь?.. Ты хочешь предложить мне сотрудничество? Потребуешь, чтобы я вместе с тобой взрывала немецкие поезда, убивала немецких солдат? Кто ты такой? Как твое настоящее имя? Ты не немец…

– Теперь это не имеет значения. Я люблю тебя и хочу спасти твою жизнь. Если ты останешься, Бруннер ликвидирует тебя как агента вражеской разведки и я не смогу тебе помочь.

– Бруннер убийца, грабитель и подлец, но он немец… Трус, ты даже не можешь застрелить меня! Ненавижу, слышишь, ненавижу тебя! – крикнула девушка и, рыдая, бросилась в его объятия.

«К Бартеку! – лихорадочно думал Клос. – Мы должны добраться к Бартеку». Он постарался вспомнить, не оставил ли в своей квартире чего-нибудь такого, что могло бы подвергнуть его людей опасности. Кажется, нет, он всегда был осторожен. И тут в голове мелькнула мысль, что наконец-то он перестанет быть Гансом Клосом. Он почувствовал облегчение.

Прижавшаяся к нему Эдит вдруг ощутила под рукой что-то холодное. Это ее отрезвило. Она выхватила пистолет из кобуры и отскочила на два шага. Подняла руку, целясь в Клоса, но рука ее дрогнула, и пистолет упал на пол. Она не могла выстрелить в него.

– Беги! – крикнула девушка. – Беги один! – И резко отвернулась, как будто предчувствуя, что в дверях появится штурмбаннфюрер Бруннер. – Хорошо, Бруннер, что ты пришел. Я хотела тебе сказать, что твои подозрения меня не касаются. Ты же ответишь за убийство той женщины и ребенка. А ты, Ганс… – повернула она голову в его сторону, но не успела больше ничего сказать.

Раздался выстрел Бруннера. Гестаповец хладнокровно вложил пистолет в кобуру.

– Она не передала приказ о задержании воинского эшелона «Е-19», и партизаны пустили его под откос. Она действительно работала на вражескую разведку…

Клос подошел к бездыханной Эдит и накрыл ее плащом.

Двойной нельсон

1

Клос открыл окно. Дым ворвался в купе вагона, занавеска от ветра взметнулась вверх, лежавшие на столике газеты и сигареты слетели на пол. Плотная пелена дыма закрыла все вокруг, и Клос не видел ничего, кроме сигнальных огней да неясных контуров каких-то строений.

Он посмотрел на девушку, сидевшую напротив. В скромном коричневом платье она выглядела значительно элегантнее, чем в мундире. Клос почувствовал на себе ее пристальный взгляд и подумал, что допустил уже вторую ошибку за те два часа, что провел вместе с ней в купе вагона скорого поезда, следующего из Берлина через Познань, Варшаву и далее на Люблин и Львов, пересекая с севера на юг оккупированную Польшу.

Первую ошибку Клос совершил буквально через две минуты после того, как поезд отошел от Берлинского вокзала. Он стоял перед окном и вдруг увидел лучи прожекторов, перекрещивающиеся в небе, а потом услышал грохот взорвавшихся бомб. Поезд тронулся, стремясь быстрее вырваться из огненного кольца. Клос упивался этим зрелищем, на мгновение забыв о присутствии девушки, которая внимательно наблюдала за выражением его лица.

Заметила ли она его радость? Неужели ей удалось то, что не удавалось до этого никому, – застать врасплох Ганса Клоса, когда он, расслабившись на миг, потерял над собою контроль? А ведь он всегда, в любой ситуации владел собой, ни на минуту не забывая, кто он. Она ничего не сказала, но… Ганна Бесель – небезопасный противник. Она не просто миловидная девушка, с которой приятно путешествовать в одном купе, а офицер немецкой разведки. Она его враг, хитрый и опытный, может быть, даже один из наиболее опасных противников, с которым ему, Клосу, приходилось до этого встречаться.

Ганна Бесель сидела непринужденно и курила, мастерски пуская кольца ароматного дыма.

– Тебе душно, Ганс? – спросила она Клоса. – Если хочешь, можешь открыть окно.

– Нет, благодарю тебя… Послушай, Ганна…

– Снова! – с досадой прервала она Клоса. – Ты забываешь, что я теперь не Ганна, а Ева.

«Входит в роль», – подумал Клос и вспомнил о настоящей Еве, замученной в берлинском гестапо. Той, настоящей Евы он почти не знал – видел ее однажды в коридоре военного министерства в Берлине и не предполагал, что она… Он понял это позднее, когда увидел ее вечером около портрета Фридриха Великого, висящего в коридоре, недалеко от двери, ведущей в интендантство, где господствовал полковник Люфт. Ева Фромм работала у Люфта секретаршей по рекомендации СД и была допущена к секретным документам. Маленькая, неприметная, ничего собой не представляющая, она сидела часами, склонясь над пишущей машинкой, не поднимая глаз даже тогда, когда кто-то входил в приемную полковника Люфта. Клос даже не помнил ее лица…

В тот вечер он засиделся допоздна над составлением каких-то списков. Закончив работу, Клос приоткрыл дверь, ведущую в коридор, увидел Еву, стоящую около портрета… Спустившись через несколько минут вниз, увидел ее снова. Двое верзил, обязанности которых он хорошо знал, держали Еву под руки. Когда они грубо вталкивали ее в машину, она была бледная, перепуганная насмерть. Невдалеке стояла другая машина. Около водителя сидела молодая женщина в мундире. Клос не знал тогда, что ее имя Ганна Бесель.

О дальнейшей судьбе Евы он узнал только через два дня. Будучи вызванным к полковнику Лангнеру, одному из заместителей адмирала Канариса, Клос застал в его кабинете Ганну Бесель и капитана Больдта, которого хорошо знал по совместной работе в отделе «Восток» абвера.

– Это капитан Клос, – сказал Лангнер, обращаясь к Ганне Бесель. – Он один из наших наиболее способных офицеров. Поэтому я выделил его в ваше распоряжение, майор, на время этой весьма сложной операции.

Клос молчал. Он знал, что прусские офицеры, а Лангнер был пруссаком, не любят, когда подчиненные задают им вопросы. Они должны уметь молча слушать, что им говорят, время от времени напоминая о своем присутствии и беспрекословном повиновении коротким и звучным: «Так точно».

– Вы, господин Клос, работали в Польше и поэтому снова отправитесь туда же, – продолжал Лангнер. Кратко и точно он изложил суть дела: – Два дня назад была арестована Ева Фромм, за которой велось длительное наблюдение. Будучи немкой и, кроме того, дочерью офицера, она работала на иностранную разведку. – Лангнер не пытался скрыть своего возмущения: – Переписывая на машинке секретные документы, она закладывала лишний экземпляр и оставляла его в тайнике, устроенном за портретом Фридриха Великого! Однако ее допрос не дал желаемых результатов – Ева Фромм не призналась, на кого она работала и кто пользовался тайником. Не призналась, – повторил полковник, а Клос в это время подумал, что надо обладать поистине неиссякаемым мужеством и бесстрашием, чтобы пройти через все муки ада и… ничего не выдать. – Она показала, что встретила неизвестного мужчину, который дал ей инструкции и деньги. Потом она уже больше никогда его не видела. Время от времени в тайнике за портретом она находила для себя очередное задание. Это явная ложь, – бросил оберет, – но, к сожалению, Ева Фромм уже действительно больше ничего не скажет. С нею слишком жестоко обошлись на допросе. – Снова на лице Лангнера появилось пренебрежительное выражение. – Видимо, вы понимаете, что все это значит, – медленно промолвил он. – Кроме того, неизвестно, кто из сотрудников военного министерства мог знать о тайнике за портретом.

Клос попросил разрешения закурить. Это было единственное, что он мог себе позволить.

– Итак, – продолжал Лангнер, – Ева Фромм в день ареста оставалась одна в кабинете полковника. Люфта для выполнения срочного задания. Ее шеф был так неосторожен, скажем прямо, слишком доверчив, – подчеркнул полковник. – Он так доверял своей секретарше, что даже не закрывал сейф. Ева Фромм имела возможность заснять на микропленку секретные схемы наших оборонительных укреплений на Западном фронте.

В кабинете воцарилась тишина. Больдт равнодушно смотрел в пространство, Ганна Бесель демонстративно рассматривала Клоса, отчего капитану было как-то неловко.

– Этот микрофильм, – полковник повысил голос, – видимо, находится уже у агента иностранной разведки, ибо наши люди сразу после ареста Фромм вскрыли тайник, но там уже ничего не было.

В кабинете снова стало тихо. Клос не знал, на кого работала Ева – на американцев, на англичан или на русских, но он думал сейчас о ней, как о солдате, погибшем в бою.

– И вот в связи с этим делом, – продолжал Лантнер, – майор Бесель и капитан Клос должны будут выехать в Польшу, Там, в генерал-губернаторстве, есть небольшое местечко Лиско-Здруй, где размещается дом отдыха для офицеров. Мы предполагаем и даже уверены, что в ближайшее время в Лиско-Здруе появится агент противника, полковник Конрад, и что цель его приезда – встреча со связным их разведки в Берлине, который должен доставить микрофильм с планами укреплений на нашем Западном фронте.

«Откуда это вам известно?» – хотел спросить Клос, но промолчал. Он понимал, что на этот вопрос ему не ответят.

– Мы располагаем точной информацией, – продолжал Лангнер. – В Лиско-Здруе уже более пятнадцати лет работает наш агент. Он отлично законспирирован, член польской подпольной сети. Его имя Плюш. Прошу вас, господин Клос, запомнить это имя – Плюш.

– Так точно, – отозвался Клос и добавил: – Понимаю, мы должны убрать Конрада и его агентурную сеть, – прекрасно понимая, что он едет туда совсем не за этим. Клос продемонстрировал перед Лангнером полное отсутствие сообразительности, которое так ценят в своих подчиненных прусские офицеры.

– Вы же, господин Клос, работаете не в гестапо! – бросил пренебрежительно Лангнер. – Майор Бесель будет играть роль Евы Фромм и послезавтра выедет в Лиско-Здруй, чтобы вручить Конраду пленку с нашими оборонительными укреплениями. Вот этот микрофильм. – Лангнер бросил, на стол катушку с микропленкой. – Вы, господин Клос, будете действовать в роли офицера безопасности. По приезде установите контакт с нашим агентом Плюшем и обеспечьте успешное возвращение Конрада в Англию. – Лангнер громко рассмеялся: – Наконец-то они будут иметь планы наших оборонительных укреплений! Вы понимаете, конечно, господин Клос, что передача этого микрофильма английской разведке осуществляется для дезинформации противника, – уточнил Лангнер, явно недооценивая сообразительность своих офицеров.

Операция была хорошо продумана, должен был признать Клос, и, когда в кабинете снова воцарилась тишина, он рискнул задать вопрос:

– А если появится их настоящий связной из Берлина и предупредит Конрада об аресте Евы Фромм?..

– Вот именно в этом-то все и дело, – ответил Лангнер. – Тогда необходимо его убрать прежде, чем он встретится с Конрадом, и во чтобы то ни стало изъять у него настоящий микрофильм с планами оборонительных сооружений. И ваша задача, Клос, не допустить, чтобы он попал в руки врагов. От этого зависит успех всей нашей операции и безопасность майора Ганны Бесель.

Клос хорошо понимал, что Ганна Бесель там, в польской разведке, должна будет играть ту же роль, что и он, Ганс Клос, в абвере, поэтому он обязан помешать ей, но так, чтобы на него не пало и тени подозрения…

– О чем так задумался, Ганс? – неожиданно услышал он голос Ганны.

– Поездка через территорию генерал-губернаторства небезопасна, – ответил Ганс первое, что пришло ему на ум.

– Ты боишься? – удивилась Ганна.

Клос промолчал. Ганна Бесель продолжала играть и, как показалось Клосу, пыталась его на что-то спровоцировать.

«Может быть, она меня в чем-то подозревает? – подумал Клос. – А может, подозрение возникло в Берлине?» Вот уж несколько часов Клос искал ответы на эти вопросы. Он знал, что игра, которую он ведет, небезопасна, но пока не видел причин для того, чтобы поддаваться панике; человек, который теряет самообладание, как правило, допускает ошибки и чаще всего проваливается…

– Это увлекательная игра, – услышал он голос Ганны. – Ты знаешь, что особенно меня занимает? Это то, что я, женщина, приношу больше пользы здесь, чем многие мужчины на фронте, а вместе с тем вся моя жизнь – риск, а я не чувствую страха, даже когда удваиваю ставку. Все оплатится жизнью сполна!

«Провинциальная Мата Хари», – подумал Клос с презрением. Он хорошо знал, как дорого расплачиваются за такую игру, и ежедневно проклинал мундир, который вынужден носить, и свою работу в этой проклятой войне.

– Ты любишь соперничать с мужчинами? – спросил. Клос, лишь бы что-то сказать Ганне.

– Конечно. С удовольствием, например, с тобой, – ответила Ганна Бесель.

– Да, но мы с тобой – на одной стороне, – возразил Клос, едва сдерживая волнение. – Давно ты работаешь в разведке? – уже спокойно спросил он.

– Такие вопросы задавать не следовало бы, но я могу тебе ответить: с тридцать восьмого. – Она громко рассмеялась: – Уверена, что больше, чем ты. В тридцать восьмом приехала в Германию. Я немка из Аргентины, оттуда и мое знание языков…

– Ну и как, пригодились?

– Конечно. У меня исключительные способности к иностранным языкам, мой дорогой Ганс. Я владею даже польским.

Клос подумал, что без знания польского языка ей трудно было бы выполнить задание Лангнера. Вместе с тем это обстоятельство значительно усложняет его задачу. В обстановке подпольной борьбы с оккупантами он должен будет найти путь, ведущий к английскому агенту Конраду, обезвредить немецкого агента Плюша – и сделать это быстро, чтобы разрушить планы абвера…

Поезд замедлил ход. Клос отодвинул занавеску и вместо города увидел нагромождение развалин, освещенных луной. Он прильнул к окну, чтобы Ганна не могла видеть его лица, так как не был уверен в том, что его не выдаст неосторожное движение губ и выражение лица…»

– Что это? – спросила Ганна Бесель.

– Варшава.

– Ах да! – воскликнула майор Бесель. – Это же бывшая столица Польши, которая теперь навсегда останется германской провинцией. Как ты думаешь, Ганс, долго ли мы простоим здесь?

– Надеюсь, что нет, – ответил Клос, и на этот раз совершенно искренне.

2

На вокзале у Клоса предстояла встреча. И здесь он опять допустил ошибку… Впрочем, через несколько минут допустил еще одну – недооценил сообразительность и бдительность «провинциальной Мата Хари».

Матей должен был ожидать его на перроне. Клос послал ему из Берлина открытку, в которой заранее условленным кодом сообщил дату и время прибытия поезда в Варшаву. Однако перрон, к сожалению, был пуст. Но все обошлось благополучно: буквально тут же появился Матей в черном пальто и такой же шляпе.

Клос держал во рту незажженную сигарету, и Матей очень услужливо, даже слишком услужливо, подскочил к нему и протянул зажигалку. Они находились рядом буквально каких-нибудь две секунды.

– Еду в Лиско-Здруй, – тихо сказал Клос. – Жду тебя послезавтра. Речь идет об установлении контакта с Конрадом. Точно я не знаю, кто он…

Матей не торопясь направился вдоль состава.

Клос возвратился к своему вагону, около которого суетился грузный, широкоплечий господин в тирольской шляпе. Обливаясь потом, он тащил увесистые чемоданы, выкрикивая какие-то немецкие ругательства.

– Даже носильщиков нет в этой проклятой Варшаве! – ворчал толстяк.

Клос помог ему внести вещи в купе и таким образом завязал знакомство с господином Гебхардтом, который, как оказалось позже, также ехал в Лиско-Здруй.

Поезд тронулся. Клос, оставаясь в тамбуре вагона, мог еще видеть край аллеи Третьего Мая, а потом уже с моста бросил прощальный взгляд на Вислу и на предместье Варшавы – Прагу.

– Однако же увлекла тебя эта Варшава! – услышал он за своей спиной. Мгновенно повернулся: Ганна Бесель уже в который раз преподносит ему сюрприз!

– Когда-то я провел здесь месяца два.

– Как видно, поляки – любезный народ, – съехидничала майор Бесель. – Стоит только выйти на перрон, как кто-то услужливо дает прикурить немецкому офицеру.

– Может быть, он немец, – равнодушно ответил Клос. – Ты не очень наблюдательна.

– Может быть… А теперь не забудь: в Лиско-Здруе мы не знаем друг друга. Оба приезжаем в дом отдыха. Помни, что там каждую минуту может появиться их настоящий связной из Берлина. И чтобы не было недоразумений, повторяю еще раз: я беру на себя руководство всей операцией.

Клос ответил, что приказ есть приказ и он ему подчиняется. Ганна говорила еще что-то, но он больше ее не слушал. Они стояли в тамбуре вагона около дверей. «Стоит только передвинуть защелку на „Открыто“ – и… – промелькнуло в голове Клоса. – Если ее убрать сейчас, поверят ли, что это был несчастный случай? Может быть, поверят… Огромный риск, но при удаче наверняка еще одна провокация абвера провалится в самом начале». Решил. Передвинул защелку на «Открыто» в уверенности, что Бесель не заметила быстрого движения его руки…

– Мы должны быть осторожными, Ганс, – промолвила Ганна, – ибо каждая ошибка может нам дорого стоить. – Она отошла от двери, а потом быстро переставила защелку на «Закрыто».

«Интуиция? Предчувствие? А может быть, подозрение», – не переставал мучительно думать Клос, когда возвратился в купе. Здесь уже разместился со своими чемоданами господин Гебхардт, Он жаловался на то, что железнодорожники в Берлине ввели его в заблуждение и поэтому он вынужден был ехать до этого проклятого Лиско-Здруя с пересадкой в Варшаве. Впрочем, нужно ли ему вообще проводить свой отпуск на территории генерал-губернаторства? Он удивляется, как мог на это согласиться. Он, высокопоставленный чиновник, советник министерства пропаганды рейха, мог бы выехать куда-нибудь в горы или даже на французское побережье, а вместо этого едет в какой-то Лиско-Здруй. Может быть, его потянули в эти места военные воспоминания? Он хорошо помнит то время, когда участвовал в блицкриге тридцать девятого года и часть этой кампании провел около Лиско-Здруя. Это было незабываемое время настоящих мужских переживаний. Да, действительно незабываемое… Обрушив на них лавину слов, Гебхардт достал из чемодана бутылку французского коньяка и металлические стопочки. Вскоре они медленно тянули ароматный напиток, а Гебхардт все рассказывал и рассказывал о себе, даже о том, что на вокзале в Лиско-Здруе его будет ожидать машина одного высокопоставленного господина.

– Это мой близкий приятель, – продолжал Гебхардт, – и порядочный немец, который имеет теперь друзей в каждой оккупированной стране. – Он громко рассмеялся: – Поедете вместе со мной и увидите, какой я гонщик. Это мое увлечение.

Автомашина действительно ждала Гебхардта. Толстяк сел за руль. Ехали с вокзала по широкому шоссе, обсаженному деревьями, потом внезапно открылся небольшой городок в долине среди отлогих гор, покрытых густым лесом. На полях виднелись стога, а жнивье, тянувшееся до самых склонов гор, напоминало о наступающей осени. Проехали извилистые улочки, застроенные одноэтажными деревянными домиками, уже глубоко осевшими в землю и открыто показывающими свою ветхость.

Гебхардт прибавил газу, машина выскочила из лабиринта улиц, и через несколько минут они оказались перед двухэтажным домом, стоявшим у подножия горы в густом парке.

– Именно здесь, – сказал с радостью Гебхардт, – здесь мы будем отдыхать. – И нажал на сигнал.

3

Их пребывание в Лиско-Здруе мало походило на отдых. Клос предполагал, что Ганна Бесель проинформирует его о деталях предстоящей операции и что он будет равноправным партнером в ней. Однако сразу же стало ясно, что ему предназначена роль значительно скромнее: выполнение отдельных поручений. Он должен был установить контакт с агентом абвера Плюшем, но не знал, каким способом Ганна Бесель намеревается выйти на Конрада и его агентурную сеть.

Клос ожидал Матея, без которого не мог что-либо предпринять. А времени было так мало: день, может быть, два!.. Но Клос не терял надежду на лучшее. Он решил: если Ганна не раскроет своих карт, ему придется следить за каждым ее шагом. Клос думал об этом, прохаживаясь по широкому коридору дома отдыха, стены которого были увешаны картинами, прославляющими немецкие победы на всех фронтах. Но вот он остановился перед дверью комнаты Ганны Бесель, открыл ее.

Майор Бесель сидела перед зеркалом и расчесывала волосы.

– Мне очень приятно, Ганс, что ты пришел, – сказала она не поворачиваясь. В ее голосе чувствовалась язвительная насмешка. Знакомые немцы редко разговаривали с Клосом подобным тоном, и это еще больше его обеспокоило и насторожило. – Ты решил уделить мне внимание и посмотреть, как я устроилась? Но я же предупреждала тебя, чтобы ты не афишировал наше знакомство.

– Меня очень огорчает такое безразличие, – вздохнул Клос.

– Я должна тебя видеть столько, сколько требует дело, – ответила Ганна.

– Но мне этого недостаточно.

– Что это? – Майор Бесель посмотрела на него с усмешкой. – Признание?

Клос молчал.

– Ну хорошо, допустим… Но ты, Ганс, ведешь себя как мальчишка, которому не дали денег на кино. Я тебе уже говорила, что ты интересный парень, но служба требует… Ты не женат? – вдруг спросила Ганна.

– Нет.

– Может быть, у тебя есть невеста?

– Тоже нет.

– Удивительно. Немногие офицеры в твои годы не имеют любимых девушек на родине.

Клос вынужден был сменить тему разговора.

– Когда ты пойдешь туда? – спросил он Ганну. Он действительно не знал, пойдет ли она куда-либо, но справедливо предполагал, что ей необходимо установить с кем-то контакт или иметь адрес, который помог бы выйти на встречу с Конрадом.

– Когда я туда пойду? – спросила Ганна и рассмеялась. – Очевидно, скоро, мой дорогой Ганс. У нас очень мало времени, потому что тот, третий, на кого работала Ева Фромм, может появиться здесь каждую минуту.

– Он мог даже приехать вместе с нами, – вставил Клос.

– Принимаю и это во внимание, – ответила она холодно. – Если он приехал, то ему известен тот же пароль, который знаю я, и, видимо, он осведомлен об аресте настоящей Евы Фромм…

«Ведь знает какой-то пароль, – подумал Клос, – и, наверное, уже установила контакт. По всей вероятности, эту информацию она получила от Плюша».

– Тебе, Ганс, необходимо побыстрее встретиться с Плюшем, – посоветовала Ганна, как будто угадав его мысли.

– Да, но я хочу быть уверенным, что ты в безопасности, – ответил Клос. – Ты же можешь оказаться в ловушке, а я обязан охранять тебя.

Она громко рассмеялась:

– Этого от тебя не требуется, мой дорогой. Я сама позабочусь о себе. А теперь прошу тебя, Ганс, дай мне возможность одеться.

«Ничего не добился», – подумал Клос. Оставалось только одно – следить за Ганной и терпеливо ждать Матея, зная, что майор Бесель постарается в самое ближайшее время установить связь с людьми Конрада.

К счастью, из окна комнаты Клосу хорошо виден вход в дом отдыха. Это был отличный наблюдательный пункт, который он не имел права покидать ни на минуту. Здесь входили и выходили офицеры в мундирах и в штатском, ковыляли раненые (как здесь говорили: «Герои победы Германии»).

Среди отдыхающих Клос увидел Гебхардта, который оживленно с кем-то беседовал, оглушая окружающих громким смехом. Впервые Клос подумал о Гебхардте с профессиональным интересом, хотя ему казалось малоправдоподобным, чтобы польская или английская разведка могла завербовать такого типа. «Маска?» – подумал Клос. Но он уже видел столько людей!.. И снова его мысли вернулись к Ганне: она все еще не доверяла ему, в этом у него не было сомнения. Откуда это недоверие?

