Book: Когда можно аплодировать? Путеводитель для любителей классической музыки



Когда можно аплодировать? Путеводитель для любителей классической музыки

Дэниел Хоуп

совместно с Вольфгангом Кнауэром


КОГДА МОЖНО АПЛОДИРОВАТЬ?

Путеводитель для любителей классической музыки

от одного из самых оригинальных скрипачей

Посвящается Менахему, любящему музыку и сцену и владеющему ими как никто другой

ПОЧЕМУ НУЖНА ЭТА КНИГА

«Станут ли люди и через двадцать лет ходить на концерты классической музыки»? Если бы мне задали этот вопрос в начале моей карьеры музыканта, я бы от него отмахнулся как от несерьезного. Само собой, ответил бы я, концерты будут всегда — как автомобили, футбольные матчи и поездки в отпуск. Потому что концерты — это часть нашей жизни, а музыка в живом исполнении нужна человеку ничуть не меньше, чем воздух.

Однако со временем интерес к классической музыке заметно упал, и уверенности у меня поубавилось. Устроители концертов сетуют на сокращающийся приток посетителей, индустрия компакт-дисков фиксирует драматическое обрушение спроса, а программы классической музыки на радио в основном обходятся крохотными «кулинарными» отрывками. Так есть ли у традиционных концертов будущее?

Когда несколько лет назад меня спросили об этом, я не стал скрывать своих сомнений: если не удастся сохранить интерес к классической музыке у публики завтрашнего дня, концертная деятельность в том виде, в каком она существует сегодня, и впрямь может умереть. Два часа сидеть неподвижно и благоговейно слушать программу, составленную по определенным — одним и тем же — правилам, для молодых людей — занятие малопривлекательное. Они требуют новых форм и не хотят, чтобы их без всякой пользы держали на дистанции с помощью устаревших ритуалов и элитарного жеманства, они хотят непосредственного переживания музыки, без боязни нарушить какие-то правила, им, не считающим себя знатоками, неприятно чувствовать себя как бы не в своей тарелке.

Из бесед с любителями музыки я часто выносил впечатление, что от посещения концерта многие отказываются, прежде всего, из-за устаревшей, старомодной атмосферы. К этому следует добавить разного рода моменты, возникающие в ходе концерта, привычные для бывалых меломанов, но для новичков совершенно непонятные. О таких на первый взгляд трудно объяснимых церемониальных моментах, вроде бы курьёзных обычаях и вошедших в привычку правилах игры и пойдёт речь в этой книге, включая вопрос о том, когда же, наконец, можно аплодировать. Это не музыкальный энциклопедический словарь, не правила хорошего тона и уж конечно не научное сочинение о музыке, а всего лишь путеводитель. И поскольку я, будучи музыкантом, часто бываю во многих концертных залах и хорошо разбираюсь в деятельности такого рода, я и предлагаю себя в качестве гида или лоцмана, который поможет ориентироваться в этой области, расскажет о музыке и её исполнителях, музыкантах, а также о том, что происходит не только на сцене, но и за кулисами.

Эта книга, надеюсь, поможет преодолеть представление о концертном зале как чуждом, неведомом мире, а может быть, подтолкнёт к занятиям музыкой. И прежде всего к тому, чтобы пойти на концерт, не отказав себе в удовольствии послушать классическую музыку — живьём.

Глава 1

ЗАЧЕМ НУЖНЫ КОНЦЕРТЫ

Музыка сама расскажет о себе, если мы предоставим ей такую возможность.

Иегуди Менухин, скрипач

КЛАССИКА ТОГО СТОИТ

Я люблю концерты. Нет ничего более увлекательного и волнительного, чем слушать Бетховена, Мендельсона, Брамса в живом исполнении. Ничто так не способствует мгновенному выделению адреналина и гормонов счастья. Не преувеличиваю ли я?

Не исключено, что в своём восхищении музыкой я немного увлекаюсь. Но одно знаю твёрдо: кто ни разу не был на концерте инструментальной музыки, тот не догадывается, как много потерял.

Это надо испытать хотя бы раз. Побывать там, где благодаря инструментам из дерева и металла и значков и чёрточек на нотной бумаге внезапно, подобно взрыву, рождаются звуки. Это похоже на магию.

Разумеется, не все воспринимают музыку именно так. Некоторым она представляется чем-то вроде «тарзанки»: один раз попробовал — и хватит! Но большинство тех, кто стал свидетелем этого чуда, никогда уже им не пресытятся. Вопрос лишь в том, как долго это будет продолжаться. О кризисе классики говорят даже профессионалы, пророчествуя о близком конце концертной деятельности. Один известный лондонский музыкальный критик год тому назад заявил, что классическая музыка «своё отыграла». Пессимисты ссылаются на постоянно растущий средний возраст посетителей концертов. В Германии, согласно новейшим исследованиям, он приближается к 63 годам. Легко подсчитать, что самое позднее лет через двадцать музыканты будут играть перед пустыми залами — если освобождающиеся места не заполнит молодёжь. Я с ужасом представляю себе такую ситуацию. Почему так мало молодых людей испытывают желание посетить концерт? Это не может и не должно быть связано с музыкой. Во всяком случае, опросы показывают, что более пятидесяти процентам людей старше восемнадцати классическая музыка близка, однако всего шесть процентов регулярно посещают концерты или оперу.

Пятьдесят процентов — разве это не огромный шанс? Что же отпугивает молодых людей? Классика кажется им скучной или не «прикольной»? Они не в состоянии внимательно слушать дольше нескольких минут? Или им не рассказали в школе, что, кроме рока, хауса и рэпа на свете есть и другая музыка? И как быть с теми, кто интересуется музыкой, но при этом полагает, что ходить на концерты им ни к чему?

Я профессиональный музыкант и не могу относиться к этой теме равнодушно. Поэтому я использовал любую возможность, чтобы узнать, что мешает молодым благожелательно относиться к классике в живом исполнении, что их раздражает, что нагоняет на них тоску. Я говорил об этом везде, где выступал, и каждый раз спрашивал, понравилась ли моя музыка.

Ответы всякий раз были одинаковы. Оценка музыки колебалась от «очень хорошо» до «потрясно», а вот всё, что вокруг музыки, одобрения не вызывало. Слишком манерно, слишком дорого — и просто несовременно. Кроме того, новичкам кажется, будто седовласые завсегдатаи предпочитают, чтобы таких, как они, было как можно меньше. Кто не особенно разбирается в классической музыке, говорили они, да ещё и не к месту аплодирует, чувствует себя лишним.

Некоторые из тех аргументов относятся к разряду предубеждений. Но со многим приходится согласиться. На подчёркнуто несовременную атмосферу давно обратили внимание не только слушатели, но и исполнители. И сегодня много делается для того, чтобы изменить ситуацию. Устроители и музыканты всё чаще пробуют себя в новых, более современных формах, экспериментируют с моделями, которые бы в большей мере привлекали молодых и в то же время не отталкивали представителей старшего поколения. Ни в коем случае не должно случиться так, чтобы лишними оказались те, кто многие годы посещает концерты. А как же быть со специальными знаниями, без которых слушатели, по их словам, испытывают в концертном зале чувство растерянности? Такого рода переживания характерны прежде всего для молодёжи. Хочу успокоить всех, кто считает, что плохо разбирается в музыке. Не надо быть экспертом, чтобы посетить концерт, а тем более насладиться музыкой. Но это не означает, что следует навсегда оставить при себе тот багаж, с которым вы впервые пришли на концерт. Если перед концертом немного почитать о композиторе и музыке, которую он писал, вы непременно заметите, что получаете более сильное удовольствие от исполняемых сочинений. В таком случае каждое ваше новое появление в концертном зале будет лишь усиливать и обострять это удовольствие.

Только так мы даём музыке шанс, о котором говорил знаменитый скрипач Иегуди Менухин, — шанс говорить с нами. Ведь она может сказать бесконечно много. Чем дольше и интенсивнее занимаешься музыкой, тем глубже её понимаешь, и тем вернее убеждаешься, что классика того стоит. Особенно в живом исполнении.

RICH PEOPLE'S MUSIK

Слушать музыку — это, без сомнения, один из самых экстравагантных способов тратить деньги.

Маурисио Кагель, композитор

Не так давно у меня состоялись короткие гастроли в Сан-Франциско. Программа была насыщенной. После прибытия, буквально через пару часов — первая репетиция, через два дня — концерт, а утром следующего дня — отъезд. Когда я вышел из гостиницы, мой багаж уже был уложен в такси. Всё, кроме скрипки. Я, как обычно, нёс её в футляре через плечо. Несколько лет назад я забыл её вместе с футляром в одном ресторане, и меня от ужаса чуть не хватил инфаркт, и теперь я ни на секунду не спускаю с неё глаз. Подумать страшно, что было бы, если бы я тогда её не нашёл! Это скрипка Януария Кальяно, сделанная в 1769 году. Я платил за неё пятнадцать лет.

Таксисту, человеку примерно моего возраста, она сразу бросилась в глаза. Когда я сел в машину, и мы тронулись, он громко спросил, стараясь перекричать звучавшую из радио поп-музыку: «Вы играете джаз?» Вначале я хотел сделать вид, будто не услышал вопроса. Я чертовски устал, почти не спал, так как после концерта состоялся приём, а потом — afterparty, и у меня не было ни малейшего желания вступать в беседу. Но мне не хотелось показаться неприветливым. «Нет, — сказал я, — я играю классическую музыку». Он закатил глаза и тут же выключил радио. Наблюдая за ним в зеркало заднего вида, я заметил на его лице ироничное выражение, когда он сказал в ответ: «Ага, понимаю. Rich people's music!»

Не знаю, почему, но у меня эти слова вызвали раздражение. Опять одно из этих опостылевших предубеждений. Сейчас скажет, что классика в наше время устарела, подумал я. Так стоит ли начинать дискуссию? Ну конечно же нет. Но тут я вспомнил о книге, для которой собирал материал. А вдруг мне доведётся услышать что-то оригинальное? Я взял себя в руки, наклонился вперёд, и наша беседа началась.

У Ларри, так звали таксиста, имелось собственное мнение не только о церкви, Уолл-стрит и Обаме, но и о музыке, и он отстаивал его многословно, но довольно умно. Оказалось, что он хотел стать адвокатом, но учёбу пришлось бросить, так как после смерти отца, будучи старшим сыном, он должен был взять на себя заботу о семье. Ребёнком он некоторое время учился играть на фортепиано, не без гордости рассказывал Ларри, мог, хоть и не без труда, сыграть известную пьесу Бетховена «К Элизе». Но потом денег на обучение не стало, и с тех пор Бетховен и классическая музыка его не занимают, правда, иногда он включает в машине магнитолу и слушает местную радиостанцию, передающую классическую музыку. Или ставит дома старую пластинку с записью оперы, из тех, что достались в наследство от отца. На концертах он не бывал ни разу, такие траты ему не по карману. Это музыка для богатых. Вспомнив о том, какую непомерную цену приходится платить в Америке, да и в других странах, за билет на концерт или оперу, я не нашёл, что ему возразить. По крайней мере, когда выступают звёзды, билеты для людей со средним доходом просто недоступны.

НО ВЕДЬ ВСЁ ЕСТЬ НА CD

Правда, Ларри это не особенно расстраивало. Бедные и богатые были всегда, тем более в Америке. Если хочешь непременно послушать Моцарта или Бетховена, поставь CD или скачай запись из интернета. Во-первых, сэкономишь кучу денег, во-вторых, ты будешь слушать музыку, уютно устроившись на диване, с банкой пива в руке. Совсем как во время передачи бейсбольного матча по телеку. К чему эти концерты?

«А к тому, что концерт ты слушаешь в живом исполнении!» Я сам испугался той страсти, с какой это выкрикнул. Я всегда прихожу в возбуждение, когда слышу, как люди говорят, что CD — это то же самое, что и концерт, там тоже живая музыка. Они так говорят потому, что представления не имеют о том, как записывают диски. Запись делается два-три дня, а то и больше, и потом её довольно долго монтируют, учитывая и исправляя все шероховатости и неудачные места, добиваясь идеального звучания.

«Но это же обман!» — возмутился Ларри.

В какой-то мере да, согласился я. Даже в том случае, когда на CD написано «live», без доработки не обходится: или комбинируют несколько записей, или задним числом исправляют отдельные, не идеальные по звучанию места.

Ларри сказал, что это ещё больший обман. Но я возразил, что было бы куда хуже, если бы он был вынужден раз за разом слушать на CD один и тот же кикс трубы или фальшивый звук скрипки только потому, что кто-то решил сэкономить на монтаже. Кроме того, я напомнил, что кинофильмы делаются точно так же: их тоже снимают не одним махом, а отдельными сценами и эпизодами, которые потом, в результате кропотливой работы, монтируются согласно воле режиссёра или — что бывает чаще — киностудии.

И вообще — что было бы сегодня с музыкой без грампластинок и дисков? Без этого грандиозного изобретения даже представить себе невозможно, чтобы они могли так широко распространиться по всему свету и стали достоянием стольких людей. Сегодня почти всё, что когда-либо было сочинено, можно услышать на грампластинке или CD, причём в бесчисленных, отличающихся друг от друга интерпретациях. Гигантский прогресс! Тот, кто интересовался музыкой в прошлые века, вынужден был приобретать ноты, и это ещё при условии, что он умел эти ноты читать.

А слушать музыку можно было только в собственном исполнении или на концерте, что в течение долгого времени оставалось привилегией знатных господ. Вплоть до эпохи Бетховена концертная деятельность, не считая церковной музыки, находилась целиком в руках аристократов, и только потом, постепенно стала развиваться музыкальная жизнь третьего сословия, городских жителей.

В таком случае, сказал Ларри, он ничего не имеет против компакт-дисков: они способствовали демократизации музыки. Я с ним согласился. И для нас, музыкантов, добавил я, они открыли новые возможности. Появился не только дополнительный источник дохода, но и шанс повысить уровень собственной известности, запечатлеть этапы своей карьеры. И потом, благодаря грампластинке и компакт-диску музыканты впервые получили возможность слушать самих себя. Настоящая революция! До этого скрипачи, например, могли слышать звучание своего инструмента, только находясь в непосредственной близости от него. Они представления не имели, как воспринимается их музыка на расстоянии. А теперь появилась возможность слушать словно бы вместе с публикой и самокритично проверять качество своей игры. Эффект был потрясающим, значительно сильнее того, который знаком каждому, кто впервые услышал свой голос в магнитофонной записи. Говорят, знаменитый скрипач Йозеф Иоахим даже заплакал от восхищения, когда ему поставили запись его выступления. С тех пор магнитофонные записи стали обязательным средством самоконтроля за техникой игры.



МОМЕНТАЛЬНЫЕ ЗАПИСИ ДЛЯ ВЕЧНОСТИ

Правда, в этом есть и обратная сторона. Когда записываешь музыку на CD, ты исполняешь её так, как считаешь наилучшим сегодня, на данный момент. Да, мне это удалось, думаешь ты, закончив утомительную процедуру записи, и оставшись довольным собой и своей работой. Но когда спустя несколько месяцев CD появляется в продаже, всё представляется тебе совсем по-другому. Ты начинаешь мучиться сомнениями: может быть, тот пассаж стоило сыграть иначе, акцент лучше поставить в другом месте, а здесь взять темп поживее.

Ведь восприятие музыкального произведения никогда не остаётся одним и тем же, а напротив, постоянно меняется, — не радикально, конечно, но в деталях и нюансах. Дирижёр Саймон Рэттл как-то сказал: «Записи как дети. Они радуют тебя, но ты радуешься гораздо больше, когда они подрастают». Сегодня я играю то или иное сочинение так, а завтра уже по-другому. При каждом исполнении всё переживается заново. Ведь обстоятельства, в которых оно проходит, тоже меняются. На игре сказывается очень многое: атмосфера, настроение публики, собственное восприятие момента, новые нюансы в твоём прочтении произведения.

На CD сохраняется единственная версия, одна моментальная запись, и если найдутся те, кто её запомнит, находясь на концерте и слушая это же сочинение, они почувствуют разницу и, возможно, удивятся. И тогда возникает вопрос: «Почему вы сегодня играли это сочинение не так, как на вашем диске?» Дать точный ответ на этот вопрос невозможно. В том-то и заключается суть концерта, что на нём музыка каждый раз словно рождается заново. И результат никогда не бывает одним и тем же. Именно потому, что всё, что окружает исполнителя, всегда меняется. Другие слушатели, другие залы, другие сопутствующие обстоятельства, а как они скажутся на игре, нельзя предсказать заранее, это замечаешь только во время концерта.

Одно не подлежит сомнению: по-настоящему музыка воспринимается и переживается только тогда, когда ты непосредственно присутствуешь при её рождении, когда видишь и слышишь, как нотные значки пробуждаются к жизни, когда возникает мелодия и огромный зал наполняется звуками, когда тебя окружает музыка и ты чувствуешь, как она тебя захватывает. Это оригинал, CD — лишь его отражение. Естественно, я не мог удержаться, чтобы не рассказать Ларри о Серджу Челибидаке, дирижёре, который всегда отказывался от записи на диск, объясняя это тем, что волшебство музыки нельзя спрессовать в звучащий блин. Сказано несколько утрированно, но в этой формулировке есть доля истины. Конечно, есть записи, сделанные безукоризненно и чудесно звучащие. Но всё же в них чего-то недостаёт: единственности и неповторимости живого исполнения. Я так и не смог вполне переубедить Ларри. Мы уже приехали в аэропорт, и пришло время заканчивать беседу. Во всяком случае, на этот раз. Однако разговор с ним доставил мне удовольствие, а моё похмельное настроение улучшилось. Как мне показалось, Ларри тоже был заинтересован в продолжении беседы. Я дал ему свой электронный адрес, и мы договорились подождать моего следующего приезда в Сан-Франциско. А ещё я пообещал пригласить его на свой концерт, чтобы он сам смог убедиться в моей правоте.

Глава 2

ПРИГЛАШЕНИЕ НА КОНЦЕРТ

Большая ошибка думать, будто музыку нужно непременно понимать, чтобы наслаждаться ею.

Мануэль де Фалья, композитор

НУЖНО ЛИ БЫТЬ ЭКСПЕРТОМ

Я довольно долго уговаривал Морица и Лену, молодую супружескую пару, с которой с некоторых пор был в дружеских отношениях: «Придите же хоть раз на мой концерт, послушайте и скажите, понравилось ли вам». Я знал, что они обзавелись антенной для приёма радиостанций, передающих классическую музыку. Довольно часто они рассказывали, как по вечерам, в поздний час, любят посидеть за бокалом вина, слушая по радио «убаюкивающую» классику.

Ничего не имею против «музыки для разрядки и хорошего настроения», как её называют те, кто придумывает рекламные тексты. Почему бы и не начать с неё, если хочешь подступиться к классике? Но это действительно всего лишь начало, крохотная частичка музыки, незначительный фрагмент целого. Зачем, спрашивал я обоих, останавливаться на пороге, когда перед вами открыто огромное царство музыки? Это царство с невероятным количеством сокровищ, которые ждут, чтобы их открыли. Встретиться с ними можно в концертном зале.

Понятно, что не всякое открытие вызывает восторг, тут я полностью солидарен с публикой. Иные сочинения оставляют людей равнодушными и скоро забываются. Но есть и те, о которых говорят: жаль, я не слышал этого раньше. Мориц и Лена долгое время не поддавались на мои уговоры. Сидеть неподвижно два часа и слушать, как сотня мужчин, похожих на пингвинов, изнуряют себя работой над нескончаемой симфонией? Это занятие для высококультурных, образованных бюргеров пожилого возраста, но не для них. Им с избытком хватает немногих «убаюкивающих» хитов. И вообще они фаны поп-музыки, в классике не разбираются, а на концерте будут выглядеть белыми воронами. О, этот аргумент мне хорошо знаком! Я много раз слышал его, когда люди пытались мне объяснить, почему отказываются от посещения концертов. И это при том, что ни в одном концертном зале мира при входе не требуют справки о музыкальном образовании, нигде не просят рассказать, что такое квинтовый круг, или назвать даты жизни Гайдна, Моцарта и Брамса, прежде чем позволят сесть на своё место. Не обязательно уметь читать ноты или играть на каком-либо инструменте. С собой надо принести всего лишь готовность слушать.

Воспринимать и переживать музыку — вот что главное. Открыться ей всеми органами чувств, в полном смысле слова всей душой, впустить её в себя. Как это сделать? Хороший вопрос. В любом случае важно сосредоточиться на музыке, не пропускать мимо ушей, тайком наблюдая за соседом или считая лампы под потолком. Стоит попытаться услышать каждый звук, не отвлекаясь и не витая мыслями в других местах.

Патентованного рецепта, как это делается, не существует, надо просто попробовать. И не следует думать, будто композиторы заранее предписывают, как публике реагировать на их сочинения, испытывать эйфорию или пребывать в задумчивости, воодушевляться или сидеть спокойно, испытывать радость или печаль. Возможно, когда они сочиняли свою музыку, у них и возникали такие мысли. Но на каждого музыка воздействует по-своему. И это правильно. Именно по многообразию эмоций, которые вызывает музыка, можно понять, какой силой она обладает. Для чувств не существует норм, включающихся автоматически, на тот или иной такт.

Некоторое время тому назад я провёл маленький эксперимент с группой детей в возрасте от пяти до девяти. Я попросил их прослушать с закрытыми глазами мелодию, которую сыграю на скрипке, а потом рассказать, о чём они думали, слушая музыку. В их головках возникали самые разные образы, и некоторые были исполнены такой фантазии, изобретательности и такого чувства, что я в жизни бы не мог себе такое представить. Это доказывает, что музыка ни в коей мере не действует на людей одинаково.

КОГДА НАЧИНАЕШЬ ПОНИМАТЬ МУЗЫКУ

Когда я снова заговорил на эту тему с Морицем и Леной, я только что прочёл биографию Леонарда Бернстайна, и в моей голове засело одно его высказывание: «Музыка выражает то, что вы чувствуете, слушая её. Совсем не обязательно знать хоть что-то о полутонах, тонах и аккордах, чтобы её понимать. Если музыка нам о чём-то говорит, пробуждает чувства, влияет на настроение, значит, мы её понимаем».

Проще и убедительнее не скажешь. Цитата подействовала на молодую пару. Если уж так считает великий музыкант, то и они не стали больше упрямиться.

Вот если бы и сегодня были такие пропагандисты музыки, как Леонард Бернстайн! Классической музыке и впрямь жилось бы легче. Он обладал неповторимым талантом избавлять людей от ложных представлений и предубеждений. В старых записях для телевидения его «Young People's Concerts» можно услышать и увидеть, с какой страстью и каким восхищением он говорил о музыке, как просто, понятно, да ещё и с юмором рассказывал о больших классических сочинениях, убедительно показывая, как легко можно научиться понимать самые сложные вещи. У кого есть возможность познакомиться с этими записями, тот должен непременно ею воспользоваться. Успех гарантирован.

В Бернстайне мне особенно нравилась ещё одна черта: он слышать не хотел о границах и барьерах в музыке. Для него не существовало шаблонов типа «серьёзная» и «лёгкая» музыка. «Всякая хорошая музыка — серьёзная», — таково было его кредо. И он абсолютно прав. Я убедился в этом, когда познакомился с такими звёздами поп-музыки, как Стинг, и стал играть вместе с ними. Благодаря этому мне открылись новые горизонты. Я не стал играть своего Брамса иначе, равно как и после занятий традиционной индийской музыкой, но зато открыл в своей скрипке новые возможности и получил дополнительный импульс в работе. А индийская музыка, имеющая сложную ритмическую структуру, весьма позитивно повлияла на мою интерпретацию сочинений, например, Стравинского и Мессиана, ритмически трудных для исполнения.

Но вернёмся к Морицу и Лене, которых я хотел во что бы то ни стало затащить на концерт. Кажется, их несколько успокоило то, что такой человек, как я, при всём своём восхищении классикой, открыт и для поп-музыки. Правда, если бы мне пришлось выбирать что-то одно, я без колебаний сделал бы выбор в пользу Моцарта, Бетховена, Брамса, Чайковского и других классиков.

Есть великолепная поп-музыка, её ни в коем случае не следует недооценивать хотя бы уже потому, что у неё огромное число приверженцев. Хорошие поп-песни быстро находят себе поклонников, потому что они коротки, чаще всего просто построены, легко воспринимаются на слухи быстро запоминаются. Поп-музыка относится к классике примерно так, как шампанское к красному вину. Шампанское действует сразу, быстро входит в кровь, даёт необыкновенный эффект, но на короткое время. Хорошее красное вино, напротив, действует медленно, постепенно, зато его действие значительно более продолжительно. Вкус шампанского быстро забываешь, а благородное вино чувствуешь на языке и на следующий день, а иногда, если оно оказалось уж очень хорошим, и месяцы спустя. Это сравнение рассеяло последние сомнения молодой пары. Мориц и Лена решились.

Мы чокнулись — разумеется, бокалами красного вина — они приняли моё приглашение и обещали насладиться живой музыкой.

ОБЯЗАТЕЛЬНО ЛИ НАДЕВАТЬ ФРАК, СОБИРАЯСЬ НА КОНЦЕРТ БЕТХОВЕНА

Мы нуждаемся в музыке.

Мир без звуков призрачен.

Ингеборг Бахман, поэтесса

Итак, моя настойчивость увенчалась успехом. Мориц и Лена впервые в жизни решили пойти на концерт. У меня сложилось впечатление, что пошли они не потому, что обещали, а действительно обрадовались предстоящему событию. Я говорил им, что концерты — это нечто необычное, переживание особого рода, которое не скоро забывается. И чем лучше подготовишься к концерту, тем больше удовольствия получишь. Их первый вопрос был: «А как следует одеться?» Нужна ли одежда как на торжественный приём: вечернее платье, смокинг? Я их успокоил. Строгого дресс-кода на этот счёт не существует. Ещё несколько десятилетий назад всё выглядело иначе, тогда дамы обязаны были надевать элегантное платье, а мужчины — строгий костюм. А ещё раньше, на рубеже XIX–XX веков, посетители концертов наряжались так, словно собирались на правительственный банкет или бал в Венской опере. Концерты были значительным общественным событием, ради них во многих городах возводились великолепные здания, сверкающие золотом залы, украшенные мраморными колоннами и драгоценными канделябрами. Как тогда говорилось, «для развития музыкального искусства и общения». И было само собой разумеющимся, что в такие роскошные залы нельзя входить в затрапезной одежде. Но это происходило в эпоху, когда фрак надевали даже на званые ужины.

Эти времена давно миновали. Правда, большие парадные концерты ещё не совсем отошли в прошлое, но они случаются всё реже, например, в Байрёйте, на открытии вагнеровских фестивалей, или в новогоднее утро, когда Венская филармония приглашает в Золотой зал на праздник вальса. Но на обычном концерте смокинг и бальное платье покажутся излишеством, тем более что и для музыкантов наметилась тенденция отхода от старых традиций в одежде.

Правда, фрак как форменная одежда для мужчин во многих симфонических оркестрах всё ещё обычное дело, но и там он, похоже, понемногу сдаёт свои позиции. Какими бы элегантными ни были традиционные «ласточкины хвосты», особенно если они тщательно отглажены и сидят как влитые, постепенно и они становятся предметом ностальгических воспоминаний. Они всего лишь реликт прошедших столетий и уже не вполне соответствуют нашему времени.

Многие ансамбли уже отказались от фраков, предпочитая им более современную и менее чопорную одежду, правда, преимущественного чёрного цвета. Женщины-оркестрантки тоже предпочитают одеваться удобнее. При этом не следует забывать, что женщины получили право играть далеко не с самого начала концертной деятельности, а завоёвывали своё место в музыкальных коллективах постепенно. Раньше они надевали соответствующие мужским фракам длинные вечерние платья, причём в Англии эти платья могли быть ярких расцветок; теперь женщины чаще всего выбирают более скромные платья или брючные костюмы.

«Мне необходимо иметь такой фрок…», — писал Моцарт в 1782 году своей покровительнице, баронессе Вальдштеттен, в надежде, что она даст денег на приобретение дорогого материала. Он имел в виду фрак, сюртук, в котором можно было появляться на улице и в обществе, не чёрный, а из блестящего красного шёлка и с перламутровыми пуговицами. Самое подходящее одеяние для человека, который, подобно Моцарту, придавал большое значение своему гардеробу и хотел приобрести вес в императорской Вене. Мужчины в ту пору предпочитали яркие расцветки, как гётевский Вертер, который за несколько лет до этого своими синим фраком, жёлтым жилетом и светлыми кожаными панталонами положил начало новой моде.

Чёрным был первоначально пришедший из Англии после французской революции 1789 года сюртук (фрок=Rock, то есть сюртук), когда всё, что напоминало о придворной элегантности, было, по крайней мере временно, предано проклятию, и пёстрому шёлку горожане предпочитали тёмное шерстяное сукно.

В эпоху Бидермейера фраки для выхода в свет снова стали цветными, но с середины XIX века вновь одержал победу скромный чёрный цвет. Светский человек облачался во фрак только в особо праздничных случаях, если не располагал другой соответствующей обстоятельствам одеждой.

Для музыкантов обязательной форменной одеждой стали чёрные, реже тёмно-синие сюртуки на шёлковой подкладке с характерными «ласточкиными хвостами». В качестве отклонения от принятой «униформы» им разрешалось вместо белого жилета повязывать талию белым поясом. (Во избежание недоразумений официанты всегда надевают к чёрному фраку чёрный же жилет и вместо белого чёрный пояс). Усиленная пластроном грудь, простые манжеты и брюки без отворотов, но с сатиновыми галунами вдоль бокового шва, а также чёрные лакированные ботинки.

Но фрак не всегда обязателен. В Америке оркестранты часто выступают летом в белых смокингах с чёрной бабочкой и в чёрных брюках — и тогда кажется, будто ты смотришь фильм тридцатых годов.

ПРАЗДНИЧНАЯ ИЛИ ПОВСЕДНЕВНАЯ ОДЕЖДА

Будь то традиционный фрак или более лёгкая одежда, экипировка музыкантов никак не сказывается на качестве их игры. При условии, разумеется, что ткань не мешает работе с инструментом и не слишком груба и непроницаема, чтобы музыканту не приходилось сильно потеть. Столь же мало качество музыки зависит от того, в чём приходит на концерт публика, — в праздничной или повседневной одежде.

Значит, можно одеваться как угодно? Мне трудно ответить на этот вопрос однозначным «да». Возможно, это связано с моим воспитанием, привитыми мне с детских лет представлениями, но я думаю так: музыка заслуживает того, чтобы к ней относились с уважением, и это уважение вполне пристало продемонстрировать, в том числе и одеждой. Концерт для меня — праздничное событие, такое же, как поход в оперу или театр, а для торжественных поводов я выбираю соответствующий костюм. Не слишком пафосный, но и не такой, в котором можно смотреть телевизор или пойти на рынок. Не говоря уже о том, что шорты и футболка в старинном барочном зале или таком прекрасном здании, как Гранд-опера в Париже, показались бы некоторым нарушением приличий. Но если концерт проходит в торговом помещении или фабричном цеху, что случается всё чаще, любая одежда будет к месту.



И всё же почему бы, собственно, готовясь к прекрасному, неординарному событию, не подойти к платяному шкафу и не подобрать соответствующую случаю одежду: пиджак, платье или костюм? Тем самым вы продемонстрируете самим себе, что предвкушаете грядущее событие. Не стоит забывать: музыканты со сцены обращают внимание на то, как одета публика. Я, во всяком случае, бываю рад, когда во время выступления вижу, что слушатели пришли принарядившись, и воспринимаю это как знак уважения к тому, что происходит на сцене. Но повторю ещё раз: специальных предписаний, как одеваться, собираясь на концерт, не существует, а потому каждый волен следовать своему индивидуальному вкусу.

КАК УЗНАТЬ О МУЗЫКЕ БОЛЬШЕ

Кто не любознателен, тот ничего не узнает.

Иоганн Вольфганг Гёте, поэт

Насколько разнообразен у разных людей гардероб, настолько же неоднородна и публика. Особенно это относится к её осведомлённости. В зале сидят и многолетние владельцы абонементов, которые за долгое время успели прослушать почти все, и маленькие группки фанатов, пришедших поприветствовать своего любимца, а рядом с ними — знатоки с карманными партитурами и студенты музыкальных школ, тайком повторяющие жесты дирижёра, скучающие музыкальные критики и полусонные мелкие чиновники, время от времени незаметно поглядывающие на часы. Для меня навсегда останется загадкой, почему именно нетерпеливые посетители любят выбирать места в первом ряду. Я всегда различаю начинающих любителей классической музыки, для которых концертный зал — новое переживание: они то и дело беспокойно вертятся на своих местах, чаще других оглядываются, чувствуя себя не в своей тарелке. Иные вообще впервые в жизни пришли послушать музыку в живом исполнении, перед концертом прочли кое-что о композиторах и их сочинениях и купили программки. Но достаточно ли этого, чтобы слушать и понимать музыку так, как понимают её бывалые меломаны и остальные сидящие в зале знатоки?

Силу музыки не стоит недооценивать. Она так велика, что иногда достаточно первого контакта, чтобы навсегда быть захваченным ею. Мне вспоминается один человек, который после моих настойчивых приглашений в возрасте пятидесяти пяти лет впервые побывал на концерте и прослушал Пятую симфонию Бетховена. Потом он рассказывал, какое огромное впечатление она на него произвела, как интенсивно и напряжённо он слушал и потом сожалел, что не заинтересовался классикой значительно раньше. Он сравнил музыку Бетховена с хищником, который поймал добычу и в полном смысле слова не выпускает её из своих когтей.

Меня эта вспышка интереса не особенно удивила. Такой музыкант, как Бетховен, точно знал, как произвести впечатление, какие приёмы использовать для воздействия на слушателей и приобщения их к музыке. Он и его коллеги были не только гениями музыки, но и блестящими мастерами, в совершенстве владевшими своим ремеслом со всеми его тонкостями и уловками. Они обязаны были им владеть, потому что сочиняли не только для вечности, но и для своего времени. Они нуждались в успехе не в последнюю очередь ещё и потому, что должны были зарабатывать деньги, и заботились о том, чтобы их сочинения как можно скорее, так сказать, на лету, воспринимались слушателями, в первую очередь заказчиками, — графами, князьями или императорскими высочествами. При этом они имели в виду не только знатоков, но и дилетантов, не особенно разбирающихся в музыке.

Не следует забывать, что на концертах в ту пору звучали почти исключительно премьеры сочинений. Для всех слушателей концерты и симфонии были чем-то совершенно новым, до сих пор никем не слышанным. Так что нет ничего необычного в том, что некоторые приходят послушать классическую музыку впервые. А её воздействие на слушателей сегодня может быть таким же спонтанным, как и прежде.

PRE-CONCERT-TALKS И ПРОГРАММКИ

Это отнюдь не означает, что к концерту совсем не следует готовиться. Если есть возможность, хорошо бы указанные в программке сочинения послушать дома на CD, спокойно и несколько раз, чтобы получить о них первое впечатление. Рекомендуется поинтересоваться и композиторами. Кто были этот Бетховен, Моцарт или Брамс? Какой имели характер, как они жили, какие у них были проблемы, что говорили о своей музыке? Дальше мы ещё поговорим об этом.

Неплохо было бы немного почитать о сочинениях, которые предстоит услышать. Из скольких частей состоит симфония, чем они отличаются друг от друга, какие контрасты можно заметить, как развиваются темы, когда проявляются драматические мотивы, а когда лирические, как и когда возникает напряжение и происходит кульминация? Об этом можно кое-что узнать из CD-буклетов. Чем больше знаешь о сочинении, тем ближе подходишь к пониманию музыки, открывая в ней новые подробности и взаимосвязи. Даже когда много раз слушаешь одну и ту же музыку на CD, каждый раз получаешь новые впечатления, а значит, и концерт ты воспримешь внимательнее и осознаннее.

Потребность углублять познания в музыке со временем придёт сама собой. Точно также было и со мной, моё любопытство постоянно росло: как появилось это произведение, каково его значение, что скрывается за историей его возникновения? Один вопрос следует за другим, и вскоре убеждаешься, что, скорее всего, им не будет конца.

Теперь о программках. Как источник информации они, безусловно, полезны, даже если порой бывают написаны так, что начинающий любитель классической музыки не сразу понимает содержащуюся в них информацию. Должен признать, мне самому бывает нелегко понять тексты в программках. Впрочем, они будут вам полезны лишь в том случае, если вы их прочтёте перед концертом, а не тогда, когда музыка началась. Стало быть, имеет смысл прийти на концерт не перед последним звонком, а немного раньше, чтобы успеть ознакомиться с программкой.

Ещё больше информации, чем программки, дают вводные беседы, которые практикуются во многих местах и должны бы стать правилом везде. Во время таких «pre-concert-talks», как их называют в Америке, музыковеды, устроители концертов, а нередко — дирижёры и сами исполнители знакомят слушателей с представленными в концерте сочинениями, указывают на их особенности и таким образом способствуют лучшему пониманию музыки. Нередко при этом проигрываются отрывки из сочинений, которые предстоит услышать, особенно яркие моменты. Если руководители оркестров или устроители концертов просят меня принять участие в таких беседах, я стараюсь никогда не отказываться, ибо понимаю, что они и впрямь много дают. Публике должна быть предоставлена такая возможность, тем более что плата за подобную беседу включена в стоимость билета. Вводные беседы особенно полезны в тех случаях, когда исполняется современная симфоническая музыка, ибо она лишь в редких случаях доступна пониманию сразу, во время исполнения. Многие молодые композиторы давно это поняли и добровольно предлагают свои услуги для комментариев и толкований. Это, конечно, отнюдь не гарантирует того, что посетители полюбят сочинение, но их, по крайней мере, не оттолкнёт новизна, и они прослушают концерт внимательнее и доброжелательнее, чем без каких бы то ни было предварительных объяснений.

ПОЧЕМУ ОН РАЗГЛАГОЛЬСТВУЕТ? ЕГО ДЕЛО ИГРАТЬ!

Теперь всё больше входят в моду так называемые «модерированные концерты», когда исполнители, прежде чем приступить к игре, рассказывают слушателям о композиторах и их сочинениях. Не буду лукавить: публика к этому относится по-разному, одни решительно не принимают, другие восторженно одобряют. Те, кто вполне удовлетворён традиционной формой концертов, говорят: мы хотим слушать музыку, а не разговоры о ней! Другие, особенно неофиты, которые лишь подступаются к классической музыке, рады возможности больше узнать о том, о чём раньше не имели представления, особенно если эта информация преподносится в свободной, занимательной форме и не запутывает доверчивого слушателя.

Самое лучшее — это когда слова и музыка соответствуют друг другу. Беседы не должны утомлять слушателей, иначе результат будет плачевным: пострадают и текст, и музыка. Стало быть, нужно не поучать, а рассказывать, не изрекать банальные истины, а делиться полезной информацией, говорить покороче и в подходящих местах добавлять немного юмора — такой, на мой взгляд, должна быть вводная беседа. Если этого придерживаться, подобной форме концерта суждено большое будущее. Модерированные (то есть сопровождаемые рассказами ведущих) концерты нравятся многим слушателям, вероятно, ещё и потому, что они открывают возможности для совершенно новых контактов между публикой и музыкантами. Слушатели узнают исполнителей несколько с иной стороны, более непосредственно и живо, чем на традиционных концертах. А если после концерта устроить ещё и неформальную встречу, — например, за бокалом вина, — на которой исполнители ответят на вопросы слушателей, завязавшееся знакомство станет ещё приятнее. Такие встречи способствуют более глубокому пониманию музыки и музыкальной деятельности уже хотя бы потому, что слушатели убеждаются: музыканты — вовсе не высокомерные истуканы из мрамора и слоновой кости, а такие же люди, как и они сами.

Было бы наивным полагать, что все музыканты горят желанием вступать с публикой в более тесный контакт. Среди них есть погружённые в себя интроверты, стеснительные, пугливо избегающие общения. Есть и другие, — надменные, страдающие звёздной болезнью, старательно отгораживающиеся от мира и сразу после выступления исчезающие.

Но таковы далеко не все. Многие дирижёры, солисты, оркестранты, участники ансамблей ищут контактов с публикой не только для того, чтобы раздавать автографы и подписывать CD, но и чтобы узнать, какой отклик имело их выступление и что в первую очередь интересует слушателей.

Нередко такие встречи помогают устранять сомнения и недоразумения. Как я уже писал в начале этой книги, посетители концертов приходят с желанием получить ответы на свои вопросы, например, о различных музыкальных стилях и эпохах. В следующих главах я расскажу о содержании некоторых из таких бесед.

Глава 3

КРАТКОЕ ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МУЗЫКИ

Музыка — часть вибрирующей Вселенной.

Ферунчо Бузони, композитор

К ВОПРОСУ ОБ ЭПОХАХ

Должен признаться, к ответу на вопрос об эпохах я оказался не готов. Отыграв скрипичный концерт Мендельсона, я, изрядно усталый и потный, встал у стола в фойе, чтобы раздавать автографы и подписывать CD-буклеты, когда ко мне подошёл молодой человек и спросил, существует ли вообще классическая музыка. Я недоуменно взглянул на него, не понимая, что он имеет в виду.

Тогда молодой человек изложил свой вопрос пространнее. Когда он получил аттестат зрелости, родители подарили ему абонемент на концерты классической музыки, так как он проявлял к ней интерес. Но его несколько смутила программа концертов. Наряду с симфониями Гайдна, Моцарта и Бетховена, которые однозначно относятся к классикам, исполнялись сочинения Баха и Стравинского. А теперь вот ещё и Мендельсон, которого, насколько ему известно, относят к романтизму, так же, как Баха — к барокко. Тогда до меня дошло. Речь шла о музыкальных эпохах, об отличительных особенностях стилей, словом, о том, чему учили в школе и меня, и стоявшего передо мной молодого человека.

Так в чём же заключалась суть вопроса?

Для того чтобы лучше себе представлять многовековую историю музыки, её принято делить на разные эпохи, от Средневековья до современности. В зависимости от того, когда жил тот или иной композитор, его творчество относится к соответствующему периоду. Баха отправили в каталожный ящик с надписью «барокко», Моцарта — с надписью «классика», а Мендельсона отнесли к романтизму.

Понятно, для такого деления есть все основания, и оно учитывает не только годы жизни.

При ближайшем рассмотрении творческой манеры отдельных мастеров легко установить общие признаки, типичные для той или иной эпохи. Исходя из этого, можно предложить следующую схему музыкальных эпох с кратким списком относящихся к ним композиторов:


Средние века (ок. 600 – ок. 1400):

Хильдегарда Бингенская (1098–1179)

Вальтер фон дер Фогельвейде (1170–1230)

Филипп де Витри (1291–1361)


Ренессанс (ок. 1400 – ок. 1600):

Джон Данстейбл (ок. 1380 – 1453)

Гийом Дюфаи (ок. 1400 – 1474)

Томас Таллис (1505–1585)

Андреа Габриели (ок. 1533 – 1585)

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (ок. 1525 – 1594)

Орландо ди Лассо (ок. 1532 – 1594)


Барокко (ок. 1600 – ок. 1750)

Клаудио Монтеверди (1567–1643)

Генрих Шютц (1585–1672)

Самуэль Шейдт (1587–1654)

Жан-Батист Люлли (1632–1687)

Дитрих Букстехуде (1637–1707)

Арканджело Корелли (1653–1713)

Генри Пёрселл (1659–1695)

Алессандро Скарлатти (1660–1725)

Антонио Вивальди (1678–1741)

Георг Филипп Телеман (1681–1767)

Жан-Филипп Рамо (1683–1764)

Иоганн Себастьян Бах (1685–1750)

Георг Фридрих Гендель (1685–1759)


Классика (ок. 1750 – ок. 1820):

Йозеф Гайдн (1732–1809)

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791)

Людвиг ван Бетховен (1770–1827)


Романтизм (ок. 1820 – ок. 1910):

Луи Шпор (1784–1859)

Карл Мария фон Вебер (1786–1826)

Джакомо Мейербер (1791–1864)

Гаэтано Доницетти (1797–1848)

Франц Шуберт (1797–1828)

Гектор Берлиоз (1803–1869)

Феликс Мендельсон-Бартольди (1809–1847)

Фредерик Шопен (1810–1849)

Роберт Шуман (1810–1856)

Ференц Лист (1811–1886)

Джузеппе Верди (1813–1901)

Рихард Вагнер (1813–1883)

Шарль Гуно (1818–1893)

Бедржих Сметана (1824–1884)

Антон Брукнер (1824–1896)

Иоганнес Брамс (1833–1897)

Пётр Чайковский (1840–1893)

Антонин Дворжак (1841–1904)

Эдвард Эльгар (1857–1934)

Джакомо Пуччини (1858–1924)

Густав Малер (1860–1911)

Хуго Вольф (1860–1903)

Клод Дебюсси (1862–1918)

Рихард Штраус (1864–1949)

Ян Сибелиус (1865–1957)


Музыка XX века:

Арнольд Шёнберг (1874–1951)

Морис Равель (1875–1937)

Игорь Стравинский (1882–1971)

Золтан Кодай (1882–1967)

Альбан Берг (1885–1935)

Богуслав Мартину (1890–1959)

Сергей Прокофьев (1891–1953)

Пауль Хиндемит (1895–1963)

Дмитрий Шостакович (1906–1975)

Бенджамин Бриттен (1913–1976)

Леонард Бернстайн (1918–1990)

Дьёрдь Лигети (1923–2006)

Пьер Булез (р. 1925)

Ханс Вернер Хенце (1926–2012)


Эта классификация, несомненно, вполне наглядна и отлично подходит для того, чтобы выучить её наизусть. Но и у неё есть свои слабые стороны. В конце концов, все композиторы отличались творческой индивидуальностью, в сочинениях у каждого наряду с общими признаками эпохи проявлялись и свои личные приметы и особенности. Причём иногда столь яркие, что могли бы служить основанием для совершенно особого положения автора в нашем списке. Но об этом в моей таблице нет ни слова, она только подводит всех композиторов под общий знаменатель. Никак не обозначена в ней и принадлежность к определённым национальным школам или, напротив, к общеевропейской традиции. Невозможно решить, был ли, скажем, Франц Шуберт, умерший год спустя после смерти Бетховена, уже настоящим романтиком, или всё-таки ещё оставался классиком? И разве у Бетховена не слышны во многих произведениях романтические мотивы? А Мендельсон разве не опирался по преимуществу на классическую структуру?

