Book: Нейтринная гонка



Нейтринная гонка

Пол Ди Филиппо

Нейтринная гонка

Нейтринная гонка

Автор: Пол Ди Филиппо

ISBN: 978-5-17-041939-5, 978-5-9713-4422-3, 978-5-9762-2412-4

АННОТАЦИЯ

Джейн Мэнсфилд и Пифагор.

Уолт Дисней и Дева Мария.

Великаны с тонкой душой — и злобные ведьмочки-тинейджеры.

Что объединяет столь разные «культурные» и «контркультурные» иконы? Все они — герои рассказов сборника гениального «хулигана от фантастики» Пола Ди Филиппо!

Черный юмор — и сюрреализм. Циничный стеб — и весьма неортодоксальные сюжеты.

Безудержный полет воображения — и высокий стиль панк-культуры от фантастики!

«Поосторожнее с этими рассказами. Если вовремя не остановиться — передозировка гарантирована».

Пол Ди Филиппо. «Священное чудовище» американской контркультурной фантастики, выполняющий в своем жанре то ли роль Майкла Мура от научной фантастики, то ли роль Малькольма Макларена — от литературы.

«Ничего святого…»

«Никакой политкорректности…»

Для кого угодно это звучит приговором, но для автора культовых «Стимпанка» и «Рибофанка» — комплиментом!..

ПРЕДИСЛОВИЕ

Добро пожаловать на страницы сборника «Фрактальные пейсли[1]».

Нет, вы не ошиблись. Вам в руки попала не надетая на книгу по ошибке чужая суперобложка. На самом деле этот сборник рассказов называется «Нейтринная гонка» (я по-прежнему опасаюсь, что подобное название способно вызвать в сознании читателей образ этакого чудаковатого физика-ядерщика). Все годы с момента выхода в свет моего предыдущего сборника, «Фрактальные пейсли», я лелеял надежду на то, что в один прекрасный день сумею-таки накопить нужное количество коротких прозаических произведений, чтобы выпустить их в виде тома номер два, тома, который я всегда мысленно именовал, в духе голливудской традиции, сиквелом. И вот он, этот самый день. Благодаря неоценимой поддержке и помощи многих редакторов — в частности, Джона Оукса и всех работников издательства «Фор уоллз, эйт уиндоуз» — вы держите в руках вторую подборку рассказов, написанных в жанре юмористической фантастики, действие которых происходит главным образом в наше с вами время, а их герои в отличие от персонажей Стерлинга попадают в самые невероятные ситуации. Наверное, это не совсем то, что вы ожидали, то есть не старая добрая «космическая опера».

Однако есть из этого краткого описания сборника и несколько исключений.

Такую известную историческую личность, как Пифагор, не назовешь ни простым человеком, ни нашим современником. И все-таки благодаря гуманному прикосновению моего соавтора Руди Рюкера этот древний ученый-математик становится похож на нас с вами, этакая жертва похоти и досужих разговоров. Бас Эпплбрук показан как истинный гений, однако понять это лишь на основании тех неприятностей, в кои он умудрился вляпаться, невозможно. А будущее (как знать, может, не такое уже и отдаленное?), в котором обитает Салли НутраСвит™, скорее всего так и останется писательским вымыслом (хочу надеяться на это).

И все же некой несомненной цепочке абсурдных чудес, врывающихся в жизнь, суждено стать обычными событиями, причем творцами их являются те, с кем такие чудеса случаются. Это происходит практически во всех рассказах. И это единственная мораль или, если угодно, главная тема, которую я предлагаю читателям.

Вселенная, какой мы ее себе мысленно представляем, не просто странное место. Она странна даже больше, чем мы способны вообразить.

В данный сборник включены некоторые из моих самых ранних рассказов, написанных не менее двадцати лет назад. Другие появились на свет совсем недавно. Расположены они в хронологическом порядке. Сделано это с умыслом — чтобы создать у читателя иллюзию совершенствования моего литературного мастерства (скрестим наудачу пальцы!). Если вам небезразлично посмотреть, как я превращаюсь обратно в бесформенного литературного слизняка, каковым был в дни, когда впервые осмелился пуститься в странствия по морям беллетристики, конечный пункт которых никому неведом, просто возьмите и прочитайте книгу с конца и до самого начала.

Это либо первый мой рассказ, который мне удалось продать издателям, либо второй или третий.

Позвольте объяснить поподробнее. Давным-давно, в семидесятых годах двадцатого века я отправил в журнал под названием «UnEarth» небольшую пародию на творчество Барри Мальцберга. Едва ли полностью соответствовавший понятию нарратива, написанный в стиле совсем другого автора, рассказ этот тем не менее стал первым моим произведением, которое я ухитрился продать. Прошло почти десять лет, прежде чем мне удалось сочинить еще один. А затем из-под моего пера вышли почти одновременно еще два рассказа. На данном рассказе остановил свой выбор Тед Кляйн и купил его для «Сумеречной зоны», тогда как Эдду Ферману из «Журнала фэнтези и научной фантастики» больше пришелся по душе «Камень живет». Сейчас уже даже не помню, чье письмо я получил первым. По этой причине обоих в равной степени считаю моими литературными крестными отцами.

Вскоре после этого я отправился в Нью-Йорк, чтобы лично познакомиться с Тедом Кляйном. Издательская компания, которой принадлежит журнал «Сумеречная зона», подкинула мне заказчика — журнал под названием «Гэлери». Когда я появился в тамошних офисах, в их стенах меня приветствовала некая дама, которая была слишком красива, чтобы сниматься на журнальных разворотах. Она сидела под гигантским, помещенным в рамку плакатом, изображавшим почти полностью голую женщину. Мне подумалось, что на печатание ее прелестей ухнул весь наличный городской запас телесного цвета типографской краски.

«Отлично! — подумал я. — Мой безумный выбор карьеры наконец-то начал приносить что-то приятное

СПАСТИ ЭНДИ

Призрак Наполеона самым беспардонным образом мухлевал. Несмотря на увещевания и угрозы майора Флудда, он проявлял упрямое непонимание правил настольной игры.

Сидя в другом конце огромной, захламленной, залитой августовским солнцем комнаты, Пирс с удивительным терпением наблюдал за поединком. Всего два месяца назад подобная картина, несомненно, показалась бы ему удивительной и попросту невозможной. Все равно что увидеть лошадь, сидящую верхом на оседланном и взнузданном ездоке. Но тогда Пирс еще был обыкновенным, загнанным жизнью ньюйоркцем, попавшим в беличье колесо вечной спешки, в дурацких очках и с гражданством, диапазон которого варьировался от эксцентричного до иноземного.

Теперь же он жил в местечке под названием Блэквуд-Бич.

И дела здесь обстояли еще более странным образом.

Пирс опустил свой тощий зад на массивный дубовый комод, заваленный всяким хламом: тут была раковина, расцветкой и формой напоминавшая американский флаг; заржавленный пистолет с кремневым замком; какая-то непонятная штуковина, которую ему толком не удавалось рассмотреть, подаренная, по утверждению майора Флудда, самим Рэнди Броудбентом. Скрестив ноги и сложив на груди руки, Пирс удовольствием наблюдал за тем, как хозяин дома препирается с гостем.

Майор был коренаст и краснолиц, однако не безобразен. Он всегда одевался в одежду цвета хаки. В данный момент на нем были камуфляжная куртка и шорты. (На вопрос Пирса о том, где Флудд отбывал службу, тот лукаво подмигнул и ответил: «Война за независимость, дружище. Единственная война, которую стоит вести, и я все еще сражаюсь за то, чего достоин». Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Добиться от майора внятного ответа Пирс так и не сумел.) Сам майор сидел в бочкообразном кресле во главе длинного полированного стола. Лицо у него было красным, оттенка вареного омара, выловленного в водах Блэквуд-Бич. В руке он сжимал лопаточку вроде тех, какими крупье в казино сгребают фишки, причем с такой силой, что казалось, будто деревянная рукоятка сильно уменьшилась в размерах. Примерно посередине стола была разложена стратегическая игра «Гора Аваллон». Кресло у дальнего края стола занимала туманная, газообразная масса, лишь отдаленно напоминавшая мужскую фигуру. Скорее она походила на повисший в воздухе жирный отпечаток большого пальца незримой гигантской руки.

— Черт побери, ваше глупейшее императорское величество! — взревел Флудд. — Да сколько раз можно повторять! Эти красные штучки означают танки. Сухопутные бронемашины! Они не могут беспрепятственно перемещаться по тем участкам доски, которые символизируют воду! L’eau! Comprenez?

Его противник ответил невнятным бульканьем, напоминающим французский язык в исполнении читающего молитву насекомого, скажем, богомола.

— Нет! — громыхнул майор и обрушил на стол дубинку с таким грохотом, что все предметы в комнате соскочили со своих прежних мест.

Пирсу моментально вспомнился разгневанный обитатель горы Олимп, затеявший битву у стен Трои.

— Это никакие не субмарины! Это совсем другая игра! Если не умеете честно играть, я отправлю вас обратно и возьму Цезаря! Если он и последует вашему примеру, то уж точно не будет себя вести так же беспардонно, как вы!

Призрак что-то недовольно залопотал; разъяренный майор Флудд, издав протяжный нечленораздельный вопль, метнулся к противоположному краю стола, — не иначе как намереваясь задушить французского императора, и игральная доска взлетела вверх, обрушив на головы игроков целый дождь картонных шестиугольников.

Пирс нервно хихикнул и повернулся направо, чтобы подняться по причудливой деревянной лестнице.

Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как посещения чудаковатого соседа. Однако, наблюдая за тем, как майор сражается с незримым императором, он неизменно чувствовал легкую неловкость. Эти настольные битвы больше походили на эпизоды из жизни обитателей легендарного Бедлама, Пирс же до сих пор не вполне привык к жизни в Блэквуд-Бич и порой испытывал сомнения относительно собственного душевного здоровья.

На лестничной площадке, находившейся как раз посредине между двумя этажами, Пирс прошел мимо рыцарских доспехов. Раньше доспехи казались ему ничем не примечательными, однако однажды он заметил, что сзади они имели длинную сочлененную трубу, предназначавшуюся, по всей видимости, для хвоста их владельца.

Еще в самом начале знакомства Флудд разрешил Пирсу свободно бродить по своему дому. И Пирс пользовался этой привилегией всякий раз, когда ему хотелось удалиться на крытую площадку на крыше и оставаться там до тех пор, пока майор не прекратит перебранку с противником.

Пирс остановился в маленькой, прогретой солнцем квадратной комнатке с окнами во всех четырех стенах, откуда открывался восхитительный вид на море и раскинувшийся внизу город. Большую часть помещения занимал старинный бронзовый телескоп на деревянной треноге.

Пирс лениво нагнулся к окуляру и навел телескоп на море.

В поле зрения тут же попал Литл-Эгг — голый куполообразный утес, торчащий на островке посреди Атлантики, расстояние до которого составляло примерно милю. Пирс какое-то время разглядывал его поверхность, после чего перевел объектив немного выше. Не заметив ничего примечательного, он настроил телескоп так, чтобы стало видно скалистое побережье, тянувшееся к северу от Блэквуд-Бич. Впрочем, смотрите-ка: одна волна, похоже, осмелилась коснуться ног обнаженной женщины, бесстыдно возлежавшей на скале…

Пирс замер, словно окаменев под взглядом мифической Медузы. Что-то новенькое, по крайне мере для него. Он никогда прежде не видел эту прекрасную женщину — ни на скалах у моря, ни в городе. Кто же она такая? И почему выбрала для солнечных и воздушных ванн столь неудобное место? Наверняка можно найти уголок куда более укромный.

Пирс постарался получше рассмотреть незнакомку, насколько это позволяли возможности оптического прибора. Смуглая кожа и густые длинные черные волосы. Прекрасная фигура. Длинные ноги. Упругая полная грудь. Разглядеть черты лица было трудно, но у нее, несомненно, были красивый выразительный лоб и ровная розоватая ниточка пробора.

Пирс минут десять наблюдал за женщиной, и за это время она ни разу не повернула лицо в его сторону. Немного позже он обратил внимание на то, что возле нее лежит кучка одежды. Только это обстоятельство убедило его в том, что незнакомка не вынырнула на камни прямо из морских глубин.

Наконец Пирс пресытился зрелищем и сошел по лестнице вниз.

Майор Флудд сидел на полу. Кресло, которое совсем недавно занимал призрак великого корсиканца, представляло собой кучу щепы, пригодной разве что для растопки. Пирс приблизился; лишь тогда Флудд поднял на него глаза.

— Извините меня за шум, — виновато произнес майор и, сделав короткую паузу, добавил: — Интересно, может, лучше попытать счастья с кем-нибудь из современных личностей? Но, черт их побери, все знаменитые полководцы перевелись к двадцатому веку. — Он задумчиво посмотрел на Пирса. — Полагаю, вы не передумаете…

— Ни в коем случае, — отрезал Пирс.

У него сложились хорошие отношения с импульсивным майором, и он не желал испортить их, став участником настольных войн.

Пирс протянул Флудду руку. Тот с благодарностью принял ее и с поразительной ловкостью вскочил на ноги.

— Я стал свидетелем удивительной картины, — сообщил ему Пирс. — Поразительной красоты юная женщина загорала на скалах у воды.

— Это Энди, — невозмутимо ответил Флудд, подтягивая длинные, до колен, носки цвета хаки. И немного подумав, добавил: — Она не загорает. Она ждет, когда ее похитят.

У Пирса от удивления отвисла челюсть.

— Простите?

— Я сказал, что она ждет, когда ее похитят.

— Кто похитит?

Пирсу удалось вымолвить всего два слова.

— Понятия не имею. Думаю, точно знает доктор Фроствиг. Если вы не против, могу позвонить и устроить вам встречу…

Пирс согласно кивнул.

— Отлично, так и сделаю. — Майор привел в порядок свое одеяние и вопрошающе посмотрел на Пирса. — Как вы думаете, кто лучше мне подойдет — Грант или Ли?

Три месяца назад Пирс утратил нужду в зарабатывании хлеба насущного, порвав неразрывную пуповину, связывавшую его желудок со сберегательной книжкой. Он работал брокером на бирже в Манхэттене и однажды, будучи в состоянии изрядного подпития, в одном шумном баре подслушал разговор, который помог ему сделать приличный навар на некой сделке, связанной с поставками рыбной муки. После чего он положил заработанные таким образом деньжата в банк под очень выгодные проценты и ушел с работы. Пирсу стало ясно, что теперь ему в Нью-Йорке делать нечего. Тем более что город этот не был для него родным, родным для него был Бостон. Манхэттен изрядно надоел ему шумом, неизбывной копотью и вечной суетой. Однако в равной степени не хотелось возвращаться и в Бостон — к властному, рано овдовевшему отцу.

Однажды, сидя в вагоне поезда как раз посередине между двумя полюсами его все еще нерешенной жизни, Пирс увидел побитый непогодой деревянный дорожный указатель. Тот промелькнул так быстро, что едва удалось прочитать:



БЛЭКВУД-БИЧ 12 МИЛЬ

Название врезалось в память и не давало покоя до самого конца поездки, навязчиво повторяясь, точно припев прилипчивой песенки. Совершенно непонятным образом оно навевало мысли о неком приятном анахронизме, апатичном упадке, атмосфере столь же далекой и непохожей на суматошную жизнь Нью-Йорка, как далеки и непохожи друг на друга Верхний Ист-Сайд и Гарлем.

Приехав в Нью-Йорк, Пирс немедленно забрал из гаража свой черный «сааб» и отправился в северном направлении.

Городок как будто нарочно не хотел, чтобы Пирс отыскал его. Когда же после долгих часов езды ему все-таки удалось найти тот самый дорожный указатель, промелькнувший в окне поезда, Пирс понял, что на нем не указано, по какой из двух дорог нужно ехать.

Решив, что, судя по названию, город должен находиться на берегу моря, он вырулил на восток, к Атлантическому океану.

Предположение оказалось правильным, а вот выбор в корне неверным. Дорога привела Пирса к заброшенной ферме, одиноко стоящей посреди заросшего сорняками поля. Только выехав на западную дорогу, змеившуюся по холмам Новой Англии, Пирс наконец прибыл в Блэквуд-Бич.

Подобно тому, как счастье приходит совсем не с той стороны, с какой его ожидаешь, въехать в это городок можно было только с противоположного направления.

Блэквуд-Бич приютился на склоне созданного природой амфитеатра, где набегавшее с востока неугомонное море разыгрывало свою нескончаемую трагикомедию. По пологим склонам огромной скальной чаши вились усаженные деревьями улицы, застроенные домиками в викторианском и георгианском стиле, причем последние все до единого находились на разных стадиях живописного упадка. Напрягшись подобно цирковым акробатам, особнячки умудрились вытеснить нескольких своих товарищей наверх, за край широкой, но не слишком глубокой чаши. И теперь эти верхние домики, расположившиеся на горном гребне, предлагали своим обитателям изумительной красоты вид на море.

Пирс решил, что непременно должен поселиться в одном из них. Необъяснимое очарование городка затягивало его в свои гостеприимные, пронафталиненные объятия.

Проехав по проложенной по гребню горы дороге, почему-то именовавшейся — судя по старинному, чугунного литья уличному указателю — Нижней авеню, Пирс неожиданно наткнулся на кособокий, с осыпающейся штукатуркой беленький дом, нижние окна которого были забиты листами фанеры. На лужайке перед домом виднелась выцветшая табличка с надписью: «ПРОДАЕТСЯ». Начиная с витража на башенке, изображавшего симпатичного кракена, и кончая покоробленными досками крыльца, дом окончательно и бесповоротно полюбился Пирсу.

Не прошло и недели, как он уже жил в нем, испытывая невыразимую радость и душевное спокойствие. Два местных плотника — Эд Стаут и его молчаливый сынок Джек — на целый день наполнили дом перестуком всевозможных инструментов, неизбежным при любом ремонте, и поэтому Пирс отправился осматривать город.

Именно во время этой прогулки стало проясняться, насколько странным было новое место его обитания.

Помогли Пирсу прозреть события довольно скромных масштабов, если рассматривать их по отдельности, что позволило ему сохранить веру в то, что когда-нибудь он получит им логическое объяснение. Сверкающий предмет за черной повязкой на глазу у одного из местных жителей; Рэнди Броудбент, бегущий со всех ног по горбатым улочкам вслед за похожим на кошку созданием; странная фраза здесь, наполовину замеченное нечто там — поначалу Пирс пытался не обращать на все это внимания. Однако в конечном итоге странности нагромоздились одна на другую в таком количестве, что сложились в убедительное свидетельство: Блэквуд-Бич не считает для себя необходимым подчиняться тем же физическим законам, что и весь остальной мир.

Взять хотя бы его ближайшего соседа, майора Флудда, чьи поступки казались весьма и весьма нелепыми, если не сказать сумасшедшими. Впрочем, это объяснялось, по всей видимости, исключительно тем, что майор был единственным жителем города, с чьей личной жизнью Пирс был так близко знаком. Пока отец и сын Стауты приводили в порядок его дом, Пирс получил приглашение от Флудда зайти к нему, чтобы составить компанию и пропустить несколько рюмочек. Пирс предложение принял охотно, не ведая, впрочем, что майор принимал у себя и других гостей.

Но даже им Пирс попытался найти логическое объяснение.

Однако женщина, лежащая на скалах у самой кромки воды в ожидании того момента, когда ее «похитят», — этого по какой-то необъяснимой причине Пирс уразуметь никак не мог. Все его зарождающееся изумление выкристаллизовалось в полноценную жемчужину досады.

Прежде чем покинуть дом Флудда, он решил, что непременно должен получить ответ хотя бы на этот один-единственный, загадочный вопрос.

Рыжая рысь на пристальный взгляд Пирса отвечала таким же пристальным немигающим взглядом. Голова ее находилась всего в дюйме от его лица. Она молчаливо, но злобно скалилась, обнажив двойные ряды острых как иголки зубов, призванных причинить жертве нестерпимую боль и неминуемую гибель.

Пирс осторожно погладил пыльную голову искусно набитого чучела, продолжая таращиться на костлявую спину доктора Фроствига. Доктор копался в бумагах, наваленных неподъемной грудой на письменном столе с убирающейся крышкой, что-то бормоча себе под нос. До слуха Пирса долетали лишь невразумительные обрывки слов:

— Представить себе не могу… Как же это могло… И почему только вещи…

Пирс сидел в кабинете доктора Фроствига, в доме № 131/2 по Стагхорн-роуд. В Блэквуд-Бич многие дома носили дробные номера; вразумительного сему объяснения Пирсу так и не удалось найти. Стараясь не отстать от местных привычек и нравов, Пирс вывел масляной краской на своем почтовом ящике следующее:

Нижняя авеню, дом № 3,14159…

(После этого он заметил, что прохожие перестали бросать на него неодобрительные взгляды. Судя по всему, теперь его уже не считали чужаком.)

Кабинет Фроствига — темная неубранная комната, освещенная одной-единственной шестидесятиваттной лампочкой — целиком заполняли чучела всевозможных животных. Все они служили превосходным источником пищи для многочисленных поколений моли. В комнате не было такой ниши, в которой не нашлось бы хотя бы одного чучела. Сова навеки распростерла крылья над сервантом, уставленным чучелами мышей, застывших в самых комичных позах. По бескрайней равнине дивана подкрадывалась к незримой жертве лиса. В темном углу Пирс заметил очертания взрослой гориллы. И это была лишь часть «обитавшей» в доме Фроствига фауны.

Где-то сзади что-то грохнуло, и Пирс подскочил от неожиданности.

Фроствиг отошел от стола, столешницу которого он только что с таким грохотом захлопнул.

— Никак не могу отыскать чертов журнал, — объяснил хозяин кабинета — Впрочем, обойдусь и без него. Слава богу, я пока еще не впал в старческое слабоумие. Я прекрасно помню всех моих старых друзей, и профессор Рамада не исключение, даже если и я не могу подробно изложить суть его безумной теории.

— Спасибо вам за хлопоты, доктор, — поблагодарил старика Пирс.

Хозяин дома медленно опустился в кресло напротив гостя.

Фроствиг являл собой богатый набор костей и сухожилий, облаченных в мешковатую голубую рубашку, в пятнах от кислоты, и серые брюки. Он был совершенно лыс, а лицо его напоминало высохшее русло древней реки.

— Итак, мистер Зейсс. Что именно вы хотели бы узнать о профессоре Рамада и его дочери?

Пирс почувствовал себя крайне неловко при мысли о том, что ему сейчас придется признаться, как он тайком подглядывал за молодой обнаженной женщиной. Ухватившись, как за спасительную соломинку, за слова самого Фроствига, он наконец вымолвил:

— Я как-то слышал выступление профессора и решил узнать, чем он сейчас занимается. Он и его дочь.

Фроствиг посмотрел на Пирса так, будто перед ним сидел абсолютно прозрачный манекен, до предела набитый ложью. Однако скорее всего он решил, что намерения собеседника честны, потому что все-таки ответил Пирсу:

— Боюсь, что в настоящее время профессор ничем не занимается. Он умер около года назад. Многие люди, близко его знавшие — главным образом романтически настроенные глупцы, — утверждают, будто виной тому дела сердечные. Однако я подозреваю, что он действительно разбился, упав с двенадцатого этажа.

— Самоубийство?

— Нет, в самоубийство я не верю. Хотя прекрасно понимаю, почему некоторые столь яростно отстаивают эту версию. У профессора была навязчивая идея: ему якобы не давали житья коллеги, работавшие с ним на одном факультете. Рамада преподавал зоологию в Брауновском университете. В тот роковой день он находился на верхнем этаже научной библиотеки. Свидетели утверждают, что он высунулся из окна, чтобы получше рассмотреть пятнистого голубя какой-то редкой породы, разгуливавшего по карнизу, и потерял равновесие.

Пирс знал, о каком здании идет речь, и зримо представил себе случившееся.

— Так в чем же заключалась теория профессора? — поспешил он напомнить собеседнику.

Фроствиг домиком сложил длинные пальцы.

— Именно поэтому я и пытался найти журнал. Я ищу его с тех самых пор, как мне позвонил Флудд. Видите ли, профессору удалось обнародовать свои идеи в какой-то околонаучной газетенке в виде статьи, содержащей ряд спорных гипотез. Это, конечно же, вызвало еще большее презрение к нему со стороны коллег. Их отношение можно выразить в следующих словах:

«Рамада утверждал, что в толще скалы Биг-Эгг имеются пустоты и вход в виде подводного грога. Далее он настаивал, что там-де обитает некое древнее существо, которое некогда фигурировало в легендах индейцев-наррангасетов в образе морского божества. Наррангасеты в самом деле когда-то совершали паломничества в Блэквуд-Бич, конечно же, в те времена, когда самого этого поселения первых европейцев еще не существовало. Как бы там ни было, мифический подводный исполин ужасно раздражал коллег профессора. Однако тот до конца жизни не утратил веру в свою гипотезу».

Пирс медленно переваривал услышанное. Фроствиг так и не представил никакого объяснения странного поведения дочери профессора зоологии. Пирс решил докопаться до истины, чего бы это ему ни стоило.

— А Энди, его дочь?..

— Прекрасная девушка, — отозвался Фроствиг. — Она еще в раннем детстве лишилась матери и росла независимой, ну просто мальчишка-сорванец. Она, разумеется, тяжело переживала смерть отца. Пожалуй, даже слишком сильно. Энди практически не выходит из дома, лишь изредка в магазин за продуктами. И… — суровый взгляд Фроствига тяжело опустился на Пирса, который тут же виновато опустил голову, — …ходит в чем мать родила загорать на скалах у моря, где, по слухам, предлагает себя этому самому морскому чудовищу, как будто желает принести себя в жертву, словно это поможет воскресить ее дорогого отца.

— Ужасно печально, — посочувствовал Пирс, — не говоря уже о том, что это чистое безумие.

Фроствиг пожал плечами.

— Все может быть. Лично мне кажется, что это лишь досужие вымыслы. Никто точно не знает, что у нее на уме, поскольку она никому ничего не рассказывает. Вдруг она пытается превратить Блэквуд-Бич в нечто вроде местного Сен-Тропе? И вот еще запомните: все мы измеряем собственное горе по-разному.

Пока Пирс размышлял над последней фразой Фроствига, профессор, хрустнув костями, поднялся с кресла и вытащил из-под положенной на сиденье кресла подушки, на которой сидел, огромный штангенциркуль, после чего осторожно приблизился к гостю.

— А теперь, молодой человек, если вы готовы отблагодарить меня за потраченное на вас время, позвольте мне сделать несколько измерений.

Ошеломленный Пирс беспомощно опустился в кресло, покорно отдав себя в руки Фроствига, который измерил его череп, предплечье, бедро и прочие части тела.

Наконец старик завершил свое странное занятие, Пирс встал, и Фроствиг проводил его до двери.

Когда они проходили мимо темного угла, в котором была замечена горилла, глаза Пирса, теперь уже привыкшие к полумраку, сыграли с ним шутку, столь знакомую тем, кто страдает миопией, но обычно неизвестную людям с хорошим зрением, таким, как Пирс: замеченный с большого расстояния предмет при близком рассмотрении оказывается чем-то совсем иным.

Пирс собрался было повнимательнее рассмотреть то, что стояло в углу, но хозяин не дал ему это сделать, торопливо подтолкнув к выходу.

По пути домой до Пирса дошло, что он принял за гориллу огромную меховую шубу, надетую на человеческую фигуру со стеклянными глазами.

Впервые они столкнулись лицом клипу на рынке, в том ряду, где торгуют мукой и сахаром.

Пирс отвел взгляд от пакетов муки со странным названием и тотчас обнаружил, что угодил в ловушку: его взгляд был устремлен на восхитительный профиль Энди.

В следующую секунду ему стало ясно, что он просто обязан заговорить с ней. Для начала. А затем — если станет понятно, что никаких препятствий для этого не существует — властно схватить ее за талию, перебросить через плечо и ускакать прочь на каком-нибудь крылатом коне в какой-нибудь уединенный замок, где возлежать с ней на ложе любви по двадцать три часа в сутки.

Пирса трудно было назвать мускулистым молодым человеком, а Энди формами своими приближалась к богине, так что с забрасыванием ее на плечо он не стал торопиться. Затем инстинкт подсказал ему, что силу он найдет в другом месте.

Однако на краткий миг — молча и не хватая ее за талию — он просто положил локоть на пыльный, покрытый лаком прилавок рынка Рекстроз-Маркет (основан в 1910 году) и принялся пристально рассматривать лицо Энди.

Ее черты были слегка кастильскими, или левантийскими, или греческими — какой-то из тех средиземноморских рас, которые Пирс никогда не мог отличить друг от друга. Лоб девушки был чист, как Пирс и подумал, в первый раз увидев ее в подзорную трубу. Светло-карие глаза вызвали головокружение. Крупный, бросающийся в глаза нос заставлял задуматься о том, как лучше всего повернуть голову, чтобы было удобнее целовать ее сочные губы.

Пирс опустил взгляд ниже. На Энди была мужская рубашка, завязанная на талии узлом, хлопковые шорты с цветочным рисунком и сандалии, выгодно подчеркивавшие привлекательные щиколотки. Она задумчиво, если не сказать рассеянно, наполняла продуктами плетеную корзинку.

Энди терпела полный обожания взгляд Пирса секунд тридцать, после чего направилась прямо к нему.

Пирс поспешно выпрямился, понимая, что выглядит как типичный бездельник или пресыщенный сердцеед, если, конечно, такие водятся на рынке. Он открыл было рот, чтобы избавиться от словесного бремени теперь уже полностью расцветшего почитания, но Энди заговорила первой:

— Я вас знаю, сэр?

Ее громкий мелодичный голос поверг Пирса в еще более опасные глубины растерянности. Ему хотелось сказать что-то вроде: «Хотя вы не знаете меня, милая леди, нам самой судьбой была уготована встреча в ту самую минуту, когда я издали увидел вашу волнующую, восхитительную обнаженную грудь». Однако вместо этого он, заикаясь, выдавил из себя следующее:

— Нет… но я… то есть… мое имя…

— Мне все понятно, можете не продолжать, — резко оборвала Энди. — Я не намерена выслушивать, что вы хотите сказать, независимо от ваших, возможно, добрых намерений. В данный момент моя жизнь слишком запутана. У меня нет времени для старых знакомых, не говоря уже о новых.

Она развернулась, чтобы уйти, и сердце Пирса упало.

— Подождите! Я совсем недавно живу в вашем городе. Я просто хотел представиться вам.

Энди снова повернулась к нему.

— Мой отец свято верил в право человека на частную жизнь. Он не советовал мне предаваться праздной болтовне с незнакомыми людьми. И хотя он ушел из жизни, я все еще продолжаю следовать его наставлениям. Прошу вас более не беспокоить пребывающую в трауре женщину или я рассержусь на вас.

Покончив с Пирсом, Энди, соблазнительно покачивая бедрами, направилась к прилавкам, где торговали чипсами и прохладительными напитками. В самом конце прохода она неожиданно остановилась и обернулась. Ее губы тронула загадочная улыбка.

— Возможно, когда все это кончится… — не менее загадочно произнесла она и удалилась.

Не то что говорить, даже мысли свои Пирс не мог облечь в более или менее осмысленные фразы.

На самом деле я не чужой в вашем городе…

И…

Как такое восхитительное тело может пребывать в трауре?

У лица в зеркале выражение было хитрое и в то же время отталкивающее. Брови взлетали вверх, совсем как у Граучо Маркса. Глаза жутко косили. Губы безобразно кривились. Ноздри вывернулись наружу, как у искусанного пчелами быка. В целом зеркальное отражение напоминало человека, который одновременно услышал скверный каламбур, съел лимон или чьи-то пальцы безжалостно пощекотали ему ребра.

Пирс прекратил кривляться. Он стоял перед висящим в ванной зеркалом, прижавшись животом к раковине, и был занят тем, что пытался разглядеть на своем лице признаки зарождающегося уродства, которые могут дать о себе знать в любой момент при встречах с людьми. Но нет, Пирс не обнаружил ни малейших признаков чего-то подобного. Вообще-то он привык считать, что лицо у него приятное. И все же наверняка в нем должен иметься некий скрытый изъян.



Иначе как объяснить холодность Энди?

Они встретились еще дважды — один раз снова на рынке (молчание) и еще раз у стен ее дома (уродливое строение, увенчанное остроконечной крышей и башенками и с огромным окном над входной дверью — ни дать ни взять глаз внутри пирамиды с долларовой купюры; встреча отличалась «гостеприимством» в духе Лукреции Борджиа, что было подчеркнуто жестом Энди, которая рукой изобразила, что охотно перерезала бы Пирсу горло).

В общем, оставь надежду всяк сюда входящий, подумал Пирс и уныло, уже в который раз бессмысленно состроил уродливую гримасу.

Копна каштановых волос, ниспадавших на лоб, спокойные голубые глаза, непритязательный нос, красиво очерченный подбородок… Он никак не мог взять в толк, почему в принципе недурная внешность вызывает столь яростное отвращение. Что касается тела, то все бывшие любовницы Пирса оценивали его как очень даже удовлетворительное.

Бедняжка явно не в своем уме, если не желает даже разговаривать с ним. И единственное объяснение тому — ее прошлое и сумасшедший город, в котором она живет. Она одержима воспоминаниями о смерти отца, у нее нет времени заняться чем-то действительно полезным. Она лишь нежится на скалах у моря, выполняя некий загадочный ритуал и наложив на себя бессмысленную епитимью за смерть, в которой абсолютно не виновата. Маньячка, вот кто она такая. Так Пирс временно освободился от вызываемого ею любовного томления.

Он оделся и сошел вниз — почитать «Блэквуд-Бич интеллидженсер» и позавтракать, — думая о том, что нужно выбросить из головы все мысли об этой безумной женщине.

Принятого им торжественного обещания хватило до третьей чашки кофе. Затем, ненавидя самого себя, Пирс поплелся к майору Флудду.

Молодой человек не стал стучать, поскольку майор никогда не реагировал на стук в дверь. Он просто вошел в дом и, миновав несколько огромных, похожих на пещеры комнат, оказался в помещении, в котором майор развлекал своих бесплотных противников.

Здесь его взгляду предстала уже ставшая привычной физиономия Флудда, который сидел напротив какого-то извивающегося туманного облачка.

— Вис-с-ски! — шипящим шепотом умолял призрак.

— Нет, никакого виски! — кипятился Флудд. — Пока не закончим игру, никакого виски не будет!

— Ш-ш-што з-за в-в-война? — бессвязно поинтересовался призрак.

— Мид против Ли. Сражение при Геттисберге. Вам нужно выступить в роли одного из ваших собственных генералов. Так что никаких проблем не возникнет. Ваш ход.

Без всякого материального вмешательства фишки заскользили по доске. Лицо Флудда приняло выражение мрачной сосредоточенности.

Пирс не стал мешать игре.

Прикоснувшись к телескопу, он почувствовал, что старинный оптический инструмент все еще хранит тепло человеческих рук. Молодой человек направил объектив на север, в уже ставшем привычным направлении. Через несколько секунд в объективе возникла Энди.

Каждый раз, когда день за днем он наблюдал за ней с расстояния и без ее ведома, Пирсу без всякой причины становилось жарко. Он не стал искать с ней встреч на скалах у моря. Причиной тому была его уверенность, что если бы такая встреча состоялась, то Энди возненавидела бы его еще больше. Но действительно ли она его ненавидит? Ведь тогда на рынке она улыбнулась. Если она его действительно ненавидит, то какой смысл жить дальше! Гранитное ложе, на котором сейчас возлежит Энди, выбьет из него мозги, когда он камнем бросится вниз на скалы. Что ж, каков отец, таков и поклонник.

Безумные мысли Пирса внезапно отделились от потока сознания, как будто их только что отсекла незримая гильотина. Что это она там делает? Энди выпрямилась, села и вытащила что-то из вороха одежды. Пирсу показалось, будто ее рука держит что-то невидимое глазу. Нет, это прозрачная бутылочка с прозрачным содержимым. О боже! Не может быть… Может. Она не посмеет… Еще как посмеет. Уже посмела…

Энди принялась покрывать свое тело медового оттенка кремом для загара.

Чувствуя себя гадким извращенцем, предающимся гнусному подглядыванию за ничего не подозревающей жертвой, Пирс не мог оторвать глаз от процесса превращения верхней части тела — рук, груди, живота — в сверкающий рай. Когда же ее рука скользнула ниже пояса, Пирс так возбудился, что сбил фокус, и изображение тут же утратило резкость.

Он выпрямился и отошел от телескопа. В воспаленном воображении начал формироваться отчаянный план.

Рэнди Броудбент выглядел как человек без возраста. Хотя ему предположительно было лет двенадцать, его мясистое лицо излучало присущую Будде вневременную безмятежность. Даже заляпанная остатками еды футболка и мешковатый комбинезон были не способны умалить его ауру вечного самосозерцания.

Пирс сидел рядом с мальчиком» подвале дома Броудбентов. Родители Рэнди были в данный момент на работе.

Подвал служил Рэнди мастерской. За исключением одного угла, отданного стиральной машине и сушилке, почти все пространство занимал верстак, заставленный всевозможными химикатами и лабораторной посудой. Здесь же находился комплект энциклопедии «Британника», выпущенной до 1900 года, и другие тому подобные вещи, которые когда-то привлекли внимание Рэнди.

— Давайте проверим, правильно ли я вас понял. — Мальчик сидел на высокой табуретке за лабораторным столом, и его глаза находились на одном уровне с глазами Пирса. — Вы даете мне костюм для подводного плавания и хотите, чтобы я превратил его в нечто такое, что по виду напоминает морское чудовище.

— Все верно, — испытывая неловкость, подтвердил Пирс. — И не забудь, пожалуйста, про маску.

— Конечно. И маску тоже. И все это нужно вам для Хэллоуина, до которого еще два месяца.

— Точно. Но он нужен мне как можно скорее.

Рэнди флегматично посмотрел на Пирса, и тому показалось, что мальчишка как будто видит его насквозь, читает историю его души, причем предпочтительно в кратком изложении. Пирс подумал, что мальчишка сейчас откажется, когда тот неожиданно спросил:

— Неделя вас устроит? Подождете неделю?

— Разумеется. Отлично, — пролепетал Пирс. — Что это? — спросил он, указывая на какой-то аппарат, похожий на огромную клетку.

— Передатчик материи, — устало ответил Рэнди. — Пока недоделан.

Пирс понимающе хихикнул. Ох уж эта молодежь! Что за безумные полеты фантазии!.. Однако следует признать, что у мальчишки золотые руки. Пирс как-то раз видел вылепленную им скульптуру Александра Великого, Рэнди сделал это шедевр по заказу майора Флудда.

— Ага, я вижу, у тебя тут компьютер. Я тоже раньше пользовался компьютером, когда работал на фондовой бирже.

Пирс потянулся к знакомым клавишам.

— Осторожно! — предостерег его Рэнди. — Это не совсем обычная машина. Я ввел в нее несколько очень сложных прогностических программ.

Пирс заулыбался. Он еще не успел пробежать пальцами по клавиатуре, а по экрану, появившись сами собой, уже поползли слова предостережения:

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО

ЭТО ОПАСНО

ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ

Пирс испуганно отпрянул, как будто по клавиатуре неожиданно прошел разряд электрического тока.

— Ха-ха, — неестественно рассмеялся он, чувствуя, как на верхней губе выступили бисеринки нота. — Хорошая шутка.

— Я не шучу, — произнес Рэнди. — И она тоже никогда не шутит.

Для выполнения задуманного нужен был ясный, безветренный день, когда море спокойно. После всех ухищрений Пирсу меньше всего хотелось, чтобы сильный прилив выбросил его на огромный плоский валун, на котором загорала Энди.

Наконец такой день настал. Пирс выехал из города незадолго до рассвета. В его вещевом мешке лежали костюм для подводного плавания и маска.

Он забрал их у Рэнди несколько дней назад, заплатив мальчишке кругленькую сумму. Увы, юному дарованию, видимо, больше никогда не представится возможность потратить свой гонорар. Однажды утром Пирс, подобно остальным жителям городка, с великим удивлением узнал, что дом Броудбентов загадочным образом исчез. Осталась лишь пустая яма, где некогда находился также бесследно исчезнувший фундамент, из которой торчали гладко обрезанные водопроводные трубы. Пирсу вспомнился передатчик материи, и он невольно вздрогнул, представив себе, что едва не зашел по неосторожности в эту невинную с виду клетку.

Пирсу не очень-то хотелось выполнять задуманное. Он чувствовал себя истинным ничтожеством. Но разве у него остается выбор? Он обязан привлечь к себе внимание Энди. Наверное, поступить по-другому просто нельзя. А вдруг, подумалось ему, он сможет — если употребить лексику из арсенала популярной психологии — помочь ей избавиться от навязчивой идефикс, актуализировав эту самую идею, воплотив ее в жизнь?

На общественном пляже в тот ранний час было почти пусто, если не считать облупленных скамеек и шаткой беседки. Неподалеку Пирс обнаружил чахлую рощицу вечно кривых сосен, где можно было переодеться. Он разоблачился до трусов и выложил на песок костюм для подводного плавания и маску. Рэнди прекрасно справился с поставленной задачей — при помощи эпоксидного клея, резины и пластмассы придал костюму вид безобразной, бородавчатой шкуры омерзительного подводного монстра с зазубренными плавниками на локтях и лодыжках. Он даже оснастил наряд перчатками. Маска — открытая сзади и там же крепящаяся эластичными ремешками — напоминала отвратительную рожу чудовища из «Черной лагуны».

Пирс натянул костюм, маску и ласты. Довершала экипировку дыхательная трубка.

Оставив одежду под соснами, молодой человек зашагал по песку и вскоре скользнул в воду.

Взяв курс на север, он еще раз прокрутил в голове план предстоящих действий.

Добравшись до нужного места, он снимет маску и дыхательную трубку. (Эти вещи ему больше не понадобятся, потому что они с Энди уйдут с берега, держась за руки.) Сбросив их в воду, вынырнет на поверхность, намеренно направив волну на обломок скалы, на котором будет загорать девушка его мечты, издавая при этом приличествующие ситуации трубные звуки. Далее Пирс предполагал несколько вариантов последующего развития событий. Энди лишится чувств, или пустится бежать, или же бросится к его ногам. В любом случае она будет спасена. В конечном итоге он непременно избавит ее от заблуждений.

Пирс поплыл дальше, энергично отталкиваясь ластами, опустив голову вниз. Время от времени он останавливался и осмеливался посмотреть вперед, чтобы проверить, в правильном ли направлении движется. Из-под воды перспектива искажалась, и очертания берега казались не такими, как с суши. Тем не менее Пирс не терял надежды увидеть на камнях у воды прелестную фигурку Энди.

Наконец ему посчастливилось заметить ее. План сработал как нельзя лучше — до определенной степени, разумеется. Впереди, всего в нескольких ярдах от него на скале возлежал очаровательный предмет его грез. Впрочем, Пирс увидел лишь восхитительные большие пальцы ее ног. Он стянул маску и подождал, пока та опустится на дно. Дыхательная трубка последовала за маской. Пирс натянул на голову уродливую морду морского чудовища, дождался приближения очередной волны и бросился вперед.

Выпрямиться в ластах было нелегко, но Пирс в конце концов встал на ноги прямо перед Энди, явив собой восставшего из океанских глубин жуткого монстра.

— А-а-а!.. — взревел он, видя, что Энди приподнялась и села.

Неожиданно чья-то холодная и скользкая рука схватила Пирса за лодыжку правой ноги и с силой дернула.

Потеряв равновесие, незадачливый влюбленный полетел вперед, едва не свалившись прямо на объект своей страсти. Энди вовремя успела отпрянуть. При падении Пирс успел выставить руки и поэтому избежал удара торсом о камни, однако ухитрился приложиться о валун подбородком.

Обернувшись назад, он в полном изумлении увидел плод воображения профессора Рамада.

Это был гуманоид ростом более семи футов с серо-зеленой, шершавой, обросшей ракушками кожей. Всей своей кошмарной массой он угрожающе навис над беззащитной девушкой.

Ни секунды не раздумывая, Пирс набросился на него, выставив вперед кулаки.

Монстр даже не пошатнулся от удара. Нагнувшись, он легко, как пушинку, подхватил своего решительного противника и поднял над головой.

В следующее мгновение Пирс полетел вниз. Прежде чем рухнуть на камни, он услышал громкий всплеск. От удара воздух из его груди вылетел полностью, до последнего кубического сантиметра.

Он пришел в себя лишь несколько секунд спустя благодаря стараниям любезной Энди. Держа видеокамеру за ремешок, она несколько раз отходила ею Пирса по спине. Каждый удар сопровождался отдельным словом:

— Ты… хрясь!

— Безмозглый… хрясь!

— Чертов… хрясь!

— Идиот… хрясь!

Пирс, содрогаясь от боли, перевернулся на спину, и его возлюбленная прекратила экзекуцию, присев рядом на корточки. Ее прелестные бедра все еще дрожали от ярости. В следующее мгновение Энди разрыдалась.

— Что?.. Что?.. Что случилось? — прохрипел Пирс.

— Ты все испортил, придурок! — гневно воскликнула Энди. — Я уже несколько недель подряд ждала его появления, и вот теперь все псу под хвост! Сегодня он мог бы полностью показаться из воды, и тогда мне удалось бы сделать хорошие снимки! Я бы доказала, что гипотеза отца верна!

Пирс сел. Похоже, у него не осталось ни одной целой косточки.

— Можешь сфотографировать меня! — галантно предложил он.

— Конечно, — ядовито отозвалась Энди, хлюпая носом и еле сдерживаясь от рыданий. — Отличный снимок, на котором видно, что это фальшивка, человек в поддельном наряде чудовища. Тогда все подумают, что настоящий морской зверь — тоже фальшивка… Да сними ты эту мерзкую маску!

Пирс повиновался. Энди перестала хлюпать носом.

— Я люблю тебя, — признался Пирс.

Энди криво улыбнулась в ответ.

— Если ты меня любишь, верни сюда этого морского красавца!

Пирс на мгновение задумался. Затем сполз с камня и вошел в воду. На сей раз схватившая его за лодыжку рука была теплой и нежной. Пирс остановился и обернулся.

— Я забыла, как, ты говорил, тебя зовут?

«Rescuing Andy». Перевод А. Бушуева

ОСЕННИЙ ГОСТЬ

В моем предыдущем сборнике рассказов «Странные ремесла» я упоминал о том, что в прошлом у меня был подобно другим авторам цикл неудавшихся рассказов, точнее, три штуки. Два рассказа о жителях местечка Блэквуд-Бич, представленные в этой подборке, — типичный образчик ранних неудачных проб пера. Я написал еще два других — «Капитан Джим» и «Билли Бадд», — которые мне так и не удалось пристроить. Я тогда задумал события в соответствии с временами года. В рассказе «Спасти Энди» действие происходит летом, тогда как приводимый ниже рассказ повествует о событиях, имевших место осенью. Действие рассказа «Капитан Джилл», повествующего о призраке женщины-пирата, развертывается на фоне зимних природных изменений, тогда как повествование о рождении некоего странного растения я окунул в весну. Я мечтал создать еще и другой цикл из четырех рассказов, по наивности купившись на просьбы издателей собрать все восемь рассказов в один симпатичный томик. Увы, подобно большинству моих грез периода ученичества это было великой, хотя и простительной глупостью. В журналы начинающему писателю было не пробиться, а приземленные издатели относились к сборникам рассказов как к чему-то отмеченному микробом проказы.

Почти одновременно с появлением этих двух рассказов Чарльз Грант начал издавать антологии, посвященные загадочному городу под названием Грейстоун-Бич. Как и следовало ожидать, возникла путаница, этот городок то и дело путали с моим детищем — Блэквуд-Бич, — что вбило последний гвоздь в крышку гроба моих мечтаний.

Однако повторим еще раз: разве для того, чтобы быть счастливым, нужны огромные тиражи?

И вот еще что: сходство между первым эпизодом моего рассказа и подвигами некоего Гарри Поттера также никоим образом не снискали мне каких-либо похвал

Близнецы просчитались, решив, что учительница на них не смотрит.

Шестиклассники Язон и Медея Хеджкок были неразделимы и неисправимы. На уроках мисс Эмпсон они сидели за одной партой в заднем ряду, беспрестанно ерзая, хихикая и строя всяческие пакости. За пределами школы близнецов частенько видели на кривых улочках Блэквуд-Бич, по которым они носились сломя голову и пугали прохожих леденящими душу криками. Отец этой сладкой парочки, преподаватель древнегреческого языка в пригородной подготовительной школе, был абсолютно не способен хоть как-то приструнить своих чад. Не могла оказать какую-либо помощь в воспитании близняшек и их мать. Она все свое время проводила в пещерах, которыми были буквально изрыты прибрежные скалы, где собирала летучих мышей.

Сегодня сорванцы явно вознамерились подстроить какую-то особо мерзкую гадость. В данный момент их внимание было приковано к рисунку, выцарапанному на парте Язона. Загадочный этот рисунок слегка отливал красным, как будто был прочерчен кровью. Склонясь над ним, близнецы прошептали целую серию какофонических имен. На их лицах с курносыми носиками-пятачками застыло необычайно серьезное выражение.

От остальных учеников не скрылось, чем заняты эти двое. Всех до единого в классе, и мальчиков, и девочек, охватило ощущение жуткого страха и неодолимого любопытства. Затаив дыхание, класс ждал, что сейчас будет. Неужели эти двое снопа выйдут сухими из воды? Не слишком ли далеко они зашли? Почему мисс Эмпсон их не остановит?

Мисс Эмпсон стояла к классу спиной и, постукивая мелом, писала на классной доске целую серию каких-то дат. Ее черные, закрученные колючими рожками волосы делила на две половины флуоресцентная розовая полоска. Одета учительница была в кожаную юбку и топик с тигровым рисунком. Ходили слухи, что, хотя мисс Эмспсон и была уроженкой Блэквуд-Бич, ее как магнитом тянуло в Бостон, куда она регулярно наведывалась, чтобы оторваться по полной программе в ночной дискотеке. Школьники неизменно поражались тому, как столь немолодая особа, которой уже стукнул тридцатник — а значит, полагалось поскрипывать при ходьбе старческими костями, — могла танцевать всю ночь напролет, а на следующий день преспокойно давать уроки.

Видимо, мисс Эмпсон прошлой ночью явно переусердствовала с танцами. Сегодня она уже не порхала, как балерина на пуантах. Обычно она никогда не позволяла Хеджкокам переступать границ дозволенного, однако в данный момент утрата бдительности привела к тому, что беспутные близнецы приблизились к роковой черте на опасно близкое расстояние.

Над головами двойняшек возникло небольшое облачко. Их монотонные голоса звучали если не громче, то заметно настойчивее. Все одноклассники замерли на самом краю стульев. Мисс Эмпсон как ни в чем не бывало продолжала покрывать классную доску меловыми письменами.

В тот миг, когда Язон и Медея достигли пика своих заклинаний и из облачка показались две маленькие когтистые руки, а остальные ребятишки издали один долгий коллективный вздох, мисс Эмпсон резко обернулась, издав при этом пронзительный крик, подобный тому, с каким Брюс Ли обычно крошил в капусту своих неразумных противников.

— Аий-йяа-а-а!

Из кусочка мела, который она держала в вытянутой руке, вылетел сгусток света, моментально приведя в чувство распоясавшихся близнецов.

Раздался негромкий хлопок, и облачко с его необычным содержимым исчезло.

Класс облегченно — как по команде — вздохнул. Плечи обмякли, попы заерзали по стульям.

Язон и Медея Хеджкок как сидели, так и застыли в заговорщических позах. Казалось, от испуга у них временно перехватило дыхание, а лица сделались мертвенно-мраморного оттенка.

Шед Стиллвелл провел рукой по потному лбу. Уф, кажется, пронесло. Он всегда говорил близнецам, что с мисс Эмпсон шутки плохи. Будем надеяться, сегодняшний урок все-таки пойдет им впрок. Впрочем, в этом Шед сильно сомневался.

Он посмотрел на часы. (Тут надо сказать, что Шед очень гордился своими часами — подарок родителей в день его двенадцатилетия — и каждые десять минут находил повод узнать время.) Без малого 3.00. Интересно, продолжит мисс Эмпсон урок истории после выходки близнецов или все-таки смягчится и отпустит их пораньше?

Ответ на вопрос не заставил себя ждать: в следующее мгновение мисс Эмпсон заговорила, обращаясь ко всему классу:

— Пожалуй, сейчас мы сосредоточим внимание на делах учебных. Вчера мы обсуждали Америку времен первых колоний. Думаю, мы лучше поймем прошлое нашей страны, если соотнесем изучаемый отрезок истории с историей нашего родного города.

В 1636 году Роджер Уильямс, спасаясь от судебных преследований в Массачусетсе, бежал в наши края и основал поселение Провиденс. Два года спустя один из его сподвижников, некий Огастес Блэквуд, взгляды которого Уильямс счел излишне либеральными, также бежал. Он отправился по побережью на юг, где вскоре, сопровождаемый последователями, и основал Блэквуд-Бич.

Имена большинства первых поселенцев сегодня увековечены в названиях улиц, парков и общественных зданий нашего города. Стагхорн, Трипп, Гуднайт.

При упоминании последнего имени все дети вздрогнули: образ Уэлкама Гуднайта всплыл на поверхность их памяти подобно зловонным газам, вырывающимся из болотной трясины. Тони Дикристофаро на всякий пожарный случай показал «козу»: мизинец и безымянный пальцы торчат словно рожки, остальные прижаты большим пальцем.

— К сожалению, почти никто из этих семей не дожил до наших дней, и причиной тому Пятнистая чума, эпидемия которой разразилась в 1750-х годах. Вторая волна иммиграции имела место после Великой Американской революции, когда Блэквуд-Бич открыли для себя флибустьеры и контрабандисты; они занялись здесь оживленной торговлей… э-э-э… — мисс Эмпсон на миг отвернулась от класса, — противозачаточными средствами из бараньей кожи. Только после того как по настоянию Бенджамина Франклина, известного своими либеральными взглядами, Конгресс США легализовал эти, хм, средства, Блэквуд-Бич утратил свою дурную славу.

Стоило мисс Эмпсон произнести последнее слово последней фразы, словно она идеально рассчитала ее до секунды, как прозвучал звонок.

— На сегодня все, ребята. Урок окончен. Все свободны.

Дети дружно встали с мест и вышли из класса.

За исключением, разумеется, близнецов.

Шед шагал, поддавая ногами опавшие листья, толстым ковром покрывавшие мощенные кирпичом тротуары. Обычно он редко шел из школы прямо домой, предпочитая немного побродить по улицам родного городка.

Дом Шеда стоял на Типстафф-лейн, примостившись довольно высоко на краю созданной самой природой впадины в форме полумесяца, к которой, собственно, и прилепился город.

Из любой крытой черепицей башенки открывался потрясающей красоты вид на весь Блэквуд-Бич и море. Прежде чем отправиться домой, мальчик по привычке произвел ежедневный осмотр городских достопримечательностей.

Легким шагом он прошел небольшой квартал, именуемый Дайерс-стрит. Здесь, кичась перед остальными домиками свежевыкрашенными стенами, возвышался особняк некой миссис Старкуэзер. Надо сказать, обликом дом ужасно напоминал свою высокомерную, жестоковыйную хозяйку. Пройдя мимо рынка Рекстроз-Маркет, Шед зашагал по Мейден-стрит в гору, затем миновал котлован, в котором когда-то покоился фундамент дома Броудбентов, и обсерваторию профессора Шримшандера. Затем он остановился поболтать с друзьями, которые играли с трехногой собачонкой Эдда Стаута. После чего зашагал дальше по улице, тянувшейся вдоль высокого края получаши, на внутренней поверхности которой и примостился город, вернее, большая его часть.

На Нижней авеню, возле стоявших бок о бок домов мистера Зейсса и майора Флудда, мальчик свернул направо. Затем прошел мимо пустыря, который ребятишки называли Могильником, хотя вряд ли кто-нибудь мог сказать точно, кто или что именно покоится там в хладной земле.

Наконец Шед добрался до Канавы — своего любимого места.

Канавой назывался глубокий овраг, по которому протекала узкая быстрая речка. Достигнув края утеса, она образовывала живописный водопад и уносила свои воды в море. За оврагом Нижняя авеню продолжалась, проходя по перекинутому через Канаву мостику чугунного литья, перила которого украшали изображения злобных человеческих лиц.

Сойдя с дороги у края моста, Шед начал спускаться вниз по склону оврага, испачкав при этом руки и джинсы. Оказавшись внизу, среди берез, ив и тополей, облюбовавших в качестве жилища это укромное место, он остановился на берегу ручья. Набрав полную пригоршню камушков, Шед принялся один за другим бросать их в воду.

В Канаве Шеду неизменно бывало спокойно и радостно. Чего никак не скажешь про родной дом. Нет, родители у него хорошие люди, грех жаловаться. Они дарили ему свою заботу, любовь и почти все, что он только мог пожелать. Школа тоже не вызвала у Шеда особой неприязни. (Правда, его порой беспокоили некие необычные ощущения при виде ног мисс Эмпсон, но он наделся, что со временем это пройдет.) Другое дело Канава. Журчание воды, толстый ковер прошлогодней листвы на земле, ажурный шатер летней листвы, защищавший Шеда от окружающего мира, — это были жизненно важные вещи, добрые и, как он инстинктивно догадывался, нужные его душе.

Теперь пришла осень, стояли первые дни ноября, и листвы уже почти не осталось. Овраг принял какой-то нереальный, призрачный вид. Птичьи гнезда, ранее скрытые травой и листвой, стали хорошо видны, а ночами казалось, что полная луна — это маленькая жемчужина, что она совсем рядом, до нее можно дотянуться, ухватиться рукой за серпик.

Внимание Шеда привлекло одно из деревьев — высокая ива, склонившаяся прямо над водой. К удивлению мальчика, на ней все еще сохранялась листва; дрожа под каждым порывом ветра, листья продержались на ветвях до поздней осени. Шеду было известно, что ивы обладают мощной корневой системой и потому сохраняют листву дольше, чем другие деревья. Однако это дерево было каким-то особенным даже по сравнению с другими, ему подобными.

Движимый любопытством, Шед подошел ближе, чтобы получше рассмотреть это чудо природы.

Остановившись рядом с ивой, он неожиданно замер на месте.

Возле дерева стоял человек. У Шеда от удивления перехватило дыхание.

Человек этот был примерно одного с ним роста. Он стоял, прижавшись спиной к стволу дерева. Правой руки видно не было. В глаза бросались борода и длинные волосы желтоватого, старческого оттенка. Крючковатый нос, темные провалы глазниц. На незнакомце была старая грязная куртка в клетку, выцветшая фланелевая рубашка, засаленные шерстяные брюки и стоптанные рабочие башмаки.

Бомж какой-то, неприязненно подумал Шед. Хочется надеяться, что безобидный.

Незнакомец увидел Шеда, умоляюще протянул к мальчику руку и шагнул от ивы, как будто собираясь уйти. Только тогда Шед заметил, что правая рука бродяги застряла где-то в глубине дерева, как будто он засунул руку в беличье дупло и не смог вытащить ее обратно. Шед от всей души пожалел несчастного старика, хотя и не горел желанием прийти ему на помощь.

И все же вопреки этому самому нежеланию, как будто против воли Шед шагнул под свод желтых листьев. Осторожно подняв руку, он коснулся вытянутых пальцев незнакомца.

Стоило их рукам соприкоснуться, как часы на запястье Шеда взорвались. Старик напряг пальцы; Шед тотчас полетел на спину, увлекая за собой незнакомца. Раздался негромкий хлопок, и незнакомец высвободился из плена упрямого дерева. Оба, Шед и старик, прокатились по влажной земле.

В следующее мгновение они оторвались друга от друга и встали. Шед вытащил из кармана носовой платок и вытер окровавленное запястье. Затем посмотрел на иву, чтобы понять, что же мог искать внутри ее ствола этот странный тип.

Никакого дупла в стволе ивы не оказалось.

— Да-а-а! — нервно произнес Шед, не зная, что сказать. — Наверное, в моих часах испортилась батарейка. С вами все в порядке, мистер?

Незнакомец ничего не ответил, лишь коротко кивнул, глядя на мальчика черными, как космос, глазами. Шед почувствовал, что первоначальная неловкость прошла. Несмотря на молчание бродяги, его безобидная внешность — расслабленная спокойная поза и безвольно болтающиеся руки — не вызывала никаких сомнений.

— Как, вы говорите, мистер, ваше имя? Меня зовут Шед.

Он не стал протягивать руку для рукопожатия, считая, что таковое уже состоялось, правда, довольно необычным образом.

Незнакомец продолжал молчать.

Шеду неожиданно вспомнилось стихотворение Теннисона, которое они читали в школе несколько месяцев назад. Начиналось оно следующими строчками:

Осенью призрак здесь появился,

Средь желтеющих листьев он поселился.

Каким-то образом эти строки идеально соответствовали внешности незнакомца. Возможно, если тот не называет своего настоящего имени, то не станет возражать, если Шед сам подберет ему имя.

— Что, если я буду называть вас мистер Листьев? — осмелился спросить Шед.

Старик, даже не улыбнувшись, утвердительно кивнул.

— Хорошо, значит, буду называть вас мистер Листьев. Рад с вами познакомиться. А сейчас мне нужно идти. Если вы завтра придете сюда, то, возможно, мы с вами увидимся вновь.

Шед повернулся, собираясь уйти, однако не отошел от мистера Листьева и на десять футов, как внезапно натолкнулся на какую-то незримую преграду, как будто угодил в сладкую вату или по щиколотки увяз в тягучей липкой жиже. Было невозможно сдвинуться даже на дюйм.

Мистер Листьев сделал шаг вперед. Шед почувствовал, что тоже может последовать его примеру.

«О боже, — подумал он. — Во что же это я такое вляпался?»

Он повернулся к молчаливому старику, с каменным, бесстрастным лицом стоявшему у него за спиной. Но тот как воды в рот набрал.

Мать Шеда любила повторять: «Всегда пытайся найти выход даже из самой скверной ситуации».

— Послушайте, мистер Листьев! — сказал мальчик. — Вы не хотели бы сегодня поужинать у нас?

На руке не хватало одного пальца. На его месте виднелась легкая полоска шрама. Впрочем, рука эта не производила пугающего или неприятного впечатления. Обычная конечность, ну, пусть даже и не совсем обычная. Ее покрывал толстый слой мозолей, а в складки кожи навечно въелся белый порошок, похожий на тальк. Мизинец отсутствовал, зато остальные четыре пальца казались вполне самостоятельными, способными справиться с любым делом. Хотя, надо отметить, в них все же чувствовалась какая-то невыразимая грусть, будто они глубоко переживали пропажу своего незадачливого собрата.

Шед сосредоточил взгляд на руке отца, чтобы не смотреть ему в глаза. Потому что по глазам сына отец всегда мог угадать, лжет тот или нет. Впрочем, даже не глядя Шеду в глаза, отец догадывался, что сын чего-то недоговаривает. Хотя и не мог знать наверняка.

Принимая во внимание несуразность лжи, Шед попробовал воспользоваться этой незначительной зацепкой.

Сэм и Кэрол Стиллвелл сидели за столом вместе с Шедом и мистером Листьевым. На ужин в этот вечер был мясной рулет и картофельное пюре с бобами. Все, за исключением разве таинственного гостя, ели без особого удовольствия, хотя и не могли объяснить причины столь вялого аппетита. Шед нервничал, родители же были слишком заинтригованы незнакомцем, которого привел в дом сын. Причина, почему трудно было сказать, понравилось гостю предложенное угощение или нет, заключалась в том, что мистер Листьев расправился с едой довольно-таки непривычным способом. Он просто сидел, положив обе руки по краям тарелки. Пища самым удивительным образом подверглась некоему мистическому процессу — сначала буквально на глазах позеленела и испортилась, а затем полностью исчезла. Тарелка — часть праздничного сервиза Кэрол — вскоре растрескалась, превратившись в нечто вроде древних артефактов из раскопок Ниневии.

В данный момент родители Шеда внимательно разглядывали мистера Листьева. Поскольку они постоянно предупреждали сына, чтобы тот не приводил домой откровенно сверхъестественных обитателей их городка, Шеду пришлось прибегнуть ко лжи. Шед знал: отец и мать никогда не простят ему, что он освободил некоего призрака, который прежде, по всей видимости, жил одной жизнью с деревом. (Шед все еще испытывал жгучий стыд, вспоминая, какой переполох случился в их доме после того, как он приволок домой говорящего кота, который оказался знакомцем Уэлкама Гуднайта.)

На сей раз мальчик сказал родителям, что увидел на площади безобидного жалкого старика — самого обыкновенного попрошайку. Тот якобы стоял с бумажкой, на которой было написано: «Я — ГЛУХОНЕМОЙ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ, ЧЕМ МОЖЕТЕ. СПАСИБО. МИСТЕР ЛИСТЬЕВ». Бумажку, конечно же, унесло неожиданным порывом ветра, и она угодила прямо в канализационный сток. Шед не стал объяснять, что теперь, по всей видимости, он неразрывно связан со странным гостем. Вместо этого он просто сказал, что почувствовал себя обязанным помочь беспомощному старику. Можно он у нас поживет пару деньков, а, пап?

Мистер Стиллвелл задумался над просьбой сына. Сам он был, по сути, человеком простым — работал в каменоломне за городом, где добывал известняк. Много лет назад каменоломня отняла у него и палец, и сердце. То, что ему постоянно приходилось копаться в горных породах эпохи динозавров, пробудило в нем романтические струны. Все свое свободное время Стиллвелл-старший отдавал рыбной ловле. (Несмотря на слезные протесты Кэрол, он настоял, чтобы их сына окрестили Шедом[2].)

Однако Сэм Стиллвелл был уроженцем Блэквуд-Бич и всю свою жизнь прожил в этом городе.

Увидев экзотическую личность, которую привел домой сын, он решил, что не стоит кипятиться и высказывать неудовольствие. Пусть события развиваются своим чередом.

Сэм прочистил горло. Было бы неразумным проявлять в сложившейся ситуации излишнюю мягкотелость.

— Огромная ответственность, Шед, связывать себя с жизнью другого человека. Я хочу, чтобы ты это понимал, сынок, прежде чем дело зайдет еще дальше.

— Я знаю, пап. Я все знаю, — ответил Шед, думая о невидимых узах, нерасторжимо связавших его с загадочным мистером Листьевым.

— Что ж, прекрасно. Памятуя об этом и с согласия мамы, я даю временное разрешение на то, чтобы твой новый знакомый пробыл в нашем доме столько, сколько он пожелает.

— Я не возражаю, — поддержала мужа Кэрол, еле заметно улыбнувшись.

Шед с облегчением подумал, что никогда еще мать не казалась ему такой красивой, а отец таким благородным.

— Спасибо, папа. Можно отвести ему комнату рядом с моей?

Шеду оставалось лишь уповать на то, что если он придвинет кровать к общей стене, то сможет оставаться в пределах их общего с мистером Листьевым пространства.

— Конечно, — согласился Сэм Стиллвелл.

Шед встал. Мистер Листьев последовал его примеру. Кресло, на котором сидел старик, медленно превратилось в кучку праха.

Сэм и Кэрол, чтобы избавить гостя от неловкости, сделали вид, будто ничего не заметили.

Шед поспешил выйти из комнаты. Мистер Листьев последовал за ним буквально по пятам.

На следующее утро за завтраком (на этот раз Кэрол поставила перед мистером Листьевым бумажную тарелку, усадив гостя на примитивную табуретку, спешно сколоченную накануне вечером из старых досок) Сэм был слишком взбешен какой-то заметкой в «Блэквуд-Бич интеллидженсер», чтобы думать о свалившемся на них постояльце.

— Кэрри, ты читала колонку, посвященную общественной жизни? — потребовал он ответа у матери Шеда.

Шед с интересом наблюдал за родителями. Он был готов безоговорочно приветствовать все, что обещало отвлечь их внимание от мистера Листьева.

— Нет, — ответила Кэрол. — Опять эта Старкуэзер?

— Точно. Ты только послушай: «Аманда Старкуэзер заявила о создании Общества обновления Блэквуд-Бич. Обязанности руководителя этой организации она берет на себя и будет выполнять их до выборов нового председателя. Первым шагом в деятельности Общества, как эта нахалка заявила репортерам, будет попытка убедить членов муниципалитета снести старую беседку на пляже и заменить ее новым, современным павильоном».

Сэм раздраженно скомкал газету и отбросил в сторону.

— Черт побери! — выругался он.

Иных эмоций Аманда Старкуэзер у него не вызывала.

Эта особа поселилась в Блэквуд-Бич совсем недавно, унаследовав дом на Дайерс-стрит после того, как последний из блэквудских Старкуэзеров отошел в мир иной. Прежде она проживала в Бостоне. Это была высокая властная дама, одевавшаяся в строгие блузки, юбки в шотландскую клетку и коричневые кожаные мокасины. Ее ни разу не видели без сумочки от Луи Виттона, в которой, по слухам, находились шарики нафталина и аэрозольные баллончики с антисептиком. Эти средства были нужны на тот случай, если их владелице понадобится исправить отклонения от жестких стандартов чистоты, которых она всегда и во всем придерживалась. Двое ее детей ходили в подготовительную школу, где преподавал мистер Хеджкок.

Миссис Старкуэзер была вдовой — ее муж умер или от какой-то болезни, или назло супруге, или же просто от отчаяния.

— Да что она понимает в Блэквуд-Бич и его жизни?! — воскликнул Сэм. — Не нужны нам никакие «обновления»! Нам нравится наш сонный и захудалый городок! Он не похож на другие, тем и хорош! Попомни мое слово, доиграется эта Старкуэзер! Все равно последнее слово останется не за ней!

Шед как-то раньше не задумался над тем, как ложь порождает новую ложь, множится и начинает жить собственной жизнью. В то время как большая часть информации подвержена энтропии, теряет со временем силу и безвозвратно исчезает, ложь, похоже, обладает иммунитетом к подобному упадку и, напротив, ширится и растет, становясь со временем все более изощренной и искусной.

В школе гордость не позволила Шеду рассказать друзьям ту же байку, какую он поведал дома родителям. Не дай бог, одноклассники узнают, будто ему нравится таскать с собой какого-то бродягу. А как признаться им в том, что ты лопухнулся и теперь ходишь в одной упряжке с каким-то там призраком?

Вместо этого Шед сообщил им, что мистер Листьев — слабоумный двоюродный брат отца и что он вынужден присматривать за ним в то время, пока родители заняты на работе.

Шед даже сфабриковал записку для мисс Эмпсон якобы от лица матери с просьбой разрешить мистеру Листьеву присутствовать на уроках. Мисс Эмпсон с подобающей терпимостью отнеслась к просьбе и возражать, конечно же, не стала.

Теперь голова Шеда просто шла кругом от сумятицы, вызванной соседством правды и вымысла.

День тянулся медленно, как черная патока через воронку в студеном воздухе Арктики. Во время перемен весь класс с любопытством разглядывал забавного спутника Шеда Стиллвелла. В перерывах между уроками Шеду приходилось стоять как пришитому рядом с мистером Листьевым. Прикованный к нему невидимой цепью, он не осмеливался бегать по коридорам. К счастью, днем мистер Листьев покорно сидел в задней части класса, рядом с неподвижными фигурами близнецов Хеджкоков. Он практически не двигался и не производил никакого шума, если не считать того, что слопал коробку карандашей «Тикондерога № 2» и употребил две баночки клея. Наконец в 3.00 прозвенел долгожданный звонок, и Шед оказался на свободе. Он знал, куда сейчас направится — к профессору Шримшандеру за столь нужным ему авторитетным советом.

Выйти со школьного двора, заглянуть по пути в кондитерскую на рынке Рекстроз-Маркет, миновать статую с табличкой «С.Д. Уорд», добраться по Дайерс-стрит до Мейден-стрит, а там уже глядишь — и куполообразное здание обсерватории профессора Шримшандера.

На Дайерс-стрит Шед на секунду остановился перед массивным трехэтажным особняком в викторианском стиле с остроконечной крышей, принадлежавшем Аманде Старкуэзер.

Раскрашенный на манер сан-францисских домиков в нежные пастельные тона, особняк горделиво возвышался на фоне неказистых и обветшалых соседних построек. Широкая зеленая лужайка, безупречно подстриженная и буквально вылизанная садовником, выгодно отличалась от заросших сорняками соседних участков. Оконные стекла сверкали рекламной чистотой. В целом усадебный ансамбль являл собой своего рода нерушимый бастион порядка и установленной железной рукой гармонии.