Темнело. Клос отошел от окна в глубь комнаты, закурив сигарету, но продолжал следить за происходящим на улице. Может быть, майор Бесель не так уж опешит начать выполнение задания, как это ему показалось? И в этот момент Клос увидел Ганну. Она спустилась с лестницы и быстрым шагом направилась к воротам парка. Что-то поразило Клоса в ее внешнем виде. Когда он спустился вниз и пошел следом за ней темной аллеей, ведущей в городок, понял, в чем дело: она была одета как простые польские девушки. Не было сомнения в том, что Бесель вышла «на работу».

Клос следовал за ней, но так, чтобы она его не заметила, хотя это было и нелегко, ибо он понимал, что имеет дело с опытным разведчиком… Узкие улочки городка петляли, неожиданно заканчиваясь захламленными дворами.

Клос понял, что Ганна пытается запутать следы, соблюдая профессиональную осторожность. Он еще раз убедился, что имеет дело с опытным и хитрым противником. Вдруг она остановилась, внимательно осмотрелась. Клос едва успел отступить в тень одноэтажного домика. В это время Ганна скрылась в темноте какого-то дворика. Немного подождав, он подошел ближе. Увидел, как она постучала в дверь полуразвалившегося домика и скрылась в темноте.

– Добрый вечер, – услышал Клос из полуоткрытой двери. Ганна говорила по-польски без акцента. – Я пришла от Юзефа…

По всей вероятности, это была часть пароля. Дверь закрылась, послышалось лязганье засова. В закрытом занавеской окне он увидел только две тени – Бесель и сгорбленной старухи. Клоса охватила непреодолимая ярость. Что из того, что он узнал адрес явки?! Ганна Бесель уже начала операцию, проникла в польскую подпольную организацию; она, возможно, сейчас установит связь с агентом из Лондона, а он, Клос, не может помешать ей в этом! Не пойдет же он к незнакомым людям и не скажет: «Будьте осторожны, это немецкий агент!» Ему нельзя рисковать, ибо перед ним стоят важные задачи и война еще не окончена.

Ожидать майора Бесель уже не было смысла. Клос установил все, что мог. Он закурил сигарету и посмотрел на часы: было необходимо успеть встретиться с Плюшем – «нашим агентом, который служит Германии уже пятнадцать лет», как сказал Лангнер.

Плюш работал в небольшом ресторанчике в Лиско-Здруе под названием «Курортный». Клос добрался туда без особого труда. Зал ресторана был обширный, но полупустой, официанты медленно сновали между столиками. Клос сел за столик, вынул из кармана фотографию Плюша, которую вручил ему в Берлине Лангнер, и еще раз взглянул на нее. Так и есть, этот! Лысеющий человек, уже за сорок, толстые губы, очки… Клос повелительно махнул ему рукой. Официант сразу подошел к столику.

– Я вас слушаю, господин капитан. – Он говорил по-немецки почти без акцента.

Клос повертел портсигар:

– Ваше имя Плюш, это точно?

Официант утвердительно кивнул.

– Я от Курта из Берлина, – назвал Клос пароль, который дал ему Лангнер.

– Мы не можем здесь разговаривать, – шепнул Плюш. – Я сейчас подам вам кофе. Или, может быть, что-нибудь покрепче?

– Можно рюмку коньяку.

– У нас коньяк французский, господин капитан, – громко ответил Плюш и тихо добавил: – Конрад уже приехал. Я только боюсь, что меня начинают подозревать. Завтра в восемь на старой пристани. Вы знаете, господин капитан, где это?

– Найду, – коротко ответил Клос.

4

К старой пристани вела извилистая тропинка, которая пересекала луг и скрывалась в зарослях, ивняка, росшего по берегу небольшой речушки. Клос вышел к месту встречи с таким расчетом, чтобы оказаться там первым. Обошел вокруг длинного деревянного сарая, где хранились байдарки, заглянул через узкое окошко внутрь, а потом уселся на ветхую лавочку под деревом, откуда можно было хорошо видеть дорогу, ведущую из городка.

Клос решил вытянуть из Плюша как можно больше информации. Особенно его интересовали пароль и связи, которыми пользовалась Ганна Бесель. «Плюша позднее необходимо будет убрать. Но лучше, если этим займутся люди Конрада. Если я доберусь до них…» – размышлял Клос. Обстановка все усложнялась, а прошедший день почти ничего не принес, что помогло бы выполнению задания…


Сразу же после завтрака Клос направился на городской вокзал, если можно так назвать деревянный барак, поставленный на развалинах сожженного здания.

Матей, в той же самой одежде, что и в Варшаве, уже стоял около расписания поездов. Это было очень неосторожно – прийти на встречу в том же самом черном пальто и шляпе. Но Клос ничего ему не сказал, так как им предстояли дела поважнее. Матей сообщил Клосу, что с Конрадом можно встретиться только с разрешения Центра, поэтому необходимо подождать еще два-три дня, чтобы получить явку.

На это Клос ответил, что Бесель уже начала расшифровку Конрада и его людей в Лиско-Здруе, а он, Клос, должен еще ждать!..

Матей выслушал все молча и ограничился обещанием приехать через два дня.

– Только не появляйся снова в этой одежде! – бросил с раздражением Клос. – И постарайся разузнать все, что возможно, о некоем господине Гебхардте из Берлина. Он когда-то был уже в этих местах…

Даже не посмотрев на Матея, Клос направился к выходу. И когда открывал дверь, то заметил в окне, выходящем на перрон, лицо Ганны Бесель. Сомнений больше не было: она действительно следила за ним. Клос почувствовал что-то неладное и встревожился не на шутку.

На перроне Варшавского вокзала, хотя тогда и было темно, характерная фигура, необычная одежда Матея и его неожиданная услуга немецкому офицеру могли ей запомниться. А сейчас она снова увидела его здесь… Игра становилась небезопасной.

По возвращении в дом отдыха, не заходя в свою комнату, Клос постучался к Ганне. Она уже была на месте, впустила его, указала на стул, а сама села на ручку кресла.

– Ну как провела вчера время? – спросил он Ганну.

– Ничего, все обошлось, – холодно ответила она. – Пароль был в порядке, приняли за свою. Еще недолго – и доберусь до Конрада.

– Думаешь, он еще не появился?

– Наверняка нет, – ответила Ганна. – Но будь спокоен, я точно узнаю, кто это. – Она сказала «узнаю», а не «узнаем». Клос ответил на это только незаметным кивком. – А у тебя, Ганс, как дела? Что ты можешь мне сообщить?

– Договорился с агентом Лангнера, Плюшем, встретиться сегодня в восемь вечера на старой пристани.

– Хорошо. И больше ничего? – спросила она со значением.

«Как быть дальше?» – заколебался Клос. Показная искренность иногда приносила пользу, но… он не знал, как поступить в данной ситуации.

– Зачем ты за мной вчера следил? – строго спросила Ганна.

– Когда ты это заметила? Когда входила в домик? А может быть, увидела меня в окно? Я еще долго торчал там. Ты могла оказаться в опасности, и я должен был тебя охранять. Неужели ты этого не понимаешь?..

– Я же тебе говорила, Ганс, что ты должен делать только то, что я тебе прикажу, – с укором проговорила Ганна.

– Я полагаю, – твердо ответил Клос, – что Лангнер никогда бы мне не простил, если бы тебя убили! А ведь могло случиться так, что их настоящий агент установил связь раньше… Я боялся за тебя, Ганна…

Она молчала, а Клос ждал, скажет ли Ганна что-либо о его встрече на вокзале. Она не промолвила ни слова… А это значительно хуже.

Неожиданно раздался стук в дверь.

– Пройди в ванную! – приказала Ганна. – Я не хочу, чтобы тебя здесь видели.

Клос проскользнул в ванную, запер за собой дверь и, к своему удивлению, услышал голос Гебхардта.

– Вы обещали, госпожа Бесель, выпить со мной рюмочку вина.

– Да, господин советник. Только Прошу вас, спуститесь вниз, я сейчас же приду, – ответила Ганна.

«Заинтересовалась уже Гебхардтом, а мне не сказала об этом ни слова. Может быть, уже послала сообщение в Берлин?» – подумал Клос.


Все это Клос перебирал в памяти, ожидая встречи с Плюшем. Тучи закрыли луну, и старая пристань погрузилась в темноту. Поднялся сильный ветер, зашумели деревья над рекой. Клос закурил сигарету и подумал, что теперь его хорошо видно каждому идущему по тропинке. Однако Плюш появился совсем с другой стороны. Видимо, была еще одна дорога между деревьями.

– Полковник Лангнер передает вам благодарность, – сказал Клос, обращаясь к Плюшу. – Вашей информацией вы оказали большую услугу Германии.

Снова от порыва ветра зашумели деревья, но сквозь этот шум Клос услышал какой-то шорох. Ветер затих, снова наступила тишина. Старая пристань, погруженная в темноту, была безлюдна.

– Я должен вам сообщить, господин капитан, – начал нервозно Плюш, – весьма важное…

В это время раздались один за другим два выстрела, да так близко, что Клос заметил вспышку огня в кустах около реки… Плюш вскрикнул, ноги его подкосились, и он ткнулся лицом в песок.

Клос мгновенно упал на землю, выхватил из кобуры пистолет, выстрелил не целясь, хотя прекрасно понимал, что это бесполезно. Они стояли рядом, Плюш и он, оба курили, оба были видны как на ладони, но выстрелы были предназначены для Плюша, а не для него, Клоса. Кто стрелял? Люди Конрада? Но они не могли знать о его встрече на старой пристани. Может быть, следили за Плюшем, подозревали его в предательстве?.. Хотя это было маловероятным.

Клос склонился над немецким агентом, пощупал пульс. Плюш был мертв. Ситуация для Клоса значительно осложнилась. В его присутствии был убит агент немецкой разведки. Необходимо будет как-то все это объяснить, а если при этом удалось бы бросить подозрение на Ганну Бесель… Он обшарил карманы Плюша, вынул бумажник, сигареты и даже записную книжечку официанта – все это следовало тщательно изучить. Труп Плюша Клос оставил на прежнем месте.

Снова показалась луна, и ее свет вырвал из ночной темноты реку, зеленый луг и пустую старую пристань…

5

Клос повернул ключ в замке и вошел в комнату. Он сильно устал, но отдыхать не было времени: ему предстояла неотложная беседа с Ганной Бесель. Не включая свет, присел на кровать, пытаясь проанализировать все случившееся. Речь шла не только о Конраде и срыве планов абвера, но и о нем лично. Клос прикрыл глаза и в этот момент услышал голос Ганны Бесель:

– Включи свет, Ганс.

Он быстро подошел к выключателю. Ганна здесь! Значит, она наверняка копалась в его вещах. Не было ли там чего-либо компрометирующего? В пачке сигарет «Юно» находится шифр. «Как неразумно было, – укоризненно подумал Клос, – оставлять его там…» Но он не мог поступить иначе, потому что это был новый шифр и он не успел еще запомнить его.

«Может быть, ее сейчас же застрелить? – мелькнуло в голове. – Но тогда всему конец. Останется только одно – уходить к партизанам».

Клос зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, Ганна Бесель, в ночном халате, медленно приближалась к нему…

– Ты что-то не очень любезен, Ганс. Может быть, ты не рад мне? Удивлен?

– Ты же видишь, что я от неожиданности просто растерялся, – ответил Клос.

– Что тебе сообщил Плюш? – деловито спросила она.

– Плюш, к сожалению, ничего не успел мне сообщить. Он убит…

– Каким образом? – удивилась Ганна. – И что же ты предпринял, чтобы выяснить причину этого необычного происшествия?

– Я не имел для этого возможности. Понимаешь, убийца скрылся в зарослях. Видимо, он отлично знал местность, и я не мог его преследовать.

– И это говорит офицер абвера! – возмутилась Ганна. – Кому ты сообщал о предстоящей встрече с Плюшем?

– Тебе, – спокойно ответил Клос.

– А кому еще?

– Больше никому. Ты что, не доверяешь мне, Ганна?

– Ева, а не Ганна! Запомни, ты это наконец. Нет, Ганс, я доверяю тебе, но я работаю не первый день в немецкой разведке… – Она сунула руку в карман, вынула оттуда небольшой пистолет и подбросила его на ладони.

– Это же мог сделать их настоящий связной из Берлина. Да, только он мог это сделать. – Клос старался сохранить спокойствие.

Ганна молчала.

– Прошу тебя, Ганна, убери эту игрушку! – повысил голос Клос. – Я не люблю, когда женщина забавляется подобными вещами.

– А я люблю. Немецким женщинам это к лицу, – с вызовом ответила Ганна. – А может быть, Ганс, ты все-таки скажешь мне, что ты делал сегодня на вокзале?

Клос громко рассмеялся, и смех ему удался.

– Я люблю провинциальные вокзалы. Разве в этом есть что-нибудь плохое?

– И ты очень любишь встречаться с незнакомыми людьми на вокзалах. Советую тебе, Ганс, быть со мной более откровенным.

– Я с тобой вполне откровенен, Ганна. Но что ты хочешь? Я предпочитаю, чтобы ты приходила ко мне без оружия.

– Видишь ли, Ганс, я не люблю терять доверия к своим помощникам.

Теперь наступление и только наступление.

– По какому праву ты говоришь мне это? Не потому ли, что ты женщина? – возмущенно спросил Клос.

Видимо, она еще не была окончательно уверена в своих подозрениях.

– Ну хорошо, все ясно, – пробормотала Ганна. – Относительно Плюша мы еще поговорим.

– Когда ты условилась встретиться с Конрадом? – продолжал наступать Клос.

– Об этом ты узнаешь в свое время, мой дорогой Ганс, – ласково ответила Ганна.

В это время раздался стук в дверь.

– Теперь я тебя прошу спрятаться в ванной, – сказал Клос.

В дверях стоял капитан Больдт. «Видимо, Лангнер уже не доверяет Ганне, – подумал Клос, – если присылает еще и этого! А может быть, Больдт… Нет, это невозможно».

– Хайль Гитлер! Я рад тебя приветствовать, дружище Больдт.

– Ты удивлен, Клос?

– Честно говоря, да. Ты приехал меня заменить? Или, может быть, привез новое задание?

– Ни то и ни другое, мой дорогой Ганс. Я просто приехал на отдых.

– На такой же отдых, как и я?

– Не будь слишком подозрительным. А где прекрасная госпожа Бесель? Я не застал Ганну в ее комнате.

Улыбаясь, Ганна выпорхнула из ванной.

– Я здесь. – В ее голосе не слышалось смущения.

Больдт поцеловал ей руку.

– Прекрасный халатик! Видно, вы здесь неплохо устроились!.. Я хочу поговорить с тобой, Ганна… Прошу извинить, Ганс, что мы оставим тебя одного.

Оставшись один, Клос подошел к окну и невольно подумал, что, может быть, он последний вечер в немецком мундире… Однако он твердо знал, что не отступит так просто, и если придется уйти к партизанам, то только тогда, когда уже не будет другого выхода. Если, конечно, еще будет возможность уйти.

Для чего приехал Больдт? Может быть, Ганна уже послала донесение в Берлин и, не доверяя ему, Клосу, просила полковника о помощи? Почему Больдт решил говорить только с Ганной? Как Ганна Бесель представит Больдту убийство Плюша на старой пристани? Все это не могло не тревожить Клоса.

Прошло два дня, а Клос так еще ничего и не добился. Он знал не больше, чем до приезда в Лиско-Здруй. А Матей молчал. Клос разделял осторожность тех Людей, которые, рискуя жизнью, борются в подполье против немецких оккупантов, и понимал, что для установления связи необходимо время.

На безлюдной аллее, ведущей в город, Клос неожиданно заметил знакомую фигуру. «Куда это господин Гебхардт спешит в такой поздний час?» – подумал Клос.

Он схватил фуражку и через несколько секунд уже шел следом за Гебхардтом, который, как оказалось, не намеревался идти в город. С шоссе он свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу. Поведение советника было более чем странным. Немец, идущий в поздний час в лес в генерал-губернаторстве, – этого Клос еще не встречал. Видимо, Гебхардт хорошо знал дорогу, потому что шел уверенно, не останавливаясь, а потом тропинкой, бегущей вдоль деревьев, добрался до двух могил, заброшенных в поле, и здесь резко свернул в лес.

Клос следовал за ним по пятам, из предосторожности передвинув поближе под руку кобуру с пистолетом.

Тропинка то терялась в зарослях, то появлялась снова, пока не вышла на поляну, густо заросшую высокой травой.

Из-за деревьев показалась луна, и Клос, стоя у края поляны, отчетливо видел Гебхардта, который, как ему показалось, выполнял какой-то таинственный ритуальный обряд.

Он подошел к одинокому развесистому дереву и, старательно отмеривая шаги, направился в сторону Клоса, затем под прямым углом свернул влево, остановился и вынул из-под плаща какой-то предмет, напоминающий в темноте небольшую саперную лопатку. Гебхардт сбросил плащ, шляпу, пиджак и с усердием начал копать. При этом он громко сопел и работал так неуклюже, что Клос с трудом сдерживал смех. Толстяк часто прекращал работу, ползал на коленях по траве, разгребал руками землю, как будто что-то искал. Затем начинал снова копать. Работал все с большим напряжением сил, но, как видно, безрезультатно.

Кажется, подумал Клос, господин Гебхардт еще не раз вернется на эту поляну, а ему, Клосу, придется проследить за этим. Странное поведение чиновника из министерства пропаганды весьма заинтересовало Клоса.

6

В большом зале дома отдыха танцевали отдыхающие. Когда Клос возвратился с лесной прогулки и проходил через танцевальный зал, ему даже и в голову не пришло, что через минуту он будет танцевать с Ганной Бесель. Когда он брал ключи, она неожиданно появилась рядом. В глубоко декольтированном вечернем платье Ганна ничем не напоминала ту скромную девушку, которая прошлым вечером шла темными улицами городка.

– Мне очень хочется потанцевать с тобой, Ганс, – сказала она.

Голос ее был мягкий, заискивающий. Клос просто не узнавал ее. Он посмотрел на свои сапоги, потом на Ганну Бесель и без особого удовольствия согласился.

Она мило улыбалась, прижимаясь к Клосу. Танцевала легко, была нежной, но Клос понимал, что ее перевоплощение так же небезопасно, как и два часа назад.

– Ты, Ганс, любишь вечерние прогулки, – прошептала она, и в ее голосе не чувствовалось насмешки. – Я очень сожалею, что тебе не пришло в голову пригласить меня с собой.

– Да, я как-то не-догадался об этом, – буркнул Клос, думая: о чем она говорила с Больдтом?

Больдт также был здесь, в зале. Клос заметил его не сразу. Больдт сидел в одиночестве за столиком и улыбался, глядя на них.

– О чем ты думаешь, Ганс? – услышал Клос голос Ганны.

– О том, что ты все еще не доверяешь мне…

– Ах, ты снова об этом! Я не люблю злопамятных мужчин… Неужели ты не понимаешь?

– Чего?

– Что ты нравишься мне…

– Как партнер?

– Может быть, и как противник. – Это была снова та хладнокровная и расчетливая Ганна Бесель, которую он знал.

– А тебе не пришло в голову, – перешел в атаку Клос, – что я выполняю приказы только Лангнера? – Это прозвучало достаточно внушительно, он не зря так долго носит немецкий мундир.

Ганна смутилась.

– Давай не будем об этом говорить, – прошептала она. – Сейчас такая прекрасная ночь. И хорошая музыка.

– И прекрасная девушка… – добавил в тон ей Клос.

– Спасибо тебе, Ганс. Может быть, хочешь немного передохнуть? – спросила Ганна.

– Можно, если ты не Против…

– Скажи мне, где ты был?

– Зачем это тебе? – удивился Клос.

– Да так, может быть, я просто ревную, – с улыбкой ответила Ганна.

– Снова ты мне не доверяешь, – вздохнул Клос.

– Перестань! Лучше обними меня покрепче…

Однако Клос не успел исполнить ее желание, потому что музыка внезапно смолкла. Они возвратились к столику, к улыбающемуся Больдту, который уже спешил налить бокалы. Выпили. По-видимому, Больдт перед этим уже выпил изрядно. Лицо у него было красное. Он говорил об огромном доверии, которое питает полковник Лангнер к Ганне и Клосу, и его уверенности в том, что они не только настигнут Конрада, но и разоблачат английского связного. Больдт бормотал какие-то проклятия и многозначительно заявил, что тот, третий, может быть, уже здесь, хотя он, Больдт, лично в этом не уверен.

– Они допустили непоправимую ошибку, убив Плюша, – заявил авторитетно Больдт. – Они не понимают, что тем самым очистили путь Ганне к Конраду.

Клос не мог представить себе, откуда в голове Больдта появилась такая мысль, тогда как в действительности все, вероятно, было иначе. Он посмотрел на Ганну и увидел, что она загадочно улыбается. Когда снова заиграла музыка и Больдт пригласил ее, она танцевала иначе, чем с Клосом, – была сдержанна и холодна.

За столиком около окна одиноко сидел Гебхардт. Клос посмотрел на его усталое лицо и дрожащую руку, в которой тот держал кружку пенистого пива. И вдруг Клосу пришла в голову дерзкая мысль использовать эту ситуацию – хотя она была раскованной, – чтобы ускорить ход событий, если, конечно, господин Гебхардт примет в ней участие.

Клос встал и направился к его столику.

– С вашего позволения, господин Гебхардт?

– Прошу вас! Может быть, кружку пива? – громко осведомился советник.

– Нет, благодарю вас.

– Тогда сигару?! Настоящая гаванская.

– Благодарю, я курю только сигареты, господин Гебхардт, но другие привычки у нас с вами почти одинаковые.

– А именно? – с удивлением спросил Гебхардт.

– Мы любим с вами ночные прогулки, господин советник.

Гебхардт долго молчал. Медленно потягивал пиво, а потом посмотрел покрасневшими глазами на Клоса:

– Что вы имеете в виду, господин капитан?

Взгляд Клоса излучал такую невинность, которая могла растрогать любого.

– Да ничего особенного. Только то, что я сказал: мы с вами любим ночные прогулки… – И, заметив смущение Гебхардта, Клос решил нанести ему решающий удар: – Вы, господин советник, необычайно храбрый человек… Немногие из нас, немцев, отважились бы здесь, в генерал-губернаторстве, в одиночестве отправиться ночью в лес.

Удар достиг цели, Гебхардт съежился и наклонился над столом, пытаясь понять, что же известно Клосу и что ему надо от него.

«Теперь в состоянии неуверенности и отчаяния необходимо оставить его одного», – подумал Клос, поднялся из-за столика и по-прусски прищелкнул каблуками.

– Я к вашим услугам, господин советник! Надеюсь, что при следующей встрече мы побеседуем более подробно, – откланялся Клос.

Гебхардт также поднялся и что-то пробормотал, но Клоса рядом уже не было.

Танцующие возвращались к своим столикам.

– Я, кажется, уже пьян, – проговорил заплетающимся языком Больдт и опустился на стул.

– А ты, Ганс, не пей. Прошу тебя, не пей. Я так хочу еще потанцевать! И конечно, только с тобой! – умоляла Ганна.

Она была неутомимой, а его ноги словно налиты свинцом. Танго еще можно было протанцевать, но когда заиграли вальс, ему пришлось собрать все свои силы.

– Влево, Ганс, влево. Я хочу, чтобы закружилась голова… А у тебя когда-нибудь кружится голова? – щебетала Ганна. – Видимо, только тогда, когда выпьешь?.. Посмотри, Больдт уже пьян.

И действительно, Больдт, качаясь, направился к выходу, с трудом лавируя между танцующими парами.

– Теперь мы одни, – прошептала Ганна.

Клос танцевал с ней, не зная, на что она в действительности рассчитывает и почему так странно ведет себя. Возможно, это только игра…

Клос забыл – а может быть, просто хотел забыть – о том, что Ганна – враг, когда они стояли вдвоем в коридоре и она вдруг попросила:

– Поцелуй меня, Ганс, прошу тебя, поцелуй именно сейчас, потому что, может быть, потом у меня уже никогда не будет такого желания…

7

В свете занимающегося дня все выглядело иначе. Клос чувствовал, что приближается развязка. Ганна Бесель, как предполагал он, удачно выполнила задание и получила возможность встретиться с Конрадом. Он же, Клос, ничего не добился…

Матей мог появиться только после обеда; до этого Ганна уже могла закончить свою операцию: сообщить Конраду дезинформирующие союзников сведения. Судьба третьего, настоящего связного Конрада, ожидаемого здесь из Берлина, была уже предрешена.