Или возьмём большие временные отрезки: в самом ли деле Карл Мария фон Вебер и Густав Малер должны быть в одном каталожном ящике, хотя разница в датах их рождения составляет 74 года? Даже если разделить романтизм на ранний, зрелый и поздний, это мало что даст. Как видим, предложенная схема может служить лишь вспомогательным средством.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ КЛАССИЧЕСКОЙ И ПОПУЛЯРНОЙ МУЗЫКОЙ

Но вернёмся к вопросу молодого человека. Если даже попытка разделить композиторов по временному признаку возможна лишь с оговорками, то уж свести всю музыку к одному понятию и говорить о периоде между барокко и модерном как о «классике» и вовсе невозможно. Да ещё помня при этом, что это понятие зарезервировано, собственно, только для определённого времени — эпохи Гайдна и его современников!

Что до меня, то я привык говорить о классической музыке в целом, понимая под этим то же, что англичане и американцы понимают под словами «classical music», а французы — «musique classique», хотя это, строго говоря, некорректно.

Закреплению этого общего понятия способствовали большие перемены в музыкальном мире в начале XX века. Тогда началась великая эпоха лёгкой музыки и джаза, от которых хотела и должна была отмежеваться иная музыка, — та, что исполнялась в концертных залах и оперных театрах. Единый поток музыки разделился на ту, что продолжала утвердившуюся в течение столетий традицию старых мастеров, и совершенно новое ответвление развлекательных мелодий и ритмов. Как следовало называть эти два потока?

Этот вопрос был важен в первую очередь для индустрии грампластинок и дисков, которая хотела помочь своим клиентам ориентироваться в своей продукции и стимулировать покупательский спрос. То, что сочинения, которые условно можно назвать развлекательными, были отнесены к разделу «популярной», или «поп-музыки», чтобы привлечь многомиллионную публику, заинтересованную в продукте такого рода, получилось как бы само собой. Для оперы и так называемой «серьёзной» инструментальной музыки, вызывающей значительно меньший интерес, прижилось общее обозначение, впервые появившееся в 1863 году в Оксфордском энциклопедическом словаре: «Classical music».

Преимущество этой терминологии в том, что все знают, о чём идёт речь, но она по определению остаётся неточной. К ней нельзя предъявлять строгих требований, также как и к принятому в Германии разделению на «Е» и «U» музыку, то есть на «серьёзную» (ernst) и «развлекательную» (unterhaltend), иными словами, на «музыку искусства» и музыку «лёгкую». Ибо неясно, почему песни и мюзиклы нельзя считать искусством, а симфония или опера не может быть лёгкой и популярной.

Баловавшийся сочинительством Леопольд Моцарт, отец великого Вольфганга Амадея, с раннего детства внушал своему сыну: «Пиши коротко, легко и популярно, чтобы доходило даже до тугоухих».

ЧТО КЛАССИЧЕСКОГО В КЛАССИКЕ

Что имею, то и отдаю.

Когда думаю о Боге, сердце моё наполняется такой радостью, что ноты текут ручьём.

Йозеф Гайдн, композитор

А не превратишься ли на этом пути в соглядатая?

В человека, подглядывающего в замочную скважину?

На вступительной беседе к концерту в Бонне, посвящённому Бетховену, зашла речь о частной жизни композитора, и многие слушатели самых разных возрастов почувствовали себя не в своей тарелке. Сферу частной жизни человека следует уважать даже в том случае, если этот человек давно умер, говорили они. И какое дело музыке до того, что её творец не отличался приятными манерами, легко впадал в ярость или часто захаживал в публичный дом?

Щекотливая тема. Почитание идолов, как правило, не слишком хорошо сочетается со знанием некоторых подробностей их жизни, независимо от того, идёт ли речь о звёздах политики, кино, спорта или музыки. А если это к тому же неприятные подробности, способные оставить царапины на идеальном образе, о них лучше умолчать. Ведь эти кумиры — не люди из плоти и крови, а священные изваяния из мрамора, стало быть, им неведомы человеческие слабости и недостатки. Кто утверждает обратное, совершает святотатство, способствует осквернению памятников.

Так говорили несколько лет тому назад о Милоше Формане и его гениальном фильме «Амадей»: «Как он мог изобразить божественного Моцарта легкомысленным ветреником и бабником, со склонностью к двусмысленностям и непристойным шуточкам! Это недопустимо!» И какое дело потомкам, что Шуберт подцепил сифилис из-за связи с девицей лёгкого поведения, Гендель был страшным обжорой, а Шуман записывал в книгу домашних расходов даты супружеской близости? Да никакого, — считают многие, — это интересует нас столь же мало, как и то, что в квартире Бетховена царил чудовищный беспорядок, его манера общаться с ближними оставляла желать лучшего, и он имел интимные отношения с замужними женщинами.

Конечно, если не сдерживать любопытство к подробностям личной жизни человека, можно незаметно для себя преступить пределы допустимого. Мне вспоминается период в музыковедении, когда подобному любопытству не ставилось никаких преград, с величайшим рвением собирались даже самые незначительные или косвенные факты, чтобы доказать что угодно и всех подряд разоблачить, и чем скандальней оказывались эти факты, тем лучше. Это приводило к тому, что о музыке порой забывали, трубя на всех углах, что один композитор — тайный гомосексуалист, а другой имеет скрытые садомазохистские наклонности.

БЕТХОВЕН — ТОЛЬКО ТИТАН?

Однако на вступительной беседе в Бонне речь вовсе не шла о попытке разоблачения любой ценой. Целью была не дискредитация, а поиск ответов на вполне понятные вопросы: что за человек был Бетховен, как складывалась его жизнь, в каких условиях он писал свою гениальную музыку?

Эти вопросы имеют отношение и ко многим другим композиторам. История музыки полна конфликтов, композиторы конфликтовали с церковными и светскими властями, достаточно вспомнить о Палестрине и его раздорах с папой римским, Верди и его проблемах цензурой или Рихарде Вагнере, который подвергался гонениям за свои революционные взгляды. И разумеется, о наихудших формах наказаний и преследований в XX веке, в нацистской Германии и в России при сталинской диктатуре. Прежде чем записывать на CD оба скрипичных концерта Дмитрия Шостаковича, я счёл своей первейшей обязанностью интенсивно заняться биографией этого композитора, прочесть, в каких тяжелейших условиях он работал в сталинскую эпоху, в каком постоянном страхе жил, боясь в наказание за свою музыку стать жертвой политических «чисток».

Что до Бетховена, то меня живо интересовало, в каких отношениях он был с аристократической верхушкой, что думал о революции и Реставрации, как воспринимал эпоху реакции, наступившую в Австрии после поражения Наполеона. Взять к примеру тот факт, когда он в ярости вычеркнул из партитуры своей «Героической» симфонии имя Наполеона, когда узнал, что этот корсиканский генерал провозгласил себя императором. Был ли он таким «титаном», каким его изображают во многих исследованиях? Я этим не мог удовлетвориться. Мне хотелось знать, каким он был на самом деле, что им двигало, откуда он черпал энергию, почему часто бывал невыносим для своего окружения, что его радовало и что приводило в отчаяние. Я считаю, что каждый человек, слушающий его музыку, должен хоть что-то знать обо всём этом. Нельзя сказать, что его жизнь с точностью отразилась в его сочинениях, или что отдельные сочинения представляют собой описание его душевных состояний — но его музыку воспринимаешь иначе, когда ближе узнаешь его как человека.

МОЦАРТ — БОЖЕСТВЕННОЕ ДИТЯ

То же касается Моцарта, другого великого классика. Почему нам нельзя знать, что он не был святым? Восхищение его операми, симфониями и концертами из-за этого не станет меньше, напротив, оно лишь возрастёт. Мы будем ещё больше удивляться тому громадному наследию, которое он оставил, прожив всего тридцать шесть лет. Особенно когда представим себе жизнерадостного молодого человека, который любил вечеринки, не чурался флирта и мог ночи напролёт проводить за игрой в карты или на бильярде.

Конечно, Моцарт — один из величайших гениев в истории человечества, достойный обожания и преклонения, и я упал бы перед ним на колени, если бы его встретил. Но неземным существом он не был! Он был человеком, с сильными и слабыми сторонами, до крайности шаловливым и необузданным, временами впадавшим в глубокое уныние. И то, что он мог, несмотря на всё это, писать такую музыку, в моих глазах придаёт его чудесному дару волшебную полноту.

При всём том он не был инфантильным приспособленцем. Напротив, Моцарт жил своим умом и нередко вступал в спор со своим непосредственным начальством и представителями элиты тогдашнего общества. Он ненавидел подхалимов и подлиз и презирал коллег, готовых поступиться самоуважением художника ради дружеских отношений с вышестоящими. В известной мере он был игрок, не боящийся риска и готовый всё поставить на карту. Почему я об этом говорю? Потому что когда впервые слышишь его музыку, обо всём этом не имеешь ни малейшего представления. Она просто прекрасна.

Но в сокровенных глубинах его музыки можно услышать и прочувствовать его отношение к жизни, темперамент, особенности характера, мир чувств. Неожиданно открываешь для себя неповторимый моцартовский шарм, моцартовскую шутку, его наслаждение игрой, его иронию. Точно так же у Бетховена можно услышать своенравие, резкость, энергичность и бескомпромиссность, готовность биться головой о стену. И с другой стороны — неслыханное богатство и глубину чувств, меланхолию — в тягучих музыкальных фразах или в том, как душераздирающе он жалуется в «Гейлигенштадском завещании» на свою глухоту: «О люди, считающие меня злонравным, упрямым мизантропом, — как вы несправедливы ко мне, ведь вы не знаете тайной причины того, что видите» (пер. Л.В. Кириллиной).

Оба они, причём Бетховен ещё в большей мере, чем Моцарт, были первыми композиторами, которые шли своим собственным путём, не состоя на службе у знатных господ и желая оставаться свободными художниками, нести ответственность только перед собой и своими слушателями. Насколько обострённым было чувство собственного достоинства у Бетховена, показывает его откровенное высказывание в адрес князя Лихновского, его благородного покровителя, который иногда позволял себе быть высокомерным: «Князь! Тем, что Вы собой представляете, Вы обязаны случаю и происхождению; я же достиг всего сам. Князей было и будет тысячи, Бетховен же один». Чувство собственного достоинства было присуще и Йозефу Гайдну, старшему из трёх венских классиков, и он, один из самых знаменитых композиторов своего времени, проложивший новые пути в развитии жанров симфонии, струнного квартета и сонаты, имел на это все основания. Тем не менее он как раз подчинялся традициям своего времени, ибо вплоть до пятьдесят восьмого года своей жизни Гайдн служил капельмейстером у князя Эстергази, занимал высокое положение в придворной иерархии, и не был свободным художником.

МУЗЫКА НА ПЕРЕЛОМЕ

С Гайдна, Моцарта и Бетховена началось новое летоисчисление в музыке, совпавшее с историческим периодом, отмеченным великими переворотами и в других областях жизни. Заканчивалась эпоха абсолютизма и неограниченного господства князей, повсюду в Европе, под влиянием идей Просвещения, набирало силу новое мышление, ставившее под сомнение прежние порядки. Философы, учёные и люди искусства призывали к религиозной терпимости и равенству перед законом, настаивали на конституционном ограничении монархической власти и выступали за отделение церкви от государства. Эти требования привели к революции 1789 года во Франции, а в Австрии — к относительно мягким реформам «сверху» в годы правления императора Иосифа II.

Искусство тоже пошло по новому пути. Оно больше не прославляло княжескую власть, не забавляло верхние десять тысяч и не отдавалось благоговейному служению церкви. На передний план выдвинулась индивидуальность, человек с его чувствами и страстями, радостями и страхами. Своего рода заклинанием стало слово «чувствительность», как в литературе, так и в музыке, в которой три великих венских композитора создали новый эталон. Они изобрели новый музыкальный язык, в котором слились в гармоническое единство форма и содержание, язык такой же совершенный, как античное искусство. Поэтому их музыку назвали «классической», ибо она воспринималась, как пример и образец для подражания.

Вводная беседа о Бетховене, о которой я упомянул выше, была недостаточно продолжительной, чтобы подробно осветить все аспекты «венской классики». Но мы всё же обсудили некоторые важные детали, способные помочь пониманию музыки, — музыки, которая в конечном счёте может сама рассказать о себе. Кто-то из присутствующих процитировал знаменитое высказывание исследователя древности Винкельмана, его слова о «благородной простоте и спокойном величии» классики. Они убедили не всех. Поэтому в качестве альтернативы я предложил им прослушать начало увертюры моцартовского «Дон Жуана» или длинную фразу из Седьмой симфонии Бетховена. В них было всё: гениальное величие, безупречная форма, глубина восприятия и богатство чувств. Это были звуки, которые, как однажды сказал французский писатель Виктор Гюго, выражают то, «что нельзя высказать и о чём невозможно умолчать».

ЧТО ТРИ ВЕЛИКИХ МУЗЫКАНТА ГОВОРИЛИ О МУЗЫКЕ…

Музыка — более высокое откровение, чем вся мудрость и философия. Кому открывается моя музыка, тот избавляется от всех тех бед, которые терзают других людей.

Людвиг ван Бетховен

Музыка, изображающая даже нечто ужасное, должна не оскорблять слух, а доставлять удовольствие, то есть всё время оставаться музыкой.

Вольфганг Амадей Моцарт

Вот чего недостаёт многим нашим молодым композиторам: они сочиняют один опус за другим, едва успев начать, они обрывают музыку; но когда их послушаешь, в сердце ничего не остаётся.

Йозеф Гайдн

…И ЧТО ГОВОРИЛИ О НИХ ДРУГИЕ

Гайдн и Моцарт, творцы новой инструментальной музыки, первыми продемонстрировали нам искусство в его небывалом блеске, но вглядывался в него с великой любовью и проникал в его суть один Бетховен.

Э.Т.А. Гофман, писатель и музыкант

Магическая сила Гайдна заключается в том, что в его творчестве господствуют свобода и радость. Его радость импульсивна, естественна, чиста, непобедима и постоянна.

Стендаль, французский писатель

Моцарт самый смелый новатор, какого когда-либо знала история, это был самый прогрессивный музыкант, живший на земле, ибо он действительно внёс в музыкальное искусство нечто совершенно новое, неслыханное: он научил говорить отдельные инструменты оркестра, вдохнул в них душу — словом, музыка в определённом смысле обрела язык благодаря Моцарту.

Феликс Мотль, австрийский дирижёр

Бетховен воплощает в себе человеческую натуру во всей её сложности и полноте. Никогда ещё ни один музыкант не знал и не переживал так глубоко гармонию небесных сфер и созвучия божественной природы, как Бетховен.

Вильгельм Фуртвенглер, немецкий дирижёр

НАСКОЛЬКО РОМАНТИЧЕН РОМАНТИЗМ

В музыке должна слышаться тоска, выходящая за пределы этого мира.

Густав Малер

Я сразу понял, что мне не нужно напряжённо вслушиваться в каждое её слово, и всё же она производила приятное впечатление, и её шарм словно обязывал. После концерта, на котором я играл Вивальди, она вдруг оказалась передо мной в толпе за сценой, дама лет под пятьдесят, стройна, неброский макияж, элегантный костюм, модная короткая стрижка. Я вас не задержу, сказала женщина с подкупающей улыбкой, просто мне непременно нужно высказаться. И произнесла, видимо, заранее обдуманную фразу: «Вы со своей скрипкой были со мной в один из самых счастливых моментов моей жизни». Я, разумеется, не сразу понял, о чём она говорит. Она рассказала, что вместе со своим новым возлюбленным провела рождественские праздники в горной хижине. Снаружи глубокий снег, внутри горят свечи, в камине колеблется пламя. И в этом мечтательном настроении она поставила CD с моей записью Вивальди. «Это было как в сказке, так невероятно романтично».

Эту даму я больше никогда не встречал, но её маленькая история осталась в моей памяти, так как я счёл её лестной для себя, а кроме того, в ней содержался интересный вопрос: как получилось, что у великого барочного мастера Антонио Вивальди обнаружились романтические черты? С романтизмом, если исходить из общепринятых представлений о стилях разных эпох, он не имел ничего общего, ведь время романтизма приходится на начало XIX века, когда композитора уже давно не было в живых.

Есть два варианта объяснения: у дамы из идиллической горной хижины были ложные представления либо о Вивальди либо о романтизме. Правда, есть и третий вариант, для меня самый очевидный: какую бы классификацию ни придумали учёные для музыкантов разных столетий, она не даст приемлемого ответа на вопрос о том, как воспринимается музыка разных эпох и как она воздействует на современного человека.

Люди реагируют на музыку по-разному, и никто не может сказать, чья реакция верна.

ЧТО ТАКОЕ РОМАНТИЗМ

Недавно в беседе перед концертом я спорил с молодыми людьми о том, что мы сегодня понимаем под словом «романтический» и совпадает ли это с принятым в музыковедении термином «романтизм». Мы говорим о романтике гор, романтике путешествий по железной дороге, романтических ужинах при свечах и романтических поездках на теплоходе по Рейну. Но тот ли это романтизм поэзии и музыки, который, прежде всего в немецкоязычном пространстве, был определяющим ощущением жизни для людей искусства?

Хотя после Гёте поэзия представлена многими именами, в нашем случае именно обозначение помогает идти дальше. Понятие «романтизм» ведёт своё происхождение от средневековых «романов», полюбившихся читателям фантастических историй о героях и рыцарях, написанных не на латыни, тогдашнем языке учёных, а на «романских» народных языках — итальянском, французском и испанском. Этим «романтическим» историям с их сказочным, далёким от реальности содержанием и обязано своим появлением понятие «романтизм».

Кому-то из слушателей тут же пришёл в голову «голубой цветок», появившийся в романе рано умершего писателя Новалиса (1772–1801) и ставший символом романтизма. Он тоже был порождением фантастического, сказочного мира. Голубой цветок стал воплощением широко распространённого среди людей искусства того времени чувства тоски. Реальный мир со всеми его пороками, политическим гнётом и бездуховностью вызывал у них отвращение. Они мечтали о лучшем, более справедливом, идеальном мире, искали избавления от земных бед в искусстве и спасались бегством в фантазии, в сокровенные мечты и утопии. Франц Шуберт был одним из тех музыкантов, кого окружающий мир приводил на грань отчаяния. Слушая его песни, чувствуешь, как сильно он страдал и мучился меланхолией и тоской. Даже в самых на первый взгляд весёлых и радостных из них всё-таки чувствуется, что он смеётся сквозь слёзы. Об этом он написал трогательное стихотворение, которое начинается строками:

Вновь священные томленья

Мчат в надзвёздные селенья,

Чтоб заполнить мир пустой

Золотой своей мечтой.

1823. Перев. В. Розанова и А. Гинзбурга

Чувство тоски было всеобъемлющим и продержалось вплоть до Густава Малера, который родился через 32 года после смерти Шуберта. Но и у него тоска не находила осуществления, выходя «за пределы этого мира».

УХОД ОТ СОВРЕМЕННОСТИ

Тяга к фантастическому и потустороннему была типичным признаком романтизма. Отход от реального мира, сыгравший огромную роль в поэзии, можно отметить и у композиторов. Они искали стимулы к творчеству не в зарождающемся индустриальном обществе с его социальным неравенством, а в сагах и мифах, разрабатывали истории об эльфах, троллях и русалках, предавались идиллическим описаниям природы, мечтали о любви и недоступных женщинах, короче, о неосуществимом. Важную роль играли также мечты политического свойства — о свободе, равенстве и национальном объединении. Но всё же не следует забывать, что романтизм как эпоха ни в коем случае не был единым течением. В нём сосуществовали много различных направлений, настолько отличающихся друг от друга в разных странах, что их просто невозможно свести к одному понятию. Достаточно беглого взгляда на длинный список имён романтиков, чтобы понять, сколь проблематична объединяющая их всех этикетка. Каждый композитор искал собственный путь, чтобы выразить в музыке свои мысли, идеи и чувства. А чтобы слушатели верно их понимали, композиторы давали своим сочинениям особые названия, предваряли их в качестве предисловия стихотворением или же сочиняли объясняющие смысл истории и статьи, что было немыслимо в эпоху классики.

ПЕРЕМЕНЫ В КОНЦЕРТНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

И вот ещё что характерно для изменений, происходивших в музыкальной жизни XIX века: музыкальное искусство, взлёты и падения которого в прежние времена зависели от аристократии, постепенно осваивалось бюргерством, которое демонстрировало обретение независимости и чувства собственного достоинства, в том числе посредством учреждения оркестров и строительства концертных залов.

Изменилось и понимание музыки. Она вышла из тени на передний план, стала главным событием концертов, а их героями — композиторы и исполнители. Это потребовало значительно более интенсивной подготовки слушателей и более осознанного их участия, чем в прежние времена.

Публичные концерты существовали уже в XVIII столетии, правда, они имели мало общего с тем, что впоследствии стало правилом и до некоторой степени остаётся им и сегодня. Когда концертная практика только начиналась, программы составлялись довольно поверхностно и бессистемно. Симфонии редко исполнялись целиком, чаще всего лишь отдельные части, далее устроители могли поставить сольный номер на рояле, за ним следовала оперная или концертная ария, хор из мессы, и всё это разбавлялось речитативами, а завершаться могло каким-нибудь инструментальным концертом. Всё это занимало гораздо больше времени, чем могли бы выдержать современные слушатели. Нередко концерты длились три-четыре часа. Наконец, как уже упоминалось, звучала почти исключительно современная музыка, то есть сочинения, только что вышедшие из-под пера композитора, чаще всего в его же собственном исполнении и нередко без репетиций.

Чем дальше продвигался XIX век, тем строже становились требования к форме и содержанию концертов. Начали чётко различать симфонические, камерные концерты и сольные вечера и больше не смешивали эти жанры. Вместе с тем всё чаще обращались к сочинениям прошедших времён, — такое едва ли пришло бы кому-нибудь в голову во времена Моцарта и Бетховена! Возрождение в 1829 году в Берлине молодым Мендельсоном давно забытых «Страстей по Матфею» Баха — один из наиболее известных примеров этой тенденции, которая продолжилась и уже в наше время и привела, наконец, к почти полному доминированию старого над новым. Премьеры в сегодняшней концертной деятельности стали исключением, и даже сочинения XX века оказались в тени романтизма, классики и барокко.

НОВАЯ ПУБЛИКА

Изменилась в XIX веке и публика. Привилегированные слои буржуазии всерьёз интересовались концертами и исполнителями и придавали большое значение собственному музыкальному образованию. Домашнее музицирование играло такую роль, какую сегодня даже трудно себе представить. Правила хорошего тона предписывали не только умение играть на каком-либо инструменте, но и устраивать в собственном доме музыкальные вечера, например, квартетные.

Посетители концертов и оперных спектаклей обычно уже многое знали о стилях и направлениях, разбирались в репертуаре, были знакомы с музыкантами и мастерами сцены и концертной эстрады. Одним словом, для музыки это было блестящее время, которое принесло невероятно много новых творений и направлений, а также великолепных музыкантов, отзвуки легендарной славы которых дошли до нашего времени.

В силу трагического стечения обстоятельств в начале этой эпохи один из самых значительных романтиков, Франц Шуберт, напрасно ждал, когда музыкальный мир обратит на него достойное внимание и услышит его сочинения. Лишь незадолго до смерти Шуберта состоялся его первый и единственный концерт в Вене, который хотя и вызвал одобрение публики, остался без внимания со стороны прессы.

ЧТО ГОВОРИЛИ РОМАНТИКИ О СВОЕЙ МУЗЫКЕ

Мои сочинения возникли из моего понимания музыки и моей боли; те из них, которые породила одна только боль, кажется, менее всего обрадовали мир.

Франц Шуберт

Меня интересует всё, что происходит в мире: политика, литература, люди. Обо всём я размышляю на свой лад, и потом это ищет выражения и выливается в музыке.

Роберт Шуман

О музыке так много говорится и так мало сказано. Я считаю, о ней нельзя рассказать словами, а если бы придерживался противоположного мнения, я перестал бы сочинять музыку.

Феликс Мендельсон-Бартольди

Музыка для искусства и людей есть то же самое, что любовь для человека.

Карл Мария Вебер

Как можно описать волнующие тебя чувства, когда создаёшь инструментальное произведение без определённого сюжета? Это лирический процесс, музыкальная исповедь души, изливающей себя в звуках, подобно тому как лирический поэт выражает себя в стихах.

Пётр Чайковский

Симфония после Гайдна уже не шутка, а дело жизни и смерти.

Иоганнес Брамс

НАСКОЛЬКО СОВРЕМЕННО БАРОККО

Дух эпохи исполняемого произведения содержится в голове, а не в инструменте.

Роджер Норрингтон, дирижёр

«Могу я зачитать один пассаж из Николауса Арнонкура?» Вопрос прозвучал с самого последнего ряда, и я сразу почувствовал, что меня ждёт.

Устроитель концерта, на котором я должен был исполнять скрипичный концерт Баха, организовал вместо вводной беседы диалог с публикой, который до этого момента протекал для меня более-менее гладко — звучали вопросы, касающиеся моего образования, карьеры, планов на будущее, в общем, ничего такого, что могло бы выбить из колеи. Теперь мне стало ясно: наступил критический момент. Я сдержанно кивнул человеку примерно моего возраста, который поднял вверх книгу Арнонкура (Harnoncourt) «Музыка как звучащая речь», чтобы все видели, откуда он читает. С лёгкой дрожью в голосе он процитировал: «Ни один скрипач XVII века не мог бы, например, сыграть концерт Брамса, но точно так же ни один скрипач, играющий Брамса, не в состоянии безупречно воспроизвести сложнейшие сочинения XVII века».

РЕВОЛЮЦИЯ ПОД ПАРИКАМИ

Как я отношусь к барокко? В этом, судя по всему, заключался скрытый смысл вопроса. Без всяких сомнений, я люблю эту музыку. В прошедшие годы я занимался ею с нарастающей интенсивностью, играл на концертах, записывал CD, разыскивал ещё не обнаруженные сочинения. И моё восхищение только росло. Поначалу я считал, что барокко — это нечто очень возвышенное, благородное, неприкосновенное и потому, особенно для молодых людей, скучноватое. Пока не понял, насколько радикальными и революционными были «старые» мастера, сколько страсти, чувственности и драматизма таилось в их творческой манере. Дошло до того, что даже их парики я стал рассматривать как чистейшей воды маскировку, — чтобы мы не сразу догадались, что на самом деле выражала их музыка.

Так, в который раз, я убедился, насколько важно узнавать что-то о подоплёке музыки, о времени, когда она создавалась, знакомиться с условиями, в которых жили композиторы. Это трудное, рискованное предприятие, так как за сто пятьдесят лет, которые по принятой нами схеме считаются эпохой барокко, произошло и изменилось невероятно многое — от ужасов Тридцатилетней войны до борьбы Вольтера за господство разума. Наука, философия, живопись, архитектура, литература стали развиваться совершенно по-новому, музыка тоже пролагала себе новые пути.

После покоящегося в себе самом Ренессанса, который, освободившись от мрачного духа Средневековья, заново открыл культуру, образование и духовную красоту, примерно с 1600 года начался процесс переосмысления. Не сразу, постепенно композиторы стали искать новые формы и выразительные возможности, писали музыку, которая, в отличие от прежней, открывала простор для пафоса и страстных чувств. Эти чувства назвали «аффектами», для них были изобретены определённые музыкальные символы, проходящие иногда через всё произведение и определяющие его структуру.

CONCERTO И ГЕНЕРАЛ-БАС

Что эта революция не была безупречной, говорит уже само название — барокко. Оно ведёт своё происхождение из португальского языка, где слова «barroca» означало жемчужину неправильной, искривлённой формы. Барокко, таким образом, воспринималось как неполноценное, жалкое, в чём-то даже нелепое дитя Ренессанса. И этот негативный привкус исчез значительно позже, лишь в середине XIX века.

Некоторые музыковеды предпочитали даже говорить об эпохе «генерал-баса», одного из главных изобретений барочной музыки, или, как выразился Себастьян Бах, её «совершеннейшего фундамента». Имелось в виду, что бас теперь был не только самым низким голосом в композиции, но, сверх того, ещё и её основой, носителем гармонии и ритма.

Вторым великим новшеством было открытие жанра концерта: во-первых, Concerto grosso с попеременным вступлением всех инструментов и маленькой группой солистов; во-вторых, сольного концерта, когда весь оркестр и один солирующий инструмент противостоят друг другу, — чаще всего это скрипка, но возможно также и чембало (клавесин). Величайшим достижением барочной концертной литературы являются для меня композиции Антонио Вивальди и Себастьяна Баха. Я рано начал их играть — и они стали для меня фантастическим открытием. Прежде всего меня восхитили захватывающая дух оригинальность и великолепие Вивальди — так же, как они восхитили и самого Баха, раздобывшего скрипичные концерты своего итальянского коллеги и аранжировавшего их для чембало. И всё же об одном не следует забывать: при всех общих чертах музыки мастеров барокко существовали также отличия не только между ранним, зрелым и поздним барокко, но и между мастерами разных стран. На севере, где доминировали в первую очередь Бах и два других великих музыканта, Гендель и Телеман, музыка развивалась не так, как на Юге, с Италией в центре, которая поднялась до уровня первой музыкальной державы, заняв место господствовавших до этого Нидерландов.

Особенно крепко итальянцы держали в своих руках оперу, прежде всего в Венеции, Риме и Неаполе, но и в остальной Европе. Тот, кто хотел добиться чего-либо в музыкальном театре, должен был писать итальянские либретто и сочинять музыку на итальянский манер. Не случайно целью первой зарубежной поездки Генделя была именно Италия, туда же тянуло и многих других немецких композиторов вплоть до совсем ещё юного Моцарта. И разумеется, все прославленные оперные певцы в Европе были из Италии, в том числе и в Пруссии. Когда королю Фридриху II предложили для оперного театра «Унтер ден Линден» в Берлине немецкую певицу сопрано, тот, по слухам, ответил: «Я с такой же лёгкостью мог бы ожидать, что мне доставит удовольствие ржание моей лошади».

ЧУДО-СКРИПКИ ИЗ КРЕМОНЫ

Италия долгое время занимала первое место и в том, что касается скрипачей-виртуозов и скрипичных дел мастеров. Знаменитые композиторы, такие, как Арканджело Корелли, Джузеппе Тартини и Антонио Вивальди, были в то же время и одарёнными скрипачами, приводившими в восхищение публику и вызывавшими бурю аплодисментов. Поскольку скрипка на тогдашней музыкальной сцене играла важнейшую роль, процветало и производство скрипок. Во многих итальянских городах существовали специальные мастерские, в которых изготовлялись скрипки самой высшей пробы, звучание которых остаётся непревзойдённым вплоть до сегодняшнего дня.

Центром производства скрипок была Кремона, где тайные рецепты их изготовления передавались из поколения в поколение и где находились сразу три мануфактуры: Амати, который считается чуть ли не изобретателем скрипки, а также Гварнери и Страдивари. Инструментами, вышедшими из их мастерских, пользуются до сих пор, они — заветная места всех скрипачей, их стоимость невероятно высока. На аукционе Кристи в Нью-Йорке в 2006 году скрипка Страдивари была продана за рекордную сумму в 3,5 миллиона долларов, а с тех пор такие раритеты предлагаются за цену вдвое и втрое большую.

Надо сказать, что дешёвыми скрипки Страдивари не были и при жизни мастера, их могли себе позволить только люди с высоким заработком. Считается, что Антонио Страдивари к своим девяноста трём годам сделал вместе с сыновьями около 1200 скрипок, из которых сохранилась примерно половина. Все прошедшие с тех пор столетия предпринимаются попытки открыть тайну их звучания, понять, что играет ключевую роль: кленовая и еловая древесина или рецептура наносимого на её поверхность лака. Я побывал в лесу, высоко в Доломитовых горах, где Страдивари сам выбирал деревья, из которых делал свои скрипки. Магическое место.

Правда, тайна его волшебных творений не раскрыта до сих пор, оригиналы Страдивари нельзя воспроизвести даже с помощью самых современных компьютерных технологий.

НАТУРАЛЬНАЯ КИШКА ИЛИ СТАЛЬ

Но вернёмся к молодому человеку с его цитатой из Арнонкура. Хотя он не сказал об этом прямо, было ясно: он сомневался, что скрипичный концерт Баха можно сыграть на «современном» инструменте, а не на «старинном». Иными словами, он ратовал за практику «исторического» исполнения, требующую не только музыкантов с особой подготовкой и знаниями, но и соответствующих, использовавшихся в те времена инструментов.

Я понимал, что предстоит долгая дискуссия, и, разумеется, знал, что мою скрипку он рассматривает как «историческую», хотя она — а ей ровно двести пятьдесят лет — имеет в высшей степени респектабельный возраст и может считаться современницей скрипичных концертов Баха.

Современны в ней струны, — не из натуральной кишки, как во времена барокко, а из кишки, обмотанной металлом, благодаря чему звук становится лучистее и слышен на большем расстоянии. Но такие струны существовали уже и в эпоху барокко. Другие различия: у барочной скрипки более изящная дужка, более плоский и короткий гриф и другая — по высоте и толщине — форма подставки.

Не путаемся ли мы в понятиях, когда скрипку 1769 года, как у меня, называем современной, а другую, сделанную, возможно, всего за три года до моей, с небольшими косметическими изменениями и струнами из кишки, — старинной?

Голландский виолончелист Аннер Билсма (Bylsma), один из первопроходцев аутентичного исполнения старинной музыки, на вопрос, какие струны лучше — из кишки, стали или искусственного волокна — дал такой ответ: «Когда знаешь, чего хочешь, можно использовать любые». Дирижёр Роджер Норрингтон пошёл ещё дальше, сказав, что «дух эпохи исполняемого сочинения» заключается в голове, а не инструменте.

Я разделяю его мнение. Во всяком случае, я не понимаю, почему кощунственно по отношению к Баху, Генделю, Вивальди или Телеману исполнять их музыку не на скрипках со струнами из натуральной кишки, не на гамбах, поперечных флейтах, барочных фаготах и т.д., а на «современных» инструментах. Для меня решающее значение имеет манера игры и то, что хочешь сказать музыкой. Исполнитель должен целиком и полностью поставить себя на службу композитору, быть достойным его музыки и попытаться сыграть её так ярко, страстно и волнующе, как она того заслуживает, безотносительно к тому, в какую эпоху она создавалась.

И тут я снова возвращаюсь к Николаусу Арнонкуру, так как и для него важнее всего была манера игры. В молодости он, выражаясь его собственными словами, считал себя «человеком Рихарда Штрауса—Брамса—Бетховена», старинная музыка приводила его в ужас, он считал её скучной и пресной, так как чаще всего тогда исполнялась именно она. Он вспоминал о картинах и скульптурах итальянского барокко и не мог поверить, чтобы созданная в то же время соната Корелли могла быть менее страстной и волнующей, чем изобразительное искусство. И только когда он внимательно ознакомился с манерой игры, он сделал следующий шаг и начал использовать инструменты эпохи барокко, чтобы ещё больше приблизиться к «оригинальному звучанию».

Я без обиняков признался тому, кто задал мне вопрос, что имею собственные проблемы с «оригинальным звучанием» и всегда привожу это выражение в кавычках. Ибо сколько бы мы ни занимались исследованиями, сколько бы ни рылись в старых текстах и документах в поисках свидетельств того, как исполнялась и звучала музыка во времена Баха, мы этого никогда не сможем узнать наверняка. Но даже если бы и смогли, нам всё равно не удалось бы узнать, соответствовало ли то, что слышали старые мастера во время игры, тому, что они представляли себе в процессе сочинения.

Обратимся к такому музыканту, как Карл Рихтер, — о его «романтическом» исполнении сочинений Баха ещё и сегодня восторженно говорят любители музыки. Разве такое восприятие было недопустимо, раз оно нашло одобрение широкой публики? Или возьмём Томаса Бичема, чья версия «Мессии» 1959 года в сегодняшних условиях звучит очень напыщенно, но тем не менее она не потребовала сведения воедино такого количества оркестров и хоров, как это было принято во время проведения генделевских фестивалей в Англии XIX века. Бичем был уверен, что Гендель ничего не имел бы против небольшой «модернизации» его музыки ради сохранения её популярности.

БАРОЧНАЯ МУЗЫКА НА ПОДЪЁМЕ

Что касается популярности старинной музыки, только одно остаётся бесспорным: приверженцы её исторического исполнения не только оказали всем невероятно большую услугу, основательно научив нас понимать музыку той эпохи и манеру её исполнения, но и одержали убедительную победу по очкам, так как их концерты и записи вызвали резкий подъём интереса к барочной музыке и старым мастерам. Верно и то, что их манера играть музыку барокко позитивно сказалась на «современных» ансамблях и оркестрах. Чёткая артикуляция и большая прозрачность звукового образа вдруг стали играть значительно более ощутимую роль и у «динозавров», как однажды назвал большие симфонические оркестры дирижёр Джон Элиот Гардинер, особенно в том случае, когда сами их участники овладели секретами игры на старинных инструментах. Игра на «оригинальных инструментах» для меня всегда увлекательное занятие, хотя я однозначно предпочитаю «более современную» скрипку. Знания о том, как музицировали в прошедшие столетия, просто необходимы, нужно всегда быть готовым перенять что-то для своей игры. В результате вместо исторической практики исполнения получится исторически информированная практика. Я считаю это разумным путём, несмотря на то, что некоторые мои коллеги, тоже исполняющие барочную музыку, считают это сомнительным компромиссом.

Не знаю, убедил ли я молодого человека, цитировавшего Арнонкура. Но я хорошо знаю, что я музыкант, а не фундаменталист. Моё время — двадцать первый век, я смотрю в будущее и учусь на прошлом.

ЧТО ГОВОРИЛИ МАСТЕРА БАРОККО О МУЗЫКЕ

Музыка хочет, чтобы человек отдавался только ей.

Георг Филипп Телеман

Конечной целью и причиной всякой музыки должно быть только прославление Господа и укрепление духа. Если это не принимают во внимание, получается не музыка, а дьявольские вопли и монотонное хныканье.

Иоганн Себастьян Бах

Исполнение музыкального сочинения похоже на выступление оратора. И оратор, и музыкант — как темами, которые они развивают и собираются сообщить другим, так и во время самого сообщения — имеют только одно желание: овладеть сердцами, возбудить или успокоить страсти и вызвать в слушателях тот или иной аффект.

Иоганн Иоахим Кванц

САУНД СЕГОДНЯ, ИЛИ ПОЧЕМУ МОДЕРН ТАК НАПРЯГАЕТ

У невозможного в искусстве есть шансы на удачу, надёжное всегда обманчиво и бесперспективно.

Альфред Шнитке, композитор

Проходило одно их тех мероприятий, на которых фирмы устраивают презентацию своих новых записей. С демонстрацией наиболее удачных отрывков, вопросами к исполнителям и краткими беседами (small talk) с публикой. В данном случае речь шла о моём только что записанном Вивальди-CD. Официальная часть уже закончилась, публика разбилась на маленькие группки. На презентацию пришли люди преимущественно пожилого возраста, поэтому мне сразу бросилась в глаза троица молодых людей, державшихся в сторонке, но всё же улыбавшихся мне. Два парня и девушка. Возможно, они попали туда случайно, во всяком случае, впечатления завзятых любителей барокко они не производили. Конечно, молодые люди даже не предполагали, что я к ним подойду и спрошу, понравилась ли им музыка.

Смущённые улыбки, — они не знали, что сказать. Потом один из них всё же осмелился. Ну да, сказал он, вы изрядно попотели со своей скрипкой, и у этого Вивальди, надо признать, и впрямь классный драйв, очень прикольный тип. Но это не наша музыка, сказал другой. Как и вся классика. Это в принципе дохлое дело, музыка вчерашнего дня, несовременный саунд. Тут к разговору подключилась и девушка. Вы ведь ещё не старый, почему же вы так увлекаетесь старинной музыкой, поинтересовалась она. Не лучше ли было бы играть что-нибудь актуальное. Может, вы сочиняете собственные песни? И не выпить ли нам по чашечке кофе?

Разумеется, она не догадывалась, что даёт мне повод поговорить на любимую тему. Новую музыку я нахожу необыкновенно увлекательной и интересной, начал я. Да, я очень люблю Вивальди, Моцарта, Бетховена и всех остальных, но точно так же меня привлекает и современная музыка, хотя любители классики принимают её значительно труднее, чем Брамса или Чайковского.

НОВАЯ МУЗЫКА — ЭТО ДРУГАЯ МУЗЫКА

Я сомневался, что эти трое знают мой репертуар или что им что-нибудь говорят такие имена, как Адес, Тёрнейдж, Такемицу, Куртаг, Линдберг или Мюллер-Виланд. Но я всё же перечислил их, композиторов XX и XXI века, пишущих современную музыку. На своих концертах я играл многие их сочинения. Когда я рассказал, что в Америке мне довелось играть со Стюартом Коуплендом, прежним ударником группы «The Police», да и с другими звёздами поп-музыки, они оживились. Они хотели знать, как воспринимается эта новая музыка. Волнует ли она и вообще понятна ли? Без подготовки скорее всего нет, сказал я, имея в виду собственный опыт. Новая музыка — это совершенно другая музыка, не похожая на старинную. Бетховен, Шуберт, Брамс писали тональную музыку, она хорошо воспринимается на слух, не требуя предварительной подготовки. Чтобы понимать её, не нужно быть экспертом. С современной музыкой не так. Она значительно труднее и часто требует большего напряжения. Нашему восприятию, например, мешают диссонансы, когда они возникают и остаются, не растворяясь в спокойном звучании.

Я считаю, что прежде чем исполнять современные сочинения, их нужно объяснить. Поэтому исполнители современной музыки стараются рассказывать о замысле композитора, быть посредниками между произведением и публикой. Разучивая сочинение, они основательно знакомятся с ним и могут кое-что рассказать о нём публике. Совершенно не обязательно читать длинные доклады, достаточно нескольких фраз. Но они должны быть понятными для всех, чтобы их могли усвоить и неподготовленные слушатели. Со мной происходит то же самое, когда я знакомлюсь с современным изобразительным искусством. Когда я сразу подхожу к картине, порой она кажется мне непонятной, а то и сумбурной. Но если надеваю в музее наушники и выслушиваю объяснения искусствоведа, я смотрю на неё уже совсем другими глазами.

МОДЕРН ТРЕБУЕТ ОБЪЯСНЕНИЙ

Современную музыку объясняют всё ещё очень редко. Вместо этого охотно используется старый трюк: современную композицию без всякого объяснения включают в программу, чтобы лишить слушателя возможности избежать её, придя на концерт позже или раньше. Такие программы называют «программами-сандвичами»: между двумя популярными сочинениями что-нибудь модерновое; знакомое служит своего рода противоядием, помогая перетерпеть новинку. И вот люди сидят в зале, пропускают композицию мимо ушей, надеясь, что она не продлится слишком долго. Тем самым упускается огромный шанс, а такая практика, кроме недоумения и скуки, других чувств не вызывает. К тому же при этом в огромной мере недооценивается публика, которую я нахожу, как правило, значительно более открытой и любознательной, чем полагают некоторые устроители концертов. Иногда спрашивают, сохранится ли современная музыка, вспомнит ли кто-нибудь через сто лет Адеса, Лахенмана или Такэмицу, или же их имена будут произноситься наряду с именами Моцарта и Бетховена? Этого не знает никто. Иногда новые композиции исполняются один-единственный раз и потом навсегда сходят со сцены. Но когда видишь, что музыка воздействует на публику, затрагивает слушателей, и это единственное исполнение можно назвать успехом. Многим сочинениям нужно время, чтобы занять своё место в сознании широкой публики. Вспомним Дмитрия Шостаковича: прошло много времени, прежде чем он был всеми признан; сегодня его музыка — неотъемлемая часть репертуара. И кто бы мог подумать, что третья симфония Генрика Горецкого когда-нибудь станет бестселлером! Десятилетиями он писал сочинения для оркестра без коммерческого успеха, но однажды фрагмент из его симфонии появился в коротком рекламном сюжете, и Горецкий в одночасье стал популярен.