Доедая батончик «Три мушкетера», Шед неожиданно вспомнил утреннюю тираду отца в адрес Аманды Старкуэзер. Чего она, собственно, добивается? Неужели ей не по нраву их городок в его нынешнем виде? Зачем тогда она переехала в Блэквуд-Бич?

Некоторые люди просто терпеть не могут, когда что-то или кто-то не соответствует их представлениям о том, каким надлежит быть вещам или людям, решил мальчик.

Прямо на глазах у Шеда дверь дома неожиданно открылась, и на широкое крыльцо вышла Аманда Старкуэзер собственной персоной. Ее плотная, как будто скроенная из листовой жести юбка даже не шелохнулась под легкими порывами ветра. Дама сложила на груди руки и устремила на Шеда гневный взгляд.

— Не смей бросать обертку на мою лужайку, противный грязный мальчишка! — проскрипела она, после чего извлекла из своей неизменной сумочки баллончик лизола и выпустила через всю лужайку в сторону Шеда облачко спрея.

На какое-то мгновение обида — ведь у него и в мыслях не было разбрасывать фантики! — заставила мальчика забыть о мистере Листьеве, но затем он ощутил рывок, подтолкнувший его вперед.

Мистер Листьев устремился по аккуратно подстриженному газону к Аманде Старкуэзер. До предела натянув невидимый поводок, он шел вперед, устремляясь к поборнице чистоты и порядка, словно был движим чем-то более сильным, чем сама судьба.

Шед почувствовал, как исходящая от старика мощь неодолимо тянет его следом. Похожий на сладкую вату барьер их взаимного притяжения толкал его в спину. Тем временем мистер Листьев неуклонно приближался к Аманде Старкуэзер. Упершись каблуками в трещины брусчатой мостовой, Шед напрягся изо всех сил, понимая, что не может допустить, чтобы старик прикоснулся к миссис Старкуэзер.

Увы, тщетно. Мистер Листьев медленно, но верно тащил его за собой.

Шед оглянулся в надежде увидеть кого-нибудь, кто мог бы оказать ему помощь. Неожиданно его взгляд упал на уличный фонарь. Он сделал отчаянный рывок назад и крепко ухватился за чугунный столб. Уф-ф, пальцы сжались вокруг холодной поверхности. Шед буквально впился ими в столб.

В свою очередь, мистер Листьев напряг все свои силы. Шед испугался, что его вот-вот разорвет на части и он лишится рук. Где же раньше лопнут связки и суставы — в плечах или локтях?

С лужайки донесся стук захлопнувшейся двери. Нечеловеческое напряжение тотчас исчезло.

Шед замер на месте, чувствуя, как все его тело сотрясает дрожь. Мистер Листьев как-то тоскливо посмотрел на опустевшее крыльцо, однако предпринимать новых попыток не стал.

Потирая натруженную руку, Шед решил взглянуть на случившееся глазами ученого.

Ему будет что рассказать профессору Шримшандеру.

Светящиеся галактики вращались в космическом пространстве, излучая красный, голубой, желтый и белый свет. Газообразные туманности расширялись, будто гигантские осьминоги, поглощая в ходе тысячелетий многочисленные цивилизации. Черные дыры заглатывали космических странников, растягивая их до бесконечности.

Профессор Шримшандер с видом недовольного небожителя выключил монитор. Шед встряхнул головой — темный экран моментально вывел его из оцепенения.

— Идиоты из НАСА, — пожаловался профессор, — не способны заметить ничего действительно интересного. Боюсь, скоро я буду вынужден взять это дело в свои руки.

— Вы хотите сказать, — спросил Шед, — что собираетесь сами управлять телескопом Хаббла вместо того, чтобы лишь пользоваться его телеметрией?

— Не исключено, что дойдет и до этого, — скромно согласился Шримшандер.

Профессор встал с кресла. Его рост превышал шесть футов, а сам он отличался необычайной сутулостью, в результате чего голова была ниже ей положенного дюймов на шесть и торчала вперед, создавая впечатление, будто профессор настроен крайне агрессивно, хотя в действительности он неизменно отличался добродушием. Его огромный нос рассекал воздух, словно некий зонд с дистанционным управлением. Густые брови то и дело взлетели вверх, угрожая навсегда покинуть лоб своего хозяина. Дома Шримшандер носил застиранный лабораторный халат, надетый на гарнитур красного нижнего белья с начесом.

В начальной школе имени Эбиала Триппа Шримшандер преподавал естественные науки в самом широком диапазоне и стремился разбудить в учениках тягу к знаниям.

— Итак, мой мальчик, — произнес Шримшандер, приблизившись к мистеру Листьеву, что смирно сидел на упаковочном ящике, маркированном фразой: «ОСТОРОЖНО. ХРУПКИЙ ПРЕДМЕТ. ЛЮБЫМ КОНЦОМ ВВЕРХ», — у тебя возникла проблема. Посмотрим, какой вывод можно из всего этого извлечь.

Шримшандер взялся за два проводка, торчавших из измерительного прибора, и поднес их к вискам мистера Листьева. Тот не оказал ни малейшего сопротивления. Шримшандер принялся наблюдать, как поведут себя стрелки. Те резко скакнули влево и несколько раз крутнулись возле нулевой отметки. Корпус прибора окутался дымом.

Шед недоуменно посмотрел на профессора. Что все это значит?

Шримшандер задумчиво почесал голову и провел еще несколько измерений. Только после этого он смог наконец выразить свое мнение о проделанных опытах.

— Это существо, мой мальчик, — стопроцентный образчик чистой энтропии.

Шед внимательно посмотрел на мистера Листьева, одетого в неряшливый свитер и мятые, потерявшие былую форму брюки. Он, конечно же, знал об энтропии все. Профессор в свое время заставил учеников его класса прочитать «Плач по лоту № 49». Все получили огромное удовольствие от этого шедевра и теперь прилежно занимались изучением другой книжки — «Радуга гравитации». Но разве мог столь мощный принцип быть воплощен в такой жалкой личности с бездонными черными глазами?

Шеду вспомнилось, как мистер Листьев обходился с пищей и мебелью, и подумал, что Шримшандер, пожалуй, прав.

— Последние несколько недель, — продолжил Шримшандер, — я ждал некоего энергетического возмущения. Мой локализатор энтропии… — профессор любовно погладил бок какого-то устройства, напоминавшего гибрид фена и электрической зубной щетки, — совсем недавно зарегистрировал огромные флуктуации транссубстанциального эфирного вакуума. Мне удалось сузить его фокус до Канавы — ты, конечно, знаешь это место близ Нижней авеню. Точным фокусом, очевидно, стала странная ива. Когда ты освободил это существо от дерева, то кристаллизовал накопившийся хаос, который стремился проникнуть в нашу вселенную. Вынужден с сожалением сообщить тебе, что, будучи катализатором, ты вступил с ним в связь, и вы с ним как бы превратились в единое целое. Остается радоваться, что он контролирует свою энтропическую энергию и воздействует лишь на то, что считает достойным уничтожения.

Вместо того чтобы успокоить Шеда, объяснение еще больше его расстроило. Как же ему отделаться от этого существа? Неужели до конца дней своих надо будет мириться с его постоянным присутствием? Шед представил себе, как постареет и они с мистером Листьевым неразлучными близнецами будут вместе ковылять по белому свету.

— Что же мне делать? — взвыл Шед — Он надоел мне! — Внезапно его озарило вдохновение. — Миссис Старкуэзер… похоже, что его почему-то тянуло к ней. Надо свести их вместе.

Шея вскочил, как будто собрался сию же минуту бежать. Профессор Шримшандер положил ему руку на плечо.

— Им никогда не сойтись, Шед. Мне ясно, почему Листьева так тянет к ней. Противоположности притягиваются. Она олицетворяет порядок, дисциплину, негэнтропию. Если они когда-нибудь сойдутся лицом к лицу… последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Шед расслабил напрягшиеся мышцы. Значит… он обречен. Нормальной жизни ему не видать как собственных ушей.

Он пожалел, что не родился в каком-нибудь другом месте, более прозаическом и более нормальном.

В Бейруте, например. В Ираке или Иране.

На худой конец, даже в Бостоне.

Его мать не слишком сожалела о разбитой вазе. Или о шезлонге, полученном в подарок от бабушки Шеда. Во всяком случае, она заверила сына, что не сожалеет. Да и о дыре в стене, разделяющей комнаты Шеда и мистера Листьева, — ведь, как сказал Сэм, штукатурка стоит совсем недорого.

Шед не сообщил родителям об умозаключениях профессора Шримшандера относительно мистера Листьева. Было заметно, что их терпение стало понемногу истончаться, хотя они не решались журить сына за чувство сострадания к обездоленным. Судя по всему, родители подозревали, что дело гораздо серьезнее, чем может показаться с первого взгляда. В общем, они начали уставать от присутствия в их доме мистера Листьева.

Шед прекрасно понимал это. А каково, черт побери, ему, их сыну? Они-то по крайней мере не обязаны таскать за собой, словно пудовую гирю, косматого бомжа!

Недели шли своим чередом. Наступил канун Дня благодарения. Шеду казалось, будто его нерасторжимая связь с мистером Листьевым длится по меньшей мере год. Его успеваемость в школе катастрофически упала. Мисс Эмпсон проявляла к мальчику сочувствие, однако поделать ничего не могла. Молния от кусочка мела, запущенная прямо в мистера Листьева после уроков по просьбе Шеда, не возымела никакого действия. У старика лишь еще ярче засветились черные, всасывающие энергию глаза. Отчаявшись придумать что-то разумное, Шед стал помышлять о самоубийстве. Он мысленно представлял себе, как бросается на дно Канавы с моста на Нижней авеню, туда, где и начался этот кошмар. Однако воображение рисовало в конечном итоге такую картину — он повисает в воздухе, не долетев до дна оврага, а мистер Листьев, помешавший его смертоносному прыжку, как ни в чем не бывало стоит на мосту.

Школа была закрыта на праздник, занятия начнутся лишь в понедельник. Шед сидел дома, наблюдая за тем, как мать готовит еду. На каждый День благодарения жители Блэквуд-Бич собирались на городской площади, где воссоздавали давние события и лакомились теми же самыми угощениями, что и первые поселенцы, когда-то высадившиеся в здешних краях. Обычно Шед с нетерпением ожидал этого мероприятия, но в нынешнем году приближение праздника его совсем не радовало.

Кроме того, как он сможет прийти, если там будет присутствовать Аманда Старкуэзер? Это слишком опасно. Придется вновь прибегнуть к спасительной лжи — притвориться, что болен.

В тот вечер Шед нагрел спичкой термометр и заявят, что у него температура. Мнимые страдания, сопровождаемые стонами, завоевали бы ему первый приз за участие в школьной театральной постановке. Утром он сообщил родителям, что ему лучше, хотя и не настолько, чтобы отправиться вместе с ними на праздник. Сначала те пытались убедить сына составить им компанию, однако, поняв всю бесполезность увещеваний, оставили дома одного. Одного, если не считать мистера Листьева, который недвижимо сидел возле Шеда, излучая почти что зримую энергию.

Шед крепился до часа дня. После чего его захлестнула волна жалости к самому себе. В животе заурчало, а тарелка с давно остывшей едой, которую оставила мать, выглядела крайне неаппетитно. Почему ему приходится есть в одиночку, приправляя кушанье слезами? Он же не сделал ничего плохого! Как это ужасно — лежать в кровати, облачившись в пижаму, в такой прекрасный день и ни капельки не быть больным! С какой стати ему переживать за какую-то вредную, упрямую тетку? Пусть Аманда Старкуэзер сама прячется в своем чертовом доме, если ей так хочется!

Шед торопливо оделся и через дыру в стене позвал мистера Листьева. Старик вошел в его комнату, и вскоре они бодро зашагали в направлении площади.

Открытым участок земли, где некогда пасли своих овец первые поселенцы, был окружен небольшим подлеском. Спрятавшись за широким стволом дерева, Шед принялся изучать местность.

Обитатели Блэквуд-Бич праздновали День благодарения 26 ноября независимо оттого, выпадал ли он на четвертый четверг месяца или нет, — то есть придерживались первоначальной даты праздника, установленной еще Джорджем Вашингтоном. В этот день народ наряжался в особые костюмы, правда, не пилигримов, а соратников первого президента Соединенных Штатов.

В Блэквуд-Бич свято хранили традиции прошлого.

Столы, окруженные наевшимися индюшатины горожанами, занимали середину аккуратно подстриженной лужайки. Мягкое осеннее солнце начало клониться к горизонту. Где же его родители? Ага, вот они, сидят слева. А Аманда Старкуэзер? Громкий гнусавый голос помог Шеду безошибочно отыскать ее в толпе жителей Блэквуд-Бич. Прижимая к груди сумочку, битком набитую аэрозольными баллончиками, она что-то втолковывала группе людей, которые, судя по всему, были околдованы решимостью дамы.

— После того как эта уродливая хибара, стоящая у воды, будет снесена, у нас появится самый красивый пляжный павильон на всем побережье от Блэквуд-Бич до Ньюпорта!

Для придания весомости высказыванию она вытащила из сумочки баллончик с каким-то инсектицидом и недрогнувшей рукой уничтожила последнюю летнюю мошку.

Шед мысленно рассчитал курс следования к индейке, пролегавший на значительном удалении от поборницы чистоты. Пригибаясь в траве, он пустился в самое опасное путешествие своей жизни.

Как только Шед вышел из-за деревьев, он понял, что совершил ошибку.

Мистер Листьев начал подбираться к Аманде Старкуэзер. Шед попытался изменить направление. Увы, это оказалось невозможным. А ухватиться было не за что.

— Помогите! Помогите! — закричал мальчик. — Осторожно! Это убийца!

Головы присутствующих тут же повернулись к Шеду. Аманда Старкуэзер замерла на полуслове, мгновенно осознав, какой неприятный сюрприз уготовила судьба. Она попробовала было пуститься в бегство, однако путь ей преграждал ряд столов.

Шед бросился на землю и впился пальцами во влажную почву. Бесполезно. Мистера Листьева уже нельзя было остановить.

Вид мальчишки, которого какая-то невидимая сила тащила за ноги через всю лужайку, заставил толпу броситься врассыпную.

Аманда Старкуэзер на мгновение застыла на месте, будто осознав безвыходность положения. Как впоследствии признали многие горожане, к ее чести, она быстро оправилась и оказала мистеру Листьеву достойное сопротивление, употребив против него всю батарею баллончиков, как только тот приблизился к ней на расстояние протянутой руки. Увы, хотя в иной ситуации она легко могла дать сто очков вперед матроне из «Монти Питона», сегодня миссис Старкуэзер явно не повезло: ее сумочка вскоре расщепилась на атомы.

В следующую секунду мистер Листьев метнулся к ней и заключил в свои смертоносные объятия…

…небо озарила слепящая вспышка, расцветшая в вышине подобно гигантскому цветку вслед за их роковым объятием.

В ушах у Шеда стоял звон. Голова шла кругом. Окружающий мир утратил привычные очертания и куда-то поплыл. В глазах стало темно, и на мгновение мальчику показалось, будто он обрел свободу и теперь парит как птица. Неужели он умер? Нет! Просто его неразлучный спутник, мистер Листьев, куда-то исчез. Дальнейшим свидетельством жизни было ощущение голода.

Шед сел, чувствуя, как к нему возвращается зрение.

В дюйме от его ноги курилась дымком большая воронка. Казалось, будто она уходит по меньшей мере к самому центру земли.

Первыми к Шеду подбежали родители. Он увидел, как шевелятся их губы — наверняка они хотели знать, жив ли их сын. Однако слов мальчик не слышал. Он вообще ничего не слышал. Но ему было все равно. Он свободен. Наконец свободен! Нет больше никакого мистера Листьева! Оставалось решить только один важный вопрос.

— А клюквенного соуса больше не осталось?

«Yellowing Bowers». Перевод А. Бушуева

ЭФФЕКТ МУНА-БОНЭМА[3]

Это моя ранняя попытка сочинить что-нибудь эдакое, хипповое, в духе поп-культуры. Нечто подобное я позднее использовал в романе «Шифры». В рассказе полным-полно нарочитых орфографических ошибок, Больших Букв и всякого рода корявых выражений, цитат, строк из песен, святотатственных приколов — этакая пестрая забавная пародия на речь улицы. Кто-то от всего этого наверняка придет в восторг, кто-то сочтет дурным вкусом, причем в рамках одного и того же рассказа. Однако я склонен надеяться, что восторг все-таки перевесит.

Когда я вкратце рассказал моему приятелю Чарльзу Платту, о чем пойдет речь в рассказе, тот поинтересовался: а зачем, собственно, в электронной ударной установке селиться сразу двум духам? Неужели одного мало? В то время я был не готов ответить на заданный мне вопрос, зато сегодня могу запросто процитировать старину Билли Блейка о том, что дорога к мудрости лежит через запутанные переулки крайностей.

Скизикса Смэша, появившегося на свет во время Лета Любви, родители, Простые Люди, что жили в пригороде пригорода одного из щупалец-отростков Бостона, нарекли именем Джимми. Джимми ван Флит, до недавних пор застенчивый и в то же время чрезвычайно одаренный студент Консерватории Беркли, а ныне в одном лице ударник, гитарист, клавишник, солист, программист, звукооператор, продюсер — в общем, один-единственный участник ужасно популярной электронной группы «Манки-Фанк» (на счету которой сразу два хита из дебютного альбома, занявших первое место в хит-параде, — «ЭлектроЧлен» и «Моя Крошка носит ПВХ»), столкнулся с Огромной Проблемой.

Его любимый инструмент — уникальная, единственная в своем роде, супернавороченная, незаменимая, отпадная, начиненная до отказа мудреной электроникой ударная установка — съехал с катушек, словно в него, вернее в нее, вселился бес.

При одной мысли об этом у нашего героя по коже начинали ползать мурашки. Стоило кому-то задать ему вопрос на эту больную тему, как Джимми был готов взорваться от злости и отчаяния.

— Привет, Скизер, — приветствовал его, входя в студию, Харри Хартц, он же «Вечно голодный». — Как поживает твоя славная ударная установка?

— Ау-вау-вау-вау-ух-ух-ух-ух-ух-ар-ар-аррррру!

Старина Хартц в своем обычном прикиде — мохеровый костюм и электрические ботинки — как ни в чем не бывало уселся на стул, извлек из ворсистого кармана банан, неспешно снял с него шкурку, положил ее обратно в карман, откусил кусочек и не спеша принялся жевать.

— Насколько я понимаю, ты ее так и не починил.

Скизикс сжал ладонями виски. Черт! Вот это мысля! Для таких, чтобы зря не долбали мозги, надо изобрести нечто вроде Поглотителя Шумов. Такое впечатление, будто его бедная черепушка вот-вот разлетится к чертовой матери… Или нет, лучше послать ее куда подальше… Ладно, чувак, забей на это дело и не бери в голову.

— Нет, покамест не починил. Она выплевывает все новые программы. Я заменил в ней каждый чип, каждый проводок — за исключением разве что тех частей, в которые и так никто не врубается, — их мне установил еще Бродяга Брухо-Мэн. Я вытер ей память чище, чем мать вытирает задницу своему младенцу, причем как минимум с десяток раз. Я подсоединил ее сразу к двадцати разным колонкам. Я облобызал ее, осыпал ее проклятиями, я умолял ее, ползал перед ней на коленях. Но чертова машина до сих пор отказывается выдавать мне то, чего я от нее хочу, как она делала в былые времена. Кажись, пора завязывать с этим делом и сваливать куда-нибудь, пока с горя крыша у меня окончательно не поехала.

Хартц дожевал банан, облизал пальцы, а остатки налипшей на них мякоти непринужденно вытер о брюки.

— Ну, дружище, ты даешь. Неужели она и впрямь ничего путного не выдает?

Скизикс нервно хохотнул; правда, язвительный этот смешок скорее прозвучал как рыдание Тины Тернер, а не как смех.

— Да нет, выдает, еще как выдает — но только то, что нужно этой стерве. Ты послушай.

Ткнув указательным пальцем кнопку на стервозной ударной установке, Скизикс жестом велел приятелю прислушаться.

Из подсоединенных к ней усилителей в течение этак минут трех доносился скрежет, грохот и прочие нечеловеческие звуки, после чего какофония столь же неожиданно прекратилась.

Воцарилась тишина; Скизикс многозначительно посмотрел на друга — мол, теперь сам все видишь.

— Да, старик, сочувствую, плохи твои дела, — произнес тот, — редкостное старье. Не музон, а прямо-таки путешествие в далекое прошлое. Полный отстой! Такое впечатление, будто слушаешь Джинджера Бейкера, или «Крим», или что-то вроде. На тебя совсем не похоже.

— Ты еще будешь мне говорить!.. А теперь смотри сюда. Я вроде бы никаких новых программ ей не добавлял, но вот увидишь, эта поганка точно выдаст что-нибудь левое.

Скизикс еще раз ткнул в кнопку пальцем, и машина произвела очередную последовательность звуков.

— Узнал! — встрепенулся Хартц. — Что-то в духе старых добрых «Цеппелинов».

— Вполне возможно, — согласился Скизикс. — Правда, это окаменевшее дерьмо совсем не катит. Главное, я могу дать голову на отсечение, такой программы я ей не скармливал.

— Тогда откуда это в ней?

— Какая мне разница, откуда, один хрен. Главное, что у меня в следующем году должен выйти второй альбом, а как, по-твоему, мне сочинить пару-тройку отпадных хитов без моей старой доброй ударной установки? Как мне передать звук «Одинокого дебила», если вместо него партия ударника выдает «Лестницу в небо»?

— Может, проще купить новую установку?

— Э нет. Этот номер не пройдет. Второй такой нет, «Корг ДДЦ5», где только я у нее не ковырялся — даже в заднице. Внепространственное звучание, корректор квантового сдвига, эффект всеафриканского говорящего барабана джу-джу…

— Можешь не продолжать, я врубился. Послушай, а не проще ли нанять живого ударника?

Скизикс Выпучил На Хартца Глаза — так обычно смотрят на последнего идиота, отчего тому стало не по себе. Обычно худое, лицо его юного друга буквально на глазах начало раздуваться и наливаться кровью, как у австралийской древесной лягушки в период спаривания. Скизикс открыл рот — еще и еще раз, тщась издать хотя бы какой-то звук. Но так и не смог. Ни писка, ни шепота. Моментально вскочив со стула, Хартц обвел растерянным взглядом студию. На столе стояли графин и несколько стаканов. Хартц метнулся к графину, схватил, подскочил к лишившемуся голоса Скизиксу, схватил его за патлы, оттянул назад голову и влил половину содержимого в глотку, а остальное выплеснул на макушку, вымочив приятелю футболку и джинсы.

Скизикс выплюнул полный рот оранжевой жидкости. Судя по всему, эта процедура несколько облегчила его страдания. Убрав от глаз мокрые кудри, он распрямился, словно к нему вернулся Дар Речи.

— Харри, ты что, совсем охренел? Это же была «Текила Сан-райз»! Ты думал, что делаешь?

— А что мне оставалось? Еще пара секунд, и тебе кранты бы пришли, задохнулся бы, как пить дать.

— Еще бы, как тут не задохнуться! После того, что ты, не подумав, ляпнул!

— А что я такого сказал?

Словно каждое из произнесенных им слов было куском дерьма — ну или, на худой конец, какой-нибудь гадостью типа собачьих консервов, Скизикс не проговорил, а с отвращением сплюнул:

— Живого ударника! Ну ты загнул!

— А что в этом такого? Вдруг тебе только на пользу пойдет, если поработаешь с кем-то на пару. Глядишь, и придумаешь что-нибудь этакое. Готов поспорить, что Фил Коллинз не откажется, если узнает…

Скизикс схватил упаковку с бумажными носовыми платками и принялся вытирать ими мокрую футболку и лицо, словно пытался удалить с себя Противный Липучий Коктейль до последней Капли.

— Не собираюсь я ни с кем работать. Ни с кем из людей. Исключено на все сто процентов. Люди не слушают, что я им говорю, они не способны выдать то совершенство, какое я от них жду.

Носовые платки начали потихоньку растворяться в липкой жидкости, и вскоре Скизикс оказался с ног до головы в мокрых бумажных комочках, которые он, правда, безуспешно, попытался с себя стряхнуть.

— К носу тоже прилипло, — подсказал ему Хартц.

— Заткнись, Лучше скажи, что мне делать?

Хартц задумался.

— Ну, в принципе можно из новых частей попробовать собрать точную копию старой машины.

— Идея, — отозвался Скизикс с воодушевлением. — Кажется, ты попал в самую точку. Можно начать прямо сейчас.

Спустя две недели Скизикс позвал к себе Хартца на первое испытание новой ударной установки.

Затаив дыхание, они вдвоем встали напротив новоявленного чуда техники.

Скизикс нажал кнопку «воспроизведение».

Машина тотчас выдала «ротовую перкуссию» из одной вещицы Джона Майэлла.

— Черт, да это еще хреновей, чем в тот раз, — едва не расплакался Скизикс.

Он со злостью пнул свое второе неудачное детище и жалобно шмыгнул носом.

Хартц сочувственно положил руку на плечо восходящей звезде поп-музыки.

— Скизикс, дружище.

— У? — хлюпнул носом Скизикс.

— Есть только одно средство.

— Ты хочешь сказать, это?..

— Боюсь, что так.

— Нет, только не он.

— Увы, он, и никто другой.

— Только не этот безумец.

— Именно этот, доктор…

— О господи!

— …Кремний.

Доктор Кремний жил и работал на заброшенной бойне. Ее огромное, похожее на пещеру жилище сохранило систему крюков и направляющих рельсов. С одной небольшой разницей: там, откуда когда-то свисали осклизлые, окровавленные шматы говядины, теперь болтались клавиатуры, пустые пластиковые футляры, бобины магнитофонной ленты, гибкие диски, в отверстия которых были засунуты спицы, платы, дисководы, принтеры, плоттеры и прочие компьютерные прибамбасы — и главное, все до единого в пределах досягаемости ловких рук доктора Кремния. Наверху, извиваясь среди этой нависшей над головой подобно Дамоклову мечу электронной рухляди, на манер Лиан в Экваториальном Лесу протянулись коаксиальные и оптико-волоконные кабели.

Разумеется, вся эта свисающая с потолка дребедень значительно ухудшала видимость в и без того темном помещении, которое едва-едва освещали разбросанные то там, то здесь по невидимому потолку флуоресцентные мини-светильники. В результате уровень освещенности приближался к сумеркам, среди которых кое-где светлячками вспыхивали экраны дисплеев.

Во всем огромном помещении стоял тяжелый дух перегретых электроприборов и животной крови — последний, судя по всему, исходил от запекшихся на сером бетонном полу бурых пятен. Правда, выцветшие пятна были заметны лишь в проходах между высокими рядами ящиков и картонных коробок. Эта специфическая смесь запахов нередко вызывала у визитеров доктора Кремния тошноту — зажав нос, они бросались вон из его логова, чтобы в срочном порядке глотнуть свежего воздуха.

Но только не наши Верные Друзья, которые решили показать себя героями, пусть даже всего на один день или даже час.

Дверь, скрипнув, открылась. По бетонному полу послышались шаги обутых в кроссовки ног. Затем невидимая дверь с грохотом захлопнулась, отозвавшись по всему помещению глухим эхом. Приглушенные голоса, что просочились в святая святых доктора Кремния, были моментально оцифрованы, алгоритмически искажены и лишь после этого пущены гулять под сводами склада в качестве эха.

Откуда-то из-за высоченной груды картонных коробок робко высунулись Скизикс и Хартц.

— Что-то мне все это не нравится, — шепнул другу Скизикс. — Всю мою короткую, хотя и яркую карьеру я старался избегать любого общения с доктором.

Хартц достал из кармана карамельку и как ни в чем не бывало принялся разворачивать обертку. Шуршание целлофана отозвалось в адских динамиках доктора громом небесным. Хартц положил обертку в карман.

— Ты, главное, расслабься, Скиз. Док в принципе свой парень. Мне с ним уже доводилось иметь дело. Он поставлял нам лазеры для светового шоу. Или ты забыл?

— Как такое забудешь, после того как они прожгли дырку в крыше.

— Это по моей вине. Я врубил слишком большое напряжение.

— Мне как-то немного не по себе, что приходится общаться с кем-то, кто вроде бы и не человек вовсе.

— История дока печальна, приятель. Надо относиться к таким вещам философски.

— Интересно, что в нем еще осталось от простого смертного? И вообще с чего это он заменяет в себе то одно, то другое.

Хартц ответил с полным ртом, едва не склеившимся от липкой карамельной начинки.

— Все началось после того, как его охмурила Джин Джинни. Сначала она задурила ему голову наукой, после чего заставила лить горькие слезы. В общем, в конце концов она послала его куда подальше, и док с горя принялся удалять у себя все органы, которые, по его мнению, его предали, начиная с сердца. Вот уже много лет он существует благодаря искусственному «мотору». Как мне кажется, бедняге можно только посочувствовать.

— Не уверен. И еще один вопрос: на хрена ему сдался весь этот хлам?

Скизикс и Хартц остановились рядом с грудой бежевых пластиковых коробок, покрытых густым слоем пыли. Скизикс положил руку на гору ящиков, показывая, что он имеет в виду.

— Ау-у-у!

Гора ящиков зашевелилась и распрямилась, на глазах у друзей превратившись в доктора Кремния собственной персоной.

Вместо волос у дока была копна светопроводящих волокон, причем каждое оканчивалось крошечной светящейся точкой. Глаза были скрыты за огромными квадратными очками с двойными линзами. Кожа имела восковой оттенок. Одет док был в просторный, словно надутый комбинезон, причем плечи наподобие мантии покрывал толстый слой пыли, а еще один такой же густой слой был обмотан вокруг талии наподобие юбки.

— Привет, ребята, — произнес док.

При этом он даже не открыл рта, потому что сам голос, как у робота, доносился из вмонтированного в грудину динамика.

— П-п-привет, док. К-к-как п-п-поживаете?

— Отлично, отлично. Я тут немного вздремнул, чтобы подзарядиться. Одну секундочку, сейчас отключу источник питания, и тогда я полностью к вашим услугам.

Док потянулся к розетке и выдернул шнур, что тянулся у него откуда-то из левой подмышки. Шнур моментально намотался на невидимую глазу приемную катушку.

— Ну вот, готово. А теперь скажите, чем могу быть вам полезен?

— Харри, давай машину.

Хартц подал Скизиксу своенравную ударную установку, которую принес в переброшенном через плечо рюкзаке.

— Док, это предмет моей гордости и самая большая радость в жизни, а главное — я позволю себе несколько высокопарное выражение — неотъемлемый залог успеха моего искусства. Но теперь эта старушка словно с катушек съехала. Не могли бы вы вправить ей мозги?

Доктор Кремний с трепетом взял упрямицу в руки.

— Какое милое устройство! Какая поразительная сложность электрической схемы! Чувствуется, что барышня с характером. Джентльмены, предлагаю перейти в мой рабочий кабинет, где я смогу всецело посвятить себя этой капризной красавице.

И троица направилась в дальний угол склада, который был отделен от остального помещения высокой перегородкой на манер офисной. На этом отгороженном пространстве стоял холодильник (к которому изолентой была приклеена картинка с изображением компьютера «IВМ-370» и надписью «Мамочка»), стол, на каком хирурги обычно осматривают своих пациентов (в его изголовье с бобины свисало на пол жатое бумажное полотенце), и пара стульев. Вся эта, явно принесенная откуда-то со свалки, мебель стояла на грязном, затоптанном ковре.

Доктор Кремний положил ударную установку на стол, расстегнул молнию на футляре и вынул машину.

— Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома, — обратился он к гостям, — а я тем временем присоединю нашу красавицу к источнику питания.

Скизикс сел, хотя и с неохотой. Хартц занял позицию поближе к холодильнику.

— Эй, док, тут у вас даже поживиться нечем, одно какое-то липкое дерьмо. Интересно, чем вы угощаете своих гостей?

Голос доктора Кремния донесся откуда-то из-под стола, где он, стоя на четвереньках, искал в этот момент розетку.

— Это концентрат аминокислот. Усваивается на все сто процентов. По крайней мере таким организмом, как мой. Можете попробовать.

— Нет, я уж лучше полижу обертку от леденца.

Наконец док вылез из-под стола и склонился над ударной установкой, которая теперь светилась сигнальным рубиновым огоньком.

— Ах ты моя красавица, — приговаривал он, — давай я взгляну, что там у тебя внутри. — С этими словами он приоткрыл корпус. — Ой, что это? Корректор квантового сдвига… Тюнер энного измерения… Гибридные участки… Хм-м-м. — Доктор Кремний поднял взгляд на Скизикса, который тотчас сжался под взглядом его радужных глаз. — Да, сынок, ты создал себе красотку. Настоящая примадонна, хотя и слегка пугливая, как чистых кровей рысак. Неудивительно, что она то и дело взбрыкивает, показывает свой норов.

— Да нет, док, до недавнего времени она вела себя смирно.

— Ах уж эти женщины! Существа непостоянные, от них можно ждать чего угодно. Ну что ж, визуальный осмотр дал мне все, что мог. Теперь мы испробуем ее изнутри.

С этими словами док вскарабкался на стол. Опустившись на колени перед беспомощной ударной установкой, он открыл в промежности клапан и, засунув туда руку, извлек на свет божий телескопический член, ощетинившийся усиками наподобие французского презерватива.

— Господи Иисусе, — прошептал Скизикс. — Мне этого не вынести.

— Ты только не заходись, Скиз, — приободрил друга Хартц, кладя руку ему на плечо. — Док знает, что делает.

— Да, но только не то, что он сейчас намерился сделать с моей славной крошкой, с моей ударной установкой!

— Ага, где тут у нашей девочки гнездышко аудиовхода? Не надо стесняться, моя милая. Ага, вот он, а теперь раздвинь ножки для папы. Ах-х-х!

— Это чудовищно! — взвыл Скизикс. — Я не могу смотреть на это без содрогания!

И он отвернулся.

Из громкоговорителя на груди Дока теперь доносилась невообразимая смесь сопения, хохота и электрических помех, как из зашкалившего трансформатора: 3-з-з-з-р. К-з-к-з. Б-з-б-з. П-з-з-т. Этих звуков было достаточно, чтобы Скизикс наглядно представил себе, какому жуткому надругательству подвергается в эти мгновения его милое детище.

Наконец омерзительные звуки достигли своей кульминации и в следующий момент стихли. Скизикс осмелился поднять глаза.

Доктор слез со стола. Губы его оставались плотно сжатыми. Он убрал в промежность свой фаллический щуп и теперь закрывал клапан. По пластиковой ноге стекала струйка машинного масла.

— Да, такой горячей пташки на полупроводниках я давно не встречал, сынок. Ты с ней смотри, обращайся бережно.

— А я что делаю! Это все она. Она, негодница, отказывается делать то, что я от нее жду.

— Это не ее вина, мистер Смэш. Видите ли, все эти схемы, которые вы в нее напихали, создали некий кумулятивный эффект, и теперь внутри вашей красавицы поселился Дух Противоречия.

— И что, по-вашему, мне с ним делать?

— Боюсь, ответ на этот вопрос вне пределов моей компетенции. Здесь мы переходим из области физики в область метафизики. И есть только один человек, способный вам помочь.

— Кто же это?

— Худу Гуру.

Де Худу Гуру, он всюду ходит босой. А все потому, что он самый крутой. Он считает по два или по одному, потому что так виднее ему, угу! Он говорит: «Один плюс один плюс один будет три». И он хорош собой, а как иначе, скажи? Если ты родом с юга, с Гаити иль с Ямайки. По это все одно, точно вам не скажет никто, даже всезнайки. Он Король в изгнании, он здесь навсегда, хотя и родился не в Штатах — да! В его жилах морская вода, а в мозгах стихи. Он ходит и поет на ходу «Воп-боп-ша-бэм!», и так всегда, ведь он крутой, ведь он повсюду ходит босой и ему наплевать, что там говорят, ведь он самый…

Хартц со злостью пнул ногой ошметки обвалившейся штукатурки. В облезлом потолке зияли дыры, в которых виднелись балки перекрытия. На стенах экзотическими цветами цвели комки плесени, питаясь остатками обоев, которые появились здесь во времена Великой Депрессии, и обойным клеем. Двери, что вела бы на улицу, не было и в помине. Зато в дверном проеме застыла фигура Скизикса — он никак не мог заставить себя переступить порог.

— Эй, Скизер, давай заходи.

— Харри, я позволил тебе уговорить меня последовать за тобой из Бостона до этой великой помойки, известной как Нью-Йорк…

— И?

— Как только мы оказались здесь, я рискнул покинуть относительно безопасные пределы Коламбус-авеню, чтобы оказаться в этой жуткой дыре под названием Нижний Ист-Сайд.

— И?

— Но теперь я намерен поставить точку и заявляю тебе, что отказываюсь переступить порог этого омерзительного клоповника. Неизвестно, что ждет нас внутри — опустившиеся, подсевшие на иглу типы, жулики, грабители, убийцы, готовые отрезать первому встречному яйца, утратившее человеческий облик отребье. Или вообще какие-нибудь монстры-мутанты.

С этими словами Скизикс с вызовом скрестил на груди руки.

— Ты все сказал?

— Да, все, что ты слышал.

— Тогда позволь мне тоже сказать тебе кое-что. Ты что, думаешь, мне здесь нравится? Я что, по собственному желанию оказался в этом бомжатнике? Можно подумать, мне больше нечем заняться! Единственная причина, по которой я нахожусь здесь, — это то, что я согласился помочь тебе вылечить чертову ударную установку. И, выполняя порученное мне дело, хочу напомнить тебе, что этот адрес я взял не из собственной головы. Нам его дал доктор Кремний, чтобы мы с тобой могли найти Гуру. Он наша последняя надежда. И если сейчас ты собрался пойти на попятную и слинять отсюда или даже готов записать второй альбом при помощи этой твоей съехавшей с катушек бормашины, то…

Скизикс убрал с груди руки и переступил порог.

— Хватит, проехали. Я вижу, в чем я не прав. К тому же я не настолько горд, чтобы мне было стыдно просить. Давай уж доведем дело до конца, иначе зачем мы сюда пришли.

— Ты не хочешь немного подержать эту твою шизофреническую бормашину?

— Нет, между нами временно все кончено.

— Ладно, пошли, — устало вздохнул Харри, и друзья двинули дальше, ища признаки обитания Худу Гуру.

Пока они шли, Харри запустил руку в карман, проверяя, чем бы ему на ходу подкрепиться. И вскоре извлек из карманных глубин нечто похожее на длинную тонкую колбаску в пластиковой упаковке. Освободив конец от целлофана, Харри с вожделением поднес ее ко рту. Колбаска же продолжала расти у него из кармана, пока не достигла в длину около трех футов.

— Это еще что за хрень такая? — удивился Скизикс.

— Сто футов говяжьей колбаски на катушке. Идею я позаимствовал у доктора Кремния. Помнишь его шнур питания?

Осторожное, но вместе с тем доскональное исследование трех верхних этажей допотопной многоквартирной халупы не выявило никаких признаков обитания здесь Худу Гуру. Совсем отчаявшись, парочка друзей в конце концов вновь оказалась на нижнем этаже, перед темным дверным проемом, что вел в подвал.

— Подозреваю, что нам надо спуститься вниз, — высказал предположение Скизикс.

— Точняк, — поддержал его идею Хартц.

Никто из них не додумался захватить с собой карманный фонарик, поэтому им пришлось на ощупь пробираться по шаткой выщербленной лестнице. Спустившись вниз, до лестничной площадки, они на минуту остановились, чтобы глаза могли привыкнуть к темноте. Откуда-то издалека сочился слабый, едва различимый рассеянный свет. Друзья осторожно принялись пробираться в его направлении.

После долгого пути — обоим показалось, будто они преодолели не одну сотню миль — друзья наконец вышли к чему-то вроде шатра, устроенного из свисавших с потолочных балок одеял. Именно оттуда и сочился загадочный свет. Скизикс взялся за одну полу шатра, с сомнением посмотрел на друга и отвел край одеяла в сторону.

Худу Гуру поднял глаза.

Он сидел на подушке в позе лотоса, наполняясь энергией кундалини. На первый взгляд это был довольно-таки молодой человек. На голове его подобно компостной куче высилась, ниспадая до плеч, огромная копна дредов, перемешанных с соломой и глиной. Кожа у Гуру была цвета лакрицы, огроменный нос в пол-лица и широченная улыбка, которой он приветствовал гостей. Ногти его были такой длины, что вполне сошли бы за ножи для разрезания конвертов. Одет он был в зеленый рабочий комбинезон с отвисшим задом и фланелевую рубашку с оторванными рукавами. При этом от Гуру воняло как от мешка с грязным бельем — начиная от голых пяток и до кучерявой макушки.

В одном углу его шатра друзья разглядели ящик, в котором обитала живая, хотя и довольно-таки невеселого вида курица. На принесенных откуда-то со свалки полках выстроились ряды флаконов с таинственным зельем, пакеты с порошками, амулетами и приворотными талисманами.

— Привет, друзья, — произнес Гуру, — заходите и будьте как дома.

— Уговорил, — откликнулся Скизикс, — если ты уверен, что мы тебе не помешаем…

— Да нет, приятель. Я уже давно поджидал вас. Но помочь ничем не мог, потому что любой, кто пришел сюда, должен добиться всего сам.

Хартц и Скизикс тоже опустились на подушки.

— Это ты к чему, приятель? — поинтересовался Хартц. — Какие проблемы, мы нашли сюда дорогу в два счета.

Гуру еще шире расплылся в улыбке.

— Вы так считаете, ребята? Вам кажется, будто вы знаете, где находитесь? Тогда я прямо сейчас просветлю вам мозги.

Гуру поднялся, шагнул к одеялу и отвел край в сторону. Взгляду друзей предстала цементная стена, а посередине ее дверь, которую Гуру и открыл.

Золотистый песок поросшего пальмами пляжа, что, изгибаясь, тянулся куда-то вдаль, казался еще ярче под ослепительным карибским солнцем. В лицо гостям ударил соленый морской ветерок.

— Да, умеют люди делать спецэффекты, ничего не скажешь, — начал было Скизикс, но тотчас осекся, потому что с океана на них неслась огромная волна, с каждым мгновением подкатывая все ближе, ближе и ближе.

Вот она ударила о кромку песка, вот уже затопила пляж…

И наконец вспенилась у ног друзей прибоем, замочив им кроссовки.

Гуру как ни в чем не бывало закрыл дверь и вернулся на свое прежнее место.

— А теперь, друзья мои, чем я могу вам помочь, раз вы пришли издалека?

Вместо ответа Хартц положил перед Гуру ударную установку.

— В наш инструмент, — заговорил вместо него Скизикс, — как бы это выразиться, вселился Дух Противоречия. Теперь у моей ударной установки собственная воля или что-то в этом роде. И нам бы хотелось, чтобы ты этот дух ну вроде бы как изгнал, ну или по крайней мере вступил с ним в контакт. Как хочешь, главное, чтобы наша машина работала, как раньше.

Гуру опустил свои огромные двухцветные лапищи на корпус ударной установки.

— Да, чует мое сердце, что внутри поселились два огромных гоммида. Тут без Большой Медицины никак не обойтись. Просьба ко всем раздеться донага.

Ничего не поделаешь, Хартц и Скизикс были вынуждены последовать примеру Гуру и сбросили с себя одежду, после чего карибский мудрец с ног до головы умастил их оранжевой мазью, от которой вовсю несло тухлой рыбой. Затем откуда-то — друзья так и не поняли откуда — в его руках оказался огромных размеров косяк с марихуаной. Гуру зажег самокрутку, затянулся сам и пустил се дальше по кругу. Вскоре весь шатер наполнился ароматной дымкой, отчего у каждого из участников таинства открылся Третий Глаз.

Неожиданно в руках у Гуру оказалась апатичная курица. На глазах у ошеломленных визитеров Гуру своим острым, похожим на нож ногтем взрезал ей горло и отпил немного теплой крови, а остатками окропил свою немногочисленную паству. После чего, дотронувшись до машины, заговорил нараспев:

Папа Легба и Святой Боб Марли,

Зову вас на помощь, без вас смогу едва ли.

Придите ко мне оба из-под земли,

Босыми пятками шагая по пыли.

Придите, помогите изгнать злого духа,

Смотрите, не тяните, без вас мне туго!

До сих пор все, можно сказать, шло гладко. Скизикс даже проникся надеждой, что, возможно, ХГ, как он окрестил про себя Худу Гуру, сумеет вправить мозги обезумевшей ударной установке. Однако вскоре, по мере того как Гуру читал свои заклинания, дела приняли довольно-таки странный оборот.

Начнем с того, что дреды на голове Гуру встали дыбом и теперь торчали этакой витой проволокой во все стороны, напоминая взрыв на макаронной фабрике. После чего сам Гуру рухнул на пол и начал извиваться, словно желая побороть невидимого глазу противника. Тело его билось в конвульсиях, словно попавшая на крючок рыба. Из ушей и носа летели искры. Суставы трещали, будто хлопушки. А чуть выше над ним повисло нечто воде светящегося нимба.

Скизикс и Хартли, испуганно втянув головы в плечи, забились в угол и с ужасом ждали, что же произойдет дальше.

Наконец борьба с незримым противником, судя по всему, прекратилась. Де Худу Гуру какое-то время валялся на полу, в изнеможении закрыв глаза. Затем устало поднялся на ноги.

— Приятели, я побежден. Внутри вашей вавилонской штуковины засели два сильных anjonou. И они отказываются покидать ее.

— Anjonou? Это еще что такое?

— Духи мертвых.

— И как их зовут?

— Кейт и Джон их имена.

Хартц посмотрел на Скизикса.

Скизикс посмотрел на Хартца.

— Только не они! — воскликнул Скизикс.

— Они самые! — подтвердил Хартц.

Значит, вот оно что, подумал Скизикс. Черт, труба дело. Пиши пропало. Можно сказать, вляпался в дерьмо по самые уши.

Прошло две недели с тех пор, как Де Худу Гуру мужественно, в героическом поединке пытался изгнать из Ударной Установки засевших в ней Духов. (Надо заметить, что одна из этих двух недель ушла на то, чтобы выбраться из жуткого ист-сайдского подвала назад, на свет божий.) Скизикс и Хартц плутали, пока не натоптали себе мозолей, по бесконечной кромешной тьме. От их тел омерзительно несло Волшебной Рыбной Мазью, а сами они лили горькие слезы, оплакивая себя, любимых, и ругая на чем свет стоит Судьбу-Злодейку. Питались они скудными запасами Хартца, его намотанной на катушку колбасой, запивая сухомятку вонючей водой из глубоких луж, где плавали, поблескивая люминесцентной чешуей, слепые рыбы, которые несли всякую тарабарщину. Друзья взбирались на горы и спускались в долины. Они то и дело набивали на лбу шишки, натыкаясь во тьме на ледяные сталактиты, или, шатаясь, брели по каменистым пляжам. И уже совсем пали духом, полагая, что им никогда не выбраться из этого кошмарного подземелья. Даже грязная, заваленная мусором и телами наркоманов Авеню-Д казалась им теперь раем небесным. Правда, в конце концов судьба улыбнулась им — Худу Гуру прислал им на помощь Барона Субботу, демиурга, который, не проронив ни слова, вывел их к нижней ступеньке лестницы, ведущей наружу.

Как только Скизикс вернулся из Нью-Йорка домой, он тотчас направился к себе в студию, исполненный решимости завершить работу над альбомом один, без помощи одержимой зловредными духами машины — тем более что сроки уже поджимали.

Но так ничего и не сделал. Скизикс Смэш — тот самый, кто когда-то сочинял по песне в день на протяжении целого месяца, был не в состоянии выдать даже несколько самых примитивных нот. Вдохновение напрочь оставило его. Взяло и упорхнуло в форточку, зато в душе его поселись скука и отчаяние. И дело не в том, что он лишился любимого музыкального инструмента. Скизикс засомневался, что вообще способен сочинять музыку, тем более хороший рок-н-ролл. Так не махнуть ли на все рукой — тоже мне звезда! — и не заняться ли чем-то другим? Ведь кто он теперь такой? Безгласный колокол, рояль без клавиш, гитара без струн, синтезатор без чипов. В общем, ничего хорошего ему не светит, пора прикрывать лавочку.

В четыре утра Скизикс пробудился от липких Калифорнийских Кошмаров. Сбросив пропитанные потом одеяла, он, чувствуя себя абсолютно разбитым, выкарабкался из постели, что стояла у него прямо в студии. Ему казалось, что минуты его сочтены. Что же ему теперь делать? Увы, этого он не знал.

Рухнув на колени перед Великой Консолью для микширования звука, Скизикс принялся истово молиться — по крайней мере как, по его мнению, это следовало делать.

— Дорогой Господь, пошли мне, грешному, «мерседес-бенц»…

Нет, это он явно сморозил что-то не то. Надо попробовать с самого начала.

— Великий Бодхисатва, веди меня, неразумного, за руку, открой мне сокровищницу твоей Японии, сияние твоего Китая! Ведь должна же существовать высокая, чистая любовь. Потому что если веришь в то, чего не в состоянии понять, то это суеверие. Дух Небесный, я, ничтожный, взываю к тебе, согрей меня любовью! Я не могу испить это вино и назвать его кровью. Мою землю взрезает лезвие плуга. Я Король Боли. Все ищут лестницу, мечтая спасти свои души. Я оторван от дома за две тысячи миль. Помоги мне, Ронда, помоги мне вырвать ее из моего сердца!

И, горько плача, Скизикс повалился на пол.

Когда же слезы его иссякли, он почувствовал в комнате чье-то Присутствие. Слегка удивленный, он приподнялся, опершись на локоть, и оглянулся.

Из предательницы, из ударной установки откуда-то вверх выпорхнули два еле различимых облачка. Еще мгновение, и из расплывчатых, подрагивающих белесых пятен они превратились в привидений.

А чтобы эти две бесплотные фигуры могли пребывать в вертикальном положении, их «тела» были приколочены к двум крестам, сделанным из гигантских барабанных палочек. Именно к этим двум крестам и были пригвождены Кейт и Джон. Оба были наги, если не считать набедренных повязок из британского флага. А из ужасных, зияющих ран капала прозрачная жидкость, от которой попахивало джином. Вскоре на полу образовались две внушительных размеров лужи. Сами тела ощетинились иглами от шприцев — ни дать ни взять святой Себастьян собственной персоной, причем сразу в двух экземплярах. В руках у каждого привидения были барабанные палочки — уже обычных размеров.

— Кто вы? Кто вы такие? — пролепетал Скизикс.

— Можно подумать, ты сам не знаешь, — отвечал ему Кейт.

— Откуда вы взялись?

— Спустились по лестнице, что ведет в небо, прямиком в твою машину, — ответил Джон.

— Но почему? Зачем вам понадобился я?

— Потому, — печально отвечал Кейт, — что нам больно смотреть, во что выродился старый добрый рок. И ты в числе тех, кто в этом больше всего повинен.

— Но что я такого сделал? Я лишь пытался играть рок-н-ролл по-своему, так, как мне нравится.

— Что ж, в том нет никакого греха, — пояснил Джон, — но ты позволил своему «я» разрастись до невероятных размеров. Тебе хотелось делать все одному. Только ты и твоя электронная техника! Но Рок это не машины! Рок — это люди, это родство человеческих душ! Для него нужны настоящие ударники, как, например, мы. Почему мы умерли?

— Виноваты наркотики, алкоголь, секс?

Привидения слегка засмущались.

— Что ж, и такое бывало. Но это еще не все. Мы умерли, потому что сожгли себя, создавая великую музыку. Неужели ты думаешь, что машина сотворит для тебя нечто хотя бы отдаленно похожее?

— Не знаю. Мне казалось, что у меня все в порядке по этой части, но теперь я уже не уверен.

— Ты должен начать работать с живыми музыкантами, — потребовал Кейт.

— Господи Иисусе, вы хотя бы отдаете себе отчет в том, сколько сегодня стоит нанять хорошего музыканта? Да у меня отродясь не было таких денег! А мой звук? Что будет с моим фирменным звуком?

— А ты его поменяй.

— Не могу! Вы, парни, безнадежно отстали от времени. Да вас пора списывать в утиль! Людям сегодня нужна совершенно другая музыка. И если я перестану для них ее сочинять, то мои продажи моментально покатятся к чертовой бабушке вниз. И где тогда, скажите на милость, окажемся мы с вами? Вы и я? Да нигде! Про нас в два счета забудут!

— Да, видать, с тех пор как мы сыграли в ящик, все изменилось в худшую сторону. Но это значит, что ты должен все изменить. Согласен, наверное, мы малость устарели. Зато в отличие от других можем моментально отличить хороший Рок от всякого Дерьма.

— Вы требуете от меня невозможного! Я кончу тем, что моя музыка окажется в мусорной корзине независимо от того, последую я вашему совету или нет. Есть только один способ удовлетворить сразу и ваши, и мои желания — но это невозмож…

Скизикс осекся.

Невозможно? Но почему?

Или он зря удостоился прозвища Смэш Сочинитель Хитов?

Он поднялся на ноги.

— Послушайте, ребята, предлагаю вам сделку.

И он пустился в объяснения.

Кейт и Джон переглянулись (довольно-таки неуклюже, принимая во внимания, что каждый из них был пригвожден к кресту).

— Что ж, по-моему, должно получиться, — произнес Джон. — Ведь мы не Дурни, что Попали под Дождь.

— И Нас Второй Раз не Проведешь, — добавил Кейт.

— Вот увидите, братцы, мы покажем им, на что способны!

— Уговорил, только помни, мы следим за каждым твоим движением.

Духи Музыки начали на глазах бледнеть, растворяясь в воздухе, и вскоре исчезли внутри ударной установки. Когда они полностью скрылись из виду, Скизикс пустился в пляс.

— Я свободен! Я свободен! А свобода — это жизнь! Как давно я не играл рок-н-ролл! И вдруг теперь я вижу все на многие мили вокруг!

Хартц бодрым шагом вошел в студию Скизикса. В руках у него был ворох журналов — «Пипл», «Роллинг стоун», «Спин» — и все как один с портретом его друга на всю обложку.

— Скизикс, ты гений!

Оторвав глаза от клавиш синтезатора, Скизикс расплылся в улыбке.

— Да брось ты, Харри, это все ерунда. Любой с такой техникой выдал бы музон не хуже!

Опустившись на стул, Хартц тотчас полез в карман. Нет-нет, на этот раз никаких колбасок. За Неделю Плутания в Потемках Излюбленное Лакомство успело порядком ему опротиветь. Так что сегодня Хартц извлек из кармана Шоколадный Батончик — кстати, тот даже не растаял в кармане его мохерового костюма. Открыть секрет? Его владелец установил там мини-холодильник, провода от которого тянулись к электрическим ботинкам.

— Только не надо скромничать, Скиз! Где ты видел, чтобы в десятку лучших хитов «Биллборда» попадали сразу три альбома одного автора? Один раз ты проходишь как исполнитель, а в двух других случаях как продюсер!

— И разумеется, мой фанк занимает там Самую Верхнюю Строчку! Я же предупреждал этих двух алкашей с того света — их вещам никогда не тягаться по популярности с моими. Что ж, должен признаться, для меня полная неожиданность, что им вообще удалось пробиться на вершину хит-парадов.

— И пока никто не догадывается, что за именами барабанщиков на новых альбомах «Зе Ху» и «Лед Зеппелин» кроется твоя электронная ударная установка — кстати, должен сказать, старушка уже давно не выдавала ничего даже отдаленно похожего на то, что она выделывает на этих альбомах, — думаю, никто не будет иметь ничего против.

— Что ж, наверное, так оно и есть, — согласился Скизикс, правда, без особого энтузиазма.

— В чем дело, Скизер? — обеспокоился Хартц. — Эти два чувака пристают к тебе с новыми требованиями?

— Нет. Они в принципе не против, чтобы я пользовался их машиной в своих целях. И вообще вошли во вкус и теперь тащатся от своего нового инструмента. Просто дело в том, что…

— Ну давай, Скиз, говори, не тяни резину.

— В общем, звукозаписывающие компании потребовали, чтобы все три группы немедленно отправились на гастроли. Каждая в свое собственное турне.

«The Moon-Bonham Effect». Перевод А. Бушуева

МОЯ ЖИЗНЬ С ГИГАНТАМИ

Этот рассказ, равно как и на новеллу «Виктория», мне навеяла песня. Нет, конечно, не та же песня группы «Кинкс». На сей раз это был Питер Габриель и его «Большие времена». Пытаясь воспроизвести головокружительную сатиру Габриеля, я обратился к одной из старейших научно-фантастических моделей — к «Гулливеру» Свифта. Приправил классику нашей одержимостью звездами таблоидов, а дальше рассказ практически написался сам собой.

Потрясающий фантаст Джерри Форд, кажется, воспользовался тем же рецептом в своем рассказе «Город экзоскелетов». Только вот оказали ли наши совместные попытки целительное воздействие на порабощенную публику? Конечно же, нет. Впрочем, что-то подсказывает мне, что и Свифт был крайне разочарован воздействием своих трудов.

Когда я сидел в фонтане с газировкой, меня обнаружила гигантша, называющая себя Джейн Мэнсфилд.

Она подъехала в огромной машине — красном «корвете» с откидным верхом и нутром из белой кожи. Каждое колесо размером с небольшой автомобиль. С моего места складной верх «корвета» показался размером с Техас. Мотор на холостом ходу ревел почище Ниагарского водопада.

Джейн одной гигантской рукой небрежно держала руль, выставив в окно массивный загорелый локоть. На ней была цыганистая блузка с низким вырезом, предлагающая взору нечто, напоминающее Гранд-Каньон. Добавьте к этому платиновые сережки и ожерелье под цвет волос.

— Привет, симпатяга, — сказала она. — Что занесло столь приятного парня в такую дыру?

Поначалу я даже не нашелся что ответить — я ведь никогда раньше не разговаривал с гигантами. Нет, конечно, я знал их не хуже собственного отражения в зеркале. Как и все прочие, я бесконечно видел их изображения по телевизору, в газетах, журналах, кино, на рекламных щитах и даже иной раз издалека в реальной жизни. Но гиганты редко общаются с нами — маленьким народцем, и я не был уверен, как себя вести.

Да к тому же и репортеры уже начали подъезжать в своих фургонах, почуяв запах основной их темы — гигантов. Тут я по-настоящему занервничал. Я ведь прекрасно знал, что любое мое слово мгновенно разнесется по всему свету, будет напечатано в сотнях вечерних газет, проанализировано и разобрано по косточкам смертными вроде меня, мечтающими о том, чтобы с ними заговорил гигант.

Так что я с минуту сидел в фонтане, обдумывая, что бы ответить. А Джейн смотрела на меня с улыбкой, выставляющей напоказ сверкающие зубы размером с клинок лопаты каждый.

Наконец я решился. Черт, хоть и не каждый день ко мне подходят гиганты, не в обморок же мне грохаться. Я ответил так, как ответил бы любому моего роста.

— Просто делать нечего, — ответил я, как мне казалось, вполне безразличным тоном.

— И часто ты так проводишь время? — поинтересовалась она — камеры так и трещали вокруг.

Меня так просто не возьмешь.

— Если вы имеете в виду беседы с гигантами, то нет. А если вы насчет фонтана — что ж, я всегда сижу в фонтане, когда у меня паршивое настроение.

На лице Джейн отразилось удивление с легким оттенком брезгливости.

— Тебе не кажется, что это немного… противно?

Тут она попала в точку. Я поднял из коричневой жидкости руку, чтобы протереть глаза от кока-колы — впрочем, брызги от фонтана тотчас же снова залили мне лицо.

— Что есть, то есть. Зато настроение улучшается.

— Мило, мило. — Какое-то время она рассматривала меня, склонив набок гигантскую голову. — Итак, отчего же у тебя плохое настроение?

— А почему у вас хорошее?

— Потому что я имею все, что пожелаю.

— Неплохая причина.

Я не стал продолжать и ждал, что еще она скажет.

Джейн надула розовый пузырь примерно из четырех тонн жевательной резинки. Розовая сфера получилась размером точь-в-точь с воздушный шар Малколма Форбса. Я имею в виду старые, не те, на которых он перемещается сейчас. С грохотом пушечного выстрела шар лопнул, и Джейн втянула резинку серебристыми губами.

— Как тебя зовут, дружок?

— Марион.

— Имя или фамилия?

— К сожалению, имя.

— Не пойдет, никак не пойдет…

Джейн сосредоточенно о чем-то размышляла. Я не спрашивал, для чего должно подойти мое имя.

— Ты какой-то оборванный. Встань, пожалуйста.

Что за дьявольщина, она сказала «пожалуйста». Я встал, и карамельная жидкость потекла с моей мокрой одежды.

— А ты большой, — сказала Джейн и улыбнулась. Я почувствовал, как не к месту звучит это слово по отношению к нам, маленькому народцу. — Я имею в виду, среди вашей породы.

Она еще какое-то время задумчиво рассматривала меня.

— Ладно, Марион, слушай внимательно. Я искренне верю в совпадения, судьбу, звезды и все такое прочее. Давай дадим тебе шанс. Я бы сказала, ты можешь быть Джоном Уэйном.

Я пожал плечами.

— Хорошо, я Джон Уэйн. И что с того?

— Почему бы тебе не вылезти из фонтана, чтобы мы могли поговорить?

— Ладно, я как раз уже тут закончил.

Я не собирался позволить ей командовать. Не стоит начинать знакомство на неверной ноте. Моя нога замерла на краю бассейна.

Знакомство? Какое еще знакомство?

Черт побери, что я дурака-то валяю? Вечно со мной так. Тут такое везение, камеры стрекочут, сверкают фотовспышки, репортеры что-то строчат в своих блокнотах. Я прямо-таки почувствовал, как расту на глазах.

Слишком близко подойти к машине я не мог, так как просто не увидел бы Джейн. А потому остался стоять на некотором расстоянии.

— И что теперь? — вежливо поинтересовался я, надеясь, что голос мой не звучит подобострастно.

— Полезай в машину.

— Но моя одежда… я же всю обивку испачкаю. Черт, поглядите, и так уже вся машина испорчена!

Я показал на капот «корвета», где брызги колы уже начали разъедать вишневую краску.

— Да плюнь ты, — проговорила она. — Починят. Замолчи и полезай в машину, пока я не передумала.

Джейн распахнула пассажирскую дверь. Словно невидимый Али-Баба услышал мое непроизнесенное «Сезам, откройся!». Я даже отпрыгнул, чтобы меня не пришибло.

— Давай, — нахмурилась Джейн. — Полезай!

Легче сказать, чем сделать. Я направился к машине, стараясь не обращать внимания на стрекот камер вокруг. Пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватиться за порог. Еще несколько нечеловеческих усилий, и я оказался на чем-то, напоминающем акр грязного автомобильного коврика. Еще серия акробатических упражнений, и вот я наконец на кожаном кресле.

Я взглянул на возвышающуюся рядом Джейн. Все равно что смотреть на Колосса Родосского. Посмотрев на горы грудей, я почему-то попытался представить себе лифчик.

— Неплохо для начала, — заметила она, потянувшись закрыть дверь, хлопок которой едва не оглушил меня.

Джейн нажала на газ, и меня вдавило в сиденье.

Судя по всему, вскорости придется много к чему привыкать.

Особняк Джейн занимал часть города, где в прошлом располагался целый квартал. Огромный участок земли был отчужден государством и отдан гигантам, едва они заявили о себе. Все полагали, что этого им хватит с лихвой. Сотни человек за полгода снесли все старые строения, вывезли мусор, разровняли землю и уложили зеленый торф на лужайке размером с Центральный парк.

Потом пришли гиганты и построили на освободившемся месте одно-единственное здание.

По всей стране спешно принялись расчищать еще земли и отдавать их гигантам.

Кроме горстки скептиков, никто особо не возражал. Вскоре как-то так получилось, что мы и помыслить себе не могли жизни без гигантов. Они привнесли блеск в обыденную, серую жизнь. Мы словно под ярким солнцем грелись в лучах их славы. Гиганты стали своего рода талисманами, с ними жизнь наша обрела смысл.

Джейн отперла гаражную дверь пультом дистанционного управления размером с холодильник, и мы въехали внутрь. Наверное, так чувствует себя тот, кто впервые попал в ангар, где НАСА строит свои ракеты-носители.

— Отлично, Джон, пошли, — заявила Джейн.

Поначалу я не понял, о чем это она. Потом дошло — ведь я теперь Джон Уэйн. Что ж, будем надеяться, эту роль я не провалю.

Произведя в обратном порядке серию процедур, которые потребовались мне, чтобы забраться в машину Джейн, я наконец оказался на полу. Джейн зашагала к дверям, ведущим в дом, и, чтобы поспеть за ней, мне пришлось мчаться со всех ног. При этом еще и огибать масляные пятна размером с небольшие озера. Когда я добрался до двери, Джейн уже скрылась из виду.

Внутри жилище Джейн было сплошной блеск: парча и хрусталь, полированное дерево и сияющий мрамор, бархатные портьеры и серебряные люстры. Все казалось мне странно знакомым, и я не мог понять почему. Наконец до меня дошло: я сотни раз видел все это по телевизору и в кино — мириады комнат, заполненных такими, как Джейн.

Не помню, упоминал ли я, что Джейн пользовалась духами. Она пахла как оранжерея с фрезиями, так что мне не составило труда следовать за ней по запаху, попутно изучая незнакомую топографию ее особняка… и в конце концов я обнаружил Джейн в спальне.

Она сбросила туфли и уже стаскивала штаны, когда я, задыхаясь, закончил восхождение по ступенькам.

— Поторопись, Джон, мы должны немедленно заняться сексом.

Я попытался выровнять дыхание.

— Это что, часть трудового соглашения?

— Не глупи. Твою новую жизнь едва ли можно назвать работой. Тебе положено наслаждаться.

Джейн стянула слаксы уже до колен. Трусиков она не носила. Зрелище ее лобковых волос потрясло меня — толстые и густые, они напомнили мне то, что осталось от амазонских джунглей.

— Я как-то с трудом представляю, что я тут могу сделать…

— Ах, поначалу, конечно, будет сложновато, но потом все наладится. Секс с гигантом поможет твоему росту. Тебе теперь без этого никак, Джон.

Я поежился — винить-то, кроме себя, некого. Удобно, неудобно, теперь придется делать то, что скажет Джейн. Обратного пути нет.

Я начал раздеваться, бросая на пол мокрую одежду.

Джейн наклонилась, чтобы окончательно снять штаны. В общем, не было никакого смысла в том, чтобы представлять ее лифчик — она его не носила. Груди выпрыгнули из блузки — точь-в-точь как груди той, настоящей Джейн в знаменитом фильме.

Я, как идиот, не мог отвести взгляд от их китовых размеров.

— Поторопись, — повторила Джейн.

Я поторопился. Джейн уже лежала на кровати — я еще стоял на коврике. В конце концов я уцепился за провод бра и, как заправский канатоходец, пополз вверх. Добравшись до прикроватного столика, я бросил взгляд на Джейн — она простиралась на мили.

Я знал, никаких занятий любовью не будет.

Мне предстоит исследовать континент.

Я глубоко вздохнул и прыгнул на мягкий матрас.

Подобно Льюису и Кларку, я приступил к составлению карты неведомых земель. Перебирался через горы, шагал по долинам и, наконец, добрался до того, что выглядело как дельта Миссисипи. Не знаю, какое там удовольствие получила Джейн от моего путешествия, но я уже не жалел, что отправился в путь. И тут в голову мою пришла одна мысль.

— Джейн… а камеры сейчас нас снимают?

— Само собой. Камеры никогда не выключаются.

— А нельзя их… как-нибудь…

— Ты хочешь вырасти или нет?

Я прикинул, что мы с Джейн могли бы делать, будь у меня подходящие габариты.

— Да.

— Тогда камеры должны работать. Без видео роста не будет.

Последние сомнения отпали — отныне я буду делать все, что скажет Джейн.

* * *

Жить с Джейн и ее приятелями-гигантами оказалось не так уж и плохо, хотя я пока еще и не вырос до их размеров. Большую часть времени мы с Джейн занимались шопингом, обедали в ресторанах и занимались нашим весьма своеобразным сексом. Само собой, шопинг был по большей части просто шоу, поскольку в наших маленьких магазинчиках Джейн мало что могло заинтересовать. Ритуал состоял в прогулке по улице, ахов и охов у зеркальных витрин — главное, чтобы все происходило на виду. Поспевать за Джейн было не просто, но я как-то справлялся. Иногда мне удавалось проехаться верхом на ее ручном леопарде. Поначалу я побаивался его, но Джейн объяснила, что как пища я для него все равно что корка хлеба для кошки.

Я видел в жизни разных кошек, и слова Джейн не слишком убедили меня, но в конце концов я привык сидеть на густой шкуре за ошейником, прямо под поводком толщиной с канат Бруклинского моста.

По нескольку раз в день я смотрел на себя в зеркало, пытаясь обнаружить признаки роста. Через несколько недель мне показалось, что происходят какие-то сдвиги. Я спросил Джейн.

Она нахмурилась.

— Ты, несомненно, растешь. Но недостаточно быстро. Что-то не так. Может, публика еще не готова признать тебя Джоном Уэйном. Надо уделить больше времени твоей раскрутке. Ты тренируешься растягивать слова?

— Ка-а-анешна-а, мисси. Ста-ара-аюсь, ка-ак ма-агу.

— Ну-ну. Это уж слишком.

— Виноват.

На лице Джейн появилось выражение сосредоточенности.

— Нужно устроить в твою честь гала-вечеринку. Это поможет росту. Прямо сейчас начну людей обзванивать.

Мы с Джейн побывали уже на многих вечеринках, но ни одна из них не устраивалась в мою честь. Оставалось надеяться, что трюк сработает. Время было назначено — ровно через неделю, — и приглашения размером с доску объявлений отправились к адресатам.

А жизнь пока шла своим чередом: бесконечные фото в ночных клубах, театрах, на банкетах, церемониях вручения премий и кинофестивалях.

На одном из таких мероприятий ко мне впервые подошел репортер. Теперь я уж и не скажу, какие вопросы он задавал — помню только, как бормотал что-то в микрофон, а камеры тыкались мне в лицо.

Однако контакте массмедиа возымел эффект. Когда я в очередной раз обнаженный лежал на Джейн, то обнаружил, что, если вытянусь изо всех сил, я достаю указательными пальцами до ее сосков.

То был исторический миг моей жизни. Я понял, что скоро тоже стану гигантом.

Кстати, что касается размера гигантов, я заметил одну забавную вещь — их размеры непостоянны! Поначалу я решил, что мне это показалось — я никогда не слышал о таких вещах. Постепенно, однако, я убедился, что так оно и есть.

Иногда они обладали поистине гаргантюанскими размерами — голова в облаках, ноги как острова в океане. Судя по всему, размер их прямо пропорционально зависит от внимания медиа и восхищения публики. Чем больше слава, тем больше размер.

А иной раз гиганты велики, но уже теряют космические масштабы. Они скорее на самом краю шкалы человеческого роста, нежели представители бессмертных богов Олимпа. Чаще всего я видел их именно такими. А бывали случаи, когда гиганты не превосходили размером обычных смертных или были даже меньше. Стоит только оступиться…

Помню, как-то Джейн подхватила что-то вроде гриппа. Она лежала в постели и стонала, обхватив руками живот, а потом на нее накатил приступ диареи. Когда она вышла из ванны, наши глаза были почти на одном уровне.

Впрочем, это не продлилось долго.

Слава всегда возвращается к гигантам.

Я очень надеялся, что предстоящая вечерника как следует поспособствует моему росту.

Наконец настал мой день! Джейн настояла, чтобы я надел свой стетсон, краги, сапоги и шпоры. Сама она собиралась появиться в белом вечернем платье, максимально выставляющем напоказ пышные прелести.

Я едва дождался вечера. Весь день провел перед зеркалом и своей джонуэйновской одежке, практикуя акцент и ожидая изменений в росте. Я понимал, что достаточно далеко продвинулся со времен фонтана с колой.

Около шести вечера появились поставщики провизии — маленькие люди, каким и я был когда-то. С ними прибыла целая флотилия самых разнообразных машин с гигантскими канапе и подносами с напитками. Все это при помощи вертолетов было поднято на столы, где войска принялись разгружать крекеры «Риц» размером с крышку канализационного люка. Бригада инженеров установила сверкающий серебром фонтан с шампанским, для наполнения которого потребовался целый конвой танкеров. Вскоре шипучка вовсю уже текла в террасы резервуаров.