Клос достоверно знал, что этим неизвестным товарищем по оружию не может быть Гебхардт. Но кто же тогда? Оставалось только одно: не спускать ни на минуту глаз с Ганны Бесель, пойти на любой риск, лишь бы только сорвать ее планы.

Он занял свой наблюдательный пункт у окна. На скамейке, под ласковыми лучами солнца, дремал советник Гебхардт, лениво переговаривались отдыхающие. Прошел почти час, прежде чем он увидел Ганну… Снова она была скромно одета: прежнее простое платьице, – гладко причесанные волосы и полное отсутствие косметики.

Клос смотрел на нее с холодной ненавистью. Она остановилась около советника; видимо, они говорили о погоде, ибо Гебхардт показывал свернутой газетой на солнце и весело улыбался, но эта веселость была явно показной.

Дождавшись, когда Ганна свернула на дорогу, идущую в город, Клос вышел из комнаты. Теперь необходимо было соблюдать предельную осторожность. Она не должна знать, что за нею следят. Он пошел, скрываясь в тени деревьев, не подозревая о том, что за ним на довольно значительном расстоянии следовал Гебхардт.

Как только Ганна свернула на узкую, едва заметную тропинку, тянувшуюся вдоль ограды кладбища, Клос понял, что дальше идти за ней нет смысла. Эта тропинка ведет к лесу. Поскольку Клос знал другой путь, которым можно дойти раньше Ганны, он и решил воспользоваться им. Клос быстро шел по краю крутого обрыва, поросшего редкой травой, порыжевшей от солнца, не боясь, что Ганна его увидит, ибо тропинка, по которой она шла, проходила ниже, вдоль высохшего русла протоки. Он хорошо знал эту дорогу и справедливо полагал, что имеет достаточно времени для обдумывания сложившейся обстановки и своих предстоящих действий. Клос достал сигарету и, разминая ее, задумался: не застрелить ли Ганну Бесель здесь же, прямо в лесу, или лучше пойти по ее следам и выйти на Конрада, а там вместе с ним решить судьбу Ганны? Но этим он деконспирировал бы себя перед Конрадом, что было весьма небезопасно в той дьявольски сложной обстановке, потому что сам Конрад мог уже стать приманкой в руках абвера (и тогда Клос вместо Ганны доставил бы англичанам план оборонительных укреплений, сфабрикованный в отделе дезинформации), а это означало бы, что абверу удалось выполнить свою задачу. А может быть, только Плюш мог установить связь с Конрадом? Снова загадка. Но кто же убил Плюша? Клос был достаточно опытным разведчиком и попытался связать воедино все события. О его встрече с Плюшем знала только Ганна. Плюш был именно тем человеком, который мог помочь выйти на Конрада. А если Ганна, ожидая Клоса в его комнате, полураздетая, хотела всем своим видом показать доверие и убедить его, что она не покидала дома отдыха?.. Вывод напрашивался сам собой, однако у Клоса не было уверенности, что в Плюша стреляла Ганна. Допустить такую версию можно только в том случае, если предположить, что Ганна Бесель – польский агент, а он, Клос, – закоренелый гитлеровец. Тогда ее поступок мог бы быть именно таким. Но ведь в действительности все было наоборот…


Клос услышал звук чьих-то шагов, посмотрел в ту сторону, откуда они раздавались, и увидел советника Гебхардта. Толстяк оглядывался по сторонам, как будто кого-то искал. А искать он мог только Ганну Бесель или его, Клоса. Было ли это только наблюдением? По-видимому, нет, так как правая рука советника засунута в карман пиджака, в котором наверняка лежал пистолет.

Клос ощутил знакомый ему внутренний холодок – сигнал опасности. Развязка – он это чувствовал – близка. Видимо, настало время начать запланированную операцию. Ускорили ее начало, как понял теперь Клос, те два недвусмысленных вопроса, которые он задал Гебхардту в ресторане дома отдыха. Если бы Клос знал, чего опасается советник!

С наступлением темноты Клос должен будет встретиться с Матеем – вот, возможно, тот помог бы ему выяснить причину страха чиновника из министерства пропаганды…

Клос подождал, пока советник скроется в лощине, прорезанной руслом протоки. Потом отряхнул мундир от стебельков травы, смял сигарету, которую так и не закурил, и двинулся под гору. На какое-то время забыв, зачем он здесь, почему вдруг спускается по обрывистому склону, подумал о том незабываемом времени, когда он, будучи харцером, вместе с другими ребятами совершал походы в Высокие Татры. Физическая закалка, полученная в юности, помогала ему теперь преодолевать крутой склон, чувствовать себя сильным и подвижным. Но когда он закончил подъем и занял позицию, удобную для наблюдения за Ганной, то почувствовал усталость и одышку. Он уже не семнадцатилетний харцер Сташек с Кошчежины. Теперь он разведчик «J – 23», мужчина, который, возможно, вынужден будет убить молодую красивую женщину, не чувствуя при этом никакой жалости, подчинив все только одной цели – помешать агенту немецкой разведки выполнить задание абвера и одновременно отвлечь от себя подозрение.

Вдали показалась Ганна. Она шла не торопясь, чувствовалось, что устала, хотя тропинка вдоль протоки была не такой уж крутой на подъеме.

«Видимо, Ганна Бесель не имела харцеровской закалки. Да и где она могла ее получить? В Аргентине? Аргентинская немка, завербованная абвером! Откуда она знает польский?» – размышлял Клос.

Ганна остановилась напротив его укрытия. Может быть, она заметила его? Или здесь она условилась встретиться с Конрадом? Это не совсем устраивало Клоса. Гебхардт тоже был где-то поблизости…

Ганна села на пенек, сняла босоножки, высыпала из них песок. Потом достала из небольшой сумочки пудреницу, попудрилась. Эти невинные, чисто женские действия заставили Клоса почти забыть о том, что девушка – доверенная полковника Лангнера, майор абвера, преданная нацистка и его смертельный враг. Он чувствовал, что и Ганна, даже в минуты близости, неустанно контролировала себя так, будто видела в нем своего врага.

Положив пудреницу в сумку, Ганна энергичным жестом перекинула ремень через плечо, поднялась и быстро зашагала Вперед, как бы спохватившись, что потеряла слишком много времени. И снова она стала майором Ганной Бесель, которую так хорошо знал Клос.

Клос решил, что, как только он ликвидирует Ганну Бесель, ему сразу же необходимо будет избавиться от Гебхардта, который может появиться с минуты на минуту. И действительно, вскоре он услышал его посапывание. Толстяк с трудом поднимался в гору. Остановившись на деревянном мостике, перекинутом через высохшую протоку, и облокотившись о перила, он вытирал клетчатым платком вспотевшее лицо.

Как можно бесшумнее Клос двинулся по одной из параллельных тропинок. Он выбрал наиболее крутой подъем, рассчитывая, что отобьет охоту у советника из ведомства колченогого шефа пропаганды взбираться в гору. Этим он преследовал и другую цель: блики солнца, пробивающегося сквозь листву деревьев, не давали возможности Гебхардту стрелять прицельно. «Поэтому, – подумал Клос, – он подождет моего возвращения где-то поблизости, надеясь, что я его не заметил».

Пройдя еще метров пятьдесят, Клос скрылся за штабелем бревен и только тогда решил спуститься вниз. Предчувствие его не обмануло: Гебхардт не стал стрелять в лучах ослепительного солнца, боясь промахнуться.

Неужели же два вопроса, заданные вчера вечером, заставили Гебхардта охотиться за Клосом? Эти мысли невольно пришли в голову Клоса, когда он, теперь уже торопясь, пробирался через заросли, чтобы догнать Ганну Бесель.

Увидел он ее на маленькой полянке. Она стояла на крыльце небольшого домика, очевидно кого-то ожидая. Клосу показалось, что она ждет именно его, а это значило, что Ганна действительно не доверяет ему. Отбросив эту мысль, как маловероятную, он решил продолжать следить за ней. Для этого ему надо было незаметно подкрасться к домику. Клос пополз по-пластунски краем поляны к штабелям дров, сложенным невдалеке от лесного домика, чтобы оттуда одним прыжком оказаться у его глухой стены. Он полз так тихо, что даже слышал монотонное жужжание пчел и едва слышный шелест листьев. Еще двадцать… десять… пять метров до штабелей, где он будет в безопасности. Наконец прыжок – и он у цели.

Первое, что увидел Клос, – была Ганна Бесель и направленные на него автоматы, которые держали двое молодых парней. Рука Клоса машинально потянулась к кобуре с пистолетом, но невольно остановилась на полпути.

– Ты прав, Ганс, – сказала Ганна, – теперь уже поздно. – А потом добавила: – Я была уверена, что ты пойдешь за мной, и ты удивил бы меня, если бы отказался от своего намерения.

Один из парней автоматом прижал Клоса к дереву и не спеша вынул из его кобуры пистолет. Другой стоял в трех метрах от Клоса с нацеленным на него автоматом. Ганна Бесель также была вооружена. В ее маленькой руке тяжелый парабеллум выглядел как-то странно. Он хотел ей об этом сказать, но произнес совсем другое:

– Я хотел бы поговорить с тобой, Ганна.

– О чем? – удивилась она, приподняв плечи. И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, бросила: – В расход его! – Она резко повернулась к молодым парням и еще раз повторила: – В расход, расстрелять!.. – Посмотрела на часы и добавила: – Но сделаете вы это только через час после моего ухода.

Даже не взглянув на Клоса, она повернулась и вошла в домик.

– Ну ты, фриц, пошел! – Один из парней подтолкнул Клоса пистолетом.

Из открытого окна домика до Клоса донеслось: «Послушай, Ганна…» «Это, видимо, Конрад», – мелькнула у него мысль. Как много он дал бы сейчас за то, чтобы оказаться там, в этом маленьком домике среди леса!

– Не задерживайся, иди быстрее! – приказал другой парень, идущий за Клосом с автоматом наготове. По голосу Клос понял, что этот паренек очень волнуется.

«Может быть, – подумал Клос, – я буду его первой жертвой».

Они отошли к краю поляны.

– Здесь, – сказал первый паренек, совсем еще мальчик. – Отсюда будет виднее, как она выйдет. Тогда засечешь время, – закончил он, обращаясь к своему напарнику.

Второй партизан, похожий на студента, с узким нервным лицом и прищуренными глазами близорукого человека, только кивнул головой.

«Итак, Ганна Бесель оказалась более ловкой», – подумал Клос. Вынул из кармана пачку сигарет, протянул стоявшим рядом парням. Те с презрением пожали плечами. Клос старался обдумать все спокойно, хотя обстановка и не располагала к этому. Во всяком случае, в его распоряжении час. За это время Ганна успеет возвратиться в Лиско-Здруй. Видимо, она беспокоится о своем алиби. Или, может быть, она получила еще какое-либо задание?

Обрывок услышанной им фразы вызывал смутную тревогу. Он не мог понять почему.

Ганна приказала его расстрелять – это логично, если предположить, что она раскрыла его.

Его встречи с Матеем были слишком заметны, а Ганна Бесель («Послушай, Ганна…» – снова вспомнил Клос эти слова) весьма опытный противник, чтобы не связать воедино его контакты с Матеем и попытки вытянуть из нее что-либо о встрече с Конрадом. А тут еще этот микрофильм, неизвестно куда исчезнувший из тайника за портретом Фридриха Великого… Может быть, в этом она тоже его подозревала? А если это так, то почему она приказала убрать его польским партизанам? Почему не сделала этого сама? Ведь тогда она выглядела бы в глазах полковника Лангнера как преданная и бдительная нацистка. Возможно даже, что она получила бы за это награду.

Погруженный в свои мысли, Клос даже не заметил, как Ганна вышла из лесного домика. И только вопрос вооруженного парня: «Сколько времени?» – вывел его из задумчивости.

– Четверть одиннадцатого, – ответил второй партизан.

Ганна, даже не посмотрев на Клоса, скрылась в лесной чаще.

– Скажи ему по-немецки, что мы прикончим его ровно через час, – обратился один из партизан к другому.

Тот попытался составить фразу на немецком языке, используя скудный школьный запас слов. Но вдруг он умолк на полуслове, услышав Клоса, сказавшего на чистом польском:

– Зря стараешься, я все понимаю. Вы не убьете меня.

Слова эти, произнесенные человеком, одетым в мундир офицера вермахта, ошеломили парней. Но, несмотря на это, они не опустили автоматы, направленные на Клоса.

– Значит, ты все понимаешь? – спросил все так же по-немецки парень, похожий на студента. – Господин офицер все понимает? – быстро поправился он по-польски.

– Хлопцы, – сказал серьезно Клос, – я должен увидеть полковника Конрада.

– У нас приказ, – ответил один из них.

– Конечно, я понимаю вас, но прошу хотя бы сообщить ему, что хочу поговорить с ним по неотложному делу, Поверьте, это важнее, чем наша с вами жизнь. Вы еще успеете меня расстрелять. А сейчас проводите меня к полковнику! – твердо закончил он.

– Мы не имеем права нарушить приказ! – отрезали партизаны.

– Ну если не хотите меня туда проводить, то попросите полковника Конрада выйти ко мне. Пусть один из вас пойдет и позовет его.

– Он думает, что с одним из нас ему легче будет справиться, – усмехнулся парень с детским лицом.

– Вы можете меня связать, – подсказал им Клос.

Один из парней начал отстегивать ремень. Клос шагнул в его сторону, заложив руки за спину, напряг мускулы. Инструктор в военных лагерях под Ереваном называл этот прием «захватом самурая». И когда Клос почувствовал ладони паренька на своих руках, молниеносно присел, выбрасывая одновременно руки вверх. Тело паренька описало дугу и грузно упало, ударив по коленям товарища, стоящего рядом. Этого было достаточно, чтобы скрыться в чаще леса. Клос только услышал, как автоматная очередь разорвала лесную тишину. Но он уже был вне опасности. По крайней мере, на этот раз.

8

Смеркалось. Матей встал с небольшого валуна, аккуратно отряхнул брюки и поднял лежащий рядом зонтик. Он выглядел как пожилой человек, находящийся на отдыхе в Лиско-Здруе.

– Теперь тебе известно все о Гебхардте, – сказал Матей, обращаясь к Клосу. – Не забыл пароль для Конрада?

– Меня прислал к вам Жук, – повторил Клос. – Если бы я знал этот пароль раньше… – глубоко вздохнул он.

Матей повел плечами:

– Ты же знаешь, что раздобыть пароль было нелегко. Что же ты теперь намерен делать?

– Прежде всего отоспаться. У меня был тревожный день. Мне еще предстоит незаметно проскользнуть в свою комнату, привести в порядок изрядно помятый мундир и собраться с мыслями, чтобы хорошо продумать, как закончить операцию.

Клос осторожно прошел мимо портье, дремавшего у доски с ключами. Он намеренно не взял ключ от комнаты, справедливо полагая, что Ганна и Гебхардт решат, что его нет в номере. Открыть дверь комнаты ему не составило труда.

Вычистив мундир, Клос искупался и вытянулся на широком диване. Он снова задумался о Ганне Бесель.

После разговора с Матеем Клосу стало ясно, почему советник Гебхардт сегодня стрелял в него.

По правде говоря, Клос тогда не придал этому серьезного значения. Больше того, он совсем забыл о Гебхардте, хотя знал, что толстяк около мостика будет ждать его возвращения. Всецело занятый мыслями о том, как бы вырваться из рук партизан, Клос не думал о Гебхардте. Его снова спасла интуиция. Когда он подбежал к мостику, яркий солнечный свет ослепил его, моментально напомнив ему обстоятельства, при которых точно такая же картина произошла полтора часа назад. Он перескочил через перила мостика именно в тот момент, когда раздался выстрел.

Гебхардту не удалось совершить очередное убийство, охраняя свои ящики с драгоценностями, зарытые в лесу. Из рассказа Матея и своих наблюдений Клос так представлял себе эту историю. Сентябрь тридцать девятого года. Батальон пехоты 202-го полка гитлеровской армии занимает городок Лиско-Здруй. Обер-лейтенант Гебхардт, подыскивая место для постоя своим солдатам, случайно оказывается в доме, где хранится богатая коллекция фарфора. Гебхардт, будучи знатоком, не мог не обратить на нее внимания. Через несколько дней хозяин и его семья были зверски убиты неизвестными, а фарфор бесследно исчез.

Клос вспомнил, что Гебхардт еще в поезде рассказывал о какой-то невероятной истории, случившейся с ним в тридцать девятом году в лесах около Лиско-Здруя. Тогда якобы он, Гебхардт, с небольшой группой немецких солдат столкнулся с превосходящими силами вооруженных поляков, и только ему одному удалось остаться в живых. «Неужели такое с ним произошло? – подумал Клос. – А если это так, то не может быть, чтобы вся группа немецких солдат, с которыми Гебхардт пробирался через окрестные леса, погибла в бою с поляками. Сейчас, сейчас… Матей рассказывал, что местные жители видели какие-то ящики, которые в спешке выносились из дома коллекционера, и что за этим приглядывал генерал. Тогда многое становится ясным…»

Уже засыпая, Клос вспомнил неизвестно почему слова, услышанные им в лесном домике: «Послушай, Ганна…» «Почему Ганна?» – успел он подумать, прежде чем заснул.

9

Было семь или начало восьмого, когда Клос проснулся. Бреясь и одеваясь, он еще раз перебрал в уме все подробности плана, который через несколько минут намеревался осуществить.

Он нажал на ручку двери комнаты Ганны. Дверь открылась без труда.

– Это ты, Больдт? – услышал он ее голос. – Хорошо, что пришел. Ты не знаешь, вернулся ли Клос? Я что-то беспокоюсь о нем.

– Напрасно беспокоишься, – спокойно произнес он, остановившись возле ее кровати с пистолетом в руке.

Внезапное появление Клоса ошеломило ее. Она резко приподнялась, но потом без сил упала на подушку. Неверным движением руки она пыталась нащупать что-то в изголовье кровати. Клос быстро вырвал подушку из-под головы Ганны. Парабеллум лежал там, где он и предполагал. Клос с размаху бросил его под гардероб.

– Ты очень груб, Ганс, – усмехнувшись, сказала Ганна. – Жаль, что ты не был таким с самого начала. Люблю настоящих мужчин.

– Одевайся! – коротко бросил Клос.

– При тебе, – она еще на что-то надеялась, – не могу, я же все-таки женщина. Ты меня смущаешь, Ганс.

– Как хочешь, – ответил Клос, вынимая из кармана небольшой пистолет с глушителем.

Энергичным движением она сбросила с себя одеяло. И уже через минуту стояла около Клоса в том же самом платье, что и вчера, в легких босоножках.

– Накинь плащ, я возьму тебя под руку, а вот эту игрушку, – он показал на пистолет, – буду держать под плащом, точно около твоего сострадательного сердечка, обеспокоенного отсутствием Ганса Клоса. И тут же выстрелю, если только почувствую, что мое присутствие мешает тебе.

– Куда мы пойдем? – спросила Ганна.

– Ты все узнаешь, – ответил Клос.

Он полуобнял ее. Ганна почувствовала, как холодный металл прикоснулся к ней под плащом.

Так, вдвоем, они прошли через коридор и холл, никого не встретив, кроме портье и уборщицы.

– Куда меня ведешь?

– Почему ты хотела, чтобы те люди убили меня? – вместо ответа спросил Клос.

– У меня не было другого выхода. Ты едва не сорвал мне выполнение задания. Моя задача намного важнее, чем жизнь какого-то офицера абвера.

– А потом, – вставил Клос, – доложила бы полковнику Лангнеру, что я шпион, который изъял из тайника за портретом Фридриха Великого настоящий микрофильм с планами наших оборонительных укреплений?

– Да, по-видимому, я должна была это сделать, – ответила Ганна. – Наши шефы любят, когда государственные преступники несут заслуженную кару.

– Но ты же не предполагала, что я доверенное лицо Евы Фромм и изъял из тайника этот микрофильм! – спросил Клос.

– Нет, – ответила она, – и не могу сейчас этого предполагать.

Они уже подходили к мостику над ручьем, где Гебхардт пытался убить Клоса. «Он будет дьявольски поражен, – подумал Клос, – когда снова увидит меня».

– Теперь видишь, куда мы идем? – спросил он Ганну.

– Ты можешь убить меня и раньше.

– Ты действительно не понимаешь, куда мы идем? – с удивлением спросил ее Клос. – Мы идем к полковнику Конраду.

– Ты что, с ума сошел? Хочешь меня предать? – воскликнула Ганна со страхом. Однако что-то в ее голосе заставило усомниться в искренности произнесенных слов. Клос почувствовал, что у нее как-то сразу спало напряжение и она больше ничего не боится. – Ты прекрасный парень, Ганс, а сейчас стал совсем замечательным, – с улыбкой промолвила Ганна.

– Ты ведешь себя так, будто не знаешь, что там ожидает тебя.

Она рассмеялась громко, но как-то нервозно.

– Пароль! – услышали они рядом с собой.

Из-за деревьев вышел вооруженный партизан. Клос с облегчением отметил, что он не из тех двоих, что вчера охраняли его. Теперь и партизан заметил немецкий мундир Клоса.

– Скажи парню пароль и объясни ему, что я не могу поднять руки вверх, – обратился Клос к Ганне.

– К Конраду! – отрывисто произнесла она. – Проведи нас к Конраду. Доложи, что пришла Ганна.

– Ганна? – повторил громко Клос. – Может быть, Ева?

Она молчала.

И вдруг Клос все понял. Это было невероятно. Это было необходимо проверить.

– Ганна? Ты снова здесь? – Перед ними стоял невысокий лысеющий мужчина.

Вместо ответа она сбросила со своих плеч плащ.

– «Меня прислал к вам Жук», – назвал пароль Клос.

– «Жук говорил мне о вас», – ответил Конрад.

Теперь Ганна ничего не понимала. Она смотрела на Клоса широко раскрытыми от удивления глазами. Конрад жестом отпустил парня с автоматом.

– Эта женщина, – сказал Клос, когда партизан скрылся за деревьями, – Ганна Бесель и служит… – Внезапно он оборвал фразу на полуслове.

Ганна рассмеялась. Конрад с улыбкой смотрел на Клоса.

– Уберите оружие, пока оно вам не понадобится, – обратился он к Клосу. – А теперь прошу вас пройти в мою обитель, выпьем немного перед отъездом: через два часа улетаю… Я должен вам рассказать… Я должен вам рассказать, Клос, – еще раз повторил Конрад, – как все это обстоит на самом деле. Ганна была завербована в Аргентине, а точнее говоря, мы разрешили ей пойти на вербовку абвером. Эта способная девушка вскоре стала доверенным лицом полковника Лангнера и при случае оказывала нам неоценимые услуги.

– Я должен был догадаться об этом раньше, – невольно вырвалось у Клоса.

– Для этого ты слишком мало знал, – вставила Ганна.

– Все мы работаем на ощупь, – добавил Конрад. – Мы едва не ликвидировали вас, капитан. Вы должны были погибнуть вместе с Плюшем.

– Вы получили настоящий микрофильм? – спросил Клос.

– К сожалению, нет, – ответила Ганна вместо Конрада. – Ева Фромм была в действительности нашим агентом, но в тайнике за портретом, куда она положила пленку, ее не оказалось. Правда, мы не поддались на фальшивку, которую приготовил нам абвер. Это тоже кое-что значит.

– Но вы бы не отказались получить настоящий план оборонительных сооружений немцев, которые засняла на микропленку Ева Фромм? – спросил ее Клос.

– Он у тебя? – недоверчиво спросила она Клоса. – Неужели это ты изъял его из-за портрета?

Клос отстегнул пряжку пояса, на котором было написано: «С нами бог», вынул из тайника небольшой рулончик, завернутый в тонкую бумагу, и передал его Ганне.

– Мы никогда не забудем этого, господин Клос, – сказал Конрад, принимая из рук Ганны драгоценный рулончик.

– Мы – союзники. – Клос приподнял стакан, наполненный жидкостью цвета слабого чая. – Кроме того, мне было бы очень жаль, если бы труды Евы Фромм пропали даром. Эта девушка дорого заплатила за нашу будущую победу.