То же можно сказать и о каждом отдельном слушателе: иногда проходит много времени, прежде чем он найдёт подход к новому и незнакомому. Меня самого современные композиции лет до шестнадцати оставляли совершенно равнодушным, хотя музыка уже тогда была главным содержанием моей жизни. Потом я услышал сочинение русского композитора Альфреда Шнитке и почувствовал что-то вроде восхищения. Но этого было недостаточно, я хотел больше узнать об этом произведении, поэтому навестил Шнитке в его гамбургской квартире и обо всём расспросил. С тех пор я значительно лучше понимаю его музыку, нашёл совершенно иной подход к ней и, соответственно, высоко её ценю.

Я не питаю иллюзий насчёт того, что это музыка для всех. Но случаются и сюрпризы. Недавно я играл одно из сочинений Шнитке в Кёльне. После концерта к моему CD-столику подошла молодая женщина, судя по её виду, готовая заплакать. «Эта композиция Шнитке — самое невероятное, что мне когда-либо довелось услышать», — сказала она. Я тоже люблю это сочинение, но столь эмоциональная реакция показалась мне необычной. «Боюсь только, — продолжала женщина, — что теперь мне придётся развестись с мужем».

«Но почему?» — растерянно спросил я.

«Он ненавидит Шнитке, и мы из-за этого так с ним рассорились, что дальше терпеть нельзя!»

Шнитке однажды сказал мне о своём самом большом желании: чтобы публика, слушая его музыку, не уснула. Но чтобы дело дошло до развода, об этом он наверняка и не думал. Во всяком случае, сегодняшние композиторы заинтересованы в том, чтобы их сочинения вызывали споры. Возможно, многое из написанного ими останется без отклика и будет предано забвению. Но не это главное. Важно, чтобы музыка не топталась на месте, а двигалась вперёд. Чтобы испытывались новые средства и пути, а новые результаты каждый раз становились предметом дискуссий. Творческая активность не должна прекращаться, музыка нуждается в живых спорах и контроверзах, нуждается в защищающих её исполнителях, но в первую очередь она нуждается в публике, готовой слушать. Иначе и впрямь может случиться то, что имели в виду те трое молодых людей, когда упомянули о «дохлом деле».

Глава 4

У БИЛЕТНОЙ КАССЫ

Так всё и бывает на свете: у одного кошелёк, у другого деньги.

Вольфганг Амадей Моцарт

МУЗЫКА ИМЕЕТ СВОЮ ЦЕНУ

«Верно ли, что большинство музыкантов жадны до денег?»

Вопрос не в бровь, а в глаз. Нокаутирующий, как выразились бы боксёры. После дневного концерта я сидел за большим столом с несколькими посетителями, в непринуждённой беседе говорил о только что сыгранных вещах и выдавал кое-какие подробности из жизни скрипача. Молодая бизнес-леди слушала молча, но когда я делал глоток из своей пивной кружки, воспользовалась моментом, чтобы задать свой вопрос, не злорадно, но по-деловому сухо. Должно быть, я несколько смутился, во всяком случае, чтобы успокоить меня, она тут же добавила: «Присутствующие не в счёт».

Музыка и деньги — тема почти неисчерпаемая. О постоянных финансовых затруднениях Моцарта, горькой нищете Шуберта и шикарной жизни Россини существует великое множество историй и анекдотов. Одно из самых известных высказываний принадлежит Яну Сибелиусу, великому финскому композитору. На вопрос, почему он так часто приглашает к себе банкиров и деловых людей и так редко коллег по профессии, он, как утверждают, ответил: «Потому что люди с деньгами предпочитают говорить о музыке, а музыканты — о деньгах».

Тогда, за столом, тема вызвала оживлённую дискуссию, разговор быстро перешёл на сверхвысокие доходы звёзд, исполняющих классическую музыку, и на стоимость входных билетов.

Кто-то вспомнил о знаменитой статье Клауса Умбаха девяностых годов «Соната денежных купюр», в которой подробно рассказывалось о средствах, обращающихся в сфере исполнения классической музыки. Действительно, концертная деятельность — огромное предприятие, где всё завязано на большие деньги. А скромный любитель музыки, собираясь на концерт, переживает у билетной кассы за свои кровные.

НИЩЕНСКИЕ ЗАРПЛАТЫ РЯДОВЫХ МУЗЫКАНТОВ И ДОХОДЫ ЗВЁЗД

Как музыкант, я вынужден был защищаться. Я тоже хотел и должен был зарабатывать деньги, как и все остальные, сидевшие за столом, и кстати, не в последнюю очередь та дама, что затронула эту тему. В конце концов, музыкант тоже хочет жить. Но я не мог отрицать, что по части доходов между музыкантами существуют огромные отличия. Думаю, я не посмел бы показаться на глаза своим уважаемым коллегам, если бы раскрыл сегодняшнюю структуру гонораров, получаемых выдающимися исполнителями, хотя кое-что об этом можно прочесть в периодической печати. Тема эта отнюдь не нова. Не секрет, что такие композиторы, как Верди и Рихард Штраус, были очень богаты. Известно также о сверхдоходах Паганини и Ференца Листа. Джордж Гершвин зарабатывал в год от ста до двухсот тысяч долларов, чем вызывал зависть такого отнюдь не бедствующего музыканта, как Игорь Стравинский. Мастера зарабатывать большие деньги музыкой были всегда, — как и те, кто оставался нищим или имел кучу долгов.

При этом не стоит забывать, что профессия музыканта предполагает долгую подготовку, которая требует больших расходов. Вспомним хотя бы о платных уроках, за которые хорошие учителя хотят получать приличное вознаграждение, о дорогих нотах, которые приходится покупать, об инструменте, за который, в зависимости от качества, надо выложить целое состояние.

Не следует забывать и о том, что потребуется немало терпения, прежде чем после периода учёбы дело наконец дойдёт до ангажемента, и ты впервые будешь держать в руках заработанный своей игрой скромный гонорар. При большой удаче и ещё большем старании ты постепенно прокладываешь путь к серьёзной концертной деятельности и шаг за шагом утверждаешься в роли солиста. Но нет никакой гарантии, что ты будешь успешно продвигаться и дальше. Конкуренция в этой отрасли очень жёсткая. Один неудачный день может положить конец всей карьере.

И ещё кое о чём я предложил подумать присутствующим. Нельзя рассматривать гонорар, который солист получает за, скажем, исполнение скрипичного концерта Бетховена, только как вознаграждение за его вечернее выступление; тогда даже минимальная почасовая плата за длившийся сорок минут концерт покажется фантастической. Один русский скрипач, с которым я нахожусь в дружеских отношениях, в шутку поведал мне, что подсчитал, сколько зарабатывает за каждый звук в скрипичном концерте. Но считать, конечно, следует и длящуюся неделями подготовку, и время, ушедшее на разучивание сочинения, и репетиции.

А что можно сказать о головокружительных гонорарах, которые выплачивают великим, пользующимся международной славой артистам? Ведь они сказываются на цене входных билетов, делают для многих недоступными даже скромные места на галёрке. Концерты, особенно если в них заняты знаменитые солисты и дирижёры, всё больше и больше становятся предметом роскоши.

ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС В МУЗЫКАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Пока залы были полны, никто об этом всерьёз не задумывался. Требуемые артистами высокие гонорары выплачивались и компенсировались продажей билетов, недостача восполнялась спонсорами. Но, если я не ошибаюсь, теперь ситуация меняется, аншлаги давно перестали быть чем-то само собой разумеющимся, даже когда на афишах значатся великие имена.

А с началом мирового экономического кризиса перед устроителями концертов встали серьёзные проблемы. У публики уже не так много свободных денег, как раньше, спонсоры, которые прежде оказывали финансовую поддержку некоторым знаковым событиям музыкальной жизни, всё больше уходят в сторону. В результате высокие гонорары не покрываются, и устроителям концертов приходится пересматривать условия своей работы.

В этом есть определённый шанс. Может статься, что теперь и молодые музыканты получат возможность выступать чаще, чем прежде. Выдающиеся таланты среди молодых имеются в достатке, но они нередко слишком долго вынуждены ждать ангажемента, потому что ставка делается только на выдающиеся имена, и концертные менеджеры до недавнего времени полагали, что публику можно привлечь только ими. Я предполагаю, что уровень гонораров станет ниже, и цены на билеты снова опустятся до приемлемого уровня.

РАСХОДЫ СУММИРУЮТСЯ

Можно не сомневаться, что билеты на концерты всё же останутся дорогими. Правда, в Германии, в отличие от США, многие оркестры поддерживаются государством или официально зарегистрированными радиостанциями. Но платить за билеты надо в любом случае. Оклады, плата помощникам и персоналу сцены, гонорары гастролирующим солистам и дирижёрам, издержки на нотные тексты, возмещение расходов на покупку прав у издательств, плата за рекламу и аренду зала — всё это легко съедает государственные дотации. Если значительная часть этих расходов покрывается из налоговых поступлений и взносов радиостанций, то цена, которую должен выложить за концерт посетитель, держится в приемлемых границах.

Не следует также забывать, что во многих случаях существуют скидки для определённых возрастных групп, например, молодёжи и студентов. А кто решит побывать на концерте не единожды, но посещать их регулярно, весь сезон, может сэкономить дополнительно, купив абонемент. Скидка, как правило, составляет 25 процентов, а иногда и больше. У большинства устроителей не обязательно записываться на все концерты сразу, можно выбрать то, что больше подходит для начинающих любителей классической музыки. В первую очередь следует ориентироваться на наиболее подходящие для начального этапа программы. При условии, разумеется, что есть свободные абонементы. В концертных залах есть ряды, места в которых передаются по наследству.

ГДЕ НАХОДИТСЯ ЛУЧШЕЕ МЕСТО

Должно быть ощущение, будто музыку окружает воздух, и она музыка парит!

Рассел Джонсон, американский акустик

И вот ты стоишь вечером в неожиданно длинной очереди в кассу, снова и снова поглядываешь на ценник над зарешечённым окошком, держишь в уме содержимое своего кошелька и раздумываешь, какое бы место взять. Партер? Ярус? Ложу? Балкон?

Дёшево концерт не обойдётся, какое бы место ты ни выбрал, это ясно с самого начала. В любом случае билет стоит дороже, чем в кино. Но с недавних пор билеты на футбол стоят ничуть не меньше, а чтобы попасть на концерт Мадонны, надо заплатить втрое больше. Итак, какое же место выбрать?

Мориц и Лена, которых я с большим трудом уговорил впервые в жизни пойти на концерт, тоже задали мне этот вопрос. С одной стороны, цена на билет должна оставаться в пределах разумного, с другой — хотелось бы купить приличные места, в конце концов, это их первый выход. Им хотелось сидеть не где-нибудь сзади, а там, откуда они хорошо услышат и увидят всё, что происходит на сцене. Мы вместе открыли в Интернете схему расположения мест в зале, и я показал им, где находится моё место на сцене: слева от центра, если смотреть из зала, рядом с дирижёром, возле первых скрипок. Место солиста почти везде одно и то же, только виолончелисты и пианисты, разумеется, не стоят, а сидят. Если хочешь видеть скрипача или пианиста прямо перед собой, следует брать место на левой стороне партера. Если желаешь смотреть на пальцы солиста сверху, можно взять место в ложе первого яруса, тоже слева и, по возможности, в первом ряду, как можно ближе к сцене.

На что вообще стоит обращать внимание при покупке билета? Если деньги при этом не играют особой роли, лучше всего брать место в центре, в передних рядах партера, примерно с седьмого по двенадцатый, откуда не только хорошо видно музыкантов, но и отлично слышно музыку. Когда слушаешь дома стереосистему, звук лучше всего воспринимается, если сидеть не прямо перед ней, а на некотором отдалении, занимая среднюю позицию между динамиками. Хотя боковые места тоже неплохи, но доходящий до них звук всё же немного искажается.

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ АКУСТИКА

Для того чтобы определиться с выбором места, важно, на какой концерт вы идёте: будет играть большой или малый оркестр, струнный квартет или один рояль. Чем многочисленнее ансамбль, тем больше объём звука, заполняющего зал. «Симфония тысячи участников» Густава Малера с огромным оркестром, восемью солистами, двумя смешанными хорами и хором мальчиков — я привожу только самый впечатляющий пример экстремального монументализма — отлично слышно даже на самом последнем (дешёвом) месте, в верхнем ряду галёрки. Ну а нежное адажио на рояле, если ты сидишь далеко от сцены, воспринимается с большим трудом.

В конечном счёте, не так уж и важно, где сидеть, всё зависит от качества звука в зале. Желательно, чтобы звук не был слишком сухим, но и не отдавался эхом, высокие ноты не должны звучать пронзительно, низкие — приглушённо, важны ясность и полнота звука, а также его прозрачность и непосредственность. Список факторов, от которых зависит качество звука, довольно длинён. Есть концертные залы, которые приводили в восхищение как тех, кто в них выступал, так и слушателей. Образцами считаются знаменитый Золотой зал Венского музыкального союза, место новогодних концертов, Концертный зал в Амстердаме и Симфонический зал в Бостоне. Все три зала построены в XIX веке по распространённому тогда принципу «картонки для обуви»: длинное, узкое, прямоугольной формы строение с высокими потолками, балконами и ложами, выступающими из стен. С акустической точки зрения это самое удачное решение. Архитекторы прошлого, очевидно, были наделены интуитивным чутьём относительно оптимальных условий для прекрасного звука, без высоких технологий и помощи компьютера.

Музыкальные «картонки для обуви» можно встретить повсюду в мире. Один из новейших залов построен в швейцарском Люцерне. Такие дирижёры, как Саймон Рэттл, Даниэль Баренбойм и Риккардо Мути дали открытому в 1998 году залу восторженную, прямо-таки гимническую оценку. Кент Нагано сказал: «Это как „Феррари“ после того как немного поездишь на „Фольксвагене“».

ВСЕГДА ЛИ ЗАЛ ДОЛЖЕН БЫТЬ ИДЕАЛЬНЫМ

О такой совершенной акустике мюнхенцы со своим построенным в 1984 году залом «Гаштайг» (?) могут только мечтать. Когда спросили мнение Леонарда Бернстайна, после того как он впервые дирижировал в этом зале, то услышали уничтожающий ответ: «Сожгите его!» Кое-кто из мюнхенцев выступает за строительство нового здания, с завистью наблюдая за тем, как Гамбург, имея столетний Концертный зал, затеял строительство ещё и футуристической Филармонии на Эльбе.

Однако значение акустики всё же не следует преувеличивать. Что прикажете делать любителю музыки, если в его городе нет не то что зала с приличной акустикой, но и концертного зала вообще? Не может же он всякий раз ездить в Вену или в Бостон только потому, что ему хочется послушать симфонию Бетховена или Малера. Ему приходится мириться с тем, что есть, а это нередко всего лишь многоцелевое помещение или школьный актовый зал, а то и просто отслуживший свой век фабричный цех или даже крытый павильон.

Для человека с тонким слухом это, разумеется, всего лишь компромисс, однако даже в таком случае он сможет насладиться музыкой. Мне вспоминается концерт, который вместе с целой группой друзей музыки я устроил 9 ноября 2008 года в связи с семидесятилетием погромной «Хрустальной ночи» в старом операционном зале берлинского аэропорта Темпельгоф. И хотя это огромное помещение с точки зрения акустики оставляло желать много лучшего, концерт стал волнующим и впечатляющим событием.

ИНОГДА ПОМОГАЕТ ТЕХНИКА

Сегодня имеются прекрасные технические средства, помогающие хорошо слышать и в несовершенных в акустическом отношении залах. В Америке я познакомился с оборудованием, которое позволяет отлично воспринимать музыку даже в самых дальних рядах огромного зала. У людей на этих местах создаётся ощущение, будто они сидят прямо перед сценой. Самым потрясающим, по крайней мере для моего слуха, было то, что даже нежнейшее пианиссимо воспринимается именно как пианиссимо. В принципе, что касается классической музыки, я не являюсь особым приверженцем усиления звука, но, дабы не отказываться от привлекательного для классической музыки вместительного помещения, вполне можно прибегнуть и к вспомогательным средствам, если при этом не теряется интимность восприятия. Привлекательность классической музыки в том и заключается, что она отнюдь не всегда нуждается в огромных залах и аренах. Для камерной музыки великолепно подходят маленькие, уютные помещения, вмещающие от пятидесяти до трёхсот слушателей. Играть и слушать музыку в такой атмосфере огромное удовольствие, хотя бы уже потому, что исчезает дистанция между исполнителями и слушателями, которые в одинаковой мере поглощены стихией звуков. И всё же я полагаю, что самой естественной средой классической музыки остаётся концертный зал. Прежде всего её место там — в амстердамском Консертгебау, венском Золотом зале, Карнеги-холле Нью-Йорка и других подобных залах мира, созданных специально для исполнения музыки. Этим залам и впредь будут отдавать предпочтение как те, кто любит музыку, так и те, кто её исполняет.

ЗНАМЕНИТЫЕ КОНЦЕРТНЫЕ ЗАЛЫ

Молодой скрипач, торопливо шагающий по улицам Нью-Йорка, спрашивает прохожего: «Как попасть в Карнеги-холл?» Ответ таков: «Упражняйтесь, молодой человек, усердно упражняйтесь». Об этом мечтает каждый музыкант: сыграть когда-нибудь в Карнеги-холле, стоять на сцене, на которой выступали лучшие из лучших. Но путь туда долог и труден, он сопровождается провалами и разочарованиями, и нет никакой уверенности, что удастся туда попасть. И в Карнеги-холл, и в любой другой знаменитый концертный зал музыканту попасть невозможно без упорного труда, титанических усилий и строжайшей дисциплины. Не менее важна и хотя бы малая толика удачи. Ибо конкуренция в сфере музыки столь велика, что одного таланта и умения часто бывает недостаточно, чтобы добиться цели. Некоторым ничего не остаётся, как подыскивать себе другую цель. Но когда в конце концов всё же удаётся подняться на одну из легендарных сцен, вобравших в себя целый мир, ставка в игре — твоя жизнь, ибо ты понимаешь, что на карту поставлено всё. Для публики ты — один из многих, для тебя же это единственный шанс сделать огромный рывок и двинуться дальше.

О каких залах мечтают молодые инструменталисты и дирижёры? В начале своей музыкальной карьеры я составил список концертных залов, в которых непременно хотел когда-нибудь сыграть. К настоящему времени мне довелось выступать в каждом, хотя первое время я испытывал лёгкий ужас при мысли о том, какие гиганты выходили на те сцены до меня и какие великие свершения им принадлежат. Это было ни с чем не сравнимое чувство — знать, что ты идёшь следом за ними.


Консертгебау в Амстердаме

Напоминающее старый неоклассицистический лейпцигский Гевандхаус здание, построенное на пожертвования граждан и открытое в 1888 году, дало название основанному в том же году оркестру Консертгебау. Спроектированный по принципу «картонки для обуви» большой прямоугольный зал вмещает ровно две тысячи слушателей. Дирижёры и солисты спускаются по ведущей с яруса лестнице, две дюжины крутых ступеней которой стали буквально злым роком для многих музыкантов. Герберт фон Караян, говорят, закрыл вход в зал за несколько часов до концерта, чтобы спокойно поупражняться в спуске на сцену. Недавно я давал там концерт вместе с Закиром Хусейном, легендой индийского ударного инструмента табла, и нам, как принято у индийских музыкантов, пришлось спускаться по лестнице босиком.


Берлинская филармония

Из-за своей необычной архитектуры открытый в 1963 году новый зал Берлинской филармонии вызвал поначалу резкие споры. Похожее на шатёр строение в народе прозвали «цирком Караяна». Но очень скоро зал с его вписанными один в другой пятиугольниками, разноуровневыми террасами лож и расположенной в центре сценой стал образцом для целого ряда концертных зданий, причём не в последнюю очередь благодаря своей великолепной акустике. Его предельная вместимость — 2218 посетителей. Когда впервые там выступал, я от волнения помчался на сцену, словно центральный нападающий в футболе, не обращая внимания на то, что за мной должен был следовать уже довольно пожилой дирижёр. Урок на всю мою дальнейшую жизнь.


Симфонический зал в Бостоне

Открытое в 1900 году здание, как и Консертгебау в Амстердаме, внешне напоминает старый, разрушенный во время Второй мировой войны лейпцигский Гевандхаус. Во внутренней отделке архитекторы, как и в Амстердаме, следовали традициям модели «картонки для обуви» и достигли такой совершенной акустики, которая считается во всём мире наиболее подходящей для классической музыки. Большой зал, на торце которого красуется имя Бетховена и где даёт концерты Бостонский симфонический оркестр, оснащён 2625 обитыми кожей креслами. Судя по всему, это оригинальные изделия 1900 года, что свидетельствует о добротности, с которой их изготовили.


Театр Колон в Буэнос-Айресе

Ни одно оперное и концертное здание на южноамериканском континенте не пользуется такой легендарной славой, как названный по имени открывшего Америку Колумба театр Колон. Грандиозное строение отличается поистине магической атмосферой! Роскошный зал, открывшийся в 1908 году представлением «Аиды» Верди, стал точкой притяжения для всех великих звёзд — от Тосканини и Фуртвенглера до Карузо и Паваротти. Когда стоишь на сцене, тебя буквально потрясает громадная арена зрительного зала с семью ярусами лож, вмещающего значительно более трёх тысяч посетителей. Над ареной возвышается огромный расписанный купол. К столетнему юбилею театра началось его всестороннее обновление и техническая модернизация, которые продолжались четыре года. Торжественное открытие состоялось 25 мая 2010-го. Кажется, сказочная акустика здания сохранилась. Я никогда не забуду свой дебют в этом театре, когда мне впервые довелось узнать, что значит южноамериканский темперамент. Аплодисменты после исполнения первой короткой композиции были, кажется, такими же бурными, как на футбольных трибунах после забитого гола.


Ляйсхалле в Гамбурге

Жители Гамбурга благодарны семье судовладельцев Ляйс за щедрый дар — строительство здания для исполнения «благородной и серьёзной музыки», как было сказано в торжественной речи, посвящённой открытию зала в 1908 году. Тогда этот зал, построенный в необарочном стиле, по образцу архитектуры кирпичной кладки ганзейских городов, был самым крупным и современным концертным домом Германии. Во вмещающем более двух тысяч слушателей Большом зале уже в первые годы его существования давали концерты знаменитые музыканты. В 1926 году там выступал пианист Владимир Горовиц, находившийся ещё в самом начале своей карьеры, в 1930-м в этом зале давал концерт тогда четырнадцатилетний скрипач Иегуди Менухин. После Второй мировой войны сохранившееся в целости здание использовалось для нужд военной британской радиостанции BFN. Когда я впервые играл в Малом зале для камерных концертов, я сожалел, что его не сохранили в первозданном виде, а модернизировали и тем самым сделали каким-то чужим. Очень скоро этот зал получит конкурента в лице Филармонии на Эльбе, находящейся сейчас в процессе строительства.


Кёльнская филармония

Если в Гамбурге Менухин дал один из своих первых концертов, то в этом зале, открытом в 1986 году в комплексе зданий Музея Людвига, состоялось одно из его последних выступлений. Я выступал тогда вместе с ним в этом чудесном, напоминающем амфитеатр помещении. Архитекторам удалось построить не только эстетически весьма привлекательный зал, но и создать условия для акустики, способной гарантировать слушателям — а зал вмещает около двух тысяч человек — ничем не омрачаемое наслаждение музыкой. В связи с десятилетием со дня смерти Иегуди Менухина мне довелось в 2009 году дать там три вечерних концерта его памяти.


Новый Гевандхаус в Лейпциге

Здание с высоким стеклянным фасадом было построено в 1981 году к 200-летию Гевандхаус-оркестра, названного так, потому что местом его первых выступлений было помещение цеха суконщиков{1}. Это третий Гевандхаус в истории, он находится на Аугустусплац, напротив оперного театра. Большой зал на более чем 1900 мест, расположенных амфитеатром, украшает величественный орган, над ним можно прочесть принятый ещё в 1781 году девиз оркестра: «Res severa verum gaudium» («Истинная радость — дело серьёзное»). Играть там для меня особое удовольствие: мне всегда кажется, будто я чувствую близость первого дирижёра Гевандхауса Феликса Мендельсона-Бартольди.


Королевский Альберт-холл в Лондоне

Многие телезрители помнят это гигантское помещение по прямым передачам «Last Night of the Proms»{2}, когда тысячи толпившихся в партере людей во весь голос распевали «Правь, Британия» и размахивали флажками. Но такое в величественном сооружении с огромным куполом происходит редко; там бывают и совершенно «нормальные» концерты, хотя этот зал, вмещающий более 5000 посетителей, значительно превосходит размерами обычный концертный зал. Когда я впервые стоял на сцене здания, открытого в 1871 году и названного в честь супруга королевы Виктории принца Альберта, я боялся, что меня с моей скрипкой вообще не услышат в задних рядах. Но для такого объёмного помещения акустика оказалась на удивление хорошей. На время концертов, предваряющих «Last Night», стулья из партера убираются, и слушатели стоят у самой рампы, почти касаясь музыкантов. Не каждый день испытываешь редкостное чувство, что можешь дотянуться рукой до скрипача.


Большой зал Московской консерватории имени П.И. Чайковского

Названной в честь Петра Чайковского консерватории пришлось долго ждать подходящего места для концертов. Большой зал, вмещающий 1700 слушателей, был сдан в эксплуатацию только в 1901 году, спустя 35 лет после её основания. Благодаря своей идеальной акустике этот зал считается одним из самых знаменитых и популярных в мире. Выступать там, где играли такие выдающиеся музыканты, как Давид Ойстрах и Мстислав Ростропович, и видеть высоко на стенах большие портреты знаменитых композиторов было для меня сильным переживанием, волнующим и вдохновляющим одновременно. Большой зал Московской консерватории — это один из важнейших русских музыкальных центров. Наряду с концертами, которые дают русские и зарубежные оркестры и солисты, там каждые четыре года проводится конкурс имени Чайковского.


Карнеги-холл в Нью-Йорке

С именем Чайковского связан и, пожалуй, самый известный из всех концертных залов: в 1891 году русский композитор был приглашён дирижировать концертом в честь открытия на Манхэттене здания, построенного на средства промышленника Эндрю Карнеги. Этот зал, один из лучших в мире, был местом выступлений оркестра нью-йоркской филармонии, пока филармония не перебралась в 1960 году в Центр Линкольна. Тогда здание собирались снести, но благодаря инициативе влиятельных жителей Нью-Йорка во главе со скрипачом Исааком Стерном его удалось спасти. Город выкупил обветшавшее здание, сдал его в аренду одному коммунально-бытовому предприятию, а позже объявил историческим памятником, охраняемым государством. С 1983-го по 1995 годы здание было санировано, несмотря на значительные расходы. Большой, более чем пятиярусный зал, вмещающий 2800 слушателей, называется с тех пор Аудиторией Исаака Стерна.


Театр на Елисейских полях в Париже

Этот театр уже в год открытия (1913) произвёл сенсацию своей весьма своеобразной архитектурой и скандальными балетными постановками. Особенно премьера «Весны священной» Игоря Стравинского, закончившаяся скандалом, сделала знаменитой новую площадку, предназначенную для современной музыки и танца. За облицованным белым мрамором и украшенным барельефами фасадом скрываются три зала, расположенные друг над другом; самый большой из них имеет две тысячи мест и служит площадкой для Национального оркестра Франции. Когда я думаю об этом театре, мне всегда приходит на память прощальный концерт, который после 53 лет выступлений устроило для французской публики трио «Beaux Arts». Впечатляющее событие, особенно для нашего пианиста Менахема Преслера, которому тогда было 84 года.


Сантори-холл в Токио

В Японии, известной своим восторженным отношением к классике, самым значительным местом проведения музыкальных мероприятий является открытый в 1986 году Концертный дом. В проектирование здания решающий вклад внёс Герберт фон Караян, а финансовую сторону дела взял на себя один производитель виски и пива. За отличную акустику зал, вмещающий две тысячи зрителей и слушателей, был назван фон Караяном шкатулкой с драгоценностями. Неизменный ритуал концертов в Сантори-холле, как и во всей Японии, — так называемые «часы для автографов» — и слово «часы» в данном случае следует воспринимать буквально. Чтобы получить автограф и сфотографироваться вместе с исполнителем, выстраивается очередь из нескольких сот человек. А когда потом идёшь к автомобилю, все, кто стоял в этой очереди, тебе кланяются.


Золотой зал Музыкального союза в Вене

В мире есть много концертных залов, но сердце классической музыки бьётся именно здесь. На территории, которую император Франц Иосиф подарил венским меломанам, в 1870 году был торжественно открыт этот храм классической музыки, украшенный порталом с колоннами и фронтоном с барельефами. Уже после первого концерта стали раздаваться хвалебные отзывы о грандиозной акустике Золотого зала, вмещающего 1700 слушателей. Это единственный в мире концертный зал, где не только исполняют и слушают музыку, но также и танцуют — во время оперного бала Венской филармонии. Маленьким мальчиком я сидел однажды в большом зале рядом с органом и мечтал о том, как когда-нибудь буду стоять на этой сцене. А когда впервые на ней играл, я невольно смотрел на то место, где сидел ребёнком, и испытывал прилив гордости.

Малый зал, названный в честь Иоганнеса Брамса, благодаря своей акустике тоже пользуется хорошей славой и считается идеальным местом для исполнения камерной музыки.

Глава 5

ОТСЧЁТ ВРЕМЕНИ НАЧАЛСЯ

И каждый ждёт для себя праздника.

Иоганн Вольфганг Гёте, поэт

В ЗАЛЕ

И вот вы здесь. Ещё десять минут — и начнётся. Вы впервые пришли на концерт. Он должен стать памятным событием вашей жизни. Возможно, даже праздником. Внешне всё настраивает на особые ожидания: высокий, ярко освещённый прямоугольный зал, белые, украшенные позолотой стены, стеклянный потолок, тысячи откидных сидений, напоминающие своей обивкой море красного бархата — всё выглядит хоть и несколько старомодно, но импозантно. Концерт, судя по всему, вызвал большой интерес: в фойе, на лестницах и в проходах полно людей. Невнятный шум голосов прерывает первый звонок — сигнал о скором начале представления. Кто-то ещё ждёт своей очереди у гардероба, чтобы сдать пальто, другие проходят сквозь широко раскрытые двери зала к своим местам. Большей частью это пожилые дамы и господа, бывалые посетители концертов с абонементами в руках, они приходят сюда много лет подряд. Многие узнают и приветствуют друг друга и прежде чем занять привычное место, обмениваются парой слов о погоде и программе концерта.

Попадаются и новички, которых сразу узнаёшь по тому, как они растерянно стоят в боковых проходах, поглядывают на свои билеты и номера кресел и осведомляются у тех, кто уже сидит на своих местах, тот ли это ряд.

Время от времени кто-нибудь из середины ряда встаёт и пробирается навстречу потоку к выходу, чтобы купить программку, то тут то там люди освобождают места для вновь пришедших, так как ошибочно заняли чужое место. Раздаётся второй, а вскоре за ним и третий звонок. Двери зала закрываются снаружи, освещение затемняется. Постепенно зал затихает. Устанавливается тишина ожидания, нарушаемая лишь несколькими опоздавшими, которые пришли в последнюю минуту и со смущёнными улыбками пробираются к своим местам.

РАДОСТНОЕ ПРЕДВКУШЕНИЕ МУЗЫКИ

Кстати, о последней минуте: я рекомендовал Морицу и Лене ни в коем случае не отправляться на первый в их жизни концерт, не имея ни минуты в запасе, а если они поедут на автомобиле, учитывать и время, необходимое для поисков места для парковки. Лихорадочная спешка и панический страх опоздать портят предвкушение радостного события. Лучше, конечно, прийти заранее, успокоиться, может быть, пройтись по зданию, особенно если оказался в нём впервые, выпить в буфете бокал вина за удачу предстоящего вечера и спокойно ознакомиться с программкой.

Внутренняя разрядка — хорошая прелюдия к посещению концерта. Надо по возможности отключиться от повседневных забот и на предстоящие два часа забыть о стрессах, неприятностях и проблемах. Отбросить всё и надеяться на то, что музыка унесёт тебя на своих крыльях. Даже если это не всегда удаётся — попробовать всё же стоит. Музыка обладает такой способностью — утешать, успокаивать потрёпанные нервы, приглушать озабоченность и окрылять человека, вооружая смелостью духа, если он в этом нуждается. Важно только предоставить музыке шанс, о котором говорил Иегуди Менухин. А это возможно только в том случае, если сосредоточишься и будешь слушать её со всем вниманием, на какое способен.

Итак, Мориц и Лена сидят где-то в середине первых рядов партера и напряжённо ждут, действительно ли случится то, о чём я им рассказывал. На сцене не видно ещё ни одного музыканта, стоят лишь стулья с пультами, образуя широкий полукруг, задние ряды слегка возвышаются над передними. Мориц и Лена пытаются сосчитать стулья, но, несмотря на хорошее освещение, это сделать непросто. Досчитав до семидесяти, они сдаются, будучи уверенными, что их там значительно больше.

А что происходит там, за сценой, перед самым началом концерта, спрашивают они себя. Нервничают ли музыканты, возбуждены ли они, как скаковые лошади перед стартом? Или напротив, совершенно спокойны и невозмутимы, так как играть перед публикой — это их профессия, и они уже наверняка давали множество таких концертов. Как ты готовишься к своему сольному выступлению, спрашивали они меня во время нашей последней встречи, волнуешься ли перед выходом на сцену, и как строится твой день, когда ты знаешь, что вечером тебе выступать.

ЗА СЦЕНОЙ

Полууспех никого не устраивает.

Джузеппе Верди, композитор

За сценой царит особое настроение — смесь невозмутимого спокойствия и напряжённой нервозности. Приближение начала концерта музыканты чувствуют, даже не глядя на часы. Оркестранты, дамы и мужчины, явились ровно за два часа до начала, по требованию дирижёра состоялась короткая репетиция, так сказать, объяснение перед концертом. Потом перерыв, во время которого все облачаются в концертные костюмы, дамы надевают платья или брючные пары, мужчины — традиционные фраки, которые они, если бы это зависело от них, давно сменили бы на более удобную одежду. Но пока фраки обязательны.

Как ни прекрасны старинные концертные залы, оркестрантам милее новые здания, которые оснащены, как правило, значительно более комфортабельными гримёрными. Здесь же, в этом здании, в распоряжении оркестрантов только одно небольшое помещение для мужчин и женщин, с вешалками вдоль стен; переодеваясь, чувствуешь себя словно в спортивном зале или бассейне. Лучше всего приходится контрабасистам: огромные чехлы для своих инструментов они используют как кабинку для переодевания.

Но начало концерта приближается, и большинство музыкантов уже готово к выходу на сцену. Оркестранты собираются в маленькие группки или прогуливаются взад-вперёд по расположенным справа и слева узким проходам, ведущим на сцену. Одни разговаривают, другие берут несколько тонов на своих инструментах, дамы проверяют макияж и причёску, кое-кто торопится повязать пояс на фрачных брюках.

Программа начинается увертюрой, которую исполняет только оркестр. И лишь потом наступает моя очередь: я играю скрипичный концерт Бетховена. Значит, у меня есть ещё какое-то время. Как солисту мне положена отдельная гримёрная (таким же преимуществом пользуется и дирижёр), поэтому я почти не ощущаю царящего в общем помещении беспокойства. Не считая случаев, когда кто-нибудь постучит в дверь, чтобы поздороваться. Это немного мешает, так как мне хочется настроиться на игру, но тут уж ничего не поделаешь. Слегка мешают также и некоторые происшествия, например, когда тот или иной скрипач из оркестра, словно случайно, перед моей дверью проигрывает несколько пассажей из концерта Бетховена, чтобы показать, что он умеет это делать ничуть не хуже меня.

НЕРВОЗНОСТЬ И ВОЛНЕНИЕ ПЕРЕД ВЫХОДОМ НА СЦЕНУ

Если музыкант утверждает, что ему неведом этот зуд в животе перед выходом на сцену, то он, скорее всего, говорит неправду. Как бы опытен и профессионален ты ни был, полностью избавиться от нервозности не удаётся никому, хотя каждый справляется с ней по-своему. Сознание, что через несколько минут всё снова будет поставлено на карту, не так-то просто игнорировать. Для меня этот зуд — нечто позитивное, он меня воодушевляет. Но иных это может привести к катастрофе, усиленному сердцебиению, головокружению, даже рвоте. Музыканты рассказывают истории, в том числе о легендарных исполнителях классической музыки, которые внешне были само спокойствие, а сами дрожали от страха, опасаясь провала. Волнение перед выходом на сцену чувствуют все, даже самые прославленные представители нашей профессии. Даниэль Баренбойм, игравший на всех концертных сценах мира, честно признавался перед первым новогодним концертом в Венской филармонии, что волнуется перед выходом на сцену при мысли, что концерт в живом исполнении будет передаваться на более чем семьдесят стран. И какое же он предложил средство от этой болезни? «Думать не о публике, а только о музыке. Лучше всего мы играем, когда всю свою энергию направляем на игру».

Сам я заметил, что хорошим средством от нервозности может быть правильное дыхание. Когда иду на сцену, я стараюсь дышать глубоко, чувствуя, как воздух открывает мне все источники силы и энергии. К тому же в дни выступлений я приучил себя к особой дисциплине. Я стараюсь хорошо выспаться ночью, а если удаётся, поспать после обеда. Я не пью ни капли алкоголя, не ем тяжело усваиваемой пищи и никогда не играю на пустой желудок.

И всё же волнение меня не оставляет. Тысячи мыслей проносятся в моей голове. Смогу ли я сделать то, чего ждёт не только публика, но и я сам, верно ли возьму все ноты, поймаю ли нужный момент для вступления, справлюсь ли с трудными местами, доставляющими проблемы на репетициях? Можно составить огромный список крупных неприятностей, которые случаются во время концерта, именно в тот момент, когда всё идёт как надо. Но должен признать, опасения чаще всего оказываются напрасными, и выступление проходит удачно.

БЫВАЕТ ЛИ В МУЗЫКЕ ДОПИНГ

Многие полагают, что повышение трудоспособности с помощью пилюль и химических препаратов существует только в спорте, но и там подобная практика контролируется всё строже и не имеет шансов на будущее. Допинг у музыкантов, думают они, вещь абсурдная. Но факты говорят о другом: допинг стал широко распространённым явлением. Жажда успеха и боязнь конкуренции в пору экономического кризиса становятся всё сильнее, многих страшит перспектива потерять работу, и сотни тысяч работающих, например в Германии, регулярно употребляют психотропные средства. Хронический профессиональный стресс, согласно опубликованным в начале 2009 года исследованиям, становится всё более существенным фактором риска.

Употребление химических препаратов и наркотиков в среде музыкантов вряд ли кого удивит. Так же, как пристрастие к алкоголю, который многие считают единственным спасением от стресса, эффективным расслабляющим средством. Недавно в Америке опросили две тысячи оркестрантов, и почти тридцать процентов заявили, что регулярно принимают бета-блокаторы. Каждый пятый признался, что имеет проблемы с алкоголем. То же можно сказать о певцах: допинг путём приёма химических веществ (таких, как стероиды, чтобы изменить голос) на многих сценах стал повседневной практикой.

Но для общественности эта тема в значительной мере остаётся табу. Она, общественность, привыкла к тому, что поп-звёзды время от времени выходят на сцену поддатыми, но к Моцарту и Бетховену, по её мнению, это отношения не имеет. Вероятно, так думают потому, что классическая музыка овеяна аурой благородства, истины и чистоты, и в ней, по представлению её поклонников, не может быть места для пьянства, разного рода маний, психических проблем и страхов. О неприятных вещах предпочитали умалчивать и в прошлом. О жизненных бедах Франца Шуберта и психической катастрофе Роберта Шумана любители классической музыки знать ничего не хотят. Эти неприятные детали растворяются в стихии музыки.

КАК ДЕРЖАТЬ СЕБЯ В ФОРМЕ

Любителю музыки вряд ли стоит переполняться жалостью к несчастным музыкантам на сцене — но в то же время не следует думать, что им всё даётся без труда, и звуки сами вылетают из инструментов. Исполнять музыку — тяжёлый труд, не только в физическом, но и в психологическом смысле. Кто годами служит в оркестре или имеет сольную карьеру скрипача или пианиста, тот всегда должен быть в отличной физической форме и изо всех сил стараться её не потерять.

Когда я играю большой скрипичный концерт, к примеру, концерт Эдварда Эльгара, который длится ровно пятьдесят минут, это требует от меня напряжения всех сил. А если это происходит летом, в жару, да ещё в свете софитов телевидения, потом я не только весь мокрый от пота, но и чувствую себя разбитым. Усталость лишь усиливается, когда я гастролирую и должен играть каждый вечер целую неделю. Тогда я бываю изнурён. Правда, приятным побочным эффектом можно считать потерю нескольких килограммов.

Чтобы выдержать испытание сценой, нужно иметь не только ясную голову. Дело в том, что в игре принимает участие всё тело. Руки и пальцы, сухожилия и суставы, мускулатура, слух — всё должно функционировать безупречно. Ничто не может судорожно сжиматься или перенапрягаться. Следовательно, надо всегда быть в хорошей физической форме и немедленно реагировать на любой тревожный звонок, чтобы какой-нибудь недуг не стал хроническим. Подавляющее большинство тех, кто профессионально играет на каком-либо инструменте или поёт, именно так себя и ведут. Несмотря на это, многие лишь относительно готовы к выходу на сцену, а то и вовсе бывают вынуждены отказаться от профессиональной деятельности по состоянию здоровья. Медицине давно известны типичные заболевания музыкантов, и во многих случаях она может помочь. Но профилактика и индивидуальные оздоровительные тренировки остаются обязательными для каждого профессионального музыканта.

УПРАЖНЯТЬСЯ И РЕПЕТИРОВАТЬ

Упражняться — дурная привычка.

Фриц Крейслер, скрипач

«Зачем вы, музыканты, целыми часами упражняетесь? — спросили меня Мориц и Лена, когда я за два дня до концерта отменил назначенную встречу, сославшись на репетицию. — Ты же играл это сочинение много раз, да и оркестр наверняка знает его вдоль и поперёк. Зачем же тогда упражняться?» Мне не хотелось впадать в менторский тон, но не указать на то, что упражнения и репетиции — разные вещи, я не мог. Упражнения — это индивидуальные тренировки на собственном инструменте, объяснил я, а репетиции — это совместное разучивание произведения под руководством дирижёра. Сначала каждый упражняется сам по себе, потом все участники собираются на репетиции. Упражняться нужно постоянно, репетиции бывают только перед концертом.

Разумеется, тут же возник вопрос, сколько времени я трачу на упражнения. Мои учителя говорили, что нужно не менее четырёх часов в день для того, чтобы оставаться в форме и поддерживать технику игры. Как правило, я стараюсь придерживаться этой нормы. Подозреваю, к великому прискорбию моих соседей.

Помню, как въехал в свою первую квартиру. Я решил постепенно приучать соседей к своим упражнениям, и начал осторожно наигрывать божественную композицию Иоганна Себастьяна Баха.

Не прошло и нескольких минут, как раздалась громкая трель дверного звонка. За дверью стоял мужчина в майке и штанах. Это был господин Хун, и он заорал: «Слушай, нельзя ли потише? По-ти-ше!» Вероятно, он решил, что я включил стереосистему.

Он знать ничего не хотел о Бахе и скрипке. А в следующий раз тут же вызвал полицию, которой — я это сразу заметил — было неприятно разбираться с этим делом. «Нам очень жаль, — сказали полицейские, — но мы обязаны реагировать на каждую жалобу».

В Амстердаме, где я жил позднее, мне довелось испытать нечто прямо противоположное: соседи спрашивали, когда же я, наконец, снова начну упражняться, им-де так нравится слушать музыку. Но это счастливое исключение. Обычно люди яростно стучат в стену или вызывают полицию, даже когда играешь под сурдинку. Эта проблема известна многим музыкантам, особенно страдают певцы и певицы, когда делают упражнения для голоса, отнюдь не услаждающие слух. Но труднее всего приходится пианистам, так как им, ко всем прочему, требуется много места для инструмента. Некоторые ставят рояль в специальную комнату, обитую звуконепроницаемым материалом, который хотя и не пропускает звуки наружу, делает помещение весьма неуютным для игры.

СКРУПУЛЁЗНАЯ РАБОТА НА РЕПЕТИЦИИ

А как обстоит дело с репетициями? Тут тоже возникают щекотливые ситуации, которые становятся причиной споров и довольно часто ведут к конфликтам. Проблемы начинаются уже тогда, когда иные дирижёры начинают требовать значительно больше времени для репетиций, чем им было отведено. Время, как известно, деньги, поэтому устроители и руководство оркестров обычно заранее рассчитывают всё до мелочей и назначают как можно меньше репетиций, ведь они означают одни расходы.