Я наблюдал за происходящим с чувством превосходства, поскольку был почти вдвое выше людей моего племени. К утру, надеялся я, все они станут по сравнению со мной просто карликами.

Музыканты прибыли ровно в восемь. Кстати, они оказались гигантами. Я узнал Хендрикса, Леннона, Моррисона, Джоплин, Холли и Реддинга. Ну и, конечно, Элвиса. Бог ты мой, ну и вечеринка. Я аж трясся от предвкушения. Джейн ради меня не поскупилась. И в то же время я нервничал, как викторианская невеста. Я так надеялся оправдать ее ожидания.

Чтобы хоть как-то успокоиться, я помог малышам-техникам расставить микрофоны величиной с пушку линкора. В результате я только вспотел и вынужден был подняться наверх сменить рубаху.

Около девяти начали подтягиваться гости.

Никогда раньше я не видел такой блестящей компании гигантов. Здесь были почти все. Уорхол, Онассис, княгиня Грейс, Монтгомери Клифт, Лиз, Лайза, Мик, Гейбл, Мадонна, Чарльз и Ди, Малколм Форбс, Дональд Трамп, Мейлер, Апдайк, Кинг, Кубрик, Скорсезе, Ньюман, Фонда (Генри и Джейн), Пикассо (Пабло и Палома), Шнабель…

Каждый лично поприветствовал меня: мужчины жали мне руку, стараясь не раскрошить кости, женщины прижимали меня к массивным грудям и чмокали воздух над моими волосами. От восторга голова моя пошла кругом. Я был едва в состоянии говорить приличествующие случаю любезности. Я чувствовал, как все члены мои становятся больше с каждым поцелуем и рукопожатием.

Когда в дверях появился неожиданно прилетевший из тропиков Брандо, я едва не упал в обморок. У него самолет размером с Эмпайр-стейт-билдинг, и ему требуется взлетно-посадочная полоса размером с Род-Айленд.

Когда все гости прибыли, я оставил свой пост у дверей и принялся фланировать среди блеска гигантов.

До полуночи все шло превосходно. А потом я совершил роковую ошибку.

Я слишком крепко выпил и явно перебрал кокаина. (Гиганты выкладывали полоски толщиной с железнодорожную рельсу на зеркалах размером с каток Рокфеллеровского центра. Для производства каждой купюры, которую они сворачивали в трубочку, потребовался, наверное, целый столетний дуб.)

Я вступил в спор с Деннисом Хоппером по поводу того, насколько хороший актер Джеймс Дин. Чтобы глаза наши были вровень, мне пришлось взобраться на гигантский стул, и все же я стоял на своем.

А потом, услышав свое имя, появился и сам Дин, а с ним и другие заинтересовавшиеся спором гиганты. Дин ткнул меня в грудь пальцем величиной с телеграфный столб.

— Эй ты, пигмейская задница, кто ты такой, чтобы опускать МЕНЯ?

Я попытался было изобразить уэйновскую браваду, но почему-то только и сумел выдавить:

— Кто, я?

— Ты самый.

Ума у Дина оказалось не больше, чем у меня, а вот габариты… Прежде чем я успел среагировать, Дин ухватил меня за ворот и без всяких церемоний зашвырнул в фонтан с шампанским.

В зале наступила мертвая тишина, все, не отрываясь, смотрели на меня. Но это было не то внимание, которое помогает малышу стать гигантом. Эффект был прямо противоположный. Я почувствовал, как съеживаюсь, делаюсь все меньше, меньше…

Откуда-то появилась Джейн.

— М-да, можно вытащить парня из фонтана, но, видно, никто не вытащит фонтан из парня…

Гиганты разразились грохочущим смехом.

— Что ж, Марион, — проговорила Джейн, — выволакивай задницу из фонтана и брысь отсюда.

Я даже не попытался протестовать, ведь трансляцию моего позора уже увидел весь белый свет. Публика никогда больше не примет меня за Джона Уэйна. Я не стал даже собирать вещи, ведь буквально через пару дней они станут безнадежно велики мне. Попытавшись кое-как отряхнуться от шампанского, я уныло побрел к двери.

Всего за несколько недель я вернулся к своему привычному размеру. В общем, я особо и не возражал. Впрочем, в фонтанах с колой я больше не купаюсь — прошли те времена. Я устроился на работу, встретил девушку своего размера, женился, остепенился, оброс детьми, потом внуками…

Я больше никогда не следил за жизнью гигантов — это для меня слишком болезненно. И все же, вынужден признать, иной раз во время послеобеденной дремы мне снится, что я снова среди них.

И знаете что… могу поклясться, что в такие минуты я прибавляю в росте дюйм-другой.

«Living with the Giants». Перевод А. Криволапова

ОТШИБЕМ ВСЕ МОЗГИ!

Сия маленькая шутка появилась на свет по той причине, что я, пожалуй, чересчур насмотрелся записей выступлений плодовитой труппы «Монти Питон», особенно их так называемых убойных шуточек. Меня позабавила мысль о том, что я мог бы использовать своих друзей в качестве жертв моего воображаемого злодейского фильма. Думаю, вам будет нетрудно представить себе Брюса (Стерлинга), Руди (Рюкера), Марка (Лейдлоу) и Лиз (Хенд) в роли этаких бедолаг-неудачников.

Кому-то может показаться забавным, но типичное для научной фантастики понятие «провалов в памяти» — слуховой или зрительной, которое я походя использовал, недавно привлекло к себе самое серьезное внимание. Этому тропу отдали дань такие писатели, как Джон Барнс, Дейв Ленгфорд, Дэвид Фостер Уоллес и другие. Я возвращаюсь к этой теме в настоящем сборнике рассказов, особенно в рассказе «Увидел — поверил». По моему убеждению, истоки этого понятия следует искать в творчестве Фрица Лейбера, в его произведении «Рамп-Титти-Титти-Там-Та-Ти» (1958), повествующем о песенке, которую невозможно забыть, услышав хоть раз.

Ну и что из этого? — спросите вы. Вы в эту минуту случайно не напеваете главную тему из «Острова Гиллигана»?

О фильме «Отшибем все мозги!» я впервые услышал от своего друга Брюса.

Он позвонил мне в три часа утра. Я не спал и поэтому ответил сразу, не дожидаясь второго гудка.

Без всяких предисловий Брюс обрушил на меня поток техасского жаргона.

— Старик, я только что посмотрел потрясный фильмец! «Отшибем все мозги!». Реальный «Текниколор», пара-тройка полузнакомых характерных актеров из тех, что в шестидесятые снимались в телесериалах, сценарий того самого чувака, который когда-то сочинял для «Бастионов» — ну, ты помнишь, он еще застрелился в семьдесят втором, — а сюжет, скажу я тебе!..

Брюс сделал паузу.

— Сюжет? — подбодрил я его.

На том конца провода мой приятель поскреб заросший щетиной подбородок. Когда он ответил, в его голосе послышалось сомнение, как у человека, который куда-то подевал ключи от автомобиля и, главное, понятия не имеет, где находится сам автомобиль.

— Сюжет… Видишь ли, старик, сюжет был, точно был. Я просто не могу изложить его словами. Что-то в духе приключений Джеймса Бонда, про заговор. Заговорщики, закулисных дел мастера, задумали захватить весь мир при помощи сатанинских технологий Красного Китая с использованием психотропных гипнотизирующих средств. — Голос Брюса приобрел некую убедительность. — По придумано на все сто. Закручено до предела, усекаешь? Трэш для интеллектуалов. Обязательно посмотри, если будет возможность. Ну пока, старикан!

Брюс — инженер, занимается программным обеспечением. Он работает дома и ложится спать когда ему заблагорассудится. На его мониторе всегда стоит подключенный к кабельному ТВ «Уочмен», причем в таком положении, что Брюс может, ковыряясь в программах, время от времени коситься на экран. Неудивительно, что он не сумел пересказать мне сюжет.

Я встал со своего места перед мягко мерцавшим телевизором и подошел к книжной полке со справочной литературой. Дело в том, что я пишу обзоры СМИ для нашей местной газеты. Крутые фильмы я смотрю с пятилетнего возраста, и мне всегда казалось, что нет ни одной кинокартины, о которой бы я не слышал. Название, которое упомянул Брюс, мне абсолютно ничего не говорило.

В разделе «Психотропные фильмы» названия «Отшибем все мозги!» я не обнаружил. Перелистал справочник «Самые дурацкие фильмы». Результат тот же. Затем справочник Халливелла и Катца. По нулям. Ничего не нашлось и в каталогах Молтина, Мартина и Эберта.

Я попытался дозвониться до Брюса, чтобы переспросить название фильма, убедиться, что правильно его запомнил.

Телефон был занят. Наверное, у Брюса включен модем, подумал я, и он зависает в Сети. Тогда я лег спать.

Через два дня я получил от Брюса открытку. На ней был изображен буйвол на залитом водой рисовом поле и стояла почтовая марка со штемпелем какой-то страны в Юго-Восточной Азии. Вот что на ней было написано:

Привет. Уехал жить в Бирму. Получил работу — создать базу данных для наркобаронов. Переписываться будем по дипломатической почте.

Во второй раз я услышал о фильме «Отшибем все мозги!» от моего приятеля Руди.

Руди преподавал в Калифорнии, учил студентов семиотике и поп-культуре. Его лучший и самый популярный курс лекций назывался «Миф однозначного нарратива в творчестве Эрни Бушмиллера». У меня был текст, который я хотел предложить ему для анализа.

Справившись с этим несложным рутинным заданием, Руди спросил:

— Ты когда-нибудь слышал о фильме «Отшибем все мозги!»?

— Слышал однажды.

— Не пропусти его. Это маленький шедевр. Превосходная вещь. Я не успел запомнить титры, но что-то вроде 1938 года выпуска. Снят, по всей видимости, на одной из независимых студий вроде «Рипаблик». Черно-белый, естественно. Судя по неряшливому монтажу, скорее всего задумывался как сериал. Режиссер — один из этих полузабытых сегодня парней; не Льютон или Браунинг, а кто-то даже еще менее известный. Актеры, можно сказать, безымянные, хотя мне показалось, что в одном из эпизодов я узнал Эйнштейна.

— Физика?

— Нет, раввина!.. Шучу. Конечно же, физика. Впрочем, они могли ради экономии использовать архивный киноматериал. Нет, главное в фильме — сюжет…

— Сюжет?

— Угу. Его типа трудно пересказать. Главным образом там речь шла о неграх из Луизианы, подвинутых на культе вуду. Они при помощи особых ритуалов пытаются поработить американских политических лидеров. Могу поклясться, что там еще была сцена, где они молятся на обнаженную статую. Во время массового танца вокруг костра. Возможно такое?

— Предварительное кодирование, — ответил я. — Может быть. Особенно если все делалось в стиле документальных фильмов «Нэшнл джеогрэфик».

В голосе Руди послышалась озабоченность.

— Если ты когда-нибудь увидишь его, пожалуйста, скажи мне. Хотелось бы узнать твое мнение.

На следующий день, пока я работал в своем кабинете, поступило экстренное сообщение. Руди убил губернатора Калифорнии при помощи радиоуправляемой авиамодели, начиненной пластиковой взрывчатой чешского производства. При этом погиб также личный секретарь губернатора. С места преступления Руди удалось скрыться под личиной посла из Буркина-Фасо.

* * *

Несколько дней спустя я случайно встретил на улице Марка, которому рассказал о Руди и Брюсе.

— Прекрасно, дружите. Я тоже видел этот фильмец. Причем совсем недавно, накануне вечером. Но со мной-то ничего такого не стряслось.

— А как ты можешь об этом судить? — спросил я.

Марк жил в предназначенном на снос доме — в заброшенной фабрике, производившей некогда вешалки для одежды. Одежда ему доставалась из остатков, не подошедших для Армии Спасения. А еще Марк всегда был голоден. Вообще-то в свое время он был знаменитым адвокатом по уголовным делам, пока не вляпался в жуткую историю с кровожадной вдовой парфюмерного магната. Влюбившись в ее белые сдобные плечи, он довел дело до того, что вдовушка стала предметом его одержимой страсти, его опиумом. Однако в конце концов пассия обернулась для Марка сущим ядом, стала причиной его падения. В настоящее время соседями Марка по дому были пуэрториканские сепаратисты. Эти ребята промышляли тем, что отправляли деньги, полученные от продажи скопированной на мимеографе румынской порнушки, обратно на свой порабощенный остров, а на остатки заработка скупали всякое мудреное оружие. Они втихаря подключились к линии электропередачи и смотрели телевидение через телеприемник местного бара «Трехфунтовая губка».

— Ты видел «Отшибем все мозги!»? По телику?

— Угу. В прошлую среду. После полуночи. Шестьдесят восьмой канал.

— Я в тот день смотрел телепрограмму. Там ничего подобного не было.

— Им что-то в самую последнюю минуту заменили.

— Так о чем же он?

— Типичная вещица в духе научной фантастики пятидесятых. Вторжение инопланетян на Землю. Главного героя играл Уорд Кливер или кто-то очень на него похожий. Инопланетяне имели форму старых телевизоров. Массивные, тяжелые модели, к ним еще полагались эти самые старомодные отдельные заячьи ушки с фетровыми наклейками на дне. Последнее слово техники для тех лет, скажу я тебе. Как здорово они шевелили ножками. А эта их летающая тарелка!.. Правда, почему-то больше ничего не могу вспомнить! Я даже не уверен, что запомнил, чем все кончилось.

— Цветной или черно-белый?

— Точно не могу тебе сказать. На нашем телике нет цветного изображения.

— Вот, держи-ка двадцатку, Марк. Бери, бери.

— В общем, дурь.

— Только вот на дурь не трать, Марк.

— Нет, я просто хотел сказать, что это круто.

— Ясно.

Главный сюжет шестичасовых новостей был о Марке. Он, по всей видимости, потратил мою двадцатку на обойму к автомату из арсенала своих соседей пуэрториканцев. Затем отправился в один из наших городских универмагов — тамошние продавцы были исключительно дамы почтенного возраста со старомодными сережками-клипсами в ушах, отдавшие торговле не менее двадцати лет жизни — и изрешетил ряд телевизоров. Никто не пострадал, кроме сенатора штата, неторопливо просматривавшего разложенные на соседнем прилавке компакт-диски. Его здорово посекло осколками стекла. Когда беднягу увозили на каталке, я успел заметить, что он сжимает в руке диск с саундтреком к фильму «Отшибем все мозги!». Однако когда я пришел в этот универмаг, мне сказали, что такого диска в реестре товаров у них отродясь не было.

Я подумал, что Руди наверняка обрадовался бы, узнай он, что Марк случайно задел еще одного политика.

Я позвонил в редакцию шестьдесят восьмого канала. Меня клятвенно заверили, что у них никогда не было ни единой копии фильма «Отшибем все мозги!».

Две следующие недели я с религиозным рвением изучал «Ти-Ви гайд», однако ничего даже отдаленно похожего по названию на фильм «Отшибем все мозги!» не обнаружил. И потому решил, что поскольку его показывали совсем недавно, то в моих краях он сыщется еще не скоро, но может объявиться в любом уголке на просторах нашей страны.

Однажды в полдень мне позвонила Лиз. Позвонила из Чикаго. Она работает там в одном рекламном агентстве.

— Я знаю, что ты всегда ищешь темы для своей газетной колонки. Попробуй где-нибудь отыскать фильм, который я видела вчера вечером. Он называется…

— «Отшибем все мозги!»…

— Верно! Ты тоже его видел?

— Нет, но такое впечатление, что его видели все мои знакомые.

— Тогда тебе, должно быть, говорили, что он сделан на уровне выше среднего для заурядной телевизионной ленты.

— Телевизионной?

— Конечно. Снята в середине семидесятых, если не ошибаюсь. Кажется, режиссер — Арон Спеллинг, но я не уверена. В любом случае в нем снимался этот, как его, короче, поп-звезда из «мыльной оперы». Или это все-таки был вестерн? И еще одна начинающая актриска, она потом много снималась в порнофильмах. Их наняло правительство и отправило в качестве спецагентов положить конец арабскому нефтяному эмбарго.

— Какому?

— Первому. Мне так кажется. Однако самое интересное началось после того, как они встретились с Лоуренсом Аравийским и Ричардом Бартоном.

— Мужем Элизабет Тейлор?

— Нет, тем, который открыл Нил. Эти два англичанина все еще живы, они… ну, как их, бессмертные тайные вдохновители всех событий на Ближнем Востоке… Вообще все так закручено, что трудно пересказать.

— Могу себе представить.

— Ладно, мне пора браться за дела.

— Лиз…

— Да?

— Да так, ничего. Ты береги себя.

— Обязательно.

Когда Лиз вышла замуж за короля Иордании, жена которого незадолго до этого погибла в совместном израильско-палестинском террористическом акте во время торжественного открытия нового «Макдоналдса», меня это совсем не удивило.

Затем я прочитал о вечеринке студенческого братства, обернувшейся шестидневными уличными беспорядками, сотнями человеческих жертв и материальным ущербом, оцененным в миллионы долларов. В последнем абзаце статьи упоминалось о том, что в вечер, когда все это началось, состоялся показ «старого гангстерского фильма, снятого на восьмимиллиметровой пленке, под названием «Отшибем все замки!»(sic!)».

Я все-таки отыскал каталог, в котором среди научно-популярных фильмов обнаружил следующее:

Тем летом Джо-Боб Бриггс увидел «Отшибем все мозги!» в кинотеатре под открытым небом для автомобилистов. Он написал о нем статью, в которой назвал его «первым интергалактическим кровавым и эротическим триллером девяностых годов!». В тот же месяц, немного позже, телевизионщики запечатлели на пленку момент, когда Джо-Боб скрылся за воротами дзен-буддистского монастыря в Куала-Лумпуре с наголо обритой головой и чашкой для сбора подаяний в руке.

Когда мне позвонил уже десятый мой знакомый с сообщением о фильме, я просто не стал ничего ему отвечать. Какая разница, решил я, все равно где-нибудь что-нибудь прочитаю об этом парне или увижу его по телику в выпуске вечерних новостей.

Тем временем я продолжал ждать, когда наконец «Отшибем все мозги!» покажут по нашему местному телеканалу или он появится в соседнем пункте видеопроката. В течение нескольких следующих месяцев ни того ни другого не произошло, и я напомнил себе о том, что живу в очень, очень большой стране.

Недавно, как-то днем, когда я находился на работе и совсем не думал об этом фильме, курьер положил мне на стол посылку — небольшой сверток.

Внутри оказалась игрушка: крошечный пластиковый чемоданчик красного цвета с отверстием-глазком, пластмассовой линзой и ползунковым переключателем. Я раскрыл чемоданчик прямо по боковому шву. На дне его лежали маленькая батарейка, лампочка, крошечный электромоторчик, миниатюрная бобина с пленкой и еще одна, пустая.

Я закрыл чемоданчик. И отнес его домой. Для домашнего просмотра.

«Destroy All Brains!». Перевод А. Бушуева

БАЛЛАДА О САЛЛИ НУТРАСВИТ™

«Продакт плейсмент» или замаскированная реклама — способ сделать неплохие деньги для смекалистого человека. И будьте спокойны — никакой адвокат ничего не докажет. Будь у меня в то время, когда я сочинял этот рассказец, хороший агент, я набирал бы на компьютере текст данного предисловия, сидя у собственного бассейна рядом с особняком на Беверли-Хиллз™.

В день, которому было суждено навсегда изменить ее жизнь, Салли НутраСвит™, как обычно, проснулась безукоризненным, одобренным Администрацией Развлечений и Долга утром в спальне своей квартиры, располагавшейся в небоскребе НутраСвит™, что высился над славным городом Продактвиллем.

В окно спальни проникал рассеянный солнечный свет. Полежав какое-то мгновение неподвижно до окончательного пробуждения, Салли увидела низко висящую матовую сферу, которую в этот утренний час украшал логотип Пепси™. (Исполинский флот искусственных спутников, каждый из которых был оснащен огромным, полупрозрачным, программируемым фильтром-экраном, словно одеялом окутывал Землю защитными рекламными тенями, компенсируя несуществующий озоновый слой.)

После того как Салли в соответствии с привычным утренним ритуалом нараспев произнесла специальную короткую молитву клана НутраСвит™, ее сердце наполнилось невыразимой благодарностью и радостью от осознания своего социального статуса в общественной жизни Продактвилля.

«Да будет мне позволено привнести сладость аспартама в жизнь каждого, кого я встречу сегодня, без калорий или кариеса сахарозы. Аминь!»

Ощущая, как сердце наполняется до краев добрыми чувствами ко всему человечеству — чувство, которое выражалось в широкой несфокусированной улыбке, — Салли поспешила подняться с постели. Отбросив в сторону пушистое голубое покрывало, украшенное красно-белым орнаментом клана НутраСвит™, она опустила ноги на пол, застеленный ковром с бесчисленными изображениями герба НутраСвит™, затем надела тапочки с логотипом НутраСвит™. Набросив на себя махровый халат производства НутраСвит™, Салли направилась в туалет.

Вода в унитазе забурлила изящным красно-белым водоворотом — это саморегулирующиеся наномашины воссоздали в журчащем потоке вездесущий логотип НутраСвит™.

Бросив взгляд на цифровое зеркало, укрепленное над раковиной, Салли увидела привычную торговую марку своего клана. На лбу, почти в том же самом месте, где женщины-индуски когда-то носили отметину своей кастовой принадлежности, под кожу была имплантирована масса наноустройств, сходных по своим функциям с теми, что высвечивали воду, образуя знакомую светящуюся эмблему. Своего рода корпоративный третий глаз, которым Салли была наделена в дополнение к двум, дарованным ей природой, нежно-голубым, как Виндекс™.

Воспроизведя в угловом окошке дисплея зеркала изображение, снятое на прошлой неделе, Салли с удовлетворением для себя отметила, что новых морщинок на ее лице в данный момент не появилось. Нет, конечно, глупо беспокоиться из-за таких пустяков — в конце концов ей всего двадцать два, — но все же куда легче избавиться от коварных морщинок нанолосьоном Ойл оф Юлэй™ сразу, как только они появились.

Салли включила краны и намылила лицо мылом Айвори™, после чего отправилась в сине-бело-красный кухонный уголок завтракать.

Здесь она приготовила себе обычный, идеально сбалансированный завтрак, состоявший из кукурузных хлопьев Келлогз Корн Флэкс™, изюма Санмейд™ и молока Худ™ — блюдо, которое, конечно же, щедро приправлялось порцией НутраСвит™ и сопровождалось чашечкой кофе Максвелл Хаус™. После этого Салли настроила мультимедийный приемник Накамнчи™ на канал НутраСвит™, чтобы послушать последние инфоразвлечения.

Корпоративная трансляция была составлена специально с учетом интересов клана НутраСвит™, который в большинстве своем объединял людей одинаковых профессий. Люди из клана НутраСвит™ обычно занимали посты служащих в приемных отелей, помощников дантистов, кассиров и клерков, стюардесс, работников сферы паблик рилейшенз, торговых представителей и манекенщиц. Случалось, что на экране телевизора Накамичи™ Салли попадались лица типичных отщепенцев клана НутраСвит™ — например, пилота скоростного самолета или адвоката, у которых на лбу виднелся логотип НутраСвит™. В подобных случаях Салли испытывала необъяснимую неловкость, пытаясь представить себя на месте этих людей.

Что касается Салли, то она была вполне довольна и даже гордилась своей судьбой, тем положением, которое занимала в жизни.

Надо сказать, что Салли была личным секретарем мистера Геймбоя™, исполнительного директора Администрации Развлечений и Долга.

Когда она закончила завтрак, одним глазом поглядывая на плывущую по экрану картинку мероприятий по оказанию самопомощи и укреплению хорошего настроения, ее внимание привлекла строка, ползущая по нижнему краю дисплея.

«СОВЕТУЕМ ПОТРЕБИТЕЛЯМ ДО ПОСЛЕДУЮЩИХ УКАЗАНИЙ ИЗБЕГАТЬ ПОЛЬЗОВАНИЯ СЕДЬМЫМ РЯДОМ ПО ПРИЧИНЕ РАЗРУШЕНИЯ МОСТА ЧЕРЕЗ РЕКУ ОВАЛТАЙН™, ВЫЗВАННОГО ТЕРРОРИСТИЧЕСКИМ АКТОМ. ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ КАНАЛА ФОКС КОПС™/АМЕРИКАС МОУСТ ВОНТИД™ ЗАЯВИЛ, ЧТО ГЛАВНЫМ ПОДОЗРЕВАЕМЫМ В СОВЕРШЕННОМ ЗЛОДЕЯНИИ ЯВЛЯЕТСЯ БАНДА АГИТАТОРОВ-ЗЕБР, ВОЗГЛАВЛЯЕМЫХ ПРЕСЛОВУТЫМ ЛАНЧМИТОМ».

Бегущая строка поползла снова, и Салли раздраженно чертыхнулась, произнеся совершенно не типичное для нее слово:

— Сахар!

Новость означала, что ей придется ехать в объезд, чтобы добраться до места работы — башни Администрации Развлечений и Долга. Если она не выйдет из дома немедленно, то наверняка опоздает на работу. А если опоздает, то мистер Геймбой™, по всей вероятности, заставит ее работать весь обеденный перерыв, и она соответственно не сможет увидеться во время этого перерыва с женихом Дэном, хотя они заранее договорились сегодня встретиться.

Залпом допив свой Максвелл Хаус™, Салли принялась лихорадочно одеваться. При этом ей толком не удалось почистить зубы пастой Крест™.

Вскоре, одетая в форменное платье НутраСвит™, она спустилась в лифте Отис™ вместе с коллегами из клана. Судя по всему, некоторых из них в той же степени, что и Салли, взволновала неожиданная необходимость спешно отправляться на работу.

— Какая муха укусила этих Зебр? — выразил общее недоумение молодой белокурый мужчина, когда лифт Отис™ заскользил вниз. — Неужели они не знают, что тем самым в конечном итоге вредят самим себе?

— Может, они перепили кофе? — буркнул в ответ мужчина постарше с огромным животом, из-за которого на его рубашке было невозможно рассмотреть торговую марку — надо сказать, Салли сочла его высказывание довольно неприличным.

— Или отравились некачественной пищей? — высказал предположение кто-то третий.

— Или перепутали зубную пасту с мазью для растирания мышц!

Использование общих, не патентованных названий — вероятно, причиной тому был стресс, который испытывали спешащие на работу люди — вызвало у Салли легкую тошноту. Хотя Салли сама, случалось, позволяла себе подобные «ругательства», ей стало не по себе от того, что она вынуждена выслушивать такие вопиющие грубости. Мистер Геймбой™, как, впрочем, и Дэн, никогда не посмели бы употребить в ее присутствии подобную грубую лексику.

Вот почему Салли с благодарностью восприняла слова молодого мужчины, первым затеявшего это разговор, когда он произнес:

— Послушайте, не забывайте, что среди нас дама…

Толстяк, проявивший себя истинным грубияном, теперь смущенно уставился себе под ноги, опасаясь встретиться с ней взглядом.

— Спасибо вам большое! — поблагодарила Салли с типичной для представителей клана НутраСвит™ энергией. Она мысленно отметила про себя: дать поручение агентам мультимедийного узла Накамичи™ отследить местонахождение тучного невежи, чтобы с ним разобрался Холлмарк™.

Выйдя из здания НутраСвит™ и подождав, пока приедет монорельсовый автобус Грейхаунд™ знакомого ей маршрута, Салли обернулась и через плечо бросила взгляд на свой дом. Умиротворяющее величие родного небоскреба моментально наполнило ее невыразимой радостью и спокойствием.

Подобно всем зданиям в Продакгвилле, дом Салли покрывал слой нанообшивки, обеспечивающий нужный микроклимат. Помимо прозрачных окон, оснащенных микропроцессором, примерно на высоте пятидесяти этажей внешняя поверхность стен со всех четырех сторон была запрограммирована на изображение упаковки Икуол™.

Грейхаунд™, который ждала Салли — Кросс-Стор экспресс через ряды Девять и Десять, — подобно невесомому нижнему белью Патагония Капилин™ бесшумно подплыл к посадочному пандусу.

Поднимаясь в автобус, Салли в последний раз бросила взгляд на свой дом. Неожиданно он показался ей далеким и недосягаемым, можно сказать, даже каким-то чужим. Ее охватило странное ощущение, какое она когда-то испытала, приняв слишком много успокоительного Халциона™.

Отважно стряхнув с себя временное замешательство, Салли опустилась в кресло Лей-Зи-Бой™, не обратив внимания на женщину рядом.

— Привет, Салли! — поприветствовала ее та.

Салли повернулась и увидела перед собой свою приятельницу Кристал Лайт™. Это была привлекательная темнокожая особа с длинными волосами, заплетенными в бесчисленные, украшенные бисером косички. (На самом деле имя приятельницы Салли было Кристал Кристал Лайт™, но никто никогда не называл ее полным именем. Клан Кристал Лайт™ и клан НутраСвит™ были тесно связаны с друг другом, почти как братья или сестры, и их представители частенько общались в одной компании — на клановых пикниках, митингах и вечерах аэробики, посвященных тренировкам Солофлекс™ и Наутилус™.)

Салли обрадовалась, что в такое беспокойное утро с ней рядом близкая подруга.

— Привет, Крис! Ты уже слышала, что Седьмой ряд поврежден?..

— Ты думаешь, почему я еду с тобой на Грсйхаунде™? Готова принести клятву Свидетельницы Иеговы™, что когда-нибудь эти Зебры сами себя прикончат!

Салли никогда раньше об этом не задумывалась. Разве такое возможно, чтобы кто-то из членов глобального мирового сообщества, каким бы низким, недостойным звания человека ни был его статус, посмел прибегнуть к убийству, лишь бы отстоять свои политические убеждения или обратить внимание окружающих на некую гипотетическую несправедливость? И Салли решила, что обязана — как профессионально, так и лично — рассеять сомнения, прозвучавшие в словах Крис.

— Ой, Крис, смотри, не накликай беду! Не забывай: «Сосредоточься на позитивном!».

Крис едва не сплюнула от раздражения.

— Позитивное! Лично мне иногда хочется быть гадкой! Порой бывают такие дни, когда я жалею, что родилась в клане Кристал Лайт™. Как бы мне хотелось выйти замуж за парня из клана Кольт™ или даже Узи™! Тогда бы ты увидела, на что я способна!

— Брак с представителем чужого клана — это сущий кошмар, Крис! Уж на что я люблю Дэна, но и у меня время от времени возникают сомнения относительно смешанных браков. Переезд в башню мужа — и без того довольно болезненная вещь, а уж перемена места работы — вообще жуть!..

— Об этом я как раз и думаю!

Салли поняла, что нет смысла развивать с подругой эту тему, и потому переключилась на другую.

— Какое прекрасное у тебя платье!

— Просто однажды я почувствовала себя настоящим Лимонадом Дня…

Грейхаунд™ ехал через малознакомые места, в которых Салли бывала крайне редко. В данный момент она находилась на территории Исполнительных Директоров, где располагались здания куда более шикарные и экзотические, чем ее родной небоскреб. Салли изумленно разглядывала кондоминиумы компании Кул-Эйд™, особняки концерна Марлборо™, дома корпорации Кадиллак™ и строения фирмы Лексус™. Где-то в этом районе, в строении Геймбой™, жил и ее босс.

Салли посмотрела на свои часы Свотч™ и поняла, что остается уповать на то, что шеф тоже опоздает.

Им с Крис пришлось пересесть на автобус Трейлуэйз™ 54-го маршрута, который минут через двадцать высадил их на нужной остановке — терминале, расположенном рядом с бобовым стеблем башни АРД.

Окруженное торговым центром площадью в несколько сотен акров, здание Администрации Развлечений и Долга являло собой самый что ни на есть исполинский кабель, вытянувшийся вверх на низкую земную орбиту, где он соединялся со спутником. Намагниченные гондолы — известные под названием Шевви™ — скользили по внешней окружности массивного, сделанного из наноматериалов стебля, доставляя в космос пассажиров и грузы. На высоте нескольких нижних миль стебель, будто соты, был напичкан всевозможными офисами, в которые можно было попасть внутренними лифтами Отис™.

При виде исполинского сооружения, в котором ей посчастливилось работать, Салли испытала привычную дрожь, вызванную страхом, радостью и гордостью (ощущение, сравнимое разве что со вкусом Йорк Пепперминт Пэтти™). Если бы только Древние обладали технологией и предвидением, чтобы построить такое безопасное и экологически здоровое устройство прежде, чем полеты их бесчисленных Шаттлов НАСА™ разрушили озоновый слой (последствия этой катастрофы все нынешние технологии способны лишь слегка ослабить)!..

Над торговым центром мелькнула какая-то тень. Салли посмотрела на солнце, которое в данную минуту рекламировало продукцию корпорации Тампакс™.

— Живее! — подбодрила ее Крис. — Уже девять ноль-ноль!

Женщины устремились в огромные порталы, нырнув вместе с толпой коллег в создаваемую усилиями фирмы Кэрриер™ прохладу. У пандуса, ведущего к лифтам Отис™, они расстались.

— Увидимся по дороге домой в Грейхаунде™! — крикнула Салли.

Произнеся эти привычные слова, она почему-то ощутила неприятное чувство, будто увидеться им больше не суждено.

Списав овладевшую ею в эту минуту тревогу на то, что опаздывает, Салли с нетерпением ожидала прибытия своего отдельного лифта Отис™.

Подъем до вращающихся офисов мистера Геймбоя™ занял примерно две минуты. Салли поняла, что теперь она окончательно и бесповоротно опоздала. Перед входной дверью в кабинет Салли подтянула прозрачные колготки Голден Леди™ и поправила прическу Видал Сэссун™.

Благодаря ценным качествам нанодезодоранта Бэн™ она сохранит свежесть и будет благоухать весь день. Довольная тем, что выглядит максимально презентабельно, Салли раздвинула заменявшие дверь ластиковые полоски, похожие на ленты водорослей, и вошла в ставший едва ли уже не родным кабинет.

За ее фирменным столом ОфисМакс™ сидела какая-то женщина!

И не просто какая-то женщина!

Это была та самая потаскушка из секретарского пула по имени Линда Люрекс™.

На нахалке, сидевшей на рабочем месте Салли, был наряд, полностью соответствовавший тотему ее клана: узкое в обтяжку платье из блестящей ткани от корпорации Люрекс™, едва прикрывавшее верхнюю часть бедер, а также чулки Люрекс™ и туфли-шпильки Кэндис™. Волосы Линды были уложены в замысловатую прическу. Ее ювелирные украшения — массивные и безвкусные — свидетельствовали о полном отсутствии чувства меры.

— Доброе утро! — ядовитым тоном поприветствовала она Салли.

Салли с немалым трудом удалось сохранить самообладание. Она ни за что не позволит Линде увидеть ее растерянность.

— Что вы делаете за моим столом? — холодно поинтересовалась Салли, стараясь вложить в грубое непатентованное название максимально возможное презрение.

Линда взяла со стола ОфисМакс™ пилочку фирмы Коти™ и принялась беззаботно подтачивать свои и без того острые ноготки.

— Я — ваша замена. Мистер Геймбой™ позвонил сегодня утром в секретарский пул и попросил прислать меня к нему.

— Моя… моя замена? Но почему?

— Не знаю, меня это совершенно не интересует. Единственное, что мне известно, — мистер Геймбой™ желает немедленно вас видеть.

— Я… тогда… тогда я пойду к нему…

— Весьма разумно с вашей стороны, — съязвила Линда. — Позвольте, я позвоню ему.

Новая замена Салли нажала на кнопку вызова переговорного устройства фирмы Радио Шэк™.

— О, мистер Гей-хейм-бой™, — пропела Линда Люрекс,™ — здесь та самая особа, которую вы хотели видеть…

— Пожалуйста, пригласите мисс НутраСвит™ войти.

Уловив в голосе босса некоторую сердечность, Салли собралась с мужеством и вошла в кабинет мистера Геймбоя™.

Сидя за столом фирмы Этан Аллен™, мистер Геймбой™ играл со своей рубашкой. Рубашка являла собой гибкий дисплей с нанопрограммой корпорации Майкрософт™, который приводился в действие при помощи пуговиц-регуляторов. В данный момент рубашка выступала в роли компьютерной игрушки Тетрис™. Прижав мясистый подбородок к груди, мистер Геймбой,™ судя по всему, пытался пробиться на какой-то труднодоступный уровень игры.

— Присаживайтесь в кресло Ногехайд™, мисс НутраСвит™. Подождите минутку.

Яростно нажимая на пуговицы манжет и раскачиваясь в кресле из стороны в сторону, мистер Геймбой™ наконец завершил игру, свидетельством чего стала какофония триумфальных компьютерных звуков, прозвучавшая из динамиков, спрятанных в воротнике.

Мистер Геймбой™ энергично дернул манжеты и выпрямился в кресле всем своим могучим корпусом. Патрицианские черты гладко выбритого лица вновь обрели присущую им невозмутимость. Салли уловила исходивший от него запах одеколона Арамис™.

— Чем могу быть вам полезным, мисс НутраСвит™?

Явное равнодушие мистера Геймбоя™ окончательно добило Салли. В довершение ко всем неурядицам этого утра она горько разрыдалась.

— М-м-мистср Геймбой, п-п-простите меня! Из-из-изви-ните меня! Я… я больше… н-н-никогда не буду опаздывать!

Мистер Геймбой мгновенно проявил понимание и симпатию.

— Прошу вас, мисс НутраСвит™, не плачьте! Успокойтесь! Неужели вы действительно опоздали? Я этого даже не заметил. Вот возьмите Клинекс™, вытрите слезы и успокойтесь.

Салли с благодарностью приняла бумажный платок Клинекс™, вытерла глаза, высморкалась и попыталась улыбнуться.

— Вы не заметили, что я опоздала? Тогда почему… та женщина сидит за моим рабочим местом?

— Послушайте, мисс НутраСвит™, я в курсе того, что вы с мисс Люрекс™ не питаете друг к другу особых симпатий. Но все же не стоит при мне так говорить!

— Простите, мне было крайне неприятно видеть ее…

— Мисс Люрекс™ просто заменит вас на некоторое время. Понимаете, я приготовил вам новое задание. Куда более увлекательное, чем ваша обычная работа. Если вы согласитесь его выполнить и если вы успешно с ним справитесь, то окажете неоценимую услугу всей нашей Администрации и всем вашим коллегам-потребителям.

Слова босса окончательно сбили Салли с толку.

— Конечно, но что это за задание?

Мистер Геймбой™ вернулся к столу Этан Аллен™, однако садиться в кресло не стал, опустив мощное бедро на край столешницы. При этом он сложил руки на груди, превратив рубашку-дисплей от Майкрософт™ в причудливую мозаику радужных узоров.

— Мисс НутраСвит™, надеюсь, что вы в курсе последних новостей и вам известно о деятельности диссидентов, именуемых Зебрами.

— На прошлой неделе Том НутраСвит™ в инфомерческой передаче о них рассказывал. «Ниспровергатели товарных знаков: реальная угроза или пустая страшилка?»

Пристально посмотрев Салли в глаза, мистер Геймбой™ произнес:

— Разрешите заверить вас, мисс НутраСвит™, что какие бы выводы ни делали репортеры нашего телеканала, они делают их лишь после того, как эти выводы самым тщательным образом изучаются и одобряются Администрацией Развлечений и Долга. Мы неустанно следим за сохранением стабильности потребительского доверия. Я бы не стал расценивать это как знак недоверия к вашему клану, к любому клану, если на то пошло. Дело в том, что Администрация Развлечений и Долга имеет обязательство перед обществом в целом, которое вытесняет право индивида на полномасштабное разоблачение ярлыка.

Мистер Геймбой™ продолжал смотреть на Салли со жгучей откровенностью, от которой голова у нее закружилась, словно от двойной порции водки Финляндия™.

Интересно, подумала она, к чему он клонит?

— Я открою вам несколько очень важных секретов, — продолжил тем временем босс. — Они неизвестны никому из рядовых потребителей. Вы должны обещать мне, что услышанное не уйдет дальше этих стен.

— Разумеется, мистер Геймбой™. Как скажете.

— Отлично. Во-первых, я раскрою вам тайну о том, что Зебры — вовсе не горстка анархистов, какими их изображают наши мультимедийные средства. На самом деле это многочисленная, хорошо организованная и прекрасно финансируемая группа оппозиционеров, которые сумели глубоко внедриться в самое сердце АРД.

У Салли от удивления перехватило дыхание.

— Не могу поверить, чтобы здравомыслящий потребитель стал симпатизировать Зебрам, не говоря уже о том, чтобы помогать им!

— С грустью должен признать, что, увы, это так. По каким-то извращенным причинам некоторые высокопоставленные лица связали свою судьбу с ренегатами. Именно потому вы и привлекли наше внимание, мисс НутраСвит™.

— Я не понимаю…

Мистер Геймбой™ жестом остановил ее.

— Мисс НутраСвит™… Салли… если вы позволите так называть вас… не пугайтесь того, что я вам сейчас расскажу. Зебры замыслили новое злодеяние, бесчестный поступок невиданных доселе масштабов. Они задумали свалить стебель башни АРД, это великолепное, величественное сооружение, в котором мы с вами в настоящий момент находимся, этот символ великих достижений и здоровой стабильности нашего общества.

Салли показалось, что она сейчас упадет в обморок. Нынешний жуткий день обрушил на нее столько бед! Наверняка это известие еще не последнее из них.

Как будто почувствовав ее смятение, мистер Геймбой™ встал и подошел к ней ближе. Обеими руками он ободряюще взял ее за руку.

— Салли, АРД и все кланы нуждаются в вашей помощи. Вы должны помочь нам предотвратить эту трагедию. Я прошу вас выступить в роли тайного агента, поработать под прикрытием, внедриться в ряды Зебр и вернуться ко мне живой и невредимой с подробным планом их злодейского заговора.

— Но… но… я всего лишь скромная представительница клана НутраСвит™, обычная секретарша! Почему бы вам не поручить это задание профессионалу? Кому-нибудь из клана Бринке™ или из клана Уэллс Фарго™?

— Они скомпрометированы, Салли. Мы не можем быть до конца уверены, что кто-то изданных агентов не является тайным сторонником Зебр. Они станут первыми мишенями для антипатентно настроенных экстремистов. А вот кто-то вроде вас — благодаря вашему негромкому имени, скромному статусу и безупречной, незапятнанной репутации — внушит заговорщикам абсолютное доверие.

— Мистер Геймбой™, мне лестно, что вы посчитали меня достойной такого ответственного задания. Но я совершенно не подготовлена профессионально…

Мистер Геймбой™ выпустил ее руку, выпрямился и состроил строгую мину.

— Мисс НутраСвит™, сто лет назад, когда весь мир находился на грани гибели и отчаянно страдал от вспышек насилия преступных банд, озоновых дыр, перенаселения, подъема уровня мирового океана, окончательного распада инфраструктур, ничтожно малого товарного потребления, группа отважных мужчин и женщин — не обладавших какими-то особыми способностями, во всяком случае, не намного лучше нас с вами в этом отношении — поняла, что нужно сделать для того, чтобы спасти положение, и сделала это. Они создали кланово-товарную систему и Администрацию Развлечении и Долга. Огнем и мечом, бурей и натиском, вопреки всем бедам и назло невежественным и отсталым противникам они построили систему, которая досталась нам от них в наследство, систему, которая гарантирует каждому индивиду достойное место в счастливой новой семье. В течение целого столетия наша планета жила в мире и довольствии. Теперь же нашему наследству угрожает группа ненормальных отщепенцев. Время требует от обычных членов общества, таких как вы, Салли, совершить подвиг. Неужели вы, мисс НутраСвит™, подведете Отцов-Основателей Трейдмейкеров и Глобальную Гарантию? Разве вы не хотите жить в соответствии с их блистательным примером?

Салли поймала себя на том, что к концу хвалебной песни мистера Геймбоя™ о верности торговой марке растрогалась, и глаза ее увлажнились от слез. При этом они наверняка покраснели, и Салли пожалела, что не может сейчас закапать в них Визин™.

— Мистер Геймбой™, я… для меня… для меня это великая честь. Я сделаю все, что только в моих силах. С чего мне начать?

— Превосходно! Прежде всего вам следует отправиться в офис корпорации Мери Кей™ на девяносто девятом этаже. Там займутся необходимым изменением вашей внешности. После этого вас вышлют в Колонию Спецпредложения, или, как ее еще называют, в Уцененку, как будто вы — закоренелая преступница. Для возвращения в ваш генотип придется закодировать особый биопропуск Бристоль-Майерс™. Вы предъявите его пограничной страже, и она благополучно препроводит вас обратно ко мне.

— Как же я узнаю о заговоре?

— Боюсь, что тут я не смогу вам ничего подсказать, мисс НутраСвит™. Эту партию вам, видимо, придется импровизировать со слуха.

Салли поняла: мистер Геймбой™ намекает, что их разговор окончен. Она встала и собралась было шагнуть за порог, но неожиданно остановилась.

— Мистер Геймбой™, разрешите спросить у вас кое-что еще, напоследок. Можно… можно мне по крайней мере сообщить моему жениху, куда я отправляюсь? Он достоим всяческого доверия. На свете нет человека лучше его и более преданного потребителя, чем он!

— Хм-м. Ваш приятель — Дэн Дюраселл™, верно? Да, ему вполне можно доверять. Вы можете рассказать ему все. Но больше ни единой душе!

— О, благодарю вас, мистер Геймбой™!

— Спасибо вам, мисс НутраСвит™!

Салли вышла. За дверями кабинета мистера Геймбоя™ Линда Люрекс™, несмотря на царственное высокомерие, как-то жалостливо посмотрела на Салли. Нельзя все-таки ей доверять такое задание!

Салли истолковала разрешение мистера Геймбоя™ поговорить с Дэном как возможность не торопиться в подразделение Мери Кей™ и поэтому отправилась сразу туда, где собиралась встретиться с женихом в обеденный перерыв. Часы показывали уже почти полдень.

Салли потребовалось около пятнадцати минут, чтобы проделать четверть пути, пролегавшего по бобовому стеблю до первой погрузочной станции фирмы Шевви™. Оказавшись внутри переполненного людьми терминала, она зашагала прямо к мегаплексу Кентакки Фрайд Чикен™.

Именно здесь судьба когда-то свела ее с грубоватым красавчиком по имени Дэн Дюраселл™.

Тогда в один из выходных дней Салли попала в этот терминал, потому что собралась совершить однодневную поездку в орбитальное казино Сизаре Пэлэс™. Дожидаясь рейса, она решила перекусить в ресторане Ориджинал Ресайп™. Зал был переполнен, и ей пришлось сесть за столик, за которым расположилась шумная компания техников из кланов Дюраселл™, Энерджайзер™ и Эверреди™, чьи рабочие обеспечивали бесперебойное функционирование бобового стебля.

Один из них — старший над ними, как выяснилось в конечном итоге — был совсем не похож на остальных. Спокойный, уравновешенный, с неизменной понимающей улыбкой, он был особенно галантен с Салли и отнесся к ней с более чем обычным сердечным интересом. Казалось, ему хотелось знать о ней и ее работе в офисе мистера Геймбоя™ буквально все.

Начавшись со случайного знакомства, завязавшийся роман был затем подкреплен многочисленными свиданиями: походами в кино Шоукейс Синема™, ресторанчики сети Чак Е. Чиз™ и прочим — и постепенно перерос в серьезное намерение сочетаться узами брака.

Чувствуя, как от волнения бешено бьется сердце, Салли увидела в переполненном ресторане Дэна. Одетый в черно-золотистый комбинезон и серебристую каскетку, увенчанную искусственным анодом, он магнитом притягивал к себе внимание окружающих.

Вскоре Салли оказалась в его крепких объятиях.

— Дэн, я должна сообщить тебе потрясающую новость! Я получила новую работу! — выпалила она, когда он наконец выпустил ее из своих рук.

— Надеюсь, ты не ушла от мистера Геймбоя™? — спросил Дэн, подведя невесту к свободному столику.

— Ну, как бы тебе сказать…

Салли объяснила суть предстоящей миссии.

Лицо Дэна приняло озабоченное выражение.

— Черт возьми, Салли, я просто не знаю, как реагировать! Судя по твоим словам, задание может оказаться чрезвычайно опасным!

К этому моменту Салли уже полностью разделяла соображения мистера Геймбоя™.

— Вовсе и нет! Зебры не посмеют причинить вред официальному представителю АРД. Кроме того, они не узнают, что я не та, за кого себя выдаю!

— Моя малышка Салли — Зебра! — расхохотался Дэн. — Просто в голове не укладывается! Не говоря уже о том, что это крайне рискованно.

— Но я же сказала тебе: Зебры собираются взорвать бобовый стебель, если я не разоблачу их коварные планы!

— Мне думается, мистер Геймбой™ напрасно беспокоится. Впрочем, кто я такой, чтобы осуждать его за чрезмерную предосторожность. И все-таки, чтобы пробить стебель, понадобятся по меньшей мере четыре лазерные пушки Мартин-Мариетта™ мощностью как минимум десять миллиардов свечей каждая, оснащенные ретрансляторами Хьюз™, которые должны располагаться точно под углом в девяносто градусов вокруг основания башни. Так что я отказываюсь взять в толк, как Зебры могут организовать эту операцию, не располагая прекрасно подготовленной и полностью оснащенной командой опытных техников.

В этот момент к их столику почтительно приблизился робот фирмы Сименс™, собранный из элементов корпорации Лего™.

— Вы не могли бы расписаться в получении четырех ящиков, мистер Дюраселл™?

— Разумеется.

Робот ушел, а Дэн произнес:

— Я бы солгал, если бы сказал, что не испытываю жуткой гордости за мою малышку, которая собралась поиграть в шпионские игры. Прошу тебя, будь осторожна и возвращайся целой и невредимой к любимому сыну мамы Дюраселл™!

— Обязательно, Дэн! Клянусь тебе, я буду хитрой, коварной и сообразительной!

Дэн сжал ее в прощальных объятиях, после чего они расстались.

Торопясь на встречу с представителем Мери Кей™, Салли мысленно представляла себе свое триумфальное возвращение. Мистер Геймбой™ будет настолько горд ею, что непременно повысит ее по службе. Если спецслужбы позволят, мультимедиа обязательно сделают фильм, в котором будет подробно рассказано о ее героических подвигах. А Дэн… как Дэн будет доволен и счастлив! Возможно, он даже решит ускорить день их будущей свадьбы. Ей наконец придется сделать окончательный выбор свадебного наряда. В прошлом месяце в онлайновой версии журнала Брайдз™ по ее просьбе было размещено несколько образцов. Однако, по мнению Салли, логотипы кланов НутраСвит™ и Дюраселл™ плохо вписывались в столь безвкусные модели. (Просто не верится, что она когда-нибудь привыкнет отзываться на имя Салли Дюраселл™!)

Вскоре Салли уже стучала в дверь косметического подразделения АРД. Все фривольные мысли она успела выбросить из головы.

«Я должна сосредоточиться исключительно на будущем задании», — твердила она себе.

Дверь открыл кто-то из людей клана Мери Кей™. Перед Салли стоял мужчина в традиционном изысканном спортивном костюме розового цвета и с неизменным толстым слоем грима, как у актеров театра Кабуки™. Его накладные ресницы были длиной не менее двух дюймов. «Интересно, они не мешают ему?» — подумала Салли.

— Привет! — произнес представитель Мери Кей™ приятным баритоном. — Я — Марк, а вы, должно быть, Салли. Мистер Геймбой™ говорил мне, что вы придете гримироваться. Проходите. Прямо сюда.

Спустя несколько секунд Салли сидела в кресле напротив стены с цифровыми зеркалами.

— Сначала, — пояснил Марк, — нам придется убрать вашу торговую марку.

Салли вздрогнула, хотя и знала, что без этого никак не обойтись. Она представления не имела, как будет чувствовать себя после того, как лишится привычной торговой марки, потому что носила ее со дня своего появления на свет. В глубине души шевельнулось подозрение, что ощущение будет не из приятных.

Марк приставил к ее лбу ствол нанопульверизатора Сквибб™ и нажал на триггер.

Для того чтобы торговая марка исчезла полностью, потребовалась лишь пара секунд. Марк поставил регулятор зеркала на увеличение, и весь экран заполнило до неприличия голое лицо Салли. Сердце барабаном забухало у нее в груди.

— Ну-ну, успокойтесь, — произнес Марк. — Все в порядке. Я прекрасно понимаю, как вы себя сейчас чувствуете. Я перевидал сотни невест, которым пришлось пройти через эту операцию, когда их привычную торговую марку меняли на торговую марку мужа…

— Но я не собираюсь сегодня выходить замуж! Меня никто не предупредил!

— Не надо нервничать, киска.

Марк взял второй «пистолет» и «выстрелил» ей в руку. Почти мгновенно Салли превратилась в Зебру.

Там, где когда-то красовалась ее замечательная торговая марка НутраСвит™, теперь сиял омерзительный символ моральной, финансовой и социальной деградации.

Штрих-код!

И он был у нее не только на лбу. Этот Обезличенный Код покрывал в немалом количестве, подобно сыпи, вызванной корью или проказой, все ее тело!

— Теперь с вашим Обезличенным Кодом все в порядке! — заверил ее Марк с не подобающим ситуации весельем. — Вылитая безжалостная атаманша разбойников!

Хотя в данный момент Салли хотелось завопить во весь голос, она огромным усилием воли сдержалась. Ей предстояло ответственное задание, а умение держать себя в руках — неотъемлемая его часть. Чем быстрее она выполнит порученное ей дело, тем скорее вернется в свое прежнее, привычное состояние.

Марк бросил ей на колени бесформенный, в черно-белую полоску комбинезон.

— Переоденьтесь в примерочной, а я пока вызову транспортное средство корпорации Херц™.

Салли послушно выполнила его распоряжение, сняв с себя свое миленькое платье, туфли-лодочки и трусики фирмы Викториаз Сикрет™, натянув вместо них колючий комбинезон и пару больничных шлепанцев с зеленой пенопластовой подошвой, которые она обнаружила в примерочной кабинке. (Биопропуск производства «Бристоль-Майерс»™, который наконец, к ее великой радости, отыскался, был спрятан в одном из карманов, и она мысленно воздала благодарность мистеру Геймбою™ за его легендарное внимание к мелочам.)

Когда Салли вышла из кабинки и снова посмотрелась в зеркало, то едва не вскрикнула. Однако прежде чем она успела издать даже слабый писк, по бокам от нее встали два служащих компании Херц™. Оба были вооружены пистолетами Глок™ в кобуре на поясном ремне, на лицах написано жестокое безразличие к страданиям Салли.

— Что ж, Зеброчка, — сказал один из них. — Давай-ка встряхнемся. До колонии добрых полчаса лёта!

После этого он вывел ее из комнаты.

— Пока! — жизнерадостно крикнул ей вслед представитель Мери Кей™. — Помните: вы себя чувствуете так, как вы выглядите!

Следуя логике рекламного слогана, Салли почувствовала себя настолько комфортно, насколько это было возможно. Транспортное средство компании Херц™ оказалось вертолетом Текстрон™. Пассажирские места в нем были отделены от пилотской кабины проволочной сеткой. Соглядатаи пристегнули Салли ремнями, и винтокрылая машина взмыла в воздух.

Пользуясь тем, что рядом с ней не было других пленников, Салли воспользовалась временным одиночеством, чтобы окончательно взять себя в руки и морально подготовиться к тому, что ей придется бороться за жизнь в суровом, неорганизованном, лишенном индивидуальности безымянном мире Уцененки. Этому отчасти способствовали грубые шутки, которые время от времени отпускали в ее адрес люди из компании Херц™.

— Ты глянь только на ее прикид! Уж наверняка сделан из хлопка!

— Хлопка? Да ты шутишь! Будет тебе АРД тратить хлопок на какую-то Зебру! Готов спорить, что это чистый полиэстер!

Пытаясь вжиться в свою новую роль, Салли тут же отплатила им той же монетой:

— Фу-у-у-у! Рыба!Да от вас, парни, воняет рыбой!

Грубияны лишь рассмеялись.

— Вот рыбу ты скоро и будешь хавать, сестренка!

Совсем скоро внизу засияли Голубые Огни колонии Спецпредложение.

Уцененка представляла собой анклав площадью в тысячу квадратных миль. Здесь когда-то располагалась самая крупная мусорная свалка Древних. Возвышаясь над окружающей местностью подобно доисторическому кургану, она была обнесена мощной высокой стеной, по верху которой протянулась колючая проволока. Здесь же, на верхней части стены, располагались символические Голубые Огни. По периметру колонию патрулировали вооруженные охранники.

Салли был известно, что власти не смеют сделать за стену и шагу, а припасы сбрасывают с воздуха. За власть над жизнью заключенных сражались анархисты и диктаторы, так что их существование было в лучшем случае шатко и ненадежно…

Вертолет опустился на посадочную площадку наверху стены. Салли передали с рук на руки местной охране. Вертолет снова поднялся в воздух.

Один из людей клана Бринке™ сделал выразительный жест дробовиком Смит-Вессон™.

— Давай-ка, Зебра, спускайся!

Салли вошла в указанную ей дверь и оказалась перед тускло освещенной винтовой лестницей.

Дверь за ее спиной захлопнулась.

Поскольку иного выбора у Салли не было, она стала спускаться.

Доковыляв до последней ступеньки, она почувствовала, что у нее немилосердно болят икры. Даже долгие часы, проведенные за тренажером фирмы Стейрмастер™, не смогли подготовить девушку к мучительному спуску.

Наконец Салли оказалась перед выходом. На мгновение замешкавшись, она шагнула за порог своего нового дома.

Было уже три часа дня. Над колонией скользнули одинокие тени рекламы собачьего корма Пурина Дог Чау™. Господи, подумала Салли, неужели это тот самый день, который она так замечательно начала бокалом Пепси™ в спальне своей ставшей теперь такой далекой квартиры… Даже не верится!

Ее поджидал высокий, плотного телосложения чернокожий мужчина с белыми штрих-кодами.

— Привет! Меня зовут Гарри, — поздоровался он, протягивая ей руку.

Салли ответила рукопожатием.

— Гарри, а дальше?..

Гарри рассмеялся рокочущим смехом.

— Мы здесь обходимся одним только именем, слишком уже болезненно называть фамилию! Но тебе я скажу, когда-то я звался Ветнеп™. Я для тебя что-то вроде Уэлкам-Вэгон™. Если хочешь, чтобы я показал тебе достопримечательности, отдай мне свою дневную порцию еды.

То, с какой непосредственностью Гарри произнес слово еда, подсказало Салли, что новый знакомый вовсе не собирался грубить. Обдумывая его предложение, она огляделась по сторонам.

Целые толпы Зебр подобно стервятникам кругами ходили неподалеку, ожидая, что она откажется от общества своего спутника, чтобы тут же наброситься на нее. В дверях соседнего дома, сложенного из шлакоблоков, какой-то мужчина с уродливыми шрамами ковырялся в зубах самодельным ножом.

Салли испуганно вздрогнула и снова повернулась к Гарри.

— Согласна. Как можно отказаться от такого заманчивого предложения.

— Замечательно. Ну, пошли!

Здорово, подумала Салли, что ей подвернулся такой замечательный провожатый. Местные головорезы и разномастные неудачники торопливо уступали дорогу Гарри, который, как она успела заметить, все время держал одну руку в кармане.

— Ты получишь талоны на еду и койку в одном из женских общежитий поприличнее. А потом я покажу тебе наш славный городок.

Гарри повел девушку через поросший травой пустырь, и вскоре они оказались перед массивным зданием, из которого доносились запахи готовящейся пищи. В фойе ее спутник передал Салли кредитную карточку с микропроцессором, которую забрал у какой-то женщины. Та, по всей видимости, раздобыла ее каким-то нечестным образом и нахально потребовала за нее у Салли завтрашний обед.

По завершении сделки Гарри пояснил:

— Твоя карточка действительна на три приема пищи в день. Понимаю, тебе тоже нужно есть, так что можешь не торопиться. Рассчитаешься со мной и той бабенкой чуть позже. Я буду брать с тебя по обеду три следующих дня, она тоже. Тебе придется есть только раз в день.

Салли почувствовала, как от запаха пищи у неё подгибаются колени. После завтрака она сегодня больше ни разу не ела…

Гарри заметил ее состояние.

— Ну что? Проголодалась?

— Я бы слегка перекусила…

Гарри проводил ее в просторную столовую. Они взяли поцарапанные пластиковые подносы, столовые приборы из нержавейки и встали в очередь.

Меню не отличалось разнообразием. Посетители столовой просто брали с десятков совершенно одинаковых тарелок готовый салат, второе, напиток и десерт.

Никогда прежде не испытывала Салли большего унижения. Даже убогая одежда не причиняла ей таких страданий, как ритуал получения пиши. Когда подошла ее очередь, она предъявила карточку и заплатила за себя и за Гарри. Затем они взяли подносы и сели за столик.

— Это что, Спам™? — поинтересовалась Салли, глядя на квадратный шматок розового колбасного фарша неясного происхождения.

Гарри захохотал так громко, что на них стали оглядываться.

— Ты больше никогда в жизни не увидишь ничего такого нежного, как Спам™, моя милая! Это — мясо-загадка!

Салли заставила себя проглотить «мясо» вместе с растворимым картофельным пюре, апельсиновым эрзац-напитком и пудингом с запахом шоколада.

После обеда она отправилась вслед за провожатым в общежитие, где ей выделили одну из бесчисленных расположенных ярусами коек — к несчастью, верхнюю.

Салли задумчиво потерла натруженную ногу.

— Я отведу тебя в церковь, в которую обычно хожу. После этого можешь быть свободной.

Салли поразилась тому, что в колонии есть церковь. В голове не укладывалось, чтобы какая-то из Официальных Религий учредила здесь миссию, хотя, кто знает, может, Мормоны™…

Гарри отвел ее к какому-то безобидному зданию, которое ничем не отличалось от остальных здешних строений. Когда они вошли в приемную, он остановился и немного помолчал.

— Многие, оказавшись здесь, утратили всякое почтение к торговым маркам. Нас, тех, кто сохранил истинную веру, осталось совсем мало. Мы все еще верим, несмотря на то, как сурово обошлось с нами общество. Надеюсь, ты станешь одной из нас.

С этими словами Гарри провел ее в полутемную церковь.

На алтаре в передней части помещения стояло несколько десятков пустых жестянок, бутылок, коробок и даже настоящих изделий. Все они давно утратили товарный вид — пожелтели, запылились, ссохлись, покорежились от времени. Однако то на одном, то на другом предмете все еще светились великолепные торговые марки.

Здесь была банка с супом Кэмпбелл™ и упаковка с горохом Бердз Ай™. Оберткой от бумажных салфеток Чармин™ была накрыта батарейка Сиэрс Дайхард™. Коробка печенья Сара Ли™ стояла рядом с банкой Тэнг™. Подгузник Хаггис™ явственно доносил до обоняния прихожан аромат окаменевших детских какашек.

Не желая мешать коленопреклоненным верующим, Гарри прошептал:

— Внизу, в подвале, мы раскопали старую мусорную свалку. Узнай об этом полиция, она запретила бы. Но поскольку мы умеем не высовываться и крепко держим язык за зубами, то по-прежнему имеем возможность любоваться священными торговыми марками…

При виде священных торговых марок на глаза Салли навернулись слезы, а в сердце всколыхнулось былое мужество. Даже в бездне убогости и отчаяния некоторые ее идеалы все еще живы…

— Спасибо тебе, Гарри. Если я задержусь здесь надолго, то обязательно буду приходить в эту церковь!

Гарри поспешно вытолкал девушку из церкви.

— Что ты хочешь сказать — если задержишься здесь надолго? Тебя упекли сюда до конца дней твоих, детка!

Салли, подыгрывая ему, ответила с заговорщической интонацией:

— Я пробуду здесь до тех пор, пока у власти будет оставаться АРД. Надеюсь, мой намек ты понял?

— То есть…

— Именно! Я хочу выйти на того, кого называют Ланчмит!

— Ты не представляешь себе, во что можешь вляпаться… — покачал головой Гарри.

— Умоляю, Гарри! Прошу тебя как бывшая НутраСвит™ бывшего Ветнепа™!

Упоминание старых клановых фамилий, похоже, подействовало на Гарри отрезвляюще.

— Хорошо. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал!

И они зашагали по извилистой тропе, проходившей через всю старую свалку. Они то сворачивали в переулки, то перебирались с крыши на крышу до тех пор, пока Салли окончательно не потеряла представление о том, где находится.

Наконец они остановились перед дверью, сколоченной из брусков прессованных опилок, которая ничем не отличалась от сотен подобных дверей.

Гарри постучал, и дверь приоткрылась.

— Для вашего автомобиля подходит Мобил™? — спросил неизвестный голос.

— Нет, он ездит на бензине.

— Входи, друг.

— А теперь я оставлю тебя, подруга. Политика — не мое дело. Удачи тебе.

С этими словами Гарри торопливо зашагал прочь. Салли даже не успела поблагодарить его. Тем временем дверь распахнулась.

Салли вошла внутрь.

Перед ее взглядом предстала группа Зебр, мужчин и женщин с суровым выражением лиц.

Первой обратилась к ней женщина с седыми волосами:

— Зачем ты пришла сюда?

— Хочу вступить в ваши ряды. Я слышала, что вы задумали что-то очень важное, что-то связанное с бобовым стеблем. Я… я когда-то работала там и подумала, что смогу помочь вам… поделюсь информацией…

— Какой информацией? — улыбнулась женщина.

— Я могу сообщить ее только самому Ланчмиту.

Женщина подошла к Салли и крепко схватила ее за ткань комбинезона.

— С какой стати мы должны тебе верить? С чего это ты так возненавидела АРД, что решила выступить против них?

— Они отправили меня сюда…

— За что?

— Да, — вступила в разговор еще одна женщина-Зебра. — Что ты такого натворила?

— Я… я нарисовала усы на плакате Тетушки Джемаймы™! — быстро нашлась Салли.

Зебры взволнованно ахнули. Женщина, вцепившаяся в ее комбинезон, выпустила Салли.

— Молодец, малышка. Давайте отведем ее к боссу.

Святая святых штаб-квартиры мятежников была лишена окон и освещалась одной-единственной безымянной лампочкой в двадцать пять ватт. За столом спиной к двери сидел какой-то человек.

Салли почувствовала себя удивительно одиноко в его обществе. После долгой паузы, бесконечной, тягучей, как Силли Путти™, он обернулся.

Салли испуганно вскрикнула.

— Мистер Геймбой™!

Мистер Геймбой,™ превращенный подобно Салли в Зебру, поднялся из-за стола. Он медленно приблизился к своей бывшей секретарше, испуганно попятившейся обратно к закрытой двери.

— Вы действительно удивлены, мисс НутраСвит™? Я доволен, что мой маскарад удался.

Салли куснула себя за палец.

— Но… почему?

Лицо мистера Геймбоя™ приняло злобное выражение.

— Разве я вам никогда говорил, мисс НутраСвит™, что родился не в клане Геймбой™? Что мой высокий социальный статус — результат обмана? Что я присвоил себе чужую биографию, чужое прошлое?

— В каком… каком же тогда клане вы родились?

Мистер Геймбой™ подался вперед и буквально выплюнул ненавистное имя:

— Тай-Ди-Боулз™!

Лицо мистера Геймбоя™ побагровело, и он заговорил оскорбительным тоном, которого Салли от него никогда раньше не слышала.

— Вы представляете себе, мисс НутраСвит™, что значит родиться в таком отвратительном клане? Расти, терпя насмешки и издевательства всяких там маленьких Ниссанов™, и Солтайнов™, и Оскар Майеров™? Они дразнили меня Синемордым Бобби! А другие прозвища?! Они вообще не для ваших нежных ушек! Даже малышня из клана Аякс™ смотрела на меня свысока. Я терпел восемнадцать долгих мучительных лет, а потом сбежал. Да разве вы можете понять глубину моей ненависти? Конечно же, нет! Потому что вам посчастливилось явиться на свет в вашем нежно-сладеньком клане! И я поклялся разрушить систему, которая топтала и унижала меня. Сегодня долгожданный час настал.

Салли неожиданно разрыдалась.

— Но я тут при чем? Зачем было втягивать меня в ваши планы?

— Потому что я ненавижу тебя! Ненавижу с той минуты, когда ты пришла ко мне на работу! Ты олицетворяешь все, что я презираю в вашем обществе. Только мысль о твоем окончательном падении не позволяла мне блевать от каждого произнесенного тобой слова!

Внутренняя дверь комнаты открылась, и на пороге появилась Линда Люрекс™.

— Бобби, я обожаю, когда ты говоришь таким тоном! Ну что, начнем?

— Конечно!

Мистер Геймбой™ крепко сжал запястья Салли, как будто склеив их суперклеем Крейзи Глю™, и втолкнул девушку во вторую дверь.

Соседняя комната напоминала склад с высоким потолком, к которому вели площадки с полом из проволочной сетки. В центре помещения возвышался огромный металлический бак. Салли подтолкнули прямо к нему.

Здесь ей надели ремни, протянув их под мышками. А затем связали запястья. К «упряжи» прикрепили прочную веревку, и в следующее мгновение Салли взмыла вверх.

Мистер Геймбой™ со зловещей ухмылкой потянул за продетую в блок веревку. Линда Люрекс™ с интересом наблюдала за происходящим. Салли чувствовала, что повисла прямо над центром бака. Ее мучитель закрепил веревку на металлической стойке.

Посмотрев вниз, Салли увидела в баке какую-то бурлящую голубую жидкость.

От страха у нее перехватило дыхание.

— Нет!..

— Да! — рявкнул мистер Геймбой™. — Кипяток с добавлением Гай-Ди-Боулз™!

Мерзавец — теперь мысленно она называла его исключительно Ланчмитом — вытащил из кармана нож.

— Готовьтесь к смерти, мисс НутраСвит™!

Лезвие ножа вонзилось в волокна веревки. Было слышно, как они лопаются одно за другим.

— Не так быстро!

Салли подняла голову. На верхней сетчатой площадке стоял Дэн Дюраселл™! И в руках у него была винтовка!

Линда Люрекс™ истошно завопила. Бывший босс Салли тоже был явно растерян.

Прогрохотали два выстрела. Злодей и его подружка рухнули на пол, напоминая скомканные полотенца Скотт Тауэлз™.

Одним махом Дэн соскочил на пол, опустил Салли и развязал ей руки.

Обретя способность говорить, Салли произнесла:

— Дэн, я ничего не понимаю!

— Не волнуйся, дорогая! — ответил ей отважный представитель клана Дюраселл™. — Я никому не позволю сделать тебе больно!

Салли немного успокоилась.

— Скажи мне, Дэн, что мы с тобой станем мужем и женой, и все будет в полном порядке!..

— Видишь ли, все может быть немного не так, как ты себе представляешь. Но вообще-то да, все будет хорошо.

Дэн засунул руку в карман золотисто-черного комбинезона и жестом фокусника извлек запотевшую, покрытую бисеринками влаги банку Кока-колы™. Она засияла перед Салли наподобие Святого Грааля.

— Похоже, дорогая, тебе пора немного освежиться!

— Ты такой заботливый, Дэн!..

— Тс-с! Тише! Просто глотни колы!

«The Ballad of Sally NutraSwcet™». Перевод А. Бушуева

ОТВЕДИТЕ МЕНЯ К РУЛЕВОМУ

Еще один из моих рассказов, названия для которых я позаимствовал у поп-песен. В данном конкретном случае налицо, однако, полное несоответствие настроения грустной, напоминающей госпел песни Элтона Джона и моей попытки вторжения в комическую онтологию. Мне хотелось достигнуть ощущения, какое возникает при просмотре культового фильма «Бакару банзай»: идиотские приключения эксцентричного всезнайки, но имеющие грандиозную предысторию. А рассказать все это с точки зрения «обыкновенного парня» — самое безопасное решение, если предполагается, что протагонист — невероятного масштаба гений.

Неделька выдалась ничего себе.

Собственно, не столько для меня, сколько для всего мира.

В понедельник гора Фудзи, дремлющая с 1707 года, вдруг со страшным грохотом пробудилась, обрушив на Токио тучу пепла и углей — будто закашлялся курильщик размером с Годзиллу. Когда красный ковер лавы подступил к городу, миллионы человек пришлось спешно эвакуировать.