Об этой маленькой скромной девушке Клос думал все время, пока ожидал на лесной поляне Ганну, с которой Конрад пожелал поговорить наедине.

Наконец она, мрачная и молчаливая, подошла к Клосу. А потом, уже в пути, доверительно взяла его под руку.

– Я сейчас скажу тебе, Ганс, то, чего не должна бы говорить.

– Пожалуйста, не утруждай себя. Я знаю. Конрад приказал тебе завербовать меня для вашей службы, не так ли? При следующей оказии доложишь ему, что задание выполнить не удалось, и не будем больше возвращаться к этому вопросу.

– Может быть, это и к лучшему, – усмехнулась Ганна.

– А теперь мы должны подумать над презенте для твоего шефа, – сказал Клос.

В двух словах он рассказал ей о Гебхардте. Вместе они разработали план, как заставить Гебхардта перейти к действию. Его нужно обезвредить, ибо этот толстяк из министерства пропаганды, имеющий свободный доступ и в военное министерство, использует все возможности, чтобы перед полковником Лангнером предстать незаурядным героем, разоблачившим опасного государственного преступника.

В тот же день вечером в ресторане дома отдыха капитан Клос подошел к столику, за которым Гебхардт уже заканчивал свой ужин.

– Вы не хотели бы поговорить со мной, господин Гебхардт, о некоторых ящиках с драгоценным фарфором и о двух немецких солдатах, которые погибли при их сопровождении? – спросил спокойно Клос.

Гебхардт, недолго думая, опрокинул столик и мгновенно выхватил пистолет. Но выстрел раздался еще до того, как он нажал на спусковой крючок. Капитан Больдт, сидевший за соседним столиком вместе с Ганной Бесель, не без основания считался отличным стрелком. За то, что он помешал сбежать опасному шпиону и предателю Гебхардту, ему была объявлена благодарность самого полковника Лангнера.

Операция «Дубовый лист»

1

С небольшой рыночной площади в центре городка мост через реку Рэга и юнкерский особняк, в котором расположился штаб дивизии, были видны как на ладони. Вплоть до темнеющего на горизонте леса тянулись луга, покрытые островками тающего буро-серого снега. В этом году уже первые дни марта предвещали приход ранней весны.

Клос смотрел на мост, на реку, на шоссе, мелькающее среди деревьев, и думал о танковых частях, которым предстояло открыть путь к Поморью и на Щецин. Танки должны были форсировать реку, выбить немцев из небольшого городка Форбург, который когда-то назывался исконным польским именем Осек, и преследовать их через Дюберитз, или Добжице.

Нет ничего удивительного, что генерал Пфистер, командующий немецкой гренадерской дивизией, а скорее, ее жалкими остатками после боев за Поморский вал, придает такое важное значение мосту через реку. «Взорвать или удержать, но ни в коем случае не отдавать врагу!» – таков его приказ.

Откуда-то издалека слышался глухой гул артиллерийской канонады; каждый немецкий гренадер чувствовал, что враг уже рядом, и даже генерал Пфистер и эсэсовец Куссау уже не верили в то, что Рэга может стать тем рубежом, который преградит путь в глубь рейха. «Держитесь до последнего, на вас смотрит сам фюрер!» – зачитал сегодня генерал телеграмму из ставки Гитлера. А потом добавил: «Удержать во что бы то ни стало или взорвать!» Да, взорвать, чтобы через этот мост не могли прорваться советские танки Т-34, наводящие ужас на гитлеровцев. Поэтому было отдано распоряжение генерала заминировать мост, а командиру подразделения охраны – ждать у телефона дальнейших приказаний генерала…

От центральной площади городка звездообразно разбегались улочки, одна из которых называлась Дюберитзштрассе, или по-польски Добжицкая.

Клос еще издали прочитал название улицы, но подошел ближе, чтобы в этом удостовериться и убедиться, что за ним не следят, хотя в этом прифронтовом городке, который уже завтра снова станет польским, никто не обращал внимания на капитана вермахта.

От моста поднималась в гору, а затем тянулась через всю Добжицкую улицу вереница беженцев. Тележки, которые чаще всего тащили женщины, толпа стариков и детей, с завистью поглядывающих на окна еще не покинутых жителями домов, счастливые обладатели велосипедов, стремящиеся пробиться вперед, в голову этой беспорядочной колонны…

Время от времени толпа уплотнялась, раздавались предупреждающие окрики, и тот, кто не успевал сойти на обочину дороги, терял свои пожитки под гусеницами бронетранспортеров и противотанковых орудий, спешащих на восток.

Солдаты в касках понуро смотрели на толпы беженцев. Теперь отступали немцы. Клос не чувствовал к ним жалости: наконец свершилось то, чего он ждал не один год.

Клос прибавил шагу. Дом под номером 64 должен быть где-то в конце улицы. «Живет один, в укромном месте», – сказал связной, передавая Клосу адрес подпольщика.

Дивизия генерала Пфистера прибыла в городок днем раньше, как второй эшелон обороны, но Клос за двенадцать часов своего пребывания уже успел собрать немало сведений, которые могли быть полезными командованию советских и польских войск, наступающих на этом участке фронта. Он полагал, что через польских патриотов сможет связаться с командованием и передать собранную им информацию. Прежде всего это были сведения о системе обороны моста и о полке немецких гренадер из резерва главного командования, который ночью перебросили в лес Вейперта. Сообщил об этом генерал Пфистер, когда вызвал к себе Клоса и капитана Куссау, прикомандированного к ним из дивизии СС, разгромленной на Висле. Пфистер – типичный пруссак, образец вымуштрованного офицера вермахта, для которого ничего, кроме обстановки на вверенной ему полосе обороны, не существует.

– Я ожидаю от вас, господа офицеры, точного выполнения моих приказов, – заявил Пфистер.

Ответив: «Так точно», Клос осмелился спросить:

– Господин генерал, вы полагаете, что противник прорвет нашу оборону на реке?

– Я так не думаю, – ответил Пфистер. – Но я должен предвидеть любую ситуацию. Этот мост должен быть взорван прежде, чем они овладеют им. Но приказ на его уничтожение могу отдать только я, и я отдам его немедленно, если наступит критический момент.

Генерал сообщил, что в его распоряжение выделен из резерва полк гренадер, который в настоящее время дислоцируется в лесу Вейперта, затем Пфистер заговорил о деле обер-лейтенанта Кахлерта.

– Предать его военно-полевому суду и расстрелять! – заявил генерал тоном, не допускающим возражений.

Клос понимал: возражать, высказывать свое мнение сейчас бесполезно, тем более что эсэсовец Куссау явно доволен таким решением. Он не любил Кахлерта. И в атом не было ничего удивительного. Кахлерт, студент из Вены, был одним из наиболее способных офицеров дивизии и не очень скрывал свое пренебрежение к гестаповцам.

– Кахлерт, – медленно продолжал генерал, – вопреки моему приказу сдал большевикам деревню Кляудорф.

– Он не мог там удержаться, – не выдержал Клос. – И он занял более выгодные оборонительные позиции.

Генерал посмотрел стеклянными глазами на Клоса:

– Вы что, забыли приказ фюрера, господин капитан? Может быть, вам об этом напомнить?

Клос замолчал. Он подумал о Симоне, маленькой француженке, которая работала в казино дивизии. Она и Кахлерт любили друг друга и мечтали, чтобы война скорее кончилась.


Вот и нужный ему дом. Небольшой, деревянный, окруженный садиком, металлическая табличка с фамилией хозяина. Прочитал: «Томаля». Дверь открыл седой мужчина лет под шестьдесят. Его лицо показалось ему таким близким, что Клос, вопреки инструкции, произнес первую часть пароля по-польски:

– Вы навещаете тетку Эльзу в Берлине?

– Да, – ответил тихо Томаля. – Тетка Эльза проживает на Александерплац.

Он провел Клоса в небольшую комнату. Вышитые коврики, атласные подушки. Только висящий на стене образ Матки Боски Ченстоховской явно контрастировал с этим, по-немецки мещанским, уютом.

Томаля поставил на стол бутылку вина и две рюмки. Его недоверие к Клосу постепенно исчезало.

– Хорошо, что ты пришел, – промолвил он наконец. С первой же минуты Томаля обращался к Клосу на «ты». – Завтра мы начинаем операцию «Дубовый лист».

– Что это за операция?

– Разве тебе об этом ничего не сказали? – В голосе Томали снова прозвучало недоверие.

Клос спокойно закурил сигарету.

– Я прибыл сюда только вчера.

Он внимательно наблюдал за Томалей. Клос знал по опыту, что в разведке всегда наиболее трудно и опасно установление новых контактов. Томаля уже с первых минут вызвал у него доверие, но Клос все-таки соблюдал осторожность.

– Речь идет о том, чтобы захватить мост на реке Рэга в момент начала наступления и удержать его до прихода наших войск, – объяснил Томаля. – Мы не должны допустить, чтобы немцы уничтожили его.

– Кто будет выполнять задание? – спросил Клос.

Томаля некоторое время молчал.

– Послезавтра в четыре утра на поляне на западной окраине леса Вейперта высадится группа наших парашютистов. Я проведу их через лес к Форбургу. Атакуем Охрану моста именно в тот момент, когда начнется наступление наших войск.

Клос вскочил со стула, быстро заходил по комнате. Через лес Вейперта! Это же безумие! В лесу немецкий гренадерский полк!

– Операцию необходимо отменить! – крикнул Клос. – И немедленно изменить план!

Томаля смотрел на него с удивлением, не понимая, в чем дело.

– Что случилось? – спросил он Клоса.

– А то, что через лес Вейперта не проскользнет и мышь.

– Лес был чист. Об этом я сам лично сообщил командованию наших войск, – возразил Томаля.

– Да, но только до сегодняшнего дня, – уточнил Клос.

Рюмка в руке Томали заметно задрожала.

– Я уже не могу ничего сделать, чтобы приостановить операцию, – с горечью сказал Томаля. – Связист, который был сброшен с радиостанцией месяц назад, находится в Добжице, но я не знаю где.

– Как это не знаешь? Ты не имеешь связи? – с удивлением спросил Клос.

– Только через нашего человека в Добжице. Его имя Вейс. Он навещал меня один раз в неделю. Но теперь все дороги перекрыты немцами, и нет никакого сообщения…

– Необходимо сейчас же кого-то послать к этому Вейсу. Ты знаешь, где его можно найти? – с тревогой в голосе спросил Клос.

– Да, я знаю его адрес. – Клос понимал, что Томаля не должен говорить ему об этом, но ситуация была исключительно серьезная. – Баутзенштрассе, двадцать восемь.

– Необходимо немедленно кого-то послать. Это всего лишь около двадцати двух километров, – повторил Клос.

Томаля молчал. И только сейчас Клос заметил, что у его далеко не молодого собеседника, уставший вид: под глазами синие круги, губы сухие. «Держится из последних сил», – подумал Клос.

– Каких и сколько людей ты имеешь в своем распоряжении? – спросил его Клос.

– Новых, – ответил Томаля. – Только новых. Когда-то здесь жило немало поляков, – заговорил он быстро. – Целая улица – Добжицкая, это были настоящие поляки. Но они не дождались. Я, видимо, тоже не дождусь.

– Что это за люди? – повторил Клос.

– Польская девушка Янка, работавшая у соседей, которые уже давно сбежали. Мой внук Эрвин, ему шестнадцать лет. Еще двое польских парней, вывезенных сюда на работы, но я не смогу так быстро их разыскать.

– Понятно. – Клос прошелся по комнате. Остановился перед групповой фотографией, висящей над комодом.

– Местная польская колония, – тихо проговорил Томаля. – Из тех, кто на фотографии, остался здесь только я. Может быть, кто-то из них и выживет там, в аду концентрационного лагеря…

– Ты должен послать Янку и своего внука, – посоветовал он Томале, – другого выхода я не вижу. Пусть они пробираются в Добжице двумя разными дорогами. Хоть один из них должен дойти. И обязательно сегодня. Вейс еще, успеет передать по рации наше донесение.

– Эрвину только шестнадцать… – прошептал Томаля. – И Янке не больше…

– Понимаю, понимаю. Но ты сделаешь так, как я сказал, – настойчиво повторил Клос. – И помни, что, если мы вовремя не сообщим о гренадерах, наши парашютисты погибнут в лесу Вейперта, а немцы успеют взорвать мост.

– Их сейчас позвать? – спросил Томаля.

– Нет, немного позже. Они не должны меня видеть, – ответил Клос.

– А как мы узнаем, что наше донесение передано и операция отменена?

– Два раза ежедневно в 7:30 и в 20:00 на волне пятнадцать мегагерц наши передают девять тактов полонеза ас-дур Шопена. Если будет исполняться полонез, то операция состоится. Если нет – операция отменяется, – пояснил Клос.

– Ну а если наша группа не сумеет предотвратить взрыв моста, что тогда?

– Об этом мы еще должны подумать, – ответил Клос. – В донесении нашему командованию необходимо указать другое место высадки десанта. – Он вынул из полевой сумки топографическую карту и долго ее изучал. – Может быть, южнее Форбурга, вернее, Осека, – поправился Клос.

Томаля протирал свои очки.

– Может быть, – сказал он, – может быть, если и там к этому времени не будет немецких войск.


Улицы и поля, покрытые еще снегом, застилал туман. Клос стоял на рыночной площади и с изумлением оглядывался вокруг. Через минуту он понял, что его так удивило. На востоке молчала артиллерия. «А это, по-видимому, означает, – подумал он, – что завтра или послезавтра… Итак, самое позднее послезавтра, через два часа после высадки группы парашютистов… А сейчас во что бы то ни стало необходимо отменить операцию».

2

Казино штаба дивизии временно размещалось в особняке; вход в него был из другого просторного зала, в котором постоянно несли службу дежурный офицер и два унтер-офицера. Генерал Пфистер лично подбирал помещение для казино.

– Место, где будут отдыхать офицеры, – повторял неоднократно генерал, – должно быть чистым, уютным и приятным.

О чистоте и уюте в казино заботилась миловидная француженка Симона. Кахлерт познакомился с ней, когда дивизия находилась во Франции, и генерал позволил ему взять девушку с собой и определить на работу в штаб дивизии. Эта хрупкая брюнетка с большими глазами всегда удивляла Клоса. Она относилась ко всем, кроме Кахлерта, с той сухостью, даже враждебной любезностью, какую нередко встречали немцы в ресторанах и кафетериях Парижа.

Все посетители казино быстро привыкли к Симоне, даже полюбили ее, каждый по-своему. Начальник штаба дивизии, который был интеллигентным человеком, как-то сказал, что эта девушка – талисман дивизии.

Кахлерт, с которым Клос подружился, если слово «дружба» было здесь уместным, однажды сказал ему, что он никогда не будет говорить с Симоной о войне, и если это произойдет, то только тогда, когда они поселятся в Париже или в его родной Вене. Но не будет никакого «тогда»: Пфистер отдал приказ о расстреле Кахлерта. И Клос понимал, что нет никакого шанса изменить решение генерала.


Когда Клос возвратился от Томали и спустился в казино, там еще никого не было. Симона стояла за стойкой бара и вытирала рюмки. Она делала это быстро, умело, как будто ее больше ничего не интересовало, кроме этих рюмок.

Клос сел за столик. Симона подошла к нему с подносом в руке, на котором были порция дымящегося гуляша и рюмка коньяку.

– Прошу вас, присядьте.

– Благодарю, – тихо ответила Симона. Никогда еще, обслуживая в казино немецких офицеров, она не присаживалась к столикам. – Господин капитан… – обратилась она на ломаном немецком языке, потом вдруг перешла на французский и продолжала быстро говорить: – Господин капитан, ради бога, что они хотят сделать с Рольфом?

Клос молчал. Он понимал, что должен ей об этом сказать, но не хватало сил.

– Ганс, – тихо шепнула девушка. Она знала его имя, но никогда не называла так. – Ганс, – повторила снова Симона, – я слышала, как Себерт, адъютант генерала, говорил, что они расстреляют Рольфа. Это правда?

Клос молчал.

– Прошу вас, ради бога, скажите, это правда?

– Да, Симона…

– Необходимо что-то сделать! – Это был крик ее души. – Ему необходимо помочь, нужно просить генерала. Он не захотел меня принять, часовой сказал, чтобы я уходила прочь. Они не должны его расстрелять… Прошу вас, господин капитан, сделайте же что-нибудь, вы же можете! – умоляла Симона.

Клос не хотел ее обманывать.

– Я бессилен, Симона, – ответил он тихо. – Я ужа пытался кое-что предпринять… – Слова застряли у него в горле.

– А Рольф считал вас своим другом, – укоризненно сказала она по-немецки и сразу же перешла на-французский: – Вы презираете меня, не правда ли? Все вы ненавидите таких, как я и Рольф. Мне больше никого не нужно, кроме него. Он не должен погибнуть, вы слышите, господин Клос, эта грязная война не сможет отобрать его у меня!

Клос молчал.

– Вы, господин капитан, жестоки и холодны, как и каждый пруссак! – В ее глазах появились слезы. – А я думала…

В дверях казино появился Куссау. Выбросил руку в приветствии и с наглой усмешкой посмотрел на Клоса и Симону.

– А он? – неожиданно спросила Симона. – Может быть, он захочет помочь?

– Это безнадежно, Симона, – уверенно ответил Клос.

Однако она не поверила ему и направилась к столику эсэсовца. Встала около капитана Куссау, так же как недавно стояла около Клоса. До Клоса доносились обрывки их диалога – по-школьному мягкое немецкое произношение Симоны и грубый берлинский акцент пруссака.

– Я имею к вам большую просьбу, господин капитан, очень большую, – обратилась она к Куссау. – Очевидно, вы догадываетесь, что речь идет о Кахлерте. Только вы, господин капитан, можете мне в этом помочь.

– Хорошо, мы еще поговорим об этом, – ответил Куссау, поудобнее устраиваясь в кресле, – мы еще поговорим с тобой, девочка… Ты можешь подать что-нибудь повкуснее, чем этот гуляш? Может быть, сосиски? Вчера ты подавала нам превосходные сосиски с горчицей.

– Для вас, господин капитан, с удовольствием, – ответила Симона.

Она быстро скрылась за буфетом, а Куссау с презрением усмехнулся.

Клос встал. С каким бы удовольствием он подошел к этому надменному эсэсовцу и сказал ему так, чтобы услышала Симона: «Не обманывай девушку, не пользуйся случаем! Ты же хорошо знаешь, что не поможешь Кахлерту, ибо ты сделал уже все, чтобы он был расстрелян!» Но Клос молчал, он должен был молчать. Острое столкновение с Куссау было весьма рискованным, так как усложнило бы ему выполнение главного задания. Клос уже давно научился сдерживать себя. На войне нет ничего более важного, чем вовремя сдержать себя, быть хладнокровным, не поддаваться эмоциям. Но…

Симона подала сосиски. Куссау намазал их горчицей. Француженка стояла около него в ожидании.

– Еще одну рюмку коньяку! – повелительно сказал Куссау. – А о Кахлерте, моя девочка, мы еще поговорим с тобой попозже… Попозже, в моей комнате. Если, конечно, ты сама пожелаешь.

Клос поднялся в свою комнату. Из окна виднелась река, мост и опушка леса. Далеко на горизонте пылало зарево, мигающие трассы тянулись вверх, ярко вспыхивали и искрящимися звездами падали вниз, оставляя за собой дымящиеся полосы погасших огней осветительных ракет. Там был фронт.

«Если бы удалось сохранить этот мост, – подумал Клос, – танковые части смогли бы выйти на оперативный простор, пройтись по тылам вражеских войск и совершить прыжок к Поморью».

Как теперь оценивает сложившуюся обстановку генерал Пфистер? Когда он отдаст приказ о взрыве моста? Если бы он смертельно не боялся Гиммлера, то наверняка уже отдал бы приказ об уничтожении моста, не считаясь даже с-тем, что отрезал бы путь для обратного отхода немецких частей, находящихся на другом берегу реки. Может быть, он уже принес их в жертву? Он прекрасно понимал, что рубеж на реке Рэга уже невозможно удержать, но он обязан был сдерживать наступление врага.

Клос посмотрел на часы. Было около восьми. Он включил радиоприемник, настроил его на условленную волну. Некоторое время слышался только треск, потом через шум радиопомех едва пробились первые такты полонеза. Видимо, донесение еще не получено. Да оно и не может быть получено: ведь Янка и Эрвин отправились в путь только три часа назад. В Добжице будут не раньше чем в полночь, а когда еще Вейс передаст указание радисту? «Успеет ли?» – подумал Клос. Он снял мундир и прилег на кровать. Вскоре его разбудил стук в дверь. На пороге стояла Симона.

– Я пришла к вам, господин капитан, – сказала она смущенно.

Клос вскочил с кровати.

– Прошу вас, Симона, садитесь… Я сейчас…

Она присела около Клоса, покорно улыбаясь. Закурила сигарету. Он увидел ее бледное лицо, когда подавал прикурить.

– Я пришла к вам, но могла пойти и к нему, – прошептала она. – Я знаю, что вы не любите подвергать себя риску, но если бы вы захотели… Может быть, все это оплатится, – смущенно добавила Симона.

Клос заметил, что она с трудом сдерживает слезы, губы ее дрожат, и когда через минуту она улыбнулась, то это стоило ей больших усилий.

– Симона… – начал он, но сразу же понял, что она не поверит ему.

– Может быть, все это оплатится, – повторила она еще раз. – Я готова на все… Рольф сидит в подземелье. Я просила, чтобы меня пустили к нему, но они… Ну хотя бы разрешили мне повидаться с ним. Ганс! Ты не откажешь мне, правда, не откажешь?.. Ты же любил Рольфа, и я тебе немного нравлюсь.

– Симона! – произнес твердо Клос. – Собственно говоря, чего ты ждешь? Жалости?

– Нет! – резко ответила она. – Не жалости. На это я не рассчитываю. Я знаю, что ничего не делается даром… Я готова… Но вы не должны его убивать! Это невозможно, чтобы вы его убили! Это бесчеловечно! Почему должен погибнуть Рольф? Я не могу в это поверить… Если невозможно его освободить, то помогите ему бежать… Ганс! Иначе…

– Симона, я думаю, тебе следует обратиться к генералу. Хотя не питай особых иллюзий, – сказал Клос с сожалением.

– Ты не хочешь, отказываешься мне помочь?

Клос молчал.

– Ты не желаешь, – повторила она. – Ты еще пожалеешь об этом, слышишь, Ганс? Все вы об этом пожалеете. За рекой стоят русские!

– За рекой не только русские, но и поляки, Симона, – поправил он.

– Все равно! Тогда вы будете просить пощады. – Она достала пудреницу, вытерла слезы и, даже не посмотрев на Клоса, вышла из комнаты.

Клос тихо открыл дверь и встал на пороге. Куссау размещался на этом же этаже, через две комнаты от Клоса. Симона остановилась перед дверью эсэсовца, постучала, вошла… Клос еще долго стоял и ждал. Закурил сигарету, погасил свет и присел около полуоткрытой двери. Ему не хотелось спать. На востоке тускнела луна, умолкли артиллерийские раскаты.

Симона не вышла из комнаты эсэсовца Куссау.

3

Указание Клоса идти двумя разными дорогами выполнить не удалось. К Добжице действительно вели две дороги: шоссе и мощеный тракт через лес Вейперта, где расположился немецкий гренадерский полк. Янка и Эрвин решили идти по шоссе. Эрвин пошел первым, а через час тронулась в путь и Янка.

Томаля передал им пароль и приказал выучить на память донесение, которое они должны передать связному радиста. Он поцеловал внука, руки его дрожали, говорил с трудом.

– Твоя мать погибла, – прошептал Томаля, – отец… дай бог, чтобы он вернулся. Будь осторожен…

– Ничего со мной не случится, дедушка, – успокоил его внук.

Эрвин казался уверенным в себе. В форме гитлерюгенда он ничем не отличался от подростков, громко салютующих на улицах и отбивающих шаг в повседневных маршах во время учений. Уложил в рюкзак хлеб и смену белья, на улице Добжицкой смешался с толпой беженцев, наплывающих с востока непрерывным потоком. Прошел мимо конных повозок, ручных двуколок и ускорил шаг, когда почувствовал на себе чьи-то усталые взгляды, молящие о помощи.