Нередки примеры, когда дирижёры предпочитают отказаться от ангажемента, чем согласиться на слишком малое число репетиций, особенно в тех случаях, когда впервые имеют дело с тем или иным оркестром и должны сначала познакомиться с музыкантами. Против их аргументов нечего возразить: чем больше времени они будут иметь для разучивания сочинения, совершенствования трудных пассажей и сыгранности всех инструментальных групп, тем больше уверенности в том, что концерт пройдёт на высоком уровне. Оркестры знают большинство произведений, из которых составляются программы, часто исполняли их и могли бы сыграть даже во сне. Но у каждого дирижёра есть собственное представление о композиции, и он хотел бы его по возможности реализовать. Для этого ему непременно нужны, наряду с силой художественного убеждения, психологическая гибкость и тонкое чутьё, ибо он имеет дело с яркими индивидуальностями, которых ему надо привлечь на свою сторону.

Это не простая задача, и от того, владеет ли дирижёр необходимым чутьём и найдёт ли нужную форму общения, зависит, будет ли атмосфера на репетициях благоприятной и конструктивной или же напряжённой и малопродуктивной. Но, разумеется, важнее всего профессиональное мастерство. Часто музыканты уже с самого начала репетиции знают, с кем имеют дело — с большим дарованием или посредственностью — и точно понимают, есть ли художественный смысл в красивых речах дирижёра, и знает ли он, что будет с ними делать. Когда они убеждаются, что за внешними проявлениями не скрывается ничего особенного, их реакция бывает безжалостной. И если дирижёр не понравился, он может быть уверен, что уже ничего не сможет с этим поделать. Свой приговор оркестр выносит после концерта: музыканты голосованием решают, будут ли они продолжать играть с приглашённым дирижёром или нет.

КТО ГЛАВНЫЙ

Солист, в свою очередь, сразу понимает, налажены ли отношения между дирижёром и оркестром или нет. Если между ними существует напряжённость, это затрудняет его собственную задачу, так как и у него есть определённые идеи, которые он хотел бы воплотить в жизнь. В этой связи всякий раз возникает вопрос, за кем в спорных случаях последнее слово, за дирижёром или солистом, и каким будет окончательное решение? Леонард Бернстайн сказал однажды в присущей ему шутливой манере: «Есть три пути решения вопроса: убеждение, шарм и угроза».

Хотя неписаный закон гласит, что солист главнее и дирижёр в спорных моментах должен ему подчиняться, на деле так бывает редко. Однако почти всегда удаётся прийти к единому мнению, порой благодаря силе характера дирижёра, делающего излишним любое сопротивление. Но чаще всего времени на то, чтобы углубляться в детали или затевать спор о тончайших нюансах, просто не остаётся.

Лучше всего с этим обстоят дела в Германии. Будучи солистом, наряду с генеральной репетицией, я имею, как правило, ещё два дня для двухчасовых репетиций с оркестром. В Англии, напротив, всё значительно хуже. Там чаще всего предоставляется одна-единственная репетиция, причём утром, в день концерта. Этого хватает только на то, чтобы проиграть сочинение от начала до конца и, возможно, подкорректировать в двух-трёх местах. На большее времени не остаётся. От солиста требуется не вносить в исполнение каких-либо «необычных» идей, чтобы не осложнять ход репетиции. Поэтому можно считать большой удачей, если концерт действительно проходит так, как хотелось.

Несколько иначе, хотя и не намного лучше, складывается ситуация, когда бываешь на гастролях и по многу раз играешь одну и ту же программу. Дирижёр, оркестр и солист встречаются непосредственно перед выступлением для получасовой репетиции, на которой исправляются отдельные места, которые не совсем получились или совсем не получились на предыдущем концерте.

С давних пор репетиции с оркестром поставляют материал для смешных историй и анекдотов; далеко не всегда их можно считать правдой, но они всё же дают представление о напряжённых взаимоотношениях между дирижёром и вынужденными ему подчиняться музыкантами. Кое-что в этом роде я рассказал Морицу и Лене.

ИЗРЕЧЕНИЯ, РОДИВШИЕСЯ ВО ВРЕМЯ РЕПЕТИЦИЙ ОРКЕСТРА

Когда молодой дирижёр во время репетиций с Венским филармоническим оркестром не понравился музыкантам, один скрипач шепнул другому: «Если он будет продолжать в том же духе, давай сегодня сыграем так, как он дирижирует».


Дирижёр Кнаппертсбуш, не любивший работать на репетициях, в самом начале репетиции Пятой симфонии Бетховена заявил: «Вы знаете сочинение, я знаю сочинение. До встречи вечером».


Молодая скрипачка оркестра телерадиокомпании NDR после напряжённой репетиции симфонии Брукнера сказала дирижёру Гюнтеру Ванду: «Большое спасибо, вы доставили нам огромное удовольствие». Ванд в ответ: «Удовольствие? А я-то думал вас озадачить!»


Карл Шурихт во время репетиции Восьмой симфонии Брукнера с цюрихским оркестром: «Прошу вас, дамы и господа, не шутить, это мешает работе. Помните, что дирижёр тоже, так сказать, всего лишь человек, хотя на этот счёт часто возникают сомнения».


Дирижёр во время репетиции трубачу: «Я, между прочим, слышал эту партию в гораздо лучшем исполнении». Ответ: «Но не в моём!»


Недовольный оркестром дирижёр Отто Клемперер, от отчаяния: «Чёрное — это ноты. Белое — бумага. Что ж тут непонятного?!»


Во время репетиции оркестру лондонского театра «Ковент-Гарден» сообщили, что их главный дирижёр Джордж Шолти, известный своей требовательностью, умер. На это один музыкант из группы медных духовых инструментов, заметил: «Так ему и надо!»

Глава 6

А ВОТ И ОРКЕСТР

Один за всех, все за одного.

Девиз героев романа «Три мушкетёра»

ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ СЕМЬЯ

Ещё несколько мгновений. В затемнённом зале царит нетерпение. Все взгляды направлены на освещённую прожекторами сцену и двери справа и слева, из которых сейчас выйдут оркестранты. Примерно так же на футбольном стадионе болельщики, словно зачарованные, смотрят на проход, из которого вот-вот должна выбежать команда. Вот только на этот раз у команды не одиннадцать игроков, а в восемь–десять раз больше. Причём это и мужчины и женщины — ведь в музыке у нас равноправие. По крайней мере, так принято считать. В реальной жизни всё выглядит несколько иначе. Число женщин действительно прибывает, но мужчины всё же преобладают, причём их больше всего в знаменитых оркестрах. В журнале «Оркестр» некоторое время назад о немецких и австрийских оркестрах можно было прочесть следующее: «Чем выше доход и репутация оркестра, тем меньше в нём женщин».

ЖЕНЩИНЫ-МУЗЫКАНТЫ

Хуже всего, с точки зрения женщин, дела обстоят в Венском филармоническом оркестре, который до 1997 года был чисто мужским коллективом, но в конце концов, с тяжёлым сердцем, подчинился общественному мнению. С тех пор женщины там присутствуют, но всё ещё в заметном меньшинстве. Ещё свеж в памяти громкий скандал, разразившийся в 1982 году в оркестре Берлинской филармонии, когда Герберт фон Караян хотел уволить кларнетистку Сабину Майер, но оркестр с ним не согласился и настоял на своём. В большинстве случаев отказ принимать в оркестр женщин основан исключительно на предрассудках. Ибо рассуждения о том, что в музыке женщины не способны сравняться с мужчинами ни в художественном, ни в физическом отношении, лишены какого бы то ни было смысла. Примечательно, что в американских оркестрах «квота на женщин» значительно выше, хотя в остальном они придерживаются европейской музыкальной традиции.

Если не ошибаюсь, такое положение вещей связано с тем, что был придуман весьма простой трюк, скрывающий дискриминацию по половому признаку. Пробные выступления, на которых решается вопрос о заполнении вакансий, проходят, как правило, за закрытым занавесом, и в документах, представляемых при приёме на работу, имена соискателей не указываются. Никто не знает, кто соискатель, — мужчина или женщина. По крайней мере, никто не должен об этом думать. Мне известны факты, когда женщины играли за занавесом, не задумываясь о том, что перед и после выступления стук их каблучков ясно указывает на их половую принадлежность. При этом коллеги-мужчины тут же вычёркивали женщин из списков соискателей. Однако время преобладания в музыке мужчин подходит к концу. Стоит лишь заглянуть в высшие учебные заведения, где учится большинство девушек. Во время своих мастер-классов в консерватории я убедился, что восемь из десяти участников — скрипачки. Легко предположить, что в обозримом будущем в оркестрах будет больше женщин, чем мужчин, может быть, не в группах медных духовых или ударных инструментов, но среди струнных или деревянных духовых — наверняка!

Другой вопрос, появится ли в ближайшем будущем столько же женщин-дирижёров, сколько мужчин. Я в это не очень верю, во-первых, потому, что очень многим мужчинам, даже если они в этом никогда не признаются, будет весьма затруднительно играть под руководством женщины. Это плохо согласуется с определённым сортом мужского самосознания. Но и это изменится, тем более что уже теперь многие женщины стоят за дирижёрским пультом, достигают блестящих результатов и давно сумели убедить мужчин в своих оркестрах. Однако женщины, которых тянет к дирижированию, должны чётко понимать одно: они должны быть сильными личностями и обладать очень крепкими нервами, крепче, чем у любого из конкурентов — мужчин.

РАСПОЛОЖЕНИЕ

При всей моей любви к футболу, которую я питаю с детских лет, мне бы не хотелось злоупотреблять сравнением музыки с футболом. Но в данном случае без него не обойтись, ибо оркестр — это, несомненно, тоже команда. По крайней мере, он должен быть командой. В оркестре, как и в футбольной команде, важно, чтобы все позиции были одинаково сильны, слабых же позиций следует избегать. Главное, чтобы все играли в полную силу ради общего успеха. Как и в спорте. Кстати, это подчеркнул и знаменитый дирижёр Димитри Митропулос, сказавший: и музыке не чужд ярко выраженный спортивный дух. Оркестранты и оркестрантки хотят как можно лучше выполнить свою задачу, совместными усилиями достичь цели, каждый на своём месте и со своим специальным заданием. Каждый (каждая) должен играть на пределе своих возможностей. Как у трёх мушкетёров: один за всех, все за одного.

Но конечно же, не стоит строить иллюзий. Трудно вообразить, что оркестранты всегда исполнены единого командного духа и будут играть, отдавая все свои силы. Мне самому не раз доводилось видеть и слышать, как музыканты не выкладываются, а лишь отбывают свой номер. От этого меня всякий раз охватывает бешенство. Если оркестранты не будут отдавать игре все силы, вообще ничего не получится.

Но до этого мы ещё не дошли. Поговорим сначала о расположении оркестрантов. В футболе эту задачу решает тренер, в симфоническом оркестре — дирижёр. Это однако не означает, что каждый раз перед концертом заново решается, как расположить музыкантов. Как правило, это происходит в соответствии с многолетней практикой и опытом. Но если дирижёр придёт к выводу, что для достижения общей звуковой картины желательно произвести те или иные перестановки, он вправе это сделать.

В истекшие столетия с расположением музыкантов много экспериментировали, стараясь достичь как можно лучшего восприятия звука. С конца XIX столетия сложилась более-менее стандартная практика, которая используется всеми оркестрами, правда, отдельные позиции порой варьируются.

КТО ГДЕ СИДИТ

В принципе инструменты располагаются так, чтобы лучше всего вписываться в общее звучание оркестра. Струнные инструменты, становой хребет симфонического оркестра, располагаются широкой дугой перед дирижёром, поэтому они ближе всего к публике. Это группы первых и вторых скрипок, альтов и виолончелей, а также, ближе к краю, контрабасы. За ними в один или два ряда сидят музыканты, играющие на деревянных духовых инструментах, то есть флейтах, гобоях, кларнетах и фаготах, и лишь потом следуют рассаженные по бокам те, кто играет на медных духовых — валторнах, трубах, тромбонах и тубах. Ударники со своими литаврами располагаются позади всех.

Музыканты, выходя на сцену, точно знают, где их место. Искать его никому не приходится, и никто не боится, что его стул кем-то занят. Свои инструменты они чаще всего несут с собой. Во-первых, те довольно лёгкие и, во-вторых, настолько ценны, особенно скрипки и виолончели, что владельцы стараются не спускать с них глаз, тем более во время гастролей. Поэтому виолончелистам, когда они отправляются в турне с оркестром, приходится брать билет на самолёт и для «мадам Виолончели», своего драгоценного инструмента, слишком объёмного, чтобы уместиться в отделении для ручного багажа и потому нуждающегося в отдельном месте в салоне.

Иначе обстоят дела с тяжёлыми и объёмными контрабасами и большими литаврами, а также с арфой, если она входит в состав оркестра. Их сдают в багаж, а во время концертов устанавливают на сцене задолго до того, как там появятся музыканты. Заранее заботятся и о нотах. Инспектор, ответственный за «тыловое обеспечение» оркестра, своевременно раскладывает их на пультах, для струнников всегда предназначен один экземпляр на двоих, причём сидящий справа предоставляет перелистывать ноты своему соседу. В папках, которые раскладывает инспектор, содержится не всё сочинение, а лишь отдельные партии, которые должен играть тот или иной инструмент, тот или иной «голос», как принято говорить на профессиональном языке. Услышав эту отдельную партию, вы, возможно, были бы удивлены. Ибо то, что прозвучит, не даёт ни малейшего представления о целом. Только при совместном звучании все отдельные партии сливаются в целостную картину.

РАЗНЫЕ ШТАТНЫЕ СОСТАВЫ

Бывалые посетители концертов знают, что отнюдь не для каждого сочинения используются все инструменты, и потому не удивляются, когда на сцене появляются только струнники, а исполнители на деревянных духовых инструментах выходят без своих коллег из группы медных, в то время как другие произведения оркестр исполняет в полном составе. Композиторы точно предписывают, кто и когда должен играть. Часто соответствующие данные можно найти в музыкальных путеводителях или лексиконах, поэтому даже начинающие любители классики могут заранее узнать, на какой состав оркестра рассчитывать. В целом же можно сказать: чем позже написано исполняемое сочинение, тем больше, по всей вероятности, будет состав. Когда исполняются симфонии Брукнера, Брамса, Малера или Рихарда Штрауса, сцена будет заполнена до краёв, а для исполнения Гайдна или Моцарта соберётся сравнительно небольшая группа музыкантов.

И ещё одно обстоятельство бросается в глаза: оркестранты заняты неодинаково. Одни играют подолгу, другие — время от времени или даже очень редко. Струнники — это, так сказать, рабочие пчёлки, они всё время в деле, им даже передохнуть некогда. Ясно, что они считают себя самыми важными. Более того: поскольку они востребованы для исполнения почти каждого произведения и заняты больше других, скрипачи Боннского оркестра имени Бетховена пришли к мысли, что и платить им должны больше, чем остальным оркестрантам. Однако их демарш вызвал такое возмущение, что они отказались доводить дело до суда и согласились пойти на мировую.

СТРОГАЯ ИЕРАРХИЯ

Как только оркестр выходит на сцену, спорные вопросы, естественно, забываются, во всяком случае, на время концерта. Остаются различия в уровне мастерства отдельных музыкантов, а на самых опытных из них ложится задача помогать в управлении оркестром, без чего этот сложный аппарат не может правильно функционировать. В ходе концерта чрезвычайно важно, чтобы всё, что написано в нотах и определено указаниями дирижёра, исполнялось последовательно и точно. Если этого не происходит или происходит в недостаточной мере, игра быстро пойдёт вразнос или закончится хаосом. Чтобы избежать этого, дирижёр опирается на поддержку нескольких особо квалифицированных музыкантов, то есть на людей, которые показывают своим коллегам, как следует играть и одновременно, путём постоянного зрительного контакта, обеспечивают согласованные действия отдельных групп инструментов.

Музыканты, на которых возложена эта ответственная задача, называются концертмейстерами своей группы. Концертмейстером деревянных духовых может, к примеру, быть первый гобоист, а у медных — первый трубач. У альтов эту роль берёт на себя первый альтист-солист, у виолончелистов — первый виолончелист-солист. У первых и вторых скрипок, представляющих собой наиболее многочисленную группу в оркестре, ведущих, как правило, бывает несколько. Они сидят за передними пультами, чтобы сидящие сзади могли точно воспринимать знаки и сигналы. Самый главный среди них — первый концертмейстер, он сидит впереди всех, у самого края сцены, и представляет собой своего рода посредника между оркестром и дирижёром во всём, что касается художественной стороны дела. Он не только в некотором роде руководит вместе с дирижёром всеми репетициями, но и играет центральную роль в оркестре во время концерта. Его обязанность передавать остальным музыкантам указания дирижёра и с помощью жестов делать их более понятными. Таким образом, он выполняет очень важную задачу, что, кстати говоря, находит выражение и в более высокой оплате.

ЧТО ДЕЛАЕТ КОНЦЕРТМЕЙСТЕР

Название «концертмейстер», которым в больших оркестрах наделяются ведущие исполнители и которое в наши дни всё чаще присваивается женщинам, восходит, как и многое другое в классике, к очень давним временам. В эпоху Гайдна и Моцарта концертмейстер (в ту пору это звание предоставлялось только мужчинам) был Первой из первых скрипок и одновременно руководителем оркестра. Иногда он дирижировал вместе с композитором, как, например, во время знаменитых лондонских концертов Йозефа Гайдна в конце XVIII столетия. Гайдн сам сидел за клавесином, который был тогда непременной составной частью оркестра, и оттуда давал свои указания оркестрантам, а концертмейстер ему ассистировал.

В сегодняшних больших симфонических оркестрах едва ли можно представить себе дирижёра, который появлялся бы со скрипкой под мышкой или сидел за клавесином. Но при исполнении старинной музыки это ещё практикуется, например, когда скрипач играет концерт Баха или Вивальди и одновременно руководит сопровождающим его выступление оркестром. Это вполне возможно, поскольку речь в этом случае идёт, как правило, о небольшом камерном оркестре. Я уже много лет работаю с такими ансамблями без дирижёра и наслаждаюсь связанной с этим свободой.

Но если бы мне предложили играть скрипичный концерт Эдварда Эльгара и одновременно дирижировать, я бы наверняка отказался: оркестр оказался бы слишком большим, а структура произведения чересчур сложной. Точно так же многие концертмейстеры, как мне кажется, отказались бы дирижировать симфониями Брамса или Малера. Однако иногда такое случается, например, когда дирижёра перед самым концертом сваливает с ног болезнь или, обозлившись на что-нибудь, он внезапно уезжает. Но такое происходит крайне редко.

И тем не менее концертмейстеры — почти всегда — отличные музыканты, к тому же несомненно обладающие способностями к сольным выступлениям. Правда, демонстрировать эти способности им случается весьма редко, так как существует совсем немного сочинений для оркестра с сольными пассажами для скрипки.

ЧУВСТВИТЕЛЬНЫЕ ДУШИ АРТИСТОВ

Оркестр, как уже говорилось, — это сложный организм с тонко устроенной нервной системой, состоящий сплошь из творческих натур с яркой индивидуальностью. Все они профессионалы, многие занимаются музыкой уже многие годы и обладают соответствующим опытом. Учить чему-то этих профессионалов не имеет смысла, особенно когда ты появляешься, чтобы просто сыграть концерт. Лучше держаться как можно скромнее, осторожно относиться ко всему, что говорят и уж тем более не стремиться показывать, «как надо играть». Ведь многие оркестранты в своё время сами хотели стать солистами, мечтали о большой карьере, но вынуждены были признать, что это им не под силу.

Оркестранты, если не захотят сотрудничать, могут быть чрезвычайно упрямы. Они безжалостно обойдутся с тем, кто не нашёл с ними общего языка. Кое-кто из дирижёров прочувствовал это на своей шкуре. Известен случай, когда один рассорившийся со своими музыкантами дирижёр во время концерта дал знак к началу вступления, но никто даже пальцем не пошевелил. Невероятное событие! Нет ничего хуже, чем когда вот так демонстрируют своё неуважение руководителю оркестра. Дирижёр во второй раз подал знак, но оркестр упорно молчал, и только когда лишённый власти маэстро собрался было повернуться и уйти, оркестр вдруг начал играть словно бы сам по себе. Случай, конечно, экстремальный (поэтому я и не называю имён), но утверждать, будто он совершенно нетипичный, не приходится.

КУЛЬМИНАЦИОННЫЕ ПУНКТЫ И ВОЛЬНЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ

Оркестр способен продемонстрировать такие выдающиеся результаты, что слушатели буквально немеют от удивления. Такое случается лишь тогда, когда оркестр, дирижёр и солист достигают высшей степени взаимопонимания и единства творческой воли. Тогда и возникает это удивительное состояние, которое заставляет забыть все стрессы и неприятности, обычные при подготовке к выступлению. Я сам не раз переживал такие моменты, и в каждый такой момент испытывал восхищение возможностями, заключёнными в хорошем оркестре. Если дирижёр способен вызвать к жизни и мобилизовать этот потенциал, концерт может стать событием, о котором долго будут вспоминать.

Пережив нечто подобное, трудно вообразить, какая атмосфера царит в перерывах, когда музыканты сидят в столовой за чашкой кофе. Словно ты оказался за трапезой в многочисленном и не во всём идеальном семействе — со всеми присущими ему взаимными трениями и колкостями, подтруниваниями и шуточками. Они знают, что связаны друг с другом и зависят друг от друга, но это не мешает им отпускать едкие шутки и даже потешаться над коллегами, правда, как правило из других инструментальных групп.

Никто так не любит музыкальные шутки, как сами музыканты. Большей частью это шутки, скрытый смысл которых дилетант вряд ли с ходу поймёт. Начинающий любитель музыки не разберёт, почему мишенью ядовитых замечаний и насмешек так часто бывают альтисты. В конце концов, альт, или виола, выглядит почти так же, как и его младшая сестра скрипка, хотя звук у него более низкий и не такой сочный. Уже одно название альта — «виола да браччо», «ручная виола» — вызывает насмешки, хотя оно чисто итальянского происхождения и означает, что его держат рукой горизонтально у плеча, а не придерживают ногами, как «виолу да гамба», «ножную виолу», или гамбу. Тем не менее альтисты везде оказываются в роли объектов для насмешек, и шутки о них могли бы составить отдельную книгу.

ОТЕЦ БРАМСА КАК ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

В отличие от скрипок и виолончелей у контрабаса, обладателя самого низкого регистра из четырёх членов семьи смычковых, тоже довольно сомнительная репутация. Коллеги всегда с удовольствием цитируют отца Иоганнеса Брамса, который играл на контрабасе в одной гамбургской кофейне и, по слухам, говаривал: «Подобрать на контрабасе правильный звук можно только случайно». При этом никто не принимает в расчёт, что эта фраза просто лишена смысла.

Естественно, альтисты и басисты не остаются в долгу и, со своей стороны, подшучивают над музыкантами, играющими на других инструментах. Жертвами их шуток часто оказываются ударники, потому, вероятно, что их роль в оркестре обычно очень ограничена. Широко известен анекдот про ударника, который должен был завершить симфонию единственным громким ударом литавр. Он всё время бормотал про себя: «Я это сделаю, я это сделаю», — и, естественно, опоздал.

То, что музыканты любят подшучивать над собственной профессией, связано, вероятно, с тем, что самоирония помогает снимать стресс. Во всех областях, где, как и в музыке, столь важную роль играют серьёзное отношение к профессии, напряжение всех сил и самодисциплина, требуется компенсация — и эту роль выполняют после проделанной работы шутки и дурачества.

Когда я думаю об этом, первым делом мне приходит в голову Моцарт, который использовал любую возможность для шутки и с удовольствием смеялся сам. Это неотъемлемое свойство его характера.

ШУТКИ В СТОРОНУ

Как узнать, что альтист фальшивит? По движению его смычка.


Много ли имеется шуток об альтистах? Ни одной. Всё, что о них говорят, — правда.


Почему шутки об альтистах такие короткие? Чтобы их могли понять скрипачи.


Когда кларнет звучит лучше всего? Когда он потрескивает в камине.


Как музыканты называют трубу? Спиралью удачи.


Во время концерта тромбонист спрашивает соседа:

«Где мы сейчас?»

«Четвёртый такт после буквы D».

«К чёрту подробности! Что мы играем?»


Маленький мальчик говорит маме: «Когда я стану взрослым, я буду ударником». Она ему отвечает: «Тебе придётся выбрать что-то одно».


Кто такой арфист?

Человек, который дольше всех возится с настройкой, а после играет на расстроенном инструменте.

НУЖНОЕ НАСТРОЕНИЕ

Музыку делает звук.

Французская поговорка

Это правда или всего лишь красивые слова?

Мои друзья, Мориц и Лена, которые впервые попали на концерт и, естественно, впервые увидели, как настраивается оркестр, выглядели растерянными. Они ещё могли себе представить, что инструменты нужно как-то проверить. Но как это происходит, какой в этом смысл и почему это надо делать прямо на сцене, а не заранее, им было непонятно. Я много чего рассказал им о концерте, но, к сожалению, забыл упомянуть о том, что слышит публика перед началом, — о хаосе звуков при настройке. Когда мы потом заговорили на эту тему, они и в этот раз прибегли к сравнению с футболом. Они сказали, что ещё ни разу не видели, чтобы игроки проверяли шипы на бутсах, выйдя на газон. То есть им казалось, что музыканты не станут проверять, хорошо ли звучат их инструменты, в последнюю минуту. Тем более что они ещё ни разу не видели, чтобы на поп-концерте музыкант проверял звучание своей бас-гитары прямо на сцене. Я успокоил их: каждый оркестрант выходит на сцену с настроенным инструментом. У многих есть собственный электронный камертон, который выдаёт ноту A (ля) и с его помощью можно сверхточно настроить скрипку или виолончель. Затянувшаяся настройка на сцене, согласился я с ними, вряд ли нужна. Достаточно короткой сверки.

ПОЧЕМУ ТОН ЗАДАЁТ ГОБОЙ

Здесь берёт своё традиция. Инструменты настраиваются как в былые времена, когда ещё не было электроники и приходилось полагаться исключительно на слух. Оркестр выходит на сцену, все занимают свои места. Спустя некоторое время концертмейстер встаёт, поднятым смычком требует тишины и просит первого гобоиста взять камертон A. Потом поднимает свою скрипку, сравнивает тон струны A с тоном A гобоя, что-то подстраивает, задаёт тон своим коллегам и вновь садится, после чего в оркестре раздаются хаотические звуки настраиваемых инструментов.

То, что гобой в этой процедуре играет особую роль, имеет давнюю традицию. Она связана с тем, что высота тона гобоя относительно неизменна, а его звонкий и чистый тембр хорошо слышен всему оркестру.

Хотя звуки настройки не очень приятны, без них не обойтись, это своего рода прелюдия, последние приготовления к старту.

Когда сижу среди публики, во время настройки я обычно вспоминаю о гениальной идее Альфреда Шнитке. Когда он сочинял свою первую симфонию, кстати, впервые исполненную в год моего рождения, в 1974-м в Горьком, то использовал этот хаос резких звуков в качестве пролога. Первая фраза начинается с того, что музыканты выходят на сцену и настраивают инструменты, прежде чем отреагировать на сигнал дирижёра и начать исполнять симфонию. Поразительная драматургическая находка, противопоставляющая хаос музыкальной дисциплине. Благодаря Шнитке я воспринимаю теперь настройку несколько иначе, хотя функция этой процедуры, собственно, остаётся прежней: прежде чем вступать в игру, все инструменты должны некоторым образом настроиться на одну и ту же длину волны.

КАМЕРТОН

И всё же Морицу и Лене потребовались дополнительные объяснения. Един ли этот камертон для всех оркестров мира? Они хотели знать, не учредила ли его ООН или какая-то другая международная инстанция. О происхождении названия они, правда, меня не спрашивали, но для полноты картины я рассказал им и об этом. Название «камертон» происходит из тех далёких времён, когда существовало строгое отличие церковной музыки от светской. С одной стороны, музицировали в храмах, с другой — в «камерах», то есть чаще всего в залах княжеских дворцов. И в каждом случае существовал особый тон для настройки — церковный тон и «камертон».

Долгое время камертон не был единым. Например, в XVII и XVIII веках в Германии он был ниже, чем в Италии, но выше, чем во Франции. Вивальди, таким образом, звучал выше, чем Бах. Потребность в том, чтобы камертон унифицировать, связана с тем, что музыка становилась всё более и более интернациональной.

Но привести большое число участников оркестра к единому знаменателю оказалось делом чрезвычайно трудным. После многочисленных попыток выяснилось, что камертон должен быть выше, чем обычно. Причина понятна: чем выше настройка, тем ярче и громче звук. Играть блистательно хотелось всем, а большие концертные залы требовали всё большей силы звука.

Поэтому камертон со временем поднимался всё выше. Выражаясь языком физики и единицей измерения, принятой по имени Генриха Герца, можно сказать, что число колебаний в секунду постоянно росло, от 380 герц (Hz) в эпоху барокко, 430 — в пору венской классики, 438 — в эпоху романтизма и до 440 герц в наше время. Эта контрольная цифра была принята в 1939 году на международной конференции в Лондоне и утверждена в 1971 году Советом Европы. Но и её уже снова превышают, к примеру, в Вене, где камертон составляет 445 герц. И процесс этот, судя по всему, далеко не закончен. Инструменталисты, стремящиеся к лучистому, насыщенному звуку, не имеют с растущей высотой настройки никаких проблем. А вот певцы имеют. Сопрано, например, должны из-за этого брать всё более высокие ноты, нередко доводящие их до предела возможностей. Некоторые уже требовали, чтобы оркестр относился к певцам с большим пониманием и на несколько герц опускал настройку.

Я считаю, что к этим требованиям стоит прислушаться. Ведь камертон — не естественный закон, а нечто, установленное людьми. То есть, собственно говоря, это чистой воды произвол, и его возможные последствия следует стремиться предусмотреть.

ОТНОСИТЕЛЬНЫЙ И АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

Способен ли дилетант заметить различия в настройке? Скорее всего нет, если прослушает только первый или только второй вариант. Но если сыграть ему, скажем, фортепианный концерт Баха сначала на старинных инструментах при настройке в 415, а потом — на современных при камертоне в 440 герц, он наверняка заметит разницу. Как-никак, она составляет почти целых полтона.

Для оркестрантов, как уже сказано, не имеет никакого значения, какая задана настройка. Они настроят свои инструменты по указанному камертону — и будут готовы играть. Но иначе обстоит дело в том случае, когда у них не просто натренированный относительный слух, благодаря чему они точно могут ориентироваться в звуках разной высоты, а абсолютный. Под абсолютным слухом подразумевается способность точно воспроизвести любой звук и назвать его. Другими словами, такие музыканты постоянно держат в памяти и могут безошибочно назвать звук любой высоты. Прекрасный и к тому же весьма редкий дар, и я всегда радовался, что наделён им. Вплоть до того момента, когда понял, что абсолютный слух может довести до умоисступления во время исполнения скрипичного концерта Бетховена.

Вы спросите, что же произошло. Кёльнский оркестр пригласил меня в качестве солиста, и я согласился с предложением настроиться несколько ниже привычных 440 герц, а именно на 430, как в своё время было принято у венских классиков. Я не ожидал никаких неприятностей и не принял во внимание свой абсолютный слух. С разницей высоты в 10 герц он никак не мог примириться. Он работает при условии 440 герц, знакомых мне с детства, и признаёт звуки точными и чистыми только тогда, когда они слышатся на этой высоте. При малейшем отклонении слух сигнализирует моему сознанию: здесь что-то не так.

Именно так всё и происходило. Я играл точно по нотам, но мой абсолютный слух беспрерывно бил тревогу. В тексте стояло «ре», я брал «ре», играл «ре», но слышал не «ре», а нечто более низкое. Это оказалось чрезвычайно трудным для меня.

Кстати, великий пианист Святослав Рихтер пережил нечто подобное. Едва он начал играть старинную музыку на клавесине, настроенном на 415 герц, сразу же возникли проблемы с его выверенным на 440 герцах абсолютным слухом. До этого у него была блестящая память, но вдруг случилось невероятное: то, что он видел в нотах, не совпало с его представлениями о правильном звучании этих нот. Это его так шокировало, что он пережил провал памяти. С тех пор он никогда больше не играл по памяти, только по нотам.

Глава 7

ЯВЛЕНИЕ ДИРИЖЁРА

У меня нет желания быть укротителем зверей.

Колин Дэвис, дирижёр

НАПРЯЖЁННОЕ ОЖИДАНИЕ

До сих пор всё было лишь прелюдией. Публика заняла свои места, двери в зал закрыты, оркестр вышел на сцену и настроил инструменты. Всё готово, недостаёт лишь дирижёра. На какое-то время воцарилась тишина. Часто она длится не дольше минуты. Это своеобразная тишина, и её трудно описать. Такое ощущение, будто люди затаили дыхание в ожидании решающего момента и пытаются собраться с мыслями. Соединение напряжённого ожидания, радостного предвкушения и тревожной неопределённости, совсем как — хотя, возможно, это слишком смелое сравнение — в центре управления полётом перед стартом космического корабля. А что, такая параллель вполне допустима.

В концерте тоже есть нечто от авантюры с непредсказуемым исходом. Хотя все подготовились как можно тщательнее, предусмотрели все возможные подводные камни и препятствия, ничто не отдано на волю случая — тем не менее это экспедиция, о которой нельзя с уверенностью сказать, закончится ли она так, как задумано. Все испытывают лихорадочное волнение перед стартом, как непосредственные участники, так и зрители, все горят желанием вместе пройти через это испытание и насладиться счастливым финалом.

Да-да, и публика в том числе! Хотя она и не принимает активного участия в действе, она — отнюдь не сторонний наблюдатель. Публика тоже участвует в экспедиции, ибо от её реакции зависит, достигнут ли музыканты своей цели. Только когда они почувствуют, что музыка затягивает слушателей в свою орбиту и реализует все заложенные в ней возможности, предприятие под названием «концерт» закончится удачно. Музыканты нуждаются в публике точно так же, как публика — в музыкантах. Это процесс взаимного дарения.

МАЭСТРО ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ

Пока ничего не началось, продолжается короткая пауза. Возможно, кое-кому в зале она кажется бесконечной. Если в течение полминуты или целой минуты ничего не происходит, некоторые слушатели начинают нервничать. Не надо впустую тратить время! Мы привыкли, чтобы постоянно что-то происходило, иначе нас охватывает «horror vacui», иррациональная боязнь пустоты.

Но паузы далеко не всегда означают бездействие, тем более в музыке. Это своеобразный драматургический приём, они могут поднимать и удерживать напряжение, возбуждать аффекты и продлевать их влияние, подготавливать к неожиданным явлениям и возвещать о новом повороте событий. Точно такую же роль играет маленькая пауза между настройкой инструментов и выходом дирижёра. Публика в зале, оркестр на сцене, дирижёр, который вот-вот появится, — все полны ожидания и ещё раз переводят дыхание перед началом. С другой стороны, это привычный момент как для бывалых любителей музыки, так и — в ещё большей мере — для музыкантов. Опытные дирижёры давно привыкли к напряжению перед началом концерта, их нелегко вывести из равновесия. Исключая, разумеется, экстремальные случаи. Случалось, что пожилого маэстро водитель доставлял из гостиницы и никак не мог найти служебный вход. Тогда даже среди самых закоренелых профи возникает паника. Можно представить также, что вдруг застрял лифт между гримёрной и ведущей на сцену дверью.

К счастью, подобное случается крайне редко. Как и положено, дирижёр выходит из гримёрки, ещё раз приглаживает волосы, поправляет фрачный пояс и делает обязательное движение рукой, проверяя, застёгнута ли ширинка; это движение музыканты называют глиссандо.

Кто-то из зрителей вдруг начинает хлопать, за ним — другие, и весь зал разражается аплодисментами. Появляется дирижёр. Иногда кажется, что в публике соревнуются, кто первым увидит дирижёра и раньше всех отреагирует на его появление. Для этого, конечно же, надо хорошо видеть ту сторону сцены, точнее, дверь, откуда выйдет дирижёр. Чаще всего это, если смотреть из зала, левая дверь, место, где сидят первые и вторые скрипки. Оркестр встаёт, дирижёр под аплодисменты зала пробирается сквозь ряды стульев вперёд, останавливается рядом с концертмейстером, пожимает ему руку, приветствуя в его лице весь оркестр, потом быстро поднимается на своё возвышение и кланяется публике.

МОЛОДЫЕ ЖИВЧИКИ И ДИРИЖЁРЫ-МЭТРЫ

Насколько быстрым и энергичным будет появление дирижёра, зависит от его темперамента и, в ещё большей степени, от возраста. Кто молод и в хорошей форме, выходит на сцену по-спортивному легко, почти бегом, дирижёры в годах предпочитают более умеренный темп, а весьма пожилым господам, естественно, нужно некоторое время, чтобы занять своё место.

Южноамериканский дирижёр Хосе Серебриер на собственном опыте понял, что слишком бойкий выход может закончиться плохо. Он так стремительно выбежал на сцену, что споткнулся о дирижёрскую палочку и оказался не на подиуме, а в больнице. Зато благодаря этому случаю попал на первую полосу газеты «Нью-Йорк таймс».

Многие дирижёры достигают весьма преклонного возраста, и нередко те, кому за восемьдесят, выходят на сцену дирижировать оркестром. Слушатели, кому довелось увидеть, с каким трудом, опираясь на сопровождающего, выходили на сцену в свои последние годы Карл Бём, Герберт фон Караян или Гюнтер Ванд, не переставали удивляться невероятному феномену: эти дряхлые старики преображались, едва оркестр начинал играть. Казалось, музыка становилась для них источником вечной молодости, придавала почти юношескую силу и буквально окрыляла. А оркестры под их руководством часто поднимались до абсолютных высот, испытывали такой подъём и такое вдохновение, какие почти невозможно себе представить. Даже если накануне, на репетициях, возникали недоразумения и напряжённые ситуации, на концерте, когда раздавались первые звуки, всё куда-то исчезало. Оставалась только музыка. Нечто подобное было у меня на концертах с Иегуди Менухином, который не был самым технически одарённым дирижёром и оркестранты не всегда его понимали. Зато он обладал невероятной энергетикой и музыкальностью, которые мгновенно передавались музыкантам и вдохновляли их.

Рационального объяснения тому, о чём я говорю, не существует. Все попытки объяснить этот феномен заканчиваются словами «харизма», «аура» или «магия», то есть понятиями, не имеющими точного определения, не фиксирующими деталей, а лишь обозначающими нечто крупное и целостное. Но за этим стоят интеллект и разум, тонкий ум и интуиция, способность к воодушевлению и богатый опыт, в том числе жизненный. В фильме о великих дирижёрах один ударник Берлинской филармонии рассказывал, как однажды принимал участие в репетиции с одним не особенно одарённым дирижёром. У него была длинная пауза, поэтому он изучал партитуру сочинения. Вдруг он заметил, что звучание оркестра преобразилось, стало более интенсивным и тёплым. Оторвав глаза от нот, он увидел, что в зал вошёл Вильгельм Фуртвенглер. Одного его присутствия было достаточно, чтобы вдохновить музыкантов и изменить качество игры. Титаны дирижёрской палочки, к которым принадлежал и Фуртвенглер, узнали и испробовали почти всё, что несёт в себе музыка, они снова и снова погружались в партитуры, не теряя при этом способности ставить под сомнение прежние убеждения и восхищаться новыми открытиями. Соответственно, они многое давали и оркестрам.

ЛЕГЕНДЫ И КУЛЬТОВЫЕ ФИГУРЫ

Велик список дирижёров, чьи имена стали легендами, он продолжается вплоть до современности. Некоторые из них давно достигли божественного статуса, вознеслись на музыкальный Олимп и взирают оттуда на современную сцену, как американские президенты, высеченные в скальной породе горы Маунт-Рашмор. Вильгельм Фуртвенглер, Бруно Вальтер, Артуро Тосканини или Отто Клемперер и сегодня считаются символом блестящей традиции капельмейстеров, их имена всё ещё на слуху, хотя их манеру музицировать и звучание руководимых ими оркестров можно услышать только на старых пластинках.

Поскольку они уже умерли, когда я появился на свет, я знаю их только по немногим и к тому же несовершенным записям и кинодокументам. Но когда слушаю эти записи, мне кажется, я получаю представление о том, какие это были выдающиеся личности, какой силой притягательности и убеждения они обладали и какое влияние оказывали на свои оркестры.

Возникает впечатление, будто между дирижёром и оркестром проскакивали искры: оркестр не только точно, звук за звуком, такт за тактом, воплощал в музыку сигналы, подаваемые дирижёром, но музыканты как бы освобождались, избавлялись от всего наносного и полностью отдавались игре. Именно так достигались поразительные, достойные восхищения результаты.

Существует множество историй о дирижёрском стиле Фуртвенглера и его часто торопливых, судорожных, способных привести в замешательство жестах. Но это, похоже, не играло никакой роли. Решающим было то, что он будил энтузиазм и благодаря своей энергетике заставлял оркестр играть так, как считал нужным, только так и не иначе. Удивительно и в то же время примечательно, что имя Фуртвенглера и через полвека после его смерти всё ещё известно даже многим дилетантам, и это при том, что он не был звездой медийного столетия, как его последователь Караян. Фуртвенглер, Вальтер, Клемперер, Тосканини, Леопольд Стоковский, Фриц Рейнер, Джордж Селл были капельмейстерами старой школы, добившимися в начале XX века легендарной славы и способствовавшими всемерному возвышению своей профессии.

Руководители оркестров заняли в сознании общественности более важное место, чем композиторы; несколько утрируя, можно сказать, что на концерты стали ходить не для того, чтобы услышать музыку, а для того, чтобы увидеть дирижёров. Их называли магами звука и виртуозами дирижёрской палочки, властителями пульта и укротителями оркестров. Они считались единственными легитимными управляющими наследием классической музыки, они накладывали на эту музыку печать своей индивидуальности. И хотя эти времена давно миновали, «миф о маэстро», многократно усиленный такими фигурами, как Караян или Бернстайн, остаётся жить и сегодня.

ОРКЕСТР КАК ИНСТРУМЕНТ

Действительно ли дирижёры так важны, как об этом говорят, спросили меня мои друзья. Они обратили внимание на плакаты, на которых фамилия дирижёра была набрана очень большими буквами, в то время как имена создателей исполняемой музыки — довольно мелким шрифтом. Тут что-то не так, полагали они, ибо без композиторов не было бы и дирижёров. Как не было бы и без оркестра, в конце концов, одной дирижёрской палочкой музыки не сотворишь.

Я с ними согласился. Если дирижёр хочет исполнять музыку, он в любом случае будет зависеть от других людей, один он ничего не сможет сделать. Его инструмент — оркестр.

На нём нельзя играть как на скрипке, флейте или фортепиано, его нужно вдохновлять и мотивировать, чтобы он произвёл желаемые звуки. Для этого требуется не только большой музыкальный талант и высокое техническое мастерство, но также психологические знания, такт, сила убеждения, юмор и огромная выдержка. С другой стороны, и оркестр не может без дирижёра, как корабль без капитана, который определяет курс и руководит отдельными манёврами. Продолжая сравнение, можно сказать, что пока корабли были относительно небольшими, перед ними стояло не так уж много задач. В эпоху барокко, например, было достаточно, чтобы кто-то задавал темп и стучал длинной палкой об пол, стараясь при этом не попасть себе по ноге и не умереть от полученной раны, как это случилось со знаменитым Жаном-Батистом Люлли, капельмейстером при дворе Людовика XIV.

Но с начала XIX века музыка становилась всё сложнее, сочинения всё объёмнее и труднее, оркестры всё многочисленнее. Соответственно возрастал и уровень стоявших перед дирижёрами задач. Их роль уже не ограничивалась тем, чтобы сидеть в ансамбле, играть вместе с другими музыкантами и задавать такт. Они должны были стоять перед оркестром, на виду у всех, в роли руководителей и координаторов. С помощью вошедшей в обиход дирижёрской палочки им надо было указывать музыкантам путь, вести их по партитуре, подавать знак, кому и когда вступать в игру, извещать о смене размера, определять темп и поддерживать баланс целого. Сначала эту работу в качестве побочной профессии брали на себя сами композиторы, исполняя собственные сочинения или сочинения своих коллег. Так поступали Бетховен, Вебер, Шпор и Лист, а Феликс Мендельсон-Бартольди в роли капельмейстера Гевандхауса организовал концертную деятельность, которая мало чем отличается от сегодняшней. Он даже учредил высокие гонорары для особенно знаменитых гастролёров.

ДИРИЖЁР КАК ОСНОВНАЯ ПРОФЕССИЯ

В последние десятилетия XIX века, когда пышным цветом расцвела опера, стали один за другим возникать новые оркестры и строиться концертные залы, назрело время для появления совершенно нового типа музыкантов — профессиональных дирижёров. Вдруг явился человек, который был важнее всех, кто имел дело с музыкой, признавая над собой в известной мере лишь композитора, а иногда и оспаривая его первенство.

Возьмём для примера Ганса фон Бюлова, первого звёздного дирижёра. Не только потому, что он дрессировал оркестрантов, доводя их игру до совершенства и принуждая беспрекословно следовать своим представлениям о сочинении. Нет, он ещё и решал, что публика может слушать, а что нет. Дело зашло так далеко, что, не долго думая, он выбросил из Девятой симфонии Бетховена финальный хор с «Одой к радости», полагая, что композитор сделал неверный шаг, который к тому же не согласуется с остальными частями и потому может быть опущен. Вы только представьте! Дирижёр поправляет композитора, меняет первоначальную форму произведения! Можно предположить, какая буря поднялась бы во всех газетах, если бы дирижёр решился на такое сегодня.