Во вторник в тектонически стабильном районе Монголии образовался разлом в милю шириной и такой же в длину, поглотив сотни яков и дюжину пастухов вместе с их лошадками. Русские так и не выяснили глубины трещины, так как посланную с этой целью экспедицию смел с лица земли неизвестно откуда взявшийся смерч.

Со среды по пятницу случилась глобальная эпидемия раковых ремиссий; доктора, грызя стетоскопы, выписывали пациентов тысячами. Впрочем, освободившиеся койки тут же заняли сотни женщин со спонтанными пятимесячными беременностями, причем некоторые из бедняжек оказались сертифицированными девственницами.

Поздно вечером в пятницу что-то невидимое аккуратно, точно садовник розу, срезало шпиль с небоскреба Крайслера. Отрезанный шпиль неторопливо проплыл над Манхэттеном, а затем обрушился в водохранилище Центрального парка острием вниз, причем образовавшейся волной затопило подвалы Музея искусств Метрополитен.

В субботу взошла полная луна, зеленая, как лайм.

В воскресенье луна вообще не взошла.

Само собой, человечество пребывало в панике. Религиозные лидеры всевозможных конфессий пророчили конец света. Политики, спеша в бомбоубежища, призывали к спокойствию. Ученые выдвигали взаимоисключающие теории и требовали миллиарды на дальнейшие исследования. Отчаявшиеся люди на улицах бросались к гадалкам, барменам, психоаналитикам и экстрасенсам за ответами и утешением.

Что до меня, я отправился навестить своего приятеля Дарвина Врума.

Что-то подсказывало мне: он в курсе происходящего.

А может, и приложил к этому руку.

Видите ли, когда Дарвин вернулся после открытия Атлантиды — это было сразу после путешествия к центру Солнца, но еще до инцидента с разумными муравьями, — он был какой-то сам не свой. Я чувствовал, что его гнетет некая важная проблема, загадка, с которой ему никак не управиться.

А когда Дарвин не в состоянии найти решение, может произойти что угодно.

Дарвин жил в доме, переделанном из авианосца, в Элмхерсте. Очень милый райончик. Помню, когда он только переехал, соседи подняли страшный шум. Да оно и неудивительно: сорокафутовый робот, ночные визитеры, изъясняющиеся на внеземных языках, агрегаты для рытья туннелей, воздушные бои безынерционных летательных аппаратов — вполне достаточно, чтобы любой, кто не знаком с Дарвином, слегка занервничал.

Мой приятель справился с проблемой, скупив все соседские земли по двойной цене. Шестьдесят акров. Заплатил городу налог за двадцать лет вперед, чтобы подмазать власти. Теперь вся собственность была огорожена разумным забором, и Дарвин жил там в гордом одиночестве.

Я остановил машину у передних ворот. Собственно, на самом деле это были не ворота, а своего рода блестящая синтетическая паутина, в центре которой сидел кибернетический паук.

Паук выставил вперед свои жуткие щупальца.

— Назовите ваше имя и цель визита.

— Бернетт Томпсон, я…

— Берн! — воскликнул паук голосом Дарвина. — Ты как раз вовремя! Входи!

Паук принялся пожирать паутину, и вскоре я смог попасть внутрь.

Со времени последнего моего визита все здесь изменилось. Милые домики Элмхерста оказались разобраны на части полчищами механических термитов. Те, что стояли у самого забора, превратились просто в кучи пыли. Я знал, что у Дарвина большие планы. Для начала он собирался установить секретное оружие на случай вторжения своих заклятых врагов вроде созданий с нейтронной звезды. И еще однажды он вскользь упомянул что-то насчет орбитального лифта…

Но ведь сначала следовало все тут прибрать, вот Дарвин и выпустил трудяг-насекомых.

Я подъехал к дому-авианосцу и выбрался из машины. Блеск солнца на титановых плитах крыши ослепил меня, но как только я оказался в тени парящей в воздухе, оснащенной лазерами защитной платформы, резь в глазах прошла.

Едва я нажал кнопку звонка, как, к моему удивлению, на пороге появился сам Дарвин. Я сказал «появился», а не «открыл дверь», так как Дарвин воспользовался встроенным в половик телепортационным диском.

Прошло уже десять лет с тех пор, как мы вместе учились в колледже. Я, Дарвин и Джин. Именно Джин в миг пьяного озарения изменила фамилию Дарвина с Фрума на Врум[4], навсегда переименовав его в соответствии со свойствами его гиперактивного ума.

Я часто думаю, как там сейчас Джин, замужем за Властелином Галактики. Скользкий тип, доложу я вам. А эта эспаньолка… впрочем, никогда не скажешь, на кого западет девушка. Я стараюсь поменьше думать о ее выборе (признаюсь, весьма для меня болезненном), с тех пор как Джин оставила Землю, чтобы начать новую жизнь в качестве королевы Великого Космоса.

За напряженное десятилетие, прошедшее с того времени, как Дарвин получил свои три с половиной ученых степени (половина была по провансальской поэзии), мой приятель не изменился ни на йоту. Всклокоченная шевелюра, физиономия, при взгляде на которую я всегда вспоминаю Гарольда Ллойда, костлявые запястья, вывернутые наизнанку футболки, детская страсть к мороженому со вкусом ламинарии (его специально для Дарвина готовили у «Бена и Джерри») — в общем, все тот же блестящий, хотя и слегка сумасшедший гений, какие рождаются один раз в геологическую эру.

Ничто не откладывало на нем отпечатка. Ни первый заработанный миллиард (тут я ему немного помог: мы вместе провернули дельце с дешевыми биомиметиками, и одни только «Штаны любви» принесли нам по миллиону). Ни битва с разумными лобстерами. Ни блуждания в подземных марсианских развалинах. Ни рассинхронизация той сверхновой.

Только в последнее время Дарвин был какой-то сам не свой — его беспокоила загадка, которой он пока со мной не поделился.

Когда Дарвин сошел с половика и мы пожали друг другу руки, я немедленно перешел к цели своего визита:

— Дарвин, ты следил за новостями этой недели?..

Он тут же прервал меня:

— Излечение рака и беременности… да, тут я переборщил, но все остальное — не моих рук дело.

— Я так и знал! Я знал, что ты в курсе. Слушай, это напоминает мне тот случай с Землей из антиматерии…

— Все гораздо серьезнее. И будет еще хуже, если мы не поторопимся. За мной!

Дарвин встал на телепортационный половик и исчез. Я последовал его примеру.

В то же мгновение мы очутились в длинной, без окон комнате, битком набитой всякими странными приспособлениями. Я узнал кальвонический превращатель и стойку с глюонными торпедами — все остальное было мне совершенно незнакомо.

— Ты перестроил мансарду?

— Какая мансарда, мы в полукилометре под землей! Я построил убежище от тех, кто надеется прищучить меня. Впрочем, сейчас оно совершенно бесполезно. Это укрытие со всеми его защитными средствами все равно что щенячья корзинка против того парня, с которым мы имеем дело, — вздумай он обратить на нас внимание. С другой стороны, оно в равной степени безопасно — или небезопасно, — как и любое другое место. К тому же тут есть все необходимое оборудование.

— Дарвин, я никак не пойму. Что случилось-то?

Дарвин вздохнул. Он терпеть не может растолковывать что-то тугодумам вроде меня — мой коэффициент интеллекта едва переваливает за пятьсот, — но дружба есть дружба. В конце концов я спасал ему жизнь не меньше дюжины раз — не считая прошлого года, когда на Юпитере у Дарвина отказал скафандр. Так что он вздохнул и постарался изъясняться понятным мне языком:

— Берн, у тебя никогда не было чувства, что наш мир ненастоящий? Что где-то еще существует уровень реальности высшего порядка?

— Ты же не имеешь в виду гиперпространство или Заковыристую Зону?

— Нет-нет. Это всего лишь топологические выверты нашей вселенной, составные части нашего пространственно-временного континуума. Я же имею в виду другой порядок бытия. Эта трансцендентная проекция по отношению к нашей вселенной все равно что наша вселенная по отношению к киберпространству. Наше пространство может оказаться всего лишь, так сказать, информационной тенью, содержащейся в чем-то значительно большем. И так же, как мы с тобой, подобно богам с легкостью манипулируем содержанием виртуальной реальности, так же и обитатели этой трансцендентной проекции способны манипулировать реальностью нашей. Что бы мы ни делали здесь, не оказывает на них ни малейшего влияния, зато им достаточно лишь пальцем шевельнуть…

Даже моему примитивному мозгу не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два.

— Это не просто домыслы, да, Дарвин? Ты ведь уже побывал в этом волшебном королевстве?

— Ты прав, Берн. Прошло немало времени, пока я сориентировался, что к чему. И я еще до сих пор многого не знаю. Отсюда, кстати, и неразбериха с беременностями на нашей Земле. Теперь, к сожалению, время экспериментов прошло. Видишь ли, я встревожил кого-то — или что-то, — кто обитает там. И он — или она, или оно… он-то и устроил весь этот цирк вроде исчезновения Луны. Я должен остановить его, пока не произошло чего похуже. Надеюсь, вдвоем у нас есть шанс обезвредить противника. Ты в игре?

— В игре ли я? Да это же величайшее приключение в нашей жизни! Дарвин, ты, должно быть, шутишь. Да я бы не упустил такой шанс за все живые бриллианты, добываемые на рабских рудниках Галактического Оверлорда!

Дарвин хлопнул меня по плечу.

— Я знал, что могу на тебя положиться, Берн! Вперед!

— А как мы туда попадем? Используем Фотонный Клипер? Фантосферу? Х-вездеход? Нейтринную Трубу?

— Ах, Берн, ты по-прежнему привязан к нашей вселенной. Никак не преодолеешь умственный барьер. Это место — назовем его «сверхленная» — одновременно и ближе, чем наша собственная кожа, и дальше, чем Безмолвный Квазар. Нет, сверх-ленной можно достичь только лишь с помощью комбинации психического и сенсорного воздействия.

При этих словах в комнату бесшумно вкатился механический слуга. В двух руках он держал что-то вроде костюмов для виртуальной реальности, в третьей — поднос с двумя бокалами.

— Одевайся, — приказал Дарвин.

Я повиновался без дальнейших расспросов. (В последний раз, когда я усомнился в Дарвине, дело кончилось тем, что мы заблудились в венерианских джунглях за миллион лет до Рождества Христова.)

Мы полностью облачились в костюмы, оставив открытыми лишь забрала шлемов, и взяли с подноса бокалы.

— Рецептуру я разработал совместно с Теренсом Маккенной и «Сандос лабз». Псилоцибин, лизергиновая кислота и закись азота вместе с другими компонентами упакованы в микрокапсулы. Вкупе с биомиметическими цепями, встроенными в костюмы, это доставит нас прямиком в сверхленную.

— Возьмем с собой какое-нибудь оборудование?

— Ответ отрицательный, напарник. К слову сказать, приготовься к небольшому сюрпризу.

С этими словами Дарвин осушил бокал. Я последовал его примеру.

— Лучше приляг, — посоветовал Дарвин.

Опустив забрала шлемов, мы улеглись на роскошные кушетки, в которых я узнал трофеи из королевства Опар.

Неторопливо, подобно тому, как снежная шапка тает в радужном тумане, знакомая вселенная, в которой мы с Дарвином пережили столько приключений, начала исчезать. В желудке возникло точь-в-точь такое же чувство, как когда Космические Пираты из Магелланова Облака принялись палить в нас из своих Коликовых Пистолетов. К счастью, мой завтрак состоял всего лишь из одной Чудесной Пилюли.

Все вокруг потемнело. К своему удивлению, я почувствовал, как костюм виртуальной реальности исчезает, а с ним и моя обычная одежда. Перед глазами плавали колышущиеся амебообразные пузыри света, но потом мало-помалу зрение начало проясняться. Я дважды моргнул, и окружающий мир понемногу сфокусировался.

Во все стороны до бесконечности вокруг меня простиралась подстриженная трава, полосатая, как мятный бамбук. На бело-розовом торфе с равными промежутками торчали деревья, напоминающие конусы сахарной ваты на сужающихся книзу стволах. В траве шныряли триллионы вислоухих кроликов несметного количества цветов и оттенков — ни дать ни взять кроличий Манхэттен.

Небо… небо было похоже на яркий шотландский плед и, казалось, висело над самыми верхушками сахарных деревьев. Освещение давали красные полоски на пледе.

В подземном убежище Дарвин находился слева от меня.

Я повернулся влево.

Передо мной красовалось создание, ничем не отличающееся от Моего Маленького Пони: карликового роста пастельно-голубая лошадка с длиннющей волнистой гривой.

— Дарвин?..

Лошадка заговорила.

— Так оно и есть, напарник. А теперь — за дело! Время не ждет!

Я поднял то, что должно было бы быть моей рукой. В поле зрения оказалось раздвоенное копыто цвета ириски.

Пони, который был Дарвином, поскакал прочь. Я не сразу отправился вслед за ним.

— Дарвин, пожалуйста, подожди минутку. Я хочу кое-что у тебя спросить.

Моему Маленькому Пони трудно изобразить раздражение, но Дарвин как-то ухитрился.

— Ладно, только скорее. Пока мы тут рассусоливаем, на Земле в любую минуту может случиться что-нибудь ужасное.

Пытаясь расположить мои вопросы в порядке важности, я спросил:

— Дарвин, а ты уверен, что это и впрямь сверхленная, царство совершенства, существующее на трансцендентном уровне реальности, превосходящей все, что мы знаем?

— Абсолютно.

Какое-то время я переваривал его слова.

— И в этой сверхленной разумные обитатели выглядят именно так?

Я помахал копытом.

— Нет. Разумные обитатели — вот эти кролики. Я называю их смерпами.

Я посмотрел на стада кроликов — или смерпов.

— И каждое из этих созданий соответствует определенной личности там, на Земле? Может быть, кому-то, кого мы знаем и любим?

— Людям соответствуют только оливково-зеленые. Смерпы остальных цветов принадлежат к другим видам. Все живое гармонично сосуществует в сверхленной — жуки, кактусы, киты, ганимедские слизистые черви.

— А то, во что превратились мы?..

— Такова реакция сверхленной на наше несанкционированное вторжение. Мы уникальны. Никого подобного нам мы здесь не встретим — за исключением, возможно, злодея, на которого мы охотимся. Хотя за долгие годы он мог научиться маскировке.

— А где сейчас наши настоящие тела?

— Там же, где и были: лежат без сознания под воздействием наркотиков и биомиметических костюмов.

Я еще раз огляделся по сторонам. Сверхленная напомнила мне детские настольные игры. «Сахарная страна». «Дядюшка Уигли». «Лестницы и горки».

— Все, чем мы живем в нашей вселенной, все ужасы и радости, священные тайны и низкое святотатство… все это происходит отсюда?! Из этого рисунка мелками?

— Берн, ты снова делаешь ценные умозаключения. А собственно, почему нечто простое не может дать жизнь чему-то сложному? Так случается сплошь и рядом, даже в обычном космосе. Я имею в виду, атомы водорода ведь служат основным строительным материалом для звезд, верно? Кстати, мне сверхленная нравится. Есть в ней добродетель неиспорченной простоты.

— И полная тупость!

— Об этом не нам судить, Берн. Вперед! Нужно найти рулевого!

— Рулевого?

— Так я называю того, кто заварил всю эту кашу на Земле. Поначалу я дал ему имя «доктор Стрендж», но оно не подходит. Он вовсе не великий волшебник. Скорее напоминает парня, который посадил на мель нефтяной танкер «Экссон Вальдес». Хотя я и подозреваю, что Рулевой обитает в сверхленной невообразимо долгое время, сдается мне, он какой-то недоразвитый. Среди богов такие на десятых ролях.

Я уже начинал чувствовать себя персональным эхом Дарвина, однако не мог сдержаться:

— Бог? Да неужто он заслуживает такого названия?

Мой Маленький Пони, который был Дарвином, погрузился в раздумья.

— Боюсь, это так, Берн. Нет почти никаких сомнений, что большинство из приписываемого Богу на самом деле — работа Рулевого.

Судя по всему, я умудрился изобразить на своей лошадиной морде сомнение, потому что Дарвин продолжил:

— Ты никогда не задумывался, почему — если это Бог, — почему он кажется таким капризным и жестоким, сверх-активным в одно столетие и совершенно пассивным в другое? Теперь у нас есть ответ. Бог — злостный нарушитель вроде нас. Просто он прибыл в сверхленную в незапамятные времена. Скажем, четверть миллиона лет назад. До этого в сверхленной царила тишь да гладь, как и на нашей Земле. С прибытием грубого, неумелого Рулевого все пошло по-другому. Нет, конечно, стремление к энтропии было всегда, но Рулевой поднял иррациональность на новый уровень. Ему, к примеру, ничего не стоит помогать обеим воюющим сторонам!.. Нам предстоит остановить негодяя. Вперед!

Дарвин затрусил к одному из ватно-сахарных деревьев. Пришлось догнать его, чтобы задать следующий вопрос:

— Так я был прав насчет того, что всему в сверхленной есть соответствие в нашем мире?

— Все немного сложнее, однако в целом верно.

— А что происходит на Земле от того, что мы вытаптываем здесь траву?

— К счастью, трава представляет собой космологическую константу, невидимую энергию, принадлежащую вакууму между мирами. Так что мы всего лишь слегка колеблем пространственно-временной континуум.

Повсюду, куда ни глянь, смерпы продолжали сосредоточенно жевать траву, не обращая на нас ни малейшего внимания. Я заметил среди стеблей еще какие-то растения. Например, штуковину с крошечными листьями и гроздью фиолетовых ягод и еще одну с желтым цветком, как у клевера.

— Что это?

— Те, что с ягодами, вызывают беременности. Я как-то случайно поместил среди этих растений несколько зеленых смерпов, и они начали есть их… остальное ты знаешь.

— Матерь божья!

— А клевер вызывает рак. Я отогнал от него нескольких смерпов.

— Дарвин, боже мой, это слишком большая ответственность! Понятное дело, бывали времена, когда мы с тобой держали в руках судьбы целых планет, да что там, дюжин звездных систем — помнишь, что произошло, когда на свободу выбрался Пожиратель Тьмы? Но здесь ведь совсем другое дело. Там мы знали свои возможности и возможности врага. А тут чуть ошибешься, и, глядишь, целую галактику как корова языком слизнула!

— Что верно, то верно, но мы ведь не можем позволить Рулевому околачиваться здесь, особенно теперь, когда мы столько о нем узнали, верно? Наш долг — спасти мир!

— По-моему…

Тут мы добрались до ствола ватного дерева, и Дарвин сказал:

— Каждое из деревьев представляет целый класс объектов. Это — дерево естественных спутников. Именно манипулируя этим деревом, Рулевой сначала сделал Луну зеленой, а потом заставил ее исчезнуть.

Я вздрогнул.

— Так что, мы сейчас восстановим Луну?

— Бери выше. Я уверен, что Рулевой до сих пор здесь!

Крона дерева была такая прозрачная, что я просто не понимал, как что-то может в ней спрятаться.

— На верхушке каждого дерева находится дверь в метафизический пульт управления. Наверняка там и прячется Рулевой. В одиночку я не смог туда добраться, но с твоей помощью…

Я понял, куда клонит Дарвин. Дотянуться до нижних ветвей он мог, только взобравшись мне на спину.

Итак, я встал поддеревом и позволил Дарвину на меня вскарабкаться. Четыре копыта Моего Маленького Пони уперлись мне в спину, затем я почувствовал только два задних, и наконец, вес Дарвина исчез.

Я внимательно наблюдал, как Дарвин перебирается с ветки на ветку. Когда он достиг верхушки, в небе открылась дыра, и Мой Маленький Пони нырнул в нее.

Дыра закрылась.

Я ждал.

Внезапно дыра открылась снова.

Первым из дыры вылетел Рулевой, за ним Дарвин. Оба рухнули вниз, приземлившись на космологическую константу с громким шлепком.

У меня было всего несколько секунд, чтобы рассмотреть Рулевого.

То, что я увидел, оказалось неандертальцем. Волосатый приземистый пещерный человек с нависающими надбровьями и тяжелой челюстью, типичный представитель доисторических охотников на саблезубых тигров.

Дарвин, кряхтя, поднялся на ноги.

— Быстрее! За ним!

Мы бросились в погоню за кривоногим, но удивительно шустрым Рулевым. Бесчисленные смерпы кинулись врассыпную, вызывая бог знает какой переполох в нормальной вселенной.

Я выдохнул на бегу:

— Как… как он попал в сверхленную?

Умеренный галоп не помешал Дарвину начать очередную лекцию:

— Ингредиенты нашего коктейля легко найти на Земле. И я подозреваю, что уединение в пещере среди наскальных рисунков оказало такое же действие, как наши биомиметические цепи.

— Но… как же он прожил здесь столько лет?

— Похоже, он питался смерпами. Я нашел обглоданные кости.

— О-о!..

Рулевой приближался к очередному дереву.

— Нельзя допустить, чтобы он добрался туда! — крикнул Дарвин. — Это дерево гигантских астероидов, сталкивающихся с планетами!

Дарвин пустился вскачь и отрезал Рулевого от его цели. Пещерный человек, оказавшийся единственным богом, которого когда-либо знал наш мир, издал раздосадованный вопль и бросился в другую сторону.

Я начал уставать. Нельзя же целый день участвовать в скачках! Как долго мы сумеем удерживать Рулевого на траве? Раньше или позже он перехитрит нас, и тогда на Земле воцарится настоящий хаос.

По-видимому, Дарвину пришла в голову та же мысль. Он сделал последний отчаянный рывок и бросился на Рулевого, сбив его с ног. Рулевой кубарем покатился прямо на группку оливково-зеленых смерпов.

Когда он поднялся на ноги, в каждой его ручище было по смерпу.

— Мать честная! — только и сказал Дарвин.

— Кто? Что? Кого он поймал?

— Нас! Это смерпы, из которых произошли Дарвин и Бернетт. Я идентифицировал их, когда был здесь в прошлый раз.

Прежде чем я успел хоть что-то сказать, Рулевой свернул обоим смерпам шеи и швырнул бездыханные трупики на траву.

Дарвин ударил копытом в землю.

— Ну, ты меня окончательно достал! — взревел он и бросился вперед.

Я за ним.

Если вы никогда не видели кого-то, забитого насмерть двумя Моими Любимыми Пони, вам крупно повезло. Зрелище не из приятных.

Закончив слизывать кровь Рулевого с копыт, я заметил:

— Итак, Дарвин, опять мы с тобой спасли мир. Только на сей раз умудрились при этом погибнуть.

— Боюсь, ты прав, Берн. Наши тела на Земле разделили судьбу смерпов. Но так же как Рулевой пережил смерть своего тела в пещере, так и мы живы здесь, в сверхленной.

— И нет никакого шанса вернуться? Мы навсегда застряли в этой тоске смертной?

— Ну, я бы так не сказал…

Как позже сообщила нам Джин, она была крайне удивлена, когда пояс астероидов в родной системе Оверлорда начал выстраиваться в послание от двух товарищей по колледжу. В конце концов мы не виделись больше звездного года, я уж не говорю об отсутствии гиперпространственных открыток ко дню рождения. Разморозить клонов, которых мы оставили ей на сохранение, было делом нескольких минут. (Их телам, само собой, соответствовали два здоровых смерпа в сверхленной.) Старина Козлиная Бородка настолько смягчился, что одолжил Джин свою Имперскую Субпространственную Яхту. И уже через несколько дней Джин объявилась на Земле.

Мы с Дарвином в сверхленной за это время исправили все, что напортачил Рулевой, а заодно произвели тонкую настройку кое-каких космических параметров. К примеру, очень скоро люди заметят отсутствие заболеваний, передаваемых половым путем.

Само собой, телепортационный диск в доме Дарвина был настроен и на Джин. Сняв с наших трупов виртуальные костюмы и надев их на клонов, Джин ввела каждому из них небольшую дозу транспортационного зелья — ровно столько, чтобы синхронизировать их с нашими воплощениями в сверхленной, — и вот мы уже перед ней как новенькие.

— Вы как раз вовремя, — были первые слова Джин.

Я предоставил Дарвину поинтересоваться почему.

«Такс Me to the Pilot». Перевод А. Криволапова

НАДЕЮСЬ, И ОНИ ТОЖЕ

Когда-то давно, много лет назад, я прочитал замечательный рассказ покойного Алека Эффинджера под названием «И мы, пожалуй, тоже». В нем автор в присущей ему язвительной манере повествовал о том, что непрекращающееся исчезновение самых разных живых существ, о коем мы горько льем слезы, не имеет ничего общего с хищническим разграблением природы человечеством. По-видимому, это — обыкновенная космическая реальность. Время от времени под воздействием некоего потаенного закона мироздания те ли иные виды просто прекращают свое существование. Свой рассказ Эффинджер завершал выводом о том, что само человечество не защищено от этого закона и что люди живут под постоянной угрозой — их черед может настать в любой момент.

Мне очень долго хотелось по-своему развить этот тезис Эффинджера. Когда я наконец собрался сесть за рассказ, знаменитый фантаст был еще жив, однако я так и не отослал ему это мое уже увидевшее свет произведение. Виной тому не то моя лень или робость, не то ложно понятое уважение к его физическому состоянию. (Писателя одолевали самые разные недуги — они то и дело напоминали о себе, пока он был жив.) Увы, услышать его отзыв теперь невозможно, потому что в 2002 году Эффинджер ушел из жизни, как уйдем и все мы, когда пробьет наш смертный час.

Конечно же, бросая сегодня взгляд в прошлое, я сожалею, что так и не отослал ему рассказ. Как знать, может, он еще вернется в наш мир в иной телесной оболочке подобно Желтой Мордочке и мы вместе с ним еще посмеемся над всей этой космической неразберихой.

В первый раз я увидел Новых Животных по пути на работу. Это случилось во вторник утром. Тогда я, конечно, понятия не имел, что это такое, да и никто в мире, пожалуй, тоже.

В тот день, выйдя из автобуса, следовавшего по Первой авеню, я, как обычно, зашагал по тротуару, направляясь к себе на работу. Неожиданно внимание мое привлекло нечто, покоящееся в водосточном желобе. Помнится, я тогда еще принял это нечто за обрезок желтого поливального шланга длиной дюймов шесть или что-то подобное — этакий неопознанный образчик индустриального хлама.

Неожиданно желтая трубка пришла в движение. Подобно безголовой змее она заскользила среди обрывков бумаги и всевозможного мусора, явно пытаясь найти для себя что-то съедобное. Почему-то в то мгновение я подумал: лимонного оттенка поливальный шланг ищет, чем бы ему поживиться. Не потому ли, что он издавал похожие на сопение звуки, которые наводят на мысль о неутоленном чувстве голода?

По-моему, я не испугался в тот миг, скорее меня просто разобрало элементарное любопытство. Пугаться желтой резиновой штуковины? Этого еще не хватало! Зрелище меньше всего походило на эпизод из фильма ужасов, так что никаких мурашек, пробежавших по спине, я не ощутил. Мною овладело чувство холодного, бесстрастного интереса — наверное, именно с таким чувством типичный городской житель наблюдает за голубями, клюющими хлебные крошки, или белкой, которая лакомится орешками. Зрелище это показалось мне на редкость обыденным, если не сказать заурядным.

Я приблизился к самому краю бордюрного камня, чтобы рассмотреть желтый шланг с более близкого расстояния. Благодаря своему цвету он прямо-таки бросался в глаза. Самый заурядный резиновый шланг, если не считать покрывавших его пор, причем из некоторых торчали черные волоски. Когда же я наклонился над этим загадочным предметом, чтобы разглядеть его вплотную, желтый шланг на мгновение одним своим концом поднялся вверх, словно чувствуя мое присутствие. Я разглядел две влажные подрагивающие ноздри. Затем взгляд мой скользнул к противоположному концу шланга, или Мордашки, как я уже мысленно окрестил это существо.

Но этот конец тотчас исчез, юркнув в колодец ливневой канализации. Попросту говоря, Мордашка явно к чему-то крепилась.

Я шагнул на мостовую, пытаясь разглядеть остальную часть загадочного существа, спрятанного в темном подземелье канализации. Увы, моя попытка оказалась безуспешной — Мордашка оказалась чересчур длинной.

Повинуясь необъяснимому импульсу, я неожиданно схватил ее.

До сих пор не знаю, почему я это сделал. Просто схватил и все. Первый человек, взявший в руки Новое Животное.

На мое счастье, существо оказалось совершенно безобидным.

Гладкий на ощупь шланг тотчас напрягся и одеревенел как доска, но был теплый и упругий. За канализационной решеткой возникла пара красных глаз с черными зрачками, опушенных сероватой шерсткой.

Я вскрикнул и выпустил существо, которое мгновенно исчезло, словно намотанный на приемную катушку канат. Глаза также исчезли из поля зрения.

Увиденное, конечно же, изумило меня. Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не видел ли кто-нибудь другой мою встречу с этим новым образчиком городской подземной фауны. Однако, судя по всему, прохожие были слишком заняты собой — погруженные в собственные мысли, люди торопливо шли по улице.

Я тоже зашагал на работу. В глубине души я опасался, что коллеги поднимут меня на смех, и все же во время короткого перерыва, отведенного на чашку кофе, рискнул поведать им о том, кого мне довелось увидеть утром. Мой рассказ, естественно, встретили дружным хохотом. Кто-то даже вспомнил такой образчик городского фольклора, как легенды об обитающих в канализационных коллекторах крокодилах. После чего все разошлись по рабочим местам.

Однако чуть позже я не пожалел о том, что рассказал о моем утреннем приключении. Потому что, когда впоследствии были сопоставлены сообщения о контактах с Новыми Животными в разных концах мира, выяснилось, что моя встреча с неведомым состоялась самой первой!

Разумеется, мне повезло по чистой случайности, так что гордиться в принципе нечем, ведь я не сделал ничего особенного — просто рассмотрел Мордашку повнимательнее и не забыл рассказать о том, что увидел. Тем не менее факт, что я первым увидел эти создания, вызывал у меня какое-то странное чувство, чему способствовало и внимание прессы.

Рассказ мой бледнеет рядом с самими Новыми Животными, он лишь нечто вроде бокового меню на экране величайшего исторического события всех времен. Хотя лично для меня это было соприкосновение с чем-то великим! Единственное из ряда вон выходящее событие всей моей ничем не примечательной жизни.

В тот вечер я, как обычно, отправился после работы домой. Во время ужина включил телевизор, однако в вечерних новостях не было сказано ни слова о Желтой Мордашке, как я мысленно окрестил обитателя канализационного стока.

А вот на следующее утро все средства массовой информации буквально надрывались восторженным криком о странных созданиях.

Выяснилось, что город наводнен Желтыми Мордашками!

Похоже, загадочным тварям пришлась по вкусу влажная темнота подземных тоннелей — этого гигантского лабиринта в недрах огромного города. Правда, их также видели бегающими по улицам и паркам — судя по всему, они семенили от одного логовища к другому. Существа эти действительно были покрыты сероватой шерсткой и достигали размеров дикого кабана. Рыльце у них достигало в длину добрых восемнадцати дюймов; когда в нем отсутствовала необходимость, оно, подобно хоботку бабочки, скручивалось в спираль и прижималось к голове. Желтые Мордашки оказались всеядными санитарами природы. Не раз видели, как они с завидным аппетитом поглощали первое, что попадалось им на обед, — от тухлого мяса и хот-догов до салата-латука, арахиса, картошки фри и бубликов.

В то утро СМИ порекомендовали людям не приближаться к Желтым Мордашкам, хотя до сих пор эти животные не проявляли враждебности и фактически вели себя крайне осторожно по отношению к представителям homo sapiens. (Пока еще никто не мог сказать наверняка, имелись ли у них зубы, челюсти, колючки или яд.) Образчики этих существ, как живые, так и мертвые, были изъяты для исследования службой отлова бездомных животных, после чего ими занялись местные, федеральные и международные эксперты.

Когда на следующий день я отправился на работу, то уже был чем-то вроде знаменитости. Те, кто узнал о моей вчерашней встрече с неизвестными существами — а скоро об этом стало известно во всем здании, где находилась моя работа, — увидели во мне знатока Желтых Мордашек и засыпали меня вопросами. Главным образом народ интересовало, откуда те, собственно говоря, взялись.

Этот вопрос был тогда у всех на устах. Общественное мнение разделилось. Как следствие образовались два лагеря сторонников двух разных версий. Версия первая: Желтые Мордашки сброшены на Землю с борта НЛО. Версия вторая: они созданы в огромном количестве в какой-то секретной лаборатории.

Вскоре стало ясно, что обе гипотезы неверны и донельзя банальны.

Я, конечно же, отнюдь не ясновидец и ничем не отличаюсь от других людей. Как и всем, чтобы получить сведения о дальнейшем ходе событий, мне приходилось довольствоваться тем немногим, что говорило нам радио.

Около полудня новость о Желтых Мордашках отошла на задний план, вернее, ее дополнило новое событие.

В Огайо объявилось еще одно Новое Животное.

Именно так назвал его диктор, и мы мгновенно поняли — этому словосочетанию суждено стать собирательным именем.

Новое Животное из Огайо было чем-то вроде жирафа, правда, в два раза выше обычного. Неподалеку от Де-Мойна появилось целое стадо этих созданий, насчитывающее несколько тысяч особей. Туловище длинношеих пришельцев покрывала косматая, как у мамонта, шерсть в оранжево-голубую полоску. Несуразные гости облюбовали в качестве лакомства верхушки растений — те находились как раз на высоте их голов, потому что лишенные суставов ноги не позволяли им сгибать колени, чтобы дотянуться ртом до поверхности почвы. Мэр Де-Мойна придумал название Дали-Лама, и это прозвище так к ним и приклеилось.

Второе известие о загадочных существах заставило весь мир выпрямиться перед экранами телевизоров и задуматься над происходящим. Одно Новое Животное, каким бы чудным оно ни было, — не более чем непонятная аномалия, однако два — это уже внушающая тревогу тенденция.

Неужели мы стали жертвой заранее спланированного вторжения? Или какой-то безумный биоинженер выпустил на волю из дьявольских реторт жутких монстров? Никто ничего точно не знал, хотя у каждого имелось на сей счет свое мнение.

Следующее сообщение пришло из Техаса. Сотни очевидцев видели там плоского пустынного жителя нор, внешне похожего на ската. Это Новое Животное получило прозвище Песчаной Рыбы.

Сразу после этого из Калифорнии пришли вести о некоем небольших размеров кентавре. Можно сказать, классического вида, с шестью конечностями. Правда, нижняя часть туловища была словно позаимствована у волка, а торс — у обезьяны. Какой-то журналист моментально окрестил косматое существо шимпанволком.

К тому времени стало очевидно, что тот, кто выпустил на волю этих созданий — или то, что штампует их, — медленно, но верно продвигался в западном направлении. Команды судов, бороздивших воды Тихого океана, были приведены в состояние повышенной готовности — кто поручится, что из морских глубин на поверхность не вынырнет очередное чудо-юдо?

Производственная деятельность в моем офисе, как, впрочем, и во многих уголках мира, более или менее замерла. Я с группой коллег переместился в соседний бар, где имелся телевизор и где мы не могли дождаться очередного выпуска новостей об очередном Новом Животном.

Примерно в шесть вечера местные программы были прерваны ради федеральной сводки новостей, которая через спутник транслировалась по всему миру.

На экране появилось лицо бородача с внешностью типичного ученого. Бегущая строка в нижней части экранной картинки сообщала телезрителям, что перед ними знаменитый биолог из Гарварда, автор множества научно-популярных книг.

Насколько мне помнится, этот спец, изучив всего четырех Новых Животных, выдвинул гипотезу, которую позднее подтвердили и другие ученые. Он оказался чертовски сообразительным, этот бородач.

И вот что он нам поведал.

Новые Животные — не инопланетные существа в прямом смысле слова. Они представляли собой формы жизни, которая в своей основе имеет углерод и цепочки ДНК, как и у всех других прекрасно нам знакомых живых существ. Как и собаки, кошки, пауки и ползучие гады, Новые Животные состоят из белков, аминокислот и прочих биологических «кирпичиков». Их белки ничем не отличались от наших — спец при этом употребил какое-то мудреное слово, — что в принципе делало возможным биологическое скрещивание. Ну кто бы мог подумать, что живые организмы из других миров окажутся столь похожи на нас! Прямо-таки близнецы-братья! (Знаменитый ученый сам улыбнулся своей остроте.)

Кроме того, не похоже, чтобы они имели искусственное происхождение; все это были высокоорганизованные формы жизни — такие не создать ни в какой лаборатории! Да и вообще, кому из тех, кто в здравом уме, пришло бы в голову изобретать существ, наделенных анатомическими причудами и бессмысленными органами? Данные вскрытия свидетельствовали о том, что существа эти являлись продуктами эволюции. Эволюционный след, параллельный нашему, но ничуть не менее обоснованный, логичный продукт воздействия неведомой нам окружающей среды и обстоятельств.

Слово «параллельный», подчеркнул ученый биолог, является ключевым.

Новые Животные родом из параллельного мира. Современные физики теперь допускают альтернативные измерения, сказал он. Причину того, как и почему наши миры пересеклись, ученый муж предлагал узнать у тех же физиков. Сам же он мог отважиться на такую догадку: при вращении Земли вокруг своей оси в космическом пространстве возникло нечто вроде трещины, эдакий пространственно-временной тоннель, сквозь который к нам и прошмыгнули эти самые Новые Животные.

Правда, без ответа оставался другой вопрос: что происходит по ту сторону тоннеля; каким образом случилось так, что оттуда в огромных количествах к нам хлынули стада создании, обитавших в условиях, совершенно отличных от земных?

Нельзя исключать, продолжил ученый муж, что сей необычный феномен имел место и в прошлом. Например, это могло бы объяснить, откуда миллионы лет назад неожиданно взялось то необъяснимое разнообразие форм жизни, причем таких странных, таких причудливых, которых природа законсервировала для нас в слоях окаменелостей!

Во всяком случае, заключил биолог, теперь от нас, людей, зависит, позволим ли мы Новым Животным занять место в нашем мире. Многие из них, такие как Дали-Ламы, могут не вписаться в условия нашей жизни и попросту умрут с голоду, если мы не придем им на помощь. Новые Животные могут также принести нам новые болезни и паразитов, вызвать экологическую катастрофу, вытеснив земные биологические виды в другие места обитания. Однако было бы непозволительной глупостью намеренно уничтожать столь многочисленные новые формы жизни, потому что в нашем мире и так истреблено слишком много живых существ; он — наш мир — и без того испытал немало бед по причине утраты биологического разнообразия. Так что нужно все как следует взвесить, прежде чем предпринимать какие-то серьезные шага.

На этом биолог закончил свое выступление. Мы же разошлись по домам, слегка пошатываясь, потому что были или порядком пьяны, или же чрезвычайно ошарашены сногсшибательной информацией.

Теперь нам всем отлично известно, что уничтожение Новых Животных оказалось просто невозможным делом по причине их огромного количества. По мере того как Космогонический Провал — именно такое название вошло в обиход — огибал Землю — один раз, два раза, десяток раз, — на нашей планете появлялись бесчисленные стада, стаи, прайды, косяки и своры Новых Животных. Они обнаруживались в самых разных местностях и краях. (Первый кинолюбитель с видеокамерой, который запечатлел на пленку массовый бег Скрежещущих Клыков, появившихся буквально из ниоткуда, продал свою видеозапись Си-эн-эн за кругленькую сумму и полмиллиона «зеленых».)

Параллельный мир оказался куда более плодовит, чем наша старушка Земля, и распознать, что представляют собой природные зоны чужого мира, можно было лишь крохотными дозами. По сравнению с миром, где обитали десятки тысяч самых экзотических пород и видов, наша родная планета казалась чем-то примитивным вроде Галапагосских островов.

И что прикажете делать с этой напастью? Не сбрасывать же на сотни тысяч мягколапых гусей в Монтане или миллионы нособрюхов в Монголии, не говоря уже о миллиардах трепетушек в Мексике, атомную бомбу!

А чего стоит Пятнистый Вирус — на наше счастье, этот пришелец оказался совершенно безобидным, — который выбрал в качестве среды обитания самый надежный и защищенный из всех домов — человеческое тело!

В конце концов стоит вспомнить о том, сколь мизерных успехов мы добились, пытаясь поставить заслон миграции пчел-убийц или огненных муравьев. Да, на нашем счету имеется несколько сомнительных побед над новыми собратьями по планете, в битвах как санкционированных, так и несанкционированных. Среди Новых Животных удалось также установить пищевые цепи, отыскав естественных хищников, что отчасти помогло хоть как-то стабилизировать ситуацию. Однако в целом старания людей уничтожить Новых Животных были сродни попыткам вычерпать океан столовой ложкой.

Время шло, и появление новых и новых пришельцев сделалось чем-то обыденным. Люди, общество, организации и среда обитания — все на свой лад и с переменным успехом — приспособились к ним. Национальная Ассоциация стрелкового спорта тихо-мирно закрылась; причина проста: теперь каждый ходит с оружием. Ничего не слышно ныне о Гавайях или клубе «Сьерра». А австралийцы с тоской в голосе вздыхают о тех временах, когда в их стране водилось видимо-невидимо кроликов. От длинноухих вредителей почти ничего не осталось — их уничтожили расплодившиеся в огромных количествах визельдиллы.

С другой стороны, жизнь, несомненно, стала богаче и необычнее. Это уж точно. На какой-то миг могло показаться, что мы вновь живем в райском саду и заново учимся, как когда-то в первый раз, давать имена животным.

Сегодня ученые считают, что приток новых форм жизни якобы пошел на убыль, хотя никто не возьмется утверждать это наверняка. Потому что, если можно так выразиться, трудно выделить в толпе новые лица. Когда я мысленно возвращаюсь к дню, когда впервые увидел рыльце Желтой Мордашки, у меня возникает ощущение, будто я лично создал мостик, по которому Новые Животные перебрались в наш мир. Знаю-знаю, это глупо, но именно такие мысли время от времени приходят мне в голову.

Правда, один серьезный вопрос все еще остается без ответа — тот, который в своем недавнем интервью задал теле-аудитории знаменитый биолог из Гарварда. До сих пор, заметил он, ни одно из Новых Животных еще не проявило ничего, что хотя бы отдаленно напоминало человеческий разум. Далее ученый муж принялся вслух размышлять о том, развивался ли вообще когда-нибудь разум в этом самом параллельном мире и хватит ли тамошним разумным существам ума не попасться в ловушку Космогонического Провала, или же в один прекрасный день их постигнет та же участь, что и нас. Телеведущий задал вопрос, сможем ли мы удержать процесс под контролем, и биолог признался, что в принципе это возможно, хотя лично он не видит в том особой необходимости.

Меня его слова заставили серьезно задуматься. Не постучат ли к нам в дверь в один прекрасный день такие же, как мы, разумные или даже более развитые в умственном отношении собратья из параллельного мира и смогут ли они вписаться в нашу жизнь? Кто знает, вдруг они приспосабливают наш мир к своим вкусам, прежде чем нанести визит?

Знаю, молния редко ударяет дважды в одно и то же место. Но я не теряю бдительности.

Хочу надеяться, что мне повезет и я снова стану первым, кто их увидит.

«And Them, Too, I Норс». Перевод Л. Бушуева

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УКРАЛ ЛУНУ

Вот моя попытка создать персонаж, с которым я не хотел бы встречаться в реальной жизни. Как у человека, чей интерес к спорту варьируется от отвращения до полного безразличия, у меня нет приятелей, которые могли бы послужить прообразами. И все же представить внутренний мир Хорти Лопенблока оказалось на удивление легко. Сам того не зная, я, должно быть, подсознательно запоминал все случаи грубого поведения атлетов, мельком замеченные в СМИ, чтобы впоследствии вылепить цельного героя. Верный портрет я создал или нет — судить тем, у кого больше опыта, связанного с миром футбола.

Это первый рассказ сборника, где описывается изнасилование на свидании. (Второй — «Что в трубу уходит? Дым!») В политическом и эстетическом отношении подобные сцены весьма сложно включать в юмористический рассказ. В то же время множество комедий, классических и современных, описывают случаи, которые в отрыве от контекста ужаснули бы нас. Стали бы вы в реальной жизни смеяться, видя, как кто-то провалился в люк? То, что и Хорти, и главный герой «Дыма» получают по заслугам, — уже достаточно веский мотив. Мужчины пускают слюни, а побеждают женщины.

Хоторн Лопенблок по прозвищу Хорти много чего хорошего упустил со времен славных деньков, когда играл квотербеком за обладателей мультисуперкубка «Сателлитов Сосалито». Он скучал по лести поклонников и газет. Скучал по сломанным костям противников. Скучал по мгновениям, когда ему удавалось дальше всех зашвырнуть овоид из свинячей кожи. Скучал по вечеринкам, дармовой травке и путешествиям. Но больше всего он скучал по бесконечному потоку прекрасных женщин, мечтающих вступить в сексуальные отношения со знаменитой спортивной звездой. Целые толпы роскошных красавиц самого разного возраста, рас, мировоззрений и образования выстраивались в очередь ради шанса проделать — в одиночку, в тандеме или даже целыми группами, демонстрирующими поразительную слаженность воздушных гимнастов — самые невероятные вещи с его иконоподобным телом, не требуя в награду ничего, кроме футбольного мяча с автографом, воскового отпечатка медали или хотя бы пластыря со ссадины кумира.

И вот злая судьба в обличье сложного перелома плеча (к вящему позору, полученного не на футбольном поле, а на пьяной вечеринке у бассейна) внезапно положила конец беззаботному существованию. Покинув ряды профессионалов, Лопенблок вдруг обнаружил, что очаровательные женщины далеко не так доступны, как раньше. Оказалось, что звездная величина экс-звезд уменьшается быстрее, чем у сверхновых. И подобно сверхновым отставные атлеты, лишившись в одночасье всего, весьма часто превращаются в жалкие развалины.

Все это не радовало Хорти Лопенблока, обосновавшегося в Калифорнии. Неплохо обеспеченный благодаря советам своего финансиста, Хорти после отставки не спешил искать работу. Безделье предоставляло ему достаточно времени, чтобы без конца сетовать на то, что Хорти определял как «всю эту несправедливость». По сути, фраза эта означала: «Я больше не могу по первому требованию иметь все, что хочу». А как уже упоминалось, наиболее ущемленным Хортн чувствовал себя в сфере сексуальных отношений.

Профессиональный спорт — вот что больше всего подходило Хорти Лопенблоку. В светской жизни он был полным профаном. Бывший квотербек напрочь забыл, как вести себя с женщиной, которая тебя интересует. Неестественная легкость, с которой он срывал женственные плоды с плодородной лозы жизни, разрушила все те слабые навыки, которые у него еще были (навыки, которые, добавим справедливости ради, начали атрофироваться у Хорти еще в колледже). Более того, у Хорти совершенно не хватало терпения на всякие там ритуальные маневры и брачные танцы. Если он чего хотел, то хотел сразу же и без всяких там экивоков. Что до моногамии — найти себе идеальную пару и жениться на ней, — Хорти расхохотался бы в лицо любому, посмей кто предложить ему такое.

Вот почему Хорти Лопенблок стал серийным насильником на свиданиях.

Нет-нет, какое насилие! Хорти всегда прекрасно контролировал свое мощное, мускулистое тело, никогда не поддавался импульсам. Нападать на кого-то в темной аллее, грозить оружием — такое не для него. Несмотря ни на что, Хорти не был грубияном. Были в нем благоразумие и даже некая утонченность. Это плюс некоторые запрещенные и довольно разорительные фармацевтические препараты — и дело в шляпе.

В ночном небе Сосалито, над дискотекой под названием «Охотничий клуб Кори Талия» царила новая луна. Ее пустой, черный лик был едва виден в слабом кольце рассеянного янтарного света, обещая завтрашнее возрождение в виде тонкого серпа. Это загадочное и внушающее трепет зрелище, однако, осталось незамеченным Хорти Лопенблоком, который только что выбрался из своего спортивного двухместного «BMV-Z3» и бодро шагал к клубу. У Хорти не было времени на разглядывание астрономических феноменов — он рыскал в поисках добычи.

Вспоминая о чудных временах, когда клубы платили ему, только бы он вошел, Хорти протиснулся внутрь. В переполненной, шумной дискотеке, не обращая внимания на музыку «техно» и дерганье танцоров, Хорти настроил быстрое восприятие, которое не раз помогало ему обнаружить дыры в обороне противника, на поиск свободных женщин. Полагаясь на этот свой талант, Хорти начал обход бара. С бокалом в руке он медленно двигался в сторону первой кандидатки.

Инстинктивно, подобно тому как опытный проводник на сафари проверяет спусковой крючок слоновьего ружья, Хорти пальцами нащупал в нагрудном кармане своей объемистой спортивной куртки пузырек с таблетками. Все готово для того, чтобы растворить одну из них в бокале «избранницы». (После парочки неудачных экспериментов с транквилизаторами для животных Хорти переключился на рогипнол. Препарат делал жертв податливыми, но в то же время не совсем бессознательными, при этом совершенно отбивая память. Само собой, активное участие и столь приятная инициатива со стороны партнерш, коими привык наслаждаться Хорти, отсутствовали, что лишний раз побуждало его сетовать на «всю эту несправедливость», и все же, будучи истинным философом, наш герой довольствовался тем, что мог заполучить.)

Первая женщина, к которой приблизился Хорти, обладала потрясающим телом, однако лицо ее при ближайшем рассмотрении оказалось изрытым оспинами, замазанными толстым слоем косметики. Хорти воспринял это как оскорбление. Неужели люди в наши дни совершенно утратили понятие честности? Для проформы перебросившись с неудачной кандидаткой парой фраз, Хорти направился к Номеру второму.

Женщина сидела в одиночестве за круглым столиком размером с пиццу-переросток. На вкус Хорти немного худовата, хотя не без необходимых округлостей, она была во всем белом: шелковая блузка без рукавов и легкие брюки, заправленные и серебристые сапоги мягкой кожи. Кожа ее сочетала в себе опалесцируюшую чистоту и молочную глубину. А самое потрясающее — на плечи незнакомки спадал каскад платиновых волос. Под разноцветными огнями клуба весь ее облик постоянно менялся, переливался, словно гель, от оранжевого к розовому, а потом к зеленому. Лишь в редкие мгновения, когда бесцветный луч вонзался в зеркальный шар под потолком, Хорти казалось, что он видит ее истинный облик.

Прихватив от соседнего столика свободный стул, Хорти поднес его к столику незнакомки. Массивный стул небрежно болтался у него на пальце. Перекрывая своим зычным голосом музыку, Хорти поинтересовался:

— Не против, если я присяду?

Внимание женщины было всецело сосредоточено на танцполе, она смотрела на танцующих так, словно сие обычное зрелище доставляло ей редкое удовольствие. В правой руке она держала бокал, и Хорти заметил, что ногти незнакомки выкрашены в серебряный цвет в тон теням на веках. На мгновение Хорти охватило легкое беспокойство от столь явного единообразия ее кожи, одежды и косметики. Кто она — наркоманка, психопатка? Он заставил себя отбросить сомнения. Какая, собственно, разница? Не собирается же он налаживать с ней отношения.

Женщина подняла взгляд, моргнула, и Хорти увидел, что ресницы у нее тоже белые. Может, она альбинос? Но нет, радужка вовсе не розовая, а… серебристая. Понятное дело, какие-то новомодные контактные линзы!

Женщина улыбнулась — зубы ее в буквальном смысле сверкали — и заговорила. Хорти распознал в ее голосе эльфийские колокольцы, однако не собирался поддаваться их чарам. Бог с ним, с голосом, нынче ночью этой пташке не придется слишком много щебетать.

— Против? Вовсе нет, — проговорила она. — Особенно если учесть, что о стуле вы уже позаботились.

Хорти уселся рядышком.

— Ну и прикид у тебя, — заявил он. Рогнпнол давал редкий шанс не стесняться в выражениях, поскольку впоследствии жертва все равно ничего не вспомнит. — Ты, видать, из этих «готических» ребят. А я-то думал, они ходят во всем черном. Или ты из вампиров?

Женщина по-прежнему улыбалась.

— Ни то, ни другое. Просто я всегда так одеваюсь. Можно сказать, это мое естество.

— А как тебя зовут?

— Селена, а вас?

— Трой. Трой Стэг. А фамилия у тебя есть?

— Не стоит о ней беспокоиться.

— A-а, вроде как у поп-звезд, точно?

— Можно сказать и так… Трой.

Внимание Селены вновь сосредоточилось на танцплощадке.

Холодность новой знакомой неприятно задела Хорти, и его терпение начало иссякать. Он-то собирался часок потанцевать с этой шлюшкой, потолковать о том о сем, а коли она не проявляет к нему должного интереса… что ж, пусть на себя пеняет. Он решил сразу взять быка за рога.

— Что пьешь, Селена?

Внимание Селены вернулось к новому знакомому.

— Белый цинфандель. С виноградника в Сономе, он называется…

— Ну да, все эти отставные актеришки, которые выращивают один и тот же сорт винограда, а потом продают под разными названиями. Выплесни прочь эту бурду, и я принесу тебе кое-что действительно стоящее. Здешнее домашнее.

— Какой ты милый, Трой.

— Такой уж я парень, малышка!

У стойки бара Хорти улучил момент, когда бармен отвернулся, и аккуратно опустил убойную пилюлю в бокал Селены. Вернувшись к столику, он был весьма удивлен, увидев, что Селена уже допила свое вино. Обычно женщины в барах стараются не горячиться с алкоголем, дабы избежать проблем, а эта пташка, судя по всему, делает все, чтобы облегчить ему задачу. И вновь смутное опасение шевельнулось в спинном мозгу Хорти, и опять он не придал ему значения. С привычной сноровкой он поставил перед Селеной бокал и провозгласил незатейливый тост:

— Будем здоровы.

Селена пригубила вино.

— Неплохо, но вот букет…

— Хочешь букет, обратись к цветочнику. Главное, чтоб с ног валило!

— Можно и так посмотреть. — Она с любопытством взглянула на Хорти. — Ты сам откуда, Трой?

— Да отовсюду понемногу.

— Нет корней? А родители?

Селена отхлебнула из своего бокала, и Хорти начал честно отвечать на вопросы — лишь бы она продолжала пить. Тем более что говорить правду гораздо легче, чем на ходу сочинять всякую чушь, а вреда все равно никакого.

— Мои старики вырастили меня в Джерси, в маленьком городишке под названием Луна-Парк.

— Твоя семья всегда жила там? Я имею в виду предыдущие поколения.

— Да нет, конечно. Разве в наше время такое бывает?

— Ты будешь удивлен, но некоторые живут на одном месте вечно.

— Ну, это не про меня. Как практически все в этой долбаной великой стране, мои предки были иммигрантами. Мой прапрадед приехал из Англии.

— А до этого?

— Бог ты мой, у нас что здесь, телешоу «Генеалогия-101»? Если уж ты так хочешь знать, мои предки из Франции. А когда они переехали в Англию, то даже фамилию сменили. Да хватит уже этой хрени, давай лучше выпьем.

Селена послушно допила вино. Она что, полная идиотка? Уже через минуту глаза ее, казалось, стали двигаться отдельно друг от друга, речь замедлилась, и она как-то обмякла. Хорти своей огромной ручищей ухватил новую подружку за талию, она обняла его за шею и с трудом поднялась со стула. Хорти огляделся в поисках сумочки. Ничего. Странно, конечно, ну да и черт с ним!

— Барышне пора домой, — бросил Хорти парочке любопытных посетителей. — Маленько перестаралась.

Парковку окутывала тьма новолуния. Хорти опустил свою «подружку» на пассажирское сиденье «Z3» и уселся за руль.

Хорти Лопенблок был владельцем маленького, но впечатляющего домика в Хэдлэндсе, откуда открывался шикарный вид на залив Сан-Франциско. Он лихо припарковался у парадного крыльца, подхватил Селену на руки и понес в спальню.

Раздеть ее было делом нескольких минут — Хорти уже весьма поднаторел в этой процедуре. Он даже позаботился о том, чтобы не помять одежду жертвы, и аккуратно повесил ее на спинку стула. Его новое завоевание, совершенно обнаженное, что-то бормотало в полусне. Хорти, тоже обнаженный, бросил на Селену оценивающий взгляд и достал из тумбочки упаковку презервативов. К чему рисковать? В наши дни не стоит доверять незнакомцам.

Следующее утро у Хорти, как правило, подчинялось стандартному сценарию. Пробудившись от наркотического сна, обесчещенная проявляла самые разнообразные эмоции: замешательство, смущение, испуг и в конце концов злость. Невозмутимый Хорти уже имел наготове три объяснения происшедшему: жертва безобразно напилась, он вел себя безупречно, все происходило по обоюдному согласию. Еще он особенно подчеркивал, что были предприняты все меры предосторожности против венерических заболеваний. Хорти будет одет, женщина обнажена, что даст ему дополнительное моральное преимущество, тем более что происходит все не в ее, а в его доме. После недолгих разбирательств жертве придется смириться, Хорти отвезет ее к ее машине либо вызовет такси. В девяносто девяти процентах случаев Хорт без проблем поспевал к полудню в тренажерный зал.

Нынешний случай являл собой как раз тот единственный сотый процент.

Начнем с того, что Селена не проснулась к назначенному времени. Как только Хорти ни пытался разбудить ее: варил ароматный кофе, спускал воду в туалете, бурно принимал душ, свистел, включал радио, хлопал дверями, даже пытался трясти Селену за плечо! Она спала как убитая. Не желая оставлять незнакомку одну в доме, Хорти испробовал все возможные способы, с каждой минутой раздражаясь все больше и больше. Да что же за нервы у этой дамочки?

Около двух пополудни, когда Хорти уже начал бояться, не ввергли рогипнол Селену в некое подобие комы, она открыла свои серебряные глаза. Пока она спала, Хорти положил ей на живот настольные часы, и взгляд Селены первым делом остановился на них. Показания циферблата вкупе с льющимся в окно солнечным светом сделали свое дело: на бледном лице Селены явственно отразилось потрясение. Она подскочила на постели, сбросив на пол и часы, и одеяло. Ее первые слова совсем не походили на те, что Хорти привык слышать от своих «подружек».

— Лунный Человек! Он уже заперся!

Хорти сгреб одежду Селены и протянул ей.

— Послушай-ка, крошка, мне все равно, как ты там кличешь своего приятеля, но ему придется поторопиться, потому как мне вовсе не хочется, чтобы ты до бесконечности здесь болталась. Ты уже и так мне все планы поломала. Давай-ка одевайся, и я отвезу тебя к клубу.

Не обращая внимания на одежду, Селена рухнула обратно на кровать. Хорти даже слегка возбудился, глядя на ее груди — два идеальных конуса французского ванильного мороженого — и гладкие бедра. Оливкового цвета соски, а волосы на лобке… ну, как любил говаривать Хорти: «Половичок в тон занавесочкам». Он решительно подавил соблазн — нельзя нарушать правила. Следующая фраза Селены лишь ожесточила его сердце, тем более что у новой знакомой обнаружились явные проблемы с головой.

— О-о, за десять тысяч лет такого со мной не случалось ни разу! Променять лунные обязанности на одну лишь ночь земных удовольствий! — Тут Селена с любопытством взглянула на Хорти. — Мы ведь получили кое-какое удовольствие нынче ночью, верно, Трой? Я что-то смутно припоминаю…

Хорти не спешил представляться настоящим именем.

— Да, да, крошка, ты была супер. А теперь прикрой задницу. Надо поторопиться — не хочу дожидаться, пока мой любимый тренажер будет мокрый от чужого пота.

Селена продолжала сетовать:

— Чем же я думала? Кто теперь будет зажигать Луну и следить за всеми ее фазами? Что же будет делать человечество без этого древнего мраморного сияющего маяка?

От такой заковыристой терминологии у Хорти начала слегка побаливать голова. Он окончательно потерял терпение.

— Слушай, крошка, я не знаю, как там насчет маяка, но если ты сей же момент не уберешь отсюда свою распрекрасную попочку, фонарь я тебе гарантирую!

Реакция Селены на оскорбление была по меньшей мере неожиданной. Трясясь от ярости, она вскочила с постели. Прекрасное лицо исказилось в гневной гримасе под стать загнанному в угол бородавочнику. Хорти даже отступил на шаг.

— Да знаешь ли ты, кого посмел оскорбить, смертный?! — вскричала она. — Знаешь?

— М-м… нет. А… ты думаешь, ты кто?..

— Я Богиня Луны! И будь я сейчас дома, твой наглый труп сейчас покоился бы на дне Моря Спокойствия!

Тогда-то Хорти и понял, как крупно просчитался с выбором партнерши на ночь. Он нарвался на стопроцентную психопатку, сумасшедшую, от которой просто так не избавишься. С этой придется повозиться.

— Э-э, Селена, я ни хрена не понимаю, о чем ты толкуешь. Ты лунная богиня, я кентавр — что там еще тебя заводит? Фантазируй ты о чем хочешь. Но ведь чтобы заведовать Луной, надо заниматься этим постоянно, разве нет? У тебя просто не было бы времени валять здесь дурака. Так что давай-ка одеваться, и я отвезу тебя, куда скажешь.

Он снова протянул Селене ее вещи, и на сей раз она сердито схватила их.

— Ты что, не слушаешь? Машина у меня есть, а вот ехать мне некуда! Я наносила свой обычный ежемесячный визит на Землю, использовала свою единственную свободную ночь и упустила время. Не сомневаюсь, что Лунный Человек уже запер все двери! Он своего не упустит. Ты просто его не знаешь, этого психа!

В желудке у Хорти стало как-то тоскливо, и он тяжело опустился на стул. Чем больше Селена говорила, тем сложнее становилась ситуация. Хорти понимал, что ввязываться в разговор нельзя, что это только глубже вовлечет его в ее психоз, однако ничего не мог с собой поделать.

— Если ты лунная богиня, при всех делах, то кто же этот другой парень? Он чем занимается?

Полностью одетая и как-то помягчевшая Селена схватила с туалетного столика расческу Хорти и принялась приводить в порядок свою платиновую шевелюру.

— Я управляю машинами, которые зажигают Луну. Он управляет машинами, которые гасят ее.

— Машинами?

— О да, все пустое пространство внутри Луны заполнено очень древней и крайне сложной машинерией.

Хорти почесал лоб рукой, которая в прошлом сделала так много победных бросков. Мучительно пытаясь вспомнить хоть что-то из тех немногих лекций по астрономии, которые читали в колледже, он спросил:

— А разве Луна светит не отраженным светом?

Селена весело расхохоталась.

— Какая глупость! Конечно же, нет. Луна светится исключительно благодаря моим трудам. Начиная с новолуния я каждую ночь понемногу сдвигаю рычажки, чтобы Луна все сильнее и сильнее светилась изнутри, а мой коллега уменьшает ее темную часть. Когда наступает полнолуние, он тоже берет выходной. Впрочем, он не посещал Землю уже больше тысячи лет, проклятый болван! После полнолуния процесс идет в обратную сторону. Процедура довольно сложная, и хотя я делаю это уже много тысяч лет, все равно приходится быть очень внимательной. Как вспомню, каких дров я умудрялась наломать поначалу… некоторые виды человекообразных даже вымерли!

Череп Хорти словно зажали в огромных тисках.

— Дорогая, у тебя серьезные проблемы, и речь вовсе не о том, как тебе добраться домой. Судя по всему, ты лакомый кусочек для парней со смирительными рубашками.

Селена, кажется, даже не сильно рассердилась на его слова.

— О Трой, я понимаю, тебе трудно поверить, но сегодня ночью ты получишь неопровержимые доказательства.

Одним движением Хорти вскочил на ноги.

— Сегодня ночью? Я не собираюсь возиться с тобой до ночи!

Селена положила на локоть Хорти лилейно-бледную руку.

— Ну же, Трой, разве я была так плоха нынче ночью?

— Хватит называть меня Троем! — Он стряхнул ее руку. — Меня зовут Хорти. Хорти Лопенблок.

Селена хихикнула.

— Какое неподходящее имя. Ты уверен, что тебя именно так и зовут?

— Само собой, уверен! Не веришь, покажу тебе дюжину именных кубков!

— В этом нет необходимости… Хорти. Я уверена, что в дальнейшем мы будем практиковать по отношению друг к другу абсолютную честность. Кстати, скажу честно, я просто умираю с голоду. Что у нас на завтрак? Или лучше сказать: на обед?

Раздражение Хорти как-то понемногу испарилось — слишком уж много эмоций испытал он за столь короткое время. Он вяло попытался как-то все же разрешить неразрешимую проблему:

— Так ты, значит, не уходишь?

Селена сжала губы в тонкую линию и отрицательно покачала головой.

— М-м… ну… в тренировочном лагере наш повар научил меня печь оладьи с шоколадной крошкой.

Селена захлопала в ладоши.

— Великолепно! У нас на Луне нет шоколада. Это одна из тех чудесных вещей, которыми я каждый месяц лакомлюсь на Земле. Какая марка?

— А?

— Какая марка шоколада?

— Кьяраделли.

— Великолепно!

К огромному удивлению Хорти, оставшаяся часть столь неудачного дня прошла достаточно приятно. Селена не трепала попусту языком, что всегда действовало Хорти на нервы. За посыпанными шоколадной крошкой оладьями — круглыми, как полная луна — она не проронила ни слова, кроме нескольких восторженных восклицаний. Потом вымыла посуду и тщательно протерла каждую тарелку и чашку, словно это какая-то невероятная драгоценность.

— Ты не представляешь, Хорти, как это здорово! Мне так редко доводится заниматься простыми делами. У меня ведь целая армия слуг, которые не позволяют мне и пальцем пошевелить.

— Слуги? Всякие там дворецкие и горничные?

— Ну… не совсем так.

Около четырех часов пополудни Селена спросила, нельзя ли им съездить в город.

— Поскольку мои посещения Земли длятся ровно двадцать четыре часа, у меня никогда еще не было возможности поближе познакомиться с Сан-Франциско, а забраться куда-то дальше я и не рисковала. Может, ты покажешь мне что-нибудь?

Хорти предпочел не замечать в ее речи то, что казалось ему безумием.

— Да, в общем, можно. Ты когда-нибудь бывала в стрип-клубах?

— А что это?

— Ну… там… а, ладно, забудь. Поедем посмотрим дурацкий мост и все такое.

В городе они посетили стандартные туристические достопримечательности, причем Хорти демонстрировал полное к ним безразличие, надеясь таким образом отпугнуть новую подружку, и рассказывал дурацкие байки, которые придумывал тут же на ходу. Впрочем, Селена воспринимала все с наивным восторгом. К семи часам они сидели в ресторане, наслаждаясь видом на Тихий океан.

Когда солнечный диск коснулся горизонта, Селена пришла в возбуждение.

— Будь я дома, после захода солнца ты увидел бы низко над горизонтом первый тоненький месяц. А теперь я даже и не представляю, что произойдет.

— А, ну да, конечно. Ты будешь доедать свои креветки?

Солнце постепенно опускалось в кроваво-красный океан, небо меняло цвет с фиолетового на сиреневый. Селена, не отрываясь, смотрела на запад. Доев ее креветки, Хорти поднял глаза и посмотрел в ту же сторону. И как раз вовремя.

Словно круглая линза внезапно включенного фонаря, в небе вдруг возникла полная Луна. За каких-то три секунды она несколько раз поменяла цвет: золотой, синий, зеленый и светло-коричневый. А потом эта шизофреническая картина исчезла, оставив после себя полную темноту.

Вилка Хорти с мелодичным звоном упала на пол. Нижняя челюсть едва не последовала за ней. Кое-кто из посетителей ресторана отреагировал подобным же образом.

Селена просто кипела.

— Идиот! Ну, он меня доконал! Только доберусь я до него!..

Хорти казалось, что голос его идет откуда-то из мошонки:

— Матерь божья! Так ты не трепалась?

— Конечно же, нет. Неужели богиня опустится до обмана?

Сказать, что мир сошел с ума от неправильного поведения Луны, означало бы выразить реакцию обычного падкого до сенсаций обывателя. Во-первых, странную свистопляску земного спутника можно было видеть лишь на ночной половине планеты. Вторая половина пребывала в неведении до следующей ночи, которая просто оказалась безлунной. В полушарии Хорти большинство потенциальных наблюдателей не дало себе труд в нужный момент поднять глаза к небу, а потому упустило нарушившее все законы природы зрелище. Что до астрономов, те, само собой, сходили с ума толпами. Заснятое профессионалами и любителями зрелище никак не позволяло объявить его массовым гипнозом или чем-то в этом роде. Попав в средства массовой информации, снимки вызвали двадцатичетырехчасовой ажиотаж и были вытеснены с первых полос только лишь свеженьким сексуальным скандалом, в котором оказались замешаны канадский премьер-министр и ведущая детского утреннего телешоу. (Как выяснилось, костюм ведущей, от которого сходили с ума миллионы подростков, и привлек нездоровое внимание премьера.)

Что до среднестатистического городского, сельского и пригородного жителей, то, по правде сказать, исчезновение Луны их особо не обеспокоило. Большинство из них и так никогда ее не замечали. Спросите гипотетического «Человека С Улицы», занятого своими проблемами, какая сейчас фаза Луны, и получите в ответ ничего не понимающий, тупой взгляд.

Так что вскоре на свет появились самые разные теории, объясняющие измененное альбедо Луны: облако космической пыли, вторжение пришельцев и Рука Божия. Приливы и отливы никуда не делись — лунная гравитация не нарушилась, — искусственные спутники, обеспечивающие связь, как летали, так и продолжали летать, так что люди особенно и не беспокоились. Если не считать пары песенок и шуток в ночных телешоу, в остальном через пару дней люди совершенно выбросили из головы исчезновение извечной земной подружки.

Чего, впрочем, нельзя сказать о Селене и Хорти.

* * *

По дороге № 101, ведущей на север от Сосалито, Хорти в ужасе вжимался в пассажирское сиденье автомобиля Селены, пытаясь вспомнить, как же он согласился, чтобы она села за руль. Ее манера вождения абсолютно точно характеризовала тот тип автомобилиста, коим Селена, по ее словам, и являлась: шофер-самоучка, садящийся за руль раз в месяц с момента изобретения автомобиля. Ее стиль представлял собой уникальную смесь энтузиазма, ложной уверенности в себе и легкомыслия. По мере того как они непонятным образом избегали аварий, Хорти начинал молиться единственному божеству, которое знал кроме Селены — Верховному Тренеру, — Хорти всегда представлял его в виде медведя ростом с небоскреб и в фетровой шляпе размером под стать дирижаблю.

Уже тридцать восемь часов Селена обитала в доме Хорти. Лишенная своих обязанностей, отрезанная от Луны теневым двойником, она казалась взвинченной и отчаявшейся. Хорти едва удерживался от вопросов о ее планах или о ее прошлом. Он едва ли не на цыпочках ходил, лишь бы не побеспокоить невольную квартирантку. Раньше ему никогда не доводилось одурманивать и соблазнять сверхъестественное, нечеловеческое создание, и Хорти чувствовал некую ответственность за космические последствия своих действий.

Наконец Селена, кажется, справилась с собой.

— Хватит ходить взад-вперед, Хорти! Сейчас мы отправимся проверить дверь, через которую я сюда попала. Я тут подумала над способом открыть запор.

Хорти слегка покоробил ее командный тон и то, что Селена, судя по всему, не сомневалась, что он будет ее сопровождать. Сколько же человек должен расплачиваться за свои ошибки? Разве мало того, что он дает ей кров и пищу, жертвуя привычным укладом жизни?

— И где же, черт побери, эта дверь? Надеюсь, не слишком далеко?

— Вовсе нет. Нам нужно в Лунную долину.

И вот теплым солнечным утром вторника Хорти с Селеной прибыли на парковку перед «Охотничьим клубом Кори Талия».

Автомобиль Селены — грязный джип с федеральными номерами — стоял на своем месте.

— Откуда это у тебя государственная машина? — с подозрением поинтересовался Хорти.

Ему вдруг почудилось, что все события последних дней — хитроумная ловушка, устроенная с тем, чтобы в конце концов упечь его за решетку за покупку партии кокаина, которую он провернул в девяносто третьем году.

— Машина принадлежит охране парка. Я подкупила рейнджера, и он раз в месяц дает мне ключи.

— Подкупила? И где же богиня берет деньги?

Селена взглянула на Хорти так, словно тот не сумел сложить два и два.

— А знаешь ли ты, сколько Исследовательский центр в Caн-Франциско платит за кусок настоящего лунного камня?

— О!