Беженцы двигались медленно, молча. Но если кто-то, запряженный в повозку, останавливался, чтобы передохнуть, и создавал тем самым затор на дороге, раздавался громкий крик, потом слышался плач детей в столкнутых на обочину повозках. Придорожные дома были наглухо закрыты, а если кто-то сворачивал в сторону, чтобы устроиться на ночлег, то за ним сразу же тянулись и другие – в этой толпе не было ни общности, ни одиночества. Все Они шли в неизвестность и не могли еще поверить в то, что случилось самое худшее. Они тревожно оглядывались назад, и видели только вспышки осветительных ракет на горизонте. Иногда в толпу беженцев врезался военный мотоциклист, или же их оттесняли на обочину грузовики и бронетранспортеры. Они видели солдат в касках с автоматами в руках, движущиеся орудия, но уже перестали верить в то, что когда-нибудь будет сдержан вал, накатывающийся с востока.

Эрвин вскоре заметил, что на него не обращают особого внимания, хотя он и выделялся в этой толпе. Парней в его возрасте здесь было немного, а мужчины, преимущественно престарелые, были в штатском рванье. Никаких военных мундиров, которых еще два дня назад он столько видел в своем местечке! Исчезли гитлеровские молодчики из СА, функционеры гитлеровской партии, железнодорожный персонал. Толпа немцев, вдруг лишенная униформы, как-то сразу преобразилась, посерела, осунулась.

Паренек ускорил шаг. Он горел одним желанием: как можно быстрее добраться до Добжице. До этого дед не давал ему каких-либо заданий; он только научил его говорить по-польски, рассказывал об истории Польши и происхождении их семьи. Эрвин жил как бы в двух мирах: в школе и дома. Читал только по-немецки, ибо польских книг, кроме библии, дед не держал в доме, имел приятелей, гордившихся фашистскими победами, которым он никогда не радовался. Эрвин знал, что его отец служил в вермахте, а когда пришло официальное извещение о том, что ефрейтор Ганс Томаля пропал без вести, дед шепнул внуку, что Янек, «по-видимому, находится у наших». Отец был одновременно Гансом и Янеком, да и он, Эрвин, по существу, забыл о своем польском происхождении, которое сейчас усложняло ему жизнь. Окружающая его действительность, рассказы деда и польская речь, которую он не всегда понимал, приводили его в изумление и ставили в тупик. Польское происхождение для него было давно минувшим прошлым, историей, какой-то забытой сказкой. В его глазах настоящей силой были немцы, и только сейчас, когда вдруг изменился мир, а вспышки ракет на востоке извещали о приближении настоящей силы и мощи, которая перестала быть сказкой, все, что он видел и слышал, приобрело реальность. Оказалось, что дед, спокойный, престарелый человек, уже многие годы боролся за то, чтобы здесь была настоящая Польша и чтобы он, Эрвин, наконец освободился от своей двойственности и мог говорить и думать на своем родном языке. Он не знал, что теперь будет с теми, кто бежит на запад, с кем он провел вместе столько лет. Шагая по шоссе, Эрвин думал об Эльси, которая вместе с родителями ушла из Осека и, видимо, находится где-то здесь, в этой толпе беженцев.

Наступали сумерки, Эрвин уже подходил к голове колонны, к повозкам, которые тянули измученные люди, как вдруг ему в глаза ударил ослепительный свет фонарей. Они вырывали из темноты лица идущих людей, упирались в повозки, обшаривали обочины и придорожные кустарники. Сообразил, в чем дело, но было уже поздно. На перекрестке стояли грузовики, жандармы в касках преградили дорогу. Эрвин попытался отскочить в сторону, но луч фонаря настиг его, ослепил. Он почувствовал себя совершенно беспомощным.

– У меня нет одного легкого! – кричал какой-то мужчина. – Я же не могу носить оружия. Я даже не могу ходить.

– Мы это проверим! – рассмеялся жандарм и с силой толкнул человека к грузовику.

Эрвин встал перед жандармом и выбросил руку вперед, приветствуя его.

– Хайль, – важно ответил ему жандарм. – Этот, кажется, уже в мундире. Как твое имя?

– Эрвин Томаля.

– Куда идешь?

– В Дюберитз, к дяде.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Все в порядке. Годишься. Твои ровесники уже давно на фронте.

– Мой дядя очень больной, – попытался увильнуть Эрвин.

– В грузовик! – повелительно крикнул жандарм, и паренек послушно полез в кузов.

«Удастся ли теперь сбежать?» – промелькнуло в его голове.

Грузовик тронулся вдоль колонны беженцев на восток, миновал Форбург, проехал по мосту через реку и скрылся в лесу.

– Везут на убой, – вздохнул какой-то мужчина, сидящий рядом в кузове. – На погибель…

Эрвин думал о Янке. Может быть, ей удастся? Возможно, они не трогают девушек…

Янка шла в это время в общей толпе беженцев, думая лишь о том, чтобы слиться с этими изнуренными людьми, не торопясь следовать вместе с ними, не вырываться вперед, не обгонять повозок… Сорвала с платья и плаща отличительный знак «П» и пожалела о том, что не прихватила с собой каких-либо вещей или хотя бы рюкзак, потому что все здесь несли чемоданы и узлы, часто останавливаясь передохнуть на обочине дороги. Она мысленно повторяла слова донесения, чтобы, ничего не забыть: «Лес Вейперта занят немцами, высадка невозможна, предлагаю другое место…» Должна добраться с этими указаниями к Гансу Вейсу, Баутзенштрассе, 28. Повернулась назад и увидела яркое зарево на востоке. Еще два часа назад она думала, что вскоре возвратится в свой родной Люблин, а теперь плетется на запад в толпе женщин и детей, которые впервые за годы войны узнали, что такое ужас отступления. Она шла легким, свободным шагом и вдруг почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд… Видимо, она чем-то отличалась от толпы. Какая-то женщина тащили за собой повозку, над которой было сооружено что-то похожее на соломенную крышу.

– Ты здесь одна, девочка? – спросила она.

– Мои родственники впереди колонны, – ответила Янка. Она говорила по-немецки с акцентом, но это не возбуждало подозрения.

– Помогла бы немного!

Янка впряглась в повозку рядом с женщиной. Теперь она ничем не отличалась от беженцев, и на нее никто не обращал внимания.

Остановились. Где-то вдали вспыхнули лучи света, на обочине дороги стоял черный грузовик.

– Давай передохнем, – сказала женщина.

– Я должна найти своих, – прошептала Янка.

– Помоги мне еще, – попросила та. – Далеко они не уйдут. Все встретимся там, в Дюберитзе.

В этот момент из повозки высунулась девочка. Она протерла глаза и, когда луч света на миг вырвал из темноты лица идущих людей, посмотрела на свою мать и на Янку.

– Мама! – крикнула она. – А что здесь делает эта полька, работавшая у Гинтеров?

– Полька?! – женщина удивленно посмотрела на Янку. – Ты полька? Поэтому не хочешь помочь мне? Где твой опознавательный знак?

– Я…

– Ждешь своих, да? – Усталость и ненависть слышались в голосе этой женщины. – Теперь смотришь на нас и радуешься, что мы погибаем с голода и от усталости?

С грузовика, стоящего на обочине, соскочил жандарм.

– Здесь, здесь! – кричала женщина. – Она полька!

Янка, недолго думая, оттолкнула кричавшую женщин ну, перепрыгнула через кювет и увидела перед собой стену черного леса. На миг ее коснулся луч фонаря; когда до опушки оставалось совсем немного, услышала за собой сухой треск автоматной очереди и пронзительный окрик по-немецки. Она не чувствовала страха, только сильно билось сердце и пот заливал глаза. Ветки кустарника хлестали ее по лицу, ноги увязали в грязи. Жандармы уже приближались к опушке. Они шли развернутой цепью. Янка поскользнулась и упала в яму с сухими листьями. Затаила дыхание. Жандармы прошли мимо и углубились в лес.

– Проклятая полька! – услышала она.

Через некоторое время преследователи вернулись к шоссе, так и не обнаружив ее убежища.

Двинулась в путь, когда предутренний свет вырвал из темноты силуэты деревьев и поблескивающую между ними ленту шоссе. Шла медленно по опушке леса, который был для нее хорошим укрытием. Вдруг лес неожиданно кончился, она вышла на открытую поляну и увидела перед собой Добжице. На шоссе никого не было. И только перед самым городом она заметила двух молодых немецких солдат, но они не обратили на нее внимания, хота после проведенной в лесу ночи вид Янки был далеко не блестящим: грязное, помятое платье, взлохмаченные волосы…

Вот и Добжице. Шла узкими, безлюдными улочками по мостовой, заваленной обрывками бумаги, пакетами, тряпками, всевозможной рухлядью, выброшенной из домов. Двери некоторых из них были открыты настежь. Она проходила мимо, читая на углах домов названия улиц. Баутзенштрассе! Она не имела понятия, где может быть эта улица.

Престарелая женщина тащила на плечах узел. Когда Янка попросила ее показать дорогу, она положила свою ношу на землю и внимательно посмотрела на девушку, но все же объяснила, как пройти на Баутзенштрассе.

Улица лежала в развалинах. Неужели и номер двадцать восьмой тоже?.. К счастью, нет, он уцелел. На втором этаже Янка заметила медную табличку: «Ганс Вейс».

Наконец добралась! Она поправила прическу, немного передохнув, нажала на кнопку звонка. Так, как ей рекомендовал это сделать старый Томаля: три звонка коротких и один длинный… Открыл ей дверь человек в черном мундире. Она не успела даже подумать, что ей предпринять – войти или убежать, как он втолкнул ее в прихожую. Другой с пистолетом в руках уже ждал их в дверях.

– Поймали птичку! – разразились они громким смехом и ввели ее в небольшую комнату. На полу, среди выброшенного из гардероба белья, книг и бумаг, сидел пожилой мужчина, по его лицу текла кровь.

– Ну, господин Вейс, – сказал гестаповец с пистолетом в руке, – теперь будешь говорить. Кто эта девушка?

Вейс молчал.

Другой немец, в мундире штурмбанфюрера, подошел к Янке, стволом пистолета приподнял ее голову.

– Послушай ты, малютка… Меня зовут Кнох. Запомни это имя, и если еще проживешь пару недель, то я буду сниться тебе по ночам. Запомнила? Как тебя зовут? – гаркнул он. – И отвечай сейчас же, кто тебя прислал?!

Янка закрыла глаза. Ей казалось, что она снова в лесу и падает в яму, которая была очень глубокой. Она даже не почувствовала удара, который отбросил ее на пол.

4

Клос посмотрел на часы: было около одиннадцати утра. По шоссе снова тянулась колонна беженцев, нехотя отступая на обочину, когда появлялись мотоциклисты. Добравшись до леса, Клос свернул в сторону и узкой тропинкой углубился в чащу. Заглушил мотор. Здесь наверняка никто его не увидит. Из внутреннего кармана плаща извлек новый регистрационный номер для своего мотоцикла, укрепил его и возвратился обратно на шоссе. Если теперь кто-нибудь в Добжице и запишет этот номер – не страшно. Он должен быть в Добжице как можно раньше, чтобы отыскать этого Вейса и установить контакт с радистом. Если это будет невозможным, тогда… На этот случай Клос имел особый план, точнее, набросок плана, хотя он понимал всю его рискованность…

Во-первых, необходимо встретиться с Вейсом. Выяснить, почему Эрвин и Янка не дошли до цели. Может быть, их задержали в пути? Или они не застали Вейса? Клос еще на что-то надеялся, когда в 7:30 утра включил радиоприемник и настроился на нужную волну. Но опять сквозь шум и треск послышались звуки полонеза. Значит, операция не отменена!

В четыре утра парашютисты высадятся на западной опушке леса Вейперта и неожиданно столкнутся с солдатами гренадерского полка. Немцы взорвут мост. Клос не должен допустить этого! Необходимо что-то предпринять.

Добжице не входил в полосу действия дивизии, в которой служил Клос, поэтому он должен был придумать какой-то предлог, чтобы выехать в этот прифронтовой городок. В то время, когда Клос размышлял об этом, неожиданно появился фельдфебель и сообщил, что его вызывает генерал.

В кабинете Пфистера уже находились несколько офицеров, в том числе сияющий от удовольствия Куссау, обер-лейтенант Вальтер и капитан Коэллер, а также командир подразделения охраны моста майор Фогель. Генерал Пфистер склонился над картой.

– Наступление противника ожидается в ближайшие дни, – объявил он, – а может быть, даже в самые ближайшие часы. Фюрер придает особое значение оборонительной линии по реке Рэга… Мы получили приказ: ни шагу назад! – Он посмотрел на офицеров.

Они стояли неподвижно, и никто из них не намеревался произнести хотя бы слово. Только Куссау кашлянул одобрительно. Клос смотрел в окно на мост и мучительно искал предлог: как объяснить свой выезд в Дюберитз, где можно было выяснить все вопросы. Но ничего не мог придумать: чувствовал, что генерал вряд ли разрешит ему покинуть штаб. Однако оказалось, что искать какой-либо предлог нет необходимости… Прежде всего Пфистер огласил, или, вернее, повторил, приказ для командира подразделения охраны моста майора Фогеля: «Мост взорвете только по моему личному распоряжению, которое получите, когда наступит непосредственная угроза пригороду со стороны танков противника». Генерал уже больше не верил в возможность удержать линию обороны по реке Рэга. Затем он отпустил Фогеля и приказал то, о чем Клос даже и мечтать не мог: он поручил Вальтеру, Коэллеру, Куссау и ему выехать немедленно в инспекционную поездку по частям дивизии. Клосу был определен гренадерский полк в лесу Вейперта. Лес Вейперта! Западный район Добжице. Он не имел права изменить маршрут, но необходимо было рискнуть.

Клос забежал в казино позавтракать. Там уже сидел Куссау, допивая поданный ему чай, а Симона стояла около него.

– Сегодня придешь снова, – сказал Куссау.

– А что с Рольфом? Вы должны сейчас же пойти к генералу! Вы же обещали.

Куссау поставил стакан на столик, встал и рассмеялся:

– Ты прекрасная девушка, Симона… Ты мной недовольна?

– Да! – вскрикнула Симона. – Вы же обещали…

Но он уже не слушал ее. Кивнул Клосу и вышел из казино.

Симона молча подала капитану тарелку супа. Клос торопился, обжигал губы. Она стояла около бара, напряженная и неподвижная. Что он мог ей сказать? Что нет надежды на спасение Рольфа? Что Куссау жестоко обманул ее?..

Клос, не говоря ни слова, вышел из казино. У него было очень мало времени. Он намеревался еще встретиться с Томалей, потом проехать через лес Вейперта, провести инспекцию гренадерского полка, снова вернуться на шоссе – и в Добжице.

Томаля ничего не знал об Эрвине и Янке. За эту ночь он постарел на несколько лет.

– Я не должен был его посылать, – сказал он тихо. – Не должен. Теперь уже никто не сможет мне вернуть внука. – Клос хотел утешить его, но тот только махнул рукой. – Но я не теряю надежды. Меня трудно сломить: жизнь приучила к худшему. Не будем больше говорить об этом. Одно из двух: или Эрвин и Янка не сумели дойти до Добжице, или Вейс не избежал провала…

– Все это необходимо уточнить. Я обязан немедленно выехать в Добжице, – сказал Клос.

– Ты? – удивился Томаля.

– Да. Дай мне пароль и адрес.

– Ты не должен этого делать.

– Другого выхода нет. Если я отыщу Вейса и он не провалился, прикажу ему немедленно передать наше донесение командованию. Но если не удастся…

– Это рискованно, ты можешь попасть в руки гестапо, – предостерегающе проговорил Томаля.

– Не попаду! – твердо ответил Клос. – Я не могу позволить себе этого. Я вернусь сюда в любом случае. Подготовь хотя бы пять человек из тех поляков, которым ты доверяешь. Ты поддерживаешь связь с этими людьми?

– Конечно. Что я потом должен делать?

– Ждать меня здесь. Эти люди должны быть абсолютно надежными: не исключено, что придется открыться перед ними, если Вейс арестован. А теперь прошу – пароль и адрес!


Клос приближался к Добжице. Шоссе снова заполнили толпы беженцев и санитарные машины с ранеными. Только изредка навстречу им, в сторону фронта, двигались бронетранспортеры. Клос, лавируя в этой толчее, подъезжал к перекрестку. Уже виден был Добжице, расположенный на плоской равнине; два жандарма с трудом справлялись с напряженным движением. Беженцев оттесняли на обочину дороги, проверяли документы у водителей военных грузовиков. Клос вынул приказ генерала на инспекционную поездку и снизил скорость, когда проезжал мимо жандарма, с которым объяснялся какой-то господин в тирольской шляпе, доказывавший, что у него в Дюберитзе живут родственники.

– 148-я дивизия! – крикнул Клос.

Вскоре он затормозил около первых домов городка, который казался вымершим. И только рядом с большим домом стояли грузовики, на которые полицейские и гестаповцы грузили какие-то сундуки.

«А, бежите! – подумал Клос. – И никогда уже больше не вернетесь». Он подумал также о том, что, может быть, сейчас выполняет последнее свое задание на этой стороне фронта.

За рыночной площадью начинался лабиринт узких улочек. Которая из них Баутзенштрассе? Увидев паренька в форме гитлерюгенда, он обратился к нему с вопросом.

Паренек услужливо показал налево.

Теперь необходимо соблюдать предельную осторожность. Клос был уверен, что если Вейс провалился, то гестаповцы не будут устраивать засады в его квартире. Но надо быть готовым к любой неожиданности.

Клос еще издали заметил, что нужный ему дом – угловой. Свернул на поперечную улицу и, не выключая мотора, поставил мотоцикл около стены какого-то здания. Осторожно подошел к дому. Ничего подозрительного: безлюдная, выгоревшая улица, на тротуарах брошенные второпях старые вещи, клочья гитлеровских плакатов, содранных со стен. Поднялся на второй этаж; на двери медная табличка: «Ганс Вейс». Вынул из кобуры пистолет, снял с предохранителя. Нажал кнопку звонка: три коротких, один длинный. Быстро прижался к стене. Тот, кто появится в дверях, может заметить его только через несколько секунд. Дверь открылась. Клос увидел молодого гестаповца с пистолетом в руке. Несколько секунд колебался… «Засада! Полный провал!» – мелькнуло в голове.

Выстрелил. Нажал спусковой крючок именно в тот момент, когда гестаповец заметил его. Тот упал без звука на пороге двери, а Клос мгновенно сбежал вниз по лестнице. Выбежал второй гестаповец, на ходу выстрелил. Пуля просвистела над головой Клоса, со стены посыпалась штукатурка. Клос оглянулся, увидел стрелявшего, – взял его на прицел, но гестаповец с погонами штурмбанфюрера скрылся в проеме двери.

«Заметил меня», – подумал Клос.

Он подбежал к мотоциклу, включил на полные обороты мотор и погнал его по безлюдной улице.

«Теперь только взять себя в руки, успокоиться и как можно быстрее выбраться из города, но только другой дорогой. Штурмбанфюрер, вероятно, уже поднял тревогу. Сколько потребуется ему времени, чтобы выслать своих людей в погоню? Три-четыре минуты… У Вейса наверняка есть телефон. Автомашины уже вышли, а если они имеют в своем распоряжении еще и оперативные… Будем считать, что имеют… Видимо, отдали уже распоряжение всем постам задерживать мотоциклистов. Может быть, бросить мотоцикл? Нет, еще рано», – напряженно размышлял Клос.

Остановился, закурил, вынул из кармана карту.

«Отступая, не следует слишком спешить», – вспомнил он незыблемое правило. Торопятся только любители, но не профессионалы. Зачем сказал жандарму на шоссе: «148-я дивизия»? Теперь будут искать в дивизии. Хотя и так искали бы там, ибо других воинских частей в окрестности города нет. Теперь вся надежда на успешное наступление наших войск. А пока необходимо найти дорогу, которая еще не оцеплена жандармами и где «нет полицейских постов». Этим условиям отвечала только одна – проселочная дорога к лесу Вейперта.

Мотоцикл за несколько минут миновал улицы городка и выехал на широкую аллею с богатыми виллами, уже покинутыми владельцами. Добравшись до лесочка, подступавшего к самому шоссе, Клос почувствовал себя в относительной безопасности и решил проанализировать события, разыгравшиеся несколько минут назад.

Мотоцикл с жандармом он увидел, когда тот внезапно выскочил из-за поворота; машинально передвинул кобуру поближе под руку, расстегнул – пистолет вынимался свободно. Знает ли о нем этот жандарм? Нет, это мало вероятно, ибо прежде всего гестаповцы предупредили контрольные посты на шоссе, а с жандармами у них нет радиосвязи. Видимо, этому жандарму еще ничего не известно, но если он потребует документы, его придется убрать.

Немец курил сигарету, автомат был перекинут через плечо. Он заметил встречный мотоцикл в последнюю минуту и не успел даже вскинуть руку, как тот проскочил мимо. Клос видел его еще несколько секунд в зеркальце, потом он скрылся из виду.

«Можно было бы выстрелить, – подумал Клос, – но если бы я промахнулся, жандарм наверняка погнался бы за мной… А так он почти не видел моего лица и, самое большее, мог только заметить номерной знак мотоцикла… – Клос улыбнулся: – Хорошо, что вовремя заменил регистрационный номер».

Он выехал на лесную дорогу, ведущую к шоссе, а через несколько минут увидел и само шоссе, по которому беспрерывно тянулась колонна беженцев.

5

Клос поставил мотоцикл во дворе, постучал. В дверях появился Томаля. Вошли в темную прихожую, остановились.

– Там полный провал, – тихо сказал Клос. – Я не мог этого предотвратить, не имел даже возможности увидеть Вейса.

Томаля молчал. Теперь, когда Клос немного привык к темноте, он увидел, что старик плакал.

– Они ждут тебя, – сказал наконец он.

– Сколько их?

– Трое. Остальных не удалось разыскать.

– Надежные?

– Знаю их около двух месяцев. Выполняли обычные задания, приносили информацию. Один – из Варшавы, двое – из Кельце.

– Говорил им что-нибудь?

– Нет. Только то, что их ожидает важное задание. Они готовы ко всему.

– Ну хорошо, пойдем к ним.

– Намерен деконспирироваться?

– Все может быть. Послушай… если вы соединитесь с нашими, а я… останусь еще на этой стороне фронта, то этих троих необходимо будет направить в глубокий тыл немцев, и кто знает… может быть законсервировать до самого конца войны… Это очень важно на будущее, – подчеркнул Клос.

Томаля открыл дверь в комнату. В косых лучах заходящего солнца Клос увидел троих с буквами «П» на рукавах блуз. Появление немецкого офицера поразило их. Двое словно онемели, а третий в испуге вскочил на подоконник, но его остановил повелительный голос Томали:

– Куда? – И через минуту: – Закрыть окно! Обсудим подробности операции.

Клос угостил парней сигаретами. Все они были очень молоды, самому старшему – не более двадцати лет.

– Эвард Сасик, – представился он. – Из Варшавы.

– Чем занимался? – спросил его Клос.

Тот повел плечами, ответил:

– Немного работал в слесарной мастерской.

– Был в подполье?

– Да, десять месяцев. Работал на заводе.

– На каком?

– Как на каком? На оружейном.

Томск Пакуля и Болек Скалка были односельчане. Они не показывали носа за пределы своей Кельчизны и только недавно силой были пригнаны сюда. По их лицам было видно, что они хотели о чем-то спросить Клоса, но не осмеливались, а он не спешил что-либо выяснять…

– Операция, которая нам предстоит, серьезная и опасная, – начал Клос, – можно погибнуть или попасть в руки врага. Если кто-либо из вас хочет отказаться, можно сделать это сейчас.

Все молчали.

– В четыре утра в западном направлении от леса Вейперта высадятся наши парашютисты. Их задача помочь нашим наступающим войскам: не дать немцам взорвать мост через реку Рэга и удержать предмостный плацдарм, пока не будет прорван фронт и не подойдут наши танки. Они должны пробраться незаметно к реке в шестом часу утра. – Клос немного помолчал, а потом решительно закончил: – Вы проведете их через лес Вейперта. В этом лесу расположился немецкий гренадерский полк…

– Как же мы это сделаем? – спросил Томаля.