Во избежание недоразумений следует признать: Бюлов, вне всяких сомнений, был гениальный художник, бесконечно много сделавший для классической музыки и давший мощный импульс повышению оркестровой культуры. И не имеет значения, согласились бы мы сегодня с тем, что он когда-то считал правильным, или нет. Факт остаётся фактом: руководимые им оркестры он привёл к вершинным достижениям, которые публика воспринимала как откровения и которыми она восторгалась. Но дело не в одном восторге. Бюлов и его знаменитые последователи были, как выразились бы сегодня, культовыми фигурами. Они добились статуса непостижимых гениев, к которым нельзя подходить с общепринятыми мерками и потому прощаются все гротескные чудачества и приступы деспотизма. Всё, что сегодня говорится о диктаторских замашках дирижёров, их вспыльчивости, капризности и нетерпимости, возникло как раз в те годы, когда эти легендарные виртуозы дирижёрского пульта покоряли концертные залы.

Эти времена уже почти прошли, безраздельно царящие патриархи с дирижёрской палочкой и воспитатели оркестров с помощью драконовских методов теперь встречаются редко. И это хорошо. Сегодня практически невозможно себе представить, чтобы музыканты позволяли издеваться над собой так, как это делал Тосканини над их предшественниками, в мире оркестров тоже установились демократические правила игры. Но надо остерегаться, чтобы ситуация не обратилась в свою противоположность, чтобы собственно музыкальные вопросы не впали в зависимость от решений большинства. Было бы нелепостью, если бы на репетиции путём демократического голосования оркестр решал, как играть тот или иной пассаж. Последнее слово должно оставаться за дирижёром, ибо он в конечном счёте ответствен за творческий результат. Но он не должен разговаривать с оркестром как солдафон.

Опираясь на собственный опыт работы с дирижёрами и оркестрами, могу сказать, что положение заметно изменилось в лучшую сторону. Сегодня, как и прежде, репетиции проходят в напряжённом режиме, главное внимание уделяется качеству игры, но атмосфера стала более свободной, открытой и коллегиальной. Не сказать, что все теперешние дирижёры — сама доброта и мягкость; автократический аллюр и чрезмерное самомнение ещё не вполне изжиты. Но уже не встретишь за пультом полубогов, у ног которых лежит вся музыка и все средства массовой информации. Караян и Бернстайн были последними титанами такого рода, как бы ни отличались один от другого своим пониманием музыки, складом характера, темпераментом и поведением. Такой поворот дела можно было бы назвать демифологизацией, постепенным пониманием, что дирижёр — не носитель истины в последней инстанции, он не возвышается над музыкой, но состоит у неё на службе — не как полномочный представитель, а как доверенное лицо.

ЧТО, СОБСТВЕННО, ДЕЛАЕТ ДИРИЖЁР

Но вернёмся к вечеру, когда мои друзья Мориц и Лена впервые оказались на концерте, в котором принимал участие и я. Дирижёр раскрыл партитуру на своём пульте, он смотрит на оркестр, оркестр смотрит на него, он поднимает палочку и даёт сигнал к вступлению.

Чаще всего дирижёрскую палочку — а она бывает разной формы и разного размера — держат в правой руке. Но среди дирижёров попадаются левши, и они, естественно, держат палочку в левой руке, к чему оркестру бывает не так-то легко привыкнуть. Для скрипачей-солистов это может быть даже весьма опасно: делая широкое движение палочкой, дирижёр может нечаянно задеть инструмент стоящего слева от него солиста. Поэтому от дирижёра-левши следует находиться на достаточном расстоянии.

Но сегодня оркестром руководит правша. И тут я хочу назвать одно обстоятельство, о котором с сожалением упоминают многие слушатели. В большинстве залов, по крайней мере в прямоугольных «картонках для обуви» со сценой впереди, дирижёр поворачивается к публике спиной. А ей хотелось бы знать, как отражается происходящее на его лице, улыбается он или морщит лоб, выглядит довольным и расслабленным или озабоченным и раздражённым, одобрительно кивает молодой флейтистке после её сольного вступления или бросает сердитый взгляд в сторону альтов.

На больших аренах, таких, как Берлинская филармония, в этом отношении чувствуешь себя лучше. Публика сидит вокруг расположенной в центре сцены и хотя бы отчасти имеет возможность наблюдать за мимикой дирижёра.

И тогда глубже воспринимаешь музыку и полнее чувствуешь игру оркестра.

Когда в качестве солиста стою на сцене, я могу видеть лицо дирижёра, ведь я со своей скрипкой стою в непосредственной близости от него и постоянно держу его в поле зрения. Я не смотрю на него всё время, а чаще всего наблюдаю за ним искоса, но очень точно вижу, что делают его руки, о чём говорят его жесты и, разумеется, что отражается на его лице.

ИНФОРМАЦИЯ И СИГНАЛЫ

Трудно сказать, что важнее — мимика дирижёра или его руки. Музыканту приходится внимательно следить за тем и другим и не упускать из виду ни выражения лица, ни движения рук. И не только: язык жестов тоже играет важную роль, он многое говорит о том, чего дирижёр добивается, к чему стремится, чем он доволен, а что считает неудачным.

Но самый заметный инструмент руководства оркестром — руки. Правая, с дирижёрской палочкой, задаёт темп, такт и динамику; широкие движения требуют громкого звука, сдержанные — приглушённого. Правая рука в известной мере руководит течением музыки. Левая, напротив, отвечает за моделирование, артикуляцию, силу звука и интенсивность выразительности. Вместе они представляют собой рупор или инструмент управления дирижёра, они дают информацию, посылают знаки и сигналы, подстёгивают, придерживают, руководят и придают форму. Решающее значение, разумеется, имеет то, как эти знаки дирижёра доходят до адресатов, в том числе и тех, что сидят далеко от него. Все музыканты должны с ходу понимать, что имеет в виду человек на возвышении. Долго раздумывать или спросить соседа просто некогда. Ясность, однозначность и точность — вот, следовательно, главные требования к дирижёру, тем более в тех случаях, когда приходится работать с ним впервые.

Все дирижёры разные, у каждого свои характерные особенности, к каждому оркестрант или солист должны приноровиться. И хотя есть общепринятые образцы, как отбивать такт, за исключением этого общего знаменателя, у каждого дирижёра свой собственный стиль. Есть люди спокойные, со скупыми, экономными жестами, но есть и крайне темпераментные типы, они размахивают палочкой, словно регулировщик жезлом на оживлённом перекрёстке. Одни в продолжение всей симфонии стоят на месте, почти не двигаясь, так что публика может подумать, будто они вообще ничего не делают, другие в буквальном смысле танцуют, яростно машут руками, притопывают ногой и в конце совершают прыжок с поворотом к публике.

Музыкантам приходится сталкиваться с самыми разными крайностями. Но если спросить оркестрантов, что они предпочитают, в ответ чаще всего услышишь: лишь бы всего было в меру! Они не против того, чтобы дирижёр жил музыкой и не скрывал своего темперамента, лишь бы при этом не страдала ясность его жестов. Пусть посетители концертов не думают, будто интенсивные телодвижения дирижёра гарантируют его высокий музыкальный класс. Чаще бывает наоборот: чем меньше движений, тем лучше.

Но одно не подлежит сомнению: дирижёр — это дьявольски трудная профессия.

ЛЕГЕНДАРНЫЕ МАЭСТРО

Воспитатель: Ганс фон Бюлов (1830–1894)

Он был родоначальником цеха. Утончённый интеллектуал с жидкими волосами, непоседливый и подвижный, помешанный на деталях, вечно недовольный, саркастичный, а то и злой, раздражающий своей педантичностью искатель совершенства. Его репутация у критиков и публики была непоколебимой, а авторитет у композиторов того времени — огромным. Бюлов был гениальным музыкантом, первым звёздным дирижёром в истории музыки и к тому же прославленным пианистом. Из только что основанного оркестра Берлинской филармонии, который с большим пиететом относится к нему до сих пор, он за короткое время сделал элитный оркестр. Ему принадлежит призыв ко всем музыкантам: «Чувство без мысли — пустая мечтательность».


Маг: Артур Никиш (1855–1922)

Жизнелюбивый венгр считается первым представителем современного дирижёрского искусства: головокружительная карьера уже в молодые годы, предложения от всех больших оркестров, многочисленные гастроли, повсеместное почитание и слава. Он не очень ценил кропотливую работу на репетициях, а полагался на приписываемую ему магическую силу воздействия и мастерство музыкантов. После четырёх лет руководства Бостонским симфоническим оркестром он встал во главе оркестра Берлинской филармонии и — одновременно — лейпцигского оркестра Гевандхаус и на протяжении почти трёх десятилетий оставался самой влиятельной фигурой немецкой музыкальной жизни. Его дирижёрское кредо: «Нужно добиться взаимодействия очень многих факторов: магнетизма, внушения, жизненного опыта, способности поставить себя на место исполнителей, искусства убеждения, даже юмора».


Верность произведению: Артуро Тосканини (1867–1957)

Из всех великих дирижёров его боялись больше всего; музыкантам, игравшим под его руководством, нужно было бы получать надбавку за опасную для жизни работу из-за его взрывов ярости и безудержной ругани. Но несмотря на это, все стремились его заполучить — итальянец, всегда дирижировавший по памяти, был культовой фигурой. Его творческий путь начался в опере ещё при жизни Верди и Пуччини, но затем привёл его в концертные залы Америки, куда он перебрался из-за ненависти к фашистам и нацистам. Первостепенное значение для него имели верность произведению и техническое совершенство. Вот типичная для него фраза: «Говорят о Бетховене Фуртвенглера, Бетховене Менгельберга, Бетховене Бруно Вальтера. Меня интересует только Бетховен Бетховена».


Гуманист: Бруно Вальтер (1876–1962)

Это был любезный и терпеливый философ за дирижёрским пультом, гуманист до мозга костей, увлечённый антропософским учением своего современника Рудольфа Штайнера. Дирижёром он хотел стать уже в тринадцать лет, когда в Берлине ему довелось услышать Ганса фон Бюлова. Большое влияние на него оказала дружба с Густавом Малером, музыке которого он хранил верность до конца жизни. Его блестящая карьера в Германии, среди прочего — дирижёра оркестра Гевандхауса, регулярно выступавшего в качестве приглашённого дирижёра, а также с оркестром Берлинской филармонии, — закончилась с приходом к власти Гитлера; Бруно Вальтеру, еврею по происхождению, пришлось эмигрировать. В США он быстро добился успеха и стал центральной фигурой классической концертной сцены. Его интерпретации, прежде всего произведений Моцарта, пользуются славой и сегодня. Сам он сказал об этом так: «Я стараюсь играть некоторые быстрые части Моцарта так весело, что кое-кому хочется плакать».


Борец: Отто Клемперер (1885–1973)

Его главным принципом были художественная правдивость и раскрытие сути произведения, и он непреклонно и бескомпромиссно проводил его в жизнь. Его почти деспотическая строгость на репетициях оркестра принесла ему шутливое прозвище «Клемператор». В 1920-е годы он завоевал международное признание своими многочисленными премьерами в немецких оперных театрах, но с установлением нацистского режима покинул Германию, как и Бруно Вальтер, который был старше его на девять лет и о котором он говорил так: «Вальтер романтический моралист, а я неромантичен и аморален». В США его назначили руководителем филармонического оркестра Лос-Анджелеса, но в 1939 году, после операции по удалению опухоли мозга, он оказался частично парализован и был вынужден на долгие годы отказаться от музыкальной деятельности. После войны он с огромной энергией продолжил работу, вернулся за дирижёрский пульт и вместе с Лондонским филармоническим оркестром, избравшим его своим пожизненным руководителем, записал большое число пластинок, прежде всего с произведениями Бетховена и Малера, с которым в молодые годы он был знаком, О дирижёрском искусстве он говорил: «Рука должна давать музыкантам возможность играть так, чтобы они чувствовали себя свободными».


Мечтатель: Вильгельм Фуртвенглер (1886–1954)

Многие видели в нём антипода Тосканини. Уже в возрасте 36 лет он так далеко продвинулся в своём искусстве, что оркестры Берлинской филармонии и лейпцигского Гевандхауса избрали его своим руководителем вместо умершего Артура Никиша и тем самым сделали главной фигурой немецкой музыкальной сцены. Он был искателем истины и мыслителем, глубоко укоренённым в XIX столетии и руководствовавшимся мгновенным озарением и постоянно менявшейся атмосферой концертов. Его манера исполнять музыку, рождавшееся под его руками звучание оркестра стали определяющими для поколений дирижёров. После прихода к власти нацистов он отказался от приглашений из-за рубежа и остался в Германии, поэтому прежде чем вновь встать за пульт оркестра Берлинской филармонии, ему пришлось некоторое время подчиняться запрету на профессиональную деятельность. Он так охарактеризовал свою манеру дирижировать: «Я поднимаюсь на подиум, как пловец входит в реку; музыка несёт меня, словно большой поток. Если того требует музыка, я работаю с полным напряжением, но никогда не плыву против течения».


Император: Герберт фон Караян (1908–1989)

Ни один дирижёр до и после него не играл такой доминирующей роли, как этот австриец из Зальцбурга. С одной стороны, он был высокоодарённым музыкантом, в течение нескольких лет завоевавшим международную оперную, концертную и фестивальную сцену, с другой — осознающим свою силу менеджером и бизнесменом. Он использовал технические и медийные возможности своего времени и создал музыкальную империю, контролирующую весь мир. И как многолетний руководитель оркестра Берлинской филармонии, постоянный приглашённый дирижёр оркестра Венской филармонии, оперный — в Милане, Вене, Байрёйте или Зальцбурге, а также продюсер и режиссёр концертов в живом исполнении, пластинок и видео, — Караян везде был незаменим и на вершине своей карьеры признан «генеральным музыкальным директором всего мира». Его сложившееся под влиянием Тосканини и Фуртвенглера понимание музыки было отмечено стремлением к техническому совершенству и роскошной красоте звука. Ему принадлежит изречение: «Величайшее искусство дирижёра — это знать, когда перестать дирижировать и не мешать оркестру».


Харизматик: Леонард Бернстайн (1918–1990)

Восторг и восхищение — эти два понятия неразрывно связаны со страстным, импульсивным музыкантом, достигшим в качестве дирижёра и композитора мировой славы. Его дирижёрская карьера началась в ноябре 1943 года, когда он без всякой подготовки и предварительных репетиций заменил на концерте оркестра Нью-Йоркской филармонии в Карнеги-холле внезапно заболевшего Бруно Вальтера и добился в свои 25 лет сенсационного успеха. Позже этот оркестр, которым до того руководили сплошь выходцы из Европы, пригласил его, первого американца, на должность главного дирижёра. Музыкальный мир увидел в нём дирижёра совершенно нового типа, с бьющим через край темпераментом, захватывающего своим восторженным отношением к музыке, харизматичного в своей энергетике. Самым важным в музыке для него было не техническое совершенство, а передача содержания во всей его полноте. Легендарными стали его концерты для молодёжи, благодаря которым он передавал другим свою любовь к музыке и воспитывал открытость по отношению ко всем видам и стилям музыкального искусства. Как композитор он свободно владел всеми жанрами — симфонией, песней, духовными композициями, мюзиклом. Его «Вестсайдская история» стала известным во всём мире хитом театральной сцены и кинопроката. Как дирижёр, он имел блестящий успех во всех музыкальных центрах, прежде всего благодаря исполнению симфоний Бетховена и Малера. Он так отозвался о мастерстве дирижёра: «Дирижёр должен принудить оркестр не просто играть, но играть с удовольствием».

Глава 8

СОЛИСТ ГОТОВИТСЯ К ВЫХОДУ

Музыке нужно отдаваться полностью. Её нельзя открыть и закрыть, как водопроводный кран.

Пабло Казальс, виолончелист

ОЖИДАНИЕ ВЫХОДА

Концерт начался, дирижёр и оркестр уже работают, а я в гримёрке ожидаю выхода. Первым номером программы идёт увертюра к «Вольному стрелку» Вебера, если считать с аплодисментами, это занимает ровно четверть часа. Столько времени у меня ещё остаётся, потом придёт мой черёд выступать со скрипичным концертом Бетховена.

Мои друзья, Лена и Мориц, хотели знать, как я себя чувствую в эти минуты. Взволнован ли я, может, я обращаюсь с короткой молитвой к небесам, медитирую или сосредотачиваюсь с помощью специальных упражнений. Или спокойно сижу на диване, пью чай и по передающему устройству слушаю музыку в зале.

Душевное состояние солиста перед испытанием на сцене, похоже, интересует многих. Таксист Ларри из Сан-Франциско тоже спрашивал меня об этом, когда мы ехали в аэропорт. Более того, он провёл параллель с гладиаторами в Древнем Риме, так как посмотрел накануне фильм с Расселом Кроу в главной роли. Скрипка, конечно, не меч, и кровь не льётся, сказал он, но ситуация всё же в чём-то аналогична: под аплодисменты публики актёр выходит на сцену, все напряжённо ждут, как он будет биться, он играет так, словно от этого зависит его жизнь, и в конце представления палец поднимают вверх — или опускают вниз.

Сравнение с гладиатором показалось мне забавным, но всё же изрядным преувеличением. Я никогда не казался себе обречённым на смерть воином на арене Колизея, даже перед своим самым первым концертом с оркестром. Само собой, я тогда слегка нервничал. В конце концов, я ещё никогда не играл перед большой публикой и ни разу не испытывал, что значит выйти на сцену, под слепящими лучами прожекторов через ряды оркестрантов пройти к рампе, поклониться аплодирующей публике, занять своё место впереди и напряжённо ожидать первого знака дирижёра. Незабываемое ощущение!

Но страх? В свои пятнадцать лет я был ещё слишком молод и неопытен. Хотя и знал, что на карту поставлено многое, и я должен приложить все силы, чтобы выдержать это испытание. Но об истинных масштабах риска я тогда ещё не имел представления. И слава богу! Знай я тогда, что может произойти на концерте в живом исполнении, мужество оставило бы меня ещё до выхода к публике. Но вооружённый честолюбием и уверенностью в себе, я пробрался на сцену, горя желанием показать, на что способен, и не сомневаясь, что сделаю всё так, как надо. И ведь действительно сделал. Всё прошло как по маслу, мой дебют оказался успешным. Но сегодня я понимаю, что мне повезло, и благодаря удачному стечению обстоятельств меня миновали маленькие и большие катастрофы, которые вполне могли произойти, несмотря на мою тщательную подготовку. Просто к нам — оркестру, дирижёру и мне — судьба оказалась в тот день благосклонной, и потом мы все вместе погрелись в лучах славы. Но это, конечно же, не воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Я не считал, сколько выступлений состоялось у меня с тех пор, думаю, больше тысячи, — и теперь опыта и сноровки у меня более чем достаточно. Но всё же я каждый раз испытываю напряжение. Мне кажется, оно даёт мне последний импульс и мобилизует во мне все силы, необходимые для того, чтобы устоять перед новым вызовом.

Возвращаясь к вопросу о том, как я себя чувствую непосредственно перед выходом на сцену, могу сказать: я не клубок нервов и не само спокойствие. Меня охватывает позитивное напряжение: предвкушение радости и одновременно высочайшая концентрация.

ПОСТОЯННАЯ КОНКУРЕНЦИЯ

Думает ли солист перед выступлением о конкуренции? Своим друзьям я уже рассказывал в связи с вопросом о волнении перед началом концерта, какая жестокая борьба идёт в сфере исполнения классической музыки и каким внимательным надо быть, чтобы не случился внезапный сбой в карьере. Наблюдай потом, как тебя опережают другие! Молодых талантов, стремящихся к тому, чтобы их открыли, сейчас предостаточно. В последние годы на непрерывно сокращающийся рынок хлынула целая волна музыкантов, которые ведут настоящие бои за внимание к себе, возможность выступления, ангажемент. Никогда ещё не было столько молодых скрипачей и пианистов, как сегодня, и все рассчитывают получить шанс и войти в мировую элиту. Большинству из них раньше или позже приходится расстаться со своей мечтой.

В оркестрах тоже сидят скрипачи, мечтавшие стать новыми Менухиными или Мильштейнами, виолончелисты — Ростроповичами или Йо-Йо Ма, трубачи — такими же звёздами, как Морис Андре или Уинтон Марсалис. Но в какой-то момент приходится смириться с мыслью, что ничего такого у них не получится — по причине недостаточного для сольной карьеры таланта, или просто потому, что не повезло, они не оказались в нужный момент в нужном месте и не сыграли перед нужными людьми. И когда в качестве альтернативы им достаётся место в оркестре, это ни в коем случае не должно рассматриваться в негативном ключе. Напротив, работа в оркестре становится для многих осуществлением творческой мечты, тем более что они частенько сочетают эту службу с подработкой в камерных ансамблях или дают уроки игры на своих инструментах. Быть по-настоящему хорошим оркестровым музыкантом — это целое искусство. Я думаю, большинство солистов и двух минут не продержались бы, играя в оркестре.

Но среди оркестрантов встречаются такие, чья жизнь сопровождается разочарованием и фрустрацией. Тогда музицирование сводится к тягостной «службе». Люди отрабатывают свои часы и радуются, что могут положить инструмент в чехол и отправиться домой. Такие вещи бывают и в других профессиях.

Но думать, что достаточно лишь прилежно работать над собой и своим талантом, и прорыв когда-то совершится сам собой, — иллюзия. Всё далеко не так просто. Мастерство выше среднего уровня, постоянные упражнения, безжалостная муштра, строжайшая дисциплина, неослабевающее терпение — непременные и неизменные предпосылки. Они образуют фундамент профессии, и тому, у кого нет этих качеств, в принципе, не стоит и начинать. Но сверх этого нужно быть готовым к ожесточённой борьбе и не терять мужества при неудачах и поражениях.

Солист всегда должен сохранять конкурентоспособность. Промахов не прощают ни публика, ни рецензенты. Даже если они, в порядке исключения, со снисхождением отнесутся к слабостям солиста, надо иметь в виду, что на следующий день сообщение о провале появится в youtube, будет выставлено там на всеобщее обозрение и нелицеприятно прокомментировано самозваными критиками.

КАК СТАНОВЯТСЯ СОЛИСТОМ

Как трудно даётся карьера и как легко свалиться с лестницы, ведущей к профессиональному успеху, для Морица и Лены, которых я заманил на концерт, не было секретом. Они оба избрали банковскую карьеру, работали в разных отделениях одного и того же кредитного учреждения и уже довольно далеко подвинулись на своём пути. Не допускать крупных ошибок и по возможности стремиться к большему для их профессии столь же важно, как и для моей. Но они слегка удивились, когда я заговорил в связи со своим видом деятельности о профессионализме. Работа солиста-скрипача или виртуоза игры на фортепиано — это ведь не профессия, как у банковского служащего, автомеханика или врача, полагали они. «Разве этому можно научиться? Разве ты не предназначен к этому с самого рождения?»

Так мы подошли к теме вундеркиндов и ко всё ещё широко распространённому представлению, что благословенный талант достаточно получить с рождения, чтобы после недолгой учёбы можно было штурмовать концертные площадки. Конечно, время от времени на свет появляются такие исключительные дарования, что выступают перед публикой и производят фурор, едва научившись держать скрипку и доставать до педали рояля. Но даже из знаменитых вундеркиндов прошлого не вышло бы ничего значительного, если бы не полученное ими основательное образование, длительная учёба и бесконечные упражнения.

Верно утверждение, что талант невозможно обрести с помощью долгой учёбы и самых лучших учителей. Но одного таланта мало, нужно ещё кое-что, и это кое-что означает учёбу и работу. Всё начинается в детском возрасте; я сам получил свой первый урок игры на скрипке в четыре года, хотя мои родители не играли ни на одном инструменте. Потом следуют восемь-девять семестров в высшей музыкальной школе, академии или консерватории, подводящие к концертному экзамену. Учебный план включает в себя теорию музыки, композицию, совершенствование слуха, историю музыки, методику, психологию и ещё многое другое. Разумеется, не следует забывать и о главном предмете: занятиях на выбранном тобой инструменте. Чрезвычайно важно в нужный момент найти нужного учителя. Уроки игры на скрипке закладывают фундамент, на котором, собственно, и начинают возводить здание профессии. Для этого нужен человек, способный подвести к сценической зрелости, помочь обрести арсенал средств, необходимых для карьеры солиста. По возможности это должен быть человек, известный как выдающийся специалист, которому можно безгранично доверять и на которого можно смотреть с восхищением. Такого часто приходится подолгу искать, а когда наконец находишь, остаётся задать робкий вопрос, согласится ли он (она) взять тебя в ученики, есть ли у него свободное время. Понятное дело, на хороших учителей большой спрос, они почти недосягаемы. Мне повезло, я попал в руки жившего в Любеке Захара Брона, феноменального учителя игры на скрипке из России, одного из лучших в мире. Я словно выиграл главный приз в лотерею! Правда, мне пришлось раз в две недели летать к нему из Лондона, где я тогда жил, что моим родителям было бы не по карману, но помогла полученная мной стипендия. На этом примере видно, что музыкальное образование — вещь недешёвая.

НУЖНО ИМЕТЬ ЧТО СКАЗАТЬ

Спустя годы приходит чувство, что ты получил от своего учителя всё, что мог. Настало время полагаться только на себя. В связи с этим я всегда вспоминаю знаменитую сцену, случившуюся в день пятнадцатилетия Феликса Мендельсона-Бартольди: учитель музыки и доморощенный композитор Карл Фридрих Цельтер объявляет ему об окончании учёбы: «С сегодняшнего дня ты больше не ученик, я делаю тебя своим подмастерьем». Это был торжественный акт, как в цехе ремесленников, из которого и вышел каменщик Цельтер, а с ним, между прочим, я состою в отдалённом родстве. Сначала ученик, потом подмастерье, но ещё не мастер, ибо для этого надо пройти длинный путь.

И не стоит воображать, будто ты единственный, кто кое-чему научился. Высшие музыкальные школы выпускают сегодня так много скрипачей, виолончелистов и пианистов с блестящей техникой, как никогда раньше. И все хотят сделать карьеру. Что в конечном счёте решает, пробьёшься ли ты на самый верх и будешь ли иметь стойкий успех. Одной виртуозности мало. Нужно иметь кое-что ещё.

Что именно? Нелегко описать. Понятным это становится чаще всего тогда, когда осознаёшь ту роль, которую приходится играть исполнителю. Он посредник между публикой и композитором, он должен думать о том, чтобы музыка дошла до слушателей, раскрылась для них во всей волшебной силе, затронула их, захватила, довела до слёз, осчастливила. Для этого потребуется высокое техническое мастерство, чтобы на своём инструменте точно воспроизводить то, что предписывают ноты. Но надо уметь и заглядывать в глубину нот. Скрипач, пианист, дирижёр, оркестр играют произведения, которые до них исполнялись бесконечное множество раз. Почти все сочинения Баха, Моцарта, Бетховена, Мендельсона уже когда-нибудь исполнялись. Все интерпретировали их по-своему, каждый раз они звучали иначе. Было ли им что сказать, смогли ли они извлечь из того или иного произведения новые впечатления — вот что оказывалось решающим. Я твёрдо убеждён, что слушатели быстро обращают внимание на художественную индивидуальность и выразительность. Возможно, не сразу и не с ходу, но тот, кто хоть немного занимался музыкой, заметит всё.

НОВЫЕ ЗВЁЗДЫ И СТАРЫЕ ЛЬВЫ

Хотя мои друзья Мориц и Лена в концертном зале были новичками, такие имена, как Анна Нетребко, Ланг Ланг и Найджел Кеннеди, они называли без запинки. Имена звёзд классической музыки известны почти всем, так как они довольно часто появляются в средствах массовой информации. Даже бульварные газеты, которые обычно не очень жалуют классику, регулярно публикуют истории об их личной жизни. Их можно встретить на больших тусовках, в телевизионных ток-шоу и рекламе, звёздные имена фигурируют в списках бестселлеров, на полках магазинов, продающих CD, и на рынках, торгующих электроникой. Звёзды господствуют на сцене. С тех пор как индустрия звукозаписи обнаружила, что благодаря элите классической музыки можно зарабатывать большие деньги, музыкальный рынок, как однажды выразился журнал «Шпигель», систематически стал «выворачиваться наизнанку», менять ориентиры. Стратегия понятна: с немногими представителями элиты заключаются договора, их «раскручивают» по всем правилам пиара и маркетинга и делают суперзвёзд, способных «овладеть массами», а затем они подчиняют себе рынок, обеспечивая своими CD-альбомами, концертами и выступлениями на многолюдных мероприятиях высокие доходы.

Этот рецепт безотказно действует прежде всего в опере, причём особенно удачно, когда, как в случае с Анной Нетребко, сходятся многие факторы: талант, женственность и захватывающая, хорошо «продающаяся» жизненная история. Можно даже сказать, что с недавних пор гламурный фактор играет едва ли не такую же важную роль, как и музыкальное мастерство. Молодых скрипачек представляют общественности не только как выдающихся мастеров своего дела, но и как привлекательных женщин, почти топ-моделей, по принципу «важен не только слух, но и зрение».

Нечто похожее происходит и с коллегами-мужчинами: основное значение придаётся имиджу, причём многие приёмы часто и охотно заимствуются у звёзд поп-музыки. Найджел Кеннеди сохранил верность своему облику панка, хотя уже давно перешагнул пятидесятилетний рубеж. Я сознательно говорю только об облике, так как хорошо его знаю и при встречах за кружкой пива воспринимаю как совершенно нормального и, кстати сказать, весьма умного человека.

Без сомнения, скрипачам стало легче привлечь к себе внимание и попасть в звёздную элиту. Но так же легко и выпасть из неё. Стоит кому-нибудь потерпеть коммерческую неудачу, как интерес к нему, по крайней мере, со стороны большинства производителей компакт-дисков, теряется — и ему отказывают в поддержке. У меня складывается впечатление, что даже крупные имена изнашиваются всё быстрее, а период полураспада их звёздной славы становится короче.

И ещё одна характерная черта новейшего времени: крупные фирмы — титаны звукозаписи, «Majors», — а таких сверхмощных, как «Universal», «Sony» и всё более сворачивающая производство EMI, насчитывается, в принципе, всего три — своей звёздной стратегией привели сообщество музыкантов к делению на два класса. С одной стороны, это относительно небольшая элита, о которой все говорят, с другой — масса неизвестных, часто молодых талантов, которых почти не замечают.

Если молодой музыкант хочет записать CD, чтобы добиться большей известности, ему надо попытаться привлечь на свою сторону одну из небольших фирм. Это нередко удаётся, если он берёт на себя хотя бы часть расходов, так как финансовые возможности таких фирм (Independent Labels) ограничены. Надо сказать, эти малые предприятия в последнее время сильно прибавили в известности, так как могут более свободно поддерживать креативных художников и нестандартный концертный репертуар. Поскольку расходы на рекламу у них значительно меньше, чем у «Majors», то и требования к музыканту возместить расходы через продажу товара существенно слабее.

Иногда мне кажется, что крупные фирмы уже не поспевают за новейшим развитием рынка. Об этом свидетельствует ставшая широко известной история, когда обозначились первые драматичные признаки обрушения CD-бизнеса в классической музыке. Новый руководитель ведущей фирмы по производству компакт-дисков, человек из сферы поп-бизнеса, собрал своих сотрудников, чтобы обсудить с ними неприглядные результаты по всему спектру рынка. Только один музыкант продаётся более-менее прилично, заявил он, надо немедленно заключить с ним договор и согласовать новые проекты. Речь шла о Пуччини.

Я действительно внимательно слежу за ситуацией на рынке классической музыки, но всё же непосредственно перед выходом на сцену думаю совсем о другом. Через несколько минут мне предстоит играть скрипичный концерт Бетховена, одно из самых прекрасных и в то же время самых трудных сочинений в мире музыки. Я ещё раз прохожу начало первой фразы, моё вступление после великолепно сыгранного оркестром длинного вступления. Оно звучит просто, но при этом чертовски трудно точно войти в игру, как и при исполнении концерта Брамса, где оркестр тоже сначала играет один целых три минуты, прежде чем вступает солист. Ничего, успокаиваю я себя, кривая вывезет. Репетиции прошли как нельзя лучше, кроме того, я с детства отлично знаю этот концерт.

Я не перестаю удивляться тому, что легендарный скрипач Дино Франческатти играл перед публикой уже в пятилетнем возрасте, причём так убедительно, что все, кто в 1907 году присутствовал на концерте, были в полном восторге. Как такое могло быть? Или я вспоминаю о Яше Хейфеце, другом великом скрипаче, получившем свой первый большой приз в шесть лет, о Брониславе Губермане, дебютировавшем в семь лет, или Натане Мильштейне, впервые выступившем в десять. Неужели они и другие «великие львы», как их благоговейно называют, умели больше, чем их сегодняшние наследники, неужели они были лучше? Мне выпало огромное счастье застать в живых некоторых из этого старого поколения и даже играть с ними. Не только скрипачей, но и пианистов. Моё творческое взросление прошло в непосредственном общении с Иегуди Менухином, а с Менахемом Преслером и трио «Beaux Arts»{3} мы дали совместно больше четырёхсот концертов.

Для меня знакомство с этими артистами было своего рода прикосновением к источникам. Благодаря этим титанам у меня порой возникало впечатление, что я каким-то образом общаюсь и с теми композиторами, чьи произведения играю на скрипке. Например, Менухин был учеником Джордже Энеску, который разучивал концерт для скрипки непосредственно с самим его автором, то есть Брамсом, а Преслер в своём трио долгие годы играл со скрипачом Даниелем Гийе, который был близким другом Равеля. И когда мы беседовали и они рассказывали о себе, временами мне казалось, что прямо передо мной сидят Равель и Энеску, а чуть в отдалении — сам Брамс.

Эти встречи и впечатления меня необычайно обогащали. Благодаря им я получал бесценную информацию о людях, которые оказали существенное влияние на меня как солиста. Кроме того, я начал осознавать относительность теперешних звёздных культов. Истинные, непреходящие звёзды классической музыки для меня те, кто не только при жизни пользовался легендарной славой, но и после смерти остаётся в памяти людей как выдающиеся музыканты и замечательные личности. Величайшие мастера, о которых и сегодня говорят с благоговением, каждый со своим неповторимым звучанием, артикуляцией, фразировкой, темпом игры. Каждый имел свой фирменный знак, который делал его игру незабываемой. И каждого, слушая музыку по радио, сразу узнаёшь.

Похоже, поколение «великих львов» уже вымирает. Сегодня есть много фантастических музыкантов, демонстрирующих выдающееся техническое мастерство и наверняка имеющих что сказать, но когда я пытаюсь сравнивать их с Хейфецем, Менухином, Ойстрахом или Крейслером, с Рубинштейном, Горовицем или Преслером, меня одолевают сомнения. А что касается поколения моложе меня, то эти сомнения лишь усиливаются. Каким бы высоким ни был технический уровень, который сегодня дают в высших музыкальных училищах и консерваториях или который я недавно отметил, будучи членом жюри проводившегося в Брюсселе конкурса королевы Елизаветы, мне всё же кажется, что вдохновение, озарявшее великих старцев, вряд ли вернётся.

«ДЕТИ МОИ, СОЗДАВАЙТЕ НОВОЕ!»

Меня часто спрашивают, что, кроме технического совершенства и художественного содержания, нужно иметь солисту, чтобы добиться успеха. Мой ответ всегда один и тот же: любознательность, вдохновение и готовность рисковать. Не останавливаться и не удовлетворяться тем, что знаешь, а всегда искать новое, неизвестное, даже если ты не уверен, что это сразу окупится. Я убеждён, что инертность и боязнь риска неотвратимо ведут в тупик.

Музыку я иногда представляю себе в виде планеты, которая уже почти вся исследована, но на которой ещё можно сделать бесконечное множество открытий. В некоторых областях до сих пор ещё не ступала нога человека, это то, что на старых географических и морских картах обозначалось как «terra incognita», неведомая земля. Меня постоянно влекут к себе эти мало исследованные или совсем не исследованные области музыки. Меня интересует, что там можно найти, есть ли сокровища, которые только того и ждут, чтобы их откопали и подняли на поверхность. Может быть, найденное не будет похоже на Эльдорадо, но позволит обогатиться новым опытом, накопить побуждающие к творчеству впечатления, без которых невозможно двигаться вперёд. И я уверен, что многие слушатели разделяют моё любопытство и, подобно мне, испытывают желание время от времени переступать сложившиеся границы музыкальной деятельности.

Я отнюдь не собираюсь вычеркнуть из репертуара великие творения музыкальной истории; Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс, Чайковский — эти и многие другие мастера составляют ядро, от которого никто не должен да и не может всерьёз отказываться. Но даже самые знаменитые композиторы являются авторами сочинений, о которых нам известно лишь очень немногое. Мне не по нраву исторически сложившиеся ограничения и отрицание возможности открытий.

Если классическая музыкальная деятельность будет представлять публике лишь давно известные произведения, да ещё и в неизменной форме, она и впрямь скоро станет уделом незначительного меньшинства, и только члены этой постепенно вымирающей общины будут посещать концерты. И виновата в том будет не музыка, — ведь она, как и прежде, полна жизни! Более глубокую причину следует искать в неспособности заново пробуждать к ней интерес. Часто упоминаемый «кризис классики» — это кризис не музыки, а фантазии и тех идей, что вдохновляют публику. Я люблю вспоминать знаменитое высказывание Рихарда Вагнера: «Дети мои, создавайте новое! Новое и только новое! Если будете держаться за старое, окажетесь в дьявольских лапах творческого бессилия и станете самыми что ни на есть убогими творцами!»

СТАВКА НА ОБКАТАННЫЙ РЕПЕРТУАР СЕБЯ НЕ ОПРАВДАЛА

Если концертные залы полупусты, нельзя продолжать делать то, что делалось прежде, нужно искать новые способы привлечения публики. И когда продажа компакт-дисков идёт медленнее, чем хотелось бы, надо не причитать, а спросить себя, почему так происходит и соответствует ли предложение спросу. Фирмы по выпуску компакт-дисков слишком долго делали ставку на обкатанный репертуар, а это означало для них только одно: снова и снова выпускать симфонии Бетховена и «Времена года» Вивальди, снова и снова записывать «Фигаро» и «Кармен», снова и снова издавать хиты из концертов и опер, доказавшие свою популярность и хорошо продающиеся. Один только Герберт фон Караян оставил после себя четыре полных записи девяти симфоний Бетховена и семь версий «Патетической» Чайковского. А количество пластинок и компакт-дисков с «Временами года» Вивальди могло бы войти в книгу рекордов Гиннеса.

Рынок буквально наводнён такой продукцией. И вот, когда стало ясно, что она остаётся лежать на полках, фирмы вспомнили о славном прошлом и обратились к былым звёздам. Они бросились обновлять забытые записи и спешно разыскивать интересные фрагменты, которыми можно было бы накормить голодную публику. Но обращение к архивам принесло лишь временный успех. Очень скоро спрос был удовлетворён, так как каждый любитель музыки уже имел в своём шкафу «непреходящие ценности классической музыки» и не собирался их дублировать, Но фирмы продолжали идти давно проторёнными путями, что, на мой взгляд, было серьёзной ошибкой.

СМЕЛЫЕ IDEPENDENT LABELS

Экспериментировать и предлагать малоизвестные сочинения осмеливались лишь небольшие фирмы, которых расплодилось теперь немало и которые довольно успешно развиваются. Когда я много лет тому назад хотел записать свой первый компакт-диск не с Брамсом или Чайковским, а захотел с Куртом Вайлем, Шнитке и Такемицу, многие только качали головой. Крупные фирмы моим предложением не заинтересовались. Мол, если амбициозный Дэниел Хоуп хочет дебютировать компакт-диском, пусть играет известную, всеми любимую музыку, а не режущие ухо опусы аутсайдеров.

У меня на этот счёт было другое мнение. Конечно, большие скрипичные концерты классиков и романтиков — это фундамент репертуара скрипачей. Но есть огромная разница между игрой в концертном зале и записью на CD, так сказать, для вечности. К двадцати годам я разучил много знаменитых скрипичных концертов, но при этом чувствовал, что ещё до них не дозрел. Когда я заглянул в каталог, меня потрясло не только огромное число записей, но прежде всего то, кем они сделаны. Менухин, Хейфец, Ойстрах, Буш, Шеринг Перльман, Цукерман, Муттер — почти бесконечный ряд величайших мастеров. И всегда с самыми лучшими оркестрами и легендарными дирижёрами. Я сказал себе, что мне, в отличие от скрипачей прошлого, быть может, всего раз в жизни удастся записать одно из великих произведений, поэтому не стоит торопиться делать это слишком рано.

Вместо этого я хотел записать диск с современной музыкой, которой я в ту пору занимался особенно интенсивно. Я встретил понимание у небольшой английской фирмы «Nimbus Records», и она подхватила мою идею. К нашему удивлению, диск имел такой успех, что мы сразу же приступили к следующему проекту, сольной программе из произведений Шнитке, Арво Пярта и Пендерецкого. Диск тоже продавался лучше, чем мы предполагали. Для меня это послужило доказательством того, что публику никогда не следует недооценивать. Я далёк от мысли утверждать, что большинство людей будет с большим удовольствием слушать Шнитке, чем Моцарта, но готовность знакомиться с чем-то необычным всё же значительно сильнее, чем обычно думают. В первую очередь открыта новому молодёжь, которая вовсе не привязана к общепризнанным хитам. Многие молодые люди охотно участвуют в поисках чего-то нового и вовсе не чужды экспериментам.

ПАБЛИСИТИ — ВЕЩЬ ЖИЗНЕННО ВАЖНАЯ

«Ремесла без шума не справить», гласит немецкая пословица, а музыка — такое же ремесло, как всякое другое. Художник должен быть на слуху, поддерживать к себе интерес, разумеется, в позитивном плане, иначе при неблагоприятных обстоятельствах его вытеснят из дела. Именно в трудные времена усложняется положение солистов, так как на них экономят в первую очередь. Чтобы привлечь к себе внимание, без помощи средств массовой информации не обойтись. Но пока ты не являешься обладателем известного имени, попасть в зону их внимания трудно, так как и устроители концертов, и производители дисков риску предпочитают надёжность. Если не считать специализированных газет, посвящённых культуре, и претенциозных телеканалов, таких, как «Arte»{4} и «3sat»{5}, прессу, радио и телевидение интересуют в основном раскрученные звёзды и крупные события. Только таким образом можно делать высокие тиражи и добиваться квот — таков девиз масс-медиа. Принимать участие в ток-шоу — дело для многих музыкантов непривычное, но если туда попадёшь, можешь быть уверен: тебя запомнят многие. Посетители концертов десятки раз заговаривали со мной, если я незадолго до этого появлялся в телевизионной программе. И если бы вместо этого я дал в какой-нибудь церкви сольный вечер из произведений Баха, резонанс, не сомневаюсь, был бы значительно меньшим.

ПУГЛИВОЕ РАДИО

Сходная ситуация и на радио. Вообще-то радио играет огромную роль в деле популяризации музыки. Но с недавних пор оно присоединилось к общему тренду и делает ставку почти исключительно на лёгкую популярную музыку. Выпавших из обоймы произведений и не очень известных исполнителей на радио избегают столь же пугливо, как и тех композиций, что звучат дольше десяти минут. Ринго Старр как-то сказал, что на современном радио «Битлс» никогда бы не появились. Транслируют, как правило, только то, что годится для прослушивания «между делом». Готовность внимательно слушать не требуется. И никого не волнует, что музыка таким образом деградирует и постепенно превращается в шумовую завесу.

Я ничего не имею против классических хитов; это великолепные, часто гениальные композиции, не случайно столь любимые публикой. Но почему нужно передавать только их, да ещё в отрывках? Почему из всех сочинений Вивальди можно услышать только «Времена года», а не какой-то другой из пятисот его гениальных концертов? Новые хиты появлялись бы незамедлительно, если бы радио знакомило с ними слушателей. И где многочисленные, практически неизвестные сочинения, с которыми очень даже стоит познакомиться? Почему бы не делать передачи, которые подводили бы к пониманию редко исполняемой музыки и без назойливых поучений готовили к её восприятию?

Как показал редкий пример из культурной программы радио NDR{6}, публика весьма охотно принимает отклонения от составленных с помощью компьютера программ с хитами и музыкальными отрывками. Радио посвятило прощанию с «Beaux Arts Trio», ансамблем, в котором мне довелось играть почти семь лет, почти целый день, перекроило стандартную схему и в результате в эфире прозвучало много записей камерной музыки, для которых обычно не находится места. Отклики были однозначно положительными, что говорит о том, сколь велика в публике тяга к новому, к расширению собственного горизонта.