Лунная долина, насколько знал Хорти, — живописная часть графства Сонома. Там множество виноградников, курортов и зон отдыха. На этом его знания исчерпывались. Так что когда Селена на пугающей скорости проносилась мимо городков вроде Сан-Рафаэля, Новато и Петалумы — она настояла на том, чтобы ехать на ее джипе, а не на «BMV» Хорти («У моего рейнджера будут серьезные неприятности, если я не верну машину».), — он слушал ее рассказы о местных достопримечательностях с благодарностью, поскольку они хоть немного отвлекали его от ужаса перед, казалось, неминуемой аварией.

— До того как сюда прибыли европейцы, Соному населяли индейцы миуоки и помо. Сонома на их языке означает «Место многих лун». Я, само собой, была их богиней и раз в месяц являлась им во плоти. Приятные были люди, только вот выбор развлечений для девушки у них был небогатый. Копченый лосось и музыкальные номера на барабанах довольно скоро мне наскучили, хотя сейчас, когда я слышу в ресторане знакомые ритмы, меня охватывает такая ностальгия! А вообще мне страшно не хватало развлечений Старого Света, которыми я тысячелетиями наслаждалась в Греции и Риме, Авиньоне и Камелоте, Уре и Вавилоне. Но портал перефокусировался туда, где потом появилась Калифорния, и у меня не осталось выбора.

— Как так? Ты же богиня, которая управляет всеми этими лунными прибамбасами. Ты что, не можешь организовать себе дверь там, где захочется?

— Видишь ли, не я ведь создала лунную машинерию. Я даже толком не знаю, как она работает. Я всего лишь смотрительница, назначенная теми, кого называют Почти Самые Древние.

— А это еще кто?

— Жутко древняя раса — но не самая древняя, — откуда-то с другого конца галактики. Они решили, что человечеству для правильного развития необходим светящийся спутник. Они доставили на Луну Лунного Человека и всех наших слуг.

— Так твой придурок-напарник — не человек.

— В общем, нет.

Хорти переваривал эту информацию, а Селена продолжала свой рассказ, не обращая ни малейшего внимания на возмущенные сигналы встречных машин.

— Когда сюда прибыла западная цивилизация, я дружила со многими людьми — старателями, скваттерами, фермерами, но лишь однажды я раскрыла правду о себе одному особенному человеку.

Хорти почувствовал укол ревности.

— И что это был за сопляк?

— Джек Лондон.

В голове Хорти шевельнулись смутные воспоминания времен колледжа.

— Это тот парень, который писал про волков?

— И много чего еще. У Джека была ферма в восемьсот акров в Лунной долине. Мой портал был на его земле. Было бы невежливо материализоваться у кого-то на пороге и даже не представиться, верно?

— Значит, мы едем к его дому. А он жив, этот твой Лондон?

Селена вздохнула.

— Увы, Джек умер в 1916 году, а его дом сейчас лежит в развалинах.

Невероятные рассказы Селены о том, как она встречалась с дикими индейцами, не слишком тронули Хорти, а вот мысль о там, что она разводила шуры-муры с каким-то чудаком, который чуть ли не сто лет как мертв — да что там, даже дом его не пощадило неумолимое время! — заставила Хорти сердито насупиться. Несколько миль он в молчании смотрел на бледный профиль Селены.

В Санта-Розе они свернули на восток на шоссе № 12. На севере виднелись силуэты гор Майякама, на юге — горы Сонома. По обе стороны дороги тянулись виноградники. Путешественники уже ехали по покрытой пышной растительностью Лунной долине.

Указатель на Исторический парк имени Джека Лондона советовал через две мили от городка Глен-Эллен свернуть на Арнольд-драйв. По знакомой дороге Селена вела машину увереннее, и скоро они уже оказались на посыпанной гравием парковке. Выйдя из джипа, заплатили за вход и наконец вошли и парк. В будний день обиталище знаменитого писателя не привлекало слишком много народу, и все же для верности Селена и Хорти какое-то время побродили по окрестностям, дабы не возбуждать ненужных подозрений. Они осмотрели восстановленный коттедж, загон для скота, каменную силосную башню и виноградник. Селена на минуту остановилась у могилы хозяина фермы, опять заставив Хорти насупиться. Затем, убедившись в отсутствии любопытных глаз, они вошли в полуразвалившийся Волчий Дом. В углу одной из комнат Селена подошла к обычному на вид фрагменту стены и начала что-то писать пальцем на его поверхности.

Хорти нервно оглянулся через плечо, ожидая, что с минуты на минуту в дом ворвется разъяренный рейнджер.

— Ты уверена… — начал он, повернулся к Селене и замер с раскрытым ртом.

Часть стены превратилась в овал серебряного тумана в человеческий рост. И из этого тумана торчали голова и плечи кошмарного инопланетного чудища.

Любимым чтением Хорти всегда были комиксы. Он предпочитал либо те, где фигурируют брутальные здоровяки, увешанные оружием, либо непристойные истории с грудастыми малолетками. Однажды он случайно купил черно-белый репринт космических историй Бэзила Волвертона. То, что сейчас таращилось на Хорти из лунной двери, живо напомнило ему волвертоносские рисунки. Из плеч, шире которых вряд ли можно было бы отыскать во всей Национальной футбольной лиге, произрастала напоминающая кишку, покрытая струпьями шея длиной с руку Хорти. Шея поддерживала непропорционально большую голову с шапкой спутанных оранжевых волос, падающих на глаза-блюдца. Напоминающий бородавчатый огурец нос выдавался вперед дюйма на четыре. Чудище открыло пасть, демонстрируя несколько рядов квадратных зубов, покрытых зеленой слюной.

— Иисусе! — вскричал Хорти.

Он инстинктивно сделал шаг вперед и влепил чудищу свинг справа. Ощущение было, как будто ударил гнилую, покрытую мхом доску. В это мгновение Селене удалось захлопнуть лунную дверь. Закрываясь, портал перерезал шею инопланетного монстра, и голова его шмякнулась на пол в лужу зеленой крови.

Селена с мрачным видом изучала останки монстра.

— Бедный Претцель, — пробормотала она.

— Ты знакома с этой хреновиной?!

— Само собой. Претцель был главным слугой Лунного Человека. Должно быть, его послали охранять вход на случай моего возвращения. Он вынужден был подчиниться, хотя никогда не посмел бы причинить мне вред. И теперь он мертв.

Хорти взглянул на отвратительные черты «бедного Претцеля» и поинтересовался:

— А твои слуги такие же?

— О нет, — отвечала Селена. — Мои куда менее симпатичны.

В самом начале двадцатого века бродячий торговец выпечкой «Чаттанугской пекарни» из Теннесси, человек по имени Эрл Митчелл, постоянно искал новые способы угодить своим клиентам — по большей части грубым шахтерам его родного штата и соседних Кентукки и Западной Виргинии. Мускулистые чумазые работяги не раз изъявляли желание перекусить чем-то достаточно большим, сытным и вкусным. Причем все это не должно было портиться. Учитывая их пожелания, Эрл решил для начала определиться с размерами.

— Какой величины должен быть пирог? — спросил он однажды шахтера.

Неотесанная деревенщина подняла глаза на полную луну и очертила в воздухе пальцем ее силуэт.

— Чё-то вроде этого.

Вернувшись в пекарню, Митчелл, словно некий кондитерский Эдисон, принялся экспериментировать с пшеничными крекерами, алтейным суфле и шоколадом в различных пропорциях. Наконец наступил момент озарения, и на свет появился популярнейший и по сей день знаменитый «Лунный пирог» — легендарный южный деликатес, традиционно запиваемый «Ар-Си колой».

Конечно же, как это ни парадоксально, «Лунный пирог» — круглый, темно-коричневый, напоминал вовсе не полнолуние, а, наоборот, новолуние. Именно на фабрике по производству «Лунных пирогов» Лунный Человек устроил — или обнаружил — свою дверь на Землю.

— Он и понятия не имеет, что я знаю о его портале, — сообщила Хорти Селена после фиаско в доме Джека Лондона. — Я уже говорила, что Лунный Человек давным-давно перестал посещать Землю. Все его внимание сосредоточено на моей двери. Ему и в голову не придет, что мы можем проникнуть на Луну через черный ход.

И теперь Хорти вел арендованную машину по улицам окруженной горами Чаттануги, держа курс прямиком в царство «Лунных пирогов». Голова его до сих пор шла кругом от вчерашней встречи с кошмарным Претцелем, и Хорти мучительно пытался понять, как же он ввязался в такие приключения. Как получилось, что теперь жизнь его связана с Селеной? Что за чары она навела на него? А может, она — самое интересное, что случилось с ним после ухода из НФЛ? И что же ждет его дальше? Все эти мысли крутились в его голове, так что он даже не мог сосредоточиться на дороге.

Припарковавшись на фабричной стоянке, Хорти и Селена встали в конец экскурсионной очереди. Их окутал сладкий запах шоколада, и Хорти почувствовал, что проголодался. Полфунта бекона и двойной порции оладий, поглощенных им на завтрак — Селена обошлась чашечкой чая, — надолго не хватило.

Почувствовав его настроение, Селена проговорила:

— Послушаем экскурсию, пока не раздадут бесплатные пироги.

Гид собрал группу и повел посетителей внутрь. Хорти с трудом слушал его объяснения — запах едва не сводил его с ума. Наконец наступил черед дармового угощения. Селена разломила «Лунный пирог», обнажив его светлую начинку, и протянула половину Хорту. Тот принял лакомство с благодарностью, словно на первом причастии. Наконец наступило блаженное насыщение, и Хорти поздравил себя с тем, что был так терпелив с Селеной. Скоро они распрощаются, и можно будет наконец перевести дух.

Когда группа двинулась дальше, Селена слегка поотстала и, шепнув «Пора!», потянула Хорти за собой в какую-то нишу.

Несколько минут спустя, никем не замеченные, они уже пробирались по подвалу фабрики. Со знанием дела Селена направилась к незакрытой двери в какой-то склад. И вот в тускло освещенном бункере она, не колеблясь ни секунды, открыла наконец портал Лунного Человека.

У серебристого овала Лунная Богиня помедлила. Моргнув своими гипнотическими глазами, она произнесла:

— Прощай, Хорти, и прими мою благодарность. Я отправляюсь сражаться за свое королевство!

Селена сделала шаг вперед и исчезла. Овал постепенно начал сужаться, отчаянное чувство потери охватило Хорти, и он с криком «Нет!» бросился вперед, едва успев нырнуть головой вперед в узкую щель портала.

Воздух под поверхностью Луны оказался пригодным для дыхания и даже слегка пах прелым сеном. Освещение в гигантских пещерах было точь-в-точь таким, каким видится лунный свет с Земли. Все вокруг — и грубый пол, и далекие стены, и высокий свод, и гигантские неизвестного вида машины, — все было словно раскрашено каким-то мастером светотени. Черно-бело-серая палитра напомнила Хорти виденный давным-давно старый фильм «Запретная планета», особенно сцену, где земляне исследуют реликвии Крелов в компании той дамочки в короткой юбке.

Потрясенный Хорти неловко поднялся на ноги в гравитационном поле в одну шестую земного, не чувствуя боли в разбитых руках. Селена стояла неподалеку.

— Итак, мой защитник решил сопровождать меня. Что ж, прекрасно, давай не будем оттягивать встречу с судьбой.

Селена подождала, пока Хорти не встал рядом, и они вместе отправились в путь по длинному коридору.

Хорти потерял всякое представление о времени. Казалось, они идут уже неделю. Что только не попадалось им на пути: болтающиеся в воздухе гигантские рычаги, какие-то невероятного размера вибрирующие мембраны, мониторы, демонстрирующие земные и межгалактические виды, глубокие булькающие водоемы с переброшенными через них узкими мостиками, наполненные чем-то вроде ртути, от которой поднимались странные испарения. Вскоре Хорти уже перестал обращать внимание на все эти чудеса и шел словно в тумане.

Однажды Селена с криком схватила его за плечо.

— Только не упади на клистронные трубки!

Хорти встряхнулся и вновь сосредоточился на дороге.

Наконец они добрались до нужного места — помещения размером с хороший футбольный стадион. На стадионе этом толпились пришельцы двух видов: половина таких, как старый знакомый Претцель, другую половину Хорти справедливо определил как подданных Селены. Ее слуги оказались размером с человека и напоминали двуногих черепах со скорпионьими хвостами и клювами на мордах. Куда там Волвертону, подумал Хорти. На помосте в центре помещения, окруженное рычагами и кнопками, сидело создание, которое Хорти на таком расстоянии никак не мог толком рассмотреть.

Селена и Хорти прошли по верхнему ряду амфитеатра туда, где балкон переходил в ступеньки. Селена ухватилась за перила и вскричала:

— Слуги Богини! Ваша госпожа вернулась!

Амфитеатр взорвался хаосом, инопланетные создания бросились друг на друга и сошлись в жестокой рукопашной. Все это слегка напоминало научно-фантастическое кино, населенное почему-то босховскими персонажами. Селена схватила Хорти за руку и потащила его вниз по ступеням.

— Скорее! Не дай Лунному Человеку сбежать!

Спустившись вниз, они принялись пробивать себе дорогу к платформе управления. Хорти мчался впереди, пробивая мощными плечами просеку среди дерущихся инопланетян, Селена за ним. Так они добрались до края платформы.

Лунный Человек поднялся из-за рычагов, и Хорти наконец-то смог разглядеть его.

Начиная от шеи и ниже темный напарник Селены был вполне похож на человека. А вот голова вдребезги разбивала эту иллюзию. Для начала представьте, что голова его по размерам была не меньше туловища. Во-вторых, она имела форму полумесяца воскового желтого цвета. И в-третьих, толщиной голова была примерно два дюйма. На каждой плоской стороне полумесяца красовалось по выпуклому глазу, чуть ниже торчал похожий на иглу нос, а еще ниже располагался разрез беззубого рта. Хорти сразу вспомнились некоторые футбольные болельщики в наушниках из пенистой резины.

— Хватай его, Хорти!

При звуке голоса Селены Хорти собрался с духом, рванулся вперед и ударил справа сколько было сил. Кулак его вошел в одну сторону головы Лунного Человека и вышел с другой. Череп селенита рассыпался на куски, словно голова плохого сыра, и тело бывшего напарника Селены рухнуло на пол.

Хорти поднес к носу кулак и поморщился. Так и есть, сыр!

Как только голова Лунного Человека разлетелась на куски, драка среди инопланетян прекратилась. Селена вскочила на платформу рядом с Хорти.

— Битва окончена! Поприветствуйте вашего нового господина — Белого Кролика!

Хорти ничего не мог понять.

— О чем ты толкуешь, Селена? Кто такой Белый Кролик?

— Конечно же, ты. Французская фамилия твоей семьи, Хорти, была Lapinblanc. Твои предки поклонялись мне сотнями лет. Многие культуры усматривают в лунных пятнах не человека, а Белого Кролика — мой любимый символ. Я выбрала тебя на замену моему старому супругу. Он наскучил мне много столетий назад, но из твоего рода ты первый, кто понравился мне.

— Ты… ты выбрала меня? Да я же подсыпал тебе дури и утащил домой!

В ответ раздался зловещий хохот, и Хорти понял, что до настоящего момента ничего не знал о Селене.

— Твои пилюли не оказали на меня ровно никакого действия, и Лунный Человек вовсе не закрывал портал. Бедолага Претцель просто хотел поприветствовать меня. Старая сырная башка по-прежнему любил меня и хотел, чтобы я вернулась домой одна. Увы, Хорти, должна признаться, я играла тобой, как беспомощным лунным телком. Не сердись, тем более что это никак тебе не поможет. Я возвысила тебя над всеми людьми — в фигуральном и буквальном смысле. В награду за исполнение некоторых механических обязанностей ты получишь меня и мои прелести, практически бесконечную жизнь — пока не начнешь меня разочаровывать — и власть над половиной Луны.

Хорти не верил собственным ушам.

— Но чем же я здесь буду заниматься?

Селена прильнула к новоявленному консорту.

— Что-нибудь придумаем. И не забывай, раз в месяц ты можешь посещать Чаттанугу.

— А что я буду делать каждый день? Чем займу себя?

Хорти взглянул на море гротескных созданий, ожидающих его реакции, словно две соперничающие команды…

Две соперничающие команды! Осененный внезапным вдохновением, Хорти наклонился и подобрал несколько крупных кусков сырной головы Лунного Человека. Слепив их вместе, придал им форму яйца, а затем швырнул импровизированный футбольный мяч прямо в толпу. Пытаясь поймать его, несколько пришельцев довольно высоко подпрыгнули в пониженной лунной гравитации.

Ухмыляясь, Хорти повернулся к Селене.

— Зови меня Тренер Белый Кролик, и, считай, договорились.

«The Man Who Stoic the Moon». Перевод А. Криволапова

КВАДРАТНЫЙ КОРЕНЬ ПИФАГОРА (совместно с Руди Рюкером)

Надеюсь, читатели не сочтут себя обманутыми, обнаружив этот рассказ в превосходном сборнике Руди Рюкера «Gnarl!» под названием «Четыре стены — восемь окон». Однако я настоятельно хочу заявить права на авторство рассказа (равно как и на его название).

Никогда не думал, что выберу Пифагора в качестве своего протагониста, однако с подачи мистера Рюкера, которого отличает пытливый и независимый ум, я проникся интересом к древнему философу. Мы начали писать этот рассказ зимним вечером в Провиденсе, а закончили после возвращения мистера Рюкера в солнечную Калифорнию. Непостижимым образом из сочетания этих двух климатов мы и слепит погоду (вероятно, не имеющую ничего общего с реальной) античной Греции. Перед вами плод нашего сотрудничества.

Скрюченный Жук насадил форму числа на свои загнутые когти — черная сочащаяся масса в развернутом состоянии достигала почти десяти стадий в длину, а сейчас замысловато свернулась. Нелепо соединенные конечности жуткого создания заскрипели, когда оно впихнуло награду съежившемуся пе-ред ним человеку.

— Возьми, — раздалось хорошо поставленное жужжание апейрона Жука. — Ты почти готов. Это пятый и последний из наших даров.

Вес подарка заставил человека пошатнуться, утратить равновесие и боком вывалиться из вселенной сновидений…

Лучи утреннего солнца упали на лицо Пифагора, и он проснулся. Несколько мгновений разум философа был блаженно свободен от всего скрюченного, безграничного, иррационального и беспредельного — свободен от апейрона. Пифагор сел и набросил на плечи, словно плащ, затхлую накидку из овчины. Сквозь отверстие пещеры взгляд философа скользил вниз по горным склонам, которые спускались к садам и полям, приютившимся в изгибе реки Нессус.

Река. Созерцание сверкающей водной нити вернуло философу тяжесть знания. Пифагору были известны всего пять чисел, объясняющих устройство мира, и среди них число реки — как и прочие, немыслимо длинное. Знание это было получено философом от Перевитого Червя — первого из обитателей апейрона, явившегося к нему полгода назад.

С тех пор пятерка нелепых, грязных, кривобоких созданий неотступно преследовала его в ночных сновидениях. Физически философ совершенно измучился, однако общение со Спутанным Деревом, Перевитым Червем, Взлохмаченным Котом, Кишащим Роем Глаз и Скрюченным Жуком принесло ему и дары — пять чисел, обладающих магической силой. Скрюченный Жук вручил свой дар с особой торжественностью. Новое число превосходило все предыдущие, оно обладало поистине сокрушающим размером. Не приходилось сомневаться, что в нем заключается нечто весьма важное.

Временами Пифагору хотелось забыть новое знание и продолжать верить старым учениям: что мир устроен на основе простых целых чисел. Если бы вновь вернуть ту гармонию невинности!.. Создания апейрона из снов и их ужасные дары подорвали все устои веры Пифагора.

Хвала Аполлону, солнце вновь взошло на небеса и даровало ученому передышку от ночных снов. Ему предстоял новый прекрасный день: скоро придут ученики, а ближе к вечеру философа посетит благородная женщина, чтобы скрасить его одиночество.

Большой каменный выступ на выходе из пещеры служил местом публичных выступлений философа. Пифагор нагнулся над очагом, соорудил неровный конус из веток и приготовился призвать Число Огня, полученное в дар от Взлохмаченного Кота. Это число не было «четверкой» тетраэдра, которое некоторые полагали формой Огня. Нет, благодаря демонам апейрона Пифагор отныне имел дело с гносисом единственного истинного и тайного числа физического Огня в этом павшем мире Женщин и Мужчин. Могущественные волшебные числа, обозначающие физические предметы, были так велики, что из всех живущих на свете людей только Пифагор обладал разумом, способным охватить их размер.

Пифагор создал Число Огня внутри и выпустил его наружу.

Вязанка, весьма отдаленно напоминающая конус, покрылась грубыми красно-желтыми треугольниками и пирамидами, чистыми симулякрами пламени, ибо Пифагорово Число Огня было, в сущности, всего лишь рабочим подобием. Божественная природа сущего вступила в свои права, и гибкие, извилистые языки истинного пламени вспыхнули на ветках. Число Огня разожгло настоящий огонь, присущий органическому миру привело в движение частицы природного огня, заложенные в дереве благотворными лучами великого светила.

Пока огонь согревал воду для утреннего омовения философа, Пифагор обдумывал сон о Скрюченном Жуке и новую громадную модель числа, полученную от старинного знакомца из сна. Новое число соотносилось с некоторыми объектами и свойствами, которые можно обнаружить в обыденном мире — перасе, — к которому Пифогор был еще крепко привязан. Однако истинная суть числа оставалась тайной, пока он ясно воспринимал физическую форму, с которой число соотносилось в высших сферах. Пифагора учили терпению, и он с удовольствием просто вертел число в своей светлой голове.

Философ умылся и решил отведать скромный, как и положено отшельнику, завтрак: мед, финики и орехи. Неплохо бы знать числа для этих незамысловатых продуктов, думал Пифагор, поглощая еду. Однако создания Бесконечности были дарителями прихотливыми. Когда в качестве второго дара философ попросил у Спутанного Дерева числовое обозначение для меда, то получил взамен Число Накидки из овчины.

Уже завершая трапезу и в последний раз поднося к бородатому рту палец, намазанный медом, Пифагор заметил своего лучшего ученика Архита, который рьяно карабкался по склону к пещере учителя. Устрашенный рвением юноши, философ вздохнул.

Архит начал возбужденно говорить, еще не достигнув отверстия пещеры. Что-то о золотом сечении и новом способе вписать правильный пятиугольник в окружность. Пифагор пропускал слова ученика мимо ушей. Философ находил модернистские геометрические конструкции своего последователя чересчур запутанными.

— А почему бы не попытаться отыскать самый точный способ поделить круг на пять частей методом проб и ошибок? — спросил Пифагор.

В прошлом он сам презирал подобные способы, но постоянное общение с демонами апейрона испортило некогда аскетический вкус ученого.

Вскарабкавшись наконец на склон, Архит, оценив шутку учителя, издал короткий резкий смешок.

— Поистине так. Тогда почему бы сразу не броситься головой в омут непочтительности и не провозгласить, что целые числа не есть основа всего сущего? Почему бы не сказать, что апейрон — единственный фундамент и центр этого мира?

— Придет ли Эвритоя сегодня на урок?

Захваченный врасплох резкой сменой темы, Архит скорчил гримасу, словно подавился оливковой косточкой. Тон его стал резче и заметно прохладнее.

— Моя мать, да хранят ее боги, действительно одержима необычной жаждой знаний. Слушая жалобы моего отца Глокуса, другие женщины смотрят косо на неподобающий жене и матери философский пыл. Они недоумевают: неужто для полного счастья ей не хватает простых домашних забот? Я пресекаю подобные разговоры, отстаивая ваши добродетели гражданина и мудреца. — Архит сверлил учителя взглядом. — Надеюсь, моя вера не будет посрамлена.

Пифагор почувствовал легкий стыд, однако скрыл его под маской высокомерия.

— Конечно, конечно. Но ты так и не ответил на мой вопрос.

Архит поспешил добавить:

— Да-да, моя мать собиралась посетить вас сегодня к вечеру.

Исчерпав, таким образом, вопрос, мужчины продолжили ученый диалог, однако не о революционных построениях Архита, а о вчерашнем рассуждении Пифагора. Когда солнце поднялось достаточно высоко, к ним присоединились юноши из Тарентума. И вот уже Пифагор оказался в центре звездообразного многоугольника, состоящего из пытливых юных умов. Темой сегодняшнего обсуждения стало выдающееся геометрическое доказательство великой теоремы Пифагора о том, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов его сторон. Чтобы проиллюстрировать свои выводы, Пифагор начертил на песке схему: то были его «вращающиеся квадраты», изображающие квадрат меньшей площади, вписанный в квадрат большей.

Хотя вера Пифагора в собственную оригинальную концепцию была разбита вдребезги, ему все еще нравилось разыгрывать кукольный театр вокруг былых идей. Пифагор учил с мастерством и изяществом, которые приходят после долгой практики, он умел создать из сухих математических гармоний и геометрических трелей мелодию, достойную лиры превосходного музыканта.

Когда солнце поднялось высоко над головами, бурчание в животах подсказало ученикам, что пора сделать перерыв, и живой многоугольник распался на части. Ища защиты от солнца в тени пещеры, горожане доставали еду, наперебой предлагая учителю отведать лакомые кусочки феты и лепешек. Пифагор со всегдашним добродушием принимал дары, стараясь никого не обидеть. Тыквенные сосуды с прохладной водой из источника в пещере дополняли простую трапезу.

— Царь Глокус говорил о вас прошлым вечером на форуме, учитель, — сказал мускулистый, похожий на волка Алсибед. В отличие от прочих учеников молодой человек носил на поясе короткий меч. — Он уверял сенаторов и тупоголовых жрецов Аполлона, что вы колдун. Тот двадцатигранный шар, что вы дали Эвритое, Глокус считает магическим амулетом. Царь клянется, что стоит козам взглянуть на него, и они сразу же начинают давать кислое молоко.

— Мой отец обеспокоен, — промолвил Архит. — Он боится, что люди устали от его правления. Согласие, что царит в нашей маленькой компании, тревожит царя. Он боится, что ты готовишь мятеж, Пифагор. Уж если тебе удалось заполучить в качестве своих учеников его жену и сына, неужели все прочие не последуют за тобой?

— Постель тирана — не место для спокойных снов, — пробормотал Алсибед, уставившись на свой меч.

— А простые граждане? — спросил Пифагор. — Что говорят обо мне они?

— Крестьяне довольны, что границы их наделов четко определены, — ответил Мено. — Да и содержатели постоялых дворов рады, что столько твоих учеников обосновались в Тарентуме.

— Знание Пифагором небесных законов помогает даже жрецам в их календарных вычислениях, — вторил ему Даскил. — Разве не наш учитель открыл, что вечерняя и утренняя Звезда — суть одно и то же небесное тело?

— Пусть так, все равно Глокус способен настроить против меня чернь, — заметил Пифагор. — Иногда я опасаюсь за свою жизнь.

— Возможно, Глокус тоже опасается за свою жизнь, — промолвил Алсибед. — Кто знает, что принесет будущее? Вряд ли вы оба намереваетесь жить вечно, о учитель. Что будет, когда вы умрете? Вы должны подготовить нас. Почему вы не хотите приподнять полог секретности над своим великим учением? Мы горим желанием нести знание людям. Никто не вечен, и когда вы отправитесь в Элизиум, нашим жребием станет насаждать повсюду ваше благородное учение. Не лучше ли приступить прямо сейчас?

Второй раз за сегодняшний день Пифагор ощутил угрызения совести. И все-таки философ не хотел отдавать даром то, что мог продать.

— Я подумаю над твоим предложением, Алсибед, — медленно промолвил он. — А теперь, дети мои, вернемся к занятиям. Если когда-нибудь вам и предстоит возделывать это поле, вы должны быть готовы.

После нескольких часов живой дискуссии Пифагор внезапно объявил об окончании занятий.

— Силы мои убывают. Завтра мы продолжим изыскания вокруг моей великой теоремы.

Наблюдая, как крепкие юнцы резво заскользили вниз по склону, Пифагор понимал, что сказал лишь часть правды. Тогда как умственные силы философа действительно истощились к концу дня, напряжение в чреслах стало почти болезненным в предвкушении прихода Эвритои.

Ученый едва успел почистить и уложить бороду, как заметил на своем берегу реки Эвритою. Изящные, обутые в сандалии ноги женщины оставляли ровную полоску следов на склоне, и следы эти вели в самое сердце Пифагора.

И вот она появилась, раскрасневшаяся от бега и бесконечно желанная. Черные локоны прилипли к вспотевшему лбу. Грудь вздымалась под белой тканью. Слабый животный, мускусный запах исходил от ее соблазнительного тела.

Глубокие серые глаза Эвритои встретились с глазами философа — женщина казалась взволнованной. Вместо того чтобы, как обычно, сразу же упасть в объятия возлюбленного, она беспокойно оглянулась на Тарентум.

— Что беспокоит тебя, дорогая Эвритоя?

— Меня снедает страх, что наша недозволенная связь откроется. Этим утром я видела недоброе знамение.

— Что за знамение?

— Один из рабов вернулся с рынка с корзиной, наполненной рыбой, а сверху лежала рыбина с черным, грязным хвостом. Ты же сам предупреждал: «Не ешь рыбу, чей хвост черен!»

Пифагор протестующе замахал руками.

— Мое замечание относительно недоброй природы этих созданий носило аллегорический характер — я предупреждал против тех, кто черпает силы в грязи. Не тревожься более, Эвритоя! Ты ведь не ела эту рыбу? Значит, бояться нечего. Поспешим укрыться под моей мягкой и теплой овчиной.

Введя жену Глокуса и мать Архита в пещеру, совсем скоро Пифагор уже наслаждался зрелищем ее великолепной наготы. Быстро скинув одежду, философ сжал Эвритою в объятиях. Как всегда, женщина начала свои ласки с поглаживания его золотого бедра.

Чудо из чудес — большая неровная заплата на внутренней стороне бедра была не из плоти. Абсолютно непроницаемое вещество, не поддающееся ни ножу, ни благородному камню, походило на тончайший лист кованого металла, полностью воспроизводящего все мышцы, сухожилия и вены, — яркая заплата, неприметно вживленная в кожу. Отсутствие подходящего слова в языке заставило Пифагора назвать ее «неразрушимым золотом», ибо материал, из которого она была изготовлена, вряд ли встречался где-нибудь еще на Земле.

Жуткий шрам напоминал Пифагору о первой встрече с созданиями апейрона, не позволяя философу усомниться в том, что гости — не просто создания его сонного воображения. В первый раз перед Пифагором явились Перевитый Червь и Скрюченный Жук. Червь оказался существом страшно болтливым и немыслимо скрученным. Форма чужака отрицала любую возможность подсчитать количество спутанных нитей, из которых состояло его тело, — две, три, четыре? Червь предложил Пифагору магическую силу Числа Реки, и, когда философ с жадностью набросился на бесценный дар, Жук глубоко вонзился в бедро философа, оставив заплату из неразрушимого золота. Посмеиваясь, Жук называл изменение «установкой дополнительной платы памяти», а потом Червь непостижимым образом передал Число Реки зачарованному Пифагору. Проснулся философ полностью измененным.

Первое время Эвритоя пугалась сияющей пластины на бедре Пифагора. Однако после того как философ сказал женщине, что пластина — знак божественной-благодати — и почему бы Эвритое не верить этому? — она научилась находить ее возбуждающей.

Эвритоя кончиками пальцев провела по необыкновенно чувствительной поверхности золотого бедра, и вот уже овчина, подняв столб пыли, накрыла Пифагора и Эвритою, пока философ делил пополам треугольник Эвритои и становился радиусом ее сферы. Четное и нечетное слились в Едином.

Утолив страсть, влюбленные лежали, раскинувшись и улыбаясь друг другу.

Пытаясь, как обычно, угадать, о чем думает Эвритоя, Пифагор размышлял о том, что она тоже воплощает собой форму числа, как и любая женщина, и любой мужчина. Женщины представляли собой четные числа, мужчины — нечетные. Однако каким же огромным должно быть число, полностью выражающее Эвритою, число, способное уловить в сеть удобных для обозначения символов все оттенки ее запаха, изгибы медовой кожи, спокойный тон обыденной речи и резкие вскрики в экстазе?

Внезапно у входа в пещеру что-то стукнуло. Камень? Пифагор безмолвно рванулся к арке входа, ощущая себя гибким и ловким. Пущенный меткой рукой камень просвистел рядом с его головой и врезался в откос. Неожиданно философ почувствовал себя голым, немолодым и нелепым.

— Вопреки собственной максиме, ковыряешь железным мечом в очаге, а, Пифагор? — пропел насмешливый голос. — Скоро весь город узнает об этом.

Насмешник оказался маленьким пузатым человеком, облаченным в белую тогу. Одеяние оставляло открытыми густо заросшие ноги. На первый взгляд ноги мужчины показались философу черным хвостом зловещей рыбы. Очевидно, мужчина следил за Эвритоей. Показав Пифагору кукиш, он устремился вниз по склону, словно почтовый голубь, несущий недобрую весть.

— Сенатор Пемптус! — воскликнула Эвритоя. — Один из шпионов моего мужа! О Пифагор, ты должен бежать! А я поспешу домой и попытаюсь успокоить раненое самолюбие Глокуса. Я боюсь самого худшего!

Женщина заплакала.

— Неужели я так и должен бегать от бесчисленных тиранов, набивающих брюхо бобами? — вопросил Пифагор. — А как же мои ученики? А моя любимая? Лучше уж я останусь здесь, в пещере, наедине с музыкой. — Пифагор показал на монохорд — однострунный инструмент, который многому научил философа. — Я не говорил тебе об этом, Эвритоя, но боги в добавление к золотому бедру даровали мне чудесную силу.

Эвритоя крепко прижалась к нему, вытерла глаза и попыталась поправить смятую прическу, заколов волосы булавкой из слоновой кости. Однако особого успеха она не достигла — прическа по-прежнему напоминала скривившееся набок птичье гнездо. Наконец женщина снова заговорила:

— Их очень много, Пифагор, и они придут за тобой. Смирись и беги. Что хорошего, если тебя или нас обоих убьют? Спасайся сам и позволь мне попытаться спасти остатки моей репутации. Вспомни собственную максиму: Уступай дорогу стаду!

— Ты права, дорогая, — согласился Пифагор, спокойно натягивая одежду. — Улетевшая пыль переживет грозу. Я отправляюсь немедленно. Одари меня последним поцелуем.

Гладкие губы встретились с усами, и Эвритоя унеслась прочь. Пифагор не стал медлить дольше того времени, которое потребовалось ему, чтобы набить суму съестными припасами. Все прочее было заключено в границах его черепа.

Выйдя из пещеры навстречу пламенеющему красным закатному солнцу, Пифагор хорошенько призадумался. Под ним, хорошо просматриваемая с высоты, простиралась дикая горная местность: здесь гонимому легко обмануть преследователей, но тяжело выжить. В этих ненадежных горах можно и сгинуть навеки. Нет, гораздо разумнее сойти вниз, пересечь Нессус, украдкой миновать Тарентум, пока его граждане не успели ничего сообразить, а затем отправиться на поиски новой паствы. Привычный к путешествиям философ успел повидать мир: он жил в Фивах и Вавилоне, не говоря уже об Афинах, Родосе и сельском захолустье Тарентума. Наверняка он с легкостью отыщет новый дом, где люди более чутки к нуждам гения.

Если, конечно, философу удастся обогнуть Тарентум, оставив неповрежденным собственный череп.

Впервые за многие месяцы Пифагор начал спускаться по осыпающемуся каменистому склону, ведущему вниз от пещеры. Золотое бедро пульсировало, но было ли это простым напряжением, предупреждением о грядущей опасности, или памятью о ласковом прикосновении Эвритои, ученый сказать не мог.

Реку Нессус пересекал единственный мост. Издали Пифагору показалось, что у моста собрались все отбросы Тарентума. Его враги. Чтобы не столкнуться с человеческим стадом, ему придется найти способ перебраться через реку, каким-то образом обойдя мост. Здесь не было бродов, пригодных для переправы, но Пифагор о том не тревожился.

На поросшем сорной травой берегу, полускрытый пахучими зарослями, Пифагор остановился. Вызвав в памяти Число Реки, которое передал ему Перевитый Червь, и мысленно придав ему форму, философ опустил руку в воду.

На поверхности бурлящего потока тотчас же возникли губы в рост человека, словно барельеф ассирийского храма.

— Приветствую Пифагора! — поздоровался с философом Нессус голосом, похожим на шлепок, с которым ударяются друг о друга две мокрые рыбины. — Ты давно не приходил. Возобновим нашу дискуссию об Атлантиде?

— Сегодня у меня нет времени, друг мой. Враги близко. Ты сможешь перенести меня на другой берег?

— С радостью. Мне ничего не стоит перенести тебя сухим, куда бы ты ни попросил.

На мгновение Пифагор задумался.

— Отлично, тогда отнеси меня вниз по течению за пределы Тарентума.

— Шагни в поток.

Продолжая удерживать в уме Число Реки, Пифагор ступил на поверхность воды и уселся прямо в середине бурлящего потока.

Вода показалась ему мягкой и прохладной, на ощупь напоминающей кожаную подушку. Струя увлекала Пифагора вниз по течению к мосту.

Как он и думал, пестрая толпа невежд собралась у моста во главе с Глокусом и Пемптусом. Вооруженные серпами, пращами и вилами, а кое-кто и мечами, горожане таращились, разинув рот, на проклятого философа, которого несли к ним волны реки. И вот Глокус издал пронзительный крик, и атака началась. Камень плюхнулся в воду в локте от груди Пифагора, затем другой, вслед ему полетело копье.

Продолжая удерживать Число Реки в мозгу, Пифагор освободил в голове место для другой формы числа. Это было Число Облака, дар Кишащего Роя Глаз. Философ вызвал в сознании громадное число, и его тут же накрыл непроницаемый туман. Невидимый для толпы, ученый поднялся на ноги и перешел на другое место на поверхности бурлящего потока. Злобные и гневные вопли раздавались над ним, а снаряды, не причиняя Пифагору вреда, шлепались в воду.

Нессус нес Пифагора вперед, спеша к морю. Во время путешествия река и философ беседовали.

— Исследуя твой разум, я наткнулся на интересную максиму, приписываемую философу Гераклиту, — говорил Нессус. — Никто не может войти в одну реку дважды. Но разве моя форма не остается прежней? Разве она не соответствует тому же самому числу?

— Да, твоя основная форма неизменна, — отвечал Пифагор. — Но водная материя реки переменчива. Гераклит имел в виду нечто более тонкое и эзотерическое. Человек — он как река, его субстанции меняются каждый день, не так быстро, как у реки, но столь же неизбежно. Камень может оставаться неизменным, но не человек, который бросает его. Для человека, как и для реки, все течет. Могу я задать тебе вопрос, Нессус?

— Поистине ты можешь задать вопрос, — отвечали громадные водяные губы на поверхности реки рядом с Пифагором.

— Прошлой ночью я получил знание числа от Скрюченного Жука, — сказал Пифагор. — Жук говорил, что это последняя из магических величин, которые я должен выучить. Если я буду удерживать величину в мозгу, сможешь ли ты объяснить мне ее смысл? Я должен знать, как использовать ее. Чувствую, что надвигаются испытания, и ни одна стрела в моем колчане не будет лишней.

Поток сузился, и река приблизилась к крутому ущелью. На некоторое время философская беседа прервалась — все силы реки уходили на то, чтобы уберечь Пифагора от расколотых стволов и острых камней. Когда они наконец достигли спокойного участка позади большого водопада, и философ, и река почувствовали, что силы их иссякают. Пифагор понял, что стоит по колено в воде на длинной песчаной отмели. На землю упали сумерки.

— Твое новое число — загадка для меня, о Пифагор, — мягко ответил Нессус. Губы реки истончились, словно зыбь на воде. — Попробуй сам истолковать его. Теперь я покидаю тебя. Когда ты снова ступишь на мою поверхность, надеюсь, что, несмотря на все различия между нами, дружба наша останется прежней.

— Передай мой поклон Посейдону.

— Я связан с ним даже сейчас, так же как связан с Зевсом, — ручьями, что текут с самых высоких холмов. Жаль, что ты не знаешь Числа Океана. Полагаю, Посейдон помог бы тебе.

— Наверное, теперь я уже далеко от Тарентума, — уверенно произнес философ. — Пора искать новую удобную пещеру.

Быстро стемнело. Пифагор обнаружил вокруг заросли кустарника и, воспользовавшись Числом Овчинной Накидки, подаренным ему Спутанным Деревом, устроил себе удобную постель. Он лежал на берегу, грыз сыр и гадал, что сталось с Эвритоей. Кто знает, вдруг она посетит его на новом месте. Некоторое время спустя философ заснул.

Этой ночью к Пифагору пришел Перевитый Червь. Пугающе осязаемый Червь состоял из нескольких нитей, числом не более пяти, но эти пять соединялись так причудливо, что их просто невозможно было сосчитать. С одной стороны у червя была голова с тремя яркими глазами и клыкастой пастью.

— Ты так ничему и не научился от нас, Пифагор, — заявил таинственный Червь. — Почему ты продолжаешь распространять ложь о том, что целые конечные числа — есть суть всех вещей? Это твоя благодарность апейрону за то, что мы сделали для тебя? А ведь сегодня мое Число Реки спасло тебе жизнь.

— А разве не твой друг Жук повредил мою ногу во время нашей первой встречи, ты, грязное животное? — пробормотал ученый.

— Только благодаря неразрушимому золоту на бедре ты способен воспринимать числа, которые соответствуют беспредельной сущности истинных вещей, — сказал Перевитый Червь. — Бедро, если можно так выразиться, это крыло из воска и перьев, благодаря которому ты паришь.

— И как всякое подобное крыло, когда-нибудь оно истает, — прошептало Спутанное Дерево, вдруг ставшее зарослями вокруг Пифагора. Дерево изгибалось толстыми стволами не меньше человеческого роста, стволы расщеплялись на бесчисленные сучья, а сучья завершались бесконечными ветками. Голос Дерева походил на смутный гул. — Вспомни миф об Икаре, — промолвило Дерево. — Он слишком приблизился к Солнцу.

Раздался треск, и Скрюченный Жук просунул трясущуюся нижнюю челюсть сквозь хаос веток.

— Мой собрат слишком мягок с тобой, Пифагор. Так знай же: солнце взойдет еще дважды, а потом плоть твоя умрет. Пока есть время, ты должен рассказать о нас, потому что только мое последнее число спасет тебя от полного уничтожения.

Треск веток стал громче, и перед Пифагором возникли ухмыляющийся Кот и Кишащий Рой Глаз. Взлохмаченный Кот проделал свой обычный трюк — существо вывернулось наизнанку, колючая шерсть сменилась розовой, мокрой плотью — подобного зрелища не видел еще никто из смертных. Кишащий Рой Глаз двигался как облако мошкары или стайка мух, и каждая крохотная частичка этого облака была маленьким ярким Глазом. Не успел Пифагор всмотреться в один из танцующих Глаз, как облако распалось на более мелкие облака с еще более крохотными Глазами, внутри каждого из которых, вероятно, располагалось еще более крошечное облачко — в Кишащем Рос Глаз не было ничего прочного, и деление внутри него никогда не прекращалось. Кишащий Рой Глаз был апейроном самой высокой степени.

— Восславь нас, пока еще жив, — хором пропели пятеро ужасных созданий. — И тогда с помощью числа Жука мы спасем тебя!

Скрюченный Жук куснул философа, и Пифагор со стоном проснулся. К его ужасу, треск веток не утихал. Только что занялся день, над водой висела туманная дымка. Треск и тяжелое дыхание. Львы? Нет, хуже, собаки. Их появление сопровождалось бранью — философ услыхал тенор царя Глокуса.

— Внимательнее, граждане! Собаки что-то почуяли. Держу пари, старый козел залег где-то рядом.

В отчаянии Пифагор призвал Число Облака — подарок Кишащего Роя Глаз. Над узкой лощиной сгустился туман, но, к несчастью, туман только обострил нюх гончих. Пифагор вскочил на ноги, однако собаки повалили его на землю, лая и пуская слюни, словно великий философ был загнанной лисицей. Грубые непочтительные руки связали его запястья и лодыжки.

Тем же вечером в присутствии Сената и жрецов Аполлона состоялся суд. Пифагору вменяли в вину богохульство и подстрекательство к мятежу — однако отнюдь не прелюбодеяние, так как царь Глокус не желал выставлять на всеобщее обозрение свои рога. Обвинители утверждали, что учение Пифагора отрицает веру и установленный порядок вещей на земле и на небе.

— Ты согласен, что власть царя Глокуса имеет божественное происхождение? — требовал ответа Пемптус, самодовольно кривя рыбьи губы.

— Разумеется, я отрицаю это, — отвечал Пифагор. — Нет ничего более нелепого, чем престарелый тиран.

Единственным, кто посмел встретить это замечание аплодисментами, оказался Алсибед, затерявшийся в гуще толпы, — рука его лежала на мече.

— Ты также учил, что все вещи суть числа и что смертный с помощью математики может постичь божественное устройство мира? — спросил верховный жрец, ничтожество по имени Тарнус.

— Именно этому я и учил, хотя…

Сторонники Пифагора затаились в толпе, но сейчас Архит возвысил голос:

— Отец Глокус, могу я сказать?

Глокус покачал головой, однако Эвритоя, сидящая рядом с царем, ткнула мужа острым локтем в бок, после чего Глокус кивнул:

— Пожалуйста, сын мой.

— Если вера в то, что вещи суть числа, является преступлением, тогда вели казнить и меня, и вот этих ученых юношей вместе с мудрым, хотя и несовершенным человеком, нашим учителем. Все мы следуем его благородным заповедям о том, что, постигая числа, мы постигаем суть вещей. Если это преступление карается смертью, то вели, Глокус, казнить и своего сына. Вместо того чтобы преследовать ищущих истину, почему бы тебе, отец, не позволить Пифагору удалиться в изгнание? А мы, адепты его тайного учения, последуем за ним.

Священники и сенаторы начали совещаться. Не желая сеять в полисе дальнейшие раздоры, они одобрили предложение об изгнании Пифагора и его сторонников.

— Превосходно, пусть убираются восвояси и основывают новое поселение, — нараспев проговорил Глокус.

Он больше прочих желал удалить с глаз долой своего молодого и решительного наследника.

Решив, что это и есть спасение, которое обещал ему Скрюченный Жук, Пифагор ощутил желание принести хвалу помощникам из апейрона. Философ встал и поднял руки, призывая народ к молчанию.

— Добрые люди, я действительно всю жизнь учил, что в основе всех вещей лежит игра простых цифр. Богу соответствует единица, Мужчине — двойка, Женщине — тройка, Правосудию — четверка, а Браку — пятерка. Моим последователям известно также, что цифры олицетворяют собой и геометрические формы: подумайте, как искусно восемь поверхностей соединяются в куб. Еще я пришел к выводу, что существует пять, и только пять тел геометрически правильной формы. Я учил, что эти тела и есть основа всех вещей.

Послышалось одобрительное бормотание. Архит выглядел возбужденным и польщенным, и даже суровый Алсибед позволил себе улыбнуться. Наконец-то учитель решил поделиться своим благородным учением! Казалось, даже тупоголовых жрецов Аполлона не оставили равнодушными великие истины, которые изрекал Пифагор. Философ остановился, затем, когда снова наступило молчание, продолжил:

— Да, я учил, что Земля есть куб, Воздух — восьмигранник, Огонь — четырехгранник, Вода — двадцатигранник, а Космос — двенадцатигранник. — Пифагор сделал глубокий вдох, набираясь мужества перед тем, что ему предстояло. — Тем не менее сейчас я должен сказать вам, что все это учение — не более чем детский лепет, сказки для младенцев, пустая болтовня и глупые россказни. Апейрон присутствует в каждом земном теле, а потому, дети мои, беспредельное существует и в нашем разуме. — Яростный гомон чуть не оглушил философа. Пифагор перешел на крик: — Все вокруг нас — изогнутое, иррациональное, беспредельное, а апейрон…

Сквозь шум прорезался голос Архита:

— Пифагор сошел с ума!

— Убить его! — завопила толпа.

— Нет! — вскрикнула Эвритоя, оказавшаяся единственным защитником философа.

— Он умрет завтра утром! — решил довольный Глокус.

— Вот увидите, на что способен апейрон! — отчаянно вскричал философ.

Он призвал четыре знакомых числа силы, чтобы создать целую кучу Овчинных Накидок, бросить их вонючей грудой на Огонь и сжечь путы, что держали его, затем с помощью Облака укрыть форум и велеть Реке выйти из берегов и затопить улицы Тарентума. Пифагор рассчитывал воспользоваться замешательством толпы, чтобы бежать, и почти поверил в успех, пока не обнаружил, что его крепко держат Пемптус и Тарнус. Постепенно замешательство улеглось, и философ снова стал пленником, выставленным на всеобщее обозрение.

— Смотрите на него, Эвритоя и Архит, — произнес Пемптус, затянув веревку вокруг шеи Пифагора. — Смотрите на этого грязного старого козла. Завтра утром мы накроем его дверью и раздавим нечестивца. Каждый из вас бросит в него камень. И я прослежу затем, чтобы никто не посмел уклониться от этой обязанности.

— Хорошо сказано, — фыркнул в тумане Глокус.

Архит приблизился.

— Вы решили стать колдуном, учитель? Зачем? Чтобы замарать ваши благородные математические идеи? И все-таки я продолжаю разделять ваше прежнее учение.

— А вдруг моя власть такова, что этот тупица — твой отец — не сможет убить меня? — спросил Пифагор. — Что тогда, Архит? Мои знакомые из апейрона уверили меня, что…

— И что же?

— О Пифагор! — воскликнула Эвритоя, голос женщины дрогнул. — Куда завело тебя безумие?

Философ провел бессонную ночь в каменном амбаре, думая не о смерти, а о математике. Пифагор чувствовал, что не успел совершить нечто великое.

Он гордился своими исследованиями пяти правильных многогранников, испытывал бесконечную благодарность Единому за открытие великой теоремы о прямоугольном треугольнике и весьма ценил собственные философические кружева и оборки, которые сплел вокруг особенностей меньших чисел. И все же что-то он упустил — некий ключевой вывод из теоремы о прямоугольном треугольнике. Нечто, связанное с апейропом, иначе зачем боги прислали к нему учителей?.. Краткие рассветные часы Пифагор провел, погруженный в созерцание природы соотношения между диагональю и стороной квадрата. Философ настолько погрузился в свои мысли, что не слышал, как прокричал петух.

Так как этой ночью Пифагор не сомкнул глаз, скрюченные обитатели апейрона не появились. Впрочем, нет, в тот самый миг, когда надменный сенатор Пемптус пришел, чтобы отвести философа навстречу его судьбе, Пифагору показалось, что в темпом углу амбара замаячила хитрющая морда Взлохмаченного Кота. Внушающий ужас представитель семейства кошачьих, состоящий из мириада колючих выступов, подмигнул философу, и тот остановился как вкопанный.

— А ты не чужд суевериям относительно амбарных котов? — засмеялся Пемптус. — Сумасшедший выдумщик! Лучше бы ты беспокоился о чем-нибудь реальном, например, о камне. — Сенатор пнул камень размером с дыню. — Подними его, Пифагор. Этот камень упадет на дверь первым.

Философ медлил, и кот — теперь стало понятно, что кот — самый что ни на есть настоящий — шмыгнул к двери и выскочил наружу. И все же как сложно и гармонично устроен зверь, и как легки его движения! Уже исчезая из виду, кот проделал свой обычный омерзительный фокус — вывернулся наружу, что было совершенно невозможно.

— Эй ты, подними камень, — грозно повторил мускулистый центурион Пемптуса.

С высоко поднятой головой Пифагор шел по Тарентуму, не обращая внимания на глумящуюся толпу. Огромный каменный алтарь, уже согретый солнечным объятием, ожидал несчастное тело старого философа. Пока Пифагор пытался собраться с мыслями, его бросили на твердую поверхность, а сверху положили деревянную дверь.

Глокус первым швырнул камень — тот самый, что принес философ. Дверь давила все сильнее, словно ученый был бесчувственной сковородкой или совокупностью величин, каждая из которых обладала смертельным весом.

Граждане Тарентума напирали, неся с собой камни, некоторые старались придвинуться как можно ближе, чтобы прошипеть проклятия, хотя иные шептали и слова утешения. Мятежный Алсибед не пришел на казнь, но Эвритоя и Архит двигались в толпе, подгоняемые стражниками. Они несли камни не тяжелее куриного яйца, хотя и этот вес казался матери и сыну неподъемным.

Скоро дыхание стало непосильным трудом для слабой груди философа. Он еще мог выдыхать воздух, но вдыхать его обратно было так тяжело, словно волочить непосильную ношу. Солнце ослепляло Пифагора, в ушах раздавалось жужжание. Неожиданно он заметил что-то яркое — толстый жук опустился на щеку. Граждане все еще текли мимо, кидая камни. Зрелище сверкающего насекомого на лице мученика выглядело столь зловеще, что многие отводили глаза.

Насекомое жужжало, и философ позволил себе вообразить, что различает слова.

— Используй число, которое я тебе дал, идиот! Сосредоточься!

Еще один камень упал на грудь Пифагора, затем еще, и еще, и еще. Философ чувствовал, как его ребра сгибаются и трещат, боль затопила разум, будто напиток Гадеса. Сквозь шумящую кровь в ушах он различал насмешливые крики толпы и одинокий женский вопль.

— Что ж, довольно, — визгливым йодлем пропел Глокус, наблюдавший за мучениями Пифагора. — Этот человек сломлен. Уберите камни. Эй, рабы, отнесите его и бросьте в мусорную кучу у реки, пусть там и сдохнет. Вдыхать на смертном одре испарения человеческих отходов — вот самый подходящий для Пифагора апейрон. — Глокус возвысил голос до визга. — Пусть это станет предупреждением всем, кто осмелится бросить мне вызов! Я подобен богу, и вы все должны преклонить предо мной колени!

Далекие от смирения граждане просто молча смотрели на своего царя. Отвратительная казнь сослужила Глокусу недобрую службу. Множество рук протянулось, чтобы снять камни с груди Пифагора.

Когда грудь философа освободили от груза, пробитые легкие со свистом втянули сладостный воздух. Философ наблюдал за собой словно со стороны — вот он, ничем не прикрытый, лежит на форуме, Эвритоя и Архит плачут, а вот его окровавленное тело кладут на грубую телегу, и трое рабов везут телегу по улицам Тарентума. Теперь Пифагор стал выше боли, он летел в тоннеле, ведущем в Элизиум. Философ приготовился к смерти.

Однако его продвижению к конечному блаженству что-то мешало — кто-то кусал, щекотал философа, жужжал ему в ухо. Насекомое на щеке — или призрак Скрюченного Жука? С теперешней точки обзора, что изнутри, что снаружи, Пифагор не замечал никакой разницы.

— Ты поступил хорошо, что выступил в нашу защиту, Пифагор, — сказало насекомое или Жук. — Ты — достойный человек. А теперь используй мое число.

— К-к-как? — слабо выдохнул Пифагор.

Возникнув прямо из пасти Скрюченного Жука, Взлохмаченный Кот промолвил:

— Мы не можем сказать тебе, что означает это число, потому что если ты не поймешь этого сам, ты все равно ничего не поймешь. Пойми, если все объясню тебе я, это не станет твоим пониманием, понимаешь?

Жук раздраженно ущипнул ухмыляющегося Кота, однако многоликий зверь как ни в чем не бывало вывернулся наизнанку, вместо шерстистого зада явив взору розовую выпуклость.

От удара о грязную землю веки Пифагора затрепетали и приоткрылись. Он был оглушен и парализован крушением собственного тела. Сквозь застилавшую пелену глаза тупо уставились вверх. Рабы, что принесли его тело на свалку, смеясь, удалились восвояси, радуясь тому, что нашелся среди граждан тот, кто более унижен, чем они.

Пифагор попытался оценить свое бедственное состояние. Он лежал под мертвым стволом дерева, рядом искрился вонючий ручеек, пробивая дорогу сквозь отбросы. Рой сверкающих мух вился над раной на груди философа, пробуя на вкус еще свежую кровь. Насколько философ мог понять, по его носу продолжал ползать жук. Желтоватый кот со вздыбленной шерстью беспечно прогуливался рядышком.

Зрение слабело, сердце стучало тихо и с перебоями, словно младенец, бьющий в барабан, легкие с болью втягивали легкий сквозняк, сломанные ребра кололи тысячами кинжалов. От таких ран не бывает лекарства. Это конец.

Пифагор чувствовал, что его изощренный и тренированный разум готов распасться. Как может исчезнуть такая уникальная личность, как может создание, столь совершенное в каждой своей составляющей, просто разложиться и пропасть? Золотое бедро начало пульсировать, словно напоминая философу, что некоторым образом он все же отличается от прочих смертных. Сосредоточившись на этой сверхъестественной части своего тела, Пифагор вспоминал великие магические числа, которые разум уже отказывался удерживать. Числа Накидки, Реки, Огня, Облака и…

С колоссальной силой великое откровение встряхнуло философа. Пятое число представляло собой пятую сущность Пифагора, его квинтэссенцию. Собрав всю свою силу воли и хваленую способность к концентрации, Пифагор мысленно охватил пятое число, затем с силой, подобной взрыву, вытолкнул его из своей умирающей сущности…

Внезапно философ увидел себя с двух точек. С одной — он умирал, неуклонно двигаясь по тоннелю навстречу засасывающему яркому свету, с другой — стоял в грязи, глядя сверху вниз на измученное тело бедного старика.

Пифагор поднял свою живую, совершенно здоровую руку на уровень глаз и радостно рассмеялся. Он победил смерть! Такова божественная награда за его смелые исследования апейрона. Философ глубоко вдохнул превосходно работающими легкими, затем ударил себя кулаком в грудь.

К немалому удивлению философа, кулак погрузился в плоть, как будто Пифагор был Котом, собиравшимся проделать свои непристойные фокусы с выворачиванием наизнанку! В то же мгновение раздался знакомый голос. Огромный, туманный призрак Скрюченного Жука висел над настоящим жуком, все еще ползавшим по лицу, которое некогда было лицом Пифагора.

— Приветствую тебя, Пифагор! — прощебетал Жук, очевидно, пребывающий в восторге от нового тела ученого. — Добро пожаловать в жизнь в виде чистой математической формы! Я неплохо запрограммировал тебя, не правда ли? Основной код я внедрил в ту первую ночь, при укусе. Все это время я корректировал данные, чтобы записать твои последние мысли. Именно этим я и занимался, сидя на твоем лице, — обновлял твое число до последней минуты. Ты ведь все помнишь?

Пифагор молча кивнул и вытащил конечность из груди, испытывая странное и неописуемое чувство. Перед ним замерли призрачные формы Спутанного Дерева, Перевитого Червя и Кишащего Роя Глаз. В этой зловонной грязи каждый из них был соединен тончайшей нитью со своей земной формой.

— Твое новое числовое тело не совсем реально, — объяснил Жук. — Оно столь же ненастоящее, как и разожженное тобой с помощью числа пламя в виде разноцветных четырехгранников. Только в присутствии природного Огня пламя становится живым. Искра, способная разжечь этот огонь, содержится в твоем разрушенном старом теле.

Пифагор с отвращением опустил глаза на свой умирающий остов. Он столь же мало притягивал философа, как грязная мокрая тога.

— Ты советуешь мне снова облачиться в старые смертные обмотки?

Скрюченный Жук, больше уже не число, со звоном шлепнулся к ногам философа черным вязким шаром. Крошечная скрюченная копия была связана с призрачным Жуком тонкой шелковой нитью. Новорожденный жук расправил крылья, неловко помахал ими и с жужжанием взмыл ввысь.

— Не нравится мне все разжевывать, — промолвил Жук.

— Чтобы стать собой, тебе нужен ты сам. — Ухмыляющийся Кот потерся о призрачные ноги философа, а затем прошел сквозь них. — Будь себе собственным отцом и сыном.

— Вдохни свой последний выдох, — прожужжал Кишащий Рой Глаз.

Перевитый Червь раскачивался над ручьем, словно зачарованный змей.

— Не обмани наших ожиданий, Пифагор. Тебе осталось только подтвердить свое величайшее открытие, осталось доказать, что мы существуем на самом деле.

— Давай же, согнись и прими свой последний вздох! — посоветовало Спутанное Дерево, бесчисленными ветками показывая, что именно должен сделать философ.

Да-да, разумеется. Теперь и Пифагор вспомнил обычай, согласно которому дитя должно вдохнуть последний выдох своего родителя. Призрачное тело философа преклонило колени перед своей лежащей навзничь умирающей плотью. Глазами, затуманенными близостью к вечности, прежнее тело Пифагора смотрело на вновь созданную плоть. И чистыми, ясными, новыми глазами смотрел философ на свое старое подобие. И вот новое числовое тело вдохнуло последний выдох тела умирающего.

С точки зрения своей старой сущности Пифагор почувствовал себя так, словно его выдернули из рая. Философ ощутил скорбь и тоску. Ему захотелось воссоединиться с Единым божеством, к которому он едва притронулся. С точки зрения своей новой сущности Пифагор чувствовал себя возрожденным, обновленным и, что самое главное, настоящим. Теперь он стал един. Бесконечность его божественной души отныне помещалась в числовой модели тела.

Оглядевшись вокруг, ученый уже не увидел призрачных образов друзей из апейрона — именно друзей, а не соперников или врагов. Их земные аватары все еще присутствовали здесь, в грязи: дерево, дождевой червь, кот, мушиный рой и жук. Теперь Пифагор по-новому ощущал, как эти земные формы воплощают апейрон, ощущал сильнее, чем нерушимую божественность, что жила во всех вещах, великих и низких.

Его новое тело казалось сильным и здоровым, хотя и не чрезмерно. Все-таки это была числовая форма человека пожилого… Впрочем, разве можно сравнивать ее с прежним остовом, изувеченным камнями? Было и еще одно изменение. Неразрушимое золото исчезло с бедра Пифагора, и, заглянув внутрь себя, ученый понял, что утратил знание пяти магических чисел. Это обрадовало его.

Что же теперь? Самое главное — увидеть Эвритою. Да еще Перевитый Червь сказал что-то весьма интригующее о некоем великом выводе из его теоремы. Очевидно, самый разумный выход — вернуться в пещеру, как обычно, принимать посетителей и размышлять о математике. Скорее всего его воскрешение испугает Глокуса, и царь оставит философа в покое.

Однако прежде всего Пифагору надлежало позаботиться о прежней оболочке. Ухватив тело за голени, философ вытянул его из канавы и оттащил к рощице неподалеку. Лопаты не было, и философ выкопал неглубокую могилу с помощью простой палки, а затем собрал ветки, чтобы укрыть тело. Потребовалось немало времени, очевидно, несколько часов, но что значит время для человека, восставшего из мертвых? Пока он работал, в мозгу ученого начали складываться основы будущей великой теоремы. Пифагор подозревал, что теорема будет касаться соотношения диагонали квадрата к его стороне.

Теорема о прямоугольном треугольнике гласила, что площадь квадрата, построенного на его диагонали, равна сумме площадей квадратов, построенных на двух его сторонах. Если эти стороны равны, то площадь квадрата диагонали равна двойной величине площади квадрата стороны. Другими словами, площадь квадрата диагонали и площадь квадрата стороны находятся в соотношении два к одному. Иначе говоря, соотношение диагонали к стороне можно назвать «квадратным корнем из двух».

Несколько лет Пифагор и его последователи искали целое числовое соотношение, выражающее этот любопытный «квадратный корень из двух». Сорок пять к двадцати пяти довольно близко, сто к сорока пяти — еще ближе, что означало, что квадратный корень из двух близок к соотношению семи к пяти и еще ближе к соотношению десяти к семи. Однако Пифагору никогда не удавалось добиться абсолютной точности, и теперь, открыв свое сердце апейрону, ученый понял, что точного соотношения просто нет. Не существовало целого числа, выражающего квадратный корень из двух.

Закидывая ветками тело, Пифагор обнаружил, что за этим благочестивым занятием напевает веселый мотивчик. Теперь, поняв, что хочет доказать, он найдет и способ доказательства. Размышляя о различиях между четными и нечетными числами, философ направился к Тарентуму. Умница Архит поможет ему развить основное доказательство.

На краю канавы Пифагор встретил Эвритою. Лицо женщины заливали слезы, она надела черные траурные одежды. Неужели ради него?

Не замечая философа, Эвритоя пристально вглядывалась в мусорную кучу, ища в грязи мертвое тело.

— Женщина, почему ты плачешь? — спросил Пифагор. — Кого ты оплакиваешь?

Эвритоя вытерла лицо черной тканью покрывала.

— Если вы унесли тело, мой господин, скажите, где вы его положили.

Пифагор произнес ее имя:

— Эвритоя.

Она обернулась и наконец-то узнала его.

— Пифагор!

— Моя дорогая, простодушная Эвритоя. Апейрон спас меня. Теперь я снова жив и здоров.

Философ тихо засмеялся и покрутился на месте, создав в воздухе легкий вихрь.

— Мой дорогой, глубокомысленный Пифагор, — пропела Эвритоя. — Куда же девалось твое безумие?

— Какое безумие? Пойми, женщина, я работаю над доказательством реальности апейрона! Все вертится вокруг четных и нечетных чисел.

— Тогда я должна помочь тебе! Идем в пещеру!

— Прямо сейчас? А как же Глокус и его жрецы?

— Глокус мертв, — сказала Эвритоя, даже не пытаясь скрыть, что нисколько не опечалена этим событием. — Алсибед сверг его сразу же после того, как унесли твое тело. Царем стал мой сын Архит. Народ ликует. Жрецы Аполлона слушаются Архита. Даже Тарнус принес новому царю свои лживые клятвы. — Женщина залилась смехом. — Официально я в трауре из-за Глокуса, но, Пифагор, поверь, это только из-за тебя!

— Я хочу немедленно поделиться с Архитом новым величайшим доказательством! — воскликнул Пифагор.

— Позже, — сказала Эвритоя, целуя его. — Сначала — в пещеру. Я должна оказать тебе радушный прием.

— Что ж, — согласился Пифагор, — давай же возведем мост через реку.

— И больше никакого колдовства? — спросила Эвритое.

— Никакого, — ответил Пифагор. — Одна только математика.

«The Square Root of Pythagoras». Перевод М. Клеветенко

ЗЛОВОННЫЕ ЛЕНТЫ

Говоря откровенно, я просто впал в детство. Иначе чем еще объяснить возвращение подростковой привязанности? С пяти до двенадцати я поглощал комиксы в немыслимых количествах. Впоследствии научился ценить более «зрелую» литературу — научно-фантастические романы и повести, и без сожалений отвернулся от первой любви. Много лет я и не вспоминал про комиксы (хотя и собирал переиздания серии «Спирит» Уила Эйснера).

Однако несколько лет назад по неведомым мне физическим причинам все изменилось. Я снова окунулся в океан современных комиксов. Начал я с книг с такими «нестандартными» названиями, как «Черный шар», «Любовь и ракеты» и «Ненависть», затем перешел к историям о настоящем супергерое от компании Марвел. С тех пор я прочно увяз в этом мире. Не реже раза в неделю осуществляю набег на соседний магазин, где торгуют комиксами, в поисках таких незаурядных образцов жанра, как «Экстатик» и «Серая рубашка».

Тем не менее в этом рассказе нет супергероя, перед вами просто еще одна четырехцветная вселенная. Итак, зовите меня просто Гуфи, и подать сюда белые перчатки с четырьмя пальцами!

Гиро Гирлус любил Джинджер Барке.

Здесь бы и поставить точку. Любовь, ухаживание, свадьба, дети, любимые внуки, старение, немощи, сиделка, тихая смерть под присмотром врачей в доме для престарелых — и вот уже выжившие наследники ссорятся из-за треснутого китайского сервиза. Старая как мир последовательность, неизменная, как поток водорода в топливной системе новенькой «панды-вухан» 2025 года выпуска. Ни сердечной боли, ни головной; ни терзаний, ни сожалений…

И никакой истории.

Итак, Гиро Гирлус любил Джинджер Барке, вот только она его не любила.

Именно тот прискорбный факт, что возлюбленная не отвечала на его чувство, и подвиг Гиро к тому, чтобы изменить мир.

День, когда Гиро во имя своей неразделенной любви поставил с ног на голову ничего не подозревающий мир, начинался вполне обычно. Кровать катапультировала его долговязое нагое тело прямо в нежные объятия автоматического камердинера. С помощью подъемного крана умная машина переместила полностью одетого Гиро за кухонный стол. Многофункциональное цилиндрическое устройство с глазами-радарами, служившее Гиро и поваром, и дворецким, подало завтрак: два яйца птицы Додо и полпорции рагу из мамонта. Эту-то трапезу Гиро и вкушал без особого аппетита, рассеянно слушая, как другой механический слуга — большой зеленый книжный червь в очках — читает старомодную бумажную газету. Автоматическая чистка зубов — и вот Гиро оседлал единственное в своем роде транспортное средство, питающееся энергией хлопушек, и отправился в исследовательский центр «Счастливая утка».

В тиши кабинета письменный стол тут же попытался привлечь внимание хозяина:

— Мистер Гирлус, поступило более сотни сообщений. В порядке убывания важности…

— Не сейчас, — прервал его Гиро, и стол замолчал.

Охваченный любовным томлением, Гиро упал на диван. Протянув руку, схватил с края стола фотографию в рамке и впился в нее глазами. Портрет изображал улыбающуюся женщину, чьи тонкие черты в глазах ее воздыхателя воплощали совершенство. Одних лет с Гиро, гибкая и черноволосая, сия искусительница была не кем иным, как Джинджер Барке. Чтобы перестроить умные молекулы, Гиро встряхнул рамку, словно старинную детскую игрушку, и был вознагражден изображением Джинджер в детские годы. В эту самую малютку и влюбился наш герой в возрасте пяти лет, когда еще не был Гиро Гирлусом.

В реальном мире никто не мог носить имя Гиро Гирлус с рождения. Во-первых, большинство древних Гирлусов вымерли в Эру Благоразумия, став жертвами плохо продуманных экспериментов с горючими веществами и эфиром, приведших в конце концов к роковым взрывам. Их потомки, недолго думая, сменили имя, слишком отдававшее безумием. С другой стороны, никакие родители, даже спятившие на новинках технари, не осмелились бы в многонациональной Америке начала двадцать первого века назвать своего ребенка Гиро — ну и имечко, ни дать ни взять греческий бутерброд. Нет, единственным миром, в котором любой мог позаимствовать имя Гиро Гирлуса, был мир знаменитого комикса. И именно там отыскал его наш Гиро. Впрочем, вернее сказать, имя это ему навязали.

В незабываемом 2001 году маленькому Гэри Хармону исполнилось всего пять лет. И чем бы год этот ни запомнился прочим жителям планеты, для Гэри он стал поворотным. В тот год мать Гэри оставила неудачника Уорена Хармона ради любви к другой женщине и, разделив с ней опеку над Гэри, уехала в Дакбург.

Город Дакбург в Калифорнии некогда назывался Лос-Гатос и представлял собой горную деревушку на краю Кремниевой долины. Однако в 2000 году Лос-Гатос со всеми потрохами купила империя Диснея, не знавшая, куда девать деньги после успеха «Золотого осла Апулея». Компьютерная промышленность, которая некогда обеспечила налоговое благополучие этого края, дергалась в конвульсиях после внедрения схем на одностенных углеродных нанотрубках, поэтому губернатор Шварценеггер решил, что продажа Лос-Гатоса поможет залатать дыру в бюджете штата. Сей милый городок, расположенный неподалеку от густонаселенных мест, в точности отвечал планам империи Диснея. Компания намеревалась воздвигнуть памятник своему не до конца оцененному гению — творцу, которому в отличие от большинства художников, работавших на Диснея, удалось вырваться из плена безвестности.

Культовый художник Карл Барке родился в 1901 году. К концу века он был еще жив, а ряды поклонников его творений не убывали.

Начав работу в конце сороковых, Барке взорвал стоячее болото печатной вселенной Диснея (всегда бывшей самым слабым щупальцем этого громадного осьминога) несметным количеством вольт своей творческой энергии. За последующие тридцать лет Барке нарисовал сотни книг, добавив к безыскусным творениям Диснея новых запоминающихся персонажей и насыщенный подтекст, создав новую вселенную комиксов. Опираясь на старые шедевры, внеся в них дух приключений и юмора, Барке возродил героев дядюшки Уолта. Работы Баркса переиздавались и почитались вот уже более полувека. Руководство компании, движимое (самую малость) соображениями благотворительности, просчитав (весьма основательно) предполагаемые барыши, решило, что столетие Баркса — подходящий повод для открытия мемориала.