– Существует только один способ: проводить их как группу пленных поляков. Кто из вас знает немецкий? – спросил Клос.

Кроме Томали немного говорил по-немецки Сасик.

– Это рискованно, – высказал свое мнение Томаля, – очень рискованно. Но есть ли другой выход? Может быть, капитан и прав? Но кто в прифронтовой полосе сопровождает пленных на передовые линии? Конечно, можно сказать, что их ведут в штаб дивизии. Но поверят ли в это немецкие посты в лесу Вейперта? Не потребуют ли документов? Или какому-нибудь сверхбдительному гестаповцу придет в голову поднять телефонную трубку и справиться!..

Но Клос избрал путь через вторую линию обороны немцев именно потому, что фашисты считают: никто не отважится на такие неслыханно дерзкие действия.

– Уверен, что это удастся. Другого такого случая не будет! – твердо сказал Клос.

– Если бы даже и не было никакой надежды, – ответил за всех Томаля, – то все равно мы пошли бы. А немецкие мундиры? – вдруг спросил он. – Где мы возьмем немецкие мундиры?

– У тебя есть хотя бы какое-нибудь оружие? – вместо ответа спросил его Клос.

– Два автомата в тайнике и один пистолет.

– Не густо, но думаю, что хватит. Мундиры раздобудем на полевом складе дивизии. Еще необходима какая-нибудь повозка, на которой подвезете хотя бы пять комплектов обмундирования к месту высадки парашютистов. Тех, кто из них знает несколько слов по-немецки, переоденете в мундиры.

– Склад… мундиры… повозка… Когда ты успеешь все это сделать? – спросил Томаля.

«Действительно, когда?» – подумал Клос. Это был рискованный план, на исполнение которого почти не оставалось времени.

– Вещевой склад дивизии, – сказал Клос, – находится на окраине города, почти около леса. Охраняет его только один караульный. Главное в том, чтобы не попасть на смену караула.

Он посмотрел на часы. Сколько еще времени в запасе? Клос был убежден, что гестаповцы из Добжице обязательно появятся в штабе дивизии. Хотя сначала, может быть, будут его искать в полку и в городе. Если придет тот гестаповец, который мог видеть его на лестничной площадке, то возвращение в штаб невозможно.

«Переход границ дозволенного риска», – как говорят об этом в Центре. Не, несмотря на все это, Клос должен вернуться в штаб. Он подумал о том, что в течение четырех лет службы ни разу не спасался бегством. Необходимо выдержать до конца.

Клос посмотрел на парней, молча слушавших его. Понимают ли они все трудности предстоящей операции? Как доберутся до западной опушки леса Вейперта? Они должны идти ночью, с повозкой, в которой будет несколько комплектов немецкого обмундирования, и изображать беженцев, а может быть, лучше военный патруль? Потом им надо свернуть в лес, пройти как можно, дальше на запад и ждать…

Клос встал.

– Пошли, – сказал он. – В конце Кобургштрассе находится небольшая роща. Вы знаете, где это?

– Да, – ответил Томаля.

– Я подъеду на мотоцикле. Тогда вы…

Вещевой склад дивизии, как обычно в полевых условиях, был временным и представлял собою палатку, окруженную небольшим ограждением из колючей проволоки. К столбу была прибита табличка: «Вход воспрещен». Караульный неторопливо прохаживался по дороге, тянувшейся от Кобургштрассе вдоль леса. Он считал, как и все фронтовики, что служба в тылу – это вроде как отдых.

Подъезжающего Клоса он увидел значительно раньше, чем успел выплюнуть изо рта сигарету и погасить ее сапогом. Клос притормозил, не заглушая мотора.

– Курите на посту!.. – крикнул он.

– Честь имею доложить, господин капитан…

В это время из-за деревьев показался Сасик. Охранник, стоя навытяжку перед Клосом и глядя ему прямо в глаза, не мог видеть парня. Несколько секунд… Клос прибавил газу – и рев мотора заглушил крик падающего от удара немца.

В палатке было темно. Фонарик Клоса осветил кипы старательно уложенного обмундирования.

– Гимнастерки, брюки, шапки, шинели. Не забудьте также пояса! Томаля, найди шинель с погонами фельдфебеля. Такую, которая подходила бы по размеру… Ты будешь командовать. Больше смелости… Идите смелее, на вопросы отвечайте четко негромко… У нас нет времени на то, чтобы подготовить какие-либо документы. Все должно удаться. Помните об этом…

Примеряли шинели, подбирали по размеру шапки.

– Быстрее! На складе все должно выглядеть так, как будто бы здесь был грабеж, бандитский налет. А пока об этом узнают в штабе дивизии, пройдет не менее двух часов. Можете быть спокойными – они не успеют предупредить патрулей в лесу Вейперта. Да и навряд ли это им придет в голову.

Наконец-то! Они пошли сначала по опушке леса в направлении шоссе.

Клос вскочил на мотоцикл и лугом добрался до улицы, параллельной Кобургштрассе. Уже смеркалось, на востоке стояла тишина; эта тишина казалась более грозной, чем глухой гул орудийной канонады, к которой все привыкли. Завтра рано утром, когда высадится десант на западной опушке леса Вейперта, вновь начнется артиллерийская подготовка, польется стальной дождь, уничтожающий на своем пути все живое, крушащий мощные оборонительные укрепления немцев. Потом ринутся танки, пойдет пехота. Но до завтрашнего утра еще осталось несколько часов, которые необходимо выжить. За это время будет решаться судьба моста через реку Рэга, а следовательно, и успех наступления…

Клос подъехал к штабу дивизии. Миновал ворота, ведущие во двор особняка, и только тогда вспомнил о регистрационном знаке на мотоцикле. Забыл заменить… Надо же допустить такую непростительную ошибку! Повернуть обратно? Нет, уже поздно. Увидел издалека капитана Коэллера, который соскочил с мотоцикла, махнув ему рукой, и направился к дверям особняка.

Клос обвел взглядом двор. Увидел черный «мерседес». «Уже успели…» – подумал он. Единственное свободное место было около боковой стены правого крыла особняка; в стене не было окон, только чуть пониже уровня земли виднелись узкие проемы окошек подвального помещения особняка. Казино!

Нужно было вновь рисковать. Он поставил мотоцикл вплотную к стене, сорвал фальшивый номерной знак. На мгновение задумался. Что с ним сделать? Согнул, закопал недалеко от стены, притоптал землю сапогом.

Клос не заметил Симоны, которая внимательно наблюдала за ним через узкое окошко казино.

6

Два штурмбанфюрера из Добжице, Кнох и Лехман, прибыли в штаб дивизии несколькими минутами раньше Клоса. За истекшие два часа они сделали все возможное для розыска человека, одетого в мундир вермахта, которому удалось выбраться из засады и убить гестаповца Фрица Шальбе. Они понимали, что напали на след опасного преступника, точнее, на вражеского агента, переодевшегося в немецкий мундир. Следствие в Добжице заняло у них не более часа. Первую информацию, хотя и недостаточно точную, они получили от паренька из гитлерюгенда, на которого Кнох наткнулся на углу Баутзенштрассе.

– Ты не видел, случайно, мотоциклиста в форме немецкого офицера? – спросил он паренька.

Тот рассказал все, что знал, но при этом добавил, что не уверен, был ли это офицер, и не обратил внимания на номерной знак его мотоцикла. Но он точно помнил, что мотоциклист проезжал мимо него только один раз.

Необходимо было опросить все контрольные посты на дорогах, ведущих из города. Кнох и Лехман переговорили не менее чем с десятком жандармов. Но немногие из них выполняли распоряжение о записи регистрационных номеров проходящего автотранспорта. «Приказ был недостаточно точным, – объясняли жандармы. – Речь шла о подозрительных».

И только сообщения с двух контрольных постов: одного – на шоссе, идущего с востока к Форбургу, другого – на тракте из Дюберитза к лесу Вейперта – содержали, как показалось гестаповцам, более или менее ценную информацию.

Жандарм с поста восточного шоссе доложил, что он видел мотоциклиста, который издалека показал ему разрешение на проезд и крикнул: «148-я дивизия». Другой жандарм, дежуривший на тракте, также видел немецкого офицера на мотоцикле, который, не задерживаясь, проскочил, на большой скорости мимо него.

– Как так, не задерживаясь? – закричал Лехман. – А вы там для чего? Пойдете под суд.

Оба жандарма запомнили только несколько цифр регистрационного номера: 3, 8 и, кажется, 7. Это уже кое-что.

Лехман и Кнох разослали имевшихся в их подчинении гестаповцев по полкам 148-й дивизии, а сами направились в ее штаб. Принял их командир дивизии генерал Пфистер без особого желания. Гестаповцы подробно доложили ему о случившемся, но, к их удивлению, генерал не проявил к этому особого интереса.

– У меня в дивизии, – сказал старый пруссак, – ничего подобного не могло произойти. Я хорошо знаю своих офицеров.

– Однако все же случилось, – не без ехидства ответил Кнох. – Установлено точно, что мотоцикл был из 148-й дивизии. Нам известны некоторые цифры номерного знака: 3, 8, 7.

– Это ваша обязанность, можете искать. Я отвечаю за фронт! – отрезал генерал.

– Может быть, господин генерал, целесообразно будет обратиться за помощью к рейхсфюреру Гиммлеру? – спросил с иронией Кнох.

Пфистер смягчился. Вызвал дежурного офицера и приказал ему установить имена офицеров, которые в течение последних нескольких часов пользовались служебными мотоциклами. Через некоторое время дежурный офицер доложил: капитаны Коэллер и Клос, обер-лейтенант Вальтер и гауптштурмфюрер Куссау.

– Куссау нас не интересует, – сказал Кнох. – Что же касается остальных, то желательно, чтобы они были вызваны в штаб.

– Вызовите всех, – обратился Пфистер к дежурному. – Если они все подозреваются, то Куссау также должен быть в штабе. А сейчас извините, я больше не располагаю временем, – добавил генерал.

Сначала все пошли осматривать мотоциклы. Клос видел, как они выходили от генерала. Он сразу узнал Кноха. Предстояло в считанные минуты решить: идти ли на смертельный риск или немедленно покинуть штаб дивизии.

«На что я еще могу рассчитывать? – размышлял Клос. – Может быть, Кнох не узнает? Он видел мое лицо каких-нибудь две секунды». Клос был тогда в шлеме и больших мотоциклетных очках. Однако он не был уверен в том, что Кнох не узнает его. Но он должен рискнуть. Ему нельзя сейчас спасаться бегством, необходимо дождаться десантников и всеобщего наступления.


Симона стояла около бара.

– Коньяк? – спросила она равнодушно. – Ужин?

– Если можно, коньяк. Поужинаю немного позже.

Девушка поставила перед Клосом рюмку.

– Позже? – спросила она. – Вы думаете, что еще будет это «позже»?

– Не понимаю! – удивился Клос.

– Дежурный офицер сказал мне, зачем приехали сюда гестаповцы из Дюберитза, – ответила Симона.

– Это правда? – Клос спокойно попивал коньяк. – Ну и зачем же?

– Вы не знаете?

– Еще нет.

– Удивляюсь вашей выдержке и хладнокровию, – тихо произнесла Симона. – Кто вы на самом деле?

– Мы давно уже знакомы, Симона, и ваш вопрос кажется странным.

– Кто убил гестаповца в Дюберитзе? Тот, кто ехал на мотоцикле. Этого человека разыскивают. Если бы гестаповцы узнали, что один немецкий офицер заменил номерной знак на своем мотоцикле по приезде в штаб дивизии, то, видимо, им бы стало все ясно. – Она сказала это по-французски. – Я видела этого офицера!

– Интересно, это очень интересно. – Клос отодвинул от себя пустую рюмку. – Ну и что дальше?

– Этот офицер был не очень осторожен. Закопал номерной знак под моим окном у стены казино. Я могла бы его показать, номер помню точно: 3837. Вы согласны, господин капитан?

Клос молчал.

– Прошу вас, скажите же что-нибудь!

Он повел плечами:

– Мне нечего сказать. Что вы намерены теперь делать, Симона?

– Мне противна ваша грязная война, – прошептала она, – но, как вы полагаете, это сообщение могло бы быть достаточной платой за жизнь Рольфа?

Клос молчал.

– Ну как вы думаете? Жизнь за жизнь! Это было бы справедливо, не правда ли?

Клос встал. Просить? Убеждать? Разъяснять, что этим она ничего не добьется? Он посмотрел на лицо Симоны. Под ее глазами были темные круги, губы, не тронутые помадой, слегка потрескались.

– А что потом? – спросил ее Клос. – Как можно будет жить после этого?

Внезапно послышался гул авиационных моторов, близкие взрывы сотрясли стены особняка.

– Они неплохо знают цели, не правда ли? – тихо промолвила она.

«Может быть, ее застрелить? – подумал Клос. – Нет, я не должен этого делать».

Услышал, как хлопнула входная дверь; на пороге появился штурмбанфюрер Кнох. Еще ближе взрыв – посыпались осколки разбитого стекла… Кнох посмотрел на Клоса, потянулся к кобуре.

– Руки!.. – крикнул он.

Он не успел сказать больше ничего. Прозвучали два выстрела. Кнох замертво свалился на пол.

Симона неподвижно стояла около бара, прикрыв ладонью рот.

Из казино Клос поднялся наверх; у него в комнате спрятаны несколько предметов, которые не должны попасть в руки гестаповцев: непроявленный микрофильм, новый шифр, миниатюрный фотоаппарат…

Он уже спустился на первый этаж, когда ему встретился посыльный.

– Вас вызывает генерал, – обратился он к Клосу.

– Буду через пять минут.

– Генерал требует немедленно. Он сказал, что вы ему нужны по очень важному делу.

– Хорошо. Сейчас буду…

В коридоре показался генерал Пфистер.

– Прошу вас, Клос, зайти ко мне.

«Ну, теперь все», – подумал Клос и пошел вслед за генералом. В кабинете было уютно и тихо. Пфистер закурил сигарету.

– Через минуту, – сказал он, – все будут здесь. Следствие ведет штурмбанфюрер Кнох из Дюберитза. Как вы полагаете, господин капитан, может ли быть правдоподобным, чтобы кто-то из наших офицеров…

Клос молчал.

– Завтра или не далее как послезавтра начнется наступление, – медленно проговорил Пфистер. – Я не должен допустить, чтобы в нашем штабе что-то случилось. Вы понимаете меня, господин Клос?

– Да.

– Поэтому я решил, что от имени нашего штаба вы примете участие в расследовании этого необычного дела. Сейчас я об этом поставлю в известность Кноха.

– Возможно ли это, господин генерал, я же нахожусь в числе подозреваемых, – сказал Клос.

– Какой вздор, – решительно махнул рукой генерал. – Вы же, господин Клос, офицер нашей контрразведки.

В дверях показался адъютант.

– Офицеры ожидают вас, господин генерал.

– Просите.

Клос, не спрашивая разрешения, закурил сигарету. «Теперь все кончено… поздно», – промелькнуло в голове Клоса.

Первым в кабинет вошел Лехман, за ним – все, кто пользовался в течение последних часов мотоциклами; Коэллер, Куссау, Вальтер… Куссау был заметно пьян.

– А где Кнох? – спросил генерал.

– Появится с минуты на минуту, – ответил Лехман. – Я уже послал за ним своего человека…

– Тогда прошу вас, начинайте. – Пфистер нетерпеливо посмотрел на часы. – Ах да… Я должен сообщить вам, что от моего имени в следствии примет участие капитан Клос. Он будет меня информировать о ходе следствия и в конце доложит о результатах.

– Как это можно, господин генерал? – с удивлением проговорил гестаповец. – Я должен напомнить, что капитан Клос является одним из…

– Прошу вас, господин Лехман, начинайте, – прервал его генерал.

– Необходимо подождать Кноха. Он видел того человека, – настаивал гестаповец.

– В моем распоряжении слишком мало времени, – раздраженно проговорил Пфистер, усаживаясь за письменный стол.

– Прошу, пусть каждый из приглашенных офицеров назовет трассу, по которой проезжал сегодня на мотоцикле, – начал Лехман.

– Я был в лесу Вейперта, – отозвался первым Клос.

– А я ездил по подразделениям дивизии. – Куссау широко расставил ноги. – Намотал немало километров, изрядно устал.

– Прошу поточнее… – сказал Пфистер.

Однако Куссау не успел удовлетворить просьбу генерала. В кабинет, запыхавшись, вбежал один из подчиненных Кноха.

– Господин генерал, штурмбанфюрер Кнох убит!

Генерал сорвался с места:

– Как это убит? Во время «налета»?

– Нет, господин генерал. Застрелен в казино.

– Прошу всех за мной! – повелительно сказал Пфистер.

Никакого шанса на побег… В зале столпились уже офицеры штаба дивизии, создав своеобразные шпалеры, через которые шел генерал со своей свитой, Лехман не отставал от Клоса, капитан чувствовал на себе пристальный взгляд гестаповца.

На полу в казино лежал Кнох. Врач наклонился над ним. Увидев генерала, он поднялся и отошел в сторону.

– Смерть наступила несколько минут назад, господин генерал, – отрапортовал он. – Два выстрела. Оба в область сердца.

Клос в этот момент увидел Симону: она продолжала стоять около бара, а рядом с ней был гестаповец в черном мундире.

«Все уже рассказала? Нет, не может быть», – подумал Клос.

Гестаповец вытянулся по стойке «смирно».

– Она должна была видеть убийцу, господин генерал.

– Призналась?

– Нет, она заявила, что расскажет обо всем только в вашем присутствии, господин генерал.

– Тогда пусть говорит. – Пфистер даже не посмотрел на Симону. Казалось, он совсем не замечает ее.

Девушка подбежала к генералу:

– Господин генерал…

– Ну и кого же вы видели? – нехотя пробормотал он.

Около него стоял Лехман и смотрел на Симону, как охотник на добычу. Немного в стороне стоял Куссау, за ним – Коэллер и Вальтер, а около окна – Клос… Что делать, если она обо всем расскажет? Конечно, стрелять. Сначала в Лехмана, потом в Куссау. Во всяком случае надо как можно дороже продать свою жизнь…

Все молча стояли и ждали, что скажет девушка.

– Господин генерал, – начала наконец Симона, – прошу вас дать обещание, что вы отмените свой приказ и сохраните жизнь Рольфу Кахлерту. Тогда я расскажу обо всем, что знаю…

– Пообещайте, господин генерал, – шепнул ему Лехман.

Пфистер выпрямился и холодно посмотрел на девушку.

– Я ничего не могу вам обещать, – сухо сказал он. – Обер-лейтенант Кахлерт два часа назад расстрелян.

Казалось, что она сейчас упадет. Посмотрела на гауптштурмфюрера Куссау, потом на Клоса.

– Он расстрелян, – повторила она. – Больше не живет…

– Кто убил Кноха? – Лехман повысил голос почти до крика.

– Скажу, – вдруг вскрикнула Симона, – все скажу! Думаете, я буду молчать? Нет, я скажу, кто убийца! Это он, господин генерал. – Она протянула руку в сторону Куссау. – Пусть теперь расплачивается! Я была здесь и все видела…

Куссау, еле стоящий на ногах, выхватил пистолет из кобуры.

– Ты лжешь! – крикнул он. Не целясь, он выстрелил. Вальтер и Коэллер вырвали из его рук пистолет, но выстрел оказался смертельным. Симона опустилась на пол… Лехман и врач склонились над ней. Пфистер даже не посмотрел на убитую.

– Куссау… – прошептала, умирая, Симона.

Лехман вытащил из кармана фартука Симоны согнутый номерной знак.

– Это тот самый номер, – сказал он.

– Вы ей верите? – Куссау пытался вырваться из рук Коэллера и Вальтера. – Это она была большевистским шпионом, это она убила Кноха…

– И она ездила сегодня на мотоцикле, так? – с иронией вставил Лехман. – Ты дал ей номерной знак, чтобы она его спрятала. Она сотрудничала с тобой!

– Лехман, ты сошел с ума, – взвыл Куссау, как затравленный зверь.

– Куссау провел с ней эту ночь, – сказал капитан Коэллер.

– Достаточно! Все ясно! – спокойно проговорил генерал. – Арестуйте его и допросите как следует. Полевой суд дивизии вынесет ему приговор. Следствие продолжать и вести его, как я приказал…

– Допросим его вместе, – сказал Лехман, обращаясь к Клосу. – Для этого потребуется немало времени, господин капитан, но мы должны вытянуть из него все, что известно этому изменнику.

Клос не слушал гестаповца. Он смотрел на убитую Симону.

7

Слившись с толпою беженцев, участники операции благополучно добрались до леса Вейперта. Теперь же ждали на западной опушке, укрывшись в зарослях кустарника. Луга и пустошь тянулись до самого Добжице. Волновались: высадятся ли десантники, как было запланировано? А если ветер снесет парашюты на восток, на лес, где расположился немецкий полк, или на юг в направлении шоссе, которое беспрерывно патрулируют жандармы?

Томаля раздал карманные фонарики: три короткие вспышки означали, что парашютисты находятся над местностью, где их ожидают.

Самолеты появились раньше, чем предполагали подпольщики. Через минуту раздались взрывы бомб. Начался пожар, который неожиданно осветил лес, послышались автоматные очереди и грохот зенитных установок. На западе пылало зарево – это горел Добжице.

В этот момент подпольщики увидели купола парашютов, медленно опускающихся на землю. Десант высаживался под аккомпанемент взрывов, раздававшихся где-то в центре бушующего пожара. Высадились точно в назначенном месте. Заметили мигающие огоньки, разбросанные, словно светлячки, по поляне, – они то ярко загорались, то внезапно гасли, становясь все ближе и ближе к приземлившимся парашютистам. Подпольщики выбежали из кустарника навстречу десантникам. Еще раз повторили свои световые сигналы… Издалека еще доносились взрывы. Где-то прострочила автоматная очередь, потом наступила тишина…

– Кто вы? – прозвучал голос из темноты.

– Дубовый лист, – ответил Томаля.

Молодой десантник в каске подошел к старику.

– Командир группы десантников поручик Кожух, – представился он, взяв под козырек.

Томаля стоял по стойке «смирно», молчал – он не мог оторвать взгляда от шинели и каски с белым орлом.

– Не думал, что дождусь, – тихо проговорил он. Сделав над собой усилие, собрался с мыслями и точно доложил обстановку.

Поручик слушал молча и недоверчиво.

– Нас заверили, что лес Вейперта чист. – Он еще раз посмотрел на карту.

– Был чист. Но сейчас в нем немцы. Нам не удалось установить с вами радиосвязь, чтобы предупредить об этом и предложить другое место высадки.

Десантники уже собрались вокруг них. Проверили: приземлилась вся группа.

– Кто из десантников знает немецкий? – спросил Томаля.

Утвердительно ответили уроженец Шленска и абитуриент из Люблина. Парни Томали принесли немецкие мундиры. Сасик и Скалка, а также два десантника должны были выступить в качестве конвойных.

– Ребята, – приказал поручик, – снимите пояса. Автоматы и пояса спрятать под шинели. Гранаты – в карманы. Если потребуется, то я стреляю первым.

Двинулись прямо на лес Вейперта.

Поручик посмотрел на часы:

– Два часа. Должны успеть.

Шли лугом, потом опушкой добрались до лесного тракта. Вдруг неожиданно блеснули лучи рефлекторов, осветившие Томалю и двух парней из конвоя. Мотор вездехода застонал на полуоборотах и заглох. Офицер выскочил из машины. Томаля подал команду «Стой!» и доложил. Он когда-то служил в кайзеровских войсках, поэтому его рапорт был безупречен.

– Сопровождаете в штаб дивизии, – повторил офицер СС. – А откуда?

– Это специальная диверсионная группа, – повторил Томаля слова, которым научил его Клос перед выходом на операцию. – Схватили их на юго-восточной окраине Дюберитза. Они из диверсионного вражеского десанта…

Офицер СС смотрел на них с недоверием. Что-то ему не нравилось, возбуждало подозрение. В машине остался только один водитель, к нему подошел десантник – солдат из Шленска. Эсэсовец прошел вдоль группы «пленных». Остановился около поручика:

– Офицер? – Тот молчал. – Отвечай!