После этого меня пригласили на радио, когда отмечалось двухсотлетие со дня рождения Феликса Мендельсона-Бартольди. Я принимал участие в четырёхчасовой передаче, транслировавшейся прямо в эфир, в качестве одного из комментаторов — там были и музыка Мендельсона, и звонки слушателей, было даже интервью с правнуком композитора. И в этом случае формат был непривычно открытым, но публика не чувствовала себя утомлённой, а с большим удовольствием слушала передачу. Мне кажется, важнейшая, заслуживающая всяческой поддержки задача заключается в том, чтобы и дальше идти по этому пути, развивать новые формы передач и активнее привлекать радио для популяризации классической музыки.

СОЛИСТ В ШКОЛЕ

«Вам всё это действительно интересно?» — спросил я Морица и Лену, так как у меня вдруг мелькнула мысль, что я зашёл слишком далеко, излагая свои взгляды на музыкальный бизнес. Собственно, мне хотелось всего лишь немного подготовить моих друзей к первой вылазке на концерт и рассказать им кое-что о действующих лицах — оркестре, дирижёре, солисте. Но они меня успокоили. До этого они, конечно, не задумывались таких вещах, но были рады возможности, так сказать, бросить взгляд за кулисы этого предприятия.

А что делаю я, чтобы оживить интерес к классике? — поинтересовались они. Стоять на сцене и давать концерты — хорошо и прекрасно, но какая от этого польза, если на них не приходят молодые люди? Вопрос, заслуживающий внимания. Есть много возможностей заинтересовать молодёжь, одну из них я получил благодаря проекту, который создал пианист Ларс Фогт. Он называется «Rhapsody in school», «Школьная рапсодия», и действует с 2005 года; его цель — подготовить детей к первому эмоциональному контакту с музыкой, что очень сложно сделать дома, в семье.

Задумано всё было так: музыканты, заявившие о готовности участвовать в проекте, в городах, где они в это время выступают, приходят в школу и на сдвоенном уроке рассказывают детям и подросткам о своей профессии и классической музыке, играют отрывки из музыкальных произведений и стараются вызвать детей на контакт. Причём прямо в классной комнате.

И вот однажды в берлинской школе, стоя перед полусотней детишек шести–девяти лет, я понял, как плохо большинство из них ориентируется в классической музыке и как мало они о ней узнают на школьных уроках. Кто такой Моцарт, что такое симфония, как звучит скрипка — об этом они не имели никакого представления. Зато песенку рэпера 50Cent знали почти все, тогда как имена Бетховена или Брамса им ни о чём не говорили. А когда я попросил их напеть какую-нибудь мелодию, то услышал популярные песенки, а не песни, например, Шуберта или Мендельсона. Но всё-таки в завершение встречи, когда я сыграл им жигу Баха, они не только внимательно слушали, но даже признались: «Ого, звучит классно!» «Распсодия в школе» призвана показать мальчикам и девочкам, что, кроме рока и попсы, есть другая музыка, продемонстрировать им, как она звучит и какие эмоции вызывает, быть может, даже «заразить» их Моцартом и Бахом. Это всего лишь скромное начало, не более того, но если удаётся пробудить у кого-то из них интерес, если дети какое-то время смогут сидеть спокойно и внимательно слушать, можно признать, что урок прошёл не зря. А может, у кого-то даже появится желание научиться играть на том или ином инструменте или, по крайней мере, когда-нибудь пойти на концерт.

Как это сделали Мориц и Лена, сидящие сейчас в концертном зале и слушающие увертюру к «Вольному стрелку» Вебера. Замечательное произведение эпохи немецкого романтизма, как написано в программке, к тому же идеально подходящее для первого посещения концерта. Во-первых, они видят и слышат оркестр в полном блеске, со всеми его инструментальными группами, во-вторых, сама музыка прямо-таки создана для того, чтобы непосредственно затрагивать душу слушателя, вызывать самые разные эмоции и окрылять фантазию. Такое чувство, будто перед тобой открывается мир девственной природы, и ты переносишься в лес с его прекрасными и светлыми или жутковатыми и грозными явлениями, тебе кажется, будто в зарослях происходит что-то таинственное и страшное, но потом солнце снова выглядывает из-за туч, и всё вокруг успокаивается.

ОПРЕДЕЛЯЕТ ЛИ СОЛИСТ, ЧТО ЕМУ ИГРАТЬ

Увертюра к «Вольному стрелку», потом скрипичный концерт Бетховена, а после перерыва — симфония Дворжака «Из Нового света»: программа хотя и несколько традиционная, но для новичков вроде моих друзей самая подходящая. Разнообразная, хорошо составленная, без чрезмерно длинных произведений. Я бы не советовал начинать знакомство с классической музыкой сразу с трудных для восприятия вещей. Такие огромные опусы, как восьмая симфония Антона Брукнера или шестая Густава Малера, длятся не менее 85 минут каждая, а это означает повышенные требования к слушателю, что, в свою очередь, может вызвать у него отторжение. Надо сначала ближе познакомиться с музыкой, только тогда ты научишься воспринимать её с удовольствием.

Возможно, для Морица и Лены было бы лучше начать с фортепианного концерта Моцарта, рояль с его сглаженным звуком легче воспринимается на слух, чем иногда резкая, а то и царапающая слух скрипка. Но этот вопрос не поднимался, я не пианист, я скрипач, а Мориц и Лена хотели увидеть на сцене именно меня. Кроме того, они выразили желание узнать, как составляются концертные программы. Могу ли, например, я как солист влиять на то, что намерен сыграть, или устроитель концерта называет то, что хотел бы услышать? К счастью, я как музыкант продвинулся уже достаточно далеко и чаще всего сам решаю этот вопрос. Но вначале у меня не было этой свободы. Молодые музыканты, только начинающие карьеру, радуются любому предложению и, естественно, играют то, что от них требуют.

Обычно концертные программы составляют, исходя из наличных возможностей. Это значит, что устроитель концерта или владелец симфонического оркестра сначала набрасывает план выступлений на сезон, а потом узнаёт, какие солисты свободны и доступны по цене. Если главный дирижёр не может руководить всеми выступлениями сезона, приходится нанимать дирижёра со стороны. По-иному обстоят дела, если устроитель не имеет в своём распоряжении собственного оркестра, а работает только с гастролёрами. В этом случае он должен проверить, какие оркестры с какими дирижёрами, солистами и программами в данное время будут гастролировать, подходят ли они для него, сколько им придётся платить и найдётся ли у них время. И всё это надо сделать заранее, задолго до концертов, так как в классической музыке всё планируется года на три вперёд.

Как правило, при составлении программ принимаются компромиссные решения, на которые в немалой мере влияют финансовые соображения. Если один концерт в высшей степени привлекателен и, стало быть, очень дорог, следующий в обязательном порядке должен быть дешевле, но демократичнее в выборе музыкальных произведений, чтобы его посетило достаточное число слушателей. Когда приглашают знаменитого и дорогого дирижёра, экономят на солисте — и наоборот. Если хотят воспроизвести на сцене очень специфическое и редко исполняемое сочинение, но не могут позволить себе нанять нужных исполнителей, обычно либо обращаются к молодым, не известным широкой публике виртуозам, либо отказываются от проекта вообще.

НОВЫЙ ТИП УСТРОИТЕЛЯ

Иногда помогает смешанная калькуляция: часть сезона заполнить выдающимися, изысканными и потому дорогостоящими концертами, а в рождественские дни организовать три больших вечера Баха, вложив в них максимум средств, но зная наперёд, что зал будет полон под завязку и проект принесёт изрядную прибыль.

Так очень часто делают менеджеры младшего поколения, стремящиеся отойти от стандартных программ и испробовать новые модели. Пока они ещё в меньшинстве, но если им удастся удержаться и привлечь достаточно исполнителей, будущее, надо полагать, будет за ними. Во всяком случае, публика умеет ценить готовность к новациям, я сам в этом не раз убеждался. Вот только один пример. Некоторое время назад я получил из Нью-Йорка запрос, не хочу ли я сыграть скрипичный концерт Германа Зутера. Подумать только! Сыграть практически никогда не исполнявшееся произведение почти неизвестного швейцарского романтика в многомиллионной столице Америки, да ещё в Эвери-Фишер-холле, большом зале Нью-йоркской филармонии! Получится ли?

Получилось. Слушателей очень заинтересовало это сочинение, они явно радовались тому, что познакомились с чем-то неизвестным, и поскольку исполнение тоже оказалось удачным, не скупились на аплодисменты. Да и я быстро забыл о своих первоначальных сомнениях и в полной мере наслаждался тем, что в очередной раз открыл прежде незнакомое мне сочинение. Тем более что заставляющий вспомнить Брамса и Макса Бруха концерт Зутера и впрямь заслуживает того, чтобы перестать пылиться в архивных шкафах. Моё любопытство вызвало уже то обстоятельство, что впервые это сочинение сыграл в 1921 году Адольф Буш, выдающийся виртуоз скрипки и тогдашний учитель моего «музыкального дедушки» Иегуди Менухина. Когда я разучил и сыграл этот концерт, у меня было такое чувство, будто я нашёл сокровище. С тех пор я ношусь с мыслью не ограничиться единичным исполнением в Нью-Йорке, а познакомить публику с этим концертом и в других местах. Свою задачу музыканта я понимаю именно так: наряду с исполнением известных шедевров постоянно искать почти неизвестное или малоизвестное, самому всё больше узнавать о музыке и знакомить с тем, что узнал, посетителей концертных залов. Я мог бы, если бы захотел, весь год ездить по миру с «Временами года» Вивальди. Но настоящее творческое удовлетворение от таких поездок получить сложно, так как в мире есть много других вещей, которые мне хочется сыграть.

ВСЁ ВРЕМЯ В РАЗЪЕЗДАХ

Кстати, о разъездах: об этом меня уже спрашивал Ларри, таксист из Сан-Франциско, когда выгружал мой багаж в аэропорту. Не слишком ли утомительно беспрерывно путешествовать, большую часть года проводить в гостиницах и жить на чемоданах, интересовался он. Это цена, которую приходится платить за свою профессию, ответил я, и в моих словах не было даже намёка на сожаление. Когда я начал играть и активно двигался к своей заветной цели — стать солистом, то знал заранее, что мне предстоит. Кто хочет выступать в крупнейших залах мира, тот просто не может быть домоседом. И потом, когда я думаю, в каких чудовищных условиях путешествовали люди раньше, у меня не остаётся повода для жалоб. Когда Моцарт в ноябре 1780 года ехал в почтовой карете из Зальцбурга в Мюнхен, то чтобы преодолеть 160 км ему понадобилось два дня. Сразу после путешествия он в непринуждённых выражениях сообщал отцу, что у него была «огненно-красная, измозоленная задница». Сегодня музыканты путешествуют с гораздо большим комфортом. К этому следует добавить, что во многих городах у меня появились хорошие знакомые и друзья, так что я чувствую себя там как дома. А если после репетиций и концертов остаётся свободное время, даже могу себе позволить побывать на выставках и в музеях, осмотреть достопримечательности.

И всё же это отнюдь не развлекательные путешествия, все они связаны с трудной, хотя и прекрасной работой. Кроме того, к ним нужно интенсивно готовиться. И когда я заглядываю в свой заполненный до отказа календарь-ежедневник, у меня иногда появляется страстная мечта о длительном отпуске, без скрипки, без обязанностей, без концертов, «sans странствий, sans музыкальных праздников, sans everything»{7}, как однажды в минуту крайней усталости сразу на трёх языках написал Мендельсон своей сестре Ребекке.

ВЫСТУПЛЕНИЯ РАСПИСАНЫ НА ГОДЫ ВПЕРЁД

Во избежание недоразумений я тогда сказал Ларри: быть очень занятым и уже сегодня знать, что будешь играть через два или три года — совсем не повод для жалоб. Напротив, это как раз и было моим заветным желанием — стать востребованным солистом и получать как можно больше предложений.

Я поведал Ларри, как всё началось. Когда мне было пять лет, отец спросил меня, действительно ли я хочу стать скрипачом; об этом, кстати, я объявил своим родителям ещё раньше, в четырёхлетнем возрасте, но спустя год я решил уточнить у отца, будет ли у меня в таком случае достаточно денег для покупки жевательной резинки. «Если станешь знаменитым, — ответил он, — сможешь покупать столько резинки, сколько захочешь». Вот тогда я принял окончательное решение, и пути назад уже не было.

Но всё же иногда я спрашиваю себя, не лучше ли было бы иметь для концертной деятельности больше свободы и подвижности, как это вполне естественным образом практиковалось в начале XX века. Если молодой Менухин давал в Берлине удачный концерт, он совершенно спонтанно мог договориться и о втором концерте на следующей неделе, а потом, возможно, и о третьем. Сегодня такое абсолютно исключается, так как сроки выступлений давно определены.

Когда такой известный агент, как Витико Адлер из Берлина, рассказывает о прошлом, понимаешь, как сильно изменилась система музыкальной деятельности. Прежде всего из-за нацеленности всех и вся на экономические проблемы, но также и под влиянием фирм звукозаписи, — ведь нередко они сами решают, какие композиции включать в программу — как подготовку к последующей записи или ради лучшего сбыта уже произведённых CD.

Кроме того, раньше тесные и доверительные личные отношения между музыкантом и концертной дирекцией играли более значительную роль, чем сейчас. «У нас с Менухином были турне, — рассказывал Адлер в связи с 75-летнем музыканта, — когда у меня с ним вообще не было договора, Менухин не знал, какой гонорар он получит, я переводил ему деньги после концертов. Это происходило как бы само собой, и все были довольны».

Сегодня такое случается очень редко. Правда, среди молодых музыкантов заметно стремление к тому, чтобы возродить прежние обычаи. Собственно говоря, это не что иное, как возвращение к опыту Никколо Паганини, который в первой половине XIX века был не только самым знаменитым скрипачом мира, но и уверенным в себе, умелым предпринимателем. Помимо прочего, он стал одним из первых музыкантов, которые совершенно сознательно создавали и умело поддерживали легенды о себе. О Паганини ходили слухи, будто он убил свою невесту и мать, а играть на скрипке его научил сам дьявол. Это, разумеется, были пустые выдумки, но они способствовали поразительному, почти гипнотическому воздействию его музыки.

Известно, что Паганини вместе со своим менеджером планировал и организовывал свои многочисленные турне по всей Европе, что не только давало ему ни с чем не сравнимую личную свободу, но и приносило изрядные барыши, которые он большей частью проигрывал в казино.

Некоторые музыканты сегодня уже не хотят, чтобы их выступления на годы вперёд планировали агенты, продюсеры и менеджеры, и устраивают свои концерты без помощи третьих лиц, сохраняя за собой авторские права на свою продукцию, и даже сами организовывают сбыт своих компакт-дисков. Благодаря этому для музыкальной деятельности открываются совершенно новые возможности. В ситуации, когда всё меньше посетителей из финансовых соображений готовы заранее покупать абонементы на весь сезон, стоило бы задуматься о более гибком планировании концертов.

ПОДГОТОВКА К ВЫСТУПЛЕНИЮ

Но эти времена ещё не наступили, сегодняшний концерт был намечен заранее. Я буду играть Бетховена, и среди публики сидят мои друзья. Сами они, скорее всего, не пришли бы, ведь они всегда обходили концертные залы стороной, — не только потому, что довольствовались редкими передачами по радио и несколькими компакт-дисками, но и из-за устоявшегося мнения, будто концерты — дело старомодное, давно устаревшее. Кроме того, им мешало ощущение, что они слишком мало разбираются в музыке и среди посвящённых будут выглядеть белыми воронами. Мне интересно, что они скажут после сегодняшнего вечера и после всего, что я им рассказал о музыке, а особенно о концертах в живом исполнении. Из динамика в моей гримёрке раздаются последние такты ликующей музыки увертюры к «Вольному стрелку» — верный знак того, что подходит моё время. Осторожный стук в дверь, инспектор оркестра просовывает в щель голову и приглашает меня на выход. Иным этот момент кажется приглашением на казнь. Ещё один быстрый взгляд в высокое настенное зеркало, проверяю, хорошо ли сидит фрак (в отличие от других концертов, сегодняшний предписывает традиционную одежду), я беру скрипку, делаю глубокий вдох и направляюсь к ведущей на сцену двери. Сколько бы раз я ни выступал в роли солиста, это всегда значительный, волнующий момент.

КУЛЬТ ЗВЁЗД БЫЛ ВСЕГДА

Преклонение перед музыкальными дивами старо, как мир. С тех пор как существуют оперные театры и концерты, у публики всегда были не только безгранично любимые, но и боготворимые фавориты. Особое восхищение вызывали певцы и певицы, что нередко принимало истерические формы и ни в чём не уступало культу сегодняшних звёзд. Одной из таких звёзд первой величины был известный всей Европе итальянский кастрат Фаринелли (1705–1782), чья легендарная слава дожила и до сегодняшних дней; драма его жизни даже послужила основой сценария фильма (1994). Когда он впервые выступил в Лондоне, одна леди так бурно выражала свой восторг, что едва не лишилась сознания, всеобщее мнение было: «Фаринелли — это бог!»

Обожествлялись также такие оперные примадонны, как Мария Малибран (1808–1836) или «шведский соловей» Йенни Линд (1820–1887), дебютом которой в Копенгагене мужская часть слушателей была так восхищена, что впряглась в карету певицы и дотащила её до гостиницы.

Среди инструменталистов надо в первую очередь выделить пианистов и скрипачей, которых публика почитала прямо-таки коленопреклонённо, несмотря на их экстравагантные выходки и причуды. Самые известные примеры — венгр Ференц Лист (1811–1886), признанный всей Европой «король рояля», и итальянский скрипач Никколо Паганини, (1782–1840), который не только своим виртуозным искусством, но и экстравагантным обликом приводил публику в состояние транса, став культовой фигурой на всём континенте.

К тем счастливцам, кому довелось «вживую» увидеть и услышать «дьявольского скрипача», принадлежал поэт Генрих Гейне. Его отчёт о концерте Паганини в Гамбургском городском театре в июне 1830 года яркими красками воспроизводит картину всеобщего восторга, какой Паганини вызывал везде, где бы ни выступал:

«Если уж средь беда дня, под зелёными кронами гамбургского Юнгфернштига, Паганини производил впечатление чего-то сказочного и необычайно странного, то как же поразил меня его зловеще-живописный облик вечером на концерте! Концерт давали в гамбургском Театре комедии, и любители музыки заранее набились туда в таком количестве, что мне с большим трудом удалось добыть себе местечко около оркестра. Хотя был почтовый день, в ложах первого яруса присутствовали все просвещённые представители торгового мира, весь олимп банкиров и прочих миллионеров — богов кофе и сахара, вместе с их толстыми богинями. В зале царила молитвенная тишина. Все взгляды были устремлены на сцену. Все уши приготовились слушать. Мой сосед, старый торговец мехами, вынул из своих ушей грязную вату, собираясь как можно полнее вобрать в себя драгоценные звуки, за которые он отвалил два талера. Наконец на эстраде появилась тёмная фигура, словно вынырнувшая из преисподней. Это был Паганини во всём чёрном — вероятно, такие одеяния предписывалось адским этикетом при дворе Прозерпины. Чёрные панталоны самым жалким образом свисали с его тощих ног. Длинные руки казались ещё длиннее, когда, держа в одной руке скрипку, а в другой — опущенный книзу смычок и почти касаясь ими пола, он отвешивал публике свои необычные поклоны. В угловатых движениях его тела было что-то жутковато деревянное и в то же время настолько шутовское и животное, что эти поклоны невольно вызывали смех; но его лицо, казавшееся при ярком свете ламп ещё более мертвенно бледным, выражало такую мольбу, такое тупое смирение, что смех умолкал, подавленный невыносимой жалостью. У кого научился он этим поклонам, у автомата или у собаки? И что выражали его глаза? Был ли это умоляющий взгляд смертельно больного человека, или за всем этим скрывалась насмешка хитрого скряги? И кем был он сам? Живым человеком, который, подобно умирающему гладиатору, в предсмертной агонии на подмостках искусства старается позабавить публику своими последними судорогами? Или восставшим из гроба мертвецом, вампиром со скрипкой в руках, жаждущим высосать если не кровь из нашего сердца, то, во всяком случае, деньги из нашего кошелька? Такие вопросы теснились в наших головах, пока Паганини без устали отвешивал свои поклоны. Но подобные мысли сразу исчезли, когда этот потрясающий музыкант прижал скрипку к подбородку и начал играть…» («Флорентийские ночи»).

ПОЖАЛУЙТЕ НА СЦЕНУ, ГОСПОДИН ХОУП

Быть музыкантом и служить музыке — не профессия, а образ жизни.

Исаак Стерн, скрипач

КЛАНЯТЬСЯ НАДО УМЕТЬ

Я дал Лене и Морицу перед их первым походом на концерт почитать текст Гейне о Паганини, и они от души повеселились, читая про забавные кривляния итальянца перед концертом в Гамбурге. Может, и я подражаю великому мастеру, спросили они шутя, а потом всерьёз поинтересовались, учат ли теперь музыкантов правильно кланяться.

Возможно, в современных высших музыкальных училищах действительно предусмотрены такие уроки, но если их дают, то явно недостаточно. В любом случае, многие ведут себя так, словно они этому никогда не учились и никогда не тренировались перед зеркалом — причём не только молодые, но и музыканты в возрасте, давно выступающие на сцене. Часто их поклоны кажутся неловкими или манерными, а то и просто смешными. Глубокие поклоны могут произвести впечатление чрезмерного усердия, едва заметный кивок головой воспримут как признак высокомерия. Идеальный поклон оказывается где-то посередине: элегантно, скромно, с уважением. Следует избегать всего экзальтированного, театрального, например, посылать воздушные поцелуи или прижимать руку к сердцу. А также судорожно хвататься рукой за рояль, как это часто делают, кланяясь, пианисты. У актёра Клауса Марии Брандауэра, с которым я много раз выступал, своя собственная манера: он просто стоит, когда публика аплодирует, и только в самом конце делает один-единственный чуть заметный поклон. Когда находишься рядом с ним, не знаешь, как себя вести — стоять прямо или чуть наклонив голову, как привык.

Во всяком случае, знаменитый Паганини был склонен к утрированному поведению на сцене. Но в остальном он был во всех отношениях неординарной личностью и, без сомнения, величайшим скрипачом всех времён.

У ДВЕРИ, ВЕДУЩЕЙ НА СЦЕНУ

Но вернёмся к концерту. От моей гримёрной до выходящей на сцену толстой деревянной двери всего несколько шагов по почти безлюдному коридору. Кроме служащих менеджмента и двух рабочих сцены виден только инспектор оркестра. Он исполняет обязанности дежурного и, пока оркестр играет на сцене, следит за тем, что происходит за кулисами. В первую очередь за тем, чтобы своевременно появился солист.

Один знаменитый коллега-скрипач из-за нарушения суточного ритма организма в связи с перелётом через несколько часовых поясов прилёг как-то в гостиничном номере перед концертом и заснул так крепко, что его не могли разбудить ни будильник, ни телефонные звонки. Инспектор в буквальном смысле вытащил его из постели, чтобы тот не опоздал к началу своего выступления.

Ну а когда идёт прямая передача концерта по радио, за кулисами стоит пара сотрудников радиостанции с наушниками на голове и ждёт сигнала об окончании дикторского текста и начале следующего номера программы.

Но сегодня никаких радиопередач. Я стою, так сказать, в полной боевой готовности недалеко от двери, но не прямо перед ней, а, безопасности ради, на некотором отдалении. Потому что через несколько мгновений инспектор рывком откроет её, чтобы впустить дирижёра, когда тот под аплодисменты публики покинет сцену.

Это тоже часть устоявшегося концертного ритуала, который нельзя нарушать. Нельзя допустить, чтобы дирижёр сам открывал дверь и протискивался в неё.

А В ПАРТЕРЕ…

Тем временем Мориц и Лена сидят на своих местах, впервые в жизни слушая классическую музыку в живом исполнении. Потом они рассказали мне, какое это было захватывающее переживание. «Вольного стрелка» они ни разу не видели на сцене, но были уверены, что уже из увертюры узнали многое из того, что я им рассказывал о томительно-прекрасном действии оперы. «Куда больше, чем если бы просто послушали диск», — признались они, когда мы встретились после концерта. Особое впечатление на них произвели контрасты, смена красок и настроений. Лена даже запомнила чудесную мелодию кларнета, которую Вебер отдал любящей, трепетной девушке Агате, и то и дело напевала её про себя.

Сейчас, после бурного финала, они внимательно наблюдают за тем, что происходит. Отзвучал последний аккорд, дирижёр опускает руки, кладёт на пульт дирижёрскую палочку и два-три раза под гром аплодисментов кивает оркестру. Означает ли это, что он доволен?

«Даже если и нет, он бы виду не показал», — пояснил я им позднее. Точно так же, как оркестр или отдельные музыканты ничем не выдадут своего недовольства работой дирижёра. Потому что все, находящиеся на сцене, — настоящие профи. Критические замечания, если в них будет нужда, они выскажут за кулисами, безо всякой публичности. Если действительно что-то было не так, чего, впрочем, публика могла и не заметить, позже об этом будет сказано без обиняков. Но на ярко освещённой сцене об этом не может быть и речи.

Наконец дирижёр широким жестом приглашает музыкантов встать, элегантно поворачивается к публике и кланяется. Какое-то время он наслаждается аплодисментами, кланяется ещё, просит музыкантов сесть, сходит со своего помоста и под не стихающие аплодисменты устремляется к двери, из которой вышел перед началом концерта. Как только он к ней подходит, она открывается словно сама собой, он уходит, дверь снова захлопывается. «Всё было безукоризненно», — скажет потом Мориц; уж он-то знает, что значит точно рассчитать время.

БЕЗ ГЛАЗКА НЕ ОБОЙТИСЬ

В наружных дверях квартир эти маленькие отверстия называют глазками, благодаря им можно увидеть, что творится на лестничной площадке. Глазки — это непременная принадлежность и той двери, что выходит на сцену. Глазки необходимы, чтобы бесперебойно работало то, что Мориц назвал таймингом, или точным расчётом времени. Через этот глазок инспектор видит сцену, ждёт, когда дирижёр приблизится к двери, распахивает её, впуская маэстро, и сразу закрывает.

Для Леонарда Бернстайна в этот самый момент всегда держали наготове белое полотенце, рюмку виски и зажжённую сигарету, абсолютно необходимые для великого «Ленни», который после своего выступления в роли дирижёра всегда выглядел так, словно его только что вытащили из воды, и срочно нуждался в успокоении нервов. Сегодня наготове держат только стакан воды и полотенце. Маэстро вытирает им пот с лица, быстро проводит рукой по голове, приглаживая волосы и одновременно прислушиваясь к аплодисментам в зале.

В этот момент я ещё не играю никакой роли, я, так сказать, нахожусь в фазе ожидания. Но при этом замечаю, что дирижёр не так уж и доволен, как старался выглядеть на сцене. Вероятно, какой-то пассаж увертюры получился не таким, как ему хотелось. Но инспектор снова берётся за дверную ручку. Аплодисменты не утихают, значит, надо ещё раз выйти на поклон. Разумеется, это тоже ритуал. Чем больше, как говорят артисты, «вызовов», — по-английски это называется «curtain calls», даже если занавес отсутствует, — тем лучше. Каждый музыкант надеется, хотя, возможно, и не признается в этом, что аплодисменты будут продолжаться как можно дольше, и его будут часто вызывать на сцену. Особенно ревниво следят за тем, кому публика аплодирует дольше всего и кто чаще выходит кланяться, оперные звёзды. В очень редких, исключительных случаях оркестр, когда дирижёр под аплодисменты выходит на сцену, играет громкий аккорд. Это называется «туш» и означает наивысшее уважение и почитание. Поскольку это действительно случается крайне редко, в таких случаях в публике обычно возникает лёгкое замешательство.

Для дирижёра сегодняшнего концерта дело ограничивается вызовом, но ведь концерт только начался, крупные номера программы ещё впереди. Он снова выходит на сцену, приближается к своему пульту, подаёт кларнетистке, отличившейся при исполнении любовной темы Агаты, знак встать и принять именно ею заслуженные овации. Затем ещё раз приглашает встать оркестр, кланяется и возвращается за кулисы.

СМЕЛЕЕ В БОЙ

Для музыкантов и публики наступает короткая передышка. В зале слышны шум, покашливания, кто-то листает программку и в который раз просматривает биографические данные солиста, другие вынимают пакетики с конфетами или делятся мнениями о дирижёре и оркестре, а кто-то обсуждает фрак концертмейстера.

За кулисами готовятся к выходу, слегка взволнованно, как всегда в таких случаях, но внешне спокойно и невозмутимо, как и подобает профессионалам. Подбадривающие друг друга взгляды, негромкий возглас: «Ну что же, пора!», взаимное «тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить» и уже на ходу: «Пожалуйста, не так быстро в третьей части». Инспектор открывает дверь — вперёд, на сцену!

Совместный выход дирижёра и солиста тоже происходит по заведённому регламенту. Солист — гость и потому идёт впереди, дирижёр следует за ним, при этом делая движение рукой, как хозяин, дружеским жестом приглашающий гостей в салон. Оркестр синхронно и по возможности элегантно встаёт, приветствуя солиста. Музыканты на сцене, как уже говорилось, весьма точно придерживаются этикета, и перед публикой выказывают вежливость и предупредительность даже в том случае, если терпеть друг друга не могут или вдрызг разругались на последней репетиции. Сейчас, непосредственно перед стартом, споры и дрязги забыты, теперь все они — сплочённый коллектив единомышленников, у которых одна цель — сыграть хороший, быть может, гениальный концерт. Приветственные аплодисменты в зале — тоже часть церемониала, они продолжаются до тех пор, пока солист и дирижёр не подойдут вплотную к рампе. Важно, чтобы оба подошли одновременно, чтобы солист не убежал от дирижёра, если маэстро в летах, или, что давно уже не редкость, дирижёр — это дама на высоких каблуках, которая не поспевает за энергичным солистом.

Пути подхода к рампе в разных залах разные. Иногда выходишь сбоку и идёшь перед оркестром к центру, иногда приходиться выходить сзади и пробираться по узкому коридорчику между струнниками. Неприятное исключение представляет собой концертный зал в Амстердаме с его крутыми лестницами, спускающимися справа и слева к сцене. Выход там всегда сопряжён со страхом, особенно если на тебе лакированные туфли с гладкой подошвой. Если бы не боязнь споткнуться, можно было бы считать, что спускаешься с Олимпа, чтобы осчастливить смертных обитателей земли. Естественно, об этой лестнице и её коварстве рассказывают много историй. Самую забавную мне поведал Мстислав Ростропович. Под руководством уже тогда весьма пожилого Пьера Монтё он должен был играть в Амстердаме концерт для виолончели Дворжака, и Монтё попросил его: «Слава, хотя ты и солист, но в виде исключения пропусти меня вперёд. Иначе тебе придётся минут десять ждать меня внизу. Даже если ты начнёшь спуск, когда мне останется до сцены всего пять ступенек, ты всё равно меня опередишь».

В СВЕТЕ ПРОЖЕКТОРОВ

Но и без ступенек может многое случиться. Я вспоминаю одного коллегу, который, выступая в Сиднее, зацепился за нотный пульт первых скрипок и, обнаружив, что застрял, сильным рывком попытался освободиться. Результат: порванные брюки и гомерический хохот в зале.

Но в этот вечер ничего такого не случилось, мой выход прошёл гладко. Рукопожатие с концертмейстером — это тоже обязательный ритуал, — дружеская улыбка и взгляд в сторону остальных музыкантов, затем, как только дирижёр поднялся на подиум, поклоны публике, сначала прямо перед собой, партеру, затем почтительные кивки направо и налево, вверх, ярусам.

Аплодисменты стихают, дирижёр раскрывает партитуру, берёт в правую руку палочку, бросает ободряющий взгляд в мою сторону, и раздаётся первый аккорд. Музыка зазвучала.

Что в этот момент происходит в голове солиста? Меня много раз об этом спрашивали, но я не мог дать точного ответа. Всегда только беспорядочные обрывки мыслей: не надо было надевать нижнюю сорочку, в зале ужасно жарко; не забыть бы после концерта позвонить своему агенту; на юной виолончелистке на втором пульте вызывающее платье. Сплошь банальные мысли, они могли бы меня отвлечь, если бы я от них тут же не избавлялся. Надо прочно закрыть дверь в повседневную жизнь, сейчас важна только музыка — и ничего больше.

Вступление оркестра продолжается добрых три минуты. Всё это время я мог бы просто стоять и слушать. Но я мысленно играю часть вступления вместе с оркестром, чтобы ощутить музыку, иметь небольшой «задел» перед началом своего соло и не окунаться в игру, словно в холодную воду, когда понадобится чисто исполнить дьявольски трудное собственное вступление.

В зале мне видны лишь немногие из слушателей, не вижу я и своих друзей, они сидят где-то в середине партера. Они просили, чтобы я им кивнул, — разумеется, в шутку. Но если бы я и захотел это сделать, то не смог бы — из-за ослепляющего света прожекторов. Довольно отчётливо я различаю только людей в первом ряду, но я избегаю встречаться с ними взглядом, нарочно смотрю поверх голов. Иногда до меня доносится тот или иной комментарий, даже если сидящие в первых рядах говорят шёпотом. «Вот он, Бетховен», — говорит один; «Чудесное вступление», — шепчет другой. Кто-то, сидящий прямо передо мной, обращаясь к соседу, замечает, что у меня плохо начищены туфли; он даже не даёт себе труда сказать потише, так, чтобы я не слышал.

Я чувствую, как тысячи пар глаз осматривают меня с головы до ног. Как я держу скрипку, хорошо ли сидит на мне фрак, какая у меня причёска. В то же время я чувствую, как музыка Бетховена начинает захватывать меня, и я погружаюсь в этот несказанно прекрасный поток звуков. Своим друзьям я дал прослушать пластинку с записью 1953 года концерта в исполнении Менухина, Фуртвенглера и оркестра Лондонской филармонии — чтобы подготовить их и обратить их внимание на поразительный эффект в самом начале, когда струнники подхватывают пять ритмических ударов литавр и привносят в игру вроде бы чуждый тон. «Ре-диез» скрипок, объяснил я, не вписывается в основную тональность «ре-мажор», но гениальный Бетховен предписал делать именно так, ибо точно знал, как добиться нужного воздействия. Этот эффект замечаешь даже тогда, когда ещё не очень разбираешься в тональностях, квинтовом круге и прочих тонкостях. Важно лишь одно: внимательно и сосредоточенно слушать.

И вот через несколько секунд приходит мой черёд вступать с восходящими октавами, на первый взгляд простыми, но очень трудными для чистого звукоизвлечения. Я прижимаю скрипку к подбородку и начинаю играть. Получилось, вступление удалось. Конечно, можно бы сыграть и лучше, но сейчас я вздыхаю с облегчением. Напряжение постепенно спадает. Мы в царстве музыки.

Глава 9

С НОТАМИ И БЕЗ

Самое лучшее в музыке — не ноты.

Густав Малер, композитор

ОБЯЗАТЕЛЬНО ЛИ МУЗЫКАНТАМ УМЕТЬ ЧИТАТЬ НОТЫ

Сидящие в партере Мориц и Лена, молодые банковские служащие, были в ответе на вопрос о чтении с листа единодушны: «Единственные ноты, в которых мы разбираемся, — это банкноты: евро, доллары и фунты. О музыкальных нотах мы в своё время слышали в школе, но всё давно забыли. Кроме, пожалуй, того, что есть целые ноты, половинные, четверти, восьмые и так далее и что пишут их на пяти линейках».

И всё же им захотелось бросить взгляд в одну их тетрадей, куда записывается музыка. Само собой, это им мало что дало, они узнали только скрипичный ключ. А что означает всё остальное, спрашивали они, тыча пальцем в тактовые черты, знаки альтерации, цифры, дуги легато, вилки крещендо и т.д. Я называл им термины, но тут же добавлял, что они не должны в это вникать. Я и раньше им об этом говорил. Во-первых, давно прошли времена, когда чтение нот было частью общего образования, и во-вторых, на концерты ходили и ходят и без этого. Знание нотной грамоты не является обязательным условием при покупке билета. А если ты только начинаешь знакомиться с классической музыкой, у тебя вряд ли появится потребность сверять с оригиналом, выдержана ли в одном месте пауза в одну шестнадцатую и не пропущен ли штрих тенуто в другом.

Более того, можно стать исполнителем классической музыки, не зная нотной грамоты, хотя такое случается чрезвычайно редко. Самым знаменитым исключением из правил был Лучано Паваротти, не скрывавший, что почти не умеет читать ноты. Он полагался на свой слух и собственную систему разучивания оперных партий, и стал одним из величайших теноров XX века. В поп-музыке исполнители, не знающие нот, — явление отнюдь не редкое. Многие играют исключительно на слух — и получается замечательная музыка.

Правда, в классике музыканты не могут обходиться без нот, это норма. В конце концов, каждое сочинение надо исполнить так, как того хотел и запечатлел на нотной бумаге композитор, тон в тон, такт в такт, со всеми необходимыми характеристиками и указаниями. А иначе зачем великие мастера старались выразить в нотах всё до мельчайших подробностей?

Мориц и Лена в этом усомнились. Если всё так точно предписано — тогда почему музыка звучит не одинаково, но по-разному, в зависимости от того, кто дирижирует, какой солист и какой оркестр её исполняет? Почему Клемпереру для «Пасторальной» Бетховена понадобилось на десять минут больше, чем Караяну? И почему первая запись Гленном Гульдом «Гольдберг-вариаций» Баха звучит совсем не так, как последняя? Этого не произошло бы, если бы все придерживались обязательной первоосновы и всеми силами старались сохранить верность источнику.

ГЛАВНОЕ — ЭТО ТЕМП

Верность сочинению — чрезвычайно актуальная тема, она часто давала повод для ожесточённых дискуссий, причём чаще в театре, чем в музыке. Возьмём «Гамлета»: текст сегодня точно такой же, каким его написал четыреста лет назад Шекспир. Но ни одна инсценировка не походит на другую. Каждый режиссёр и каждый исполнитель несёт на сцену свои собственные представления и толкования, и постановки отличаются друг от друга, как небо от земли. Хотя в музыке отклонения далеко не такие значительные, одинаковых представлений не бывает и здесь. В чём тут дело? Так же, как в текстах драматургов есть лакуны, которые должен заполнить режиссёр, так и ноты, оставленные композитором, говорят не всё. Остаётся игровое пространство, так как многие указания, например, о темпе и силе звука, могут трактоваться по-разному. Моцарт сказал: «Самое необходимое, самое неизменное и самое главное в музыке — это темп». Но этим он не ответил на все вопросы современных исполнителей. Не следует забывать, что нотная запись, включая цифры, значки, чёрточки и буквы, — всего лишь вспомогательное средство. Далеко не всё выражается с её помощью однозначно и ясно, многое по необходимости остаётся двусмысленным и нуждается в том или ином толковании исполнителей.

В эпоху барокко каждый музыкант был даже обязан придавать тому, что зафиксировано в нотах, свои собственные вымыслы и украшательства, то есть импровизировать.

Ноты в известной мере образуют лишь остов, на котором исполнитель должен строить свою игру. Виолончелист, не включивший в своё исполнение ни одной импровизации, считался бы в те времена неизобретательным и скучным. Эта традиция изжила себя только в XIX веке, но сейчас снова возрождается. Тем самым барочная музыка в известном смысле сближается с джазом и world music (музыкой народов мира), где свободное исполнение тоже играет важную роль.

В большинстве классических сочинений тональности указаны недвусмысленно и точно, но над авторскими указаниями, как играть, приходится изрядно ломать голову. Главный вопрос: какая идея в произведении основная? Что имел в виду композитор, когда вносил те или иные обозначения, оттенки, штрихи? Как он представлял себе звучание музыки? Каких эффектов звучания хотел достичь?

Спросить об этом Моцарта или Бетховена мы, к сожалению, не можем. Значит, надо попробовать догадаться, внимательно вчитываясь в ноты, делая соответствующие, как можно более точные выводы и сочетая их со своими техническими возможностями и представлениями о стиле, экспрессии и вкусе. Это одна из важнейших задач на репетициях, когда проверяются все возможные варианты и выбирается самый приемлемый из них.

При этом речь не идёт о том, что верно, а что ложно, но лишь о приближении к оригиналу. И самое главное заключается в том, соответствует ли интерпретация нотному тексту, иными словами, является ли данное толкование убедительным или, по крайней мере, возможным. Всё другое всерьёз во внимание не принимается, и уж во всяком случае, в манере игры не стоит игнорировать указания композитора.

ЧТО СТОИТ ЗА НОТАМИ

Всякий раз, разучивая новое произведение, я долго стараюсь понять, какие мысли и чувства скрываются за нотами. Композитор точно знал, почему записывает музыку так, а не иначе. Но каким было его сокровенное желание и как мне выполнить то или иное его указание? Это долгий процесс поисков и размышлений, и в его завершении я каждый раз надеюсь на то, что нашёл что-то очень важное, то, о чём могу сказать: это касается не только меня, но и других, и, возможно, ещё никем так не исполнялось.

Ноты всегда остаются для меня guideline, которая предоставляет мне определённое пространство, но всё-таки я не имею права отходить от неё слишком далеко. Здесь речь не о самоутверждении исполнителя, который считает, что с нотами он может обходиться, как ему заблагорассудится, а о том, чтобы произведение зазвучало как можно ближе к тому, что представлял себе композитор. Далеко не каждая интерпретация находит единодушное одобрение, особенно если она слишком заметно отличается от остальных. И тогда задаёшься недоуменным вопросом, как можно было взять такой темп или именно таким образом сыграть тот или иной пассаж. Но бывают и другие случаи, когда новое толкование принимается с восторгом, так как оно открывает совершенно новый взгляд на сочинение и неожиданно позволяет публике лучше его понять. И тогда люди говорят: «Поразительно! А мы и не знали, что это может так звучать!»

ТАЙНЫ ПАРТИТУРЫ

Своим друзьям я ещё раньше объяснил, что на пультах перед оркестрантами лежит не полный комплект нот всего произведения, а лишь партия для их инструментов. Эти отдельные голоса, как называют партии музыканты, представляют собой, что вполне естественно, относительно тонкие тетради, совсем не похожие на объёмистый фолиант, каким пользуется дирижёр. Его толстая книга называется партитурой. Слово это, как и многие другие музыкальные термины, заимствовано из итальянского и означает не что иное, как «разделение, распределение». Весь нотный текст поделён на отдельные оркестровые голоса, которые страница за страницей напечатаны таким образом, что все ноты, звучащие одновременно, расположены друг под другом. Верхние строчки отданы деревянным духовым инструментам, за ними идут медные и ударные, далее следуют скрипки, альты, виолончели и контрабасы. В инструментальных концертах обозначен и голос солиста, его место над первыми скрипками. Дирижёр, таким образом, держит в поле зрения всех исполнителей.

Быть может, дилетанту трудно себе это представить, но дирижёры перед первой репетицией часто часами сидят в своём кабинете, читая партитуру, как другие читают роман или мемуары. Читая, они слышат дремлющую в нотах музыку так, словно стоят на концерте перед оркестром. Чем старше и опытнее они становятся, тем глубже проникают в текст и всё больше осваивают сочинения композиторов.

Гюнтер Ванд, великий дирижёр, исполнитель произведений Брукнера, однажды сказал: «Чтение нот приводит в восторг, часы летят, как минуты». И чем чаще читал он своего Брукнера, тем прекраснее и совершеннее, лучше, чем в реальности, звучала в нём эта музыка. Он знал каждую отдельную ноту, но на все репетиции обязательно приносил с собой партитуру, и когда у музыкантов возникали неясности или сомнения, просил их заглянуть в толстый фолиант и в нотах показывал, почему то или иное место надо играть так, а не иначе.

Но на концертах он дирижировал свободно, без партитуры на пульте, как делают многие дирижёры, исполняя симфонии. Если другие так не делают, а кладут перед собой ноты, на это имеются самые разные причины. Одни поступают так по привычке, другие, надо полагать, благодаря этому чувствуют себя увереннее и могут лучше сосредоточиться на музыке. Но предположение, что они плохо знают сочинение и потому не отрываются от нот, не выдерживает критики. Австрийский дирижёр Клеменс Краус обосновывал это коротко и ясно. Когда его спросили, почему он не дирижирует по памяти, Краус ответил: «Потому что я умею читать ноты».

НАДО ЛИ ИГРАТЬ ПО ПАМЯТИ

Обязательного правила, как дирижировать — с нотами или без них, — не существует. Солист тоже не обязан играть по памяти. Хотя сам я играю скрипичные концерты почти всегда без нот, но не вижу ничего плохого в том, что кто-то приносит с собой ноты. Кое-кто из публики смотрит на это иначе. Мне не раз доводилось слышать мнение: если солист играет по нотам, это значит, что он плохо подготовился к концерту. В конце концов, актёры в театре не выходят на сцену с текстом в руках.

Сравнение лишено смысла. Даже если у кого-то лежат перед глазами ноты, он, играя, всё равно в них не смотрит. Они лишь придают ему уверенности, выполняют роль психологической страховки, чтобы в случае крайней нужды можно было на них опереться. Они практически не используются, так как музыкант, прежде чем подняться на сцену, должен полностью владеть сочинением, которое исполняет. Кстати, в театре под сценой есть суфлёрские будки, и забывчивый актёр тут же получает необходимую подсказку.