И вот диснеевские творческие силы двинулись в Лос-Гатос. Согласно условиям сделки, компания владела в городе всей собственностью, которую штат счел достойной продажи. Однако щедрая компания тут же сдала строения всем желающим жителям и бизнесменам, захотевшим остаться в городе после заключения сделки. Через год тысячи рабочих превратили Лос-Гатос в огороженное подобие Барксова Дакбурга. Переодетые персонажами Диснея актеры разбавили толпы обычных горожан, на входе установили киоск по продаже билетов, и после впечатляющей церемонии открытия с участием престарелого и застенчивого отца-основателя и толпы кинозвезд Дакбург стал прибыльным бизнесом.

Диснеевские бездельники нашли даже несколько настоящих Барксов, изъявивших желание переселиться в Дакбург. Гарри и Норма Барке со своей маленькой дочерью Джинджер были дальними родственниками Баркса. Весьма обрадованные привалившей удачей, они поселились в городе, где их ждал бесконечный праздник, новый дом и гарантированный заработок.

Тогда же в этом образцовом сообществе появилась и бывшая миссис Джейн Хармон. Она взяла свою девичью фамилию Грир, решив начать жизнь с нуля. Вместе со своей любовницей Лорной Лиш на деньги, доставшиеся Джейн в результате бракоразводного процесса, они открыли в Дакбурге магазин керамики. (Успешно преодолев бойкот Южных баптистов, компания Диснея открыто привечала геев и лесбиянок, и Джейн Хармон получила в Дакбурге щедрые налоговые льготы.)

И вот юный Гэри Грир-Лиш вместе с Джинджер Барке и прочими будущими Юными Сурками стал учеником Дакбургской школы.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, какое прозвище светило Гэри в этой среде. Всего через час после первой переклички однокашники называли Гэри Грир-Лиша не иначе как Гиро Гирлусом.

Можно только вообразить, как переживал юный Гэри. Оторванный от привычных мести друзей, потерянный во враждебном окружении, он тяжело воспринял новое прозвище.

Когда в перерыве несчастный Гэри сидел в ароматной тени эвкалиптового дерева, к нему приблизилась одноклассница.

— Гиро Гирлус — классный, — выпалила Джинджер Барке, смущенно зарделась и унеслась прочь.

Большего и не потребовалось. Гэри влюбился.

В последующие несколько месяцев Гэри неизбежно узнал много нового о своем тезке — уткоголовом гуманоиде, и неожиданно понял, что ненавистное прозвище начинает ему нравиться.

Гиро был действительно классный. Свободный от общественных и брачных уз, яркий, беспечный и твердый перед лицом несчастий — Гиро, созданный Барксом, пожалуй, единственный из жителей классического Дакбурга обладал абсолютной свободой и в этом смысле был не худшим объектом для подражания.

Прошли годы, и юноша с ярко выраженной склонностью к интеллектуальным занятиям понемногу становился тем, кем и должен был стать — замкнутым одиночкой, тем самым полностью довершая сходство с творением Баркса.

Когда Гэри Грир-Лиш в возрасте девятнадцати лет получил свою третью виртуальную степень, он гораздо охотнее откликался на прозвище, чем на настоящее имя. Годом позже, когда на деньги, полученные за патент на изобретение технологии, повышающей эффективность выделения хлорофилла до двухсот процентов, Гэри основал в Дакбурге исследовательский центр «Счастливая утка», имя Гиро Гирлуса стало его настоящим именем.

К тому времени Джинджер Барке уже покинула Дакбург. Родители девочки не выдержали давления публичности и переселились в Сан-Франциско. Как ни жестоко, но именно в те годы, когда Гиро имел возможность завести с предметом своей единственной любви более близкие отношения, Джинджер от него ускользнула. Впоследствии, несмотря на непрекращающиеся попытки Гиро найти повод для встреч и более тесных контактов, Джинджер упорно отказывалась видеть в нем нечто большее, чем старинного школьного приятеля. В настоящее время девушка отдавала все силы работе репортера в «Сан-Франциско обзервер» и весьма редко набирала на экране карманного компьютера адрес электронной почты Гиро.

Гиро запечатлел поцелуй на стеклянной рамке портрета. Стекло периодически тщательно самоочищалось от следов ежедневных прикосновений его губ, иначе черты Джинджер давно уже скрылись бы под ними.

— Как бы заставить Джинджер вернуться в Дакбург… — задумчиво протянул Гиро, обращаясь к пустой комнате. Не опознав в словах хозяина команды или просьбы, письменный стол промолчал. — Хотя бы ненадолго. Она сразу же увидит мою любовь! Эх, изобрести бы что-нибудь удивительное и грандиозное!

Кто-то потянул Гиро за брюки. Поглядев вниз, Гиро увидел Лампочку Ли’л, своего Помощника.

Верный адъютант Гиро, автомат отличался простотой форм. Вверху остроконечная лампочка ввинчивалась в хромовый патрон, внизу — гибкий прямой корпус завершался туфлями-луковичками, а руки скрывали перчатки. Под столь примитивной внешностью скрывались удивительные возможности. Внутри головы (голографическая маркировка создавала иллюзию прозрачной стеклянной поверхности с вольфрамовой нитью в центре) схема на основе одностенных углеродных нанотрубок обеспечивала обрабатывающую способность в множество терафлопов, эквивалентную нескольким древним суперкомпьютерам. Титановые стержни корпуса были оснащены миниатюрными источниками питания и сверхчувствительными датчиками. Единственное, чего не мог делать Ли’л, так это говорить. В эпоху, когда все одушевленное и неодушевленное так и норовило что-нибудь ввернуть, Гиро решил сделать своего помощника безмолвным. Впрочем, жесты Ли’л отличались большой образностью, а в случае необходимости он мог черкнуть Гиро коротенькую записку.

В данном случае побуждения Ли’л были более чем очевидны. В ответ на стенания хозяина Помощник протянул ему книжку комиксов.

Гиро взял книжку. Она представляла собой очередное переиздание птичьих приключений Карла Баркса — такие книжки продавались во всех сувенирных киосках Дакбурга. Прекрасно знакомый с ними, Гиро наскоро перелистал страницы и спросил:

— В чем дело, Помощник?

Ли’л со свистом замахал конечностями, имитируя полет. Он шевелил руками с трудом, словно продвигаясь в насыщенном зноем воздухе. Затем Помощник описал в воздухе над головой шар, сложил ладони и стремительно развел их.

Гиро почесал голову.

— Ты считаешь, я должен полететь в пустыню и что-то там взорвать?

Ли’л в отчаянии шлепнул ладонью по небьющемуся стеклянному лбу, схватил со стола лист бумаги и ручку. Написав единственное слово, Помощник протянул бумагу хозяину.

— Спецэффекты… хм.

Гиро еще раз взглянул на картинку. Раздраженная Дэйзи орошала Дональда духами. На мокрых, уныло повисших перьях проступали ядовитые штрихи.

Гиро вскочил на ноги.

— Помощник, ты гений! Бегом за моей шляпой!

Обязательным предметом гардероба настоящего Гиро была шляпа — желтый фетровый пирожок с черной ленточкой и загнутыми вверх полями. Шляпа прочно держалась на макушке при любых обстоятельствах благодаря удобной резинке под подбородком.

Так как в обычной жизни наш Гиро вовсе не собирался изображать своего тезку, то шляпы он не носил. Предмет, который сейчас тащил по полу за резинку отзывчивый Ли’л, только на первый взгляд казался похожим на свой прототип. На самом деле шляпа представляла собой специальный прибор, изобретенный Гиро и используемый им в исключительных случаях. В шляпе помещалась микросхема, которая путем электромагнитной индукции взаимодействовала с мыслями Гиро, усиливая его творческие и мыслительные способности во много раз. В то же время прибор отрицательно влиял на деятельность мозга, поэтому Гиро старался использовать шляпу как можно реже. Помимо прочего, Гиро считал шляпу своего рода жульничеством, пусть даже он и сам изобрел ее. Паш герой всегда предпочитал рассчитывать только на собственные мозги.

Ах, если бы шляпа помогла ему завоевать Джинджер — ради этого Гиро с радостью пошел бы на компромисс с совестью, ради этого он готов был пожертвовать немалым количеством своих серых клеточек!

Ли’л подтащил шляпу к ногам хозяина и вытер воображаемый пот со лба. Изобретатель нагнулся и поднял шляпу. Защелкнув резинку под подбородком, он активизировал прибор. На лице Гиро тут же появилось чудаковатое выражение, а глаза завращались, словно цилиндры в игровом автомате перед тем, как выпадут вишенки.

Монотонным, рассеянным голосом Гиро скомандовал письменному столу:

— Открой новый спек-файл нашей фабрики по производству наномикросхем. Производство начнется сразу после закрытия файла.

Гиро долго диктовал замысловатые параметры сборки, завершив инструкцию финальной командой «Закрыть». Отключая прибор, он отцепил резинку и снял шляпу. Затем устало растянулся на диване, положив шляпу на колени. Ли’л возбужденно вертелся рядом.

— Эй, Помощник, не хочешь ли узнать, что я только что изобрел?

Автомат отрицательно затряс головой.

— Разве? С чего это вдруг?

Ли’л схватил ручку и блокнот и нацарапал записку.

— «Правовая и этическая несовместимость»… Да ну тебя, Помощник, прекрати! Разве я когда-нибудь впутывал нас в неприятности?

Выставив четырехпалую левую руку, Ли’л принялся пересчитывать упомянутые неприятности указательным пальцем правой. Он отсчитал уже пять раз по четыре, когда Гиро не выдержал:

— Ну ладно, ладно, это все в прошлом. Я просто применил одну старую теорию в личных целях. Ты когда-нибудь слышал об «утилитарном тумане»?

Ли’л схватился за голову.

— А чем тебе не нравится конструктивный туман? Равномерно распыляемый наномашинами аэрозоль, столь же плотный, как смог в Лос-Анджелесе двадцатого века. Обтекающая дымка, которая не мешает дыханию живых существ. Чего ты беспокоишься? К тому же туман этот действительно весьма полезная штука. Скажем, он наполняет твою машину, но до поры до времени ты этого не ощущаешь; однако стоит попасть в аварию, как невидимая воздушная подушка защитит тебя от удара о приборную панель.

Ли’л яростно нацарапал ответ:

«Почему же этот восхитительный умный туман до сих пор не нашел применения? Видимо, на то и существуют все эти глупые законы по защите окружающей среды…»

Автомат закружился рядом с диваном, потом вдруг запрыгнул Гиро на колени, схватил его за рубашку и начал что было силы трясти.

— Помощник, да прекрати ты! Я все продумал! Зря беспокоишься! Я задал туману четкие координаты по спутникам системы навигации — он не должен покидать пределов Дакбурга. А единственным его проявлением станут… э-э… некоторые визуальные добавления. Кроме того, спорить уже поздно. Параметры установки включают в себя немедленное распыление в атмосферу первых порций тумана и его дальнейшее самовоспроизведение.

Ли’л шмякнулся на спину и сложил руки поперек трубки корпуса.

— Что за цирк, Помощник? Уже завтра, когда туман достигнет критической массы, сам увидишь, что твои страхи напрасны.

Однако Гиро так и не убедил Помощника. Нить накала в лампочке саркастически подмигивала, всем своим видом выражая сомнение.

Когда на следующее утро после мозгового штурма, направленного на завоевание сердца Джинджер, Гиро проснулся, первым делом он махнул рукой. В воздухе ничего необычного. Очевидно, туман еще не достиг критической массы. Прежде чем Гиро смог провести еще какие-нибудь простейшие опыты, кровать, уловив переход хозяина из спящего состояния в бодрствующее, живо выбросила его в наступающий день.

В офисе все было по-прежнему. Гиро с головой погрузился в дела своего процветающего исследовательского центра. И лишь когда стук в дверь заставил ученого поднять глаза от интерактивных дисплеев, он увидел, что план его начал приносить весьма странные плоды.

Каждый стук сопровождался неким визуальным явлением. Канареечно-желтые пятна с неровными краями, на вид столь же настоящие, как плывущий по воздуху дым, материализовались рядом с дверью. Внутри каждого пятна проступало подчеркнутое СТУК! Прошли три секунды, и пятна испарились.

— Войдите, — сказал Гиро.

Над головой ученого появился воздушный шарик. Белый овал размером с носовой платок с искривленным хвостиком, указывающим на автора высказывания, повторил вслед за Гиро: ВОЙДИТЕ.

Изобретатель вскочил на ноги.

— Превосходно!

Второй шарик материализовался из чистого воздуха и спустя несколько секунд исчез, как и первый. Гиро зашел с тыла. Слова, расположенные внутри воздушных шариков — на вид прочных, как пергамент, — читались с обеих сторон.

Дверь распахнулась, явив взору Мину Лусенте, секретаршу Гиро, с подносом в руках. Сегодня в дополнение к фартучку а-ля уточка Дэйзи Мина надела синие, как яйца дрозда, лодочки-шпильки. Пока Мина шла к столу, цокот каблучков сопровождался появлением фиолетовых пятнышек с тихим цок, значительно уступающим по размеру пятнам с громким СТУК.

— Мистер Гирлус, я принесла вам…

Мина запнулась, заметив над своей головой до ужаса реальные воздушные шары. Одной рукой держа поднос, секретарша в испуге прикрыла другой рот.

— Не пугайся, Мина. Эти шарики появляются не из тебя. Ну, точнее, не совсем из тебя. — Пока Гиро рассказывал о своем опыте, его речь, словно строка телесуфлера, проплывала по поверхности шариков. Утилитарный туман набирал силу. — А сейчас опусти поднос и составь сообщение для прессы. Уверен, многие захотят узнать о причине столь значительных изменений в атмосфере Дакбурга.

После ухода Мины появился Ли’л. Некоторое время он стоял, уперев руки в воображаемые бока и неодобрительно разглядывая хозяина. Затем автомат наклонился к столу и щелкнул пальцами. Зеленый пузырь погас, даже не успев толком проявиться.

Гиро протянул Помощнику ручку и бумагу и получил в ответ следующее послание:

«Как я рад, что не умею говорить».

Гиро усмехнулся.

— Рано радуешься. Звуковыми эффектами дело не ограничится. То ли еще будет.

Когда мэр Дакбурга ворвался в офис Гиро, то обнаружил легкомысленного изобретателя за работой. Бормоча всякий вздор вроде Геттисбергского послания Линкольна, текстов популярных песенок и фрагментов своей будущей нобелевской речи — всего, что приходило в голову, лишь бы материализовать шары, — Гиро тестировал способность тумана к самовоспроизведению. Отрезая большие куски — поврежденные неровные фрагменты висели между ладонями ученого еще несколько сотен миллисекунд, — Гиро с одобрением наблюдал, как наномашины проникают в поврежденные сектора и восстанавливают слова внутри застывших в воздухе шаров.

Заметив мэра, Гиро радостно воскликнул:

— Просто удивительно! Без шляпы я даже не могу отменить те подпрограммы, благодаря которым появились эти маленькие негодники, а мне нужно еще разобраться с некоторыми сложными командами!

Восьмидесятилетний Флойд Рэйми не отличался излишней эмоциональностью. С 2005 по 2015 год он с огромным успехом снимался в фильмах студии «Тачстоун», принадлежащей империи Диснея, и засветился во многих киношедеврах вроде «Гостиной вуду». Там вместе с престарелым Миком Джаггером они изображали парочку трясущих хиппи, открывших на Гаити медицинский центр, впоследствии выросший до статуса государственного. Отправленный на пенсию в Дакбург, Флойд Рэйми выиграл безальтернативные выборы и стал мэром городка.

Однако благодушный и покладистый нрав мэра за последний час подвергся суровому испытанию. Созерцание над головой собственных слов, равно как и слов разгневанных посетителей, совершенно вывело беднягу из себя. Мэр и не подозревал, что его речь так изобилует неловкими паузами (внутри шаров паузы изображались условным многоточием), запинками и бессмысленными междометиями.

Рэйми стукнул кулаком по столу. Это движение сопровождалось тусклым коричневым БУМС! заставившим стол воскликнуть «Ой!» (восклицание повисло в воздухе в виде квадрата — так обозначалась речь машин).

— Э-э-э… черт подери, Гирлус, что вы натворили? Что вы себе позволяете? Э-э-э… компания знает об этом? Они, ну, попросили вас? Почему вы меня не проинформировали? Вы хоть понимаете, что я битый час, ну, это, пытался разобрать, что вы там написали в своем… э-э-э… ну как его там, пресс-релизе?

Гиро улыбнулся.

— Нет, Флойд, замысел целиком мой. Я решил, что эта идея добавит городу притягательности для туристов. В текущем году продажи билетов упали, не так ли? С тех пор как открыли Рио-Дисней, дядюшке Скруджу нелегко конкурировать с крошками в бикини, танцующими самбу.

Попытка наблюдать за словами Гиро, одновременно формулируя в голове достойный ответ, вызвала у мэра некоторое головокружение — странные петли появились в его речевых шарах. Лицо Флойда покраснело.

— Боже, Гирлус, не могу поверить, что вы решили, вы же не могли… Боже мой…

И тут непрерывно реплицирующийся туман достиг нового уровня развития.

Голову мэра Рэйми объяло пламя.

Гиро выпучил глаза, челюсть изобретателя отвалилась. Мэр, поняв по безумному взгляду собеседника, что где-то в районе его доселе не вызывавшей опасений лысой макушки что-то случилось, поднял руки, однако не почувствовал ничего, только пар от поддельного пламени.

— Что это, что это, что там такое? — залопотал он.

— Да ничего страшного. Просто ваша голова как бы запылала, потому что вы рассердились. Видите ли, я наделил наномашины способностью отслеживать человеческие эмоции на уровне энцефалограммы. Как миниатюрные детекторы эмоций, только гораздо более точные.

С огромным трудом мэр взял себя в руки, и языки пламени исчезли.

— Значит, э-э-э… это, ну, то, что я чувствую, смогут увидеть все?

— Более или менее. Флойд, давайте говорить откровенно, вы и раньше не отличались каменным выражением лица.

Мэр Рэйми несколько секунд молча кипел от ярости, затем его обвиняющий взгляд вызвал новую реакцию тумана.

Из глаз мэра вырвались крохотные кинжальчики и вонзились в Гиро, не причинив тому никакого вреда. Смех Гиро оказался последней соломинкой — мэр пулей вылетел из комнаты.

Вслед за ним в кабинет вошла Мина Лусенте. Звук, с которым она жевала резинку, сопровождался облачком эфемерных розовых жемчужин, каждая из которых содержала в себе маленький чпок.

— Мистер Гирлус, у меня на проводе сотни редакций, и всё они желают поговорить с вами.

— Среди них есть «Сан-Франциско обзервер»?

— Есть.

— Скажи им, что я дам эксклюзивное интервью, если они пришлют в Дакбург репортера Джинджер Барке.

Мина повесила нос.

— Старая любовь? — Огромная глянцевая «валентинка» материализовалась над ее головой, затем с треском разлетелась на осколки. — Хорошо, мистер Гирлус.

Мина в сердцах топнула ногой и выскочила из кабинета.

— Подумать только, я и не подозревал… Что ж, это к лучшему. Все идет как по маслу.

Гиро и вообразить не мог, что скоро готов будет съесть собственные слова.

Фигурально выражаясь.

Прихорашиваясь перед зеркалом, Гиро еще раз поздравил себя. Джинджер Барке на пути в его офис. Прогулка по городу оживших комиксов (здесь были запрещены любые автомобили за исключением транспортных средств вроде машины Гиро) непременно убедит девушку в его гениальности. Разглагольствуя о своем последнем изобретении и делясь смелыми замыслами будущих открытий, он постепенно сведет разговор к личным предметам. Гиро надеялся, что к концу интервью у него хватит духу пригласить Джинджер на свидание. Пройдет совсем немного времени, и Джинджер согласится стать миссис Гирлус.

Дверь распахнулась, издав оглушительный о стену БРЯК! В комнату влетел Ли’л. Жизнерадостный крошка-автомат пребывал в состоянии крайнего возбуждения. Подпрыгивая, он показал на дверь, а затем изобразил, как зажимает пальцами воображаемый нос.

— Что случилось, Помощник? Снова авария на заводе по очистке почв? А я решил, что мы все устранили.

Ли’л отрицательно замотал головой, затем начал свою обычную пантомиму, но вдруг резко оборвал себя. Сложив руки на груди, всем своим видом Помощник предупреждал: «Ну погоди же, сейчас сам увидишь».

И Гиро увидел. Джинджер Барке, романтическая икона, вечно живущая в его мальчишеском сердце, вновь вошла в жизнь изобретателя. Однако не в одиночестве. Тело Джинджер опутывали бесчисленные зловонные линии.

Наномашины совершили еще один творческий рывок. Зловонные ленты шириной в дюйм представляли собой все оттенки желчи: поносно-коричневые, рвотно-желтые, зеленоватые, словно раздавленные жуки, и багровые, словно пятна засохшей крови. Опутывая собой все тело Джинджер, они походили на заросли взбаламученных, болезненного вида бурых водорослей.

Гиро онемел. Взгляд на лицо Джинджер отнюдь не вернул ему способности связно излагать мысли: прекрасные черты его возлюбленной туманил гнев. Когда Джинджер с угрожающим видом уставилась на Гиро, над ее головой возникло черное грозовое облачко, вспыхивающее крохотными молниями и громыхающее раскатами грома.

— Гиро Гирлус! Подозреваю, что именно ты виноват во всем! — Без сомнений, Джинджер была раздражена. — Эта гадость появилась, как только я вошла в город!

Гиро замялся, он никак не мог подобрать выражение помягче.

— Ну, это… основа аромата. Ты пользовалась сегодня духами?

— Разумеется. Новинка от Кельвина Кляйна. «Компост». Линия «Вставай, Гайя!».

Гиро неохотно приблизился к любимой, совершенно не желая вдыхать запахи, которые обещали зловонные ленты. Затем осторожно втянул носом воздух. Подтверждая высокую репутацию Кельвина, духи испускали нежные растительные ароматы. Однако их скрытая химическая основа по непонятной причине вызвала неожиданную реакцию конструктивного тумана.

— Мило, — поспешил Гиро с комплиментом. — Ты пахнешь как нагретый солнцем помидор. А что до э-э… основы аромата, уверяю тебя, это всего лишь временный сбой. Знаешь, давай поболтаем на улице. Возможно, на свежем воздухе эффект рассеется.

Грозовое облачко исчезло, и Джинджер тепло улыбнулась другу детства. Гиро надеялся, что в этой улыбке содержится некое личное чувство, а не только надежды на Пулитцеровскую премию.

— Ладно! Гиро, я хочу знать, что ты тут устроил. Да что я, весь мир сгорает от нетерпения! Никак не могу поверить, что ты решил дать эксклюзивное интервью именно мне!

— Чего не сделаешь для лучшего друга, — тут же нашелся Гиро.

Он направился к двери и поднял было руку, чтобы как истинный джентльмен придержать Джинджер за плечи, однако в последнее мгновение замялся. Эти зловонные ленты…

Выходя из кабинета, Гиро оглянулся через плечо.

От смеха Ли’л согнулся вдвое, упав на колени.

Гиро едва устоял перед искушением тихонько прокрасться обратно и дать пинка по гладкой титановой заднице Помощника.

В этот восхитительный солнечный день Дакбург был переполнен туристами, которые, узнав из средств массовой информации о новом аттракционе, толпами ринулись в город. Местная инфраструктура с трудом справлялась с потоком любопытствующих. Яркие зловонные ленты фонтанами били вокруг туалетов (Гиро боялся даже подумать о том, откуда они вырываются). Спутанные, вкусно пахнущие разноцветные завитки поднимались вверх от прилавков с мороженым; сверху они были украшены манящими пальцами, словно не хватало обонятельных соблазнов.

— Давай пройдемся по главной улице, — предложил Гиро.

По обеим сторонам тянулись витрины магазинчиков, включая «Керамику» Грир-Лиш. Магазин уже не принадлежал матерям Гиро. Они продали бизнес и удалились на покой во Дворец Ариэля — плавучий город империи Диснея. Гиро излагал Джинджер свою идею и способ, с помощью которого ему удалось раскрасить скучную реальность яркими красками. Джинджер с умным видом кивала, записывая его слова на карманный компьютер.

Поперек улицы прошмыгнула бродячая кошка. За ней гналась сорвавшаяся с поводка дворняга. Собачье гав отображалось в виде кубика стального цвета, а кошачье ш-ш-ш — в виде зубчатого венчика.

Впереди на небольшом помосте актриса, облаченная в наряд утиной колдуньи Магики де Спел, играла обычную сценку — запугивала своих связанных пленников Хьюи, Дьюи и Луи. К изумлению зрителей — и, весьма вероятно, самой актрисы, — магические жесты сопровождались настоящими вспышками и шипящими молниями.

Вскоре Гиро и его гостья оказались рядом с главным аттракционом Дакбурга: Бункером дядюшки Скруджа. Площадь заполняли туристы. Теперь Гиро мог наблюдать работу конструктивного тумана во всей красе. Туман располагал шары ровно над головами, но в то же время старался не накладывать изображения одного на другое. Поэтому, если люди собирались группами, как сейчас, шары располагались слоями, как множественные окна на экране старинных компьютеров.

Кроме того, сильные шумы вызывали более крупные изображения, заслонявшие собой мелкие. Быстро смекнув это, дети начали визжать, чтобы закрыть своими шарами шары родителей. Шум стоял такой, что в ушах звенело.

Гиро бросил взгляд на часы, висевшие на здании муниципалитета.

— Сейчас начнется ежедневное представление Братьев Биглз.

— Разве такое забудешь? — вздохнула Джинджер. — А интересно, какими бы мы стали, если бы выросли в обычном городе?

— Ты и так само совершенство, — ответил Гиро, поразившись собственной смелости.

Девушка улыбнулась и промолвила:

— Спасибо.

Слова Гиро смущенно повисли в воздухе между ними.

Точно в назначенное время раздался выстрел, сопровождаемый ранее невиданным свинцовым БАХ! и троица небритых злодеев в масках вылетела из дверей Бункера, волоча за собой мешки с награбленным. Как всегда, воры убегали от дакбургской полиции, по на сей раз случилось нечто непредвиденное.

Продвижение братьев Биглз сопровождалось движущимися линиями.

Бегущие оставляли за собой в воздухе яркие реактивные струи. Ноги преступников скрывали воздушные завихрения — со стороны казалось, что они передвигаются на стремительно несущихся вперед инвалидных креслах.

Сбитые с толку братья остановились как вкопанные и начали отмахиваться, словно пытаясь разогнать назойливых прохожих. Движения их порождали новые призрачные копии — нечеткие следы оставались в воздухе там, где мелькали руки.

Гиро повернулся к Джинджер. Журналистка, в которую Гиро был неизлечимо влюблен, смотрела на него так, словно он, Гиро, вдруг оказался Бомбоголовой Птицей в клетке — созданием, с которым Дональд повстречался в «Приключениях на острове Бомбоголовых».

— Не пугайся, это совершенно безвредно. Вот увидишь, они остановятся, успокоятся, и эффекты сгинут сами собой…

Между тем братья Биглз заспорили. Один начал чертыхаться, и ругательства повисли над его головой в виде облачка со звездочками, вихрями и прочими типографскими ухищрениями. Второй решил, что шоу должно продолжаться, и снова побежал вперед. К сожалению, при этом он продолжал спорить с братом, оглядываясь через плечо, а потому тут же влетел в дерево. Несмотря на прорезиненный костюм, бедняга без сознания свалился на землю, а над его головой закружилась стайка щебечущих синих птичек.

— Я должна сфотографировать это! — воскликнула Джинджер. — Ой, а камера-то в машине!

— Я с тобой, — поспешно сказал Гиро, гадая, как в столь неловких обстоятельствах начать романтический штурм.

Они дошли до главных ворот Дакбурга и, выйдя из города, направились к одной из парковок. На полпути Гиро кое-что заметил.

Зловонные ленты все еще висели вокруг Джинджер.

Он остановился.

— Гиро, что случилось?

— Утилитарный туман не должен покидать пределов Дакбурга.

Гиро оглянулся. Маленькая механическая фигурка спешила к ним со стороны города. Через несколько секунд Ли’л предстал перед хозяином и протянул карманный компьютер, забытый Гиро, который совсем потерял голову от присутствия Джинджер.

Гиро взял многофункциональный прибор. Помощник уже настроил его на нужную волну.

«…солнечные вспышки невиданной интенсивности. Все радионавигационные спутники выведены из строя. Система начнет функционировать только через неделю. Более подробные…»

— Неделя!.. — простонал Гиро. — Да за неделю туман заполнит собой всю атмосферу Земли! Это ужасно! Сколько же будет продолжаться такое невезение?

Ответ на сей риторический вопрос не заставил себя долго ждать. Над головой Джинджер появился шар особенной формы. В отличие от резких очертаний шаров, содержащих слова, этот отличался утолщениями по краям и указывал на свой источник не хвостиком, а пузырьками.

Это был шар, содержащий мысли. Если быть точнее, шар нес в себе следующее наблюдение: «Ну и хренотень!»

Голова Гиро устало покоилась на скрещенных руках, которые лежали на молчаливом письменном столе. Над головой изобретателя навис многоцветный мыслительный шар с множеством рисунков: вот Гиро болтается в петле, вот он на гильотине, а вот несчастный задыхается под градом камней, окруженный толпой разгневанных сограждан.

Казалось, подобная судьба в любой миг может постучаться в дверь незадачливого изобретателя. Гиро был не в состоянии остановить туман. Если он не придумает, как это сделать, томиться ему в федеральной темнице до скончания века, ожидая суда, где его публично вымажут дегтем и вываляют в перьях. Полное крушение надежд, не говоря уже о чувствительном ударе по гордости изобретателя! А ведь у него почти получилось…

Разумеется, осторожный Гиро под воздействием шляпы, усиливавшей интеллектуальный потенциал, предусмотрел возможность выхода тумана из-под контроля. Команда на определенной частоте должна была блокировать наноустройства. И когда изобретатель обнаружил, что туман просочился за пределы Дакбурга, он с некоторой неохотой отправил сообщение-убийцу.

Сначала все развивалось по плану. Однако Гиро не предусмотрел возможность мутаций. Те же вспышки, которые привели к выходу из строя спутников системы навигации, воздействовали и на чувствительные наноустройства. Всего лишь один процент незримых негодников проигнорировал посланную Гиро команду.

Этого оказалось достаточно.

По приблизительным подсчетам Гиро, взбунтовавшиеся реплицирующие наномашины должны были в течение недели подчинить себе каждый кубический сантиметр земной атмосферы на несколько миль вверх. Несмотря на некоторый спад активности после команды Гиро, плодовитый туман вскоре заполнит собой каждую щелочку.

Пройдет шесть дней, и весь земной шар превратится в подобие рисованной вселенной Баркса!

Немного найдется людей, которые будут рады этому. Вернее сказать, ни одного.

Количество всплывающих в воздухе мигающих окон действительно раздражало, хотя с ними пока справлялись. Конечно, никого особенно не восхищали зловонные ленты, появляющиеся, например, когда нанесенный под мышками дезодорант оказывался неэффективным, но смирились и с ними, коль скоро все окружающие были подвержены воздействию тумана ровно в той же степени. (Действительно, по сообщениям частично функционирующего Центра контроля над заболеваниями в Атланте, позитивным аспектом молчаливого вторжения тумана стала забота граждан о личной гигиене.) Возможно, со временем люди научились бы не замечать довольно любопытные движущиеся линии, которыми сопровождались теперь занятия любовью. (И о чем только Гиро думал?) Однако по-настоящему несносным последствием вторжения стали шары, содержащие мысли.

Все наноустройства работали по схеме, считывающей мысли, — схеме, примененной Гиро при изобретении шляпы. Все цензурные барьеры были сметены. Любая мысль становилась достоянием общественности в виде слов или картинок. Мужья и жены, начальники и подчиненные, дипломаты и мировые лидеры — никто не избежал участи выставить свои едва оформившиеся чувства на всеобщее обозрение. Международные и местные конфликты, которые тлели в течение десятилетий, расцвели пышным цветом.

Все это напоминало взрыв бомбы, избирательно поразившей людей, но оставившей нетронутой инфраструктуру планеты. Улицы и учреждения опустели — люди боялись высунуть на улицу нос (каждый член семьи прятался в отдельной комнате), запертые наедине со своими ничем не прикрытыми мыслями. И хотя основные службы жизнеобеспечения еще функционировали, так как управлялись машинами (кузены Ли’ла, совсем не обязательно антропоморфные, не привыкли стыдиться своих мыслей), до полного краха человеческого сообщества, который должен был последовать за массовым отказом от работы, было рукой подать.

Через пару дней родилось несколько импровизированных теорий о том, как избежать этой напасти. Высшие государственные чины теперь совещались в воздухонепроницаемых комнатах, атмосфера которых тщательно фильтровалась. А так как принесший столько волнений, нелегкий как дым туман развеивался слабым ветерком, немногие храбрецы, еще осмеливающиеся общаться друг с другом, ходили с портативными фенами и просто сдували собственные мысли, пока кто-нибудь не прочел их.

Все это время Гиро не сидел без дела. Изобретатель проводил долгое истощающие часы в подгоняющей мыслительные процессы шляпе. Он придумал несколько способов нейтрализации тумана, однако ни один из них не решал проблемы целиком. Лучший план Гиро — создать наноустройства-убийцы, которые просто съедят туман — с порога отвергли все мировые лидеры. Никто не хотел новой чумы, возможно, еще худшей, чем прежняя.

Наконец Гиро истощил все свои мыслительные ресурсы. Снедаемый чувством вины, которую изобретатель ощущал как впечатляющих размеров наковальню на плечах, Гиро пал духом. Однако маленькая команда его приверженцев сдаваться не собиралась. Эта троица — Мина, Джинджер и Ли’л — всю прошедшую неделю не отходила от Гиро ни на шаг. Мина, похоже, излечившаяся от сердечной раны, взяла на себя весь быт, включая еду. Излучающая оптимизм Джинджер передавала доброжелательные и объективные репортажи в газету, а оттуда новости разлетались к застывшему в ожидании миру. Ли’л занимался техническим обеспечением. К тому же мэр Рэйми, которому поручили держать контакт с преступным изобретателем, захаживал довольно часто, принося с собой бурные проявления поддержки и одобрения и неизменно пустые шары над головой, свидетельствующие о полном отсутствии мыслей. (Уже началась кампания по выдвижению его на пост губернатора Калифорнии.)

Стук в дверь вызвал привычный визуальный образ. Кажется, это было так давно, устало подумал Гиро, вспомнив, как первый стук Мины пробудил к жизни зловещие последствия его мозгового штурма. Изобретатель поднял тяжелую голову, и наковальня переместилась на плечи.

— Войдите.

Джинджер Барке утратила свои зловонные ленты. Слишком занятая, чтобы воспользоваться духами, однако не пренебрегающая душевой кабинкой в спортивном зале центра, она более не олицетворяла собой отвратительные свойства утилитарного тумана. Джинджер не сдавалась под гнетом обстоятельств и день ото дня все хорошела. Гиро любил ее больше чем когда-либо, хотя никогда еще так остро не ощущал, что отныне Джинджер для него потеряна.

После того как на парковке у Джинджер вырвалась неосторожная грубая мысль, она тщательно контролировала себя, пытаясь придать своим мыслительным процессам ровное течение. Для этого требовалась сильная воля, которой большинство людей не обладали. Помогала предыдущая медитативная практика. Когда-то давно Джинджер довелось брать интервью у престарелого Ричарда Гира, доживающего свой век в освобожденном Тибете.

Мыслительные шары над головой девушки выдавали ее жалость, которая ранила Гиро больше, чем презрение.

Бедняжка! Выглядит так, словно находится на последнем издыхании…

Гиро сделал вид, что не видит мыслительных шаров Джинджер. (На глазах рождался новый этикет, заставляющий собеседников опускать глаза при разговоре. К сожалению, подобная тактика не решала главной проблемы, возникшей с появлением мыслительных шаров, — глядя в землю, человек не мог контролировать собственные мысли, возникающие в них. Гиро понимал, что многие люди теперь и шагу не ступят без парных зеркал, позволявших постоянно следить за собственными мыслями.) Слабо улыбнувшись, он постарался приободрить Джинджер:

— Я просижу в шляпе еще несколько часов. Надеюсь, скоро наступит перелом. Ты ведь знаешь, всегда наступает такое мгновение, после которого уже…

Джинджер закрыла за собой дверь и пересекла комнату. Неожиданно девушка уселась на колени Гиро. Не обращая никакого внимания на невидимую наковальню, Джинджер обняла его за шею.

— Гиро, меня не проведешь. Знаешь, о чем ты действительно подумал? «Если я не справлюсь, она возненавидит меня». Я не собираюсь ненавидеть тебя, Гиро! Как я могу? С самого детства ты был так добр ко мне! Однако с первого класса это стремление быть непогрешимым, быть самым ярким сделало тебя практически недоступным. Я никогда не смогла бы ощущать себя в своей тарелке рядом с человеком, достигшим столь высоких стандартов.

Гиро радостно ощущал близость Джинджер. Он чувствовал себя одновременно и пристыженным, и воодушевленным.

— Что ж, теперь ты видишь, что и мне свойственно ошибаться. А что до ума, так мне иногда кажется, что мой Помощник гораздо толковее!

— Другими словами, тебе не чужды человеческие слабости.

— Да уж, точно, — осторожно согласился Гиро, чувствуя, как тело реагирует на Джинджер, сидящую на его коленях.

Она наклонилась и поцеловала его.

В следующие двадцать минут после того, как парочка переместилась с кресла на диван, их мыслительные шары смешались и отображали весьма рискованные сцены, почти столь же неподходящие для просмотра несовершеннолетними зрителями, как и те сплетения, что происходили между героями в реальности.

Когда они одевались, стыдливо отводя глаза от уже разделенных шаров, содержащих их посткоитальные мысли, снова раздался стук. Не успел Гиро ответить, как дверь распахнулась. В кабинет втащился Ли’л, устало волоча за собой шляпу Гиро.

Всегда такой приветливый, самоуправляющийся автомат сегодня, казалось, глубоко ушел в себя, словно медлил на пороге некоего чрезвычайно важного решения. Каждая черточка его бесполого каркаса выражала смятение чувств. Он отдал шляпу Гиро, задумчиво посмотрел на обоих представителей человеческой расы, затем приблизился к запертому шкафчику с дверками на уровне его роста. Открыв их ключом, Ли’л вытащил оттуда раку.

— Что это, Помощник? Я и не знал…

Не обращая внимания на хозяина, Ли’л преклонил колени перед триптихом с портретами Айзека Азимова, Алана Тьюринга и Хэла 9000.

Перед триптихом располагалась модель первой печатной электронной схемы. Склонив голову, Ли’л с минуту молился. Туман сформировал вокруг заостренной головы автомата нимб. Поднявшись наконец на ноги, Ли’л жестом велел Гиро надеть шляпу. Гиро повиновался. Ли’л, опершись на расслабленное (уже без наковальни) плечо Гиро, открыл в шляпе порт. Затем снял перчатку, и выяснилось, что его четырехпалая конечность идеально входит в отверстие. Ли’л подключился и кивнул Гиро.

Изобретатель защелкнул резинку шляпы.

Неожиданно Помощник напрягся, словно через него пропустили электрический заряд. Из-под патрона лампочки повалил настоящий дым. Лицо Гиро исказилось, словно у несчастного, из которого изгоняли дьявола. Перепуганная Джинджер не смела вмешаться.

С громким БАХ! шляпу Гиро и Помощника замкнуло. Ли’л осел на пол, безжизненно повиснув на руке, все еще соединенной со шляпой.

С огромной осторожностью Гиро одной рукой снял шляпу, другой поддерживая тело Ли’ла.

Над головой Гиро возникла гигантская старинная лампочка, обозначая Настоящую Великую Мысль.

— Мне бы это и в голову не пришло. Он отдал всю свою уникальную мощь шляпе, — объяснил Гиро, — хотя и понимал, что две операционные системы принципиально и фатально несовместимы. Однако это сработало! Теперь я знаю, что делать с туманом. Какая банальная мысль!

Джинджер мягко ткнула Ли’ла одним пальцем.

— А твой друг ушел навсегда?

Гиро улыбнулся.

— Разумеется, нет. Я просто подыщу ему запасное тело и перезапущу систему. Маленький мошенник никогда не мог обойтись без своих телячьих нежностей.

Джинджер обвила руками Гиро.

— Ты сделал это! Ты и Ли’л! Я должна бежать, чтобы все записать! Никуда не уходи!

— Если попросишь, я готов ждать тебя целую вечность, Джинджер.

— Зачем же так долго?

Уже дойдя до двери, Джинджер обернулась и послала Гиро воздушный поцелуй.

Влажный, лоснящийся поцелуй, за который и жизнь отдать не жалко, пересек комнату по воздуху и с сочным ЧМОК! приземлился на щеку Гиро.

Нет, все-таки после того как завершится эта напасть, некоторых вещей ему точно будет недоставать.

Гордость космической флотилии Диснея — ракета, сконструированная Вернером фон Брауном, еще семьдесят пять лет назад была украшением парка развлечений «Земля будущего» и по виду годилась только для того, чтобы венчать собой какую-нибудь древнюю литературную награду. Однако внешний вид ракеты, как и в случае с Ли’лом, был обманчив. В причудливой оболочке заключалось новейшее оборудование для космических путешествий. Корабль регулярно перевозил богатых и изнеженных туристов к дальним аттракционам Диснея.

Сегодня, однако, старомодный, полностью экипированный летательный аппарат готовился взмыть вверх, совершив полет, призванный спасти Землю. На борту его летел только один пассажир.

Мэр Дакбурга Флойд Рэйми.

На безопасном расстоянии от ракеты стоял Гиро с друзьями: Джинджер и Ли’лом. Последний надел на остроконечную голову из сверхпрочного стекла маленькую шляпу, какие носят китайские кули, исключительно как дань уважения летней флоридской моде, хотя сейчас солнце и скрывал туман. Все надеялись, что скоро оно снова засияет, а пока светило затеняла массивная белая крыша из тумана, который собрался из всех уголков и щелей планеты.

Помощнику поменяли корпус и стерли память о последних часах жизни. Теперь Ли’л неизменно отрицал, что в предыдущем воплощении пожертвовал жизнью ради хозяина — даже предъявленный ему старый корпус не убедил Помощника. Ли’л яростно нацарапал свою первую посмертную записку и протянул ее Гиро.

Гиро изумленно прочел вслух:

— «Даже святой Азимов никогда не опускался до такой слезливой мелодрамы! Ни за что не поверю!» Чего ты так раскипятился из-за ерунды, а, Помощник? Впрочем, если ты утверждаешь, что не испытываешь ко мне никаких чувств, что ж, твое дело. А меня теперь не проведешь.

Ли’л уткнулся носом в хозяина и поспешил вон из комнаты. Еще неделю после этого отважный робот исполнял свои обязанности с видом рабской покорности; впрочем, Гиро это только забавляло.

Поняв, как победить упрямый туман, Гиро не стал медлить. Он пригласил в свой офис мэра Рэйми. Когда славный, но буйный малый вошел в кабинет, Гиро с удовольствием отметил, что мыслительные шары мэра, несмотря на продолжающийся судьбоносный кризис, отражают привычную пустоту. На белом холсте возились фигурки из детского букваря: Дик, Джейн и Спот.

— Мэр Рэйми, а не хотелось бы вам заслужить славу спасителя человечества от этой злосчастной чумы? Уверен, благодарные народы предложат любую награду, какую вы только пожелаете.

На лице мэра застыло изумленное выражение, а в его мыслительном шаре появилось изображение жулика, пытающегося всучить деревенскому простачку Бруклинский мост.

— Э-э… а-а… это… к тому времени я еще буду жив, чтобы получить эту, как ее, награду?

— Разумеется. Вся загвоздка в том, что вам придется провести целый год на орбите.

Мэр мгновенно прикинул все выгоды и убытки — в мыслительном шаре появилась доска с написанным мелом уравнением: 2+2=?

— Только из доверия к вам, Гиро, — наконец согласился он.

Искренне тронутый, изобретатель хлопнул мэра по плечу. Туман тут же воспроизвел искусственное облачко и стайку моли, словно пиджак Флойда годами пылился в чулане.

Получив согласие мэра, Гиро занялся своим простым планом — вариацией на тему легенды о Крысолове.

Кроме прочих качеств, туман имел свойство собираться к одиночному источнику мыслей. От Гиро требовалось всего лишь изготовить этот мощный точечный источник, способный заглушить все остальные. Однако для того чтобы не мешать туману течь в одном направлении, человеческая наживка должна была обладать полным отсутствием собственных мыслей.

Этому условию Флойд Рэйми соответствовал на сто процентов.

С помощью Ли’ла Гиро быстренько смастерил новую версию своей думающей шляпы — она должна отдать команду, которой умный туман не сможет ослушаться. В присутствии высших государственных чиновников мэра запихнули в ракету вместе с включенной шляпой. Результат превзошел все ожидания.

Туман немедленно начал собираться над ракетой, образовав огромный, словно дирижабль, мыслительный шар, содержащий только одно слово:

СЮДА!

Команда передавалась от одного реплицирующего наноустройства к другому. Получив сигнал, наноустройства тут же передавали его, словно жезл, своим удаленным собратьям. За неделю все мельчайшие частицы тумана оказались собранными в одном месте. Туман образовал вокруг ракеты ровное полотнище размером во множество квадратных миль. Плотный, словно облако, он создавал иллюзию грозового неба.

А на удаленном командном пункте Гиро радовался, как ребенок. Изящество решения заставило его забыть свою первоначальную глупость. Оставалось только отправить мэра в космос вместе со всем собравшимся туманом.

— Ну, думаю, пора, — сказал Гиро.

Джинджер перестала диктовать на карманный компьютер последнее сообщение и сжала руку Гиро.

— Я горжусь тобой. Ты никогда не сдаешься!

— Возможно, у этого качества есть и обратная сторона. Именно то, что я не мог смириться с твоим равнодушием, и стало причиной всех неприятностей.

— Ах, Гиро, какой женщине не польстило бы, что ее любят так сильно! Чтобы завоевать мое сердце, ты был готов пожертвовать будущим цивилизации!

Ли’л покрутил пальцем на уровне воображаемого виска и с отвращением отвернулся. Гиро и Джинджер поцеловались. А затем, используя свой карманный компьютер, Гиро осуществил запуск.

Изобретатель ожидал, что ракета прорвет полуживое облако и потащит его за собой. Однако он упустил из виду, что облако обладает собственным разумом. Пытаясь отодвинуться от ракеты на безопасное расстояние, оно поднялось вверх, как только почуяло первое движение. Когда ракета начала подъем, облако стало подниматься вместе с ней, словно плащ или гигантский измятый носовой платок, наброшенный на нос корабля.

Скоро и ракета, и облако превратились в едва видимую точку. Обрадованные наблюдатели зааплодировали. Джинджер протянула Гиро свое передающее устройство, чтобы он сделал публичное заявление.

— Жители Земли, я бесконечно извиняюсь за те мучения, которые вам пришлось испытать в последние недели. В космическом вакууме остатки тумана, не имея материала для воспроизведения, уничтожатся в течение года. Обещаю, что мое изобретение больше не доставит вам никаких хлопот.

Впрочем, за то время, что пройдет между появлением на горизонте первых космических флотилий пришельцев и их высадкой на Землю, Гиро еще наверняка усомнится в мудрости своего последнего решения — установить на орбите гигантский приветственный транспарант.

«Stink Lines». Перевод М. Клеветенко

РАБОТА ПО КОНТРАКТУ

Когнитивный диссонанс — великолепный дар. С одной стороны, я отношусь к рационально мыслящим скептикам в том, что касается НЛО и прочих феноменов в духе «Секретных материалов». С другой стороны, воспринимаю как данное реинкарнацию и чудеса, случающиеся в повседневной жизни. («Любой, кто не верит в чудеса, никоим образом не является реалистом», — сказал когда-то Бен-Гурион.) В данном рассказе последнее слово остается за любителем чудес.

Но разве такая концовка превращает этот рассказ в произведение научной фантастики или фэнтези?

Ярость — это гнев высшей пробы, неизменный спутник экзальтированных особ и судьбоносных мгновений.

Я себя к экзальтированным особам никоим образом не отношу, в исключительность моего начальства не верю и посему не склонен истолковывать случившееся как нечто из ряда вон выходящее. Насколько я могу судить, это был обычный, если не сказать самый заурядный день работы на Нечто.

Но, черт побери, меня просто душила злость!

Предлагаю вашему вниманию логическую нестыковку: погруженный в океан света, я был к нему глух. Равно как и слеп к окружающему шуму вследствие временного переключения нейронных цепочек.

Я знал, что инопланетные руки и инструменты безболезненно шныряют по моему телу, точно мыши, резвящиеся на остатках вчерашнего пиршества. Не оставалось ничего другого, как смириться с процедурой, уже ставшей для меня привычной. В конце концов терпение — это способность выглядеть смиренным и покорным до тех пор, пока не подвернется какой-нибудь необычный способ отомстить за себя.

Наконец мои работодатели оставили меня в покое. На некоторое время.

Они вернули на место мои глаза, вновь привинтили мне уши, обметали по шву мой тысяча и один шрам, после чего повернули заржавленный ключ в замочной скважине моих чувств.

Я беззаботно соскользнул с операционного стола и принялся одеваться. Инопланетные техники, или, как их тут величают, Большие и Малые Серые, только что возившиеся со мной, бесследно растворились в небытии. Скачками проворных кузнечиков или мифических сильфов они исчезли из загроможденного инструментами силового поля, которое все еще удерживало меня на месте, скрывшись в освещенных коридорах, которые подобно лучам расходились во все стороны от огромного сферического помещения.

Чайный Шар, именно так я окрестил про себя эту гигантскую сферу. Я стоял прямо в ее центре на невидимой глазу силовой плите — источнике гравитации. В иное время я наверняка заявил бы, что ничего подобного в природе нет и быть не может. Однако способность поверить в вопиющую несуразицу прямо пропорциональна человеческой способности лгать. Ну а имея за плечами почти столетие практического опыта, я сделался самым искусным лжецом в этом лучшем из миров.

Не переставая чертыхаться под нос, подобно политику, которого насильно оторвали от вожделенного соска народной любви, я засунул левую ногу в эластичный комбинезон. Когда его схема будет приведена в действие, он создаст голографическую проекцию черного костюма, этой пресловутой шпионской одежки. Засунув ногу в правую штанину, я принялся напяливать верхнюю часть одеяния. Меня не оставляло ощущение, будто я натягиваю на себя огромный презерватив. Я чувствовал себя евнухом из гарема турецкого султана, прислуживающим участникам оргии.

Пока я сражался с комбинезоном, в Чайном Шаре появился капитан Карл. Он вылетел головой вперед из верхней трубы, затем на полпути закружился в воздухе, прежде чем приземлиться прямо у моих ног. Я не стал обращать на него внимания, потому что все еще возился с костюмом. Что бы он там ни желал мне сообщить, это вполне могло подождать.

Несмотря на нашу обычную дружбу (кораблик которой достаточно велик для того, чтобы в хорошую погоду принять на борт двоих, но лишь одного — в ненастье), капитан Карл знал или чувствовал, что мое раздражение распространяется и на него, и потому не стал мешать моему занятию. Он лишь безмолвно стоял рядом, поглаживая аккуратно подстриженную бородку; надо сказать, эта его привычка ужасно меня раздражала. При этом он казался мне одновременно и невзрачным и важным, и заурядным простаком и возвышенным мудрецом, чем-то напоминая старого брахмана, размышляющего над декларацией о подоходном налоге.

— Ну что на сей раз, Карл? — соблаговолил я обратиться к нему, облачившись в свой новый наряд. — В самую последнюю минуту возникли непредусмотренные ранее дополнения к заданию? Может, ты хочешь, чтобы я, если у меня найдется свободная минутка, выпотрошил стадо несчастных коровок? Нашим поварам понадобились свежие потроха и печенка? Или я должен в паре-тройке мест ускорить севооборот? Что касается рун Верховных друидов, то в этом деле мне нет равных. А может, мне стоит подкупить нескольких влиятельных плутократов? Или нам понадобился новый источник радия?

Капитан Карл явно был не склонен шутить.

— Ты слишком несправедлив ко мне, Амброз! Ты же знаешь, что я всего лишь пилотирую корабль и отвечаю за дела на его борту, а это и без того сродни сумасшедшему дому! Нет, что касается твоих земных обязанностей — я тут ни при чем. Лучевой ретранслятор с реле на Планете Икс передает тебе указания от Сияющих, размещенных на Волке 359. С ними лучше не спорить. Ведь это они, а не я, прервали твой «рок-н-ролл» и направили тебя вне графика на профилактический ремонт по подготовке к новому заданию. Так что обращайся со своими жалобами прямо к ним, если желаешь.

Упоминание о «рок-н-ролле» вызвало у меня раздражение. Дело в том, что я как раз наслаждался потрясающим телесным контактом с одной киской, воздухоплавательницей по имени Амелия. (О Амелия! Ты убедительное свидетельство того, что женщины — хищницы из семейства кошачьих, обладающие удручающе малой способностью к одомашниванию.)

— Я питаю к Сияющим одно лишь презрение. Презрение, которое можно определить как…

С типично швейцарской педантичностью Карл прервал мой нравоучительный дискурс:

— Да-да, я столько времени провел в твоем обществе, что уже привык к твоим остротам. «Презрение — это чувство, испытываемое разумным человеком к врагу, который слишком хорошо себя обезопасил, чтобы сойтись с ним в открытом бою». Подобные вербальные коленные рефлексы — суть проявление твоей плохой приспособленности к неизбежности собственной ситуации, так что добра от этого ты, Амброз, не жди. Лучше постарайся мысленно свыкнуться со странностями жизни, которой всем нам приходится жить, и таким образом обрести хотя бы подобие личного счастья.

Я уже собрался было дать саркастическое определение счастью (приятное ощущение, возникающее из осознания индивидом горя других людей), как откуда-то снизу, подобно летучей мыши, с быстротой молнии к нам взмыла Дева Мария. Приземлившись на платформу, которая уже и без того была перегружена избыточным количеством мудрости и святости, Мать Христова запричитала, точно супруга какого-нибудь уличного торговца:

— Где Мои розовые лепестки, Сын Мой, черт побери?! Считается, что Я ровно через пять минут должна появиться в Нью-Джерси перед толпой верующих, а на чертовом, прости, Господи, корабле нет ни единого розового лепестка! Неужели это ваше обычное отношение к архетипам Моего масштаба, капитан Юнг?

— Мадонна!.. — начал было капитан Карл, однако его в ту же секунду с ураганной силой заставили замолчать.

— Не смей называть Меня этим именем! Сколько раз нужно напоминать тебе, что Я отказываюсь носить одно и то же имя с потаскушкой! С бесстыжей сучкой! Не будь Я Воплощенной Благодатью, Я бы покрыла задницу этой паскудной девки чирьями размером с ее пустую головенку!

Капитан Карл пустил в ход все свои дипломатические таланты (дипломатия, конечно же, это искусство лжи во благо своей страны — в данном случае наших инопланетных сюзеренов из созвездия Плеяд). Я получил истинное удовольствие, наблюдая за тем, как ему пришлось выкручиваться из затруднительного положения, в которое он угодил. Мой гнев фактически уступил место сдержанному ликованию. Согласитесь, приятно видеть, как кто-то корчится под тяжким грузом ответственности большей, чем ваша собственная (для тех, кто в этом разбирается, скажу: ответственность — это бремя, которое мы с радостью перекладываем на плечи Господа Бога, Судьбы, Удачи или наших соседей).

— Да, конечно, — пытался ублажить Пресвятую Деву капитан Карл. — Подобная самонадеянность со стороны простого смертного весьма прискорбна. Но что касается Ваших розовых лепестков, Матерь Человечества, то это исключительно вина солдат, которые…

— Солдат? — вспыхнула Дева Мария. — Каких солдат? И какое отношение какая-то там солдатня имеет к Моим розовым лепесткам?

— Самое прямое. Ведь Нечто везет на борту бывших воинов, пропавших без вести на поле боя за целое столетие. Спустя многие годы после прекращения военных действий они по-прежнему числятся во вражеском плену. Или Вы забыли?

— Вообще-то да, Мое Всемогущество кое-что подобное слышало…

— Так вот, в их обязанности помимо прочего входит сбор нужных цветочных компонентов для Ваших земных манифестаций. Судя по всему, ребята вошли во вкус, хотя кое-кому это может показаться занятием, отнюдь не подобающим воинам. Подсознательная связь между смертью и цветами, маками и полями Фландрии и все такое прочее…

Не давая сбить себя с толку, Дева Мария выпрямилась во весь свой внушительный рост и, сохраняя невозмутимое выражение лица, потребовала ледяным тоном:

— Почему же они не выполнили свой долг во время Моего последнего появления?

— Они бастуют. Герр Хоффа у них главный. Мы рассчитываем на то, что судья Крейтер выступит посредником в переговорах…

Не успела Дева Мария ответить на его слова, как на нас обрушилась Онтологическая Лакуна. Я засек Миазм Небытия, когда он был еще на пол пути к нам, распространяясь подобно волне пустоты. Он двигался прямо на нас, пронзая ткань Нечто, подобно Шиве уничтожая все на своем пути и тут же подобно Вишну возрождая к жизни. Поскольку мы были бессильны не то что обуздать его головокружительный смерч, но даже оказать маломальское сопротивление, я не потрудился предупредить стоявших рядом со мной двух собеседников о его стремительном приближении.

Порой неведение — оборотная сторона бесстрашия.

Поглотив нас с потрохами, ОЛ подобно законоучителю с садистскими наклонностями в очередной раз продемонстрировала нам, что бытие — это «прозрачный, фантастический, жуткий сон». Я почувствовал себя висельником, которому кажется, будто он по-прежнему дышит и все еще на свободе. Обычное забытье по контрасту стало бы чистейшей воды нирваной.

Когда наши молекулы вновь неохотно воссоединились, капитан Карл и Дева Мария словно преобразились, а их спор был благополучно забыт. Мать Христова пробормотала что-то о желании сию же минуту явить миру чудо, сотворив Свои Собственные розовые лепестки, и покинула нас. Капитан Карл вновь обратил любезное внимание на меня.

— Скажи, Амброз, нужно ли еще убеждать тебя в важности твоей миссии? Лакуны становятся все более частыми и продолжительными. Если вы, оперативники, ничего не сделаете с закоренелыми скептиками — а именно они и есть главная причина этой беды, — все мы, кто находится на борту нашего Нечто, скоро навсегда исчезнем!

— Я не просил разрешения поиграть с игрушкой бессмертия, Карл.

— Верно. Но ты и не отказался от нее.

С напускной небрежностью я щелчком привел в действие схему моей резиновой оболочки и в следующее мгновение принял нагловатый, высокомерный вид, дополненный очками с зеркальными стеклами, которые на самом деле были не чем иным, как управляемым информационным дисплеем, парящим в воздухе.

— Отлично, Карл! В любом случае меня уже тошнит от избытка удовольствий. В конце концов ведь это наименее неприятная разновидность уныния. Насколько я понимаю, Веретено ждет?

— Да, конечно. — Карл издал горестный вздох, совсем как неимущий наследник, выслушав суровое завещание богатого дядюшки, только что отошедшего в мир иной. — Я чрезвычайно благодарен тебе за помощь, а мне еще предстоит разрешить тут уйму проблем. Один только спор между жителями Атлантиды и Лемурии из числа нашей корабельной команды чего стоит… — Капитан Карл недоговорил, поняв, что я слушаю его без всякого интереса. — Ладно, надеюсь, Амброз, ты справишься. Ради всех нас!

— Надежда — единственное, в чем желание и ожидание слиты воедино, Карл, — сказал я, после чего подпрыгнул вверх.

По пути через Чайный Шар я миновал Элвиса. Тот двигался в противоположном направлении с явным намерением попенять капитану Карлу за очередной недосмотр.

— Мало того что у меня закончились Лунные Пирожки, — пожаловался на ходу король рок-н-ролла, — так еще у последней группы сбежавших из дому девчонок трусы оказались синтетические, а не из хлопка!

Очередное свидетельство тому, что слово «знаменитый» синонимично словосочетанию «непременно несчастный».

Что я действительно не люблю при пересадке с Корабля-Носителя на спускаемый аппарат — будь то Веретено, Блюдце, Сигара или Диск, — так это абсолютно бессмысленную продолжительность полета. Все спускаемые аппараты нашего Нечто запрограммированы, оказавшись в атмосфере, выполнять на первый взгляд невероятные безынерционные фигуры высшего пилотажа, и все для того, чтобы земные власти, сидящие за примитивными консолями радаров, от собственного бессилия готовы были взорваться от злости. Спуск на поверхность моего бывшего дома, по идее, занял бы этак секунд шестьдесят, не более. Вместо этого я битый час проторчал взаперти на спартанском корабле, пока тот — недоступный для радаров, электромагнитного излучения и сдвигов альбедо по всему спектру — всполошил военные и гражданские центры примерно на половине земного шара.

Защищенный от малейших признаков ускорения или давления, я провел это время за чтением последнего романа Джерри Сэлинджера под названием «Ад их родителей» — увлекательной трагикомедии про секс и наркотики, конформизм и бунтарство в частной элитарной школе в одном из уголков Новой Англии. С гордостью заявляю: лично я с самого начала угадал огромный творческий потенциал этого парня, и он пишет только лучше, с тех пор как начал сочинять исключительно для Нечто.

К наступлению ночи мое Веретено с грациозностью невесомого перышка приземлилось в дохлой рощице неподалеку от какого-то крупного города на восточном побережье Соединенных Штатов. Появившись на свет из своей оболочки подобно младенцу (бесформенное создание, без особых признаков возраста, пола или состояния, приметное главным образом благодаря силе симпатий и антипатий, пробуждаемых в окружающих), я сориентировался при помощи устройства глобальной навигации, имплантированного в мой череп, и пешком направился к ближайшему шоссе.

Оказавшись там, я без особых затруднений нашел средство передвижения.

С расстояния в сотню ярдов я при помощи аннигилятора заглушил двигатель понравившегося мне автомобиля. Машина остановилась у обочины, и я подбежал к ней. В следующий момент из нее, чертыхаясь на чем свет стоит, появился злющий водитель, но я воспользовался простым карманным устройством и с расстояния в несколько ярдов парализовал его разум и нервную систему. Вновь сев за руль возродившегося к жизни автомобиля, мой милый, преданный мне душой и телом зомби повез меня в сторону города. Когда я его отпущу, он вернется в обычное ментальное состояние, то есть будет и дальше наивно верить в то, что Вселенная, согласно замыслу Творца, благоволит человечеству, и лишь необъяснимые приступы амнезии будут время от времени вносить свежую струю в старческое слабоумие и те байки, которыми он на склоне лет будет доставать внуков.

Время поездки я провел продуктивно — изучал переданную мне информацию о будущей жертве.

Во главе местного отделения Общества по исследованию паранормальных явлений стоял Рэнди Гарднер. Убежденный скептик и ревностный ниспровергатель мифов, Гарднер часто выступал на страницах газет и появлялся в дневных телепередачах в роли занудного оппонента куда более убедительных приверженцев оккультного знания.

Если бы мистер Гарднер ограничивался лишь нападками на хилеров с гипнотическими способностями или ясновидцев, вряд ли он удостоился бы внимания Нечто. Однако в последнее время он стал присматриваться к нашим похищенным, заинтересовался достоверностью их признаний, со свойственным ему пессимизмом и железной логикой высмеивал их самих и их рассказы.

Короче говоря, мистер Гарднер был одним из тех, кто нес ответственность за увеличение Онтологических Лакун, угрожавших безопасности самой ткани Нечто.

И посему его необходимо было надлежащим образом обработать.

Дом Гарднера стоял на усаженном деревьями участке площадью в пару акров по соседству с другими особняками. Это оживило во мне воспоминания о той части города, где в дни моей сан-францисской юности обитали грешащие чревоугодием аристократы. Окна в доме были освещены — похоже, холостяк Гарднер ожидал гостей. Стоя на ступеньке крыльца, я позвал хозяина дома так, словно он был слугой, — то есть нажал кнопку электрического звонка, этого сатанинского изобретения, почти столь же омерзительного, что и телефон и лексикографы.

Вскоре передо мной возник сам хозяин дома — довольно крупный мужчина с щегольской, прилизанной волосок к волоску прической, как у надменного кота. Какое-то мгновение он подозрительно разглядывал меня, а затем рассмеялся.

— Настоящий «Человек в черном»! Если мои противники не способны создать чего-то лучшего, придется признать, что задачу своей жизни я выполнил. А теперь, если вы меня извините…

С этими словами он собрался захлопнуть дверь, однако я, как настырный торговец библиями, успел просунуть в нее ногу.

— Мистер Гарднер, я проделал долгий путь затем, чтобы перекинуться с вами парой слов. Надеюсь, вы окажете мне любезность и выслушаете меня.

Гарднер поддался на мою вежливость — наиболее приемлемую форму лицемерия.

— Прекрасно! Произносите вашу роль, озвучьте ваши угрозы! Только предупреждаю вас, меня с пути истинного не собьешь! Если вы полагаете, что я откажусь отдела, которому посвятил всю жизнь, что я прекращу борьбу за то, чтобы восстановить хотя бы малую толику здравого смысла в наш день и век бредовых убеждений, то скоро поймете, как глубоко заблуждаетесь!

Я восхитился стойкости и искренности Гарднера, его приверженности верховенству материального над сверхъестественным. Когда-то и я был похож на него, с жаром развенчивал идеалы и мифы. Однако подобный пыл — лишь болезненное состояние, присущее юности. Работая на Нечто, я убедился, что на самом деле в мире есть много другого помимо того, что содержала моя старая философия.

— Вы когда-нибудь задумывались, мистер Гарднер, о том, что люди силой своих желаний всегда стремятся овеществить мечты? Мы видим это повсеместно в самых простых проявлениях и так часто, что принимаем как должное. Например, у меня в голове рождается желание съесть яблоко. Сей ментальный образ становится реальностью, когда я протягиваю руку, беру в него плод и с хрустом откусываю сочный кусок. Принимая во внимание трансформацию данного мысленного действа в действие реального мира, разве не является вероятным то, что, если прилагать к этому усилия более энергично, в жизнь можно воплотить даже более яркие устремления?

Гарднера озадачил неожиданный курс моей риторики.

— О чем вы говорите? Неужели вы считаете, что человечество хотело бы, чтобы в жизнь воплотился такой феномен, как НЛО? Но это же абсурд!

Я с галльским презрением пожал плечами.

— Абсурд — не более чем утверждение, противоречащее чьему-либо мнению, мистер Гарднер. Вы только задумайтесь, хотя бы на мгновение. Колдуньи, великаны-людоеды и феи юношеской поры человечества — разве их желаемое людьми существование не подтверждалось бесчисленными, полученными, что называется, из первых рук свидетельствами? Куда все они подевались? И почему неопознанные летающие объекты появились в критический послевоенный период, а не раньше? Разве не могло быть так, что они возникли специального для того, чтобы заполнить бреши в психических внутренностях человечества? Такова гипотеза по меньшей мере одного уважаемого психолога…

— Только не пичкайте меня юнгианской белибердой о коллективном бессознательном, мистер Как-вас-там! Надо же, летающие тарелки, битком набитые архетипами и старыми как мир суевериями!.. Я этим дерьмом сыт по горло!

Гарднер вытолкнул мою йогу за порог и захлопнул дверь перед моим носом с такой злостью, которую я, находись я в данный момент на борту Нечто, наверняка ощутил бы в качестве еще одного экзистенциального сотрясения.

— Бирс мое имя, — негромко произнес я, обращаясь к порталу дубового дерева. — А просвещение — главное мое дело.

Что ж, коль слова не подействовали, настало время привлечь внимание Гарднера, используя красноречие силы. Моему клиенту предстояло испытать то, что я называю «вангдепутенава» — так индейцы-оджибве именуют внезапно обрушивающееся на человека серьезное несчастье.

Мои бортовые коммуникационные каналы связались с Нечто. Этим вечером на мостике дежурили Кихоу, Мантелл и Палмер, которых должны были сменить Мак, Хайнек и Валле.

— Говорит Бирс. Соедините меня с участком 51.

Когда дали связь, я сообщил свои координаты и вызвал команду «Фу-файтеров».

Едва я успел удалиться на почтительное расстояние, как подобно рою жалящих ос появились бесшумные проворные истребители.

Взяв гарднеровские владения в кольцо разрывов пространства и времени для гарантии того, что сюда никто не пожалует, они боевыми лучами разорвали квантовые связи, уничтожив верхний этаж дома. Вернее, аккуратно снесли с него крышу, открыв жилище всем ветрам. До меня донесся разгневанный вопль неверия — его издал находившийся в доме джентльмен. Вопль этот сделался еще громче, когда бледно-розовый луч поднял его самого в воздух и опустил на лужайку перед домом.

— Не соблаговолите ли изменить ваше мнение, мистер Гарднер? — обратился я к дрожавшему как осиновый лист скептику.

Надо отдать ему должное, он храбро бросил мне в виде вызова перчатку своего скепсиса.

— Прежде чем я сдамся, я бы советовал вам продемонстрировать мне что-нибудь покруче секретной технологии ВВС, оплачиваемой из теневого бюджета!

— С удовольствием, сэр!

Что ж, самое время значительно ускорить шаг.

Я пустил в дело позаимствованную у Нечто команду особенно шумных йети, позволив самкам делать с Гарднером все, что они пожелают. Самцы при этом улюлюкали и то и дело награждали его щипками. Я отвел глаза в сторону, дабы не быть свидетелем этого жуткого зрелища, что, однако, не избавило меня от безумных криков, рычания и визга.

Отправив йети обратно, я повернулся к Гарднеру. Благоухая гималайским мускусом, бедняга был не в состоянии вымолвить ни слова, хотя в его глазах все еще тлела искорка неверия. Поэтому я позволил Козодою какое-то время побегать за ним, щипая его за задницу, чтобы выбить либеральную дурь. После этого убрал защитный модуль, коконом закрывавший дом, и велел «Фу-файтерам» переместить нас в мистический центр мира, известный в простонародье под названием Бермудского треугольника. Для пущей убедительности вызвав из озера Лох-Несс знаменитое чудовище, я подарил Гарднеру незабываемое приключение.

Пока он любовался змеиными шалостями малышки Нэсси, я материализовал разукрашенный гирляндами скелетов пиратский корабль и попросил у Нечто парочку помощников. Когда искомое было получено, я дал указания соответствующим образом наряженным Барни и Бетти Хилл отправить Гарднера, когда тот вернется, в «потрясное» плавание. Недолгую паузу я провел на борту одного из «Фу-файтеров», где провел беседу с Филом Классом о загадочных обычаях Магонии и Антиземли.

После этого я вернул Гарднера в его родной дом.

Вид у него был как у человека, подвергшегося допросу у Панчо Вильи. С него ручьями стекала вода, от одежды остались жалкие лохмотья. С ободранных ягодиц капала кровь. В волосах застряли морские водоросли. Из-за резинки трусов торчал хвост какой-то рыбешки, а за ухом — косточка пальца неизвестного скелета. Гарднер безуспешно пытался что-то произнести. Я поднес ухо к его губам и услышал:

— Н-н-н… нет. Все… равно… не… верю…

— Тс-с! Тише, мистер Гарднер. Вы напоминаете мне одного из издателей, который никогда не понимал уместность моих доводов. Ваша неспособность постичь истину, как явствует из того, с каким благородством и упорством вы отстаиваете свою точку зрения, представляет собой само определение упрямства. А теперь дайте-ка подумать… что еще вам такое показать?.. Помял! Если вы соблаговолите проявить еще капельку терпения…

Гарднер простонал и закрыл глаза. Я дал ему минутку отдыха — ровно столько, сколько потребовалось моим свидетелям, чтобы прибыть на подмогу.

Ощущая присутствие чего-то нового, Гарднер быстро приподнял веко. Даже этого короткого взгляда оказалось достаточно. Гарднер вскрикнул, точно девственница, которую попыталось приласкать беспутное и похотливое мифическое четвероногое. Он весь напрягся и одеревенел, как доска, впав в настоящий ступор.

Я обернулся, чтобы поблагодарить помощников.

— Уитли, Внеземной — вы молодцы. Славно поработали. До встречи на борту Нечто.