– Не понимаю по-немецки.

Эсэсовец сорвал с его плеча планшет. Раскрыл. Осветил фонариком. Увидел на карте лес Вейперта и обозначенную синим карандашом западную опушку.

– Что это значит? – Поручик молчал. – Кто может перевести? – крикнул фашист.

Около него вырос Сасик. Немец спросил:

– У тебя русское оружие? – Сасик не понял вопроса. – Отвечай!

– Я не знаю. – Это было единственное, что Сасик мог произнести на немецком языке.

– Документы! – обратился немец к Томале. Он передвинул кобуру с пистолетом под руку, беспокойно оглядываясь.

Теперь у них не было выбора. Поручик принял решение – не вынимая руки из кармана, он выстрелил в немца. Паренек из Шленска ударил прикладом водителя. Наступила тишина…

– Нам повезло, – сказал поручик, – что они были одни. Но там, в лесу?

Томаля пожал плечами:

– Мы должны рискнуть. Это единственный выход…

Двинулись дальше. Песчаная дорога вела через лес. На полянах виднелись контуры военных машин и темные силуэты людей. Здесь никто не разжигал костров. Под деревьями прохаживались часовые, которые бросали на проходящих внимательные взгляды. Десантники старались не смотреть на немцев… Руками, заложенными в карманы шинелей, которые без поясов висели на них как мешки, крепко сжимали шероховатую поверхность гранат… Казалось, что у этой дороги не будет конца. Взобрались на песчаную возвышенность, все дальше углубляясь в густые заросли, проходили мимо военных грузовиков и штабных автомашин…

Поручик, следуя за Томалей, старался все запомнить. «Никаких укреплений, – подумал он, – видимо, еще не успели…»

Какой-то немецкий офицер подошел к Томале:

– Что это за сброд?

– Поляки. Пленные, господин обер-лейтенант, – быстро ответил Томаля.

– Куда вы их ведете? На первую линию обороны? Вы что, сошли с ума? – закричал офицер.

– В штаб дивизии, господин обер-лейтенант.

– Что вы с ними возитесь? Прикончите их здесь, на месте!

– Не имеем права. У нас приказ: сопроводить их в штаб! – отчеканил Томаля.

Офицер удивленно пожал плечами и отошел в сторону.

Двинулись дальше, поручик еще раз с беспокойством посмотрел на часы. На востоке царила тишина, но он знал, что пройдет еще совсем немного времени – и… Им предстояло миновать небольшой отрезок пути вдоль позиций гренадерского полка…

8

– Вы с ума сошли! – Лицо капитана Куссау было покрыто обильным потом. – Это не я, не я, понимаете? Шпион на свободе! – Он с трудом переводил дыхание. – А вы меня здесь…

Лехман ударил его по лицу. Куссау свалился со стула; через минуту он с трудом поднялся с пола. В разорванной на груди рубашке, с разбитыми в кровь губами, он выглядел страшно. Несколько секунд Куссау стоял неподвижно, угрожающе упершись взглядом в Лехмана. Казалось, что он бросится на гестаповца, но он, только покачнувшись, снова опустился на стул, тяжело дыша.

– Ну, теперь ты скажешь? – крикнул Лехман. – Если скажешь всю правду, то, может быть, и останешься в живых. Давно на них работаешь?

– Можете проверить, где я был в этот день после обеда, – прошептал Куссау наконец.

– Ты же сам сказал, что под Дюберитзом.

– У старого приятеля – лесника…

– Не беспокойся, завтра он все выложит на допросе, – с усмешкой сказал Лехман.

– Идиот! – крикнул Куссау. – Проклятый идиот!

Лехман снова ударил с размаху. Куссау отлетел к двери.

Клос посмотрел на часы. Уже должны быть! Через несколько минут он увидит в окно, как они будут входить во двор особняка. Охрану штаба уберут без особого труда.

Нельзя допустить, чтобы генерал Пфистер успел отдать приказ о взрыве моста… Десантники должны снять посты и захватить предмостный плацдарм. Но долго ли они смогут продержаться? Первая линия немецкой обороны могла оказать упорное сопротивление… А если они не прошли через лес Вейперта?

– Клос, – сказал Лехман, – эта свинья не хочет ни в чем признаваться. Думаю, он все еще не понимает, что его ждет. А ведь он должен об этом знать…

– Идиот, проклятый идиот! – пробормотал опять Куссау.

– А теперь попробуй ты, – сказал Лехман, обращаясь к Клосу. – Он изрядно измучил меня.

В этот момент Клос увидел их. Они смело вошли во двор. Томаля перебросился несколькими словами с часовым, потом остановил группу невдалеке от особняка. Клос заметил рослого парня, судя по всему, командира десантников; он внимательно осмотрелся вокруг, взглядом указал на пост, где стоял солдат, вооруженный ручным пулеметом. «Начинается», – промелькнуло в голове Клоса.

Томаля разделил группу, пятеро в сопровождении одного «конвоира» двинулись к особняку. Это не возбудило у немцев никакого подозрения.

– Клос, – сказал Лехман, – начинай же наконец…

В этот момент к труппе «пленных» подошел капитан Коэллер, дежуривший в штабе.

«Сейчас, сейчас…» – подумал Клос.

Польский офицер выхватил из-под шинели пистолет, выстрелил. И началось… Ручной пулемет был моментально уничтожен взрывом гранаты. Эсэсовцы из охраны штаба отстреливались, укрывшись за грузовиками. Из особняка выбегали немецкие офицеры и падали от метких выстрелов десантников.

Поручик с группой солдат уже штурмовал особняк.

– Поляки! – взревел Лехман. – Предательство!

Куссау бросился к окну. Лехман попытался задержать его, но Куссау неожиданно схватил со стола пистолет и спрыгнул во двор.

– Стой, Куссау! – закричал Лехман. – Клос, стреляй!

Куссау уже был внизу. На ходу он выстрелил в бегущего парашютиста, но промахнулся и через минуту упал, подкошенный автоматной очередью.

– Однако, – удивленно протянул Лехман, – он не предатель… Но кто же тогда?

Клос выбежал из комнаты. В коридоре никого не было, внизу раздавались выстрелы, десантники уже штурмовали большой зал особняка.

Кабинет генерала был в другом конце коридора; когда Клос подбегал к двери, особняк внезапно задрожал, посыпались стекла из окон, гул артиллерийской канонады донесся с востока.

Началось наступление!

Клос с силой толкнул дверь, ведущую в кабинет генерала. Пфистер сидел неподвижно за письменным столом, как будто все, что происходило там, внизу, совсем его не касалось.

Клос стоял в дверях, тяжело дыша.

– Прошу вас, господин капитан, доложите, – обратился к нему генерал, – что там происходит?

Клос отрапортовал. Он никогда еще не находился в таком идиотском положении. Он лихорадочно соображал, что предпринять.

Если Томаля не появится здесь через минуту, Клос вынужден будет дам помешать Пфистеру отдать приказ о взрыве моста. Война еще не окончена, и он не имеет права деконспирироваться, но бывают ситуации…

– Десант! – проговорил генерал. Вернее, он кричал, чтобы Клос мог его услышать среди оглушительных взрывов: – Наступление началось, прошу соединить меня с охраной моста!

Клос подошел к телефону. Теперь как раз время пустить в ход оружие. Пистолет Пфистера лежал на письменном столе, он не успеет дотянуться до него…

– Быстрее, Клос! – торопил его генерал.

Клос поднял трубку и отстегнул кобуру. В этот момент с шумом открылась дверь. На пороге стоял Томаля, а за ним – польский офицер.

– Руки вверх! – крикнул Томаля на безукоризненном немецком языке. – Руки вверх – оба!

Пфистер повиновался.

– Я командир дивизии, – сказал он, как будто бы требуя, чтобы те тоже представились.

– Знаю, знаю, – пробормотал Томаля. – Прошу вас, господин генерал, взять трубку и вызвать в штаб командира саперов. – Щелкнул предохранитель пистолета Томали. – Ну, побыстрее!

– Я не сделаю этого!

– Вам что, надоело жить?

Пфистер поднял трубку.

– Соедините меня с Четвертым, – пробормотал он.

Это было весьма рискованно. Томаля не был уверен в том, что генерал не отдаст приказа о взрыве моста. Но бесспорным было одно: если охрана моста останется без командира, это облегчит выполнение задания. Ну а если генерал, вместо того чтобы сказать: «Прошу прибыть в штаб», прикажет: «Взорвать!»? Если он не испугается угрозы?.. Понимает ли Пфистер, что в этом случае он погибнет? А может быть, Томаля знает лучше психику немецких генералов, чем он, Клос?

Ждали молча несколько секунд.

– Фогель, – услышали они голос Пфистера, – прошу вас немедленно прибыть в штаб.

Однако Томаля оказался прав!

Генерал положил трубку.

– Я был принужден это сделать, подчиняясь насилию, – оправдывался генерал Пфистер.

– Вы останетесь здесь, – сказал польский офицер, обращаясь к Томале. – Сторожите их.

«Все идет так, как запланировали, – подумал Клос. – Сейчас будет разыгран побег Пфистера, чтобы я мог и дальше действовать, оставаясь вне подозрений».

Клос подошел к окну. Во двор особняка въезжала автомашина майора саперных войск Фореля. Ее сразу же окружили десантники. Через несколько минут она с отрядом польских солдат уже следовала к предмостному укреплению. Мост был спасен.

Артиллерийская канонада постепенно утихала, только слышался треск пулеметов и автоматных очередей.

– Можно закурить? – спросил Клос. Это был условный сигнал.

– Курите, – спокойно ответил Томаля.

Клос подошел к нему и одним быстрым движением свалил с ног. «Не слишком ли ушиб его? – подумал Клос. – Нет, видимо, нет…» Выхватил автомат из рун Томали.

– Бежим, господин генерал!

Спустились вниз по лесенке и через казино вышли на задний двор особняка. Потом, пробежав узкой дорожкой вдоль берега реки, никем не замеченные, добрались до леса Вейперта.

Когда они поднялись на пригорок и увидели внизу реку, городок и поля, тянувшиеся вдоль берегов, к окраинам Осека уже подходили танки… Польские и советские танки свободно шли через мост…

«Какая жалость, – подумал Клос, – какая жалость, что я не могу здесь остаться».

– Вы, господин капитан, спасли мне жизнь, я так благодарен вам! – сказал генерал. – Но я могу надеяться, что?.. – Он замолк на полуслове.

Клос молчал.

«Боишься, что трусость твоя станет известна! – подумал Клос. – Бойся, бойся, так нужно! Пока ты необходим мне – обеспечишь надежное алиби».

– Будьте спокойны, господин генерал, никто не узнает о том, что случилось в штабе, – заверил его Клос. – Даю вам слово немецкого офицера.

Генерал Пфистер глубоко вздохнул.

Осада

1

Шел снег с дождем, бушевал шторм. Клос поднял воротник плаща и прибавил шагу. Кругом было тихо. Двери домов заперты, окна наглухо закрыты. Девушка со знаком «П» на рукаве плаща пробежала по тротуару и скрылась в подъезде. Послышался хрипловатый голос из мегафона:

– «Ахтунг, ахтунг… Комендант полиции и СС города Тольберга приказывает; завтра, 18 марта 1945 года, женщины с детьми до пятнадцати лет должны прибыть в шесть утра в порт. Повторяю…»

«Решили эвакуировать город… – усмехнулся про себя Клос. – Думают удержать? Надолго ли?» Советские и польские войска прорвали Поморский вал. Седьмого марта польские солдаты вышли к Балтике, хотя приморские города все еще удерживают немцы. Используя заранее подготовленную систему укреплений, гитлеровцы упорно сопротивляются. Гиммлер запретил даже думать о капитуляции. Значит, и этот город, как и многие другие, придется брать с боем. Клос понимал, что и его ожидает еще немало испытаний.

Посмотрел на часы. Через десять минут он должен докладывать командующему обороной Тольберга полковнику Броху о разработанных им мероприятиях.

А вечером он снова вернется на Кайзерштрассе, где в подвале разрушенного во время налета каменного дома его ждет радист, сержант Косек, заброшенный в тыл немцам неделю назад, когда польская дивизия подошла к Тольбергу. Радист ежедневно выходил на связь. Таким образом все приказы Броха становились известны польскому командованию.

В адъютантской Броха Клос застал штурмбанфюрера. Бруннера, который сообщил, что полковник появится через несколько минут, а за это время они, Бруннер и Клос, смогут спокойно поговорить. Он угостил Клоса сигарой и подошел к большому плану города, висящему на стене. Клос внимательно наблюдал за штурмбанфюрером: военные дороги не раз сводили его с Бруннером. Клосу всегда удавалось перехитрить врага. Но никогда, даже в последние минуты борьбы, нельзя расслабляться, терять бдительность.

– Дела неважные, – сказал наконец Бруннер.

– Да, неважные, – подтвердил Клос.

Бруннер подошел к окну, встал спиной к Клосу: он не хотел, чтобы капитан видел его встревоженное лицо.

– Что ты собираешься делать? – тихо спросил он Клоса.

– Ничего. А ты, Отто?

– Не желаешь раскрывать свои карты? – Бруннер старался говорить спокойно. – Уже завтра морская дорога может быть блокирована. Суда, которые выйдут из порта в море рано утром, видимо, будут последними.

– Возможно… – Клос не хотел высказываться определеннее, опасаясь провокации.

Штурмбанфюрер резко повернулся.

– Ну и что? – спросил он. – Пойдем – как бараны на убой…

– Боишься?

– А ты? Может быть, хочешь сказать, что не боишься, Клос?

– Собственно говоря, чего ты хочешь, Отто?

Видимо, Бруннер что-то задумал, но ему необходима помощь. Однако почему он обратился именно к нему, Клосу? И что он, Клос, должен ответить? Какую позицию занять в этой небезопасной игре? Сообщника Бруннера? Или лояльного немецкого офицера?

Штурмбанфюрер молчал, внимательно глядя на Клоса.

– У меня отличная идея, – сказал наконец Бруннер.

– Какая?

– Подожди… – Бруннер, видимо, еще что-то взвешивал. – Запомни, Клос, что я не люблю шуток. Я наблюдаю за тобой уже давно. И подумал как-то: а не стоит ли покопаться в твоем прошлом?..

– Это меня не тревожит. Можешь копаться сколько угодно. И скажи своему Груберу, чтобы прекратил следить за мной…

– Значит, об этом тебе известно… Не обижайся, Ганс. Предлагаю мир, а не войну…

– Говори прямо, чего ты хочешь.

– Это весьма сложное дело, дорогой Ганс… Ты слышал что-нибудь о профессоре Гляссе?

– Глясс? Конечно слышал. Известный физик, кажется, живет здесь, в Тольберге. Он проводил какие-то научные опыты и руководил заводом, где изготовлялись основные части пульта управления Фау-1 и Фау-2. – Клос был достаточно осведомлен о деятельности Глясса. Но с какой целью Бруннер заговорил о нем? Если это не провокация, то дело представляется весьма интересным. – Да, я слышал о Гляссе, – повторил Клос. – Так в чем же дело?

Но этого он не узнал: вошел полковник Брох и пригласил их в свой кабинет.

Командующего обороной Тольберга Клос знал так же хорошо, как и Бруннера. Когда-то они вместе воевали на Восточном фронте. Войну с Советским Союзом Брох считал безумием. «Это закончится трагично», – говорил он, выпив, в кругу друзей. Брох был кадровым офицером вермахта, незаурядным военным специалистом и безупречно выполнял каждый приказ сверху. Его сухощавое лицо казалось сейчас, когда он стоял за письменным столом в своем кабинете, почти безжизненным. Сухо и равнодушно он сообщил Бруннеру и Клосу, что Гиммлер категорически приказал: ни шагу назад.

– Танковые части противника, – продолжал он столь же сухо, – вышли на шоссе, ведущее в Штеттин, и, таким образом, последняя дорога на запад оказалась перерезанной. Остался только морской путь, по крайней мере, пока еще остался. Эвакуация должна продолжаться во что бы то ни стало.

Бруннер и Клос доложили обстановку в городе. Штурмбанфюрер, как руководитель местных отрядов СС и полиции, сообщил, что в городе царит полный порядок. Расстреляно двадцать мужчин, которые пытались пробраться на отплывающее судно. Все они были годны к службе в армии, но, видимо, уклонялись от мобилизации. Были расстреляны две женщины, пытавшиеся посеять панику среди жителей города.

В ответ Брох только кивнул.

Послышался грохот артиллерийских залпов. Завыла сирена. От близких взрывов зазвенели стекла в окнах. Брох присел к письменному столу, протянул офицерам сигареты. Он не намеревался спускаться в укрытие, не теряя времени приступил к рассмотрению плана эвакуации населения.

– Гражданское население города меня меньше всего интересует, – сказал Бруннер. – Самое важное – это завод.

– Да, конечно, – подтвердил Брох, – но необходимо установить какой-то порядок. Женщины и дети…

– Хорошо, я этим займусь…

– Вы, Бруннер, займетесь заводом, – бросил сухо полковник. – Мы имеем строгий приказ рейхсфюрера: эвакуировать все станки и оборудование. И обеспечить, чтобы профессор Глясс был благополучно доставлен в порт на первое же отплывающее судно.

– Отряды СС ночью окружат порт… – начал Бруннер.

– Нет. Охраной порта займутся солдаты вермахта! – твердо сказал Брох.

Их взгляды на миг встретились и разошлись. Клос подумал, что Бруннер запротестует, но штурмбанфюрер только пробормотал:

– Как вам будет угодно, господин полковник.

– Вы отвечаете за завод и за профессора Глясса, – заключил Брох. – На этом все.

Бруннер многозначительно посмотрел на Клоса. Но и без этого Клос уже начал понимать, что к чему. Снова завыла сирена, а через несколько минут заговорила артиллерия. Брох открыл окно, в комнату ворвалось:

– «Ахтунг, ахтунг! Все мужчины от 15 до 60 лет обязаны сегодня явиться в комендатуру города».

– Что вы, господин полковник, намереваетесь с ними делать? – спросил Клос.

Брох удивленно посмотрел на него.

– Фольксштурм, – ответил он, закрывая окно. – Всех отправлю к каналу. Там наиболее уязвимое место обороны. Настоящая дыра.

«Ведь ты же считаешь себя честным немцем, – подумал Клос, – а посылаешь стариков и детей на верную гибель. Во имя чего? Чтобы удержать город еще один день?»

– С военной точки зрения… – начал было Клос.

– Знаю! – внезапно оборвал его Брох. – Ну и что из этого, господин капитан?

– Ответ напрашивается сам собой, – спокойно сказал Клос.

– Нужно ли сейчас об этом говорить? – сухо возразил полковник. И добавил уже другим тоном: – Мы не можем ничего сделать. Имеем строгий приказ. Неужели вы, капитан, не понимаете? Каждый из нас может думать что хочет, но это не имеет никакого значения. Главное – «приказ. Я доложил рейхсфюреру, что оборона города, по моему мнению, нецелесообразна. Рейхсфюрер назвал меня пораженцем. Я вынужден оборонять город любыми средствами, выполняя мой солдатский долг. В этом случае я не несу никакой ответственности. Никакой! – повторил он и умолк, как будто ожидая поддержки со стороны Клоса. – Пожалуй, нам больше нечего сказать друг другу, – заключил он после некоторого молчания. – Я ожидаю донесения о положении на пятом участке обороны. Что нам известно о противнике, действующем в направлении канала?

Клос подумал, что необходимо как можно быстрее использовать эту брешь в обороне. И обязательно продолжить беседу с Брохом, но только при других обстоятельствах…

2

Сержант-радист Косек, круглолицый, курносый, крепко сложенный паренек, великолепно устроился в подвале разрушенного дома. Среди старой мебели, сваленной в кучу, он разыскал стол, два стула и даже кресло-качалку, соорудил себе топчан.

– Есть такое твердое армейское правило, – объяснял он Клосу, – устраиваться на каждом новом месте постоя как у себя дома. Конечно, только в том случае, когда известно, что через час или два никуда дальше не двинешься. Я, пан капитан, уже не раз был командиром отряда связистов и знаю, что к чему…

Клосу казалось, что сержант Косек недооценивает той серьезной опасности, которая постоянно грозит ему в этом подвале, откуда он каждый вечер посылает в эфир: «Висла», «Висла», я – «Искра». Перехожу на прием». Усиленные патрули жандармов кружили по соседним улицам, немецкий пеленгатор мог в любое время обнаружить местонахождение радиостанции. Но на лице Косека не заметно было и тени беспокойства.

Вечером, когда Клос спустился в подвал, сержант немедленно подал ему уже расшифрованную радиотелеграмму.

Задание было сформулировано просто, но в действительности являлось чрезвычайно сложным для выполнения: приостановить демонтаж завода и во что бы то ни стало предотвратить эвакуацию профессора Глясса. Кроме того, сообщалось, что сын профессора, обер-лейтенант Глясс, на Висле был взят в плен и находится в лагере военнопленных.

Как в сложившейся ситуации приступить к выполнению задания и выполнимо ли оно вообще?

Уже несколько дней Клос искал возможность проникнуть на завод, но все безуспешно. Он не мог найти даже предлога, чтобы поточнее обследовать территорию этого секретного предприятия. Капитан стоял около небольшого зарешеченного окошка, выходящего во двор, и тщетно пытался найти правильное решение. Кругом царила тишина, на город опускались сумерки…

– Долго мы еще будем здесь, пан капитан? – спросил сержант.

– Сегодня мы уходим отсюда, – ответил Клос не поворачиваясь.

И вдруг он увидел девушку. Она была в расстегнутом плаще с опознавательным знаком «П» на рукаве. Видимо, она долго бежала, потому что дышала тяжело хватая воздух открытым ртом. Внезапно девушка остановилась, увидела табличку с надписью: «Осторожно! Мины!», которую для предосторожности повесил Клос, и потом не раздумывая бросилась к двери, ведущей в подвал… Через несколько секунд во дворе показался эсэсовец. Он тоже на миг оторопел, увидев табличку, но все-таки побежал за девушкой.

Сержант посмотрел на Клоса. Капитан кивнул ему вытащил из кобуры пистолет и снял с предохранителя. Косек приоткрыл дверь, в руке он держал десантный нож. Коридор подвала был узкий и длинный. Девушка бежала, спотыкаясь в темноте. Когда она оказалась около двери их убежища, Косек схватил ее за руку и втолкнул внутрь подвального помещения. Она упала на пол. Эсэсовец увидел Косека, но не успел даже крикнуть. Клос только услышал звук падающего на цементный пол тела.

Клос и Косек наклонились над потерявшей сознание девушкой. Клос был сильно расстроен.

Неожиданно прибавилась еще одна забота. Мало того, что необходимо сменить место пребывания радиста, теперь придется тянуть за собой и эту девчонку! Если бы она была надежной, то можно было бы выпустить ее отсюда и не подвергать себя излишнему риску. Но как узнать, кто она?

Тем временем девушка пришла в себя.

Она огляделась вокруг, увидела автомат, лежавший на стуле, двух мужчин в немецкой форме и в страхе закрыла глаза.

– Не бойся нас, – проговорил сержант, – и успокойся. Так откуда же ты?

– Из Варшавы, – прошептала она тихо.

– Где работаешь?

– У профессора Глясса.

Это было невероятно…

Нелегко преодолеть недоверие Барбары Стецка (так звали девушку), ничего не говоря о себе и ничего не объясняя. Но Клосу в конце концов удалось убедить ее, что перед ней поляки «с той стороны». Сначала она объяснила, почему ее преследовал эсэсовец. Жена профессора Глясса послала ее в аптеку. Когда она добежала до центральной площади, завыла сирена, и она увидела наши самолеты – последние слова она особенно подчеркнула. Переждала налет в подъезде, а когда вышла, увидела на тротуаре листовки. На улице никого не было, и она подняла одну из них. Листовки на польском и немецком языках призывали местное население прекратить бессмысленное сопротивление… Она решила собрать их побольше, чтобы потом пронести на завод. И тут ее заметил эсэсовец. Убегая от него, она свернула на Кайзерштрассе, увидела этот разрушенный дом…

– Мне уже пора возвращаться, – забеспокоилась девушка. – Госпожа Глясс очень мнительная, во всем меня подозревает.