Не надо также забывать, что память у разных людей функционирует по-разному. У одних она работает как фотоаппарат, и им достаточно беглого взгляда на нотный лист, чтобы запечатлеть его в памяти. Другим нужно на это больше времени, а третьим разучивание и вовсе даётся с большим трудом, из-за чего может пострадать само исполнение. Так почему бы в таком случае не положить перед собой ноты? Ведь самое главное тут совсем в другом: нужно, чтобы удался концерт.

Иная ситуация в камерной музыке. Там почти всегда играют по нотам, не только ради точного и беспрепятственного взаимодействия, но также и для укрепления сознания, что каждый музыкант — часть большого целого.

Но и слушая фортепианное трио или струнный квартет, можно быть уверенным, что каждый музыкант наилучшим образом подготовился к выступлению и не выпадет из ансамбля, если у него вдруг отберут ноты.

В вопросе «по нотам или без них» существенную роль играет уровень знания исполняемого произведения. Чем чаще его играешь, тем независимее становишься от нот. Но когда предстоит премьера произведения высшей сложности, дирижёр, оставляющий в гримёрной ноты Бетховена, Брукнера или Брамса, всё-таки не откажется от партитуры, даже если получил её задолго до концерта. Слишком велик риск, что если во время исполнения случится что-нибудь непредвиденное, дирижёру будет трудно совладать с оркестром.

Играть, как говорится на профессиональном жаргоне, prima vista, с листа, без предварительной репетиции музыкантам приходится очень редко. Во времена Бетховена всё было не так. Премьера концерта для скрипки с оркестром Бетховена, как сообщает его ученик Карл Черни, состоялась «с большим успехом» в декабре 1806 года, «едва ли не через два дня после завершения работы над композицией». Значит, времени для подготовки у музыкантов практически не было. На тогдашних критиков это не произвело особого впечатления, как, впрочем, и сам концерт. Один из них писал: «Если Бетховен и дальше пойдёт по этому пути, то как он сам, так и его публика придут не туда, куда надо».

БЛЕСТЯЩИЕ ИСПОЛНИТЕЛИ БЕЗ НОТ

Кларе Вик, ставшей позднее женой Роберта Шумана, не было тринадцати, когда в 1832 году, она выступила в лейпцигском Гевандхаусе с фортепианными сочинениями своих современников — Шопена, Герца и Пиксиса — то есть с такими пьесами, которые «требуют необычайной быстроты пальцев», как с похвалой писала «Альгемайне музикалише цайтунг». Критик признал за юной пианисткой также «доскональную выверенность стремительных движений рук и немалую выдержку». И под конец добавил: «Кроме того, все эти сочинения девочка играла наизусть».

Отказ от нот не был обязательным требованием, но соответствовал новому образу виртуоза, начавшему завоёвывать тогдашнюю музыкальную сцену. Создал этот образ Ференц Аист, который хотел играть на фортепиано так, как Никколо Паганини на скрипке, и стать, подобно итальянцу, непревзойдённым виртуозом на своём инструменте, чтобы публика во всей Европе благоговейно легла у его ног. Лист, первый пианист, в одиночку дававший целый концерт, принципиально играл наизусть. Он обладал не только великолепной памятью, но и редкой способностью с первого взгляда так основательно схватывать совершенно незнакомые ноты, что даже самые трудные вещи играл практически без репетиций.

Когда Эдвард Григ встретил его в 1870 году в Риме и показал ему свою сонату № 1 для фортепиано и скрипки, Лист тут же сыграл её и при этом столь блестяще сочетал обе партии, что Григ растерялся: «В радостном удивлении я начал смеяться, и всё смеялся, смеялся, как идиот».

Играя сочинения других композиторов, Лист относился к ним свободно и раскованно. Поскольку верность оригиналу, которую сегодняшние исполнители считают чем-то само собой разумеющимся, тогдашняя публика не считала обязательной, свобода трактовки допускалась сравнительно большая. Это отметила и невеста Роберта Шумана Клара, когда впервые услышала Листа в 1838 году в Вене. Поражённая его игрой, она стала пессимистически относиться к собственной карьере пианистки. «Он может играть одно и то же сочинение сегодня так, а завтра иначе. Играет всегда Лист, но душа у него каждый раз другая. Каков он в жизни, таков и в творчестве: бурный, временами холерический демагог, которому требуется всё, всё — а фортепиано самой крепкой конструкции. Он вообще способен за один вечер загнать инструмент в преисподнюю».

Действительно, Лист мог в ходе одного-единственного концерта привести в негодность три фортепиано: у инструментов тогда ещё не было металлической рамы, и они часто не выдерживали его вихревой игры.

С каким экстатическим восторгом обычная публика реагировала на его выступления, можно узнать из отчёта французской газеты «Корсэр» о концерте 1844 года в Париже: «Лист садится за рояль, погружённый в стоящую перед ним задачу, задумчивый, лихорадочно вздрагивающий от наплывов вдохновения. Он рассеянно проводит рукой по клавиатуре, трогает инструмент, ласкает его, нежно поглаживает, словно пытаясь убедиться, что тот его не подведёт, не рассыплется под его руками; затем он разогревается, музыка всё больше увлекает его, и он начинает терзать рояль, не зная жалости. Разбег взят, кто может — поспевай! Охваченная ликованием публика уже не в состоянии сдержать восторга, топает ногами, возникает продолжительный глухой шум, прерываемый непроизвольно издаваемыми выкриками, кто-то шёпотом требует тишины; она не без труда устанавливается, чтобы в конце, в самом апофеозе, снова взорваться громом долго не стихающих аплодисментов».

В описаниях, подобных этому, Ференц Лист предстаёт современной поп-звездой, им восхищаются, его почитают, как своего рода целостное художественное произведение. Всё в нём воспринималось с живейшим интересом, да и сам он использовал практически все возможные средства, чтобы усилить завораживающее воздействие на публику. Невозможно представить себе, какую бурю восторга он вызывал бы, существуй тогда средства массовой информации и современные методы маркетинга.

В МАЖОРЕ И МИНОРЕ

Мажор — активный, мужской принцип,

минор — страдательный, женский.

Роберт Шуман, композитор

«Правда ли, что симфония Дворжака „Из Нового света“ звучит печально? Во всяком случае, не так весело, как скрипичный концерт Бетховена?» Лена и Мориц смотрели на меня с нетерпением. Едва усевшись у меня дома, они задали мне этот вопрос, и я почувствовал, что мне предстоит роль судьи в их споре. А я-то думал, что они первым делом выразят восхищение моим новым обеденным столом, которым я так гордился. И почему возник этот вопрос?

Мориц и Лена помогли мне выйти из затруднительного положения. По пути ко мне они проходили мимо столба для афиш и снова увидели объявление о концерте, которое мы с ними однажды уже обсуждали: на нём фамилия композитора была напечатана маленькими буквами, а фамилия исполнителя — большими. На этот раз они внимательнее всмотрелись в плакат и обнаружили другие подробности, касающиеся отдельных номеров программы: «ре-мажор» для скрипичного концерта Бетховена и «ми-минор» для симфонии Дворжака. Мориц призвал на помощь свои школьные знания и объяснил жене, что минор всегда звучит печально, а мажор, напротив, весело.

Лена засомневалась. Она вспомнила запись скрипичного концерта в исполнении Менухина, которую я давал им прослушать раньше. Да, в целом весело и воодушевлённо, но не только. Иные моменты показались ей нежными и задушевными, почти меланхоличными. И вообще я ведь сам говорил, что Бетховен был совсем не жизнерадостным, а скорее резким, энергичным, часто впадающим в меланхолию человеком. «Где же в таком случае правда? — хотели они знать. — Что означают эти слова — „мажор“ и „минор“?»

Мой план на этот вечер грозил пойти под откос. Я пригласил их, чтобы после CD Бетховена дать прослушать две прекрасные, но довольно сильно отличающиеся друг от друга записи симфонии Дворжака. «Будет вино и музыка симфонии „Из Нового света“», — обещал я. Это была последняя часть моей подготовительной программы к их первому в жизни посещению концертного зала. За хорошим красным вином из Калифорнии они должны были познакомиться в записи на CD с чудесной музыкой, которую великий чех написал в 1893 году в Нью-Йорке. Но теперь оказалось, что музыке придётся подождать, потому что сначала надо обсудить вопрос о мажоре и миноре.

МИНОР ТОЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВЕСЁЛЫМ

В принципе я был согласен с Морицем. Мажор и впрямь считается чем-то сверкающим, ясным, весёлым, тогда как минор звучит чаще всего немного затенённо, тоскливо или меланхолично, даже печально и мрачно. Но, подчеркнул я, только в принципе, а не исключительно и всегда. Сочинения в мажоре отнюдь не всякий раз оставляют впечатление веселья, они тоже могут звучать задумчиво и мечтательно. То же самое можно сказать и о миноре: в сюитах Баха, например, этих небольших танцевальных опусах, встречаются жиги или куранты, звучащие подчёркнуто весело и жизнерадостно, несмотря на то, что написаны они в минорной тональности.

Скрипичные концерты Вивальди тоже написаны в миноре, но вовсе не кажутся абсолютно тоскливыми и мрачными. Кроме того, я напомнил Лене и Морицу о том, что звучало на их свадьбе, состоявшейся меньше года тому назад, на которую они меня пригласили. Для своего первого танца свежеиспечённая супружеская пара выбрала свой любимый вальс из джазовой сюиты Шостаковича, когда-то услышанный ими в фильме «С широко закрытыми глазами» с Николь Кидман и Томом Крузом. Он тоже написан в минорной тональности, но совсем не печален, а скорее мечтателен и полон страстного ожидания.

КАКУЮ РОЛЬ ИГРАЮТ ТОНАЛЬНОСТИ

Первое, над чем, приступая к работе, задумываются композиторы (Бетховен и Дворжак не исключение), — это вопрос о тональности. У них был большой выбор, так как и мажор, и минор имеют по двенадцать тональностей. Почему Бетховен для своего скрипичного концерта выбрал «ре-мажор», а Дворжак для симфонии «ми-минор», нам уже никогда не узнать. Но легко предположить, что они считали их наиболее подходящими для переложения на музыку тех мыслей и чувств, которые их волновали.

Теоретики музыки всегда размышляли над тем, имеет ли каждая тональность только ей одной присущий характер. То есть они в известной мере уподоблялись учёным, которые для каждого свойства характера пытаются найти определённый ген. Есть даже целые каталоги, в которых точно указывается, какое впечатление производит та или иная тональность. Например, «до-мажор» — выражение чистоты и невинности, «ля-мажор» — нарастающей жизнерадостности, «ми-бемоль-мажор» звучит празднично и торжественно, а «фа-мажор» — мягко и ласково. Для минорных тональностей тоже были придуманы свои признаки: «до-минор» считалась тёмной и многозначительной, «ре-минор» — мрачной и зловещей, «си-минор» — строгой и фатальной. К тем, кто особенно интенсивно занимался этим вопросом, относится поэт и композитор Кристиан Фридрих Даниель Шубарт, современник Гайдна и Моцарта. Когда в 1777 году за свободомыслие и критику знати его бросили на десять лет в тюрьму, он сочинил в заключении «Эстетику музыкального искусства», в которой каждой тональности приписал особую характеристику.

Даже если эти характеристики не принимать за чистую монету, не подлежит сомнению, что воздействие сочинения в определённой мере зависит от выбранной тональности. Мажор не всегда только мажор, а минор не всегда только минор, многое связано ещё и с тем, «ре-минор» это или «соль-минор», «ми-бемоль-мажор», «соль-минор» или «до-диез-минор». Тональность окрашивает всю композицию и определяет впечатление, которое она вызывает у слушателя.

МАЖОР И МИНОР УНИВЕРСАЛЬНЫ

Примечательно, кстати, что мажор и минор, по-видимому, одинаково воздействуют на всех людей, даже на тех, кто никогда ещё не соприкасался с европейской музыкой. По крайней мере, к такому выводу недавно пришла группа учёных из Лейпцигского института Макса Планка, исследовавшая обособленно живущее горное племя в африканском Камеруне. Впервые в жизни слушая классическую и поп-музыку, эти первобытные люди испытывали точно такие же эмоции, как и мы, — радость, печаль или страх.

Вот только — и тут я возвращаюсь к исходной точке — на вопрос о том, какие эмоции вызывают мажор и минор, нельзя исчерпывающе ответить с помощью простых слов «весело» и «печально». Дело с «ладами», как называют мажор и минор на профессиональном языке, обстоит совсем не так просто и однозначно. Напротив, если принимать во внимание всю теоретическую подоплёку, оно выглядит довольно сложным. В годы учения я довольно интенсивно и подробно занимался изучением системы мажоро-минора и её господствующей роли в европейской музыке. Но надо ли мне было сейчас рассказывать об этом своим друзьям, делать доклад о больших и малых терциях, интервалах, рядах обертонов и прочих музыкально-теоретических подробностях? Я ведь хотел подготовить их к концерту в живом исполнении, а не бомбардировать специальными научными вопросами.

ЧТО СКАЗАЛ МОЙ ПРЕДШЕСТВЕННИК ЦЕЛЬТЕР О ПРОБЛЕМЕ МИНОРА

Но всё же избежать небольшого экскурса в теорию я не мог, хотя бы из уважения к родственнику. По другому поводу я уже рассказывал Морицу и Лене о своём дальнем родственнике Карле Фридрихе Цельтере, воспитателе и учителе Феликса Мендельсона. Цельтер состоял в тесной дружбе с Гёте, и однажды, как я узнал из их переписки, король поэтов поставил перед музыкантом вопрос: «Откуда идёт почти всеобщее стремление к минору, которое ощущаешь даже в полонезе?»

Я снял с полки книгу и прочёл ответ Цельтера: «Минорная тональность отличается от мажорной благодаря малой терции, которая ставится на место терции большой. Наша теперешняя диатоническая (естественная) гамма вытекает из деления струны. Если делишь её на половинки, получается октава; если на три части — квинта в чистом виде; если же делишь её на пять частей, выходит большая терция. Струну можно делить на сколько угодно частей, но малую терцию всё равно не получишь, хотя и подберёшься к ней почти вплотную. Поэтому малая терция не непосредственный дар природы, а творение новейшего искусства».

Я захлопнул книгу, посмотрел на обоих и увидел, что не очень-то они поняли услышанное. Но всё же разобрались в главном: вопрос о мажоре и миноре зависит от расстояния в гамме между основным и третьим тоном, то есть от того, применяется ли большая или малая терция. При этом малая терция — это, как выразился Цельтер, не дар природы, а искусственное изобретение.

ОТКУДА БЕРУТСЯ НАЗВАНИЯ

Лена взяла в руки один из дисков с записью симфонии Дворжака и прочитала написанное по-английски на обложке обозначение «ми-минор». «Ясное дело, — сказала она, — минор означает малую терцию, то есть моль!» Так как она хорошо владела французским и итальянским языками, само собой, перевод не составил для неё особого труда: mineur и minore значит «малый». Для полноты картины я добавил названия большой терции, то есть мажора, на трёх языках: major, majeur и maggiore (большой).

Но откуда взялись распространённые в немецком языке обозначения Dur и Moll?

Мне не стоило бы вдаваться в этот вопрос, так как этимология в музыке не играет роли.

С другой стороны — и это подтверждает мой собственный опыт, — если уж начнёшь заниматься музыкой, будешь проникать в неё всё глубже и глубже. Поэтому я призвал на помощь свои знания о гармонии.

Обозначения Dur и Moll ведут своё происхождение от маленькой буквы b, посредством которой в средневековых нотах указывалось, как следует играть «си-бемоль» (по-немецки B) внутри гамм, так называемых гексахордов. В зависимости от высоты звучания, букву b делали угловатой (выше) или округлой (ниже). А так как в ту пору любили изъясняться на учёной латыни, то первый знак называли «b durum» («б твёрдое»), а второй «b molle» («б мягкое»). Эти обозначения стали позже употребляться для характеристики «ладов»: Dur и Moll, то есть минор и мажор.

Важно знать, закончил я свой краткий экскурс, что система мажоро-минора, известная нам по классической музыке, используется примерно с 1600 года. Но и раньше была великолепная, чарующая музыка, если мы вспомним, к примеру, о замечательных инструментальных и вокальных хорах эпохи Возрождения. Это же можно сказать и о многоголосых песнопениях позднего Средневековья. Они тоже производили огромное впечатление.

Но только когда на смену церковным тональностям пришла гармоническая система мажоро-минора, музыка получила стимул для нового развития и подарила нам все те грандиозные и возвышенные сочинения, которые можно услышать сегодня в концертных залах. Двумя из них — концертом для скрипки Бетховена и симфонией Дворжака «Из Нового света» — Морицу и Лене вскоре предстояло насладиться в живом исполнении.

До сих пор они терпеливо слушали меня, но наступил момент, когда им явно стала надоедать сухая теория, и захотелось наконец услышать музыку. Чтобы подвести черту, в завершение беседы я напомнил, что рубеж XIX–XX веков обозначил конец господства системы мажоро-минора, и многие композиторы пошли другими путями. Ключевые слова для обозначения новых путей: атональная музыка и додекафония. Я ограничился лишь двумя названиями и предложил подробнее поговорить о них, когда Мориц и Лена на одном из последующих концертов столкнутся с Шёнбергом или Веберном.

СМЕНА НАСТРОЕНИЙ И КОНТРАСТЫ

Тем самым я вернул их к вопросу, заданному в начале: звучит ли симфония печально потому, что написана в миноре? Давайте, прежде чем слушать её целиком, проведём маленький опыт, предложил я. Вслушаемся в начало медленной части. Я был уверен, что Мориц и Лена уже слышали чарующе прекрасную мелодию, которую играет английский рожок, не зная, что это Дворжак. Так оно и было. «Как будто видишь перед собой прерию в лучах вечернего солнца», — сказал Мориц. «Мечтательно и меланхолично, — подтвердила Лена. — Так и должен звучать минор».

«Но это „ми-бемоль-мажор“», — заметил я. Не потому, что хотел показать себя большим экспертом, а чтобы проиллюстрировать то, о чём только что говорил: мажор не всегда звучит сияющее и весело, а иногда задумчиво и меланхолично. Кроме того, я хотел показать, что композиторы меняют внутри одного сочинения лады и тональности, чтобы создавать контрасты, побуждать к смене настроения, вызывать новые эмоции, нагнетать напряжение и растворяться в покое. Так поступали и Дворжак, и Бетховен, который написал в тетради наставлений своему ученику, эрцгерцогу Рудольфу: «Многие утверждают, что сочинение, начатое в миноре, должно и заканчиваться в миноре. Многие, но не я. Напротив, я считаю, что в мягких гаммах большая терция в конце будет иметь великолепное, чрезвычайно успокаивающее воздействие. За печалью следует радость, после дождя выглядывает солнце. Это трогает меня, как серебристый свет вечерней звезды».

ОТ LARGO ДО PRESTO

Пауза тоже часть музыки.

Стефан Цвейг, писатель

PARLA ITALIANO?

Лучше всего было бы сначала выучить итальянский и только потом идти на концерт. Так или примерно так с лёгкой иронией говорят новички (сам слышал!), когда листают программку или рассматривают CD-буклет и обнаруживают там сплошь итальянские слова. Однако посещать курсы итальянского перед походом на концерт нет необходимости. Но эта бывшая музыкальная страна номер один действительно оставила в сфере музыки множество языковых следов. Как сегодня английский является наиболее распространённым средством общения и доминирует в повседневной жизни почти всего мира, так и итальянский долгое время был обязателен для музыкантов.

Когда тринадцатилетний Моцарт вместе со своим отцом впервые отправился в Италию, он уже в совершенстве владел итальянским. В течение всей жизни этот язык был ему настолько близок, что он даже той, в которую был безответно влюблён, Алоизии Вебер, сестре своей будущей жены, писал письма по-итальянски, а своему старшему другу Гайдну передал скрипичные квартеты с посвящением на итальянском языке. Моцарт знал также французский и английский языки, но итальянский всё же был для него важнее. Хотя бы по той причине, что опера в то время полностью находилась в руках итальянцев.

Тот, кто хотел добиться известности, должен был писать оперы на итальянском языке и в итальянском стиле. Как, например, Георг Фридрих Гендель, который хотя и привлёк к себе внимание в Гамбургской опере, настоящего успеха добился только в Венеции, Флоренции, Риме и Неаполе и позже со своими итальянскими операми прославился в Лондоне. Его младший коллега Иоганн Адольф Хассе, родившийся в пригороде Гамбурга Бергедорфе и много лет проработавший в Дрездене, в музыкальном отношении тоже был вполне итальянцем, к тому же и женился он на итальянской примадонне. Вплоть до конца XVIII века Италия задавала тон в европейской музыке, точно так же, как сегодня передовые позиции в поп-музыке бесспорно занимают Америка и Великобритания. Ситуация изменилась только с появлением Моцарта. Джоаккино Россини, которого ещё в 1822 году, во время его визита в Вену, встречали с таким энтузиазмом, что Бетховен и Шуберт бледнели от зависти, сформулировал это так: «Немцы с давних времён были большими мастерами в области гармонии, мы, итальянцы, лучше других разбирались в мелодии. Но когда они на севере произвели на свет Моцарта, мы, южане, оказались побеждёнными на нашем собственном поле, ибо этот человек возвышается над обеими нациями».

TERMINI TECHNICI

Поэтому-то, из-за бесспорного господства Италии в музыке, не должно вызывать удивления то обстоятельство, что существующие музыкальные термины все итальянские. Моцарту и его коллегам и в голову бы не пришло переводить на немецкий названия частей симфонии или фортепианного концерта. Бетховен принципиально давал отдельным частям своих сочинений итальянские названия. И лишь очень редко отходил от этого правила, дополняя итальянские термины немецкими словами. Только Роберт Шуман начал указывать темп и названия частей по-немецки, позднее к этому пришёл и Густав Малер. Но в остальном они продолжали пользоваться итальянскими терминами, как и подавляющее большинство других композиторов во всём мире. Русские, чехи, финны, англичане, американцы — все в одинаковой мере пользуются словами «allegro», «andante» или «vivace». Даже французы, придающие большое значение суверенности своего языка, за редкими исключениями называют части своих симфоний и концертов по-итальянски.

Преимущества очевидны: музыкальная жизнь вот уже несколько столетий интернациональна, на концертных площадках и оперных сценах работают вместе музыканты из самых разных частей света. Единые, понятные всем специальные термины помогают преодолевать языковые барьеры. Но и тут не обходится без проблем: хотя всем музыкантам знаком термин andante, по вопросу о том, каким должен быть темп — быстрым или медленным — мнения часто расходятся. Проблема темпа, особенно в исполнительской практике классических произведений, даёт много материала для дискуссий.

Что касается личного общения, то музыканты сегодня редко прибегают к итальянскому. В большинстве случаев они пользуются английским или даже немецким, которым хорошо владеют многие исполнители из восточноевропейских стран. Иное дело, когда иностранный дирижёр или солист оказывается в Италии: от него ждут, что он будет говорить на italiano. То же самое можно сказать об Испании или Франции, где исходят из того, что музыкант должен хотя бы частично знать язык принимающей страны.

ПЕРЕВЕДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА

Если для профессиональных музыкантов итальянские термины — это нечто само собой разумеющееся, то новичкам в концертном зале они чаще всего мало о чём говорят, особенно когда слушатели редко проводят свой отпуск в Италии или вообще не имеют представления об этом языке. В таком случае, почему бы не включать в программки перевод специальных терминов? Пока такая практика в помощь начинающим станет обычным делом, пройдёт некоторое время. Поэтому я прямо сейчас предлагаю первую порцию наиболее часто встречающихся обозначений частей, фраз и темпа.


Adagio — медленно, спокойно;

Adagietto — довольно медленно, но короче и быстрее, чем Adagio;

Agitato — взволнованно, возбуждённо;

Allegro — оживлённо, быстро;

Allegretto — оживлённо, но не так быстро, как Allegro;

Andante — неспешно, в меру взволнованно;

Andantino — одно из обозначений умеренного темпа в музыке, более оживлённого, чем Andante;

Animato — оживлённо, взволнованно и с воодушевлением;

Assai — довольно, достаточно;

Attacca — без паузы, непосредственно примыкая;

Cantabile — напевно;

Con brio — с подъёмом;

Con fuoco — темпераментно, с огоньком;

Con moto — с волнением;

Espressivo — выразительно, ярко;

Furioso — предельно возбуждённо;

Giocoso — весело, шутливо, игриво;

Giusto — точно, соразмерно;

Grazioso — прелестно, мило, грациозно;

Lamentoso — жалобно, печально;

Largo — широко, очень медленно;

Larghetto — не так медленно, как Largo;

Lento — медленнее, чем Adagio, но быстрее, чем Largo;

Ma non tanto — но не так;

Ma non troppo — но не столько;

Moderato — умеренно;

Molto — очень;

Presto — очень живо и быстрее, чем Allegro;

Rondo — хоровод; предпочтительно в финальной части;

Scherzo — весёлая часть вместо менуэта;

Sostenuto — сдержанно;

Vivace — живо, быстрее, чем Allegro.

Глава 10

ВЫСТУПЛЕНИЕ, ПАССАЖ И ПОБЕДА

Нет лёгких пассажей, все трудны.

Ганс фон Бюлов, дирижёр

СЛУШАТЬ И ЧУВСТВОВАТЬ

Концерт продолжается. Всё идёт хорошо, подсказывает мне моё чувство. До сих пор всё получалось, ни одного ляпа. Дирижёр, похоже, тоже доволен, время от времени улыбается. Но пока я весь отдаюсь игре, всё звучит более-менее прилично. Как было на самом деле, я узнаю, когда в мозгу снова заработает отдел, отвечающий за критический анализ. Пока же я нахожусь в чрезвычайной ситуации: стою на сцене и играю скрипичный концерт Бетховена.

Только когда концерт закончится, я смогу подвергнуть всё внимательному разбору. Когда, насквозь пропотевший, я зайду в свою гримёрку и положу скрипку в чехол. А может, ещё позже, после приёма, который нам предстоит, или дома, перед тем как лечь спать.

Первая часть закончена. До сих пор всё получалось. Я использую маленькую паузу и чуть подстраиваю скрипку. Дирижёр вытирает платком лоб и ждёт момента, чтобы подать знак к началу Larghetto. С ним происходит то же, что и со мной. Адреналин льётся рекой, бешено стучит сердце. Против этого мы бессильны. Караяну, когда он дирижировал увертюрой «Леонора», телеметрически измерили пульс: в два раза быстрее, чем в спокойном состоянии. За штурвалом своего личного самолёта он чувствовал себя спокойнее.

А как воспринимают концерт Мориц и Лена? Я довольно основательно подготовил их к первому концерту в живом исполнении, успокаиваю я себя. «Для нас это отдых, — говорили они, — а для тебя — стресс».

Но, играя, я не думаю о стрессе. Мне хочется, чтобы вечер удался. Чтобы моя игра понравилась. Чтобы люди, пришедшие меня слушать, что-то получили, от музыки и от меня. В этом всё дело. А не в частоте пульса.

Позже я точно буду знать, удался ли концерт. На самокритику я могу положиться, она не оставляет возможности для самообмана. Другие тоже не собьют меня с толку. Разумеется, я не могу судить, везде ли в зале музыка звучала одинаково, хорошо ли её слышали на самых верхних ярусах. Но взволновала ли моя музыка людей, захватила ли, растрогала, возбудила — это я чувствую. Не могу сказать, как это происходит; может быть, во мне есть какие-то особые чувствительные элементы, которые улавливают колебания и извещают меня, сумел ли я своей игрой и музыкой хоть что-то донести до публики. Иногда я думаю: если хоть одна-единственная фраза в концерте удалась настолько, что все в зале были тронуты до глубины души, и никто уже не сможет избавиться от чар этой музыки, — значит, вечер прошёл не зря.

КАК УВЛЕЧЬ ПУБЛИКУ

Мориц, и Лена поинтересовались, каково это для меня, играть концерт Бетховена, — труднее или легче, чем другие сочинения? Всё трудно, шутливо ответил я словами старого мастера Бюлова, лёгких произведений не бывает. Но если серьёзно, скрипичный концерт Бетховена — один из самых сложных, хотя, возможно, слушателям так не кажется, ибо он не столь виртуозен, как другие. В нём нет внешних эффектов, зато есть почти неземная красота. Он так поразительно ясен и логичен, что возникает чувство: Бетховен просто не мог написать его иначе. Слушая, ты, словно во власти волшебства, уносишься на волнах музыки.

Публика любит это сочинение, оно — одно из самых популярных, исполняемых в концертных залах. Можно даже сказать: для солиста это уже половина успеха. Но бывает и наоборот, особенно когда слушатели не согласны с тем, как солист играет, как обходится с этим бесценным сокровищем.

Труднее поддерживать интерес публики, когда играешь менее популярные сочинения. Когда, например, я играю Альбана Берга или Бенджамина Бриттена, то сверху, со сцены замечаю, как убывает концентрация, потому что многие не находят подхода к композиции. Такие ситуации известны каждому музыканту. Ты играешь и вдруг начинаешь понимать, что уже не все тебя слушают, многие беспокойно ёрзают, откровенно давая понять о потере интереса. Как снова увлечь их, заставить слушать? Это неимоверно трудно. Актёр в театре располагает совсем другими средствами. Я внимательно наблюдал за тем, что делает в таких случаях Клаус Мария Брандауэр, с которым мне приходилось вместе выступать на сцене: он вдруг резко понижает голос, переходит на шёпот, даже вообще перестаёт говорить. Это сразу действует. Люди теряются и навостряют уши, так как боятся что-нибудь пропустить.

Музыканту же приходится полагаться на те средства, которые вложил в сочинение композитор, чтобы поддерживать внимание на неизменно высоком уровне. Солисту нельзя взять да и устроить паузу в надежде заставить публику слушать внимательнее, к тому же есть ещё оркестр, который не может продолжать игру без солиста.

И тем не менее у Брандауэра я научился кое-чему такому, что очень помогает в щекотливых ситуациях. То, что он делает своим голосом, как им модулирует, варьирует его силу, то замедляя, то ускоряя темп речи, — всё это можно воспроизвести и на музыкальном инструменте. Разумеется, возможности тут далеко не безграничны и не всё в наших силах, ведь приходится держаться в рамках, заданных композитором. Но известная свобода у меня как исполнителя всё же есть, даже если она и не зафиксирована в нотах.

ТРЮК С ПИАНИССИМО

Один из самых надёжных способов снова пробудить у слегка утомившейся публики интерес к музыке — это, как и в театре, внезапное уменьшение силы звука. Этот феномен известен практически каждому: как только в большой компании за столом кто-то начинает говорить тихо-тихо, едва слышно, — шумная беседа сразу затихает, и все внимательно вслушиваются, чтобы уловить хоть что-нибудь из сказанного.

Так же в музыке. Уменьшается сила звука — почти автоматически возрастает внимание. Все напряжённо слушают, стараясь ничего не упустить. Лично для меня тишайший звук, пианиссимо, — самое прекрасное в музыке. В этом звуке есть нечто таинственное, ведовское, он говорит о столь многом, что мне не остаётся ничего другого, как зачарованно слушать. Без громких, энергичных звуков не обойтись, но содержания в них нередко значительно меньше, чем в мягких, сдержанных пассажах. Само собой разумеется, композиторы всегда знали об особом воздействии смены громких и тихих звуков и весьма плодотворно использовали этот контраст в своих сочинениях. Иногда, словно вспоминая о публике, впадающей временами в дремоту, делали это с юмором, даже некоторой насмешкой. Самый известный тому пример — «Симфония с ударом литавр» Йозефа Гайдна: сначала оркестр играет всё тише и тише, а затем тишину внезапно взрывает фортиссимо удара литавр. И все в мгновение ока стряхивают с себя сонное состояние.

Такой же эффект можно встретить в «Эрцгерцог-трио» Бетховена, во время перехода от медленной, напевной части к финалу. Бетховен вдруг стучит кулаком по клавишам, и убаюканные музыкой, уже готовые вздремнуть слушатели сразу пробуждаются. Можно сказать словами Шиллера: старые мастера знали, с кем имеют дело. Хотя концертная публика в те времена вдохновлялась музыкой, да и в своей значительной части понимала в ней толк, сосредоточенно её слушали далеко не всегда. Даже Гёте, воистину великий любитель музыки, согласно свидетельствам очевидцев, во время придворного концерта в Веймаре громко разговаривал с одной знатной дамой, пока Карл Мария Вебер фантазировал за фортепьяно. Это напоминает признание Оскара Уайльда в его опубликованном в 1890 году романе «Портрет Дориана Грея»: «Музыку Рихарда Вагнера я люблю больше, чем музыку любого другого композитора. Она такая громкая, что можно всё время говорить, не боясь, что другие тебя услышат».

КАК СЛЕДУЕТ СЛУШАТЬ

В конце XIX века насмешник Уайльд мог преспокойно беседовать и на других концертах. Громко разговаривать, курить, выпивать и играть в карты во время концерта было тогда обычным делом. В Париже мужчины любили сидеть спиной к сцене, чтобы было удобнее разглядывать дам и флиртовать; на музыкантов они просто не обращали внимания.

То есть публика на концертах вела себя весьма свободно, рассматривала действо как развлечение или светский приём, где мужчины могли встретить интересных собеседников, а дамы продемонстрировать свои элегантные наряды. Но постепенно стало устанавливаться нечто похожее на дисциплину. Приходить в приличествующей случаю одежде, слушать с участием и вниманием и не позволять себе даже лёгкой болтовни — такого рода требования постепенно становились нормой. Музыка к тому времени стала не необязательным, а важным делом, которое требовало к себе уважения.

А сегодня? С начала и до конца сидеть молча и благоговейно слушать? Молодым людям, только начинающим знакомиться с классикой, таким, как Мориц и Лена, от одной мысли об этом становится не по себе. С другой стороны, музыка их интересует, они хотят ближе познакомиться с ней, наслаждаться ею. Но как это сделать? Как научиться правильно слушать?

Над этим размышляли многие умные головы, среди них один молодой, чуткий к искусству человек, который был учеником моего упомянутого выше родственника Цельтера. Он, как мне кажется, дал на этот вопрос заслуживающий внимания ответ. Его звали Вильгельм Генрих Вакенродер, он появился на свет в 1773 году, через три года после рождения Бетховена, и умер в возрасте двадцати лет от тифа. В своих статьях о музыке и искусстве он писал: «Только один вид наслаждения истинен: он заключается в старательном слежении за звуками и их переплетением, в способности всей душой отдаваться захватывающему потоку ощущений, не отвлекаясь на посторонние мысли».

Хотя эти слова звучат для нашего сегодняшнего уха несколько непривычно, они точно выражают суть дела: сосредоточенно следить за движением музыки; впитывать в себя эмоции, таящиеся в звуках, и не позволять себе отвлекаться от того, что слушаешь.

Конечно, следить за движением и переплетением звуков будет тем легче, чем глубже человек разбирается в композиции и её архитектуре. Художественный строй классической симфонии станет понятнее, если заранее хоть немного узнать о форме сонаты и особенностях её структуры. Но даже будучи в этом отношении полным дилетантом, можно интенсивно переживать музыкальное событие. И чем чаще это делать, тем скорее придёт время проникновения в конструктивные особенности сочинения. Ведь никто не мешает пополнять недостающие знания, хотя бы изредка заглядывая в пособия по музыке.

УПРАЖНЕНИЯ ДЛЯ СЛУШАТЕЛЕЙ

Умению слушать можно научиться, если действовать постепенно, шаг за шагом. Тот, кто, купив компакт-диск со скрипичным концертом Бетховена, раз за разом осознанно и сосредоточенно слушает его, тот медленно, но верно постигает это сочинение. Он уже знает, когда после медленного оркестрового вступления наступает очередь солиста, узнаёт главные контрастирующие темы в первой части, следит за тем, как рожки и кларнеты в Larghetto подхватывают нежный напев скрипок; он обнаруживает в Rondo весёлый охотничий мотив и грустную, берущую за душу минорную мелодию. А если к тому же последовать совету, высказанному в одной из прежних глав, и прочитать кое-что о личности и творчестве композитора, можно быть уверенным, что следующий поход в концертный зал будет ещё более увлекательным и насыщенным, чем первый.

«Захватывающий поток ощущений», о котором двести лет тому назад говорил молодой Вакенродер, тоже откроется слушателю по-новому, более глубоко и ярко. Не следует забывать: музыка воспринимается не только разумом, но и чувствами.

НАДО ЛИ ЗАКРЫВАТЬ ГЛАЗА

Иногда меня спрашивают, не лучше ли слушать музыку с закрытыми глазами. В отдельных случаях — да, но я всё же думаю, что взгляд на музыканта и его инструмент тоже не помешает. В моём понимании воспринимать музыку — значит слушать и видеть, даже несмотря на то, что лица некоторых музыкантов отнюдь не ласкают глаз.

В детстве мне довелось побывать на концерте одного очень известного скрипача. Играл он божественно, но на него почти невозможно было смотреть. Когда я спросил сидевшую рядом женщину-музыканта, почему скрипач корчит такие ужасные рожи, она ответила: «Он работает на радио».

Согласен, искажённые черты лица — не подарок для зрения. Но следует помнить, что речь идёт о неосознанных реакциях. Есть музыканты, у которых во время игры не дрогнет ни один мускул на лице, но есть и такие, лица которых отражают всё, что происходит в душе, — полную погружённость, увлечённость, страстность, напряжение. Некоторые как будто отрешаются от всего, погружаются в транс, забывают обо всём, что их окружает. И только когда игра подходит к концу, их лица расслабляются.

Тому из слушателей, кого это задевает или отвлекает, лучше смотреть не на исполнителя, а куда-нибудь ещё. Но глядя на многих музыкантов, видишь, с каким удовольствием делают они своё дело, иные при этом даже улыбаются. Не застывшей, приклеенной улыбочкой выступающих на телевидении артистов, которые под фонограмму просто водят туда-сюда смычком, а счастливой, раскрепощённой, почти блаженной улыбкой, которую может вызвать только волшебство музыки.

МОЖЕТ ЛИ ПУБЛИКА БЫТЬ ИДЕАЛЬНОЙ

В последний раз процитирую Вильгельма Генриха Вакенродера: он предложил ещё одно правило для любителей ходить на концерты, которое кажется мне менее симпатичным, чем упомянутые выше. Посетитель, полагал он, должен вести себя так, «как будто он находится в храме, так же смиренно и неподвижно, опустив глаза долу». Многие и сегодня согласны с этой нормой поведения, предложенной в 1797 году, но мне она кажется слишком строгой. Спокойно слушать, не разговаривать, не играть в карты — под этим я подпишусь не задумываясь. Но сидеть в концертном зале с опущенными глазами, как в церкви, — нет! Музыку нужно воспринимать не со смирением, не пассивно, а активно, с радостью, отдаваясь ей всей душой, не сводя с музыкантов полных удивления глаз. Концерт — не траурное собрание и не торжественное богослужение, а волнующее, увлекательное событие, в котором необходимо соучастие всех органов чувств слушателя.

И всё же каждый должен вести себя тихо, не листать с шумом программку и не скрипеть то и дело креслом. В принципе это известно всем, поэтому теперь вряд ли стоит напоминать о правилах хорошего тона, как это сплошь и рядом делалось в XIX столетии.

МАЛЕНЬКИЕ И БОЛЬШИЕ ДРАМЫ

Талант от Бога, но он ничто без участия человека.

Антонио Страдивари, скрипичный мастер

Если бы я знал перед своим дебютом в пятнадцать лет, сколько неприятностей может случиться в течение одного только концерта, мужество, вероятно, оставило бы меня уже в самом начале. Я признался в этом своим друзьям, когда рассказывал о своём первом концерте с оркестром. Когда на сцене собираются около сотни, а то и больше инструменталистов, чтобы играть всем вместе под руководством дирижёра, может произойти что угодно.

Томас Бичем, известный своим язвительным юмором английский дирижёр, сказал однажды: «Есть два золотых правила: вместе начать и вместе закончить. То, что между началом и концом, слушателей не интересует». Сказано остроумно, но не более того. Увидев собственное скульптурное изображение, выполненное в его честь по заказу оркестра, тот же Бичем изрёк: «Жаль, что скульптор изобразил меня таким серьёзным. Могут подумать, что я всё ещё упрекаю своих музыкантов за бесчисленные ошибки и фальшивые ноты, которыми они долгие годы мне досаждали».

ЖИВОЕ ИСПОЛНЕНИЕ — ВСЕГДА РИСК

Неверно взятые ноты или пропущенные вступления — это далеко не все маленькие и большие катастрофы, которые могут произойти в ходе концерта. Если попытаться составить каталог возможных несчастных случаев, на них может просто не хватить фантазии, а замысел создать пособие по предотвращению всех возможных сбоев вообще не привёл бы ни к какому результату. У этого документа не было бы ни начала, ни конца, там присутствовали бы и маленькие человеческие слабости, и вмешательство высших сил.

Живое исполнение — всегда риск. Причём не только в музыке, но и на радио и телевидении, в спорте и при построении пирамиды из человеческих тел в цирке. Никто не может сказать заранее, когда и каким образом возникнут проблемы. Это, однако, не означает, что все участники от начала до конца находятся в постоянном ожидании срыва или непредвиденного случая. Как только дирижёр даёт первый знак к вступлению, концентрация и энергия музыкантов направлена на музыку и её исполнение. Всё остальное не в счёт.

ТРАГИЧЕСКИЕ СЛУЧАИ И МЕЛКИЕ НЕДОРАЗУМЕНИЯ

Когда Мориц и Лена спросили меня о наихудшем инциденте, происшедшем со мной с тех пор, как я даю концерты, я уклонился от ответа. Разумеется, разного рода неприятности не пощадили и меня, но назвать их катастрофическими никак нельзя. Тем более если сравнить их с тем, что случалось с музыкантами в прошлом. Прервать концерт из-за того, что падают бомбы, как бывало во время Второй мировой войны, или играть перед слушателями в противогазе, как довелось Исааку Стерну в 1991 году в Иерусалиме, когда шла война в Персидском заливе, — такого, к счастью, на мою долю не выпадало. Не пришлось мне пережить и самого худшего, когда прямо во время концерта падает и умирает дирижёр, как было с Йозефом Кайльбертом в 1968 году в Мюнхене или с Джузеппе Синополи в 2001 в Берлине.

Это действительно были несчастные, трагические случаи. В сравнении с ними происшествия в повседневной концертной деятельности — просто мелкие неприятности. Мы, музыканты, почти все неприятности склонны называть катастрофой, ибо стремимся к совершенству и с трудом прощаем себе даже малейшие погрешности. При этом мы уверены, что публика вряд ли заметит неверное вступление или фальшивую ноту. Само собой, я не имею в виду настоящих знатоков, экспертов, которые обязательно сидят в зале и, скорее всего, сразу заметят, если что-то не так. Но даже если никто не обратит внимания на ошибки, от самих музыкантов они всё равно не ускользнут и даже могут вывести из себя.

ПРИ СБОЯХ ВСЕ ПОМОГАЮТ ДРУГ ДРУГУ

Если отвлечься от тех немногих, кто по каким-то причинам исполняет свои профессиональные обязанности вполсилы, можно утверждать, что каждый музыкант стремится делать своё дело как можно лучше и чище. А коли так, наивысший закон в случае сбоя гласит: как можно скорее исправить ошибку. При этом все по мере возможности должны друг другу помогать.

Это касается как больших оркестров, так и маленьких камерных ансамблей. В фортепьянном трио или струнном квартете кто-то должен взять на себя роль ведущего, если один из исполнителей выбился из такта, и сохранять её за собой до тех пор, пока все снова не заиграют в лад.

В большом симфоническом оркестре эту задачу решает дирижёр. Если солист сделал какой-то непредусмотренный ход в сторону, дирижёр по-прежнему станет строго придерживаться заданного курса, и солист сможет быстро вернуться в нужное русло. А когда один из оркестрантов играет «не в ногу» с остальными, дирижёр сохраняет хладнокровие и контролирует ситуацию, знаками и жестами заставляя «заблудшую овцу» вернуться в общий строй.

В часто исполняемых и хорошо знакомых музыкантам сочинениях такие проблемы обычно легко устраняются. Но бывает и так, что дирижёр своевременно не замечает их или не в состоянии мимикой и жестами снова сделать оркестр единым организмом. В случае с редко исполняемыми или совершенно новыми сочинениями обеспечить необходимую сплочённость или снова восстановить её ещё труднее. Тогда дирижёру пультом не остаётся ничего другого, как прибегнуть к устным командам, чтобы навести в оркестре порядок. Разумеется, он отдаёт эти команды шёпотом, и публика их не слышит.

ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА РВЁТСЯ СТРУНА

Кошмарный сон скрипача: во время игры что-то случается с инструментом. Самое худшее, — когда скрипка или альт в буквальном смысле слова расклеивается и гриф отделяется от корпуса, — происходит, к счастью, редко. Один камерный музыкант испытал такое во время концерта в тропической Африке, вероятно, по причине слишком высокой влажности. Ясно, что о продолжении концерта не могло быть и речи.