Внеземной воспламенил свой безгласный идиотский палец, а обнаженный Уитли дружелюбно помахал своим стационарным ректальным зондом, совсем как миролюбивый прокаженный, исполняющий нью-портский котильон. Когда человек и инопланетянин удалились, я отдал «Фу-файтерам» команду восстановить гарднеровский дом и уложить вымытого и получившего первую медицинскую помощь скептика в его собственную постель. Вряд ли завтрашний рассвет станет свидетелем возобновления прежней карьеры упрямца.

Я вернулся на Веретено, поздравив себя с удачно выполненной миссией. Как-никак, я помог себе и своим соотечественникам на некий неопределенный срок продлить наше уже не совсем смертное, но еще не совсем небесное существование. Совсем неплохо для одной ночной вылазки. Особенно для смурного привидения, которое на самом деле не больше чем сочетание духовной язвительности и вербальных тиков.

К моему великому удивлению, на борту Веретена я обнаружил ожидающего меня коллегу — заляпанного чернильными пятнами жалкого субъекта, однако для привидения весьма общительного (мы, призраки, являемся овеществленными и зримыми свидетельствами внутренних страхов).

— А, Беррик, рад тебя видеть! Какими ветрами?..

Травен осторожно пожал мою руку, и я незамедлительно узнал в нем горестного вестника плохих новостей.

— Боюсь, только что поступили новые указания, Амброз. Похоже, мы еще не заслужили отдыха. Нашему работодателю требуются два опытных оперативника для работы в Белом доме. Похоже, президент серьезно обеспокоен. Он только что просмотрел кассету с видеозаписью одного навороченного голливудского фильма и теперь опасается, как бы мы не сотворили нечто подобное с его домом…

В первое мгновение я готов был ответить отказом, продемонстрировать непокорство (обреченное по определению на неудачу), но тут же передумал.

— Ах, Беррик, снова приходится расплачиваться за наш опыт, — проговорил я, устало кивнув.

— Опыт, по твоим собственным словам, есть не что иное, как мудрость, которая лишь помогает нам принять как малоприятного старого знакомого ту глупость, которую мы уже совершили.

— Ты такой же незадачливый плагиатор, как и капитан Карл, старый ты греховодник! — улыбнулся я. — Что ж, тогда надо спешить.

И мы снова забрались в Веретено и продолжили нашу работу на Нечто.

«Working for the U». Перевод А. Бушуева

ОТОРВЕМСЯ ПО ПОЛНОЙ!

Несколько лет назад Международный конвент любителей фэнтези снова стал проводиться в Провиденсе, где когда-то состоялся впервые. Я побывал на нем, хотя, признаюсь, и не большой любитель подобных сборищ. Просто конвент проводился практически в двух шагах от моего дома. Ужиная в китайском ресторанчике, я оказался подле Эрин Кеннеди, дочери издателя и редактора Энн Кеннеди. Я быстро выяснил, что Эрин, как и многие подростки, любительница рок-группы «Cure», которая мне также очень нравится. И тут что-то случилось.

Мне давно хотелось сочинить готическую историю в духе песен «Cure», однако никак не удавалось нащупать сюжетную основу. На сей раз в считанные секунды за время разговора с Эрин я уже четко представил ее в качестве героини моего будущего рассказа.

Спасибо тебе, Эрин.

1. В гуще дней

В десять раз больше своих реальных размеров и в два раза более трезвое, чем в реальной жизни, изображение Роберта Смита задумчиво взирало с потолка спальни Эрин Меркин. Сидящий на темной лестнице вокалист и автор текстов британской группы «Cure» был запечатлен на снимке в самую что ни на есть безжалостную готическую минуту. У Смита лицо беспризорника, обильно покрытое черно-белым макияжем; помести его рядом с портретом кого-то из его духовных предшественников — скажем, Эдгара По или Шелли, — и вы непременно посчитали бы этих печально известных ипохондриков девятнадцатого века безудержными оптимистами. На физиономии, вернее, на веках у Смита настолько густой слой туши и черной обводки, что ему впору изображать енота. Губы накрашены такой темно-бордовой помадой, что кажутся почти черными.

Однако самое удивительное — это его волосы, черные крашеные волосы. Прическа Смита выглядит как результат удара молнии или неаккуратного обращения с электрическими пробками. Локоны певца торчат во все стороны, напоминая змеиное гнездо. При взгляде на них рождается ощущение, будто они живут отдельной от их обладателя жизнью.

С прилепленного к потолку плаката этот постмодернистский Артюр Рембо, известный под именем Роберта Смита, хмуро — с классически обворожительным отчаянием, столь привлекательным для чувствительного и недовольного жизнью юного создания (отчаяние это лучше всего выражено в следующей его строчке: «Вчера я почувствовал себя таким старым, что понял — можно умирать») — взирал на обитательницу крошечной спальни в доме на окраине города, типичной аккуратной девичьей спальни, если бы не все эти готические прибамбамсы, — на девушку по имени Эрин Меркин.

Безнадежно четырнадцатилетняя, Эрин лежала на спине аккурат по диагонали заправленной еще с утра кровати. Ее прикид и поведение являли собой разительный контраст с розовым, отделанным оборками стеганым покрывалом. Из проигрывателя компакт-дисков, установленного в режиме бесконечного воспроизведения одной дорожки, звучала меланхолическая песня мистера Смита «Желание невозможного», повторяясь снова и снова, навевая на девушку волны вселенской скорби.

С головы до ног одетая в черное, начиная от чудовищно огромных башмаков и до просторных штанов с множеством карманов и суперразмерной футболки с длинными рукавами (с рекламой длинных гвоздей, какие не продаются в магазинах скобяных изделий), в ней мгновенно можно было опознать стойкую поклонницу мистера Смита со товарищи. Мрачный наряд Эрин дополняла гирлянда всевозможных побрякушек — пирсингов, фенечек, цепей и цепочек и прочего пластмассового или металлического ширпотреба.

Единственной аномалией тщательно продуманного облика Эрин были ее волосы. Длиной до подбородка, мягкие и гладкие, цветом напоминая осенние листья, они более приличествовали какой-нибудь фолк-певичке или хиппи, нежели любительнице крутых клубных вечеринок.

Мысли Эрин наверняка сосредоточились именно на столь вопиющем несоответствии. Хорошенькое бледное девичье личико неожиданно исказила гримаса ярости, отчего серебряный пирсинг в ноздре подпрыгнул на дюйм вверх, а сама она обеими руками дернула себя за волосы.

Издав животный вопль, Эрин попыталась вырвать волосы с корнями, однако с достойным восхищения здоровым упорством те выдержали самые активные покушения на свою целостность. Признав в конце концов поражение, Эрин отпустила на свободу ни в чем не повинные волосы и засунула руку в глубокий карман на бедре. Пальцы с обгрызенными ногтями, покрытыми зловещего оттенка лаком — такой лак продается под названием «Черное гетто», — извлекли на свет божий маленький сотовый телефон. Эрин яростно набрала номер.

— Привет, Элис, это ты? Ага, я. He-а, она меня не отпустит. Ненавижу ее!.. Да наплевать, что она мне родная мать! Она меня не понимает и никогда в жизни не поймет! Тебе-то везет!.. Слушай, встреть меня на пляже, на досках. Уроки? Ты чего, с дуба рухнула? Ладно, пока! До скорого!

Эрин засунула телефон обратно в карман и встала с кровати. Сняв с вешалки рюкзак (на его ткани живого места не было от наклеек), она протопала за порог с таким грохотом, как последняя группа английских военнопленных, что строем прошла по мосту через реку Квай.

Из своего угла непреклонный Роберт Смит обозревал пустую комнату, и суровое выражение его лица менялось синхронно музыке, причем сильнее всего в те мгновения, когда оставленный без попечения хозяйки проигрыватель воспроизводил фразу: «Звезды затуманены тучами и слезами, и я хочу исчезнуть».

2. На берегу

Протянувшийся вдоль пляжа голый дощатый настил под ноябрьским солнцем казался похожим на бледный деревенский сыр. Галереи игровых автоматов и торговые киоски, тянувшиеся параллельно ему вдоль западного края, ввиду приближения зимы были забиты фанерными щитами. Пустынный пляж за ограждением, спасательные вышки которого теперь хранились в сараях по соседству, вызывал ощущение, будто терпеливый берег и тревожное море бесстрастно уживались друг с другом в течение примерно тысячелетия без какого-либо вмешательства со стороны людей.

Топанье, с которым Эрин покинула спальню, сделалось заметно тише. Девушка подошла к скамейке, обращенной к морю, опустилась на нее и положила рядом с собой рюкзак. Примерно минуту она сидела, устремив взгляд за линию горизонта. Затем порыв холодного ветра заставил ее вздрогнуть и потянуться за рюкзаком. Из него она вытащила кожаный жилет, украшенный нашивками и булавками. Натянув это не слишком надежное одеяние на футболку с длинными рукавами, она вновь принялась копаться в рюкзаке, из которого вытащила пачку индийских сигарет-самокруток и зажигалку. Вскоре сладковато-пряный сигаретный дым перекрыл запах соленого морского воздуха.

Какое-то время, явно отвлекшись от окружающего мира, Эрин задумчиво курила. Неожиданно, без очевидного намека, она подняла с колен пачку индийских сигарет и подала кому-то у нее за спиной.

— Спасибо!

Это пришла Элис. Прежде чем сесть на скамейку рядом с подругой, она тоже взяла сигаретку и прикурила.

Элис Беймонт была Эрин сестрой по духу. Выдержанный в той же цветовой гамме наряд свидетельствовал о преданности готике до гроба. Облик девушки дополняла прическа — чернозеленые космы с отдельными розовыми прядками. Жутковатая прическа эта была нахлобучена на длинное некрасивое лицо подобно гнезду чайки на вершине утеса.

Эрин бросила завистливый взгляд на прическу подруги, затем раздавила ногой окурок и отбросила его прочь.

— Боже мой, мне этого не вынести! Ты посмотри на свои волосы! Вот это причесон!

Элис принял а жеманную позу, явно польщенная услышанным.

— Их уже полгода не касалась расческа.

Эрин шлепнула по шелковому занавесу своих собственных золотистых прядок.

— Я бы все на свете отдала, лишь бы избавиться от этой дряни. А она мне не разрешает!

— Почему? Объясни-ка еще раз.

— Из-за отца. Она все время талдычит, как он «обожал» мои волосы. Мол, я могу делать с собой все что угодно, только не смею менять прическу. Я тоже любила папеньку и очень горевала, что он помер. Но нельзя же в течение двух лет носить на голове могильную плиту!

— Отстой. А если ты все-таки сделаешь то, что хочешь?

— Будет столько крику и слез, что даже подумать страшно. А там — кто знает? Может, возьмет да попрет меня из дома, отправит жить к тетушке Глэдис. Этого только на мою голову не хватало. Вообще-то я к маменьке ничего отношусь, да и дома мне нравится. Вот только ее диктаторские ухватки сидят у меня в печенках.

Элис докурила сигарету.

— А убежать не думала?

Эрин пренебрежительно фыркнула.

— Куда? Чтобы закончить жизнь опустившейся тридцатилетней потаскушкой на каком-нибудь автовокзале, да еще подсевшей на иглу?!

— Даже не знаю, что сказать. Вот Шарлотта иногда…

— К черту твою Шарлотту! Она заносчивая, испорченная, богатая стерва! Нет уж, придется посмотреть правде в глаза — я здесь застряла надолго, если не навсегда.

Элис услужливо переменила тему разговора. Еще полчаса девушки говорили о мальчишках, учителях и школьных компаниях. Обменялись информацией о новых сортах лака для ногтей. Обсудили ряд вопросов, связанных с музыкой, — например, вероятность того, что «Cure» отправятся на гастроли и дадут необъявленный бесплатный концерт в местном общественном центре, а их, Элис и Эрин, сидящих на первом ряду, пригласят подняться на сцену.

В конце концов, когда солнце начало опускаться все ниже за спинами подружек, Элис заявила, что ей пора домой, потому что мать скоро будет кормить ее любимой едой: мексиканскими лепешками и куриной лапшой.

— Круто! — отозвалась Эрин с натужной беззаботностью. — Я еще немного здесь потусуюсь.

Элис направилась к улице, ведущей в городок, и вскоре совсем исчезла из виду. Чувствуя, что становится холоднее, Эрин встала и сделала по песку несколько шагов вниз, к морю. Приняв скорбный вид самой настоящей мученицы, она зашагала вдоль берега, громко топая огромными башмаками.

При этом она тащила за собой рюкзак, держа за лямку, — этакий богемный Кристофер Робин, волочащий за ногу пьяного Винни Пуха.

3. У края морской пучины

Небо над восточным краем океана сделалось лиловым. Напоминая богом забытый армейский взвод, клочок голубизны в западной части небосвода яростно пытался отбить неминуемое наступление темно-алого заката на одном фланге, пока с другого к нему тайком подползали густые тени.

Эрин прекратила бесцельные скитания примерно в полумиле от развлекательного центра, на пустыре, где с морем граничили лишь песчаные дюны. Это было место, прекрасно отвечавшее ее внутреннему состоянию: пустынное, бессмысленное, бесплодное, открытое всем ветрам. Девушка посмотрела на равнодушную гладь океана.

Подобно неожиданному взрыву белых гроздьев пены ослепительно яркие звезды начали прорывать черный бархат вечернего неба. Неожиданно от него отделился одинокий блуждающий луч света и стал опускаться на землю.

Широко открыв глаза, Эрин наблюдала за тем, как падающая звезда с каждым мгновением делалась все ярче и крупнее. Ее прохождение сквозь слои атмосферы скоро можно было разглядеть благодаря яркой огненной короне. Падение сопровождалось хорошо различимым шипением и треском.

В следующее мгновение звезда рухнула в воду в нескольких сотнях ярдов от берега, произведя при этом на удивление почти не слышный всплеск.

— Ухты! Неужто можно загадать желание? Я забыла об этом, пока ты падала, мисс Звезда. Хотя что мне терять? Ну хорошо, я хочу… Я хочу… оторваться по полной программе! — задумчиво произнесла Эрин, обращаясь к затонувшему светилу.

Рухнув на песок в полулотосе, Эрин решила дождаться результатов своего случайного призыва к магии космоса.

Отпет на призы» пришел минут через двадцать.

Из поды вынырнуло необычное существо — разглядеть его в сумеречном свете девушка смогла лишь частично. Ей показалось, что оно состоит из бесчисленного множества крошечных ножек. Ножки эти, полосатые, как леденцы, росли из тела, напоминавшего клубок влажных морских водорослей.

Эрин испуганно вскочила и бросилась наутек.

Загадочное существо подползло к кромке воды и остановилось. Затем совершенно по-собачьи принялось отряхиваться.

Эрин немедленно узрела чудо: перед ней стояли ожившие волосы Роберта Смита.

Теперь существо напоминало жуткий парик с бесчисленными махонькими щупальцами на внутренней стороне. Каким бы ни было тело, к которому крепились волосы и безобразные ножки, оно отличалось практически одномерностью, являя собой лишь тоненький слой кожи. Никаких органов чувств видно не было. Однако если созданию и недоставало тела, то его отсутствие прекрасно дополнялось волосяным покровом. Этой черной колючей массе волос, достойной мифической Медузы, вполне хватило бы и мистеру Роберту Смиту, и его супруге, и с лихвой досталось бы их наследнику.

Почему-то импозантная внешность пришельца развеяла ее страхи, и Эрин осторожно приблизилась к морскому гостю.

— Привет, парниша, это я. Тебя можно погладить?

Девушка вытянула руку. Существо в ответ игриво вздрогнуло.

Затем оно в мгновение ока скакнуло Эрин на руку, откуда перепрыгнуло на голову, впившись в кожу всеми своим крошечными, но чрезвычайно цепкими ножками.

4. Почему я не могу стать тобой?

На какую-то долю секунды Эрин почудилось, будто ей в череп вонзили тупые столовые ложки тысячи голодных детей. Она попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Перед внутренним взором пронесся целый калейдоскоп мрачных психоделических образов, а в уши ворвался вибрирующий, неясного происхождения визг. Пирсинг в ноздре, казалось, раскалился добела. По всему телу девушки пробежали мышечные судороги, раскачивая его наподобие банки с дождевыми червями, получившей разряд электрического тока. Рот наполнился настоящим пиршеством вкусов, как знакомых, так и незнакомых.

В следующую секунду все пришло в норму. Боль куда-то исчезла. Органы чувств вернули привычные образы окружающего мира: песок, небо, звезды и море; свист холодного ветра и запах подсыхающих водорослей.

А что же напавшее на нее существо? Оно куда-то подевалось или все еще восседает на голове? Ведь она его больше не чувствует.

Эрин осторожно подняла руку на уровень подбородка. И с непривычной для себя благодарностью прикоснулась к своим ненавистным длинным прямым волосам…

Однако в то же самое мгновение ее руки взметнулись вверх.

— Бр-р! — попыталась она сдержать крик омерзения.

Предельно осторожно, как будто стремясь удержать на голове невесомую книгу, Эрин наклонилась, чтобы поднять рюкзак. Покопавшись в нем, извлекла карманное зеркальце.

Еще не совсем стемнело, и в отблесках городских фонарей Эрин сумела кое-как разглядеть себя.

Ее не без оснований можно было назвать клоном Роберта Смита. На голове девушки башней вздымалась масса черных, торчащих во все стороны волос.

Рассматривая себя в овале зеркальца, Эрин заметила, что один волосок начал опускаться вниз. Затем он обвился вокруг зеркальца и повернулся так, как будто сам желал полюбоваться на свое отражение.

— Спасибо, что одолжила мне глаза и голову. Мне они ужасно идут.

Голос отличало бесполое самодовольство. Прозвучал он самым невероятным образом из места, находившегося всего лишь в дюйме от уха Эрин.

— Кто… кто это говорит?

— Да я это, твой новый друг.

— Ты что, телепатией со мной занимаешься?

— Не в принятом смысле этого слова. Я имею доступ к твоим неврологическим структурам, однако прямое их считывание — малоэффективное занятие, отнимающее уйму времени. Я в состоянии диагностировать твои нервные импульсы еще до того, как они поступают в речевой аппарат, что в принципе можно назвать слухом. В свою очередь, я отправляю мои ответы прямо в твою звуковоспринимающую систему. Это гораздо проще, чем пытаться вмешиваться в кору головного мозга.

— Так что же, кроме меня, тебя никто не слышит?

— Совершенно верно.

Эрин засунула зеркальце в карман и закрыла ладонями уши. Затем беззвучно, одними губами произнесла «скажи что-нибудь».

— Разумный способ проверки того, что ты от меня услышала. Вижу, ты наделена острым умом, Эрин.

Эрин безвольно опустила руки.

— Спасибо. И без тебя знаю. Точно так же говорят все учителя, прежде чем засыпать меня на экзамене. Постой-ка, а откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Повторяю: у меня есть доступ к твоему мозгу и его содержимому.

— Как-то все это жутко. Будь ты парнем, я бы точно испугалась. Но поскольку ты что-то вроде инопланетянина, то я, наверное, трусить не стану. Имя у тебя есть?

— Можешь называть меня Гусеницей.

— Клево! А ты знаешь…

— …что так называется песня твоей любимой группы? Конечно, знаю.

Эрин почувствовала, что мало-помалу начинает приходить в себя. Ситуация была совершенно невероятной, однако бесчисленные фильмы, видеоигры и телевизионные шоу подготовили ее к подобной встрече. Контакт с загадочным существом происходил вполне мирно, без каких-либо скверных последствий. Единственный его результат — она получила прическу, о которой все время мечтала.

Эта мысль невольно вызвала другую.

— А что случилось с моими прежними волосами?

— Я поглотил их, чтобы снова наполниться после тяжкого выхода на сушу. Пока мы с тобой связаны воедино, твои настоящие волосы тебе не понадобятся.

Его слова вызвали у Эрин дрожь.

— Ты, случаем, не собираешься использовать меня как куклу на ниточках?

— Я вообще никак не собираюсь тебя использовать, если, конечно, это не понадобится для выполнения моего задания.

— Что же это за задание?

— Мне предстоит европеизировать вашу планету.

5. Крушение Юпитера

Последняя фраза Гусеницы слегка обескуражила Эрин.

— То есть? Ты собираешься сделать весь мир похожим на Европу? Неужели нам придется слушать пиликанье французского аккордеона или танцевать немецкие польки? А как же еда? Я улиток не ем!

— Ты не понимаешь. — В голосе Гусеницы прозвучало раздражение. — Я имею в виду мою родную планету, Европу, одну из лун Юпитера.

— Так ты собираешься что-то сделать с нашей Землей, чтобы она стала похожа на твою луну? Но зачем?

— Надеюсь, ты в курсе того, что несколько лет назад моя планета столкнулась с кометой Шумахера-Леви?

— Да за кого ты меня принимаешь? С какой стати мне обращать внимание на подобные фишки? Мне тогда было десять, и я все еще играла с Барби!

— Тогда позволь показать тебе видеозапись.

Перед глазами Эрин возникло изображение, скорее напоминавшее ставший явью сон. Эту картину она наблюдала с ближней орбиты гигантского пятнистого шара — Юпитера. Пока Эрин как зачарованная разглядывала фантастический пейзаж газового гиганта, откуда ни возьмись возникла комета Шумахера-Леви, которая вскоре врезалась в огромную планету.

Через пару секунд к Эрин вернулась способность видеть.

— Ух ты! Фейерверк!

— Верно. Это происшествие чрезвычайно встревожило мою расу. Несмотря на то что мы живем под слоем льда толщиной две мили, мы понимаем, что отнюдь не защищены от повторения чего-то подобного в будущем. Нам потребовалось создать второе место обитания для нашей расы. Выбор пал на ваш мир, что, однако, было определено еще одним фактором.

— Каким же?

— Из перехваченнных передач вашего радио нам стало известно, что ваше национальное космическое агентство планирует отправку зонда на нашу планету. По расчетам, зонд просверлит дыру в священном слое спасительного льда и упадет в наши счастливые моря. Этого нельзя допустить. Вот почему меня отправили в межпланетном ледяном коконе, поручив стерилизацию вашей планеты.

Эрин не смогла подавить грубый неприличный хохот.

— Не хочу обижать тебя, Гусеница, но каким образом одинокая говорящая половая тряпка собирается покорить целый мир? Особенно если принять во внимание, что ты привязана ко мне? Ты представляешь, насколько бессильны девчонки-подростки вроде меня в моей стране?

— Бессильны? А не вы ли сделали миллионерами парней из «Бэкстрит бойз»?

— Гос-с-с-споди!.. Поверь мне, я к этому не имею никакого отношения!

— А, не важно. Скоро мой план станет понятен всем — после того как мы доберемся до твоего дома. Я намерен превратить его в штаб-квартиру, откуда займусь изменением вашего мира.

Эрин вызывающе сложила на груди руки.

— А если я даже не пошевелюсь?

— Увы, в таком случае мне придется столкнуться с печальной необходимостью взять на себя контроль за твоими моторными функциями, — заявил Гусеница.

Эрин тотчас сорвалась с места, чувствуя, что помимо ее воли ноги несут ее через весь пустынный берег прямиком к дому.

— О нет! Прекрати! Немедленно!

— Неужели я перенапрягаю твое тело?

— Нет, но я терпеть не могу бегать! Это как в нашем школьном спортивном зале — становишься вся липкая от пота!

— Потоотделение — хорошее дело. Если позволишь, я немного увеличусь в размерах, чтобы использовать твой пот для моего питания.

— Нет! Не надо! Я буду потеть! Буду!

6. Радушная встреча

По пути домой Эрин был показан еще один фрагмент научно-популярного образовательного фильма. На сей раз при его «просмотре» она испытала мультисенсорную стимуляцию. Эрин с ужасом ощущала, что, ничего не видя и не слыша, мчится галопом по ночным улицам родного городка, пусть даже и практически пустынным. Однако она вынуждена была признать, что Гусеница знает, что делает.

Эрин плавала в темных, солоноватых, перекатывающихся гулким эхом морях Европы. Несмотря на недостаток солнечного света, она каким-то непонятным образом воспринимала этот безумный природный мир во всей его красочной полноте. Кишащий яркими и причудливыми формами жизни, как подвижными, так и неподвижными, испещренный оазисами с курящимися жерлами вулканов, родной мир Гусеницы, похоже, был деятельным и энергичным. Мимо Эрин проплывали многочисленные соплеменники Гусеницы. Некоторые из них передвигались независимо, однако большинство восседало на более крупных созданиях, которые варьировались от продолговатых, гладкокожих, похожих на акул тварей до огромных, раздувшихся шарообразных созданий. Эрин предположила, что другие гусеницы полностью подчинили себе своих «скакунов», подобно тому, как новоявленный знакомый подчинил себе ее тело.

С каждой секундой приближаясь к божественному куполу — поначалу она лишь смутно ощущала его, затем он стал более осязаемым, — Эрин плыла, рассекая приятную, теплую толщу вод. Наконец впереди замаячил зазубренный, мерцающий слабым светом низ исполинского слоя льда, защищавшего собой биосферу Европы. Эрин почувствовала, как душа ее наполняется глубоким религиозным трепетом перед чудесным щитом, благодаря которому и существует этот удивительный мир. Ощущение было сродни присутствию на рождественской и пасхальной службах одновременно.

Европа исчезла, и к Эрин вернулось осознание ее родного мира. Она была почти что дома.

— Теперь тебе понятно, почему мы не позволим землянам святотатственно проникнуть под нашу ледовую мантию? А после того как и ваша планета будет помещена под такую же, любой из ваших видов, которому посчастливится приспособиться к новым условиям и выжить, наверняка будет нам благодарен.

— Мы, люди, — крайне неблагодарные ублюдки.

— Не важно. У нас хватит великодушия, чтобы простить вам скверные манеры.

У самого порога Эрин остановилась.

— Если я верну тебе контроль, ты пообещаешь не убегать?

Эрин вздохнула.

— Ну хорошо. Да и куда бежать? Разве что в полицейский участок: мол, мои волосы хотят, чтобы их представили правительству США.

— Мне нет никакого дела до ваших Старших. Мне они совершенно безразличны.

Эрин усмехнулась.

— Ты здесь не более часа, а уже заговорил голосом нашего радио.

— Мы многое узнали из вашего неразумного расточительного радиовещания.

Входная дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла фигура матери Эрин.

Ростом Энн Меркин была немного выше своей мятежной дочери, на круглом, как и у Эрин, лице, по которому, правда, уже пролегла сеть морщинок, читалось такое же упрямство. Волосы, подернутые сединой, были собраны в пучок на манер наполовину очищенного банана. Интересно, пошевелились ли ее непокорные пряди, выражая сочувствие новой прическе дочери? Или то была всего лишь игра теней?

Энн была одета в халат и тапочки. На лице выражение, типичное для всех родителей: тревога, гнев и изумление одновременно.

— Что ты делала на улице в такой поздний час, юная леди? И почему… Боже мой, что ты сотворила со своими волосами?

— Мам, может, не будем обсуждать это перед дверью?

Схватив дочь за плечо, Энн Меркин втащила ее в дом.

— Посмотри, на кого ты похожа! Настоящая дикарка! Твой отец, должно быть, перевернулся сейчас в гробу! И это в ответ на нашу заботу! Но ты ведь ничего не ценишь! В жизни не видела более неблагодарного ребенка! Нет, это последняя капля, чаша моего терпения переполнена! Я прямо сейчас звоню тете Глэдис!

— Что это за тетя Глэдис? — спросил Гусеница.

— Сестра моей матери, настоящая стерва! Живет в деревне. Меня наверняка там неделю продержат взаперти. Но сначала попытаются обрить мне голову.

Слой инопланетной кожи на голове Эрин съежился от отвращения.

— Быть такого не может!

Энн Меркин уже набирала телефонный номер.

— Прекратите ваши бредни, юная леди!

Длинный завиток новой прически Эрин выскочил подобно пружине и обвился вокруг шеи женщины.

— Ой!

— Не задуши ее, Гусеница! Так и убить недолго!

Подобно карточному домику Энн Меркин без чувства повалилась на застеленный линолеумом пол. Гусеница же ответила Эрин:

— Я причиню ей небольшое неудобство лишь на короткое время — мне нужно взять под контроль ее сонные центры. Теперь эти цепи замкнуты в контур обратной связи, и она не будет ничего понимать до тех пор, пока я не разбужу ее.

Висящая телефонная трубка издавала раздраженные гудки отбоя, и Эрин рассеянно положила ее на место. Затем подошла к матери и повернула ей конечности так, чтобы той было удобнее лежать. А чтобы лучше спалось, принесла из гостиной подушку и вязаный шерстяной платок.

Гусеница не мешал ей, а после того как Эрин закончила, сообщил:

— Отлично. Теперь мы должны приступить к работе.

7. Прыгая в чей-то поезд

На часах давно была полночь. В доме и вокруг него стояла гулкая тишина. Все и вся — включая и Энн Меркин — спало безмятежным сном, не ведая о грядущей судьбе планеты, рождавшейся под пальцами Эрин.

Судя по всему, пальцы девушки обрели недюжинную сноровку и свой собственный разум. Как ни странно, она взялась делать то же самое, что мальчишки, любители всяких машин и механизмов, делают с автомобилями. При помощи нескольких инструментов — кухонного ножа, пинцета, игровой приставки и портативного фена — руки Эрин принялись собирать какой-то странный механизм.

Сначала она наблюдала за тем, как хорошо знакомые ей пальцы с обгрызенными ногтями, покрытыми лаком «Черное гетто», разбирают телевизор, радио, видеомагнитофон, микроволновку и электрочайник, которые прямо на глазах превратились в кучу бесполезного хлама, наваленного на полу гостиной. Затем Эрин изумилась тому, как Гусеница, ловко орудуя ее собственными конечностями, принялся собирать эти компоненты в соответствии с какими-то только ей ведомыми инопланетными правилами. Эрин и представить себе не могла, что носик электрочайника способен испускать микроволны, однако, видимо, именно таким образом собрался использовать его Гусеница.

После первого часа трудоемкой работы Эрин почувствовала, что ей становится скучно и неудобно сидеть в одной позе.

— Эй, Гусеница! Можно мне сесть иначе? Такое ощущение, будто у меня ноги начинают отваливаться!

— Извини. Позволь мне изменить форму твоих скверно отрегулированных циркуляционных каналов и избавить тебя от дискомфорта.

Не меняя позу ни на дюйм, Эрин почувствовала, что больше не испытывает никакого неудобства.

— О черт, спасибо! — Подобное внимание к ее конфискованному телу заставило Эрин задать новый вопрос: — А как же вам удается выжить в нашей атмосфере? Почему ты не дергаешься, как рыба, вытащенная из воды?

— Моя раса анаэробна. Для нашего метаболизма кислород не нужен, хотя мы можем существовать и в кислородном, и других режимах. Следует признаться, однако, что меня сильно угнетает сухость вашей атмосферы.

— Намочить тебе голову?

— Может, немного позже. Нам нужно доделать работу.

В тягостных трудах прошло еще полчаса. Эрин поймала себя на том, что у нее возник еще один вопрос.

— На вашей Европе есть такая вот техника? В ваших фильмах я ничего подобного не видела.

— Нет, мы не технологическая цивилизация. Мы занимаемся непосредственным ментальным контролем над силами вселенной. Понимаешь, космические возмущения в континууме пространства-времени, создаваемые танцем электромагнитной гравитационной плазмы в самом Юпитере и его спутниках, дают нам непосредственный доступ к определенным разновидностям энергии. Мы естественным образом научились манипулировать силами, о которых вы, низшие виды, даже не имеете представления. Однако на вашей холодной планете мне приходится прибегать к более грубым методам, извлекая энергию из глубин твоей памяти.

— Что за околесицу ты несешь? Я ни хрена не понимаю в этих электронных штучках.

— Тебе так кажется.

Эрин оставалось лишь задуматься над истинным смыслом этого утверждения. Гусеница тем временем продолжал свою работу. Под конец девушка почувствовала, что погружается в сон, хотя усталые глаза ее оставались широко открыты, чтобы и далее направлять движения рук.

Когда она окончательно пробудилась, миновало несколько часов. В руках она сжимала рукоятку игровой приставки, от которой провода тянулись к беспорядочной груде хлама, испускавшей приглушенное мерцание. На экране приставки беспорядочно мельтешили изображения неведомых символов.

— Мне нужно еще несколько деталей, которых нет в твоем доме. Придется отправиться на военную базу.

С той минуты, когда они с Гусеницей стали практически одним целым, Эрин не слышала ничего безумнее. Абсурдность услышанного по настоящему «завела» ее.

— Да ты в своем уме? Меня же там пристрелят!

Гусеница остался по-прежнему невозмутимым.

— Смею с этим не согласиться. Видишь ли, исследуя твой разум, мне удалось обнаружить некий латентный, законсервированный потенциал твоего мозга, который значительно облегчает нашу задачу. Похоже, в качестве частичной компенсации за в высшей мере неудачное место появления на свет ваша раса научилась, сама того порой не ведая, обходить кое-что из законов физики. Вам доступны нелокализованные действия, экстратемпоральное восприятие и другие относительно редкие способности, отсутствующие у более сложных и высокоразвитых существ вроде меня. Я всего лишь предлагаю взять эти ваши таланты под мой непосредственный контроль.

— Все равно не пойму, что означает вся эта чушь.

— Только то, что я сказал. Пожалуйста, сосредоточься на мысли о ближайшей военной базе, которая тебе известна.

Эрин послушно воспроизвела в памяти образ форта Вандермир, в котором ее отец проходил службу в рядах Национальной гвардии.

Морозное небо над казармами было пасмурным. Эрин резко развернулась, под ногами хрустнул гравий. Единственное, что она могла различить, — это силуэт часового у ворот, устремившего взгляд за пределы базы — откуда, собственно, и могли проникнуть потенциальные злоумышленники.

— Черт!.. — выругалась Эрин, услышав, как леденящую тишину нарушил кашель часового.

— Тихо! — оборвал ее Гусеница. — Сейчас я исследую вот то строение без окон, склад…

Внутри похожего на сарай здания царила полная тьма. Однако Эрин с удивлением обнаружила, что способна видеть и в темноте, правда, черно-белым зрением. Гусеница направлял девушку то вверх, то вниз по многочисленным проходам, и вскоре она набрала массивную стопку каких-то железок.

В следующую секунду Эрин с облегчением бросила свою ношу на пол гостиной родного дома.

Подняв с пола руками девушки датчик глобальной системы навигации, Гусеница произнес:

— На этом приборе нестандартные крепления. Давай сходим в магазин скобяных изделий.

Первый прыжок сквозь ткань пространства прошел довольно гладко, так что перспектива повторной телепортации не слишком ее испугала.

— Может, зайдем и за едой? В доме нет даже плитки шоколада!

Эрин с неослабным вниманием следила за тем, что Гусеница после этого сделал с ее разумом.

8. Влюбленные Коты

Подкрепившись дюжиной плиток «Кит-Кат», позаимствованных из запасов запертой бакалейной лавки — разве есть преграды для путешествующих в пространстве? — Эрин несколько долгих часов трудилась под руководством Гусеницы. Когда рассвет перешел в утро, гостиную стал медленно заливать солнечный свет. При этом все то жутковатое, что было наполовину скрыто ночной тьмой, постепенно начало открываться взору. Эрин чувствовала, что с каждой минутой ей становится все больше не по себе. Неустанная работа Гусеницы над Машиной Судного Дня требовала от Эрин постоянных движений: она то забиралась на стулья, то слезала с них, то ползла под вытянутыми в самых разных направлениях полками с электрическими цепями, то протискивалась в какие-то полости. В результате она ощущала себя совершенно взмыленной, словно пробежала марафон от пляжа до дома. От нее на милю разило потом. Эрин испытывала необоримое желание вымыться, а заодно выкурить индийскую сигаретку.

— Гусеница, мне нужен отдых!

— Тебе больно?

Эрин прислушалась к своим мышцам. Как ни странно, они не чувствовали усталости.

— Нет. Но мне нужно принять душ, а не то я грохнусь в обморок!

— Я бы тоже не прочь погрузиться во второсортные и все же освежающие воды вашего мира. Однако сначала надо приступить к его преобразованию в соответствии с европейскими стандартами. Вся наша цивилизация целиком и полностью в моей власти.

— Я-то не нанималась на эту работенку.

— А разве не ты на берегу моря протянула мне доверчивую руку межпланетной дружбы?

Эрин ответила не сразу.

— Ну, вообще-то типа того… Но это было до того, как я узнала о твоих черных замыслах.

— Неужели тебя волнует судьба Земли? Только не пытайся убедить меня в любви ко всему человечеству. Вспомни, что я обладаю доступом к твоей памяти. Не ты ли частенько желала этому миру провалиться в тартарары, чтобы тем самым покончить с твоими так называемыми страданиями?

— Я… я всего лишь хандрила! У меня и в мыслях не было причинять кому-то зло! Просто мне становится хреново, когда разные придурки несут всякую околесицу! Как в дни войны в Персидском заливе, когда я была маленькой, — тогда все вокруг болтали, что задушили бы первого встречного араба собственными руками!

— Тем не менее тебя должно радовать, что жалкая загадка человеческого существования вот-вот будет разгадана.

Эрин попыталась телепортироваться в полицейский участок, однако из ее попытки ничего не вышло. Очевидно, подобная функция оставалась под контролем Гусеницы. Вместо этого она безвольно попятилась назад от инопланетной машины. Рукоятка игровой приставки была по-прежнему подсоединена проводами к хитроумному устройству. Пальцы Эрин заплясали по кнопкам управления, и по дисплею замелькали какие-то странные изображения.

— Дверь в Комнату Смеха!

Внутренности машины наполнились ослепительным сиянием, и в следующее мгновение раздался негромкий хлопок.

Появившееся из недр агрегата создание напоминало шаровую молнию или призрачный огонек болотного газа — искрящийся, рыхлый сгусток энергии, с той разницей, что в нем таились бесконечные глубины, заполненные вспененными, туманными образами. Эрин показалось, что она разглядела среди них что-то вроде мордочки Чеширского Кота, которая на миг растаяла, затем появилась снова, затем еще и еще, раз за разом. Эрин ощущала, как от существа исходят любопытство, радость и бьющая ключом энергия. Будто пытаясь привлечь к себе ее внимание, оно «заурчало». Звук этот явно был адресован подсознанию, тем не менее был доступен обычным органам чувств.

— Что… что это?

— Разумное существо, целиком состоящее из того, что ваши ученые недавно окрестили «странной энергией». Оно появилось непосредственно из субстрата самой вселенной, того, что находится ниже уровня Планка. Мы часто используем эти создания в роли помощников, поскольку они умеют манипулировать материей непосредственно на квантовом уровне.

Неожиданно в гостиной материализовалось второе существо — Эрин поймала себя на том, что мысленно называет их Влюбленными Котами. «Котик» не стал ожидать своего «собрата» и мгновенно юркнул сквозь стены дома, не причинив им ни малейшего вреда.

Затем Влюбленные Коты стали появляться один за другим, увеличиваясь в количестве с каждой секундой. Все они исчезали в самых разных направлениях. Лишь первый кот оставался на прежнем месте.

— Он служит чем-то вроде реле связи между машиной и остальной стаей, — объяснил Гусеница.

— Что же они будут делать?

— Я даю им разные задания. Во-первых, им предстоит увеличить альбедо — отражательную способность — шапок льда на ваших полюсах. Эго приведет к резкому похолоданию на Земле, поскольку все больше и больше солнечной энергии будет возвращаться в космос. Те, кого ты называешь Влюбленными Котами, займутся другими вещами, например, возьмут под свой контроль углерод. Ваш испорченный климат и без того балансирует на кончике иглы — достаточно легкого толчка, и он погрузится в мороз и стужу очередного Ледникового периода. Пройдет всего несколько лет, и земной шар будет полностью заморожен, превратится в новую Европу, станет новым местом обитания для моих соплеменников. По моим предположениям, ваша цивилизация погибнет примерно через шесть месяцев. Однако, как я уже говорил, некоторое количество землян переселятся в новый мир — если смогут перенять привычки и способности морских млекопитающих.

Эрин в душе ужаснулась — боже, какому кошмару она невольно стала пособницей! Даже антисанитарные условия труда или неодолимое желание курнуть чего-нибудь этакого блекли в сравнении с жуткой картиной будущего.

9. Перепады настроения

Все долгое утро до полудня из чрева Машины Судного Дня появлялись новые и новые невесомые Влюбленные Коты. Эрин не оставалось ничего другого, как в немом ужасе наблюдать за существами, намеренными заморозить Землю по безжалостному приказанию Гусеницы. Судя по всему, инопланетянин не нуждался в отдыхе. Он без устали продолжал надзирать над тем, чтобы врата в космическую преисподнюю, названную им Комнатой Смеха, работали бесперебойно.

Мысли Эрин неустанно крутились вокруг побега и спасения родной планеты. Как бы ей сбежать? Как спасти Землю? Может, новый Ледниковый период пощадит Англию, согреваемую теплым Гольфстримом, и минует дом обожаемого ею Роберта Смита, клон чьих волос теперь венчал ее неразумную голову? И наконец, чем эта грядущая планетарная катастрофа грозит ее девичьей интимной жизни?

Примерно в три часа дня раздался стук во входную дверь.

— Не открывай! — предупредила девушку Гусеница.

— Привет, Эрин! Это я, Элис! Почему тебя сегодня не было в школе?

— У нее есть ключ, — сообщила Эрин Гусенице.

Увы, ее подругу это уже не спасло.

— Ух ты, какой отпадный причесон! — ахнула Элис, переступая порог.

В следующий миг она бесследно растворилась в воздухе.

Через десять секунд раздался точно такой же стук в дверь, которая самым загадочным образом успела закрыться.

— Привет, Эрин! Почему тебя сегодня не было в школе?

Элис вошла в дом, произнесла ту же самую фразу — «Ух ты, какой отпадный причесон!» — и вновь исчезла.

Прошло еще десять секунд, и ситуация повторилась снова.

— Что ты сделал с Элис, ты, чудовище?

— Я превратил ее существование в короткую последовательность событий, после чего отсек от временного континуума. Теперь она подобна обручу, что вращается в ландшафте времени, то и дело выныривая на поверхность.

— Привет, Эрин! Это я, Элис! Почему тебя сегодня не было в школе? Ух ты, какой отпадный причесон!

— Эрин, привет! Это я, Элис! Почему тебя не было сегодня в школе? Ухты, какой отпадный причесон!

— Эрин!..

— Это просто ужасно! Ты должен отпустить ее! Смотри, соседи могут заподозрить неладное, возьмут да и вызовут полицию!

— Ничего они не сделают. Они решат, что вы, девчонки, просто играете, дурачитесь, как это обычно водится с подростками. В любом случае изменения, произведенные Влюбленными Котами, станут необратимыми в течение ближайших нескольких часов. Вообще-то я настолько уверен в успехе нашего дела, что, пожалуй, воспользуюсь предложением намочить твою голову.

Управляемая Гусеницей, Эрин прошла мимо спящей матери в ванную. Здесь инопланетянин заставил ее раздеться. Под черным нарядом Эрин носила отделанную кружевами маечку и белые хлопковые трусики, на которых красовалось изображение Бадтц-Мару, загадочного пингвина, друга Хелло Китти. Глядя на зеркальное отражение мрачной птицы, Эрин подумала, что Бадтц-Мару сейчас заявит: «Наконец-таки вся Земля станет пригодной для пингвинов!»

Оставшись совершенно голой, Эрин была вынуждена разглядывать себя в огромное, в рост человека, зеркало, чего она обычно старательно избегала. Господи, почему у меня фигура не такая, как у Зены, королевы воинов?! Может, тогда удалось бы спасти Землю?..

Гусеница не стал задергивать занавеску душа, прежде чем открыть холодный кран. Поворот ручки, и из рассекателя на голову девушки хлестнули упругие струи ледяной воды. На короткий миг Эрин возникло ощущение, будто ее покрывает корка льда, однако затем она ощутила от холодного душа истинное удовольствие.

— Ах, если бы только в этой бледной жидкости было побольше серы! Вот тогда бы я точно почувствовал себя как дома!

Эрин решила до конца воспользоваться представившейся возможностью и хорошенько вымыться. На подвесной проволочной полочке стояло несколько пластмассовых флаконов: шампунь, оттеночный шампунь, кондиционер и с полдюжины других средств для ухода за волосами. Хотя Эрин терпеть не могла свои прежние волосы, она тщательно ухаживала за ними. Не имело смысла ходить с грязной головой, чтобы насолить матери. Она инстинктивно потянулась за флаконом, однако ее рука неожиданно повисла в воздухе.

— Что это такое?

— Всего лишь шампуни.

— А-а-а, моющие средства. У нас на Европе таких нет. Отлично. Продолжай.

Эрин намылила свои новые волосы пенистой, ароматной жидкостью и принялась втирать ее в кожу головы.

Неожиданно ее охватило ощущение потери ориентации, и вдруг Гусеница запел:

— О, какое блаженство! О, как восхитительно! Какой божественный запах! Какая прелестная смесь! В моих жилах струится амброзия! Еще! Еще! Еще!

Подобно обезумевшему косметологу, Эрин «угостила» Гусеницу шестью разновидностями шампуня. Пение инопланетянина перешло в какую-то экстатическую тарабарщину.

Эрин эксперимента ради потянулась к крану и выключила воду. Этому никто не воспрепятствовал. Она свободно, не встречая никакого сопротивления, вылезла из ванны. Гусеница продолжал блаженно стонать и завывать. Схватив баллончик с муссом для волос, Эрин направила струю на жителя далекой Европы, запечатав токсичные химические вещества под слоем мгновенно схватывающейся пленки — именно так Гусеница хотел расправиться с Землей.

Посмотрев на себя в зеркало, Эрин увидела на одном уровне восприятия не слишком привлекательную картину: посиневшее от холода девичье тело, покрытое гусиной кожей, и торчащие дыбом волосы под коркой лака.

Однако на другом уровне на нее смотрело отражение самой Зены, королевы воинов.

Забалдевший Гусеница, порывшись в памяти Эрин, выхватил наугад обрывок песни из репертуара «Cure». Бесполым контральто инопланетянин снова и снова повторял одни и те же строки:

Покажи мне, покажи мне, покажи свой этот трюк!

Из-за которого кричу: «Она больна, и ей каюк!»

Ну а тебе я обещаю — вместе мы сбежим!

Эрин улыбнулась.

— Не беспокойся, мистер Морской Слизняк! Парочку трюков я тебе непременно покажу!

10. Был — и нет!

Влюбленный Кот номер один оказался при знакомстве не таким уж плохим парнем. Шаловливый и любопытный, беспринципный и сговорчивый, этот энергетический зверек, вызванный к жизни из искривлений пространства, хотел одного — порадовать любого, кто продемонстрировал бы дружеский жест, пригласив Влюбленных Котов подняться по ступенькам множественного мира в макромир.

Эрин потребовалось больше часа на то, чтобы установить действенную связь с Котом номер один. (Она до сих пор не была уверена в том, являлась ли вся эта орда однородной или состояла из многочисленных видов.) Гулкое рычание Гусеницы, несшего всякий вздор и пытавшегося по-прежнему воздействовать на ее слуховые рецепторы, ужасно действовало Эрин на нервы. Донимали и странные физические ощущения — зуд, скверный привкус во рту, головокружение. Однако, мысленно настраивая свой обретший новые таланты разум (Эрин представила себе эту операцию в виде установки полозков эквалайзера в кассетном магнитофоне), ей удалось понизить уровень шума и обрывочных команд инопланетянина, правда, не полностью. И на том спасибо, подумала она, ведь ей то и дело приходилось следить за инопланетянином, дабы убедиться, что тот по-прежнему пьян.

Исключительно благодаря своей настойчивости Эрин наконец преодолела языковой барьер и смогла установить информационный контакт с Влюбленным Котом номер один. Если быть точным, разумеется, не словесный контакт. В отличие от Гусеницы Влюбленный Кот, похоже, общался при помощи изображений, ощущений и гештальт-фрагментов. Беседа с ним напоминала попытки направить сновидение в желаемое русло. Однако после долгих минут отчаяния, пока Эрин убеждала себя собрать волю в кулак, потому что от нее зависела судьба всей Земли, она наконец почувствовала, что понимание достигнуто.

Сделав глубокий вдох, Эрин велела Коту номер один дать обратный ход климатическим изменениям, которые вызвал Гусеница.

Готово! — Эрин не то услышала/не то почувствовала/не то запомнила.

— Уф-ф! — с облегчением выдохнула она.

— Привет, Эрин! Это я, Элис! Почему тебя не было сегодня в школе? Ух ты, какой отпадный причесон.

— Привет, Эрин! Это я, Элис! Почему тебя не было сегодня в школе? Ух ты, какой отпадный причесон!

— Привет, Эрин!..

Появляясь со строгой регулярностью, то возникая в поле зрения, то исчезая из него подобно рвущейся киноленте, Элис чем-то напоминала назойливо жужжащее насекомое. Она ужасно отвлекала, мешая Эрин сосредоточиться на спасении неблагодарного и невежественного, но такого уникального человечества. Тем не менее подругу тоже надо срочно спасать, решила Эрин.

Распутывая «ментальными пальцами» непривычный многомерный узел — она обнаружила его по ту сторону входной двери, — Эрин сумела-таки высвободить запутанную линию жизни Элис.

— Эрин! Где твоя одежда?!

Одежда? Да разве сейчас до одежды? Неужели Зена бросила бы поле боя, оторвись у нее бретелька от лифчика?

— Я тебе позже объясню!

Эрин неожиданно ощутила присутствие в комнате третьего человека. Она бросилась к матери, дотронулась до ее плеча и пробудила от сна.

Миссис Меркин посмотрела на потолок. Похоже, се разум все еще отставал по скорости восприятия от органов зрения.

— Как я здесь оказалась?

— Давай поговорим об этом потом! А пока я займусь волосами, чтобы они не досаждали мне в будущем!

Эрин передала Коту номер один, который в эти минуты был занят тем, что поглощал своих собратьев, мысленный образ мягкого теплого одеяла.

— Защити меня! — взмолилась она, переносясь в космос на расстояние 480 миллионов миль от родного дома.

11. Круто, круто, круто!!!

Свет Юпитера отражался в сережке в ноздре Эрин словно пламя свечи в елочной игрушке. Помещенная в кокон мерцающего нимба — Влюбленный Кот почтительно держался у нее за спиной, — обнаженная девушка разглядывала Европу, заснеженную родину агрессивных гусениц.

На ее голове все еще восседал инопланетянин, законсервированный слоем мусса для волос и опьяненный шампунем-бальзамом. Кажется, до него постепенно начинало доходить, где он.

— Где… где мы? Дома?.. Но как?..

— Заткнись! Хочу убедиться, что вы больше никогда не осмелитесь покушаться на наш мир!

— Только не это! Что ты задумала?!

— Увидишь!

Эрин почувствовала, что Гусеница лихорадочно пытается снова завладеть ее разумом. Однако сейчас ей хватило сил помешать этому, ведь инопланетянин еще не успел толком прийти в себя и потому был вынужден ограничиться уговорами.

— Прошу тебя! Побывай в моем мире! Ты все поймешь! Мы не заслужили уготованной нам участи!

— Хорошо! Только не вздумай шутить со мной!

Эрин вновь оказалась под исполинской толщей льда Европы. Глаза ее постепенно привыкли к тусклому свету. Пред ней предстал тот самый водный мир, который она видела в «фильме» Гусеницы.

В считанные минуты, восседая каждый на своем скакуне, ее окружили сородичи Гусеницы. Они не обращались к ней напрямую, однако она физически ощущала их тяжелое и униженное поражение. Они показались Эрин даже более жалкими, чем горстка нашкодивших школьников.

— Черт побери! Что за кучка убогих!.. Ну хорошо, ты убедил меня! Можешь идти к своим дружкам!

Эрин физически — своими руками — сняла Гусеницу с головы — черт, ну и колются же эти ножки! — и опустила в родное море. Вода тут же растворила галлюциногенный шампунь с тельца Гусеницы, и в тот момент, когда между пей и Гусеницей уже почти оборвалась связь, девушка услышала ставший привычным голос инопланетянина: «Мы вернемся! И если с тобой не будет Влюбленных Котов!..»

Эрин улыбнулась:

— Верно.

Затем она вновь вынырнула в космосе рядом с Европой, где благодаря любезной помощи Влюбленного Кота столкнула спутник с орбиты с той же легкостью, с какой отец когда-то качал ее на качелях.

Титанический всплеск, который луна произвела в атмосфере Юпитера — это эпохальное событие успел сфотографировать перепуганный, но сообразительный астроном, сидевший за пультом управления Хаббловского телескопа, — впоследствии стал самым коммерчески успешным плакатом последующих пяти десятилетий.

12. Подобно раю небесному

Крашеные каштановые волосы роскошной волной ниспадали Эрин на плечи, обтянутые новой курткой из черной кожи. В восемь часов прекрасного летнего вечера они вместе с Элис стояли в бесконечной змеящейся очереди перед входом в общественный центр их родного городка. Девушки с трудом сдерживали бьющую ключом радость. Затягиваясь все теми же индийскими сигаретками, приплясывая от нетерпения и почти одновременно растягивая губы в широкой улыбке, они медленно продвигались к входу вместе с другими счастливчиками, обладателями входных билетов. Чтобы скоротать время, подруги обсуждали вероятные списки песен нынешнего репертуара.

— «В ту пятницу, когда я влюблен»!

— «Время Венди»!

— «Твои фотографии»!

— «Рядом со мной»!

Оказавшись в зале, девушки бросились к своим местам в середине переднего ряда. Даже звукотехники в замызганных комбинезонах, что буквально в паре шагов от них расставляли по сцене аппаратуру, были в их глазах великими жрецами экзотического заморского культа.

— О Эрин! Это совсем как сон, который сбылся и стал явью! Помнишь, нынешней зимой, когда у тебя было хреновое настроение, ты разнесла к чертям всю вашу бытовую технику, рвала на себе волосы и как лунатик расхаживала голая до тех пор, пока тебе не полетало? Кто бы мог подумать, что всего через несколько месяцев мы будем сидеть в этом зале? А все потому, что даже если вокруг все хреново и никуда от этого не деться, непременно случится что-то такое, что вернет тебя к жизни!

— Правильно ты говоришь, Элис!

Свет в зале погас, и начался концерт.

— Как ты думаешь, — прошептала Элис, — нам удастся забраться на сцену? Вот было бы классно!

— Не могу сказать, — ответила Эрин, поскольку действительно не могла.

Каких уловок ей стоило заманить «Cure» на гастроли в их город и получить билеты на концерт! Самым простым делом было проникнуть в офис звукозаписывающей компании и нахимичить в их компьютерах. Но в какой-то момент Эрин почувствовала, что смертельно устала от подобных трюков.

Если сегодня вечером на глазах у нескольких тысяч восхищенных поклонников Эрин и в самом деле пригласили бы подняться на сцену и встать рядом с самой любимой группой, это произошло бы исключительно по-честному.

«Doing The Unstuck». Перевод А. Бушуева

МАТЕМАТИКА МОЖЕТ ПОДОЖДАТЬ

Рассказы о рассеянных или сварливых святых составляют в литературе жанра фэнтези целый канон, пусть и не столь значительный. Этой теме отдали дань многие писатели от Анатоля Франса до Джеймса Бранча Кэмпбелла. Мой вклад в тему связан с детским опытом, когда меня пытались воспитать в духе постулатов римско-католической церкви.

Этот рассказ был впервые напечатан в Англии, в антологии, подготовленной Майком Эшли. Надо сказать, что в Англии, где проживает сей уважаемый мною джентльмен, название этой науки «mathematics» в отличие от нас, американцев, обычно сокращают до «maths». Мы долго обсуждали название рассказа и пришли к выводу, что «maths» в отличие от нашего американского «math» разрушает ассоциации со словом «death». Так что пусть британские читатели простят меня за то, что мой рассказ все же появился под своим оригинальным названием.

Выражаю искреннюю благодарность Руди Рюкеру за разъяснение некоторых более серьезных математических понятий, которые встречаются в этом тексте.

Лукас Летьюлип испытывал искреннюю жалость к религиозным физикам и мистически настроенным биологам, равно как к набожным геологам и к благочестивым химикам из числа своих знакомых. Будучи математиком, Лукас уже далеко не юношей неожиданно и пылко припал к лону католической церкви, сделавшись ревностным католиком. Он испытывал невероятную печаль, размышляя о незавидном положении коллег, пытавшихся примирить религиозные догмы с научными убеждениями. Сотворение Мира против Большого Взрыва, Эдемский сад против дарвинизма, Всемирный потоп против закона движения тектонических плит. Какое все-таки мучительно сложное для разума столкновение диаметрально противоположных ценностей, образов, приоритетов и сил приходится ежедневно преодолевать этим отважным мужчинам и женщинам! Мысленно охватить строгий космос Эйнштейна, Хокинга и Уилсона, не выбрасывая из головы витиеватых речений Блаженного Августина, Магомета или, допустим, Кришны, — невероятная задача, на решение которой можно потратить бесценной ментальной энергии не меньше, чем на формулировку теорем.

Своим уникальным душевным равновесием и соответственно работоспособностью Лукас был обязан исключительно тому факту, что избрал стезю науки еще в юном возрасте. Когда его постигло чудесное обращение в веру — это произошло прохладным осенним днем; Лукас задумчиво прогуливался по университетскому городку и узрел голубицу, усевшуюся на церковный шпиль, — молодой человек не испытал никакого душевного разлада. Новообретенная вера никоим образом не вступила в противоречие с его практической деятельностью математика-теоретика или научными амбициями.

А занимался Лукас красотой самого абстрактного рода математики. Она была абсолютно лишена практического подтекста, не имела отношения к устройству вселенной и потому не давала даже потенциального повода к конфликту с дарованной ему Церковью мудростью. Другие, менее утонченные научные дисциплины, конечно же, использовали математику для реализации и разъяснения своих открытий, до известной степени оскверняя тем самым славное наследие Пифагора и Евклида. Например, Лукас не стал бы отрицать знаменитое высказывание о том, что простенькое уравнение подкрепляется бескомпромиссной реальностью атомной бомбы. Однако признать это сродни утверждению о том, что из тех же славных слов, что вышли из-под пера, скажем, Клайва С. Льюиса, можно составить инструкцию по сборке садовых качелей.

Осчастливленный божественным осмыслением своей учебной дисциплины, Лукас получал огромное удовольствие от легкости вероисповедания, которую не могли — он был в этом стопроцентно уверен — испытывать другие ученые. Ежедневно с чистой совестью и безмятежной душой он посещал мессу. В церкви своего прихода, расположенной неподалеку от места его работы — прихожанами были главным образом иммигранты испанского происхождения, с которыми Лукас обменялся едва ли парой слов, — ему удавалось испытывать непринужденные и ничем не запятнанные отношения с Богом, которого он в душе считал Верховным Математиком.

Лукас Летьюлип с искренним сочувствием относился к своим коллегам. Он ежедневно молился о том, чтобы когда-нибудь им посчастливилось постичь неограниченную славу математики.

— Боже милостивый, прошу тебя, позволь моим насмешникам-коллегам узреть трансцендентальную славу Твоего наивысшего математического Святого Духа!..

Правда, несмотря на глубокую веру, на самом деле Лукас не ожидал, что в один прекрасный день Всевышний его услышит и отзовется на мольбу.

* * *

По какой-то Своей Собственной необъяснимой причине именно в некий иллюзорный миг вечного Данного Момента, полностью занимающего Небеса от одного безграничного края до другого, Господь Бог решил явить себя миру в облике секвойи, притом самой большой из всех, которые когда — либо росли на нашей грешной земле. Крона исполинского древа, олицетворявшая неподдающийся описанию Лик Творца, терялась где-то высоко в небесах — или даже галактиках? — и ее никак не могли лицезреть две крохотные человеческие фигурки, что стояли у узловатого основания, уходящего корнями… нет, не в почву! — а в саму суть божественного гиперсуществования.

Несмотря на неподдающееся измерению расстояние, отделявшее эти две человеческие фигурки и незримую листву Бога-дерева — с Кроны которого, как с Неопалимой Купины, и должен был донестись божий Глас, — слова Творца Всего Сущего четко доносились до мужчины и женщины, стоявших у подножия Дерева.

— Должен ли я отправить вас обоих в Дома ваши или же вы немедленно прекратите спор?

Темноглазая женщина продолжала сердито смотреть на мужчину, отвечавшего ей столь же неприязненным взглядом пронзительно-голубых глаз. Их неприязнь казалась твердой как камень до тех пор, пока земля угрожающе не качнулась под их босыми ногами — недвусмысленный намек на то, что Господь ими недоволен. Лишь тогда напряжение и гнев исчезли из поз мужчины и женщины, и они слегка отодвинулись друг от друга, сделав вид, что поправляют белые одежды или рассматривают неизменный ковер первичной материи, на котором стояли.

— Так-то лучше, — похвалил Господь. — Вот теперь вы ведете себя как истинные святые угодники.

Молодая женщина встряхнула черными волнистыми волосами и улыбнулась, отчего лицо ее с грубоватыми чертами типичной представительницы средиземноморской расы приняло несколько встревоженное выражение. Длинное бархатное одеяние не могло скрыть ее довольно привлекательную фигуру.

— Некоторые из нас до сих пор не могут забыть об унижениях, которым подвергались в земной жизни. А вот те, кто помыкал крестьянами там, на Земле, после канонизации, похоже, сделались еще более высокомерными.

Глаза мужчины — по возрасту он был старше женщины — под кустистыми бровями угрожающе вспыхнули. Великолепная, почти ассирийская бородка дернулась как живая.

— Ты, упрямая дщерь Евы! Непослушная своему смертному отцу при жизни, ты продолжаешь непочтительно вести себя по отношению к Отцу Вечному и после смерти!

— Диоскур, мой земной отец — напоминаю тебе на случай, если ты забыл об этом, Губерт, — был презренным язычником, который обезглавил свою набожную христианку-дочь! Как же я могу почитать такого отца?!

— Ты намеренно искажаешь смысл моих слов, Варвара! Я просто хочу доказать надлежащую связь между повелением и послушанием…

— Потому что ты происходишь из рода королей Тулузы! И потому что когда-то был епископом!

— И что? Я горжусь тем, что был епископом Маастрихтским и Льежским!

— Конечно, какой важный пункт биографии!.. Но ведь ты когда-то был еще и женат, не забывай об этом!

Святой Губерт нервно закашлялся.

— В мое время Церковь иначе смотрела на такие вещи…

Святая Варвара с победным видом сложила на груди руки.

— А я все еще девственна. Я девственница и мученица!

— А меня учил сам святой Ламберт! — возразил ей святой Губерт, не в силах подавить в себе гордыню.

— А я постигала премудрость у колен самого Оригена! — фыркнула Варвара.

— Мне было видение — крест между рогов оленя, за которым я охотился!

— Я божественным образом перенеслась из темницы на вершину горы!

— Будучи епископом, я обратил в истинную веру всю Бельгию!

— Я была в числе четырнадцати святых угодников! Наверное, и ты мне когда-то молился!

— Ты… ты… заносчивая соплячка!

— Кто, я? Я?! Да я родилась за четыре сотни лет до тебя!

— А где доказательства? Ни одного документального свидетельства твоего истинного существования! Да ты обычный миф!

— Миф?! Ты, старый похотливый козел, я тебе покажу, как пахнут носки мифической святой угодницы!..

— ДОВОЛЬНО!

Грохочущий голос Господа Бога заставил святых застыть на месте. Пристыженные, они стали смиренно внимать Его речам.

— Послушайте, Я вызвал вас предстать пред Ликом Моим, чтобы вы выполнили Мое новое повеление. Хотя, с другой стороны, ты, Варвара, снова проявляешь назойливость. Зачем ты требуешь Моего Внимания?

Варвара обиженно засопела носом, как разозленный подросток.

— Это несправедливо. Мы с ним оба покровители математиков, а Вы всегда даете лучшие задания ему. Простите меня, Отец Небесный, но выходит, что даже Небо допускает дискриминацию в отношении нас, дочерей божьих.

Ствол секвойи нервически вздрогнул.

— Прошу тебя, святая Варвара, не поднимай больше этот щекотливый вопрос. Я целое земное столетие потратил на то, чтобы отыскать способ устранить сей явный перевес мужчин в лоне Моей Церкви, и потому не желаю, чтобы Дела Мои подверглись поспешным обвинениям. Одних только воплощений Девы Марии сколько я благословил за нынешний год?.. Но с чего это Я пытаюсь тебя ублажить? Мне незачем оправдывать Дела Мои — это одна из Моих любимых привилегий. Поведайте же Мне теперь, какие у вас имеются возражения по поводу вашего последнего задания?

Святая Варвара положила руки себе на бедра.

— Я несколько лет наблюдаю за этим человеком. Меня уже мутит от одного его вида. Мне нужно что-то новенькое.

Господь Бог немного помедлил, как будто сверялся с записями.

— Хм, некий Руди Рюкер… Да, ты проделала достойную восхищения работу по его перевоспитанию. Сейчас он действительно ступил на стезю добродетели. И все-таки, надеюсь, ты не будешь против поработать с ним еще немного, пока в 2012 году он не станет лауреатом Нобелевской премии?

— Нет, буду. Когда я в последний раз навестила этого типа, он ущипнул меня за зад так крепко, что у меня несколько дней не сходил синяк!

— Девственница, тоже мне! — пробормотал себе под нос Губерт.

— Ладно, — согласился Господь, — передам-ка Я его под опеку святого Франциска Сальского, покровительствующего литераторам, поскольку Нобелевская премия будет присвоена Рюкеру именно за… Так ты утверждаешь, что новое задание Губерта следует передать тебе?

Святую Варвару слегка смутила та легкость, с которой она добилась желаемого, и она не осмелилась просить чего-то большего.

— Если выражаться точно, то не то чтобы передать. Может, мы с ним занялись бы этим заданием вместе?

Святой Губерт едва не сорвался на крик.

— Совместно выполнять задание?! С этой юной нахалкой? Как ее вообще угораздило стать покровительницей математиков?

— Я обладаю не меньшими математическими способностями, чем ты, Губерт.

— Ты сделала заказ лишь на одно жалкое окно башни в качестве покровительницы зодчества и считаешь, что этого достаточно? В мои дни…

— УГОМОНИТЕСЬ! — потребовал Господь Бог. — Я принял решение. Вы оба откликнитесь на мольбу Моего преданного служителя но имени… э-э… Лукас Летьюлип. Ступайте и явите ему Мою непостижимую Сущность.

В следующее мгновение секвойя исчезла, оставив двух святых смотреть друг другу прямо в глаза.

Губерт устало вздохнул.

— Воля Твоя да будет выполнена. Не взять ли нам колесницу, запряженную херувимами?

— Если ты устал, пожалуйста. Хотя в столь прекрасный день я предпочла бы пройтись пешком.

С этими словами святая Варвара зашагала по Райским Кущам. Святой Губерт мужественно последовал за нею.

— Ну почему я не пронзил стрелой того треклятого священного оленя, когда мне подвернулась такая возможность…

Писки Виспеуэй отличалась немалым весом — стрелка весов зашкаливала за сто килограммов. Старые семейные фотографии (снятые в идиллические дни в Пискатэвэе, штат Нью-Джерси) засвидетельствовали первые дни ее существования в образе миловидного младенца с ангельским личиком, который наверняка вызывал многочисленные улыбки со стороны умиленных родителей, когда у них спрашивали имя этого славного ребенка.

К сожалению, имя, которым родителей угораздило ее наградить, менее всего подходило пышным телесам деканши факультета астрономии университета, в коем трудился Лукас Летьюлип. И все же Писки была настолько добросердечной особой — она уже свыклась со своей печальной участью служить объектом насмешек всего университетского кампуса, — что и бровью не вела, когда-то кто-то спрашивал ее имя. Наоборот, она настойчиво заявляла даже случайным знакомым: «Прошу звать меня Писки!» С непокорными темно-рыжими локонами, которыми Писки чрезмерно гордилась, одетую в одно из бесчисленных просторных цветастых платьев и увешанную несколькими ярдами ожерелий, ее можно было часто увидеть на четырехугольной площади кампуса. Писки величаво проплывала мимо студентов и коллег, напоминая массивный галеон, загруженный под самую завязку экзотическими грузами с Дальнего Востока.

Сегодня Писки приплыла в кабинет Лукаса и поймала его прямо за рабочим столом. Широкая улыбка осветила круглое лицо, превратив глаза в практически неразличимые щелочки.

— Ты ведь сегодня придешь на вечеринку, Лукас? Ее устраивают в честь нашего нового преподавателя, доктора Гарнетта.

В качестве коллеги, с которым соприкасаешься не слишком часто, Писки вполне устраивала Лукаса. Она была неглупой и приветливой особой. Однако его ужасно раздражали визиты Писки к нему в кабинет, зачастую даже по совершенно ничтожным поводам. Лукас подозревал, что за ними скрывался некий романтический подтекст, чувства, на которые он не считал себя вправе отвечать взаимностью. Более того, Писки своими пышными формами настолько заполняла крошечный кабинет, что Лукасу начинало казаться, будто он вот-вот задохнется от нехватки воздуха, особенно если оказывался в ловушке за письменным столом вдали от окна. Не обладая особо крупным телосложением, Лукас был просто не в состоянии бороться за господство в окружающем пространстве со столь корпулентной особой.

Лукас, который не мог дождаться, когда Писки освободит его кабинет, тем не менее почувствовал себя обязанным поддержать разговор и задал вопрос:

— На вечеринке будет Халм?

— А как же! Почему бы Оуэну там не быть? Он ведь наш старший преподаватель!

— Ну, тогда даже не знаю, пойду ли я. Ты ведь в курсе, что мы с ним не ладим…

Взмахом пухлой руки с многочисленными кольцами на пальцах Писки мгновенно отмела возражения Лукаса.

— Нужно просто не обращать на него внимания. Так поступают все наши. Он вечно всех задирает, ты же знаешь! «Блистательный, но задиристый» — характеристика журнала «Нью сайентист».

Лукас беспокойно поерзал на стуле, чувствуя, что ему снова не хватает воздуха. Неужели Писки на самом деле поглощает весь кислород в комнате?

— Я в курсе его личных недостатков, Писки, и с удовольствием не замечал бы колкостей Халма, если бы они не касались моей веры. Я весьма болезненно воспринимаю эту тему и тут уж обидчикам спуску не даю. Он ведь унижает не только меня, как ты понимаешь, но и два тысячелетия существования святых — мужчин и женщин.

Писки исполинских размером бедром опустилась на край стола, не заметив при этом, что Лукас инстинктивно подался назад. Колесики на ножках его кресла врезались в стену, и он был вынужден прекратить дальнейшее сопротивление. Писки же, дабы придать дополнительную интимность своей просьбе, подалась к нему еще ближе.

— Нам нужно твое стимулирующее присутствие, Лукас. Обещаю тебе: если Оуэн перейдет границы хороших манер, я лично вмешаюсь. Ну пожалуйста, дай слово, что придешь!

— Да-да, конечно. Я приду.

Писки вскочила на ноги с поразительной для ее тоннажа грацией и изяществом и направилась к двери.

— Тогда до встречи в «Краутер лаундж»!

После ее ухода Лукас обратил взор на распятие, висевшее на противоположной стороне комнаты. Он попытался произнести коротенькую благодарственную молитву, однако мысли его отвлеклись на раздувшуюся грудную клетку несчастного Иисуса Христа.

Интересно, когда Писки в последний раз видела собственные ребра?

Лукас поймал себя на том, что вопрос этот не дает ему покоя.

«Краутер лаундж» предлагал посетителям обычный джентльменский набор непрезентабельных кресел и диванчиков с потертыми подлокотниками; заляпанные тощие подушки, из которых вывалилась поролоновая начинка, формой напоминали дефективные гемоглобиновые клетки несчастных страдальцев от белокровия, а ковер совсем облысел от бесчисленных ног посетителей. На складном столике с пластиковым верхом на пластиковых же серебристых подносах выстроились тарелки с печеньем и сыром. Налитое в графины вино играло сюрреалистическими оттенками и будто просило поскорее разлить его по пластиковым стаканчикам, пригубить, а затем тайком вылить в цветочные горшки с чахлыми комнатными растениями, расставленными по всему помещению.

Лукас появился в зале, когда вечеринка была уже в полном разгаре. Преподавательский состав факультета астрономии, численно дополненный добровольцами с родственных университетских кафедр, деловито налегал на закуски, прохладительные напитки и прославленного доктора Феррона Грейнджера Гарнетта, последнюю звезду науки, недавно пополнившую ряды профессорско-преподавательского состава. Гарнетт удостоился дозированного внимания медийных корпораций, приняв участие в цикле телепередач «Когда хорошим разумным существам достается плохая вселенная», которую транслировали по каналам Би-би-си и Пи-би-эс. Лукаса привело в смятение то, что там в одну кучу были свалены и популярная психология, и космология, и мелкотравчатая философия, и физика. Как и следовало ожидать, передачи эти имели колоссальный успех.

Заметив Лукаса, Писки помахала ему рукой. Безнадежно вздохнув, он принялся протискиваться сквозь толпу навстречу своей дородной знакомой.

— О Лукас, ты непременно должен познакомиться с доктором Гарнеттом! Позволь, я представлю вас друг другу!

Писки схватила его за локоть и принялась прокладывать путь через живое кольцо, окружившее суперзвезду астрономии. Оказавшись внутри этого кольца, Лукас с ужасом понял, что его немезида, Оуэн Халм, стоит прямо по правую руку от Гарнетта. Он ужаснулся еще сильнее, когда понял, что справа от Гарнетта на фамильярно близком расстоянии стоит Бритта, блистательная агрессивная тигрица, она же супруга его заклятого врага.

На какой-то краткий миг, прежде чем окружающие заметили Писки и ее несчастную жертву, Лукас успел составить собственное мнение о представшем его взгляду трио. Коренастый и похожий на бульдога Оуэн Халм компенсировал лысую, как обезьянья задница, голову темной густой бородой. Его жена Бритта, худая и разбитная на вид, была выше мужа на добрых шесть дюймов. Половине своей привлекательности она была обязана превосходной короне высоко начесанных белокурых волос. Лукас никак не мог избавиться от мысли, что эта парочка напоминает карикатурных персонажей из комикса «Тинтин». (Лукас не раз исповедовался в грехе жестокосердия, однако неизменно впадал в него, когда эта парочка попадалась ему на глаза.) Феррон Грейнджер Гарнетт, с другой стороны, с грубовато мужественной внешностью Берта Ланкастера или Спенсера Трейси, производил такое впечатление, будто его специально заказали в Центральном агентстве по найму актеров на роль отважного астронома.

— Доктор Гарнетт, — с энтузиазмом произнесла Писки, — познакомьтесь с моим замечательным коллегой Лукасом Летьюлипом. Лукас заведует кафедрой на математическом факультете. Он главный претендент на филдсовскую медаль, если, конечно, нам и нашему университету когда-нибудь так крупно повезет.

Смущенный столь лестной похвалой, Лукас протянул новому знакомому руку, причем столь стремительно, что чуть не выбил у Гарнетта бокал. Не сразу, но ему все-таки удалось успокоиться, и он попытался умалить собственные достижения на научной стезе:

— Едва ли это соответствует истине. У меня всего несколько скромных работ по многомерному пространству в паре-тройке журналов.

— Если память меня не подводит, где-то в сносках к какой-то статье мне попадалось название одной вашей работы, — с известной долей доброжелательности произнес Гарнетт. — Не в работе ли Типлера?

Увы, привычный в научной среде комплимент по поводу цитируемости не сумел порадовать математика. Лукасу меньше всего хотелось, чтобы его детище нашло практическое применение в заумных теориях какого-нибудь шарлатана от астрономии. Тем не менее он прикусил язык и принял дежурную лесть в свой адрес как должное.

Краснолицый Оуэн Халм в ходе этого обмена любезностями продолжал сверлить Лукаса неприязненным взглядом.

— Лукас — наш доморощенный мистик, — заявил он, отставляя в сторону бокал с вином. — Можно сказать, настоящий святой. Он утверждает, будто числа исходят непосредственно от Бога или что-то в этом роде. Или вы получаете аксиомы от Папы Римского?

Лукас почувствовал, как от одного только вида Халма в груди у него закипает ярость, готовая в любое мгновение привести к взрыву. Ему стоило неимоверных усилий взять себя в руки.

— Слова мистера Халма скрывают, как обычно, семя истины, таящееся под оболочкой преувеличения. Моя личная вера, сосредоточенная в земном воплощении Бога, известном под именем понтифика, лишь усиливает мое уважение к избранной мною мирской профессии. Да, я готов признать, что заявил однажды, будто математика есть не что иное, как доказательство божественного сотворения мира. Думаю, в лучшем из всех возможных миров мы все ощутили бы эту совместную деятельность нашей работы и наших религиозных побуждений.

В разговор вступила Бритта Халм:

— Мой парикмахер, Саймон, приобщился к ритуалам Сан-терии. Он уверяет, что, когда намыливает шампунем голову клиентам, им движет богиня моря, Йомама, или как там ее зовут.

— Говорят, каждая религия обладает своей долей мудрости, верно? — Гарнетт попытался сгладить ставшее почти зримым напряжение легким смешком и банальной фразой.

Слова его побудили Лукаса дать волю накопившемуся раздражению:

— Подобная бесхребетная болтовня неизбежно выливается в наихудшую разновидность языческой бессмыслицы. Колдуньи, астрологи и друиды!

— Говори-говори, Летьюлип! — заметил Халм. — Твои верования граничат с Каббалой!

— Каббала?! Да я никогда…

Пришел черед Писки вмешаться в разговор:

— Лукас, я уверена, что Оуэн никоим образом не хотел критиковать твои убеждения или унижать иудейскую религию!.. Слушай, ты даже ничего не выпил! Пойдем со мной, я налью тебе вина!

Лукас позволил увести себя за пределы живого кольца.

— А ваш Папа Римский в последнее время не сжигал никого из астрономов? — на прощание не удержался Халм от шпильки.

Обернувшись, чтобы дать нахалу хорошую отповедь — что-нибудь насчет высказываний Иоанна Павла Второго в покаянии по поводу грядущего тысячелетия, — Лукас понял, что ничего не выйдет. Энергично потащив его за собой, Писки лишила приятеля такой возможности.

Возле буфета с напитками и закусками Писки извинилась перед ним — искренне и многоречиво, но шепотом. Немного успокоившись, Лукас принял ее извинения, однако настоял на своем немедленном уходе.

На улице он отцепил свою «веспу» от металлической стойки, затем надел на голову шлем. Не имея возможности приобрести машину и одновременно каждый месяц тратить уйму денег на гараж, Лукас остановил свой выбор на мотороллере, посчитав его идеальным средством для ежедневных коротких поездок. К этому решению его подвигло наличие огромного количества мотороллеров на улицах Рима, которые он увидел в дни своего паломничества в Ватикан.

На полпути к дому Лукас заехал в церковь. Отец Мигель Обиспо, наполнявший купель святой водой, ласково поприветствовал прихожанина. Погруженный в свои мысли, Лукас довольно невежливо ответил ему коротким кивком, прошел к ограждению исповедальни неподалеку от алтаря, опустился на колени и принялся истово возносить молитву, требуя от Господа Бога покарать неверующих.

На полпути от Небес к Земле святой Губерт обернулся к святой Варваре и сказал:

— Какой настойчивый малый! Неужели он не знает, что мы уже откликнулись на его зов?

— Ты попросил Птаху возвестить о нашем появлении?

— Нет, с какой стати? Я думал, ты сама это сделала!

— Жалкий склеротик! — взъярилась святая Варвара.

— А ты малолетняя потаскушка!

Оставшуюся часть пути святые проделали в гробовом молчании.

На следующее утро после ужасной вечеринки на астрономическом факультете Лукас Летьюлип проснулся под звон будильника, чувствуя себя очистившимся от грехов. Вчерашнее обращение к молитве в значительной степени успокоило его душу. Он уже забыл, когда в последний раз рано поутру чувствовал себя столь крепким и бодрым как физически, так и морально. Ему даже казалось, будто во время сна на него снизошла благодать. Лежа в постели, Лукас разглядывал знакомый потолок и на всякий случай похлопал себя поверх покрывала. Тактильные ощущения, похоже, соответствовали норме обычного земного существования — никакого трубного гласа не прозвучало. Отчего математик решил, что пора приступать к повседневным делам.

Посетив ванную комнату, Лукас, на ходу завязывая пояс банного халата, направился в кухню. С удивлением для себя он отметил, что оттуда доносится запах свежезаваренного кофе. Неужели, прежде чем завалиться в постель, он забыл выключить автоматическую кофеварку? А что это за странное свечение исходит из той же кухни? Неужели он еще и верхний свет оставил включенным? Как правило, Лукас внимательно относился к подобным вещам.

За маленьким кухонным столиком сидели пожилой бородатый мужчина ворчливого вида и юная женщина, довольно живая и энергичная. И он, и она Лукасу были совершенно незнакомы. На обоих незваных гостях были просторные шелковые одеяния цвета слоновой кости, оба сидели босые. Незнакомцы держали в руках чашки с дымящимся кофе и с видимым удовольствием, если даже не с легкой жадностью, вдыхали аромат бодрящего напитка. Над головой у обоих сиял нимб, свет которого легко мог бы заменить собой несколько тысяч зажженных свечей.

— Составишь нам компанию, Лукас? — любезно спросила женщина.

— Присаживайся! — предложил мужчина.

Подобно безропотному зомби, Лукас послушно сел.

Бородач налил ему кофе, а женщина поинтересовалась:

— Сахар? Сливки?

— Не-е-ет, благодарю… — промямлил Лукас.

Незнакомка поднесла чашку к губам и с видимым наслаждением сделала глоток.

— О, восхитительно! — произнесла она, опуская чашку на стол. — Стыд и позор, что в Раю нет кофе.

Бородатый мужчина последовал ее примеру.

— К сожалению, это напиток, припасенный для Земли и Ада, — возразил он.

— Кто… кто вы такие?

— Прости нас! — извинилась женщина. — Позволь мне как подобает представиться. Я святая Варвара, а это мой друг — святой Губерт. Мы явились в ответ на твою мольбу. Мы святые покровители математики. Столь высокообразованному верующему это должно быть хорошо известно.

Ужас и благоговейное почтение, которые поначалу испытывал Лукас, постепенно начали уступать место естественной подозрительности и паранойе с легкой примесью злости.

— Значит, святые? — Лукас приподнялся со стула и поочередно просунул руку между нимбами и головами незваных гостей. — Превосходный эффект, однако обыкновенной голограммой меня не купить. Кто же прислал вас разыграть со мной подлую шутку? Оуэн Халм? Конечно, он, кому же еще мог прийти в голову такой кощунственный розыгрыш?

Мужчину, которого представили как святого Губерта, явно задела последняя фраза Лукаса.

— Нам ничего не известно ни о каком Халме. Мы выполняем непосредственную волю Господа Бога. Насколько мне помнится, ты просил представить насмешникам-коллегам свидетельство трансцендентальной мощи и величия высшего математического Святого Духа.

Услышанное вызвало у Лукаса сильное смущение.

— Откуда вам известно о моих молитвах?

— Губерт объяснил тебе это достаточно четко! — выразила нетерпение святая Варвара. — Бог услышал твои молитвы и поручил нам исполнить их.

Лукас спрятал лицо в ладонях.

— Не знаю, как поверить… Может, все-таки приглушите немного свечение ваших нимбов? У меня от них просто голова раскалывается.

— Извини.

— Конечно, нет проблем.

Свечение стало не таким резким, и Лукас снова посмотрел на своих собеседников.

— Губерт… Губерт… что-то не помню, чтобы где-то читал о святом Губерте. Вот про святую Варвару помню. Трагическая история… Ваш отец, кажется, отрубил вам голову?

Святая Варвара самодовольно ухмыльнулась, глядя на своего партнера.

— Верно. А потом взял ее в руки, чтобы показать окружающим, вот так.

Взяв себя за густые волосы, Варвара подняла свою улыбающуюся голову над обрубком шеи. Из разверстой раны потоком хлынула кровь, забрызгав колени хозяину дома.

Голова Лукаса, все еще покоящаяся на плечах, в ужасе дернулась назад, больно ударившись о стену. Мгновенно лишившись чувств, ученый рухнул на пол.

— Кого я всем своим нутром терпеть не могу, — проворчал Губерт, — так это мнимых мучеников.

Отделенная от туловища голова Варвары представляла не слишком приятное зрелище даже для Губерта.

— Может быть, и мнимых. Зато убедительных, это уж точно.

Когда Лукас пробудился во второй раз за утро, он почувствовал себя скорее скверно, чем восторженно. Голова невыносимо болела, и открывать глаза ему совсем не хотелось. Возможно, предыдущий кошмарный сон окажется без всяких последствий, если он просто сейчас полежит…

— Ты почувствуешь себя намного лучше, если встанешь и выпьешь кофе, — раздался голос святой Варвары.

Лукас застонал и открыл глаза. Он лежал на диване в гостиной в чистой, без следов крови одежде. Прибывшие в гости святые заботливо окружали Лукаса с обеих сторон.

— Я приношу извинения за шокирующий поступок моей спутницы, — как будто прочитав его мысли, пояснил Губерт. — В вашей кухне снова чисто. Я даже вытряхнул в мусорное ведро гущу из фильтра кофеварки.

Лукас снова застонал и взял чашку кофе.

— Если я признаю вашу святость, вы избавите меня от головной боли?

— Только при помощи таблетки аспирина, — отозвалась Варвара. — Вообще-то мы не умеем творить чудодейственные исцеления — не наша сфера деятельности. Мы должны придерживаться области математических чудес. Каждый из святых специализируется на чем-то одном.

— Никакого исцеления прокаженных. Никакого воскрешения из мертвых, — подтвердил ее слова святой Губерт и, задумавшись, добавил: — Накормить несколькими рыбинами толпу — это нам по силам, поскольку сие есть умножение, то есть действие из области математики. С другой стороны, такой фокус явно подпадает под категорию биологических чудес. Интересно, не посягнем ли мы тем самым на территорию чьих-то интересов?

— До известной степени. Однако вряд ли Он станет возражать! — отмахнулась от его сомнений Варвара.

— Я чту агиологию так же, как и ближнего своего, но если бы кто-нибудь из вас все-таки предложил мне таблетку аспирина, то…

После аспирина и двух чашек кофе Лукас почувствовал себя значительно лучше. Немного привыкнув к присутствию двух небесных гостей, он ощутил, что в нем начинает пробуждаться любопытство.

— Вы говорили о математических чудесах, я не ослышался? Каких же именно?

На его вопрос ответил Губерт:

— В основном это практическое осуществление какого-то трудного для понимания математического доказательства, теоремы или концепции. Вот, например, почему бы тебе не встать и не пройти на кухню?

Лукас встал, сделал шаг…

…и мгновенно оказался на расстоянии двух комнат от гостиной. Обернувшись, он увидел в дверном проеме обоих улыбающихся святых.

— Как вы это сделали?

— Я предоставил тебе мгновенный доступ в некоторые высшие измерения, о которых ты всегда столь мечтательно размышлял. Причем, что называется, в два счета.

Лукаса внезапно охватило пьянящее ощущение безграничных возможностей. Какое счастье, что ему явились эти двое математических святых, готовых откликнуться на его просьбу в деле просвещения злопыхателей-язычников. Лицо ученого озарилось широкой улыбкой. Он вдруг ощутил себя оставшейся в живых Жанной д’Арк.

— Я единственный, кто вас видит?

— Мы готовы предстать перед любым человеком, которого ты назовешь нам, — ответила Варвара.

Жестом скупца из немого фильма Лукас в предвкушении потер руки.

— Превосходно! Позвольте мне одеться, а затем мы отправимся в университет. Встретимся в моем кабинете.

— Мы можем в мгновение ока перенести тебя, — предложил Губерт.

— Нет-нет, я не смею тратить Дары Божьи на всякие мелочи! Приберегите ваши божественные силы для того, чтобы наставить неверующих на путь истинный!

Лукас отправился принимать душ (несмотря на то что он был чист, ему очень хотелось смыть с себя воспоминание о недавней кровавой сцене) и переодеться.

Когда дверь ванной комнаты за ним закрылась, Варвара повернулась к Губерту.

— Какой приятный мужчина! Действительно обаятельный и разумный. К тому же куда более деликатный, чем мой последний клиент. Я со счета сбилась, сколько раз переносила того лентяя прямо в кампус, когда он опаздывал на работу.

Лукас решил не оставлять свою «веспу» на автостоянке, а припарковал ее за пределами здания, в котором располагался факультет астрономии. Он посмотрел себе через плечо, но никого не увидел.

— Губерт, Варвара, где вы? — позвал он, понизив голос.

И в следующее мгновение буквально кожей ощутил божественное сияние нимбов.

— Мы прямо за твоей спиной, дружище. Считай, что тебя защищает рать небесная! — раздался голос Губерта, прозвучавший словно из трещины в космосе.

Успокоенный тем, что незримые защитники с ним, Лукас смело вошел в здание и направился прямо в кабинет Оуэна Халма. Из-за матового стекла двери сочился рассеянный свет, доносились чьи-то приглушенные голоса. Набрав полную грудь воздуха, математик храбро постучал.

— Войдите! — прозвучало в ответ хриплое приглашение.

Лукас собрался с духом и шагнул за порог — точь-в-точь как пророк Даниил в клетку со львом.

Халм восседал в кресле за столом, тогда как доктор Гарнетт занимал единственный стул для посетителей. На появление Лукаса они отреагировали по-разному. На лице Гарнетта отразилась сдержанное смущение — как будто он припомнил унижение его на вчерашнем приеме, — смешанное с равнодушием, в то время как Халм не стал скрывать, что раздражен.

— Что вас сюда принесло, Летьюлип? — рявкнул он на коллегу. — Если вы только не вознамерились принести извинения по полной программе за ваше вчерашнее свинское поведение, то можете разворачиваться на сто восемьдесят градусов и отправляться прямиком в ваш личный Ватикан!

Чувствуя, как краснеют щеки, Лукас тем не менее решительно ответил:

— У меня нет намерений приносить извинения. Я здесь для того, Халм, чтобы швырнуть в вашу наглую самодовольную физиономию вашу нечестивую глупость! Приготовьтесь к встрече с посланниками разгневанного Бога! Варвара! Губерт! Явитесь!

В комнате тут же появились босоногие святые, встав по обе стороны от Лукаса.

— Верно, Господь Бог действительно гневался, — подтвердил Губерт, поправляя нимб. — Только вот Он обратил свой гнев на нас, а не на этих джентльменов.

— Тише, старый дурень! — бесцеремонно оборвала Варвара.

Сначала обоих астрономов немного ошарашил визит незваных гостей, однако вскоре к ним вернулся их прежний апломб. У Халма вид был скорее раздраженный, нежели растерянный.

— Впечатляюще, Летьюлип! Совсем как третьеразрядная детективная постановка! Тем не менее, если вы не уберете немедленно из моего кабинета этих двух нахальных оборванцев и не уберетесь сами, мне придется вызвать университетскую службу безопасности!

Лукаса охватила дрожь возмущения.

— Не смейте подвергать осмеянию тех, кто ниспослан к нам самим Господом Богом! Как мне убедить вас в том, что вся ваша якобы основанная на материализме жизнь на самом деле зиждется на фундаменте лжи?

Халм не удостоил его ответом. Без дальнейших объяснений он потянулся к телефону и, набрав номер, прижал трубку к уху.

— Алло, служба безопасности? Говорит профессор Халм. Пожалуйста, пришлите к нам полицейскую машину, чтобы вывести из здания распоясавшихся хулиганов…

Кажется, ситуация начинает выходить из-под контроля, подумал Лукас. Что за ошибку он допустил? Его план летит ко всем чертям. Даже появление святых оказалось бессильно убедить столь закоренелых материалистов. А ведь он ничуть не сомневался, что этот миг непременно обернется его несокрушимой победой над неверующим. Увы, похоже, ни Халм, ни Гарнетт толком не знают своих ролей, которые он мысленно сочинил и распределил между ними. Отчаявшись обернуть ситуацию в свою пользу, Лукас крикнул:

— Варвара, остановите его!

Телефонная трубка с грохотом упала на стол, хотя пальцы Халма оставались по-прежнему плотно сжаты. Губы астронома продолжали шевелиться, но теперь они не издавали ни единого звука. С телом Халма явно что-то произошло. Оно сделалось необычайно плоским. Когда же он повернулся лицом к доктору Гарнетту, то полностью исчез из виду.

Лукасу сразу стало ясно, что случилось, вернее, что с Халмом сотворила святая Варвара.

— Вы сделали его двухмерным!

Лицо Варвары просияло от гордости.

— В соответствии с Евклидом! Элементарно, Ватсон! Быстрое и аккуратное решение вашей просьбы!

Ставший тоньше бумажного листа, Халм заметался по кабинету, то пропадая из виду, то появляясь вновь, попеременно обращая к Лукасу и его спутникам то видимую, то невидимую плоскость измерения.

Гарнетт испуганно вскочил на ноги.

— Я не знаю, религиозный безумец, что вы сотворили с Оуэном! Но в любом случае спуску я вам не дам!

И бросился на Лукаса. Тот дернулся в сторону, пытаясь увернуться.

— Губерт, на помощь!

В следующую секунду новоиспеченный преподаватель астрономического факультета рухнул на застеленный ковром пол, потеряв равновесие. На месте его конечностей теперь красовались уменьшенные копии его собственного тела. Там, где раньше были кисти рук и стопы, располагались уменьшенные копии головы. Конечности этих причудливых придатков состояли из таких же, но уже совсем крошечных тел, конечности которых, в свою очередь, заканчивались их крошечными аналогами, и так далее до бесконечности, насколько мог разобрать глаз Лукаса.

Шум, который издавали все эти бесчисленные головы, перекрывал крики, вырывавшиеся из горла самого Гарнетта, так сказать, исходного Гарнетта. Лукас опустился в кресло Халма. Законному владельцу оно определенно не понадобится, потому что плоский профессор через узкую щель случайно угодил в закрытый ящик письменного стола.

— Вы его фрактализировали? — устало поинтересовался Лукас. — Составили из уменьшенных копий самого себя?

Губерт довольно усмехнулся.

— Именно. Я научился этой штуке, заглянув как-то раз за плечо Мандельброту.

До Лукаса донесся вой сирены. Не зная, как ему быть, он открыл ящик письменного стола, в который угодил Халм. Бумажный ученый вырвался наружу словно пружинный чертик из коробочки, отчего Лукас испуганно вскочил с кресла.

Далее произошло следующее. В кабинет мужа легкой походкой вошла Бритта Халм. Супруга она увидела в момент его обманчивой материализации.

— Ты готов, дорогой? Мы ведь собираемся на ленч! Нужно поторопиться, иначе я заставлю Саймона ждать…

Тонкая и прозрачная, как пленка, копия Оуэна Халма беззвучно воззвала к супруге о помощи. Лишь тогда до Бритты дошло, что с мужем что-то неладно.

— Ты себя хорошо чувствуешь, дорогой?

Оуэн отрицательно качнул головой. Зрелище, надо сказать, было малоприятное. Лукасу меньше всего хотелось надолго запечатлеть его в памяти. Голова профессора, переходившая из одной плоскости в другую, то исчезала, то снова оказывалась видимой.

По омерзительности сцена эта была способна соперничать разве что с тем, как святая Варвара демонстрировала последствия давней трагедии, вызванной безжалостным топором.

Бритта издала жуткий вопль. Лукас открыл рот, чтобы успокоить ее, однако она вскрикнула снова. Затем еще раз и еще…

Четвертый крик прозвучал уже не столь громко. Пятый едва слышно. Бритта стала стремительно уменьшаться в размерах, сохраняя при этом прежние пропорции. Буквально на глазах она сжалась до размеров ребенка, кошки, мыши, пчелы, комара, а затем исчезла совсем.

— Если я правильно поняла, ты хотел, чтобы она заткнулась, — будничным тоном пояснила Варвара. — Вспоминаю некоторые интересные выводы, сделанные Стивеном Смейлом в статье из «Журнала нелинейной динамики», о странных аттракторах, чья линия неизменно стремится вниз, к уровню Планка…

Прежде чем говорливая святая успела закончить объяснения, ее прервали возгласы перепуганных людей, столпившихся у дверей кабинета.

Лукас почувствовал, что покрывается липким, пахучим потом. Мысли лихорадочно метались.

— Нужно скорее убираться отсюда! — принял он наконец правильное решение.

На него и обоих святых падал приятный, неяркий солнечный свет. Легкий ветерок шевелил его взъерошенные волосы и одежды небесных заступников. В чрезвычайных ситуациях переход в высшие измерения имеет определенные преимущества.

Однако полностью избежать опасности им не удалось. Из остановившегося рядом с «веспой» полицейского автомобиля вылезли несколько блюстителей закона.

Старший полицейский, Джон Уотерс, напоминал кинорежиссера какого-то культового фильма. Правда, полному сходству мешало излишне суровое выражение лица.

— Что случилось, сэр? Где?

— Там… там, наверху.

Второй полицейский смерил святых подозрительным взглядом.

— Мои гости… друзья… старые хиппи. — Лукас поспешил объяснить необычную внешность спутников. — Они преподают в… э-э… Беркли. Мать Земля, обожествление природы и все такое. Их нимбы? Знаете, это такие штуки… фонарики… молодежь еще надевает их на рейвах… на танцевальных вечеринках. Конечно. Вы меня поняли. Я уверен.

Полицейские пробурчали что-то невразумительное и поспешили в направлении доносившегося из здания шума. На входе они столкнулись с тушей Писки Виспеуэй, облаченной в просторное клетчатое платье-рубашку, напоминавшее кроем походную палатку. Моментально последовало нечто вроде блицсражения за проход внутрь в духе «Робин Гуд встречает Малютку Джона на мостике-бревнышке», победителем из которого вышла, конечно же, Писки. С максимальной для ее комплекции быстротой она устремилась к Лукасу. Ее ожерелья и браслеты бряцали точно занавес из бус под порывами ураганного ветра.

Прежде чем дородная подруга приблизилась, Лукас повернулся к святым.

— Вы можете вернуть прежний облик тем троим людям?

— Разумеется, — ответила Варвара.

— Вообще-то я не знаю, следует ли нам и далее выполнять его просьбы, — заупрямился Губерт, — после той чудовищной лжи, которую он сообщил полицейским. Надо же, старые хиппи!..

Лукас еле сдержался, чтобы не сорваться на крик.

— Это был простительный грех! Я покаюсь в нем, как только смогу, и понесу любое наказание, что назначит мне мой исповедник!

— Ну, в таком случае…

Варвара попыталась урезонить Лукаса:

— Надеюсь, ты понимаешь: как только твои противники снова примут нормальный облик, они обвинят тебя во всех смертных грехах! Такая же жуткая сцена произошла, когда отец узнал о моем обращении в христианство.

— Знаю, отлично знаю и как-нибудь справлюсь! Просто сделайте их снова нормальными!

Святые кивнули друг другу, моргнули и хором произнесли:

— Готово!

Наконец Писки приблизилась к Лукасу и святым. Ее раскрасневшееся лицо дышало истинной симпатией к коллеге и озабоченностью за его безопасность, а также естественным любопытством в отношении его странных спутников.

— Лукас, в чем дело? Что случилось? Неужели вы с Оуэном подрались?

— Боюсь, что-то вроде. Я просто появился на пороге его кабинета, а он повел себя скверно. Каюсь, я вынужден был защищаться!

— Какой ужас! Лукас, я так за тебя испугалась! Я всю ночь размышляла о глубине чувств, которые к тебе испытываю. И скажу тебе честно — я восхищаюсь твоими принципами. По-моему, такие люди, как ты, не способны на подлость. Я горжусь тем, что ты дал достойный отпор Оуэну!

Писки схватила Лукаса за руку и угрожающе нависла над ним всей своей массой. Его охватило жутковатое чувство, подобное тому, которое в сказке Андерсена, должно быть, испытывала горошина под грузом бесчисленных матрасов. Так что хоть он и был благодарен Писки за уверения в дружбе, тем не менее попытался осторожно высвободиться из-под ее телес.

— Да-да, спасибо огромное, Писки. Но я одержал победу не в одиночку. Мне помогли вот эти двое святых. Позволь представить тебе святую Варвару и святого Губерта, небесных экспертов в области математики.

Губерт взял руку Писки и поцеловал с галантностью придворного, каковым когда-то и был.

— Очарован вами, мадам. Ваш голос напоминает мне голос императрицы Феодоры.

Святая Варвара ограничилась сдержанным приветствием. Она не стала подавать руку новой знакомой и нарочитым жестом поправила свои одежды на уровне талии. У Лукаса мелькнула было мысль, что его небесная заступница не чужда ревности, однако он не стал мысленно развивать эту приятную для любого мужчины тему — кто знает, может, зря не стал.

В любом случае предаваться приятным размышлениям ему было некогда, ибо в следующее мгновение на ступеньках перед входом в здание появились супруги Халм и доктор Гарнетт в окружении полицейских.

— Вот они! Немедленно арестуйте их!

Лукас запрыгнул на сиденье своей «веспы» и повернул ключ зажигания.

— Писки, мы продолжим нашу интересную беседу чуть позже. Мне нужно бежать, причем немедленно, а уж потом я придумаю, как избавиться от этих смехотворных обвинений.

— Я с тобой, Лукас!

Не успел математик ей возразить, как Писки приподняла юбки и перебросила ногу через пассажирское сиденье крошечного мотороллера, придавив его своей внушительной массой. Заднее колесо «веспы» осело, а переднее вздыбилось над землей — ни дать ни взять карикатурный скакун Одинокого Ковбоя.

— Писки, умоляю тебя!..

— Поехали, Лукас! Они мчатся прямо к нам! Вперед!

Лукас дал газу, и перегруженный сверх меры мотороллер кряхтя покатил вперед со скоростью, не превышавшей скорость обычного бегуна. Святые без всяких сперхъестественных усилий трусили рядом с машиной.

— Скверно! — вскричал Лукас. — Губерт, Варвара, а нельзя ли побыстрее умчать нас отсюда?

— А куда вы хотите?

— Не знаю! Хочу лишь улететь отсюда подальше!

Святые слегка отстали. Продолжая идти легким шагом, они на ходу принялись шепотом о чем-то совещаться. До Лукаса доносились обрывки их разговора.

— …космологическая константа…

— …цифровая по своей природе…

— …вряд ли мы нарушаем…

Когда святые закончили оживленную дискуссию, преследователи уже почти их догнали.

— Вы, очевидно, знаете, — начал вещать Губерт, — что универсальная сила, обозначенная как «лямбда»…

Лукас мог поклясться, что слышит на фоне других голосов гневное рычание Оуэна Халма.

— Что бы вы там ни задумали сделать, сделайте поскорее, ради Бога!

Боже, почему земля так стремительно уходит из-под колес «весны»? Или это святые открыли какую-то трещину в ее тверди? Неужели Лукас угодил в нее и теперь летит в тартарары? Может, Губерте Варварой на самом деле демоны и теперь тянут грешников в преисподнюю? Правда, на падение не очень-то похоже, да и серой пока еще не пахнет. Напротив, неожиданно Лукас понял, что взмыл вверх, в небесную высь.

«Веспа» поднималась все выше и выше, устремив переднее колесо прямо к солнцу.

Писки обхватила Лукаса за талию, сжав так крепко, что тот едва мог дышать.

— Я не верила! Не верила!.. Но теперь верю! Верю!

Лукас обернулся и посмотрел через плечо. Обезумевшая толпа замерла на месте. Задрав головы вверх, люди изумленно наблюдали за летящим мотороллером, сидевшими на нем Лукасом и Писки и летящими рядом с ними, подобно рыбкам-лоцманам, святыми.

Прежде чем они поднялись еще выше, до Лукаса донесся с земли голос какого-то мужчины:

— Эй, что я увидел под платьем этой милашки! Она же без трусов!

Лицо Варвары потемнело от гнева.

— Ах ты жабье отродье! Мы еще посмотрим, каково тебе будет, когда твои кишки свернутся в кольцо Мебиуса!..

— Нет-нет! Не надо! — взмолился Лукас.

Варвара смилостивилась, но все равно продолжала что-то недовольно бормотать себе под нос.

Поскольку мотороллер благополучно набирал высоту, Лукас, а затем и Писки немного успокоились. Естественное любопытство вскоре взяло верх.

— Каким же образом этот полет можно отнести к категории математического чуда? — поинтересовался он.

На вопрос откликнулся Губерт, явно довольный своим поступком:

— Наш первый шаг состоял во временной приостановке действия коммутативных и ассоциативных законов для тензорных операторов. После того как квантовой инерции не удалось сгруппироваться, мы изменили численное значение Лямбды — силы, которая контролирует расширение вселенной — в небольшом пространстве вокруг вас, результатом чего стала направленная антигравитация. Вы же знаете, что весь космос имеет в своей основе всего шесть чисел. N, Е, Омега, Лямбда, D и Q. Возьмем, например, Q…

— Признаю изящество вашей теории, Губерт. Но скажите, куда мы направляемся?

— Все зависит только от вас, сэр. Полагаю, мы могли бы скрыться от взглядов тех, кто остался на земле, на макушке облака. Ведь вы обычно считаете, что мы, святые, именно так и поступаем.

— О Лукас, да они действительно святые! — вступила в разговор Писки. — Я сначала подумала, что ты шутишь. Как здорово! Посидеть на облаке, взглянуть с него вниз, на землю — сколько раз я мечтала о такой романтике в детстве, когда жила в Пискатэвэе!

Лукас вздохнул и дал добро на посадку. «Веспа» увеличила скорость, и ее колеса пронзили нижний слой облаков. Возле дальнего края мотороллер замер над пушистой, залитой солнцем и одновременно затененной местностью пурпурно-золотистого оттенка.

— Слезайте! — произнесла Варвара.

Лукас настороженно посмотрел на святую мученицу. Не сыграет ли эта склочная особа с ним злую шутку, дабы отомстить за чрезмерное любопытство? Но разве у него есть выбор — доверять или не доверять ей?

Писки разрешила все сомнения, первой соскочив с мотороллера. Ее ножищи погрузились в поверхность облака, но всего лишь по щиколотку.

— Незначительное местное изменение в величинах N и Е… — взялся было объяснять Губерт.

Лукас последовал примеру Писки и вместе с ней подошел к ближнему краю. Осторожно заглянул вниз, на коричнево-зеленое лоскутное одеяло земли, простеганное толстыми стежками дорог.

— Красота какая! — проворковала Писки.

— Через пару тысячелетий все неизбежно постареет! — пренебрежительно фыркнула Варвара. — Даже любовь, хотя утверждать это нельзя.

Писки лихорадочно ухватила Лукаса за руку.

— Не знаю, что и сказать. Наверное, нужно время, чтобы выяснить, так это или не так.

Лукас деликатно освободился от ее хватки. Он не имел бы ничего против подобных разговоров, будь все остальное в полном порядке. Однако нынешние заботы занимали его настолько, что он даже не вслушивался в романтичную болтовню Писки. Правда, одна мелкая деталь, промелькнувшая в ее речах, заставила его переключиться на мысль о возможных вариантах спасения.

Вдохновение посетило Лукаса совершенно неожиданно.

— Время! Конечно же! Не могли бы вы оба каким-то образом…

Губерт горестно вздохнул.

— Опять старая песня. Повернуть время вспять? Естественно. Типично математический феномен. Вообще-то эта старая уловка частенько помогала нам выкрутиться из самых щекотливых ситуаций.

— Господи, как мне осточертел этот избитый прием! — пожаловалась святая Варвара. — Ну почему у простых смертных такое скудное воображение! Может, лучше стоит попробовать изменить мощность солнечного излучения…

— Нет! Не надо мне никаких поэтических решений! Я просто хочу жить своей привычной жизнью! Надо лишь запечатлеть в памяти то, что со мной произошло, дабы я никогда не позволил собственной гордыне снова взять надо мной верх!

— Это не так уж трудно. Ну хорошо, готовься!..

Тут в разговор вмешалась Писки, и слова ее вызвали всеобщее удивление:

— Стойте! Лично мне все равно, утрачу я воспоминания об этих восхитительных мгновениях или нет. Главное — помочь Лукасу. Но могу я попросить вас об одной любезности? — Дородная Писки смущенно посмотрела вниз и пнула носком поверхность облака. — Вы не могли бы сделать меня худой? Всего на минутку? Ну пожалуйста, а?

Святые снова принялись совещаться.

— …реверс Банаха-Тарски…

— …конформное отображение в лемнискате…

Святая Варвара повернулась к Писки и с некоторой долей снисходительной симпатии пояснила:

— Хорошо, моя милая, только закройте глаза…

При виде трансформации, произошедшей с Писки, Лукас непроизвольно ахнул. Ее туша словно взорвалась неким управляемым и хорошо продуманным взрывом, а клетчатое одеяние приобрело невообразимо абстрактный орнамент. Лишившись математически — вычитанием — двухсот фунтов веса, Писки лишилась и своего просторного платья, и трусов — те соскользнули ей на щиколотки. Единственное, что на ней осталось, так это бусы. Обнаженная Писки, самая привлекательная из дочерей Евы, заново ставшая стройной и гибкой, бросилась в объятия Лукаса. К своему удивлению, он охотно прижал ее к себе.

Святые с нежностью наблюдала за парой простых смертных.

— Готовьтесь к реверсу времени! — сообщил Губерт.

Варвара чмокнула Лукаса в щеку.

— Вы были лучшим из моих клиенток!

— Не забывайте поминать нас добрым слоном в молитвах, — попросил Губерт. — Мы всегда рады получить очередной похвальный отзыв для нашего Работодателя.

В следующий миг Лукас и Писки исчезли.

Губерт повернулся к Варваре.

— Ну вот, еще одно задание благополучно выполнено.

— Да, это будет получше той халтуры, когда ты запорол теорему Ферма. «Уравнение не имеет целых положительных решений»!..

— А как же твой прокол с управляемой термоядерной реакцией? — парировал Губерт.

— Я потом все исправила! — смущенно заморгала Варвара.

Затем она позволила спутнику взять себя под руку, чтобы тот проводил ее обратно на небеса. Соединившись таким образом, святые направились вверх по вершинам облаков.

— Наверняка таков Божественный промысел, — высказал предположение Губерт.

Лукас Летьюлип завидовал своим раздираемым сомнениями коллегам. Война между верой и скепсисом, которая шла в их душах, позволяла им делать научную карьеру на определенном полезном уровне сомнения в обеих сферах. В отличие от Лукаса они редко посматривали себе через плечо, опасаясь возможности узреть, к своему неудовольствию, реальные чудеса.

Однако спустя несколько лет Лукас научился подавлять это неловкое чувство. Помогли частые обращения к Господу Богу с просьбой даровать спокойное ежедневное существование. Наличие такой красивой, стройной, любящей жены, как Писки, конечно же, способно сделать счастливым любого мужчину.

Ведь, в конце концов, они единственная супружеская пара, которой доподлинно известно, что браки действительно совершаются на небесах.

«Math Takes a Holiday». Перевод А. Бушуева

НЕЙТРИННАЯ ГОНКА

Пожалуйста, представьте севе, что вся эта история — мультфильм, нарисованный великолепным мультипликатором Робертом Уильямсом. Писать его было страшно весело. Надеюсь, читать тоже.

Я-то в курсе, почему Солнце работает не так, как, по мнению ученых, должно было бы.

Мы с парнем по прозвищу Космический Пес заварили эту кашу в далеком 1951-м, когда устроили гонку Космического Цыпленка прямо в космосе, и наши родстеры были ближе к Аду, чем даже сам Меркурий.

Я ни одной душе никогда не рассказывал об этом последнем состязании между мной и Космическим Псом. Да и кто бы мне поверил? Видите ли, Космический Пес не вернулся на Землю, чтобы подтвердить мои слова. Да и свидетелей нашей гонки не было, ясное дело, не считая Стеллы Звездноглазки. А она вообще не говорит ни слова, хоть мы и прожили вместе уже пятьдесят лет.

Но теперь я стар, и совсем уже скоро на всех парах врежусь в Великую Стену Смерти и собственной персоной заявлюсь в пит-стоп самого Дьявола. Так что я подумал, неплохо будет рассказать, как оно все случилось. Ну, на случай, если Космический Пес начнет вдруг пожирать Солнце. Или еще что похуже.

Демобилизовавшись в сорок шестом, я отправился домой, в Сан-Диего, и с помощью скопленных нескольких тысяч долларов и умений, полученных в армии в обмен на то, что мою задницу едва не отстрелили на дюжине театров военных действий от Анцио до Берлина, открыл мастерскую. «Обдулио Бенитес, подгонка и переделка» — это я и есть. В основном я переоборудовал «кадиллаки» и «линкольны» в катафалки и был вполне доволен жизнью, хотя и вполне понимал мрачный юмор происходящего — надо сказать, после войны я долго еще вскакивал по ночам в холодном поту после очередного кошмара — воспоминания об артиллерийском огне и крови были слишком свежи. Измени хоть одна из сотен нацистских пуль траекторию, и трястись бы моим останкам (при условии наличия таковых) в таком же катафалке.

Первый, кого я нанял в помощники, был этот старшеклассник, Хоакин Арнетт.

Вы не ослышались, Хоакин Арнетт, легендарный капитан «Бобовых бандитов», простых парней из предместья, расправившихся с гоночным миром Калифорнии что твои ацтеки с пленными, а потом потрясших и всю страну. В шестидесятых, закончив выступать, Хоакин мог похвастать количеством рекордов и наград, какие и не снились ни одному гонщику, а ведь при этом он успел вырастить двоих сыновей — продолжателей его дела!

Тогда, в конце сороковых, все это было еще в будущем. Я нанял жилистого, улыбчивого, немного нервного паренька, который в свои годы лишь немного уступал мне в мастерстве и был помешан на машинах и гонках.

Хоакин начал с того, что брал бракованные запчасти — катушки и магнето — и приводил их в порядок. В возрасте девяти лет он без посторонней помощи научился водить. До того, как прийти ко мне в мастерскую, он уже несколько лет возился с железками, собирая из какого-то металлолома, скрепленного болтами, шасси, ставил их на лысую резину, а сверху присобачивал некое подобие кузова. С приходом ко мне он получил прекрасную возможность делать то, что ему нравится. Сваренным из труб и металлического профиля гоночным тачкам, которые он мастерил в свободное время, не было равных на дорогах.

С 1948 года Хоакин выступал за Южнокалифорнийский родстер-клуб, но к 1951-му решил собрать свою команду. Он позвал друзей детства — Карлоса Рамиреса, Эндрю Ортегу, Гарольда Миллера, Билли Глэвина, Майка Нагема и еще человек двадцать — и они стали «Бобовыми бандитами» или, как их называли поклонники, просто «Бандитами».

Когда Хоакин начал работать у меня, я ездил на полной рухляди — «паккарде» тридцать второго года, который купил по дешевке незадолго до войны и который простоял со спущенными шинами все пять лет, что я провел за океаном. Тогда машина была для меня всего лишь средством передвижения, на котором мы с Эрминой — Эрминой Рамирес, кузиной Карлоса — могли съездить в город.

Но работая бок о бок с Хоакином, глядя, что он вытворяет со всеми этими железками, нельзя было не заразиться его энтузиазмом. Долго я не вытерпел и вскоре все ночи и выходные был уже по локоть в потрохах «олдсмобиля» сорокового года, впихивая туда мотор от «кадиллака», слишком мощный для городских улиц, зато в самый раз для высохшего соляного озера.

Видите ли, «Бобовые бандиты» устраивали гонки в совершенно определенных местах: на Райском плато — старом летном поле за городом — и на высохших соляных озерах Эль-Мираж и Мурок. Тут можно было оторваться по полной, не думая о правилах движения и пешеходах, и полностью отдаться скорости.

Начав участвовать в гонках на своем «олдсе» — выкрашенном в яркий тыквенно-оранжевый с языками черного пламени по бокам и названием «Эль-Тигре» на обоих бамперах — сначала в соревнованиях с «Бобовыми бандитами», а потом и с гонщиками других клубов, я заметил, что кошмарные сны понемногу отступают. Только ради этого я был бы готов вечно участвовать в гонках, ну а все остальное — рев моторов, скорость, адреналин и слава — окончательно поймало меня на крючок.

А настоящий кайф начался, когда мы обнаружили нитро. Это был нитрометан, заменитель бензина, который оказывал на движок такое же действие, как грозный вид Уайла И. Койота на «Роудраннеров». Поначалу мы думали, что нитро опаснее, чем есть на самом деле, и привозили его на соревнования в специальных ящиках, набитых тряпьем. «Посторонись! Может взорваться!»

Мы рвали всех в клочья, пока остальные тоже не начали использовать нитрометан. А еще мы обнаружили, как дерьмово нитро действует на двигатель, и стали мешать его пополам с обычным топливом. Впрочем, так или эдак, но мы были все ближе и ближе к заветной цифре в 150 миль в час.

Помню, однажды Хоакин сказал:

— Папа Оби, скоро мы будем пошустрей этих самых НЛО, о которых все вокруг толкуют.

Ясное дело, я и не вспомнил об этих словах, пока сам не попал в космос.

Я не был в официальном списке «Бобовых бандитов». Никогда не носил футболок с мультяшным изображением мексиканского прыгающего боба в сомбреро, маске и на колесах и никогда не участвовал ни в каких гонках, кроме неофициальных. Полагаю, тут все дело в возрасте.

После войны мне было двадцать шесть, а к пятьдесят первому я уже пересек рубеж тридцатилетия. Хоакин с приятелями были много моложе. Они поддразнивали меня, называли Папой Оби и все такое. Это не значит, что в рядах «Бандитов» процветала дискриминация, нет. Помимо латиноамериканцев, в команде были англосакс, ливанец, японец и филиппинец. Стоило мне намекнуть, и меня тут же официально зачислили бы в команду. Я сам не хотел. У них на уме были только гонки, а я не собирался бросать бизнес, да и подумывал о том, чтобы жениться на Эрмине и пустить корни.

Я проводил с «Бандитами» немало времени, и они всегда были рады мне. Практически каждые выходные 1951 года меня можно было видеть за баранкой «Эль-Тигре» на дне соляного озера — глаза слезятся, в носу першит от нитро, а я все жму и жму на газ и уже думаю о том, что бы еще усовершенствовать в своей машине.

Да, это был мой кайф, и тогда я думал, что он будет продолжаться вечно.

Думал, пока не появились Космический Пес и Стелла Звездноглазка.

Тем воскресным днем на Райском плато солнце палило как никогда, даже в Калифорнии не припомню такого. Между полуднем и тремя часами я приговорил уже шесть жестянок «Несбитовского оранжада», пытаясь залить остроту тортилий, купленных по пути сюда на автостраде Пасифик-Коуст.

Мы с Эрминой сидели на бампере одного из пустых трейлеров, предназначенных для перевозки крутых железок, пытаясь укрыться от солнца под натянутым тентом. Кроме нас, никто не смотрел на стартовую площадку — все не отрывали глаз от борьбы Хоакина с каким-то парнем из Помоны. Хоакин управлял «моделью А» двадцать девятого года с двигателем «Меркурий», а гонщик из Помоны сидел за рулем навороченного «виллиса».

Тогда-то и появилась тачка, каких я в жизни не видывал. Она была новее, чем цветной телевизор. Такую лет через пятьдесят мог бы придумать Рэймонд Лоуи для Всемирной выставки 1999 года! Приземистая, обтекаемая, словно вылизанная, сверкающая матовым серебром. Дымчатое лобовое стекло, не позволяющее заглянуть внутрь, невероятные, выкрашенные в золото покрышки… вся эта штуковина издавала не больше шума, чем Эстер Уильямс[5] под водой, и в то же время в машине чувствовалась невероятная мощь.

Я инстинктивно поднялся на ноги, не замечая, что из полупустой банки на землю льется оранжад. Эрмина оказалась хладнокровнее и аккуратно поставила свою банку на бампер.

Теперь мне кажется, именно с того момента у нас с Эрминой все пошло наперекосяк. Не когда я увлекся Стеллой и она ответила мне взаимностью, а когда Эрмина не поняла, какая перед ней сногсшибательная тачка.

И вот эта бакроджерсовская машина проехала несколько ярдов, остановилась, и с обеих сторон распахнулись дверцы. Нет, не распахнулись — чертовы двери просто исчезли! Я подумал, наверное, они так быстро задвинулись куда-то в борта, что я не успел заметить.

Сначала из машины вышел шофер, а за ним и пассажир.

Итак, с водительской стороны наружу выбрался долговязый олух шести с лишним футов роста. На нем была безумная гавайская рубаха вся в цветах, укулеле, досках для серфинга и пальмах, которые при движении обладателя сего несусветного наряда сплетались в некие загадочные символы. Рубаха была не заправлена. И из-под нее виднелись зеленые поплиновые штаны. На босых ногах сандалии, глаза скрыты темными очками. Добавим сюда гигантские усы, крошечную эспаньолку и лысую — а может, бритую — голову. А еще эта его кожа…

Я часто слышал, как о некоторых говорят, что они «оливковые», и обычно это означает просто «смуглые». В данном случае слово «оливковый» следовало воспринимать буквально. Вся не скрытая одеждой кожа этого парня была блекло-зеленого цвета, как у пыльных эвкалиптовых листьев.

Впрочем, не успел я толком осознать присутствие здесь этого странного парня и его странного автомобиля, как взгляд мой упал на пассажира.

В армии я любил листать комиксы с девчонками, которые штамповали специально для нас, дуболомов. Мне очень нравилась одна по имени Ак-Ак-Ами, ее придумал художник — я специально запомнил имя — Билл Уорд. Бог мой, он умел нарисовать девчонку! Даже на бумаге Ак-Ак-Ами казалась такой реальной — хоть я и сомневаюсь, что в реальности такие бывают, — что ты прямо-таки чувствовал, как сжимаешь ее в объятиях. Особенно приятно было представлять это, сидя ночью в вонючем окопе.

Вернувшись домой, я разыскал и другие комиксы Уорда. Он рисовал девушку по имени Торчи и, друзья мои, к тому времени поднабрался мастерства. Торчи была Ак-Ак-Ами, помноженная на десять, в ней было больше женственности, чем в шести обычных девчонках, вместе взятых.

Женщина, которая вышла из странного автомобиля, могла бы быть сестрой-супермоделью этой самой Торчи. Платиновые волосы по подбородок, молочно-белая кожа, резко контрастирующая с оливковой кожей ее приятеля. Маленький прямой носик, пухлые чувственные губы, очертания подбородка изящнее, чем цилиндры у «феррари»! Тогда я не заметил ничего странного в ее глазах. Наверное, потому что не мог своих оторвать от ее тела. Ее тело… бог ты мой! Крепкие груди, торчащие, как конические боеголовки ракеты «Найк», — да за такие Джейн Рассел любому бы горло перегрызла. Их едва скрывал тончайший свитер из ангоры, подчеркивающий все прелести незнакомки. (Свитер был с длинными рукавами, однако я не заметил, чтобы женщина хоть чуточку вспотела — на такой-то жаре!) Розовые тореадорские штаны подчеркивали округлые ягодицы и убийственные ноги, а благодаря крокодиловой кожи туфлям на высоком каблуке красотка была ростом почти со своего приятеля.

Сердце мое застучало как сумасшедшее. Эрмина в конце концов заметила мою реакцию и тут же обиделась. Она презрительно усмехнулась, процедила сквозь зубы «Que puta!»[6] и вернулась к своей содовой.

Пятью длинными прыжками я подскочил к незнакомцам. И тогда заметил три странные вещи.

Корпус машины был таким тонким, что никак не мог вместить в себя никаких сдвигающихся дверей. Да и, похоже, был он не из металла, а из какого-то пластика.

Под кожей лысого черепа незнакомца красовались концентрические окружности, как будто кто-то поместил туда нагревательный элемент электроплитки.

А у женщины отсутствовали зрачки. Там, где у нормальных людей посреди радужки располагаются черные кружки, я увидел что-то вроде мерцающей звездной россыпи.

Не успел я и рта раскрыть, как парень протянул мне руку. Рукопожатие оказалось крепким, но рука была какая-то неправильная. Словно кто-то разобрал ее по косточкам, а потом собрал обратно не в том порядке.

А потом он заговорил:

— Ззззип, guten, хрррп, bon, зззт, хелло! Я есть Космический… зкрк, chien, ззз, регго, нет, зззип, Пес! Я есть Космический Пес. Да, ззззт, на гонки я пришел.

Речь парня перемежалась странными словами и звуками. Посреди обычных слов слышалось жужжание, бормотание, какие-то механические щелчки. Вроде как склеить магнитофонные ленты, где записана болтовня в кафетерии и работа электронной вычислительной машины ЮНИВАК. Я не буду пытаться изображать и дальше его манеру разговаривать, хотя и сейчас могу слышать его голос, как будто и не прошло пятидесяти лет. Просто помните, что именно так он и говорил — некоторые вещи я смог понять лишь годы спустя после его исчезновения.

— Ну… — Я старался не терять хладнокровия. — Ты попал по адресу, приятель.

Я просто умирал от желания заглянуть под несуществующий капот его тачки. А приборная панель, которую я мельком заметил через отсутствующую дверь… это же с ума сойти можно! Там было куда больше всяких тумблеров и циферблатов, чем положено нормальному автомобилю! Зато не хватало кое-чего другого — я не обнаружил и намека на руль и педали.

Впрочем, все мысли об автомобиле куда-то исчезли, когда ко мне подошла пассажирка странного экипажа. Сейчас она стояла так близко, что шерстинки на ее свитере колыхались от моего дыхания.

— Обдулио Бенитес, — пробормотал я и протянул потную дрожащую руку.

Женщина тоже протянула миниатюрную сухую ладошку, ослепительно улыбнулась, по ничего не сказала.

Вместо нее заговорил Космический:

— Это Стелла есть. Криптообразованный квазиматримониальный адъюнкт. Экстериоризированная анима и оплодотворительная рецептакула.

Я тогда не понял ни слова из этой тарабарщины — правда, и мозги в тот момент у меня не слишком хорошо работали. От ультраженского рукопожатия Стеллы по венам моим словно пробежался рой жужжащих пчел.

Стелла все молчала и только лишь широко улыбалась. Сам я тоже не мог выдавить ни слова.

Наконец я заставил себя отпустить ее руку и попытался сосредоточиться на Космическом Псе.

К тому времени остальные «Бандиты» и зрители уже собрались вокруг взглянуть на странных незнакомцев. Я слышал восхищенные возгласы и присвистывания. У парней головы так и крутились туда-сюда — они просто разрывались между Стеллой и машиной. Женщины, само собой, насупились и возмущенно что-то шипели, как рассерженные кошки. Я бросил на Эрмину что-то вроде успокаивающего взгляда — она надменно отвернулась. В своей вязаной кофте и джинсах она неожиданно показалась мне неуклюжей и некрасивой по сравнению со Стеллой. Между ними я чувствовал себя полным болваном.

Наконец сквозь толпу протолкался Хоакин. Сняв шлем — старый футбольный кожаный шлем, усиленный асбестовыми пластинами, — малыш без обиняков заявил:

— Похоже, амиго, ты не прочь погонять с нами.

— Да! Лучшая возможность! Гонки для Космического Пса — цель главная! Сжигать сложные молекулы! Задницей двигать! Жечь кору земную! Разрушать остеокласты! Сожрал чтоб я корпускулы свои!

Я понимал, всем было интересно узнать, почему у этого парня зеленая кожа, но «Бандиты» не из тех, кто задает подобные вопросы. Расовые вопросы для нас табу, и в данном случае никто не собирался делать исключение. Космический Пес и впрямь попал по адресу — здесь никого не интересовало его происхождение.

Я и сейчас гадаю, какое стечение обстоятельств привело его к нам.

Единственный вопрос, заданный Хоакином, был:

— Ты откуда, приятель?

Космический Пес секунду помедлил, затем ответил:

— Этрурия. Европа. Не спутник, земной континент. Стелла и Космический Пес этруски есть. На древнем языке друг с другом говорим.

Тут Космический Пес выдал несколько фраз на языке, какого я и близко не слышал в Италии. Стелла промолчала. Окружающие важно закивали, а Пес продолжал:

— Нет гонок в Этрурии. В Калифорнию прибыть пришлось нам.

Хоакин принял решение.

— Что ж, pachuco[7], Райское плато — самое крутое место в округе. Поглядим, на что способен твой драндулет.

Космический Пес захлопал в ладоши, как пятилетний ребенок.

— Замечательно очень! Стелла, рядом с добрым Обдулио Бенитесом, пожалуйста, жди.

Даже не знаю, в чем мне больше повезло: в том, что меня назначили присматривать за Стеллой, или в том, что я увидел.

Космический Пес запрыгнул в свою тачку и достал откуда-то шлем, напоминающий толстую шапочку для плавания. На внутренней стороне шлема виднелись какие-то блестящие контакты, похоже, как раз подходящие к кругам на его лысой башке. Пес натянул шлем и мгновенно пропал из виду, скрытый неизвестно откуда материализовавшимися дверцами.

Абсолютно бесшумно флэшгордоновское авто сквозь расступившуюся толпу вырулило к грубой елочной гирлянде, обозначающей место старта. Вскоре к нему присоединился и Хоакин с визгом тормозов, ревом двигателя и клубами нитродыма. Очень впечатляюще, но машина Пса никак не отреагировала на это представление.

Загорелись зеленые огни, и машины рванулись вперед.

Космический Пес пересек финишную черту, когда Хоакин не прошел еще и трети дистанции. Никто не засек время — парни с секундомерами просто не успели среагировать.

Хоакин прекратил гонку на половине дистанции, таким образом полностью признавая поражение. Такого я еще не видел.

Я повернул голову, чтобы увидеть реакцию Стеллы. Она по-прежнему улыбалась, но в звездных глазах я не мог разглядеть никаких эмоций, как будто исход гонок не вызывал у нее ни малейшего сомнения. Она словно излучала какое-то животное одобрение происходящему.

Через минуту оба гонщика вернулись к старту. Дверца исчезла, и Космический Пес выбрался из машины.

— Победа! Космический Пес uber todo[8].

То был вызов, который мы не могли не принять.

До самого вечера, пока солнце не спустилось за горизонт, мы бросали все свои силы против Космического Пса и его супертачки. Зрители уже придумали ей имя. «НЛО! НЛО!» — скандировали они. Все бесполезно, все равно что пытаться выиграть подачу у Мики Мэнтла[9].

Когда пришел черед мне садиться за руль «Эль-Тигре», сердце мое колотилось в глотке, хоть я и не сомневался в поражении. А вдруг каким-то чудом я обойду его? Что подумает Стелла… я хотел сказать, Эрмина?

Само собой, он сделал меня.

Наконец, когда Космический Пес по полной программе надрал нашу коллективную задницу, мы решили, что пора заканчивать, и откупорили пиво. Отхлебнув глоток, Космический Пес скорчил гримасу, как будто никогда не пробовал этот напиток. Впрочем, вскоре ом уже осушал жестянки «блатца» не хуже солдата, только что вернувшегося из Кореи.

Когда все уже изрядно промочили горло, Хоакин задал вопрос, который давно уже вертелся у каждого на языке:

— На чем ездит твоя тачка, Пес?

— На нейтрино.

— Ты имеешь в виду, на нитро?

— Ну да, нитро. Простить небрежность речи прошу.

Хоакин поразмыслил, потом спросил:

— Обычный движок?

— Космическим Пес сам двигатель вырастил.

Все расхохотались. Мы не сомневались, что вскоре сможем рассмотреть загадочный мотор во всех подробностях. Особенно когда приняли Пса в качестве нового члена «Бобовых бандитов» и провели по этому поводу соответствующую церемонию.

Когда церемония закончилась, Космический Пес, обнимая Стеллу за талию одной рукой, второй поднял жестянку с пивом и провозгласил тост:

— Изопьем жидкость за гонки будущие! Гегемония стручковых грабителей установлена теперь!

Мы дружно поддержали тост, хоть толком и не поняли, что Пес имел в виду.

Что ж, достижения «Бобовых бандитов» в следующие несколько месяцев того далекого пятьдесят первого года запечатлены для грядущих поколений золотыми буквами. По крайней мере тогда мы думали именно так. На самом деле ни у кого не было времени что-то записывать или делать снимки. Всегда находилось колесо, которое требовалось срочно заменить, или двигатель, требующий ремонта. Никто не думал, что на наших глазах рождается легенда. Мы жили сегодняшним днем, ревом моторов и наслаждались зрелищем поверженных в прах противников.

Вот почему, старайтесь хоть до посинения, вы не найдете фотографий Космического Пса и его четырехколесного «НЛО». Это не значит, что в живых не осталось никого, кто мог бы рассказать вам о тех временах. Гоночный мир Калифорнии тогда просто трясло. Любой, кто видел, как эта тачка беззвучно разгоняется почище советского «МиГа», не забудет, как ловил свою отвалившуюся челюсть.

Мы ездили по всему штату, соревновались с дюжинами клубов и не оставляли от их рекордов камня на камне. «Бандиты» и до Космического Пса не были слабаками, а теперь стали просто непобедимыми. Вскоре мы поняли, что пора расширять географию наших побед, и собирались отправиться сначала в Бонвилль-Флэтс, а потом на престижные южные трассы, разобраться с надменными южанами.

Все мы пребывали в каком-то постоянном экстазе, особенно Хоакин. Он всегда мечтал побывать на Олимпе гоночного мира. И пусть не лично он сидит за рулем самой быстрой машины. Пока Космический Пес принадлежит к «Бобовым бандитам», славы хватит на всех.

Что до самого Пса, я никогда не видел более счастливого парня. Он словно получал по миллиону долларов за каждую победу. Помню, однажды, после того как мы выиграли все заезды против команды Лонг-Бич, Космический Пес вылакал двенадцать банок «пабста», взгромоздился на крышу своей тачки и зачитал что-то из этрусской поэзии. Очень похоже на схватку пылесоса с десятком койотов, причем закончившуюся явно не в пользу пылесоса.

А я? Что ж, я тоже чувствовал себя превосходно. Правда, не из-за гонок, а потому, что при мне была Стелла Звездноглазка.

До сих пор не знаю, правда ли Космический Пес хотел, чтобы я присматривал за его девушкой, или все дело в моей удаче. Может, Пес выбрал меня, потому что я был самый старший и солидный из всей нашей компании, да к тому же у меня уже имелась девушка? Или просто я оказался первым, кто попался ему на глаза?

Вопрос этот время от времени начинал беспокоить меня, но только не когда я был рядом со Стеллой. Гонка за гонкой я развлекал ее, покупал напитки, занимал лучшие места, чтобы она могла увидеть очередной триумф Космического Пса. Рядом с ней я постепенно заблудился в небесном ландшафте ее сногсшибательного тела, разум мой постоянно пребывал в страстных мечтаниях. Молчание Стеллы лишь усиливало ее магическую притягательность. Каждый раз, когда нужно было садиться за руль «Эль-Тигре», я буквально отрывал себя от нее.

Было тяжко, но все те месяцы я не давал волю своим желаниям. Негласный кодекс чести не позволял увести девушку у другого «бандита». А если Стелла и чувствовала что-то по отношению ко мне, я этого никогда не замечал.

Стелла всегда была вежливой и отстраненной. Никаких молчаливых знаков, никакого флирта. Конечно, имело значение то, что она не говорила. Нелегко закадрить кого-то, кто не может ответить. Само собой, слова — это далеко не все и даже не главное, но по телу Стеллы я видел, что она совершенно нейтральна.

Что касается Эрмины — что ж, холодок между нами становился все явственнее. Она больше не приходила на наши сборища, хотя раз в неделю мы и продолжали видеться — я водил ее в кино, угощал гамбургером и целовал в щечку на пороге. Карлос поинтересовался у меня как-то, что происходит, и я ничего не смог ответить ему. Черт, получалось, будто я морочил девчонке голову! А ведь я просто составлял компанию девушке члена команды, пока сам он выбивал пыль из гоночных трасс на своем «НЛО».

Не знаю, как долго еще я изображал бы из себя белого рыцаря с синими яйцами, если бы в один прекрасный день не случилось то, что когда-нибудь должно было случиться.

У «НЛО» Космического Пса закончилось горючее.

«Бобовые бандиты» отправились на Райское плато потягаться в скорости с какими-то парнями из Бейкерсфилда. Космический Пес и Стелла должны были прибыть отдельно от нас. Где они живут, мы не знали — со слов шепелявого зеленокожего поняли только, что где-то в пригороде Сан-Диего. А где точно, кто его знает. Это была далеко не самая захватывающая тайна, связанная с Космическим Псом и его спутницей. Мы уважали лучшего члена команды и не вмешивались в его дела.

Наконец «НЛО» прошуршал на своих золотых шинах через въездные ворота. Толпа при виде непобедимого гонщика разразилась приветственными криками, и я увидел, как поежились парни из Бейкерсфилда.

А потом случилось то, чего никто не мог ожидать. Чудесная машина, всегда такая плавная и тихая, как-то странно затряслась, стала нечеткой, словно была сделана из миллиона зеркал, и наконец, встала как вкопанная на полдороге к месту старта.

Двери проделали свой обычный трюк с исчезновением, и из кабины кубарем выкатился Космический Пес, за ним вышла как всегда спокойная Стелла. Лицо парня под солнечными очками и шлемом было раза в два зеленее обычного. В руках он держал черный цилиндр размером чуть больше пивной жестянки. Пес помчался к нам, крича что-то по-этрусски. Когда он подбежал ближе, я заметил, что по всей длине цилиндра проходит тонкая, с волосок, трещина.

Наконец Космический Пес достаточно овладел собой, чтобы возопить на своем подобии английского:

— Разрушительный катаклизм третьей степени! Субатомная бомбардировка! Непредсказуемо, аномально, неопределяемо! Топливо потеряно все! Как в гонках гонять Космическому Псу? Гонки есть жизнь Космического Пса!

За все эти месяцы у нас так и не было возможности взглянуть на двигатель его тачки. То одно мешало, то другое, да и сам Пес не слишком стремился делиться с нами своими секретами.

Хоакин успокаивающе, по-отцовски обнял Космического Пса — а сам-то был совсем мальчишка — и проговорил:

— Тихо, успокойся, chico. Дай-ка мне взглянуть.

Космический Пес покорно протянул ему цилиндр, Хоакин внимательно осмотрел его и вынес вердикт:

— Бог ты мой, да мы вмиг заделаем трещину и зальем внутрь нитро. Где тут входной клапан?

У Пса был такой вид, будто он сейчас начнет выдирать на голове несуществующие волосы.

— Нитро, нитро! Ваше нитро — не мое топливо, нет! Не нитро, нейтрино! Нейтрино отсюда все в сферу собрались, планету покинули и теперь к облаку Оорта движутся!

Никто не мог понять, о чем он толкует, но Хоакин продолжал настаивать:

— А если воспользоваться сваркой?..

— Нонкогерентный жар, исправить одиннадцатимерный гравитационный модулятор чтобы? Лучше камнем уж ударить по нему!

— Не психуй, Пес. У тебя есть запасной движок?

Космический Пес вдруг сделался спокойным как танк.

— Verdad! Mais oui! И правда! У мамы… дома! Частицами под завязку заряжен он!

— Тогда нет проблем. Сейчас кто-нибудь отвезет тебя домой. Ты и глазом не моргнешь, как снова будешь на колесах.

— Nein! Космический Пес один идти должен. Компания не нужна и невозможна есть. Периметры защитной иллюзии повреждены не должны быть!

— М-м… ладно. Кто одолжит Псу свою тачку?

— Пусть берет «Эль-Тигре».

Слова вырвались у меня помимо воли.

— Облонг! Mi companero! Космический Пес с твоим примитивным предметом гордости хорошо обращаться будет! Мгновенно назад вернется!

Хоакин потряс мне руку.

— Спасибо, Папа Оби. Я знаю, ты никому не доверяешь свою малышку, но сегодня Пес должен выиграть гонку.

— Нет проблем.

Я протянул Космическому Псу ключи. Он скользнул за руль, поиграл с рычагом переключения скоростей и педалями и завел мотор.

— Ты уверен, что справишься с такой машиной? Тут никаких шлемов управления…

— Скрипты загружены уже. Готово! Сенсорное управление подключено уже! Adios, mon frere!

В облаке пыли он рванул по дороге быстрее, чем корейские комми при виде войск Макартура.

Когда моя машина скрылась из виду, я заметил, что Стелла стоит в стороне от толпы.

Я поспешил к ней.

Не думаю, что Космический Пес собирался оставлять ее. Наверняка нет. Просто он так хотел скорее вернуться к гонкам, что напрочь забыл о своей спутнице. Впрочем, на его месте такое могло бы случиться едва ли не с каждым из нас.

Стелла выказывала больше эмоций, чем когда бы то ни было. К сожалению, эмоции эти не были положительными. Ее всю трясло, а звездные глаза сверкали, что твои неоновые вывески.

— Эй, Стелла, что случилось? Не волнуйся, старина Пес скоро вернется. И он, кажется, нормально управляется с моей тачкой, так что все будет нормально. Ни о чем не беспокойся. Пить хочешь? Пойдем возьмем холодной содовой.

Я отвел дрожащую Стеллу за один из трейлеров в отдалении, где, как я знал, хранились запасы питья. Гонки уже начались, и никто не обращал на нас внимания. Мы со Стеллой впервые со времени нашего знакомства остались наедине, и Космический Пес был где-то далеко.

Я выудил из ящика со льдом две бутылки.

— Любишь грейпфрутовую? Тут только «сквирт».

С бутылками в руках я повернулся к Стелле и едва не умер от потрясения.

Она была по-прежнему в свитере, зато успела снять штаны. Кустик волос между ног был того же платинового цвета, что и на голове.

Стелла потянулась к поясу моих брюк. Выронив бутылки с содовой, я попытался оттолкнуть ее.

— Стелла, нет! Мы не можем… не здесь!

Не обращая на меня внимания, она ухватилась за пояс и расстегнула верхнюю пуговицу брюк, а затем потянула молнию — мне казалось, звук слышен за сотню миль.

Стелла прыгнула на меня, обвила ногами талию, и я больше уже не мог сопротивляться. После месяцев воздержания я был тверже, чем египетская алгебра!

Стелла двигала бедрами, направляя меня в свои влажные глубины, я ухватил ее за груди и едва не свалился от потрясения.

То, что носила Стелла, оказалось вовсе не свитером. Ее торс был покрыт голубой шерстью. И все же под этой шерстью скрывались самые совершенные из грудей, какие мне когда-либо приходилось держать в руках!

Я прислонил Стеллу к трейлеру, и самый потрясающий, жаркий, безумный трах закончился куда быстрее, чем все мои рассказы о нем. Стелла за все время не издала ни звука.

Никто нас не засек. Когда я отдышался, мы оделись и присоединились к толпе зрителей.

Космический Пес вернулся примерно через час, вставил в свою тачку новый цилиндр и, фигурально выражаясь, порвал бейкерсфилдцев в клочья.

Когда солнце уже садилось, он направился туда, где ждали мы со Стеллой. Не дойдя до нас нескольких шагов, он каким-то образом уже все знал. Космический Пес воздел к небу руки и взвыл:

— Разрушение! Осквернение! Импринтинг моего секс-симбиота уничтожен! Теперь умереть должен или Космический Пес, или Облонг!

В ранних сумерках, на пути из Сан-Диего в Энсенаду, я сидел за рулем «Эль-Тигре», стараясь не упустить из виду задние фонари «НЛО», и меня обуревали самые разнообразные чувства. Стыд, страх, гордость, злость — и счастье. Я едва мог разобраться во всем этом. Понятное дело, я предал друга. Но не я же сделал первый шаг. Да его девушка просто набросилась на меня! И еще как набросилась! А что, если она не отвечает за свои поступки? Может, она слабоумная? Я попользовался прекрасной идиоткой? И вообще в каком районе Италии водятся девушки с голубой шерстью и звездными глазами?

Я попытался сосредоточиться на дороге и отбросить не дающие покоя вопросы. Я не знал, куда мы едем, но ехать туда было делом чести.

На Райском плато «Бандиты» собрали импровизированный суд присяжных, дабы решить, что мы должны делать. Я во всем признался, Стелла, как всегда, не проронила ни слова. Вызов, как пострадавшая сторона, бросил Космический Пес:

— Вызываю, cabron[10], тебя я! На Космического Цыпленка испытание!

Хоакин нахмурился.

— Я ничего не знаю об этом, Пес. Игры в «цыпленка»[11] до добра не доводят, кто-то может погибнуть. А нам не нужны тут копы. Случись такое — «Бандитам» конец!

— Беспокоиться не надо. Не здесь ритуал Цыпленка проведен будет. Далеко, только Облонг и Пес, свидетелей никаких.

— Что ж, — рассудил Хоакин и пожал нам обоим руки, — пусть победит сильнейший.

Мне не очень-то улыбалось играть с Космическим Псом в «ц