Чтобы принять окончательное решение, Клос хотел знать как можно больше подробностей о работе и быте профессора Глясса. Барбара отвечала с удивлением, не понимая цели этих вопросов. Когда Клос спросил о заводе, она на миг заколебалась.

– Послушай, девушка, – обратился к ней сержант, – ты догадываешься, для чего мы здесь? Хочешь нам помочь?

Она утвердительно кивнула головой и начала говорить:

– На заводе работают поляки, французы, русские, югославы… Никто из них не имеет права покидать лагерных бараков. Я многих из них знаю, знакома и с вахтерами, потому что довольно часто бываю на заводе: фрау Глясс посылает меня с поручениями к своему мужу. – Девушка рассказала Клосу о существующей на заводе нелегальной организации.

Возникал план операции, в которой Барбара Стецка должна была сыграть не последнюю роль…

3

Профессор Глясс с грустью наблюдал, как рабочие со знаками «П» и «Ост» на рукавах комбинезонов демонтируют оборудование завода. Перед войной на этом заводе выпускались радиоприемники, теперь он стал одним из важнейших предприятий военной промышленности. Это он, Глясс, разработал уникальную схему выпускаемой продукции и в своей лаборатории испытывал новые модели ракет. И вот теперь завод эвакуируют. Успеют ли? Ему казалось, что рабочие делают все слишком медленно, что они не успеют подготовить к отправке даже наиболее ценные станки. Безусловно, приказ об эвакуации следовало отдать раньше. Он сказал об этом Бруннеру, когда тот пришел к нему в кабинет.

– В половине четвертого я пришлю за вами грузовики, – сообщил Бруннер.

– Я не успею к этому времени подготовиться, – ответил Глясс, не глядя на гестаповца. Он презирал таких людей, как Бруннер, но старательно это скрывал.

– Вы должны успеть, господин профессор. А что не успеем эвакуировать, то уничтожим.

– Вы хотите уничтожить завод?

– Конечно. Все поднимем в воздух. А вы думали, что оставим полякам?

Это заявление Бруннера грубо напомнило Гляссу о жестокой действительности. До этого профессор все еще считал, что положение не столь катастрофично.

– Что будет с рабочими завода? – спросил он.

– О ком это вы, профессор? Об этом сброде? Я сам займусь ими…

– И все же я хотел бы знать, – настаивал Глясс. На самом деле это была чистейшая ложь, ему совершенно безразлично, что с ними произойдет, он только хотел заранее снять с себя ответственность…

Бруннер усмехнулся:

– Вам, профессор, следует больше думать о станках. Да и о себе тоже. Вы один из тех счастливчиков, которых мы обязаны эвакуировать. Прошу вас, господин Глясс, вовремя подготовить к эвакуации всю научную и техническую документацию и немедленно сжечь то, что не сможете взять с собой. – Штурмбанфюрер погасил в пепельнице недокуренную сигарету и вышел из кабинета.

Начальника отдела энергетики завода, инженера Альфреда Кроля, он застал в дежурке, когда тот через усилитель передавал распоряжения рабочим.

– Повторяю, – говорил Кроль, – что иностранным рабочим запрещено покидать предприятие без специального разрешения. Каждый самовольный выход будет считаться побегом. Напоминаю, что югославский, рабочий Христо Третнев за попытку к побегу был вчера приговорен к смерти. – Кроль выключил микрофон.

Бруннер усмехнулся и кивнул ему одобряюще.

– Все в порядке, инженер Кроль, – сказал он. – Об этом следует им повторять неустанно.

Кроль с трудом встал: два месяца назад в полевом госпитале под Минском ему ампутировали правую ногу и он еще не привык к протезу. Бруннер, конечно, знал о нем все: и то, что Кроль получил Железный крест за битву под Москвой, и то, что он не вступил в ряды национал-социалистской партии, и то, что у его двоюродного брата, работающего на этом же заводе, мастера Кроля, мать полька; Но, несмотря на это, необходимо было относиться к инженеру Кролю с достаточным уважением и одновременно держать его крепко в руках. Сейчас он был нужен, очень нужен.

– Вы закончили минирование завода?

– Так точно, – ответил Кроль. И добавил: – Я выполнил приказ.

– А теперь внимательно выслушайте меня: в половине четвертого прибудут грузовики.

– Так рано?

– В половине четвертого. – Бруннер посмотрел на часы. – До этого необходимо вооружить всех немцев, работающих на заводе. Оружие уже доставлено. Все они должны будут выехать на грузовиках в порт.

– А иностранные рабочие?

– Вы что, господин Кроль, шутите? Почему вас беспокоит судьба этих людей? – удивился Бруннер.

– Я работал вместе с ними. И многие из них хорошие специалисты.

– Ну хватит! – резко оборвал его Бруннер. – Все они останутся здесь.

– Не понимаю…

– Скоро все поймете. Только без глупостей. Здесь фронт, Кроль, а вы знаете, что на фронте приказы выполняются беспрекословно.

– Да, знаю. – В дверях он обернулся. – Это все? – недовольно спросил он.

– Все. Ключ от склада с оружием у начальника охраны завода.

– Знаю.

Бруннер покинул завод, а Кроль, опираясь на трость, пошел по заводскому цеху, вдоль станков, подготовленных к демонтажу. Он старался не смотреть на рабочих, даже прибавил шагу, хотя это удавалось ему с трудом. Он чувствовал на себе их пристальные взгляды, его охватывал страх, ненависть, жалость. Эти люди погибнут, и их смерть отяготит его совесть. В сущности, он не жалеет их. Просто не хочет лишних неприятных воспоминаний. В конце цеха, около выключенного пульта управления, отгороженного от машинного отделения стеклянной стенкой, он увидел своего, двоюродного брата Яна Кроля. Они не любили друг друга, но между ними существовала родственная связь, которую они не хотели или не умели порвать. Поэтому не было ничего удивительного в том, что их судьбы складывались по-разному. Альфред окончил военное училище, Яна исключили из университета. Альфред стал офицером и пошел на фронт, Ян был рабочим, позднее мастером на тольбергском заводе. Он стал осторожнее, все реже говорил о своем польском происхождении. Профессор Глясс отозвал его из армии как ценного специалиста.

Ян Кроль был широкоплечим, высоким мужчиной, с седеющими волосами. Он набивал свою трубку, когда в дверях пульта управления появился Альфред.

– В половине четвертого прибывают грузовики, – сказал он.

Ян предложил Альфреду присесть.

– А что будет с ними? – спросил Ян, указывая на рабочих.

– А как ты думаешь? – в свою очередь спросил инженер. – Их эвакуируют? Иди разрешат им остаться здесь?

– Третьего выхода нет.

– Нет, есть! – Альфред неожиданно зло рассмеялся. Чего он достиг за годы войны? Только потерял ногу, а каждый гестаповец называет его холуем. И он сделал то, чего раньше никогда бы себе не позволил: рассказал Яну, что ожидает рабочих завода.

Ян побледнел:

– Что ты сказал?.. Неужели они совершат это преступление? – почти беззвучно прошептал он.

– Не знаю, – спокойно ответил Альфред, и вдруг его охватил страх. Как он мог об этом рассказать? Именно ему, Яну! – Слушай, Ян, – тихо проговорил он, – это не наше дело. Еще осталось несколько часов… Прошу тебя, никому об этом ни слова… – Ян молчал. – Почему ты так смотришь на меня? Ну скажи хоть что-нибудь!.. – Альфред терял самообладание. – Я не преступник, я честный офицер…

– А что будет с тобой завтра? Или через два дня? Выдержишь? – спросил наконец Ян.

– Не знаю.

– Я тебя спрашиваю, выдержишь ли ты? Ты видел их преступления раньше и видишь сейчас. Война проиграна, и немцы за все должны будут ответить.

– Немцы?! – крикнул Альфред. – Какие? Я? Ты? Почему я? Я был только офицером! Ко мне тоже не было доверия – они всегда напоминали мне о твоих польских родственниках…

– Я мешал твоей карьере?

– Да, мешал.

– А теперь послушай! – Ян набил трубку и закурил. – Слушай внимательно. Ты просто тряпка, дрянь…

Альфред вскочил с места.

– Сядь. Хочешь выжить? Конечно хочешь… Но если даже и выживешь, то после того, что здесь произойдет, тебя найдут везде, понимаешь?

– Никто меня не будет искать.

– Нет, будут, ты глубоко ошибаешься. Но я могу дать тебе шанс…

– Ты что, в уме? Кто ты такой?

– Да, могу. Хотя мне лично от тебя ничего не нужно. Речь идет только о тех, кого хотят уничтожить.

– Что ты хочешь от меня? – спросил с тревогой Альфред.

– Ты должен принести мне схему минирования завода.

– Я этого не сделаю.

– Подожди, не спеши с ответом. Скажи, в котором часу немцы, работающие на заводе, получат оружие и где это оружие сейчас находится?

– Я ничего тебе не скажу. Я ухожу. – Альфред схватил свой костыль и заковылял к выходу.

– Остановись и подумай. Ты всегда успеешь уйти… – И Ян спокойно добавил: – Я хочу спасти тебя, Альфред. Я всегда считал, что ты вообще-то порядочный человек. Ты можешь мне ничего не говорить.

Заметно волнуясь, Альфред стучал костылем по полу:

– Что ты намерен делать?

– Не знаю. Может быть, ничего.

– Неравноценный обмен – я даю тебе все, а ты…

– Я тоже дам тебе кое-что. Я видел списки на эвакуацию. Ты в них не включен. Профессор Глясс не считает тебя ценным специалистом. Ты только простой инженер-электрик…

– Это ложь! – вспыхнул Альфред.

– Это правда. Ты остаешься здесь… Понимаешь, что это значит?

Воцарилась тишина.

– Хорошо, – сказал наконец Альфред. Он тяжело опустился на стул около пульта управления. – Минирование завода уже закончено. Достаточно только соединить контакт в сейфе профессора Глясса, чтобы через три минуты произошел взрыв.

– Кто должен это сделать?

– Не знаю. Ему еще останется три минуты, чтобы покинуть территорию завода.

– Тебе прикажут это сделать, и ты не успеешь спастись… Ну а что с оружием? – деловито спросил Ян.

– Оружие хранится на складе у начальника охраны завода. В два сорок пять оно будет роздано тем немцам, которые считаются надежными.

…Тяжелые корпуса станков уже были сняты с цементных оснований. Два инженера в форме гитлеровской партии, Кох и Струдель, следили за приготовлением очередного транспорта и поторапливали рабочих. Глухие удары молотков сливались с криком, доносившимся из мегафонов.

Мастер Кроль, медленно идя по цеху, отыскивал в толпе тех рабочих, с которыми должен был поговорить. Поляк Станислав Огнивек, русский Толмаков, француз Пауль Левон… Эти люди были руководителями тайной организации, созданной два месяца назад на заводе. Началось все с простых приятельских отношений между этими людьми, с долгих вечерних бесед в бараке. Постепенно подобрали и других рабочих, на которых можно было положиться, и начали действовать; организовывали саботаж на заводе, побеги иностранным рабочим. Было нелегко… Профессор Глясс создал очень точный технический контроль, лагерь усиленно охранялся. Однако многие детали, изготовленные на заводе в Тольберге, шля в брак, в металлолом.

Станислав Огнивек перед войной был студентом политехнического института в Варшаве, Толмаков, уже пожилой человек, когда-то работал на одном из киевских заводов, а Левон был рабочим из Лиона. Но, несмотря на разницу в летах, различное образование и национальность, они отлично понимали друг друга.

Кроль нашел их среди рабочих, подозвал к себе.

– Вы все трое, – сказал он – пойдете со мной.

– Зачем вы их забираете? – спросил Струдель.

– Разобрать часы в помещении пульта управления.

– Тогда все в порядке, – махнул рукой немец.

Ян проинформировал их точно и кратко. Все были готовы к тому, что услышали, неоднократно обсуждали подобную возможность, хотя в глубине души верили, что ваши войска подойдут быстрее, чем немцы успеют эвакуировать завод.

– Что мы можем сделать, – вздохнул Левон, – погибнем ни за что…

– А ты хочешь, чтобы мы сидели сложа руки и ничего не делали? Шансов на успех у нас мало, но попробовать стоит, – сказал Огнивек.

Кроль и Толмаков были такого же мнения. Приземистый лысеющий Толмаков заявил, что нужно заняться конкретными делами, а не философствовать.

План действий был достаточно ясен: Огнивек, окончивший перед войной школу младших офицеров и поэтому считавшийся среди них военным специалистом, взял на себя руководство всей операцией. Точно в два сорок, то есть за пять минут до раздачи немцам оружия, он с двумя помощниками обезоружит начальника охраны завода и заберет у него ключи от склада. Двадцать пять человек под командованием Толмакова возьмут со склада оружие, затем изолируют немцев, работающих в подвальных помещениях завода. Левон и его французские товарищи должны будут обеспечивать операцию Огнивека и заняться неорганизованными рабочими, чтобы не допустить паники.

Оставалось еще немало деталей, которые необходимо было согласовать. Но в первую очередь предстояло решить вопрос: что делать дальше? Если им удастся вооружить иностранных рабочих и занять завод, то долго ли они смогут обороняться? Час, два? А что потом? Взлететь вместе с заводом на воздух?

– Если бы мы имели связь с нашими с той стороны… – с сожалением вздохнул Огнивек.

Они смотрели через стеклянную стенку на цех готовой продукции, на людей, демонтирующих станки, пытались представить ход операции…

– Смотрите! – вдруг крикнул Огнивек – Барбара! Как она здесь оказалась?

И действительно, по цеху шла Барбара Стецка.

4

Клос был вынужден пойти на риск, потому что не видел другого выбора: только Барбара могла проникнуть на завод.

…Клос свернул на широкую аллею, вдоль которой тянулись богатые особняки. Через минуту он увидит профессора Глясса, будет беседовать с ним, и результат этой беседы невозможно предвидеть. Он может сыграть только на одном: сын Глясса в советском плену. Он сообщит об этом профессору и прямо скажет, что… Риск огромный, и, если Глясс не согласится, останется только одна возможность… Ему не хотелось об этом думать. Мысленно он был с Барбарой Стецка. Пробралась ли она на завод? Установила ли связь с подпольной организацией? Существует ли эта организация на самом деле? Насколько она сильна?..

Небо перечеркнули длинные полосы прожекторов. С запада доносился грохот орудий и минометов. Успеют ли наши начать наступление через канал, прежде чем фольксштурм заполнит брешь, образовавшуюся в районе завода?.. Через два часа Косек начнет радиопередачу. Не запеленговали ли его немцы? Все это тревожило Клоса.

Вилла Глясса ничем не отличалась от других таких же вилл, окруженных садиками. Вокруг было тихо, безлюдно. Толкнув калитку, Клос нажал на кнопку звонка. Дверь открыла жена профессора…

– Слушаю вас, – проворчала она недовольно.

– Капитан Клос из комендатуры гарнизона, – представился он. – Я хотел бы видеть господина профессора.

– Прошу вас, проходите.

Капитан вошел в комнату, осмотрелся. Открытые шкафы, на полу чемоданы, белье… В углу Барбара перекладывала бумагой тарелки. «Уже возвратилась с завода», – подумал Клос.

– Укладываемся, – сказала фрау Глясс. – Как страшно… – И приказала Барбаре: – Побыстрее! Так не закончим и до утра…

Профессор принял Клоса в своем кабинете. Здесь еще все оставалось на своих местах: книги – в огромных тяжелых шкафах, глубокие кресла – около небольшого круглого столика, картина – над письменным столом… Глясс предложил Клосу рюмку коньяку.

Клос положил на стол пачку американских сигарет.

– Может быть, закурите, господин профессор?

– Благодарю вас, с удовольствием, – ответил Глясс, с удивлением рассматривая сигареты. – Военный трофей? – спросил он.

– Допустим. – Клос взвешивал каждое слово, даже интонацию, которые имели в этой беседе огромное значение. – Вы отбываете завтра, господин профессор?

– Да.

– Видимо, вы отдаете себе отчет в том, что это морское путешествие будет небезопасным…

– Да, конечно. А что, собственно, сегодня не опасно? Однако чем я обязан вашему визиту?

– В нескольких словах это трудно объяснить, господин профессор, – ответил Клос. – В этом году вы будете отмечать что-то вроде юбилея, не правда ли?

– Вы, господин капитан, видимо, шутите…

– Нет. Десять лет назад доцент Глясс провел два месяца в берлинской тюрьме за то, что помог своему товарищу, который…

– Об этом всем давно известно, – прервал его профессор.

– Да. Конечно. Но я подумал, что вы об этом уже забыли… Потом ваш блестящий талант физика без остатка был отдан третьему рейху. Награды, премии… Наконец, этот завод.

– Вы удивляете меня, господин капитан. Может быть, вы имеете задание проверить мою лояльность?

– Я только размышляю, – ответил Клос, чувствуя, что с каждой минутой риск все возрастает. – Неужели у вас ничего не осталось от тех лет… Ваш лучший друг, доктор Борт…

– Хватит! – Глясс встал, подошел к окну. Видимо, удар пришелся в цель. – Я думал, что контрразведка третьего рейха занимается более важными делами, чем моя особа. Неужели он все еще ничего не понял?

– Да, по-видимому, – ответил Клос. – Доктор Борт, господин профессор, был расстрелян в Гамбурге. Разве вы об этом не знаете?

Глясс открыл дверь, выходящую из кабинета на веранду. Стоял, повернувшись спиной к Клосу, и смотрел на опустевший сад.

– Закройте дверь, господин профессор!

Глясс резко повернулся:

– Что это, провокация?!

Потом все же закрыл дверь и возвратился на прежнее место.

Клос включил радио – послышались звуки армейского марша.

– Я понимаю, вы можете принять это за провокацию. Такая возможность теоретически существует. Представьте себе, что кто-то вам скажет: профессор Глясс, вы не подлежите эвакуации. И не только для того, чтобы оградить вас от рискованного путешествия, но и для того, чтобы спасти кое-что и, главное, вашу жизнь…

– Представляю себе, – сказал Глясс, уже успокоившись, – что может быть, если я расскажу об этом в гестапо.

– Я предвидел такой вариант «и заранее обеспечил себе алиби.

– Могли бы просто блефовать, – уточнил Глясс.

– Как в покере, – добавил Клос. – Проверять после открытия карт, если до этого доходит дело.

Глясс снова наполнил рюмки.

– Видите ли, господин капитан, – начал он, – я, собственно говоря, математик и люблю теоретические рассуждения. Исходя из этого, я предполагаю, что беседующий со мной должен, во-первых, иметь право задавать такие вопросы, а во-вторых, предоставить какую-то гарантию.

– Вы имеете в виду гарантию на сохранение вашей жизни? Или речь идет только о данном мною шансе?

– Это слишком неопределенно и весьма загадочно, господин капитан. Это, скорее всего, указывает на отсутствие у вас козырной карты. Но предположим, что я не фанатик и что теоретически я склонен к рассмотрению различных ситуаций…

– Это уже что-то, – сказал Клос.

– Я склонен только к рассмотрению отдельных вариантов, – повторил профессор, – и только с людьми, которым это поручено. Вместе с тем не следует забывать, что для немца сейчас самое большое достоинство – сохранить верность рейху.

– Верность? И во имя этого вы согласны пойти на все, господин профессор, даже на полную капитуляцию?

– Вы, господин капитан, слишком далеко заходите. Это весьма рискованно.

– Мы говорим об этом теоретически, господин профессор, – напомнил Клос.

– Теперь вы отступаете. – В голосе профессора Клос почувствовал нотки разочарования. – Однако я хочу быть уверенным, что имею дело с доверенным человеком.

– А если бы это было так? Смогли бы вы принять конкретное предложение?

– Возможно, но только в определенных границах, – ответил Глясс.

– Предложение весьма простое. Вам не следует эвакуироваться, господин профессор.

– От кого исходит это предложение?

Клос снова включил радио. Армейский марш зазвучал еще громче.

– Что вам известно о сыне, господин профессор?

Глясс сорвался со стула.

– О, боже мой! – Подлинная боль прозвучала в голосе профессора. – Я почти ничего не знаю о сыне. Он погиб четыре месяца назад на Восточном фронте. Я до сих пор не могу поверить в его смерть. Он жив? Прошу вас, говорите же быстрее, он жив?

– Да, он жив, – сказал Клос. – Он в плену.

Глясс опустился на стул. Закрыл лицо руками, потом вытер платком глаза.

– Это правда? – спросил он дрожащим голосом. – Откуда эти сведения?

– Такие вопросы излишни. Полагаю, что вы понимаете это, господин профессор?

– Да, конечно, понимаю, – тихо, почти шепотом сказал Глясс.

– И если вы, господин Глясс, попытаетесь кому-либо рассказать об этом, то…

– Я все понял! – торопливо перебил Глясс Клоса.

– Война – это суровая действительность, профессор, – медленно проговорил Клос. – Вы же выпускаете на заводе не детские игрушки, а устройства для ракет, которые уже падают на Лондон.

– Да, это мне известно.

– Речь идет теперь о том, чтобы фашисты не могли больше использовать ваш талант для производства подобной продукции.

– Понимаю, я все понимаю, – повторил Глясс.

– Я надеюсь, господин профессор, что мы договорились с вами обо всем, – уверенно заключил Клос. – Я понимаю, что это не так-то просто – не эвакуироваться, Завтра я снова вас побеспокою. Поэтому предлагаю: за два часа до начала эвакуации мы встретимся с вами на углу Поммернштрассе и Гинденбургплац. Согласны?

Профессор встал. Казалось, он совсем забыл о присутствии Клоса.

– Курт жив, – шептал он. – Курт жив…

5

Клос сидел в темной каморке на единственном стуле стоявшем около кровати. Барбара плотно закрыла окно, потом подошла к двери и осторожно повернула ключ в замке. В комнатах Гляссов было тихо.

– Профессор отправился спать, – прошептала Барбара, – он всегда в это время дремлет. Фрау Глясс в столовой.

Она присела на кровать. Клос не видел ее лица, только заметил, как судорожно сжимают руки девушки металлические прутья, на которых лежал узкий матрац.

…После разговора с Гляссом Клос вышел на улицу, а потом возвратился обратно. Они условились, что Барбара оставит открытым окно в своей комнатке за кухней.

– Ну рассказывай, – обратился к ней Клос.

Барбара говорила очень тихо. Те, на заводе (она не называла их имена), отнеслись к ее сообщению с недоверием. Они приняли это за возможную провокацию, даже ликвидация эсэсовца их ни в чем не убедила. Она долго уговаривала их принять ее предложение. Наконец большинство из них согласились установить контакт. Это был единственный выход. Им действительно нечего было терять. Если они останутся без поддержки, то все равно погибнут, а завод будет уничтожен. Далее Барбара рассказала о плане, разработанном подпольной группой. Он слушал ее внимательно, иногда задавая вопросы, на которые Барбара чаще всего не могла ответить. Кто из немцев, работающих на заводе, имеет оружие? Сколько рабочих насчитывается в подпольной организации? Известна ли им система заводской сигнализации?

Клос понял, что на успех можно надеяться лишь в том случае, если выступление будет хорошо подготовлено. «Может быть, – подумал он, – это моя последняя операция…»

– Ты должна пойти на завод еще раз, – сказал он Барбаре.

Она кивнула, потому что уже договорилась с мастером Кролем, что за полтора часа до начала операции один из них, Кроль или Левон, будет ждать ее в условленном месте.

– Скажешь им, – медленно проговорил Клос, – что их план в основном принят. Но только в основном. Я постараюсь вовремя прибыть на место и буду лично руководить операцией. Для этого необходимо, чтобы не в два сорок, а ровно в два двадцать пять группа из двух-трех человек сняла охранника у ворот завода. Это необходимо сделать так, чтобы немец не успел выстрелить. В два тридцать мы проникнем на территорию завода. В это время должно начаться выступление рабочих. Передай им также, что я установил связь с нашими. Понимаешь?

– Да, конечно.

Клос посмотрел на часы. Он должен еще встретиться с полковником Брохом, а потом пойти на Кайзерштрассе, выслушать донесение Косека и отдать ему распоряжения. Наступление через канал на этом участке должно начаться не позднее чем в два часа.