Куда чаще случается менее катастрофическое, но достаточно драматичное происшествие: у солиста рвётся струна. Только что он витал в высоких сферах музыки Бетховена или Чайковского — и вдруг столкнулся с банальной усталостью материала. На какие-то полные испуга секунды соло по необходимости прерывается, хотя оркестр продолжает играть. Концертмейстер мгновенно передаёт солисту свой инструмент, и тот продолжает играть на чужой скрипке. Если понадобится, дирижёр поможет ему вступить в нужном месте. Тем временем вышедшую из строя скрипку передают назад, за сцену, там натягивают новую струну и возвращают отремонтированный инструмент солисту.

Однажды, когда скрипачка Мидори играла с Леонардом Бернстайном, случилась точно такая история, правда, тогда струна лопнула и на запасной скрипке, так что ей пришлось доигрывать концерт на третьей — под бурные аплодисменты публики. В ещё большей мере, чем история с Мидори, претендует на рекорд бравое поведение моего друга Антонио Менезе, виолончелиста трио «Beaux Arts». Много лет назад он играл Шуберта в Берлине с оркестром под управлением Герберта фон Караяна, и в самый разгар концерта у него лопнула струна, причём с головой погружённый в музыку дирижер этого не заметил. Прерывать концерт для ремонта виолончели и тем самым помешать великому маэстро Антонио не хотел ни в коем случае. И тут сама судьба пришла на помощь охваченному паникой музыканту. Во-первых, беда случилась как раз в том месте, когда оркестр продолжал игру без солиста, и у Антонио образовался небольшой перерыв; во-вторых, он вспомнил, что в кармане его фрака должна быть запасная струна. У него было ровно две минуты времени. Не моргнув глазом, он достал из кармана струну, удалил обрывки лопнувшей и натянул новую. Точно к началу своего очередного вступления он был готов продолжать игру. Публика наградила его бурными овациями, что чрезвычайно удивило Караяна, который так и не заметил героического поступка своего солиста.

В камерных концертах такое чаще всего невозможно. Если струна у скрипки, альта или виолончели рвётся, игру поневоле приходится прервать, натянуть за кулисами новую струну и только тогда продолжить выступление.

Пианисты также время от времени сталкиваются с подобными проблемами. Заменить лопнувшую в рояле струну по ходу выступления вряд ли возможно, но мне известны истории о настройщиках, которые посреди концерта залезали под рояль, чтобы отремонтировать дефектную педаль. Пианист при этом не переставал играть.

Иногда пианистам, играющим по нотам, нужен помощник перелистывать страницы, так как руки у них заняты. Чаще всего им помогают студенты музыкальных училищ, которые попутно обретают свой первый сценический опыт. Но и тут случаются порой маленькие неприятности, когда, например, страницу переворачивают слишком рано или с опозданием. Длинная прядь волос студентки может помешать пианисту видеть ноты. Экстремальными оказались действия одного английского «перелистывателя»: боясь ошибиться, он во время концерта так громко отсчитывал такты, что сбил с ритма весь оркестр.

ЧТО ЕЩЁ МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ

До сих пор речь шла лишь о сбоях и срывах на сцене. Но помехи бывают и в зале. Это и нескончаемые приступы кашля, и звон упавшей связки ключей, и грохот закрываемой двери, когда слушатели уходят, не дождавшись окончания концерта. Чрезмерно чувствительных музыкантов такие помехи способны моментально вывести из себя.

Известна история с пианистом Альфредом Бренделем. Он буквально физически не выносил громкий кашель в публике, он бросал в зал уничтожающие взгляды, а когда становилось невтерпёж, кричал: «Не знаю, слышите ли вы меня, но я-то вас отлично слышу!» И нарушители тишины буквально замирали от неожиданности.

Ещё более скандальным было происшествие с Вильгельмом Фуртвенглером, когда он в апреле 1939 года дирижировал фортепианным концертом во Франкфурте-на-Майне; играл оркестр Берлинской филармонии, солировал Эдвин Фишер. В отчёте одного из очевидцев говорится: «Захватывающий финал уже подходил к завершению, и сам Фуртвенглер в сильнейшем волнении посылал оркестру интенсивные импульсы, а весь зал был во власти высочайшего напряжения — как вдруг на галёрке с громким стуком захлопнулась дверь. Так был загублен катарсис после предельного музыкального напряжения, разрушено завершение концерта. Потрясённый и одновременно возмущённый Фуртвенглер отбросил в сторону дирижёрскую палочку и выбежал из зала. Оркестр замер без движения. В зале никто не решался пошевельнуться, пока, наконец, Эдвин Фишер с выражением муки на лице не поднялся со своего места и не ушёл за кулисы».

Современные дирижёры и пианисты, скорее всего, так поступать бы не стали. Но наверняка страшно обозлились бы и они, имея на то все основания. Ибо стук дверей и прочие подобные помехи они воспринимают как неуважение к своей работе. А что ещё важнее — это неуважение к музыке и к тем, кто пришёл её слушать. Поэтому мне совершенно понятно возмущение Фуртвенглера.

Возможно, нынешние музыканты имеют более толстую кожу и крепкие нервы, хотя и теперь у них достаточно поводов выйти из себя. К примеру, когда слушатель в одном из первых рядов не справится с усталостью и захрапит. Сон — прекрасная штука, но на концерте, к тому же сопровождаемый храпом, он производит фатальное действие, в первую очередь на музыкантов. Такие случаи отнюдь не обычное дело, но они иногда происходят, я это знаю по собственному опыту.

Наиболее частые помехи, вопреки всем просьбам и напоминаниям, — это звонки мобильных телефонов. Если владелец аппарата, сохраняя присутствие духа, быстро отключит его, это куда ни шло. Но когда, что случается гораздо чаще, прежде чем отключить весело трезвонящий телефон, люди долго ищут его в карманах или сумочке, настроение в зале может быть изрядно испорчено, причём на долгое время.

Иногда я пытался разрядить такие ситуации шутливыми замечаниями, как, например, на одном камерном концерте, который на минутку прервал, чтобы спросить у публики, что сказал бы о нашей игре господин Моцарт. Но так реагировать можно далеко не всегда. Когда играешь концерт для скрипки с оркестром, нужно постараться сохранить хладнокровие и не сорваться. Кроме того, остаётся надежда, что внимание и концентрация публики не совсем улетучились.

Но бывает, что в дело вступают так называемые высшие силы и наносят ущерб концерту, а то и вовсе срывают его. Может случиться многое, от выключения тока до забастовки технического персонала, не говоря уже о грозах, которые имеют обыкновение внезапно разражаться над открытыми концертными площадками.

Моему партнёру, пианисту Себастьяну Кнауэру, во время концерта в Театре на Елисейских полях в Париже, который напрямую транслировало французское радио, помешал играть испорченный кондиционер. Он так громко и подолгу трещал, что пришлось прервать концерт и трансляцию. Чтобы не заставлять публику полчаса сидеть перед умолкнувшим оркестром, Себастьян в одиночку мужественно вступил в соревнование с ревущим кондиционером, пока наконец не установилась тишина и возможность продолжить намеченную программу. Позже он рассказывал, что этот случай всё же стоил ему не таких нервов, как исполнение Четвёртого концерта для фортепиано Бетховена, когда в самом начале у него из-под рук уехал рояль, так как колёсики не были закреплены.

ГРОМЧЕ, ОРКЕСТР, ЕЩЁ ГРОМЧЕ

Музыка часто звучит некрасиво, если она непомерно шумлива.

Вильгельм Буш, поэт

В концертном зале с хорошей акустикой, о чём уже говорилось ранее, даже тишайший звук флейты доносится до самых верхних ярусов. А когда оркестр в полную силу играет кульминационный момент одной из симфоний Брукнера, то можно не беспокоиться, — музыку услышат на самых отдалённых местах. Могучей силы звуки заполняют зал, словно ты, сидя дома и не думая о соседях, на полную мощность включил музыкальный центр.

Это одна сторона медали.

Другая — действующее с 2008 года требование Европейского союза защиты труда. Оно гласит: новички в концертном зале, Мориц и Лена, вряд ли в это поверят, — что музыка тоже может быть шумом, наносящим вред здоровью. Не публики, а оркестрантов, чьи уши порой подвергаются воздействию такого шума, который можно сравнить с шумом отбойного молотка или реактивного самолёта.

СЛУШАТЬ БЕТХОВЕНА С ЗАТЫЧКАМИ В УШАХ

Тут уж ничего не поделаешь: музыкальные инструменты могут издавать очень громкие звуки, даже те, от которых этого никак не ждёшь. Как показывают исследования, флейтист, например, подвергает правое ухо шумовому воздействию в 118 децибел. Скрипка отнюдь не тише, а если грянут вместе все духовики оркестра, звуковая мощь окажется сопоставимой с шумом стартующего реактивного лайнера.

Кто хоть раз сидел в середине симфонического оркестра, когда он играет в полную силу, подтвердит, что ушам приходится туго. Я часто выступаю с оркестром, поэтому имею об этом довольно точное представление, хотя и нахожусь не в центре, а перед оркестром, а потому не так страдаю от воздействия «шумового фактора». Кроме того, я каждый день слушаю громкие звуки своей скрипки. И хотя мой слух от этого пока не пострадал, начинаю понимать, что уши музыкантов надо беречь ничуть не меньше, чем на шумных промышленных предприятиях, где здоровье рабочих охраняют с помощью специальных мер.

Значит, может статься, в будущем не отдельные оркестранты, а все участники больших симфонических коллективов будут играть с затычками в ушах; в Америке, по крайней мере на репетициях, это уже стало обычным делом. Альтернативой или дополнительной мерой безопасности может стать вариант, когда зрителям разных стран придётся привыкать к сводчатым плексигласовым пластинам (кое-где уже частично применяемым), которые установят между музыкантами оркестра для защиты от шумового воздействия соседних инструментов. И современные композиторы будут стараться не превышать в своих сочинениях предельно допустимую силу звука. Иначе оркестры — один такой случай уже зафиксирован — откажутся их исполнять.

МОЖНО ЛИ СЧИТАТЬ МУЗЫКУ ШУМОМ

Вопрос это сложный и во многих аспектах ещё не вполне решённый. Любители музыки и действующие музыканты хотят знать, действительно ли музыку можно рассматривать как шум, способный нанести нашему слуху такой же вред, как шум улицы или реактивного самолёта?

Когда думаю о многих своих коллегах поп-музыкантах, чей слух за годы профессиональной деятельности понёс ощутимые потери, я даю утвердительный ответ, — да, это шум. Однако некоторые учёные в том сомневаются. Они утверждают, что человеческое ухо реагирует на музыку иначе, чем на шум в фабричном цеху или на строительной площадке. Неплотно закрытый водопроводный кран приводит некоторых людей в бешенство, но они же впадают в мечтательное состояние, слушая громовую музыку Вагнера или Рихарда Штрауса.

КАК ОБСТОИТ ДЕЛО С ЗАПАХАМИ

Недавно от своего коллеги в Америке я узнал, что темой бурных споров в концертной деятельности бывают не только шумы, но и запахи. После репетиции ему позвонила дама, исполняющая обязанности менеджера оркестра, и максимально деликатно попросила, чтобы в следующий раз он отказался от своего лосьона после бритья. Причина: исходящий от солиста запах отвлекает оркестр.

Сначала эта история показалась мне забавной. Но позднее я узнал об экспериментах русского композитора начала XX века Александра Скрябина, который хотел соединить в своих творческих экспериментах музыку со словами, красками и запахами. И случай с лосьоном после бритья предстал передо мной в несколько ином свете. Более того, я прочёл в газете об одной юной музыкантше, которая утверждала, что узнаёт тоны и интервалы на вкус.

И мне стало ясно, что музыке ещё предстоит долгая жизнь. Возможно, со временем любители классики будут готовиться к тому, чтобы не только услышать концерт Бетховена для скрипки с оркестром, но и ощутить его запах и вкус.

Глава 11

ВОТ ТЕПЕРЬ МОЖНО АПЛОДИРОВАТЬ

Перерыв не помеха, если он вызван аплодисментами.

Кин Хаббард, американский переплётчик

САМЫЙ ПРИЯТНЫЙ ШУМ ПОСЛЕ МУЗЫКИ

Я хорошо помню молодого человека, который подал мне идею этой книги, хотя бы уже по тому, что его звали Валентин: именно так звучала фамилия моего немецкого прадедушки. Он подошёл ко мне после концерта, застенчиво представился и, когда я оставил в его программке автограф, поведал свою историю. Эту историю, глубоко задевшую его, я в первый момент счёл курьёзной и смешной. Речь шла о его первом знакомстве с «Итальянской» симфонией Мендельсона, исполняемой, пожалуй, чаще других. И хотя прошло уже несколько месяцев, происшествие всё ещё не давало ему покоя.

Перед концертом он прочёл программку и с удивлением обнаружил, что Мендельсону было всего 22 года, — то есть ровно столько же, сколько самому Валентину, — когда он сочинил эту симфонию после путешествия по Италии в знак восхищения этой страной, её людьми и многочисленными сокровищами искусства. И ещё Мендельсон утверждал, что никогда прежде ему не удавалось написать такой весёлой музыки. Валентин радостно предвкушал встречу с симфонией, потому что первые её такты уже слышал в одном рекламном ролике и сразу в неё влюбился. И вот он сидит на своём месте в партере, с подъёмом и воодушевлением слушает лучезарную, пронизанную солнцем музыку, ему кажется, будто он снова, как в прошлом году, проводит отпуск в Италии, он словно снова видит перед собой таверны и виноградники и пребывает в полном восторге.

А потом случился конфуз. Едва отзвучал последний аккорд первой части, как Валентин вне себя от радости вскочил со своего места и захлопал в ладоши. Он чуть было не крикнул «браво!», но слово застряло у него в горле. Аплодировал он один. Никто вокруг даже не пошевелился. Только злобное шипение, да ещё ледяное молчание и неодобрительные взгляды со всех сторон.

Он опустился в своё кресло и не решался поднять глаза. Правда, садясь, успел заметить, как некоторые музыканты на сцене приветливо ему улыбнулись, а один сделал жест рукой, означающий что-то вроде: «Ну ладно, чего уж тут!» Остальные части симфонии он слушал невнимательно. И если вначале был полон энтузиазма, то теперь чувствовал себя очень неловко. Рассказывая эту историю, он не скрывал недоумения. «Что я такого сделал? — спрашивал меня Валентин. — Я всего лишь спонтанно, от всей души хотел выразить своё восхищение прекрасной музыкой и великолепной игрой оркестра». Ведь аплодисменты — это хлеб артистов, они имеют право узнать, удалось сегодня осчастливить публику или нет.

ИМПУЛЬСИВНЫЕ ИТАЛЬЯНЦЫ

Я сочувствовал Валентину. Человек проявил любовь к классической музыке и получил такой ушат холодной воды лишь потому, что неписаное правило разрешает аплодировать только в конце симфонии, а не после каждой части. Шокировало бы Мендельсона такое спонтанное выражение чувств? Не думаю. Мне кажется, он скорее обрадовался бы тому, что его Allegro vivace было воспринято человеком XXI века с таким энтузиазмом.

И разве помешал музыкантам этот импульсивный всплеск восхищения, пусть даже не предписанный этикетом? Валентин заметил, что некоторые из них улыбнулись, то есть, судя по всему, они не были возмущены и уж тем более оскорблены. Я бы точно не испытал дурных чувств, скорее наоборот. На концертах в Италии, да и в других странах, меня часто награждали аплодисментами уже после первой части, и каждый раз я переживал удивительное ощущение. Аплодисменты — самый приятный шум, если не считать музыки.

Итальянцы в этом отношении ведут себя свободнее, если, разумеется, артист заслуживает их одобрение. Если им что-то нравится, они аплодируют независимо от того, вся симфония закончилась или только её первая часть. Да что там, они аплодируют даже во время похорон! Если человек, которого опускают в могилу, добился, по мнению присутствующих, больших успехов, его провожают в последний путь знаками одобрения. Но южный темперамент так же непосредственно проявляется и в обратном: неудачников безжалостно освистывают.

Однажды в Венеции я присутствовал на концерте, где какой-то скрипач играл Моцарта, и играл, к неудовольствию публики, неважно. «Buffone!» — кричали слушатели, что можно перевести как «паяц» или «шут гороховый». Они были беспощадны. Эту непосредственность в выражении чувств обязательно должны учитывать музыканты, собираясь впервые выступать в Италии.

СТРОГИЕ НЕМЦЫ

Что для южной публики норма, то на севере воспринимается как грубая бестактность или даже проявление глупости. Немецкая концертная традиция не предусматривает аплодисментов после отдельных частей, хлопать положено только в самом конце, и если кто-то пренебрегает этим правилом, с ним может произойти то же, что и с Валентином на концерте Мендельсона. Однако я сомневаюсь, что эти строгие обычаи сохранятся в будущем. Я всё чаще ощущаю — как у слушателей, так и у коллег-музыкантов — симпатию к нравам южных стран.

Нет, я не призываю вести себя на концертах классической музыки так, как на джем-сешн джазменов, когда аплодируют даже после удачно исполненного сольного пассажа. Но и у нас не помешало бы, чтобы атмосфера стала более раскрепощённой, не такой натянутой.

Когда задаёшься вопросом, почему непосредственные реакции, такие, как в Италии, отвергались в немецких концертных залах, конечно, на ум приходят упомянутые выше призывы к дисциплине в XIX веке. Если вспомнить о том, как вольно вела себя публика во время исполнения музыкальных произведений, то усилия по наведению порядка представляются вполне разумными. Правда, как водится, со временем впали в другую крайность, совершенно усмирив любые порывы у слушателей. Лозунг «благоговение и умение себя вести» выглядит в XXI веке немного устаревшим.

Композитор Карл Рейнеке, напротив, был просто счастлив, когда в 1860 году побывал в Лейпцигском Гевандхаусе и встретил там, как он писал, «бесспорно знающее толк в музыке и благоговейное общество», которое пришло «исключительно ради музыки» и «весьма редко позволяло себе бурные аплодисменты». Такая атмосфера вполне соответствовала представлениям задающих тон эстетов, хотя утвердилась она далеко не во всех городах.

Если в Лейпциге «перевоспитание» публики достигло своей цели, то в других местах дело не всегда шло так гладко. Судя по всему, многие любители концертов не хотели безропотно мириться с новыми строгими правилами. Их приходилось постоянно призывать к «благовоспитанности» и просить воздерживаться во время концертов от «разговоров, отбивания такта руками и ногами, прочих обращающих на себя внимание жестов, особенно от аплодисментов или иных подобных демонстраций». Труднее всего было отказаться от спонтанных аплодисментов. Ещё в 1910 году на выступлениях квартетов настоятельно рекомендовалось «не аплодировать в паузах между отдельными частями», и даже в 1940 году в программах Берлинской вокальной академии содержалась просьба «не прерывать исполнение аплодисментами».

МЕШАЮТ ЛИ АРТИСТУ АПЛОДИСМЕНТЫ

В пользу требования воздерживаться от аплодисментов приводились два довода: во-первых, состоящее из нескольких частей сочинение теперь следовало рассматривать как единое целое, которое ни в коем случае не должно прерываться аплодисментами; во-вторых, эти шумные паузы якобы сбивают с толку исполнителей.

Тут уместно привести свидетельство одного из величайших пианистов XX века, Артура Рубинштейна. В его воспоминаниях, опубликованных в 1973 году, рассказывается о концерте, который он восемнадцатилетним юношей давал в Париже: «Французская публика в 1904 году реагировала совсем не так, как нынешняя. Тогда аплодисменты вызывал каждый удачный пассаж, раздавались возгласы „браво“, „charmant!“, „quel artiste!“ Случалось даже, что музыкант прерывал игру и поклонами благодарил за аплодисменты, что мне, признаться, совсем не мешало, а наоборот, поощряло. Ещё и сегодня, когда играю в узком кругу, мои добрые друзья таким образом выражают свою признательность».

Можно призвать и другого свидетеля, Антонина Дворжака. Премьера его симфонии «Из Нового света» в 1893 году в Нью-Йорке встретила такой триумфальный приём, что сидевший в ложе композитор чувствовал себя королём. То, что слушатели в Карнеги-холле после первой части бурно аплодировали несколько минут, похоже, его только обрадовало.

Если мы ещё дальше углубимся в прошлое, то узнаем, что происходило в 1824 году на премьере Девятой симфонии Бетховена, — это и вовсе привело бы концертных пуристов в ужас. После каждой части бурные овации, которые, правда, глухой композитор мог только видеть, но не слышать, а в скерцо всеобщее ликование и размахивание платками вслед за громовыми ударами литавр посреди пассажа, который пришлось повторить. О возмущении Бетховена ничего не известно. Разочарован он был только до смешного низкой выручкой от продажи билетов.

АПЛОДИСМЕНТЫ В ПАУЗАХ ИНОГДА НЕВЫНОСИМЫ

Понятно, что в вопросе об аплодисментах в паузах вряд ли имеет смысл ссылаться на времена, когда ещё были живы композиторы-классики. Обычаи тогда были другие, и, судя по всему, они никому не мешали. Во всяком случае, ни у кого не создавалось впечатление, что знаменитую Девятую Бетховена «захлопали» уже на первом представлении. Случись нечто подобное сегодня, приверженцы традиций в концертном зале схватились бы за головы, а в газетах поднялась бы настоящая буря.

Как бы ни относиться к щекотливому вопросу об аплодисментах, бесспорно одно: есть много сочинений, которые не терпят аплодисментов в паузах и доставляют значительно большее удовольствие, когда выслушаешь их целиком, от начала до конца. Уже по своему характеру такие инструментальные концерты и симфонии не приемлют громких хлопков в паузах, не говоря уже о топанье, возгласах или свисте, каким бы выдающимся ни было исполнение. В качестве примеров можно назвать «посвящённый памяти ангела» концерт для скрипки с оркестром Альбана Берга или проникнутую глубокой печалью «Неоконченную» Франца Шуберта. Прерывать их аплодисментами никому и в голову не придёт.

Но, слушая лучезарную симфонию «Юпитер» Моцарта или виртуозный концерт для скрипки с оркестром Чайковского, к выражению чувств можно относиться спокойнее и не считать аплодисменты после первых частей непростительной бестактностью. Да и после долгого и бурного вступления к «Крейцеровой сонате» Бетховена можно было бы смириться с аплодисментами, при условии, что пианист и скрипач действительно продемонстрировали грандиозную игру. С другой стороны, прерывать хлопками песенный цикл «Зимний путь» не стоит. Впрочем, каждый солист волен обратиться перед концертом к публике и попросить отказаться от аплодисментов в паузах, если он чувствует, что это ему будет мешать.

АПЛОДИРОВАТЬ ЛУЧШЕ ОТ ДУШИ

Всё зависит от интуиции каждого отдельного слушателя. Аплодисменты — это награда, и если кто-то убеждён, что исполнение было необыкновенно удачным, он может спокойно хлопать, не обращая внимания на опасность остаться в полном одиночестве. Важно, чтобы делалось это абсолютно искренне, когда человек до глубины души захвачен и потрясён услышанным.

Аплодисменты, которыми собравшиеся приветствуют музыкантов перед началом концерта, всего лишь условность, они почти ни о чём не говорят. Разве что на сцену выходит любимец публики, которого всегда и везде встречают с восторгом, даже если он ещё не начал играть. Но овации, которыми нанятые клакёры пытаются настроить зал в пользу своего фаворита, не имеют ничего общего с искренним выражением чувств. Также, как и подкупленные освистыватели, которые в XIX веке приводили в смятение музыкантов в Парижской опере.

Организованные мероприятия, вероятно, могут временно повлиять на успех или неудачу произведения или артиста, но решающего значения они не имеют.

ГРОЗИТ ЛИ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЕ АНАРХИЯ

Не знаю, помог ли я Валентину вновь обрести уверенность после неудачного опыта с «Итальянской» симфонией тем, что рассказал кое-что об аплодисментах, но на его вопрос «Когда же можно аплодировать?» однозначного ответа я не дал. Да я и не думаю, что такой ответ существует. Решающим должно быть собственное ощущение, тогда аплодисменты будут к месту и воспримутся соответствующим образом.

А чтобы успокоить тех, кто, вероятно, волнуется, не приветствую ли я анархию в музыкальной культуре, скажу: чем опытнее любители классических концертов, чем лучше они знают музыку и чем больше исполнений прослушали, тем увереннее они будут в своих суждениях, и тем реже будут хлопать невпопад.

ИГРА НА БИС — ПЛАТА ЗА ОДОБРЕНИЕ

Главное тишина, а не аплодисменты.

Владимир Горовиц, пианист

Ну, всё! Закончив играть, я на несколько секунд поднимаю смычок вверх, потом опускаю и замечаю, как спадает напряжение. Кончено. Заключительное Rondo, средняя часть Larghetto и первая часть — кажется, мы можем быть довольны.

Если не ошибаюсь, довольны и слушатели в зале. Они начали хлопать сразу после заключительного аккорда. Это были бурные аплодисменты. Отсюда, со сцены, их силу отмечаешь мгновенно. Каждый музыкант безошибочно определяет, какие они — жидкие и сдержанные или восторженные и бурные. Это же касается и возгласов «браво!».

Как-то Лена спросила меня, воспринимают ли артисты вообще эти возгласы, и я ответил; каким бы уставшим ни чувствовал себя сразу после выступления, крики «браво» слышишь всегда, как и другие знаки одобрения. Наступает лёгкая эйфория, и тогда надо быть настороже, чтобы не впасть в головокружение от успеха. Но в любом случае это просто сумасшедшее ощущение: сначала сосредоточенная тишина, люди слушают музыку, а потом, когда музыка отзвучала, мгновенная пауза — и шквал аплодисментов, которыми награждают исполнителя. Значительная часть одобрения всегда адресована музыке. Если бы Бетховен не сочинил свой концерт для скрипки с оркестром, нас — дирижёра, солиста, оркестр — не принимали бы здесь с восторгом.

Я смотрю на оркестрантов, киваю им. Они отыграли великолепно, но сейчас они аплодируют мне. Струнники стучат смычками по нотным пультам, остальные хлопают в ладоши. Одобрение коллег, профессионалов — это нечто совершенно особенное.

СЦЕНА ВИБРИРУЕТ

Дирижёр сходит с подиума, я делаю несколько шагов ему навстречу, мы пожимаем друг другу руки, и он обнимает меня. Возможно, кому-то из публики этот жест может показаться чрезмерным, я и сам удивлён, ведь до этого он держался со мной довольно сдержанно. Но сейчас, когда мы закончили свою работу, он просто счастлив. Как и все мы на сцене.

Затем рукопожатие с концертмейстером. «Отлично сыграно!», — говорит он, сияя. Ни намёка на первоначальную сдержанность и тайную зависть, которая чувствовалась на первой репетиции, когда он как бы мимоходом упомянул, что ему тоже доводилось играть концерт Бетховена. Сейчас он искренне радуется удачному исполнению.

А теперь поклоны публике. Аплодисменты стали ещё громче. Снова возгласы «браво», к ним добавляется топанье ногами. Здесь, на сцене, чувствуешь, как начинает вибрировать пол. Дирижёр берёт меня за руку, мы снова кланяемся. Аплодисменты всё нарастают. Фантастика!

Оркестр тоже получает заслуженную долю одобрения. Широким движением руки дирижёр просит музыкантов встать. Крики «браво» адресованы также и им. Теперь стоим мы все, наслаждаясь ликованием публики. Затем следует уже описанный выше, после исполнения увертюры, ритуал вызовов. Сначала выходит дирижёр вместе со мной, потом выхожу я один, потом снова вместе. Это повторяется несколько раз, а люди в зале всё не унимаются и выражают свой восторг.

Я выжидаю какое-то время за сценой, инспектор подаёт мне полотенце и стакан воды. Весь зал рукоплещет в едином порыве. «Ещё не конец, — подмигивая, говорит мне дирижёр. — Тебе придётся сыграть что-нибудь ещё».

Мы снова вместе выходим на сцену, уже в четвёртый раз. Я подхожу к самому краю рампы. Аплодисменты сразу стихают. Время играть на бис. Я стараюсь говорить громче, в задних рядах тоже должны слышать, что я собираюсь играть: «Imitatione» Иоганна Пауля фон Вестхофа, композитора эпохи барокко, который ублажал своими композициями «Короля-солнце» Людовика XIV и которым позже восхищался сам Иоганн Себастьян Бах.

Я решаю обойтись без приготовленных заранее слов о том, что Вестхоф — замечательный композитор второй половины XVII века, поднявший скрипичную игру на недосягаемую до той поры высоту виртуозности. Вместо этого я произношу: «Этот номер на бис я посвящаю своим друзьям Лене и Морицу, которые сегодня впервые в жизни пришли на концерт классической музыки». И, обращаясь уже непосредственно к ним, добавил: «Надеюсь, придёте ещё!»

Бурные аплодисменты. Позже Мориц рассказал, что Лена вся залилась краской. Но оба гордились моим обращением и обещали, что действительно отныне станут посещать концерты.

Я иду на своё место, жду, пока установится тишина, и начинаю.

ВЫСТУПЛЕНИЯ НА БИС НАДО ГОТОВИТЬ ЗАРАНЕЕ

С выступлением на бис не следует торопиться. Иначе могут подумать, будто ты боишься, что аплодисменты быстро закончатся, и ты не успеешь показать свой, как говорят французы, «анкор». Конечно, нет и не может быть полной уверенности, что тебя вызовут на бис, но надо быть к этому готовым. Я оптимист, поэтому всегда держу про запас два номера. Важно, чтобы они не показались продолжением только что сыгранного основного сочинения. Если по программе играешь концерт Паганини, нельзя на бис предлагать один из каприччо Паганини, хотя для бисов это излюбленный номер, как и вообще все хиты и навязчивые мелодии. Оркестр Венской филармонии даже определил для новогодних концертов стандартный набор: вальс «У прекрасного голубого Дуная» и «Марш Радецкого».

Лично я люблю маленькие сюрпризы, мне по душе контрасты. Если концерт был виртуозным и громким и заканчивался грохотом литавр, я выбираю медленную, неброскую музыку — и наоборот.

Солист должен помнить, что номеру «на бис» не положено быть слишком долгим, особенно если твоё основное выступление заняло лишь половину вечера, как в этот раз. В следующем отделении концерта оркестр ещё будет играть Девятую Дворжака, и музыканты не хотят делиться временем, отведённым на перерыв. В Америке, где профсоюзы за каждую сверхурочную минуту — «overtime» — требуют тысячи долларов, солиста настоятельно просят играть «на бис» как можно короче. Но перерыв нужен и некоторым слушателям. Итак, коротенькая композиция.

А после — опять бурные аплодисменты. Возможно, так продолжалось бы и дальше, но я замечаю, что оркестранты уже приготовились к выходу. Пока я снова и снова кланяюсь, концертмейстер подаёт своим коллегам знак, они поднимаются и быстро покидают сцену. Пустеет и зал.

Когда сегодня играл «на бис», я вспомнил наш прощальный концерт с трио «Beaux Arts» в Берлине. Нас принимали с небывалым воодушевлением, слушатели словно с ума посходили, всё время кричали «браво», рукоплескали, поднялись со своих мест и не собирались садиться. Последним номером на бис мы играли адажио из фортепианного трио Бетховена, опус 2, медленную, берущую за душу композицию, заканчивающуюся фортепианным соло. Заключительный аккорд наш пианист, Менахем Преслер, удерживал очень долго, много дольше обычного. Своими сверхчувствительными пальцами мага он издал щемящий, почти неземной красоты звук. Публика была тише воды, ниже травы. А потом, прежде чем снова разразились аплодисменты, кто-то из задних рядов крикнул звонким, ясным голосом: «Спасибо!»

Это был один из самых волнующих моментов в моей музыкальной карьере. И с тех пор мне стали ещё понятнее слова Владимира Горовица: «Главное тишина, а не аплодисменты. Тишина до и во время игры — вот что важнее всего».

ЧТО ПИШУТ ГАЗЕТЫ

Самые опасные критики — те, которые хорошо пишут и при этом ничего не смыслят в музыке.

Леопольд Стоковский, дирижёр

Через пару дней Мориц и Лена спросили меня, покупаю ли я после концерта все попавшиеся под руку газеты, чтобы узнать, что пишут критики о моей игре. И как я чувствую себя, прежде чем начать читать, — так, как когда-то в школе в день объявления оценок за год? Ведь тогда мы тоже не знали, какие оценки нам приготовили учителя.

Разумеется, меня интересует, что пишут обо мне газеты, хотя теперь я отношусь к этому значительно спокойнее. Когда я только начинал публичные выступления, то и впрямь с замиранием сердца листал газеты, искал, есть ли в них что-нибудь обо мне, и если находил, то читал рецензии с трепетом. И в зависимости от того, как обо мне писали, хорошо или плохо, я весь остаток дня проводил, будучи вне себя от счастья или смертельно удручённым. Теперь всё не так.

А БЫЛ ЛИ КРИТИК НА КОНЦЕРТЕ?

Нет, я не смотрю на любую критику свысока, ни в коем случае. Но иногда у меня создаётся впечатление, что умные, глубокие рецензии, побуждающие меня к осмыслению своей игры, появляются всё реже и реже. Часто читаешь рецензию и спрашиваешь себя, был ли её автор на концерте, а если и был, то имеет ли он хоть какое-то представление о музыке. Порой оценки до такой степени хвалебны, что думаешь: нет, так хорошо играть я не мог; и наоборот, до того ругательны, что я уверен: такого никак не могло быть.

И всё же после каждого негативного отзыва я задаюсь вопросом: что если критик в чём-то прав? Может, что-то не так было с фразировкой? Или я играл без вдохновения? И так далее в том же духе. Но, поразмыслив, прихожу к выводу: нет! Он не прав. А если серьёзно, то должен признаться: когда в статье всё переврано или, что ещё хуже, утверждается что-то сомнительное, но снисходительным тоном, я злюсь. А ещё бывает, что автор переходит на личности. Когда читаю подобного рода критику о своих друзьях, я тоже непременно злюсь.

ПИСАТЬ ХОРОШИЕ РЕЦЕНЗИИ — ЭТО ИСКУССТВО

Были времена, когда люди читали рецензии, потому что сами не могли посетить концерт и хотели хоть что-то узнать о произведении и его исполнителях. Таких отзывов было множество. Скажем прямо, далеко не всегда объективных и бесспорных, но хотя бы информационно насыщенных и компетентных, иногда с изрядной долей юмора и иронии, но без предубеждений и личных выпадов.

Такие отзывы время от времени ещё встречаются, их авторы — великолепные знатоки своего дела и отличные журналисты, понимающие музыку и умеющие её подать. Писать так — искусство, и владеют им, к сожалению, лишь немногие. По-настоящему добротные рецензии крайне редки.

Весьма показательной для меня стала встреча, произошедшая пару дней спустя после моего посещения одного концерта. Я встретил друга студенческих лет, с которым мы давно не виделись. Он рассказал, что с недавнего времени пишет музыкальные рецензии для одной крупной газеты. Разумеется, я спросил его, понравился ли ему концерт и что он собирается о нём писать. Вместо ответа он попросил подсказать ему, что написать, так как сам он не в состоянии был ничего придумать. Такие «критики», скорее всего, недоучки, плохо разбирающиеся в музыке и готовые распространяться о каких-то совершенно неважных, второстепенных вещах, — но именно они могут представлять серьёзную опасность для музыкального мира.

КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ ДЛЯ ПОЭТИЧЕСКОГО АЛЬБОМА

Одним из самых влиятельных и наводящих страх критиков своего времени был Эдуард Ганслик (1826–1904). Он добился известности своими искрящимися иронией и остроумием рецензиями, и не в последнюю очередь — бессовестными нападками на исполнителей и композиторов, о которых предварительно составил нелестное мнение. К примеру, о концерте для скрипки с оркестром Петра Чайковского он писал, что это сочинение рождает в слушателях «жуткую мысль о том, что могут появиться музыкальные сочинения, издающие дурной запах».

Ирландский драматург Джордж Бернард Шоу (1856–1950), в течение многих лет писавший музыкальные рецензии для двух лондонских газет под псевдонимом Корно ди Бассето, тоже не стеснялся в выражениях. Мишенью ядовитых стрел ирландца был Иоганнес Брамс и его «Немецкий реквием», который Шоу считал настолько занудным, что даже самые унылые похороны в сравнении с ним представлялись ему балетом. «Есть жертвы, которые никто не должен приносить дважды; к ним относится реквием Брамса».

Некоторые композиторы и поэты отвечали на такого рода злобные выпады той же монетой. Рихард Вагнер отплатил своему ожесточённому противнику тем, что увековечил его в своей опере «Нюрнбергские мейстерзингеры» в образе буквоеда Сикста Бекмессера — педантичного школьного учителя, тщетно мечтавшего о славе и молодой красивой жене, а под конец и вовсе севшего в лужу.

Наиболее известны строки гётевского стихотворения: «Убейте его, собаку! Он рецензент».

КРИТИК ПРИЗЫВАЕТ ХИРУРГА

Самая язвительная критика, которой я когда-либо удостаивался, появилась в американской газете «Бостон глоб» после моего первого выступления с трио «Beaux Arts» в Бостоне. Понятно, что на этом концерте я изрядно волновался, а когда волнуюсь, я время от времени притопываю ногой, и в тот вечер, очевидно, сам того не замечая, делал это чаще обычного.

А потом прочёл в газете, что в трио появился новичок, тонко чувствующий музыку, но, к сожалению, самый шумный — после Рудольфа Серкина, мастер притопа. Играя Шумана, он так громко топал ногой, что слушателям, дескать, захотелось узнать, нет ли в зале хирурга, который бы ему эту злополучную ногу ампутировал.

Год спустя я снова играл в Бостоне в составе трио и старательно следил за тем, чтобы моя нога не двигалась с места. После концерта тот же критик написал: «Год тому назад мистер Хоуп своим громким топаньем едва не погубил трио Шумана. На сей раз он держал свои ноги под присмотром…» Так что критика иногда приносит пользу.

НОВАЯ ВСТРЕЧА С ЛАРРИ

Недавно я получил электронное письмо от Ларри, таксиста из Сан-Франциско. Пригласить его на свой концерт я до сих пор не смог, так как после нашей беседы по пути в аэропорт я туда больше не возвращался. Зато он оказался в Германии. Удачно ответив на вопросы телевикторины, он выиграл бесплатный полёт в Европу и теперь спрашивал меня, где бы мы могли там встретиться. Я как раз был свободен, и мы условились встретиться 23 мая, на праздновании шестидесятилетия Федеративной республики Германии.

Я рассказал ему о книге, над которой работаю, и о том, что он играет в ней заметную роль. Ларри был польщён, и, конечно, захотел рассказать об этом друзьям, как только вернётся домой, и, разумеется, купить книгу, когда она появится в Америке в переводе на английский. Заглавие «Когда можно аплодировать?» его развеселило. Точно такой же вопрос он задавал себе во время просмотра по телевидению живых трансляций концертов и замечал, что некоторые слушатели тоже толком не знали, можно аплодировать или пока не стоит.

Позже мы пошли с ним к Бранденбургским воротам, где Даниель Баренбойм с Государственной капеллой играл под открытым небом Девятую симфонию Бетховена. Послушать музыку пришли десятки тысяч людей, среди них — много молодёжи. Я бы ни за что не подумал, что Ларри захочет остаться до конца. Но он остался. Более того, я чувствовал, что симфония захватывает его, побуждая вслушиваться всё внимательнее.

Заметив, что я искоса посматриваю на него, он повернулся ко мне и пробормотал: «It's great! A miracle…» Открыл ли он для себя в этот день классическую музыку? И чудо, которое переживаешь только при живом исполнении, когда слышишь и видишь, как ноты превращаются в музыку?..

Мориц и Лена после их первого концерта сказали мне, что собираются купить абонемент, так как концерт им понравился, и им хочется больше узнать о музыке. Я поздравил их с этим решением и пожелал новых волнующих встреч с великими мастерами. Надеюсь, и другие начинающие любители классической музыки присоединятся к их экспедиции в царство чарующей музыки и уже никогда не перестанут открывать в нём всё новые и новые сокровища.

Быть может, с этого дня так станет поступать и Ларри. Первая часть симфонии отзвучала. «Rich People's music? Нечто для состоятельных пожилых людей?» — спросил я его. Он хорошо помнил, что именно так сказал о классической музыке в день нашего знакомства. Глядя на множество людей, вряд ли принадлежавших узкому кругу богатых господ, и скорее всего представлявших срез всех возрастных групп и социальных слоёв, он взял свои слова обратно. И согласился со мной: классическая музыка существует для всех, и благодаря ей с каждый может пережить своё собственное чудо.

А когда после первой части все начали восторженно аплодировать, Ларри, радостно улыбаясь, сказал: «Вот и ответ на вопрос твоей книги».

ДИСКОГРАФИЯ

Дэниел Хоуп

2009 Deutsche Grammophon 477 8094

Мелодия — Путешествие в эпоху барокко

Лоренца Боррани, Кристиан Безёйденхаут, солисты Chamber Orchestra of Europe


2008 Deutsche Grammophon 477 7463

Вивальди

Анна София фон Оттер

Chamber Orchestra of Europe


2007 Deutsche Grammophon 477 6634

Мендельсон

Chamber Orchestra of Europe / Томас Хенгельброк


2007 DG Concerts on iTunes 477 7150

Эльгар

City of Birmingham Orchestra / Сакари Орамо


2007 Deutsche Grammophon 477 6546

Терезин / Терезиенштадт

Анна София фон Оттер, Бенгт Форсберг, Кристиан Герхаэр


2006 Warner Classics 2564-62545-2

Бах

Chamber Orchestra of Europe,

Кристиан Безёйденхаут, клавесин,

Джейм Мартин, флейта


2006 Naxos 8.557934

Ребекка Кларк

Филипп Дьюкс, альт,

София Раман, рояль,

Роберт Плейн, кларнет


2006 PBS Home Video DVD, BART601

Бетховен

DVD-документация к 50-летию основания трио «Beaux Arts»


2006 Warner Classics 2564-62546-2

Шостакович

Симфонический оркестр Би-би-си / Максим Шостакович


2006 Warner Classics 2564-62514-2

Шостакович

Трио «Beaux Arts» (Менахем Преслер, рояль, Антонио Менезес, виолончель, Дэниел Хоуп, скрипка),

Джоан Роджерс, сопрано


2005 Warner Classics 2564-61944-2

Моцарт

Себастьян Кнауэр, рояль,

Camerata Salzburg / сэр Роджер Норрингтон


2005 Warner Classics 2564-61524-2

Джон Фулдс

City of Birmingham Symphony Orchestra/ Сакари Орамо


2004 Warner Classics 2564-61429-2

Дворжак, Мендельсон

Трио Beaux Arts: Менахем Преслер, рояль, Антонио Менезес, виолончель, Дэниел Хоуп, скрипка


2004 Warner Classics 2564-61329-2

«Восток встречается с Западом». Равель, Барток, Де Фалла, Шнитке

Себастьян Кнауэр, рояль / лютеаль,

Корав Мазумдар, ситар,

Асок Чакраборти, табла


2004 Warner Classics 2564-60291-2

Берг, Бриттен

Симфонический оркестр Би-би-си/ Пол Уоткинс


2003 Nimbus Records NI 5702

«Непривлекательная музыка». Клейн, Шульхоф, Краса, Равель

Филипп Дьюкс, альт, и Пол Уоткинс, виолончель


2002 EMI Classics 5 57376 2

Хиндемит, Прокофьев

Фестиваль камерной музыки в Хаймбахе


2001 Nimbus Records NI 5666

Эльгар, Финзи, Уолтон

Саймон Муллигэн, рояль


2000 Восток-Запад (Warner) 8573845172

«Дельфины», Film Soundtrack

Себастьян Кнауэр, рояль,

филармонический оркестр радио NDR


2000 Nimbus Records NI 5631

Шостакович, Пендерецкий, Шнитке, Пярт

Саймон Муллигэн, рояль


1999 Nimbus Records NI 5582

Шнитке, Такемицу, Вайль

Английский симфонический оркестр / Уильям Боутон

ОБ АВТОРАХ

Дэниел Хоуп родился в 1974 году в Дурбане (Южная Африка), вырос в Лондоне. Брал уроки музыки, среди прочих, у Иегуди Менухина. С 2002-й по 2008 год был участником трио «Beaux Arts». Лауреат международных премий, многократно удостаивался премии «Эхо классики». В 2007 году вышла его первая книга «Семейные опусы».


Вольфганг Кнауэр (р. в 1942 г.) более сорока лет работал редактором и модератором на радио, возглавлял отдел культуры на радио NDR. В настоящее время свободный художник, живёт в Гамбурге.

Примечания

1

Gewand — одежда, платье (нем.).

2

Концерт «Last Night of the Proms» — заключительная часть ежегодного музыкального фестиваля классической музыки «БИ-БИ-СИ Proms», пользующегося огромной популярностью как в Великобритании, так и во всём мире.

3

В основной состав ансамбля Beaux Arts Trio состав входили Бернард Гринзаус (виолончель), Менахем Преслер (рояль) и Изидор Коэн (скрипка).

4

Arte (от фр. Association Relative à la Télévision Européenne) — немецко-французский телеканал; стремится представлять качественные программы с упором на культуру и искусство.

5

3sat — немецкий телеканал.

6

NDR (аббревиатура от Norddeutscher Rundfunk) — Северогерманское радио.

7

Sans — без (франц.), everything — всего (англ.).


Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу