Book: Пес и его поводырь



Пес и его поводырь

Леонид Могилёв

Пес и его поводырь

Роман

Часть первая

ОЗЕРО ЛАЧЕ. 2002 ГОД

«Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя предстательницы, токмо Тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь».


Бумажная иконка, лежавшая на пне, поднятая дуновением ветра, как лист осенний, взлетела и повисла в тот миг, когда Черная Рожа вторгся в его сон, грубо разрушив тончайшую вязь предутреннего повествования. Он разорвал нити бытия, иссушил завязи пробуждения и опять вернул его туда, куда не должно быть возврата.

Алексей попытался выползти из сна, как из-под ненавистной, несвежей простыни в гостиничном номере, но только не смог.

Черная Рожа на этот раз вырядился так: костюм темно-серый, в серебряную блестку — чистая шерсть, голубая рубашка, галстук янтарного цвета, туфли какие-то буржуазные. Сидел он на пне, недалеко от бережка мирного водоема с банкой дрянного мексиканского пива.

Ну, сидит себе и сидит, все вроде бы правильно. Отдыхает человек, никому ничего худого не делает, помахивает носком туфли своей, а то, что нет на нем носков — не беда. Прогуляться вышел, а не на раут дипломатический напросился.

Неестественным было то, чего он сразу не приметил — бирки на одежде. И на пиджачке, и на рубашке, и в петле левого ботинка. Цена, производитель, штампик.

— По какому поводу вырядился? — спросил он постоянного посетителя своих сновидений.

— А что? Нельзя одеться? Что мне теперь — в перьях и на каноэ до конца времен?

— Где все это взял?

— Так…

— Что так?

— В одном месте.

— Где такие места бывают?

— Маркет тут один подвернулся. Я же не насовсем. Погуляю и верну.

— Украл, что ли?

— Какие в сновидениях кражи? Ты еще в милицию позвони. По мобильнику. Райский Мегафон. Или адский Телеком.

— Ты-mo сам думаешь, где твое место?

— С тобой.

— И где оно?

— Следствие покажет. Подписка о невыезде, допросы, изъятия…

— Что ты несешь?

— А ты что придираешься?

— Зачем пришел?

— Поговорить нужно. Есть информация.

— Какая?

— Конфиденциальная. Пиво будешь?

— Давай.

Черная Рожа откуда-то из-под пня вынул еще банку. Теперь это было «Жигулевское» казанского розлива.

— Смерти моей хочешь?

— Вот это в самую точку. В самую пупочку, — зашевелился Черная Рожа, встал с пня и затряс перед лицом Алексея розовым корявым пальцем с поломанным ногтем. — Ты в Каргополь не езди.

— Чего? — аж поперхнулся хозяин сновидения теплым ячменным напитком... и проснулся.

Ночь была на излете, и утро серое кралось к нему, обдавая тяжелой влагой. Поезд подкатывал к Вологде…


Это было большое и неглубокое озеро. Лес подступал прямо к берегу и приходилось ступать по колеблющемуся под ногами покрывалу, под которым ворочалась марь. Он ненавидел это вот предболотье, хотел твердого берега, где песок и камни, покачивался и проваливался по лодыжку и далее, блукая второй день по берегам, ища то место, где придет покой. Зачем он попал сюда и почему, вопрос в принципе необъяснимый, и вся история эта и должна была стать разъяснением того, откуда берется дурь, и куда она девается потом…

Озеро же, как вещь целесообразная, жило своей правильной жизнью, участвуя в круговороте воды в природе, сужаясь в северной своей части и плавно переходя в спокойное широкое русло. На левом берегу реки, чуть подале, стоял город Каргополь.

Там, в Каргополе, возвышались изумительные белокаменные соборы. Почти все они заросли деревьями, а один словно бы сам обставился вросшими в землю, кривыми и забавными домами. Не было там высотных домов, «кораблей» и «точек», и в тех, что пониже, жили люди, несколько отличные от обитателей высоток. Силикатные двухэтажки и три трехэтажных дома на окраине. Город был раздолбан и грязен во времена дождей, но чист и прибран под ясным солнцем. Поленницы во дворе почти каждого дома, и родники рядом с соборной площадью являли собой признак простой, естественной жизни, непонятно каким образом уцелевшей рядом с тем, что так любовно и настойчиво взращивали и строили эффективные менеджеры. Площадь, занимаемая церквями, живыми и занятыми музеями, равнялась примерно площади жилой застройки. Это радовало…

Но пока требовалось найти сухое и опрятное место на берегу, чтобы был пень какой-нибудь, кривая сосна и омуток неподалеку… Но все камыши, пляжи песчаные в своем круговращении появляются и исчезают. Пойди, найди следы и улики из сияющего прошлого. Только бы не самый популярный пляж жителей города, хотя время сейчас не купальное, но на пляже жить — худо.

Наконец берег нашелся. Вместо пня — сухара, слева ивы, справа береза. Чуть выше — суглинок и трава. Он присел на теплый ствол, спаленный с одного конца такими вот пришлецами неопределенное время тому назад и тронутый в других местах топориком. От полной утилизации деревяку эту спасало какое-то удивительно удачное местоположение в сочетании с ее формой. Для местного народа, очевидно, нечто вроде скамьи в парке культуры и отдыха. Никаких таких парков, в традиционном понимании, сейчас не существовало в принципе. Пиво бесконечное, ларьки, а если водоем, то с пластиковыми бутылками, плавающими у берега, голыми попами, магнитолами и неизбежным ловцом карасей на противоположном берегу, где еще кромешней — мусор и близкая многоэтажка.

От жижи, набравшейся в кирзовые его, разношенные и отлаженные до идеального удобства сапоги чесались ноги. Сапоги эти были найдены им возле мусорного контейнера в Вологде. Он был слишком опытен в плане обуви, чтобы мгновенно не оценить целостность подошвы и внутреннюю чистоту. Хороший человек бегал в них, и не на стройке, а по лесам. Ничего нет лучше русского кирзового сапога для леса. Только вот сушить нужно грамотно. Новые, пойди, разноси и приладь по ноге. Сапоги он, озираясь, взял и сунул в пакет. Поступок — нестандартный.

Он разулся, вылил воду из своей обуви, положил сапоги так, чтобы солнце попадало отчасти внутрь, снял толстые носки, отжал, расправил сушиться рядом, потом вошел по щиколотку в озеро.

В небе непринужденно плавали клочки белых облаков. Кучевых или перистых — какая разница? Время шло к одиннадцати утра. У него было припасено…

Когда собираешься в дальний путь, нужно кое-что нести с собой. Этим кое-чем оказалась тушенка борисоглебская, почти советского качества, сыр «Янтарь» в коробочке, луковка, вареные яйца в количестве трех, два из которых следовало отложить до лучших времен, каши быстрого приготовления в коробочках, пюре такого же свойства и котелок армейский, натовский, подаренный по случаю одним хорошим человеком. Фляжка в комплекте с котелком, не по-нашему, одно в другом.

Последний бутерброд случился в Няндоме.

В Вологде перед поездом удалось посидеть в ресторане. По городу он постарался не слоняться. Нынешний отпопсованный облик ее тихих улиц был ему не мил. Посидел на берегу, у речного вокзала, покопался в старых книгах уцелевшего магазинчика.

В Няндоме он сел на старый «пазик», какого уже давно не видал вовсе. Автобус подходил прямо к станции, вбирал во чрево вываливавшихся из поезда граждан, как встарь, нагруженных вологодской или архангельской едой, другими покупками, чтобы через четыре часа, которые нужны были для преодоления почти добитой временем и безвластием дороги, оказаться в прелестном городке, где шло по улице стадо, а по деревянным тротуарам бегали внимательные к чужому человеку собаки. Но прежде случилась девка.

Он вышел из автобуса на развилке. Там, где указатель — Ленинград. Все, что он вез с собой, умещалось в большую дорожную сумку, хочешь — за ручки неси, хочешь — накинь ремни на плечо. Путь этот нужен был ему для обретения некоторого спокойствия, так как имелись причины, по которым вываливаться из чрева автобуса на асфальт автостанции, оглядываться и определяться он не желал. Хотелось войти в Каргополь одному — так, чтобы над кронами показался собор, чтобы птахи пиликали и загривок взмок. Вполне естественное и невинное желание.

Только не понимал он, что невинность ушла отсюда некрасиво и замысловато. Впрочем, почему некрасиво? Джинсы на девке сидели, как литые, рубашонка красная в белый горошек, курточка — выше пояса, сигаретка. Лицо правильное, блондинистое, раскраска боевая. Лет так пятнадцати с виду.

— Расслабиться не желаете?

— Это так здороваться тебя учили? — огляделся он по сторонам в поисках соратника обольстительницы. Он должен быть где-то неподалеку, за деревьями, по законам жанра и ремесла.

— Не опасайтесь, дяденька. Двадцать баксов.

— А почему не двадцать два с полтиной?

Он остановился, хотя этого делать совершенно не следовало.

— Всемирный тариф.

— Все включено?

— За весь прейскурант цена другая. Закурить нет?

— У тебя же соска во рту.

— Впрок. Я еще и пью.

— Джин-тоник?

— Джин. Неразбавленный. Так мы идем, или я ухожу?

— Куда?

— Домой. День не задался.

И тут маленький позолоченный крючок впился ему, ну, скажем, в щеку. Он щеку почесал…

Она держалась совершенно естественно и непринужденно, и это его почему-то удерживало. Он не нуждался в экспресс-услугах, а с малолеткой — тем более. Девка смотрела на него, улыбаясь.

— Давно на тропе?

— На этой?

— А есть и другие?

— В Каргополе все есть.

Он вздохнул. Задумался.

— Курс сегодня какой?

— Пес его знает, — отвечала девка.

— А звать тебя как?

— Пускай она звалась Татьяной. Тебе-то, какое дело? Идем?

Алексей достал из кармана рубашки пятьсот рублей, подал юной дряни, она взяла и тут же бумажка исчезла где-то под кофточкой.

— Ну? — кивнула она головой в сторону.

— Не. Это предоплата.

— А любовь?

— А любовь в другой раз.

— Как это?

— Да так это. Можешь до города меня проводить. Можем так расстаться.

— Милостыня, что ли?

— Подарок. Ты в каком классе учишься?

— В далеком. Есть мне шестнадцать. Не сомневайся. И кота нет. Одна работаю.

— Так. Я пошел.

— А зря. Ты мне понравился.

— А ты мне нет. Я пошел.

— Весьма напрасно. Жить в гостинице будешь?

— Где буду, там и буду.

— Пойду и я. Дел сегодня невпроворот.

Так и вошли они в Каргополь. Вместе.


…Он обшелушил яичко, очистил луковку, небольшую, салатную, синюю. Ветки сосновые сложил домиком, на кривом штырьке, специально прилаженным для этого дела, подвесил котелок. Решил сделать чаю, а более ничего пока не готовить. Просто вскрыл тушенку и отыскал в рюкзаке деревянную коробочку с огурцом и двумя помидорками. Если класть овощи в пакет, непременно раздавишь. Вообще-то это была коробочка для блесен, но он приглядел для этой цели другую, с отсеками и отделами.

Вода в котелке пошла мелкими пузырьками. Фляга литровая заполнена по самую крышечку хорошей водкой. Вода уже закипела, осталось только снять котелок с огня и сыпануть в кипяток чая из другой специальной коробочки. Будто бы вся его уходящая жизнь уместилась в коробочках, баночках, фляжках, комнатах с номерами на дверях и коридорах, слившихся в один главный коридор. Он плеснул грамм восемьдесят хлебного вина в кружку, выпил одним глотком, закрыл глаза, посидел немного и стал есть. Когда в жестянке осталось меньше половины, снова плеснул, примерно столько же, выпил медленно, доел мясо, протопал до воды, ополоснул руки и лицо, вернулся, опять посмотрел на небо. Облачка пошли веселее. Можно было пить чай.

— Бог в помощь, — сказал приятный мужской голос.

Он обернулся с кружкой в руке.

— Саша, — поспешил объявить мужчина неопределенного возраста. Одет гость был в длинный брезентовый плащ, коричневые полусапожки на все времена года, древнюю ковбойку красно-синей клетки и кепку лет двадцати от роду, уставшую от времени…

— Леша, — ответил босой человек у костерка.

— Чайком пробавляемся?

— Им самым. Только вот кружка одна.

— Это не есть большая беда, — ответил гость на пиру. Отправился к кустам и немного порылся там.

— Вот она! — В руках у него была полулитровая стеклянная банка в неопрятном состоянии. Саша сполоснул ее в озере, посмотрел на свет, черпанул у берега песка с илом, поболтал, выплеснул, опять сполоснул. Потом значительно посмотрел на рюкзак.

— Яйцо будешь?

— Да чего добро переводить?

— Ну, чай пей.

Тот, кто назывался Алексеем, понимал, что если сейчас достать фляжку, то Саша этот не отстанет, пока не усидит значительную часть запаса. Не жаль было водки, а жаль этого вот дня и облаков на небе, ожидания чего-то складного. Но и не налить, значило обидеть. Здесь ведь он в гостях.

— Давай я тебе яичко дам и налью маленько.

— А как же, — невозмутимо прокомментировал Саша. — А сам?

— Я поправился уже.

— Я один не буду.

— Не будешь, так не будешь, — ответил Алексей, — и все-таки плеснул водки на два пальца в банку.

Саша опять посмотрел на свет содержимое банки, глубоко вздохнул, помянул некстати Господа и выпил.

— Нарыбалочку?

— И на нее тоже. Так. Мир посмотреть, людей повидать. Есть тут что?

— Тут есть все. И люди и оборотни. Русалки есть.

— Значит, будем отдыхать.

— А удочки твои где?

— В Каргополе. В гостинице. Берега пока смотрю.

— Долго что-то смотришь. Второй день.

— А твое, какое собачье дело?

— Сразу и ругаться. Мошка вон тебя ест.

Разговор этот Алексею переставал нравиться. Хотя шатание чужого человека по коммуникациям местного социума должно было вызвать опосредованный интерес заинтересованного лица. Или группы лиц. Но что он, один что ли? Другие, наверное, на турбазе, или что там еще? А мошка здесь действительно была редкая. Он спасался от нее дымом костерка и протиранием спиртом покусанных мест.

— Даже и ночевал не в номере. Как медведка, шляешься.

— Ты, Саня, лесник что ли, или участковый?

— Эти профессии давно искоренены. То есть существуют вроде как, но дело не делается и даже наоборот.

— Ты, философ, к тому же.

— Потом если рыбу ловить, то давно бы спросил где, как и какая.

— Я передачи смотрю. «Диалоги о рыбалке». И газету читаю. Иногда журнал. Там все понятно для всех водоемов и времен года.

— Ладно тебе…

…Время неумолимо катилось далее и, стало быть, денек этот истлевал, как вон то, легкое облачко. Обидно. Поскольку одиночество было прервано окончательно и бесповоротно, нужно было извлечь из ситуации какую-то целесообразность. Он выплеснул жижу из котелка, сполоснул его и набрал воды снова.

— Запалил бы костерок, братан. Чаю еще хочется, — предложил он Саше.

— Счас, я малинки ломану. Добавим листа, лучше будет.

— Ломани, брат.

— Ты как думаешь, Бодрову лавину гниды черножопые устроили?

— Какие гниды?

— Ну. В фильме, помнишь, в трамвае?

— «Брат», что ли?

— Он самый.

— Сложно это технически.

— Ничего не сложно. Взорви хлопушку, лавина и пойдет. Я там был. Знаю.

— Что ты там делал?

— А так. Жил. В отпуске.

Знаток лавин и оползней соорудил знатный костерок, раздул угли и теперь с гордостью занимался самосозерцанием. Алексей повесил котелок над пламенем и полез в рюкзак.


Ни в какой гостинице он не останавливался, хотя их было минимум три. Можно было снять комнату в частном доме, но кому, как не ему, знать, насколько мал городок. Впрочем, еще существовала турбаза.

Полиэтилен в рюкзаке должен был уберечь от средней непогоды, поскольку в умелых руках эта пленка становилась значительной силой. Вот он и отправился два дня назад по верхней, дальней тропе искать свою Гиперборею. Дождя не ожидалось, а уж ночевать в лесу он умел.

— Ты сюда по тропе пришел? — спросил Саша.

— По ней, родимой.

— Назад на лодке поплывем. Или ты опять в темном лесе останешься?

— Зависит от одного обстоятельства.

— Прячешься?

— Нет. Просто общества не хочу.

— Ладно. Делай, как знаешь. Ты же не за рыбой сюда?

— Далась тебе эта рыба? Что в ней такого? Наливай да пей.

— Так наливай.

— Надо каши заварить. У меня сухпай есть.

— Быстрого приготовления?

— Ага.

— Ты мне еще лапшу вьетнамскую предложи. Будем есть рыбу.

Хозяин озера и его обитателей исчез за взгорком и скоро появился вновь с куканом, на котором болтались на грани жизни и смерти три щучки с полкило каждая.

— Если вы к нам по-доброму, то и мы к вам. Там у меня еще заначено. Пользуйся.

— Твоя лодка под берегом болталась утром?

— Может, моя, а, может, другого человека. Сковородки у тебя нет?

— Котелок только.

— Ну и ладно.


Рыбу пекли на углях и запивали водкой и чаем. Ближе к ночи Алексей опять оказался в своем шалаше, умиротворенный несколько, а новоявленный его приятель-философ проверил донки, числом десятка в два, собрал улов и отправился домой, предварительно заставив Алексея поклясться, что тот не киллер и не ментовская подстава. Тот поклялся и дал Саше денег на утреннюю поправку здоровья, заказав для себя две банки пива «Бочкарев светлое», которое должно иметься в ларях, свежего хлеба и шоколадку к чаю.



Ночь накатила роскошная и звездная. Дотлевал костерок, возле него на нарубленном лапнике и поролонке он предполагал дотянуть до предутреннего хладного часа, когда комары и мошка отстанут и можно будет переползти в шалаш. А пока возле костерка было покойно. Он задремал. Плескалась рыба, совсем недалеко, в прибрежной осоке. Толи окунь гонялся за счастьем, то ли щуренок-карандаш. А счастье вот оно. Само пришло.

В силуэте этом, возникшем на грани света тлеющего бревнышка и черного занавеса ночного, он увидел что-то неуловимо знакомое, какой-то тонкий морок. Иллюзион. Сквозь опущенные веки разглядывал нового посетителя своего лагеря. Голос этот узнал сразу.

— Спишь, инвестор?

Девушка, назвавшаяся Таней, нашла его. Пришла за новой купюркой. Давать нельзя было. Закон рыночных отношений. Он потянулся, привстал, сел.

— И чего тебе дома не сидится? То на трассе, то по озерам болтаешься.

— А ты не рад?

Теперь она была в телогреечке, сапожках, джинсах неизбежных и с наглой веселостью в обращении с почти незнакомым мужчиной.

— Денег больше не дам.

— А я и не прошу.

— А чего ходишь?

— Полюбила тебя. Звать-то как?

— Иван Иванычем.

— Водки не дашь?

— Водки?

— Водки.

— Много ли хочешь?

— Да так. На два пальца.

— Ты фильмы-то смотришь, видно, иностранные. Типичные жесты. Тарифы американские.

— Смотрю…

— Меня как нашла?

— Дурное дело не хитрое. Дай глоток. Озябла. Заболею.

— Ну, ладно…

Он забрался в шалаш, вынул фляжку, яичко, яблочко, помидорку.

Свои семьдесят грамм она выпила, морщась. Не очень привычна к вину. Это радовало. Алексей выцедил свою долю, посмотрел на небо, подумал и добавил веток в костер.

— Коли пришла, помогай. Сушнячка бы.

Девка безропотно отправилась за топливом и неожиданно быстро притащила сухару-березку и еще сучков сосновых. Сиживала у костерков. Жаль что не в пионерских походах.

— Теперь котелок помой и чайку заварим.

— Ага, — безропотно отозвалась она.

Между тем, время высветилось на часах, как три тридцать шесть. Костерок возобновился, и вода в котелке зашипела. Он заметил, что нехитрая закуска исчезла. Девчонка была голодна. Тогда он принес банку тушенки, открыл, остаток хлеба порезал.

— Выпью-ка я еще.

— И я?

— Ну, да. И ты…

Во второй раз она распорядилась водкой более смело. В два глотка проглотила зелье и, покосившись на Алексея, стала есть.

Очевидно, до утра девчонка уходить никуда не собиралась, и выгонять ее было не совсем правильно. Коротать же время в разговорах было занятно, но и поспать хоть немного хотелось.

— Иди в шалаш. Там ляжешь, — предложил он гостье.

— А ты?

— А я у костерка.

— Замерзнешь.

— А с тобой согреюсь?

— Расслабишься.

— Ты опять за свое?

— За свое родимое.

— На трассе, что ли, облом?

— Далась тебе эта трасса…

Свет костра всегда бывает волшебным, поскольку иным быть не может по определению.

Когда он очнулся в шалаше примерно через час от зыбкого полусонка, юная ладонь лежала на его щеке, а другая нашла его ладонь. Он перевернулся на спину, почувствовал на себе это тело, расстегнул на ней молнию джинсовую, нашел беззащитную и желанную плоть, и уплыл в другой сон.

Должно быть, это всплески рыб в осоке, звуки ночного озера структурировали предутренний нетрезвый бред в чудесную сказку. Он сам себя представил рыбой, только не банальным окунем и даже не линем, а той, что красива и стройна, той, что разум дан и дано время для счастья и его потери. И щека эта рядом и одежда, как гнет надоедливый, свалилась с него. Вместе с ним отслаивалось прошлое.

На излучине озера покачивалась лунная дорожка. Та рыба, что была рядом, не рыбой вовсе оказалась, а русалкой какой-то, с хвостом и рыжими сосками. Они опять и опять сплетались плавниками, а казалось, что это руки. Нельзя было попасть в сети рыбацкие, да и донок с крючками хватало на прибрежном пространстве и другой мерзости.

Но в эту ночь их миновала сеть, и губ не касалось ничего, кроме других губ. Сталь заржавленных тройников миловала.

Звезды едва тлели, когда они решились всплыть, устав от блужданий и объятий.

…Он лежал совершенно раздавленный происшедшим, несчастный и противный сам себе.

— Хороший, крепкий папашка, — она хохотнула и легла набок.

Сел, встал, оделся, проделал все, что нужно далее и вдруг опомнился.

— А как у тебя со здоровьем?

— Ты про контрацептивы?

— Про них, родимых.

— Ненавижу.

— То есть?

— Да не бойся. Не отвалится.

Он умылся, опять распалил костерок и сел возле. Ни чая, ни водки не хотелось. Девочка, тем временем, засобиралась.

— Далеко?

— Домой. Погуляла и хватит.

В заветном кармане рубашки отыскалась еще одна пятисотенная.

— Бери.

— Что это?

— Гонорар.

— Опять предоплата?

— Чего?

— Приходить сегодня?

— Нет. Это тебе за качественное выполнение работы.

— А если я по любви?

— Иди отсюда. Девочка Таня.

— А ты кто?

— Палач.

— Неплохо. Уважаемая и хорошо оплачиваемая работа. Ну, пока.

Она прижалась к нему напоследок и исчезла. Как не было…


Озеро Лаче по утру покойно и чудно. Июнь месяц. Ночь коротка и белые ночи — привилегия не только красивого революционного города. Озеро заворочалось. Первые лодки вошли из протоки. Это выбирали вечерние сети. Чуть позже разнообразная флотилия просто рыбаков. Хотя кое-кто стоял в камышах еще с вечера. Более к нему никто не подплывал и не подходил. Место он выбрал удачное. С берега — густой осинник, с воды — торчащие коряжины. На пятачке, сухом и прочном, его шалаш из веток и полиэтилена. Костерок рядом тлеет. Пора утренний чай ладить. Днем хорошо бы искупаться. Саша поспит, поправится и прибудет. Пожить еще захотелось, а, значит, для начала умыться, почистить зубы, чаю вскипятить, каши какой-нибудь.

Приемничек зашипел и безошибочно выдал новости в версии «Маяка». Все шло своим чередом. Взрывы да пожары. Про лодки на озере ни слова, да и кому они интересны, эти самые лодки? Кому нужен лес в штабелях? Кругляк он и есть кругляк. Экспортный товар. Цену пониже, откат побольше. Появившаяся рядом лодка Саши прервала нудный круг мыслей хозяина шалаша. Одному все озеро, другому шалаш. С девочкой Таней. Все же лучше, чем ничего, если не будет триппера.

— Хватит спать, пироги проспишь.

— Кому пироги да пышки…

— Не шути с любовью. Держи.

Спрыгнув на берег, Саша передал ему сверток, теплый и пахнущий тестом.

— Правда, что ли пироги?

— А то. Моя утром спекла для хорошего человека. Я ее вином угостил.

Алексей развернул тряпицу. Шесть огромных пирогов.

— С рыбой?

— А с чем же еще? Сом-рыба, если не брезгуешь. Совсем маленький сомик. Ешь, не бойся. Ах, да… Ты это… Вот…

— Что это? — указал Алексей на пластиковую бутылку с мутной жидкостью.

— Это то, что пива нет. Бражка моя. Отличная вещь. Свежак. Ты поправься.

— А пиво-то что?

— Пива нет… — просто ответил Саша, — как и шоколаду.

— Понятно, — ответил Алексей, — чай будешь?

— Чай буду. Только попозже. Мне донки проверить. Ты кушай.

— А что, нет ли в городе чего значительного?

— Приехал один значительный человек. Остановился в лучшем отеле.

Саша сказал это совершенно невыразительно, между делом и на Алексея не посмотрел. Зачем сказал, сам не знал. Спросили его, вот и сказал. Лодка, бывшая когда-то пеллой, а теперь залатанная и переустроенная, убыла.

Пироги определенно удались. Никакого риса в них не было. Только рыба, лук, соль и перец. Попадались мелкие осколки лаврушки. Оставалось отведать браги. Пахнущая клюквой и лимонными корками жидкость, несомненно, была лучше пива, но и несколько бодрее. Не следовало увлекаться.


Саша вернулся часа через полтора, с рыбой и новыми песнями.

— Отец родной! Поплывем в город.

— Что я там забыл? Мне и тут хорошо. Пироги. Брага.

— Поплыли. Ты сам не ловишь. Дома у меня посидишь потихоньку. Ухи откушаешь. Картошечки. Че те в шалаше третий день дрогнуть?

— Понимаешь, брат…

— Да тебя и не увидит никто. Мы огородами. Не дом у меня, а квартира. Второй этаж. Все удобства. Постелем тебе отдельно. А ты точно не киллер?

— Нет, — как-то неуверенно ответил Алексей.

Теперь ему было уже не миновать гостеприимства.

— Ты вот что, брат. Ты меня к вечеру забери.

— Во сколь?

— Часов в шесть. Во сколько последний автобус на Няндому?

— В пятнадцать. А человека одного значительного повезут на «волге» леспромхозовской.

— Почем знаешь?

— Так водила — не чужой нам человек. Даже на седьмой воде родственник. Уже и путевка выписана. Как совещание закончится, так и поедет.

— Какое совещание?

— Собрание. Объявление на клубе висит. Только акций уже в городке не осталось. Все проданы по нищете. По сто сорок рублей.

— Вот то-то и оно. Ну, ладно, брат Сашка, давай. До скорого.

— А ты это… Не уйдешь?

— Куда? В тайгу?

— Ну, по тропе. В город.

— Плыви. Страдалец.

Человек этот, важная персона, бывший его одноклассник. Никуда не уехал из Каргополя, в леспромхозе отгорбатил, теперь лесной начальник, хозяин. Вот так бы и он сейчас. Домяра неподъемный, квартира в Вологде. Жена — первая девочка их выпуска, которую отвадил от дома, сломал семью, утащил на сладкие харчи, в Анталию и Хорватию. Обязательный членовоз, пузо, и другое всякое, положенное по статусу. Детей так примерно четверо. Это несостоявшаяся жизнь его, параллельный мир.

Узнал он это случайно, из новостей местных, что теперь читай, хочешь в Гвинее Биссау, хочешь в Монголии. Был бы этот говенный ящичек с монитором. И модем. И немного денег на «всемирную паутину». Слово-то какое. Полезнейшая вещь и притом гнуснейшая. Письма нужно писать перьевыми ручками и на балконах стоять утром, когда смена с завода машиностроительного возвращается. Дались тебе эти заводы. Были, и нет их. Стервы офисные по утрам идут ровными колоннами. В топах.


… Он засмотрелся. Соборы из белого камня образовывали какую-то сказочную, до восторга, крепость. Четыре их осталось из двух десятков. Лодка приближалась и расступалось чудо бытия. Открывался городок. Был вечер, и почти все жители вышли к реке. Над низким сырым берегом — будочки. Воду брать.

Лодок стояло и лежало столько, сколько, наверное, жителей в городе и было. Не такие, как на Неве и Ладоге. У здешних киль круто. Здесь никто не мыслил себя без лодки. На противоположном берегу лежали штабеля бревен. Кругляк. И кора на берегу. Лежать на ней так хочется. Гораздо лучше белого песка на дюнах. Но каждому — свое. Нас нет здесь давно. Мы умерли в один из ясных осенних дней лет так одиннадцать назад и похоронены, каждый по-своему. Кто в дюнах, а кто под корой и штабелями. Нас не дождутся тихие кладбища исторической Родины. Скорее — топки котельных в городе большом и шумном. Только в котельной тихо. Пламя гудит, и котельных дел мастер пламя регулирует. А то, что вы видите, — не мы. Это иллюзия. Умственная голограмма…

Гремели цепи на лодках и стучали моторы. В озеро уходили рыбаки. Гремели колокольца на коровьих шеях. Медленно подступало то междувременье, которое и есть белая ночь.

У берега в песке догнивал пароходик. Уже и названия было не прочесть.


Номер в гостинице «Каргополочка». Ему бы поселиться «поэлитней». Или — полдома с холодильником и дорожками вязаными. Роскошь тепла от печи с березовыми полешками. Другое многое. Но целесообразней было жить здесь. Просто отдельный номер с телевизором, холодильником и душем в коридоре. При том, что водопровода в городе в полном понимании этого слова не было, а вода, вытекающая из кранов и труб, была плодом различных технических ухищрений.

Все было убрано и отмыто. Только запах мужского дезодоранта стоял неискоренимо. Не дай бог, кто-то натирается дерьмом из тюбика. Его начнут сживать со света. Будь ты хоть электрик, хоть директор департамента.

Вечный двигатель — зубная паста, таблетки после еды, «живая» вода из бутылочки, мертвое пиво из баночки, котлетка из коробочки. Индустрия кариеса и перхоти. Шампунь, дезодорант, «дирол» какой-нибудь. Одно требует другого.

Он стоял под горячим душем так долго, как мог. Потом холодный. Потом теплый. Из сумки, взятой в камере хранения, можно вынуть чистую одежду.

Потом он лежал на диване и смотрел, как менялись смешные человечки и еще более смешные страны на экране в новостном блоке. Так долго такое продолжаться не могло — в дверь постучали. Уже предполагая недоброе, он открыл и не ошибся. Саша все же пришел. С тех пор, как наш скорбный быт украсился полуторалитровыми бутылями из под разнообразных напитков, отпала надобность в бидончиках, банках и многом другом.

— Бражка?

— Бери выше, — ответил мастер, — первачок.

— Отец родной. Я, во-первых, не хочу, а во-вторых, можно же водки купить.

— Зачем деньгами сорить? Деньги — они счет любят. Сесть-то дозволишь?

— Садись, коли не шутишь. Мне, вообще-то, дела еще делать.

— Какие у тебя дела, человек твой уехал. Лежи, отдыхай. Сомлел на озере-то?

— Чего я млеть должен? И что ты мне этого парня лепишь?

— По наитию. Однако, об озере. Это тебе круче, чем люстра Чижевского. Ионизация.

— Несомненно, круче. Я вот только в буфет схожу. Или в магазин.

— Зачем? У меня все есть, — из болониевой сумки с замком-молнией появились сало, банки с домашними соленьями, неизбежные пироги. И еще малосолая семга в полиэтиленовом пакете. Ее предстояло разделать.

— У тебя, что, Саня, за гульба, который день?

— Это не гульба. Это образ жизни. Город Каргополь предрасполагает к раздумиям и винопитию. Вот у нас на соборной площади какие две главные двери? Куда?

— Не осознал еще.

— Одна в пивную, другая в магазин. И где ты магазин знаешь, чтоб работал с семнадцати до ноль трех?

— Нет таких.

— Вот и я говорю. Так что не думай. Кушай.

Листая брошюрку про Каргополь, путешествуя по плану города, просматривая путевые дневники и цитатки из архангельских, вологодских, а то и самых близких, районных, газеток, он строил свою версию существования своего города и возможного присутствия себя там. Про себя самого он нашел неожиданно.

«Ибо я, как та смоковница проклятая: не имею плода покаяния; ибо имею сердце — как лицо без глаз; и ум мой — как ночной ворон, на вершинах бодрствующий; и закончилась жизнь моя, как у ханаанских царей, бесчестием; и покрыла меня нищета, как море.

Все это написал я, спасаясь от лица бедности моей, как рабыня от госпожи своей.

Но видел, господине, твое добросердечие ко мне и прибег к всегдашней любви твоей. Ибо говорится в Писании: просящему у тебя — дай, стучащему — открой, да не отвергнут будешь Царствия Небесного; ибо писано: возложи на Бога печаль свою, и тот тебя пропитает вовеки».

Более всего, его поразило слово Заточник. Не фрезеровщик, не токарь. Иоанн Заточник. Именно таким словом называли его первые годы работы, когда не было еще другого имени, того, с которым он сросся и которое прикипело к нему. Тот, кто распределял их первые имена, несомненно, знал место и обстоятельства появления этого текста. Формально прикрепляя его к месту появления на свет, тот неведомый клерк, выполнявший простую и важную работу: дать имя или присвоить псевдоним, подписал и акт о дарении ему, Заточнику, чужой судьбы, рано или поздно ставшей его.

Послушай, брат, чего мне ночью прислышалось. Складные какие вирши. И как своевременно.

«Я, как трава чахлая, растущая под стеною, на которую ни солнце не сияет, ни дождь не дождит; так и я всеми обижаем, потому что не огражден я страхом грозы твоей, как оплотом твердым.

Не смотри же на меня, господине, как волк на ягненка, а смотри на меня, как мать на младенца. Посмотри на птиц небесных — не пашут они, не сеют, но уповают на милость Божию; так и мы, господине, ищем милости твоей.

Ибо, господине, кому Боголюбове, а мне горе лютое; кому Бело-озеро, а мне оно смолы чернее; кому Лаче-озеро, а мне, на нем живя, плач горький; кому Новый город, а у меня в доме углы завалились, так как не расцвело счастье мое.

Друзья мои и близкие мои отказались от меня, ибо не поставил перед ними трапезы с многоразличными яствами. Многие ведь дружат со мной и за столом тянут руку со мной в одну солонку, а в несчастье становятся врагами и даже помогают подножку мне поставить; глазами плачут со мною, а сердцем смеются надо мной. Потому-то не имей веры к другу и не надейся на брата».

— Ты вот поставил передо мной трапезу. А мог водку выжрать и уйти. А то пироги. Брага. Ты — брат мне теперь, — обратился он к Саше.

— А ты не из секты?

— С чего это?

— Братья, истина, Бог…

— А что, Бог только в сектах?

— Те, которые верят, они про Создателя молчат. Ходят в церкву и постятся. А так вот, красиво и без брошюрки не рассказывают. Тут все-таки, не все как надо.

— Ты про себя лучше. Сам-то кто таков? Чего ты за мной с самогоном своим ходишь? Не нравлюсь, так отстань.

— Чего обижаешься? Ты в гостях у нас. А меня воспринимай как неизбежное зло. Незваный хозяин для гостя хуже монголоида. Или как там?



Алексей рассмеялся бы, если бы не был озадачен несколько.

— Расскажи, парень. А я полежу еще, не проснулся пока. Послушаю. Телевизор одним глазом посмотрю.

Саша сел к столу, нацедил себе первача, отчего в номере запахло… Не вонь сусла и перегара, а тонкий аромат зелья от умелых рук и хорошего сырья. Но все же, лучше бы не пить… Тяжко.

Выпив и не закусив, Саша начал свой рассказ.


РАССКАЗ АЛЕКСАНДРА БОЛОТНИКОВА О КАРГОПОЛЕ И ЖИТЕЛЯХ ВО ВСЕХ ПОКОЛЕНИЯХ (ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО — БАЙКА)

— Род мой от 1606 года. Сюда был сослан великий крестьянский вождь Иван Исаич Болотников. Слыхал, о таком?

— Как же не слыхать. Известнейшая личность. Сволочь и мятежник.

— Да ты че?

— На польские деньги мятежи все у нас происходили и на шведские. На японские и германские.

— Вопрос спорный. Обсудим потом. Ты рыбку-то кушай и вот лечо и баклажаны.

— Я, Саня, скушаю. Самогон-то сам гонишь?

— А то! Потом ни в глазу, ни в голове. Ты не сомневайся.

— А работаешь ты где?

— В бригаде, — скромно ответил он, — ты вот про род мой послушай. Болотникова сюда сослали и утопили в проруби. Но перед этим он обрюхатил служку.

— Его в монастыре что ли держали?

— А то… Потом она ушла в мир и родила. Это и есть мой род.

— Так ты потомственный революционер?

— Я — Болотников. Мы такие одни.

— И чем же славен еще этот город?

— Монастырей здесь было два. Церквей восемнадцать. Был вал земляной и ров, а на валу стояла стена с семью башнями. Все через нас шло. Потом, естественное дело — Архангельский город. Торговля мимо. Дошло до того, что стали мы заштатным городком Олонецкой губернии. Даже железную дорогу пустили мимо. Теперь вот соборы пятиглавые, леспромхоз и рыба. И другая коммерческая радость. В «Шелковнице» был? А также дискобар для молодежи. Ты мне денег дашь немножко?

Так вот чем объяснялась причина гостеприимства.

— Сколько?

— А дашь? Я тебе отдам потом.

— Давай выпьем.

— Давай, конечно. За дружбу.

— И щедрость, — добавил Алексей.

Никаких денег в городке не было в помине. Рыба была, лес кругляк, другая продукция и молока вволю. Спрос определяет предложение. Были наливки в магазине и никакого джин-тоника. В единственно работающем ларе торговали заколками и жвачкой. Пиво только отвоевывало пространство. Только проникать начало в живую ткань города. И зачем эти баночки, если разливное почти задаром. Это как напитками гнусными торговать при живом автомате «газ-воды». Со ста долларами здесь можно было жить если не вечно, то достаточно долго. Заезжие буржуи не в счет.

— Я дам тебе пятьсот рублей, брат.

— А штуку? — воспрял повеселевший кормилец.

— А штуку проблематично, но подумаю. А зачем тебе?

— Домой отнесу, — простодушно ответил Сашка, — девкам че купить. Две их у меня. И, понятно, себе заначу. На снасти.

— Ты, вообще, зачем живешь?

— Девок у меня две.

— А что с ними будет? Сколько им?

— Одной одиннадцать, другой четырнадцать.

— Вредный возраст.

— И не говори.

— Еще про город что скажешь?

— Был такой крестьянский сын Попов в нашем городке. Еще до первой революции. Предложено было соединить Онегу с Шексной через озера мелкие на Лаче. Так мы выходили на Балтику. А если бы пороги убрать, то и на Волгу.

— И кто же помешал?

— Так понимаю, революция. Сначала одна, потом другая.

— А как же Беломор-канал? Отцы народов?

— Это сложней. У нас проще. Я тебе потом брошюрку покажу. Ты денег-то точно дашь?

— Да дам я тебе денег.

— Завтра на соборы пойдем. Там вид такой. Справа озеро, слева Онега. И красота…

Пить начали в гостинице и пили потом в городе, на берегу и взгорках, пили на остатках крепостной стены и в лодках. Обрастали коллективом. Алексей купил-таки пива в банках, чем вызвал недоброжелательные реплики собутыльников об экономии, а к тому времени компания разрасталась. Догуливали у костра, с рыбой и картошкой… Пиво пили уже все, неистово. Местные люди прибывали на велосипедах и на них же исчезали.


Очнулся он у себя в номере одетым. Часы механические стояли. Зыбкая небыль за окном не могла говорить достоверно о времени суток. Оставался испытанный способ. Транзистор нашелся на своем месте, на тумбочке возле дивана. Покрутив и пощелкав кнопками долголетнего своего собеседника и сообщника, нашел зыбкую станцию. Скорее догадался, чем услышал, что времени пять часов. Хотелось пить, и он сполз с дивана окончательно, чтобы отправиться на поиски живой воды этого утра. Стол с остатками прерванной трапезы, пропахшая рыбой и брагой комната, и, наконец, вот оно! Пока не находка, а мысль о ней. Ориентир. В сумке, принесенной с вокзала, должна была сохраниться еще с города Вологды банка пива. Купил тогда впрок и забыл. Осторожно, чтобы не потерять зыбкую нить везения, сотканную из пряжи вчерашнего волшебства, открыл сумку, проник в самый низ, нашел тугое тело заветного жестяного сосуда…

Потом медленно, но верно возвращалось сознание.

То, что было, вспоминалось с чувством глубокого удовлетворения. Он сам хотел этого свинства, чтобы вот так запросто и до костерка у лодок. Чтобы забыть про бесцельно прожитые годы. Чтобы не жег позор и как там дальше?

Деньги были в трех местах — в бумажнике, в кармане рубашки и в тайничке на трусах, под самой резинкой. Бумажник несколько пострадал, но в разумных пределах, в рубашке не было ничего, а лежала тысяча в самом укромном месте. Жить стало еще легче. Ему было бы обидно, если бы в родном городе его обнесли на карманные деньги. Через некоторое время захлопали двери и затопали шаги в коридоре. Командировочные начинали день. Округа обросла лесопунктами, и, несмотря на смену общественно-экономических формаций, лес валили и распиливали с остервенением.

Следовало прибраться в помещении. Там же, в сумке, нашелся дорогой сердцу кипятильник-крошка. Налив в граненый стакан воды из графина, Алексей вскипятил воды, сыпанул щепотку чаю, так как ненавидел пакетики, прикрыл крышкой. Из полезного и целесообразного на столе нашлось сало, хлеб, крупные куски семги. Банки, принесенные в дар Саней, он составил в холодильник еще с вечера. Самогона оставалось на дне бутыли примерно на четверть. Откуда эта бутыль взялась, он не помнил. Ту, что принес гость, они унесли с собой, как и бражку. Значит, что-то еще приносили ночью. Как попал он в номер, тоже не помнил.

Далее он все сделал правильно. Встал под душ, переоделся, отбрил распухшую личину, отчистил зубы дорогой пастой. Присел к столу. Оставалась еще какая-то незавершенность. Дефицит счастья некоторый. Немного подумав, он отпил чаю, потом плеснул в свободную склянку самогона, немного выпил и закусил семужкой. Хорошо. Потом опять помыл руки и прилег отдохнуть уже по-настоящему.

Саша появился около десяти и прервал утренние грезы.

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, — так поприветствовал он Алексея.

— А да… здравствуй.

— У тебя осталось че? Я поправлюсь немного.

— Да. Конечно.

— А потом на соборы.

— Какие соборы?

— Христорождественский. Слыхал о таком?

— А нельзя попозже?

— Попозже я занят.

Так не хотелось ему выходить в мир из сладкого утреннего забвенья. Русское похмелье и есть истинное. Всякое другое — грубая подделка.

— Ты денег-то дашь мне немного?

— Боюсь, что уже нет. Потерял вчера.

— Ты не потерял, а позорно растратил. На хрен это пиво нужно было? Чистый глицерин. А штуку из кармашка я у тебя забрал у реки.

— Ты?

— Я. Чтобы не потратил. Там много было охотников до дармового. Ты же всех угощал.

— И что там с деньгами?

— А вот они.

Саша положил на стол две мятых пятисотрублевки.

— Поразительная забота. Я тебе сколько обещал?

— Пятьсот.

— Возьми все. Отдашь когда-нибудь. Хотя ты мне, вон, сколько всего припер.

— Я тебе отдам. Осенью морошку сдам или рыбой приторгую. Мне сейчас девкам покупать надо много чего. Вышлю.

— А чего, Саша, чайки так разорались?

— Чайка — целесообразнейшая птица.

Алексей медленно поднялся и сел. День предполагался солнечным.


… Собор врос в землю, так что окна нижнего яруса находились вровень с мостовой. Стены старого храма были опутаны трещинами, которые сливались в тяжелый узор. По углам собор был укреплен каменными контрфорсами, покрытыми почерневшими от времени досками.

— А что там наверху? На колокольне? Что за разруха?

Страшный обломок шпиля на фоне ясного неба был неожиданен. У основания колокольни табличка призывала держаться подальше от этого места.

— У вас что, стреляли по наблюдательному пункту, по эстонским террористам?

— Молния, брат, в прошлом годе, в июле месяце. Горело три дня. Так красиво горело…

— А крест где? Сгорел?

— Кресты не горят. Провалился на чердак. Там в завалах и лежит. Путь наверх запрещен.

— Но мы поднимемся.

— Можно и подняться.

— А ты был там?

— Конечно.

— А зачем был?

— Там же колокола. Учитель звонил. Мы привыкли.

— Какой учитель?

— Музыкальный. Красиво так звонил. Сладостно.

— Может, потому и сгорела? Он же мирской?

— Не… Говорят, по-другому. Пошли, покуда.

Наверху, как и предполагалось, была мерзость запустения, что всегда наступает после пожара. По уцелевшей балке, держась за скобы и выступы, они пробрались на колокольню. Там, внизу, и крест, и колокола вмиг остановленного падения, мусор пожарища, балки и камни. Перст Божий. Не так жили, не то делали. Молния попала точно в крест. А построили колокольню опять же после большого пожара в восемнадцатом веке. Тогда выгорело три четверти города. А пожар был за что-то другое даден. От пожара до пожара. От сумы до тюрьмы. Учебники краеведения. От карлика до гоблина. Век золотой Екатерины…

Внизу — площадь Красноармейская. Она же Соборная. Алексей сразу забыл про разруху, про уцелевшую покуда внизу изумительную отделку окон и наличников, потому что весь город, чудесным образом спасшийся от панельной застройки, утонувший в садах, окруженный лесами и непроходимыми болотами, опять раскрылся перед ним. И прямо по этой самой Красноармейской площади шли люди. И один безошибочно различался как Барабанов. Не уехал вовсе, а остался по каким-то, ему одному ведомым делам. Дело делать или баклуши бить. Имеет право. Он тут — градообразующая личность.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Алексей своего попутчика.

— Ты про эстонский НП заикнулся? Тогда слушай. Дело было в ту войну.

— В какую?

— В германскую. В Отечественную. У нас про это все знают.

— Излагай.

— Абвер в массовом порядке готовил и засылал диверсантов на нашу сторону и на Север тоже. Немцев интересовало разрушение железной дороги под Архангельском и Мурманском.

В 42-м году чухонцы были сброшены с самолетов в два этапа под Коношу. Это — Архангельский край. Ну, там разведка, эшелон-другой под откос. Пятое, десятое. Ну, а главное, ты только не падай с колокольни, — нужно было произвести измерение глубин в озере Лаче. Это чтобы потом на гидросамолетах налететь всей стаей. Жидко обосрались чухонцы.

Первую группу увидели местные. Сев «на хвост» чухне, смершевцы потом загнали их в болота и чащобы. Тут погода испортилась, раненые появились. Немцы с самолетов сбрасывали пайку и все такое, но большинство тюков попало в руки коренного населения. Чухне пришлось грабить местных, добывая харч.

Встретиться обеим группам не удалось. Курсантов пехотного из Устюга подтянули. Гидросамолет все же появился, его отхрячили из стрелкового оружия и он позорно сел на озеро, не Лаче, а другое какое-то, где и был добит. Кое-кого взяли в плен. Кое-кто ушел. Группа постепенно уменьшалась в размерах — раненых они достреливали. Все кончилось в дождливую ночь на берегу реки Водла. Пятерых чухонцев захватили четверо погранцов заградительного отряда. Остальные были выловлены к восьмому ноября. Так что это тебе не Шуйского душить по приказу Годунова. Это оперативно-розыскные мероприятия. Есть чем гордиться.

— А действующих храмов много?

— Один. Иоанновский. Только открыли. Зайдем?

— В другой раз. Что там еще у тебя?


ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В АДЕНЕ.

ОХОТНИК НА ПСА

Аден — не лучшее место для экскурсий в любое время года. Вот он, уютная печь, пока еще не в яви и сути, а только ворота ее — международный аэропорт. Если живешь в кондиционированном согласии с городами, странами, материками, медленно и неумолимо плывущими в преисподнюю, то просто адская жара, это даже полезно для кровообращения. Но хладные воды будущих перемен достигнут, увы, не всех…

Обувь здесь ненавидима местными джентльменами. Интересно, под кого работал здесь Пес, как готовился к акции, как уходил, где прятался. Тут и просто ждать такси в накопителе с кондиционером — мука. В девяносто четвертом году российский представитель был банальным образом придушен куском шнура в собственном номере. Сорвалась крупная спекулятивная сделка одной финансовой группы, что в сочетании с рискованным и безвозвратным вложением капиталов надолго похоронило политические амбиции некоторых господ. Это могло бы быть досадной случайностью, если бы не точнейший выбор времени и места для нанесения удара и филигранное исполнение. Представителя этого убиенного берегли местные бабаи и неизбежные американцы. И нет ни его, ни документов. И документы эти, бумажки с печатями и подписями, через некоторое время всплывают и публикуются в московской оппозиционной прессе. При анализе списка клиентов Пса прослеживается определенная направленность его попаданий. И вот господа в юбках и зеленых военных брюках, в платках, хорошо известных по телекартинкам палестинских ортодоксов, в тюрбанах и фуражках, которые здесь лихо носят, как какие-то кепарики. Босые ноги, зеленые штаны и фуражки. Дамы все в черном, закутанные с головы до ног. Но и красотки в мини-юбках неизбежные, как адская жара. Запах бензина и пыли. И нечто такое, что не под дается идентификации. Главное, не прикасаться пока к фанте, коле, воде. Иначе пить будешь беспрерывно и тут же исходить липким потом.

Спасение в данном случае заключается в том, что ехать в город не нужно. На самолете внутренней авиалинии нужно добраться до городка в глубине пустыни. Казалось бы, жуть и помрачение, но на самом деле воздух там суше и выполнять свои профессиональные обязанности гораздо легче. А обязанности эти заключаются в поиске следа Пса, следа девяносто четвертого года.

В «Цесне» можно расслабиться, выпить колы, почитать газету. Лететь три часа, но ям воздушных нет, в салоне прохладно. Еще несколько пассажиров. Белый человек сейчас редкий гость на этой линии и оттого взгляды сочувственные и любопытные, исподтишка. Когда самолетик наконец находит крошечный аэродром в песках, выходить наружу все же не хочется. Но день уже достиг своего предвечернего состояния и потому можно покидать борт несколько смелее.

Автобус, раскрашенный и дребезжащий, катит к городку. Дорога идет вдоль финиковых пальм. Женщины с вовсе закрытыми лицами пасут коз. Мужчины в широких кожаных юбках, в головных платках наблюдают за ними. Наверное, это уже очень близко к дороге в рай. Пес именно в этом автобусе и по этой дороге ехал на короткую встречу с тем, кому не довелось вернуться в Аден. И ехал он, наверное, не в европейском платье. Другой вариант представить трудно. Был какой-то маскарад. Он же в этих краях слонялся достаточно долго и знает обычаи и манеры, и говорить может на этом наречии.

Здесь мужчины любого возраста одеты примерно одинаково — продолговатый кусок ткани с кистями и узорами. А одеяние женщин украшено узорами и орнаментами. Каждый увидит в этих орнаментах свое, но не увидит лица женщины.

Квартальная мечеть, соборная мечеть, финики и ослики, платки и сандалии. Нужно ходить, приволакивая, ноги, тогда шуршащий звук отпугнет змей и скорпионов.

Я не первый раз посещаю Йемен. И кривые, широкие кинжалы — предмет моей зависти. Если это Юг страны, то кинжал только у вождя. Если Север, то у каждого второго. Только вот купить накладно, а вывезти из страны — еще большая проблема. Когда в Адене сидели коммунисты, то стали искореняться и кинжалы, и юбки у мужчин, но это все равно, что бороться с перемещением песка в пустыне. Теперь у нового руководства другие заботы. Но, главное, не глазеть по сторонам, а встретиться с Саидом.

Мы сидим в том самом номере, где Пес исполнил приговор. Ни пистолет, ни нож, ни яд. Простой кусок шнура от портьеры. А в коридоре охрана. В холле сидел человек. И внизу, возле регистратуры. И снаружи были люди. И никто не входил в гостиницу и не выходил. Не было никакого белого мужчины. Никакого метиса. Мулата. Полукровки, под которого мог бы косить Пес.

— Ну что? Это была женщина?

— Конечно, — отвечает Саид, — мы восстановили последние часы того дня по минутам. Вот смотри.

Саид подходит к стене, поднимает ковер. За ним дверка.

— Это бывший двойной номер. Дверь была заперта, ключи — под контролем. Номера слева и справа должны были быть заняты охраной. Но вышло не так. Номер справа был выкуплен госпожой Шихр. Это очень уважаемая госпожа и ни тени подозрения на нее не могло пасть. Ни на нее, ни на ее род. Только получилось так, что она задержалась в пути. То есть номер она сняла, поселилась вместе со служанкой, потом отправилась по делам и задержалась. Но в гостиницу она все же попала вовремя. Только была это не она, а убийца. В точности была скопирована одежда. И женщина, и киллер примерно одного роста, худощавого телосложения. А дальше — дело техники. Есть еще одна пикантная сторона этого дела. Господин из России очень попросил его познакомить с местной женщиной. Знаете ли, такое физиологическое любопытство. У госпожи Шихр возникли проблемы с наличностью. Ну, вы понимаете… А дальше все просто. Замок открыть со стороны женского номера не проблема, для этого много мастерства не нужно. Затем Пес вошел в номер и сделал все, что хотел, нашел документы, вышел из отеля, взял такси, добрался до аэропорта. Потом переоделся в туалете в другое женское платье и вернулся в город. В это время «госпожу Шихр» уже искали, но тронуть женщину, сорвать с нее балахон, значит спровоцировать жутчайшую разборку. Настоящая госпожа Шихр давала показания, а Пес был где-то рядом. Потом он ушел в пустыню и там отлежался. Он знал ее, как свои рязанские леса.

— Он ни в каких рязанских лесах не был. Он был в других странах. В России ему и пожить-то толком не довелось. Но, ближе к делу.

— В аэропорту производились проверка и поиск. Нашли одеяние «госпожи Шихр». И все… Господа предприниматели были вне себя. Но есть для вас небольшой подарок.

— Трусики госпожи Шихр?

— Никаких трусиков здешние дамы не носят. Так гораздо удобнее.

— Вам виднее.

— Мне этот разговор становится в тягость.

— Прошу меня извинить.

— Пока извиняю.

Саид, местный начальник безопасности, небольшого роста, как и все мужчины в Йемене, за сорок, толстый, пот течет по вискам, несмотря на кондиционер.

— Так в чем заключается подарок?

— Мы готовились снять сцену любви русского бизнесмена и госпожи Шихр. Так, на всякий случай.

— У вас что же, скрытая камера была?

— Конечно. И стояла она в номере госпожи, а начинала работать при открывании замка в потайной двери. Просто, как мир.

— И вы думаете, что Пес ее не обнаружил?

— Конечно, нет. Отличная техника. Даже для нынешнего времени. Кстати, чешская работа. Славянская.

— И что?

— Любви не получилось, а вот лицо Пса получилось. Вы, наверное, хотите увидеть, как изменилась его внешность после пластической операции?

— Что хотите за пленку? Или за диск? Что там у вас?

— За фотографии. Пленка в сейфе. А вот фото с нее можно получить.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— У меня нет с собой таких денег.

— Я могу подождать.

— А на меньшую сумму вы не согласны?

— Нет.

— Хорошо. Мне нужно сделать звонок. Но только не из гостиницы и без вашего присутствия.

— Пожалуйста. Где ваш телефон?

— В «дипломате».

Через три часа вопрос был решен. Саид получил деньги, а пачка фотографий Пса, опрометчиво сбросившего чадру, оказалась в моем дипломате.

«Цесна» снова в полете. Несмотря на то, что все ближе преддверие ада, совершенно необходимо выпить. Фотография киллера того стоит. Тем более, этого. Загорелое лицо. Я припоминаю его фото из личного дела, переданного нам доброжелателями. Я долго и часто рассматривал ее и запомнил. Нос стал тоньше, опустились уголки рта. Возможно, контактные линзы с фильтрами изменили цвет глаз. Другая прическа. Уши скальпель не тронул. Может быть, мочки. Чуть-чуть.

Я выпиваю два джина с тоником и собираюсь заказать у черномазой девушки третий, но останавливаюсь. Еще рано праздновать победу.

В Адене мне приходится ждать моего рейса двенадцать часов. Я снимаю номер в гостинице возле аэропорта, номер дорогой, с настоящим кондиционером, принимаю душ, заказываю обед, легкий и обильный, ледяное пиво в кувшине.

Где-то сейчас Пес пьет водку или ничего не пьет. Он изменил привычкам после реанимации. Вернее, вернулся в свое привычное состояние. Сколько их прикопано по всему миру…

Я лечу в Берлин. Там передаю пакет другому человеку, и он отправляется с ним в Ригу. Никакой электронной почты, никаких модемов и факсов.

Из рук в руки. В мире, где на вас отовсюду глядит рыло компьютера, можно верить только человеку и передавать информацию из рук в руки.


СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА.

ОХОТНИКИ НА ПСА

«На ваш запрос по линии начальника шестого отдела второго бюро можно констатировать следующее. Фотография разыскиваемого объекта передана по инстанции для сверки по визовому отделу МИДа. Объект идентифицируется с господином Иванцовым, пересекшим российско-латвийскую границу 25 июля сего года по частному приглашению дилерской фирмы. Впоследствии выяснено, что приглашение подлинное, но фирмы такой фактически не существует. Границ республики в других направлениях объект не пересекал, настоящее местонахождение не известно, предположительно объект может находиться в Латвии…»


ПОБЕГ

Когда они спустились вниз, Алексею потребовалось примерно семь минут, чтобы уйти от утомительного гостеприимства своего экскурсовода. Свернул направо, налево, через проходной зальчик, и все… Потом он присел за сосной, на взгорке, у палисадничка и, дождавшись, когда скроется недоумевающий Саша, отправился в свое индивидуальное путешествие без посторонних…

…Сережу Сиверского он узнал сразу. Тот с течением лет не изменился нисколько — худой, с крепкой черной шевелюрой, в неизменных джинсах и черных очках. Как будто тридцать лет назад он вышел на улицу Сергеева по своим неспешным (а он всегда опаздывал) делам и только вот сейчас вернулся. Под баннером популярной партии стоит и кнопочки на телефоне давит. Только что вышел из особняка и давит. А на магазине канцелярскими товарами торгуют, судя по вывеске, и еще за связь мобильную платят. Как же без этого? А если им очень хочется, в компьютерном клубе парятся. Но Серега-то! Даже очки черные, в прошлом предмет недовольства старших товарищей, совершенно те же. Идет он себе по улице, по городу, как не местный житель, а гость. То ли в командировке здесь, то ли в отпуске. С ним дамочка миловидная, одна из сотен его привязанностей. Привычкам своим он не изменит до гробовой доски. Старые, молодые, одноклассницы, практикантки — учителки, жены друзей родителей. Сережа — мужик завидный. Томно беседует со спутницей. Вот он взглянул на друга своего школьного, и некая тень по лицу его отдыхающему побежала. Побежала, побежала и слетела. Что-то знакомое в облике встречного мужика, в походке и осанке. Но лицо совершенно не то. Или чуть-чуть то. Еще раз оглянулся и все. Вот он идет, благополучный, добродушный, на набережную свернул, и уже не Серега, а пятнышко джинсовое, а рядом — девка, цветное пятнышко сарафана. С экскурсии вернулся и едет дальше.

Алексей снял туфли, носки, уложил все это в пакет, пошел босыми ногами по теплому асфальту, который идеально чист и риска наступить на бутылочное стекло или пивную пробку никакого. Так шел он долго, все же правую ногу наколол, но не расстроился, увидел колонку, ноги помыл, опять обулся. А вот и асфальт кончился. Затем бетон. Деревянные тротуары доживают местами. Потом будет и там асфальт. А то, что под ним, — культурный слой. Урн нигде нет. Чудно как-то. А поленницы есть. Баньки топят на главном проспекте. Да еще товарищ Ленин поглядывает неудовлетворенно. Не все в огне мировой революции спалилось. Вон сколько белобрысых вокруг. Север, однако…

Нанесло мелкий, случайный какой-то дождь. Еще можно было побежать вдогонку за школьным товарищем и, может быть, его отыскать. Судя по внешнему виду, живет где-нибудь в Череповце, а то и в Вологде. Может и в Питере. Так, заехал ненадолго. Здесь у них у всех оттяг. Родители и все такое. Как никак тысячи две жителей.


… Он снова оказался на полуночной голгофе. Теперь, с трудом исполнив свой долг мужчины, поев и даже выпив архангельского бальзама с сухим вином, а более ничего не оказалось, он уснул на миг, проснулся и снова впал в забытье. Женщине было лет сорок. Незнамо, как такое случается.

Обычная история. Муж — офицер, работал на аэродроме, перевели, она не хотела бросать городок этот, квартиру, колдовство провинции. Отсюда не уехать. Покой. Квартира большая, огородик. Были еще, причины, конечно… Чего ждет — сама не знает. Осторожно поспрашивал про знакомых…

… Время замерло на запястье. Придвинулась пасть окна и снова отпустила. Он протопал на кухню, заварил кофе, только уже сам не понимал, сон это или явь, а значит, дело было совсем нехорошо. Он вернулся в комнату и сел на край дивана. Анна Ивановна курила. Нет, это уже не сон. Это бессонница на мягких черных лапах затеяла свою зловещую клоунаду.

Это хранительница сбывшихся кошмаров повисла за окном комнаты, похожей на гроб, и зажгла свечу у изголовья задохнувшегося лета. К нему опять пришли убитые им когда-то люди. Все разом и одновременно. Было непонятно, как они смогли уместиться на этом промежутке между диваном и окном, ибо несть им было числа. И себя другого он увидел со стороны, молодого, полного сил, в лейтенантской полевой форменке с неясными эмблемами на петлицах. Еще в руки его не вложено мачете, еще далек пистолет с глушителем, и удавкой-то толком пользоваться не умеет. Но хочет научиться. Служить Родине нужно на любом месте. А это не самое плохое — острие служения и смысла. Но улыбка двойника слишком глумлива и слишком много в ней знания. И кусок шнура у него в руках откуда? Он галстук из него мастерит. Траурный ошейник. И оглядывает комнату в поисках крюка.

Он забылся, а может быть, очнулся в холодном коридоре, но холод этот был лжив, и уже пламя из-под земли, в назначении которого можно было не сомневаться, нашло его, и прокаженные уроды иных времен и народов заблокировали выход из коридора. Нет выхода. Вот они уже близко. У них в призрачных руках нет мачете и удавок, нет пистолетов Стечкина и винтовок М-16. В руках у них оружие, которое называется возмездием…

Оно приходит всегда и везде. Но еще страшнее — вот такие раздавленные осколки одиночеств. Ночами имена и отчества отлетают от нас, как прах и пыль с подошв. Ночами мы сходим с дневных сцен и попадаем на ночные, где химеры овеществлены. И приходит другое имя, то, что должно было быть у тебя по святцам, но ведь была у нас эпоха. И вот ты со своим именем здесь.

Наконец он очнулся окончательно, и в этот миг в комнату ворвался рассвет. Солнце выплеснулось на светлые обои, повисло над соседней крышей совершенно, кроваво, будто не рассвет это, а закат. Даже небо над территорией лжи и лицемерия переиначило свой вечный ритуал возвращения от сна к жизни.

Любовь — это бугорок на тихом кладбище.

Ночью он молчал, а Анна Ивановна шептала слова забытые и дежурные. Обезглавленная Анна Ивановна произносила слова признательности удавленному ему.

Наконец они очнулись оба, и снова было то, что должно называться любовью.

Ну, не был он ходоком. И то, что это вот посещение Родины украсилось короткими и яростными встречами, и то, что он во время этих соитий, которые слились в одно, какое-то беспрерывное, уплывал сейчас в бредовое состояние и ему мерещилось всякое, было удивительным. Он совершал бездумные поступки, будучи не совсем простым путешественником, вел себя, как полный лох, оброс массой знакомых, пил, совокуплялся чуть не прилюдно, а коли это было ему вдруг дано, значит, дело шло к заключительному фрагменту его истории. Жизнь, кажется, заканчивалась всерьез.


ЧЕРНАЯ РОЖА

Он не ощущал сейчас грани между сном и явью, и это уже никуда не годилось. И если сейчас он тихо вставал и покидал нору Анны Ивановны, то это не означало, что сие происходит в яви, как не отрицало и того, что очнется он не на диване стареньком, а в парке, на озере или того круче… Но масштабы эти, эти выкройки были мелковаты и, безрассудно перемещаясь по утреннему городу, он никак не мог сложить их в единую ткань. Неизвестно было, где он теперь, так хитро, путано происходило его перемещение.

Лицо озера явилось, предприняв все же долгую жеманную попытку скрыться, заслониться домиками-развалюшками и огородами. Наконец перевернутые лодки и голос великого и ехидного показали, что цель близка. Через минуту-другую кромка, разделяющая иные категории яви и сна, стала кромкой отлива.

Он был здесь один.

Турбаза показалась вдали и, поглумившись над ним несколько, то есть перемещаясь вместе с тем, что находилось на линии горизонта, позволила к себе приблизиться. Из трубы поднималась тонкая струйка светлого дыма.

Дверь хозяйственного блока оказалась открытой, он беспрепятственно миновал первое помещение и оказался в коридоре. Спасатель ночной сидел к нему спиной, в телогрейке и сапогах. Более на нем ничего не было. И даже для темного коридора с неверным предутренним светом он был слишком, нереально черным. Наконец, он обернулся.

— Черная Рожа!

— Яволь.

— Я спокойно сплю на диване, никого не трогаю. Зачем ты пришел? Я хочу назад, к Анне Ивановне.

— А к девочке Тане не хочешь? Она послаще. Только ты ее деньгами портишь. Много дал.

— Пойди ты в жопу.

— Нет проблем. А ты доедешь общественным транспортом.

— Будет белый день. Я не хочу.

— Тогда жди ночи и возвращайся другим путем.

— Что ты здесь делаешь?

— Печь топлю. Времена на переломе. Вот устроился на работу и подхалтуриваю. В ночную смену очень даже ничего. На щепках — голубое пламя, сезон купаний и любовей закончился. Ночью туман был.

— Не видел я никакого тумана.

— Это я тебе во сне устроил комфортное проживание. А на самом деле был. Холодно. Джину хочешь?

— Ты бы штаны надел. Противно.

— Все что естественно, то не безобразно.

Но все же он пропутешествовал в комнату, где лежало водолазное снаряжение, и вернулся в шерстяном трико, отчего стал еще кошмарней. При этом умудрился позвонить по телефону и доложить, что все на объекте спокойно.

Он несомненно знал, этот папуас, толк в чудесном служебном бдении.

— Что ты делаешь? — спросил его Пес, — что это за тетрадка?

— Это стихи, — скромно ответил папуас.

— Что?

— Стихи пишу. Собираюсь в литобъединение вступить.

— С такими яйцами, как у тебя, примут несомненно. Там — поэтессы перезрелые. Только и ждут тебя. Ну, прочти чего-нибудь?

— Не хочу. — Обиделся его приятель. — Иди вон там чаю попей и проваливай.

— Ты вызывал-то меня зачем?

— Предупредить хотел.

— О чем?

— Ты в Каргополь приехал, а не велено было. Теперь туризм свой водный брось. Плохо тебе будет. Сам не знаешь, что случится.

— А ты, может быть, еще знаешь что-то? Ты скажи? Брат…

— Ты мне, белопопый, не брат. А теперь тебе пора к твоей Анне Ивановне. Все же пристойней, чем ребенок. Впрочем, есть еще моложе киски. Хочешь, покажу, где дежурят?

— Сам обойдусь. Звал-то зачем?

— Давно не видел. Иди.

— Куда?

— По берегу так и иди. Там увидишь.

Обратная дорога оказалась гораздо проще. Какой-то безумный ГАЗ-53 с будкой, не могло их быть в природе, уже все сгинули, притормозил. В кабине мужик, обыкновенный, заспанный.

— Закурить нет? — спросил водитель.

— А ты не…? Только я некурящий.

— Садись, не сомневайся.

Через полчаса он вышел возле дома Анны Ивановны. Здесь сон странным образом прервался. А, может быть, это произошло еще там, на берегу? Не могут через сны грузовики вот так свободно перемещаться. Он поднялся к заветной двери и позвонил. Послышались торопливые и опасливые шаги.

— Кто?

— Я!

— Господи…

Загремело и заскрипело. Его впустили.

— Где ты был? И как ушел тихо? А потом…

— Что потом?

— Кто закрывал за тобой?

— Ты, наверное.

— Неправда. Я спала. Может, ты через балкон убрался?

— Конечно.

— Нет, правда?

— Слушай. Ты сама не помнишь ничего. Я спать хочу.

— Ты где был?

— Где был, там меня нет. Выпить у нас есть? Впрочем, я пошел спать. Пока.

Потом она задернула шторы и пришла к нему.

И тогда он опять уснул.

Очнулись они около полудня.


Господин Болотников его, должно быть, обыскался. В отчаяние, наверное, пришел.

А он тем временем с Анной Ивановной отправился на экскурсию. Короткая иллюзия быта. Прошли и церковь, прошли и кафе с названием «Шелковня». Здесь обедала группа и какая-то тетка долго торговалась с официантами. Они присели за столик, выпили чаю с лимоном, более ничего заказывать не стали. Чай в белом бокастом чайничке, вкусный, густой. Если бы Алексей был один, он бы выпил и водки, которую принесли бы в уютном графинчике, грибы бы попросил, клюковки. Клеенчатые скатерти, запростецки все, как в столовке. Это и требуется. Сейчас он не хотел разрушать комфортность и складное построение обстоятельств. Потом был детский парк с качелями и другим кафе — стекляшкой. Ему захотелось и сюда зайти, но совсем недалеко тарахтел автобус.

— Поехали в Ошевенск, в монастырь.

— Да, поехали.

Хмурое небо этого дня глядело на них с недоуменным равнодушием. Алексей сидел у окна, глаза прикрыл, ощущал дорогу, мельтешение бликов на стекле… Они останавливались часто. Вначале у поклонного камня с отпечатком стопы святого, потом был и источник, который находится около озера. В деревне Низ в церковь вошли уже под проливным дождем.

Батюшка в одиночестве отчитывал часы. Анна Ивановна тут же засуетилась со свечками, одну — за упокой и две — за здравие. Николаю Угоднику и Казанской. Сам он постоял просто так, совершенно пустой, вывернутый на такую изнанку, какой в себе и не подозревал. Едва слышная молитва, свечечки, то, что называют полумраком. Кинематограф какой-то. Иллюзион. Он вышел из храма и подождал свою попутчицу на улице. Немного разветрилось, и перед очередным выдохом дождя, перед пеленой тончайшей воздух был чудесен.

По пути к Каргополю дождь опять начался, шел минут пять, и истончился, иссяк, закончился. Мелькнула ненадолго, повисла и уплыла за край леса радуга. Он слушал, вялотекущий рассказ Анны Ивановны. Про беглого рекрута и красивое озеро, про Лядины, где дети ткут половики, делают картины, ткани и игрушки, и про Ошевенский тракт, построенный в пятнадцатом веке без всякой техники. Про неизбежные монастыри и старую дорогу, которой пользуются и по сей день, только немного подсыпая ее песком.

— Ты слушаешь? — спросила она его.

— Ты излагай. Хорошо получается.

— А тебе интересно?

— А то? Потом в «Шелковню» пойдем?

— Пойдем в другое место. Лучше.

— Ловлю на слове.

Дальше пошла неизбежная дурь про снежного человека.

— Несколько лет назад я вырезала из газеты статью о снежном человеке, которого видели у Каргополя. Там раньше были военные части и около одной из них видели снежных людей. Только о них ничего не говорили до тех пор, пока их видели только кавказцы.

— Какие кавказцы?

— Там ингуши служили. Еще какие-то. У нас же в России должны чечены ружья иметь. В Грузии — армяне.

— Ну, примерно так. Теперь иначе.

— Ладно. Я читала статью. Несколько человек пошли на охоту и сидели в глухом лесу, в избушке. Вдруг кто-то стал ломиться в окно. Они подумали, что это медведь. Быстро выбежали на улицу. А снежные люди были уже метрах в пятистах у леса…

Снежным человеком в Каргополе занимался редактор местной газеты Стуков. Он хотел даже организовать экспедицию по его поискам. Однажды он с напарником поехал на рыбалку и их, естественно, нашли мертвыми. Все вещи были на том месте, где остались удочки, а трупы нашли в десятках километров оттуда. Такая вот история.

— А почему, естественно?

— А кому они еще нужны?

— Кроме снежных людей?

— Ну да…

Алексей смеялся долго и заразительно. Ему стало гораздо лучше. Складывался день.

Затем ход ее мыслей и нить рассказа опять плавно перешли на церкви.

— Ладно. Кто еще прославил городок?

— Купец Баранов. Первый правитель Русской Америки. Умер на судне, возвращаясь в Каргополь, и похоронен около острова Ява. Вот какие люди были.

Если прожить здесь год, то можно будет свободно и непринужденно рассуждать о рыбинспекторах и снежных людях на тракте. Открыть кафешку, магазинчик. Забыть все…

Автобус остановился на своем привычном месте. Анна Ивановна потащила его домой, столь определенно и мощно, что сопротивляться было невозможно. А там такое «кафе» произошло…

Выйдя вечером за мороженым и пивом, он в тонких сумерках подошел к своей бывшей школе. Горел свет в окошке сонном, наверное, завуч трудился. Только не школа теперь, а лицей. И номер поменялся. Там, за зданием, должна быть баскетбольная площадка. Обогнув дом своего давнего обитания и познания первого добра и зла, площадку эту спортивную обнаружил. Щиты новые, кольца красные, сеточка на одном надорвана. Город, по большому счету укутался грязью, как одеялом, но там, где нужно, чисто. Он сел на площадке под корзиной, прислонился затылком к стойке, закрыл глаза. Где-то грамоты его, за успехи в спорте и учебе. Наверное, дома. Только дома никакого нет. Родители — на погосте, да и то не на местном. Так получилось. Что с родовыми рамочками и альбомами, он не знал. Это другая жизнь — параллельная, здравая, толковая, кинутая и обманутая. Только возьми какой-нибудь листик или шкатулочку, и нечто возьмет тебя осторожно, прихватит умелыми лапками, приворотное зелье тут как тут, и все… Не в этом спасение. На погостах дорогие холмики. Под ними кости в истлевших или совсем новеньких домовинах. Но надо всем этим небо…

Он направлялся прямиком в преисподнюю. А в огне брода нет. Хотя есть, впрочем, в этом и свои положительные стороны. Полное отсутствие иллюзий.

На многих торговых точках его родного города, которые остались на прежних местах и даже не сменили ориентацию, появились свежие, аляповатые вывески, являющие собой разительный контраст с окружающей действительностью и значительно уступающие в художественном отношении вывескам старым. Более всего от бездарной рекламы пострадал очаровательный особнячок на северной стороне Новой торговой площади.


Дом его, вот он, за углом, на улице с новым названием, хотя она, наверное, заслужила носить и его имя. Как никак, за русскую землю он исправно трудился. Наверное, гораздо полезней он был бы здесь, во внутренних границах. С его-то опытом и навыками. Но не сбылось. И теперь, таких как он, следовало отправить на луга счастливейшей охоты, чтобы не возникло у них соблазна вмешаться в неестественный ход событий. Все бы хорошо, да вот не дают и возвращают. Берут на понт и бросают. Живи, как хочешь, или не живи. А так нельзя. Не по-людски как-то. И не по-свински даже. По-бесовски.

Он совершил и вовсе немыслимый поступок. Вошел в свой подъезд, поднялся на второй этаж, дверь справа. Дверь не его. Сталь. А была деревяшечка, обшитая дерматином. Он и позвонить умудрился. Открыли, не сразу — дядя с пузцом, в майке.

— Извините, — ошибся, — повернулся и пошел.

А стены в парадной не крашены, и жестянка из под пива на ступенях, и окурок.

Прямо напротив двери была большая комната, а направо — его собственная. С игрушками и книжками. Может, и сейчас что-то живо. Он у родителей был один. Надежда и опора… Во дворе скверик. Качели и скамейки. Ну, ничего не изменилось. Только деревья за тридцать лет обрели иные формы. Выросли. Только на первом этаже магазин. Только половина окон на втором за жалюзями. Только из прошлых семей, живших здесь, осталось две или три, а дом пойдет под гостиницу. И все это проделал некто… А класс его, в основном, на кладбище. А одноклассницы его, пылкие и нервные, — матерые тетки. А одноклассников — наперечет. Он знал судьбу их поименно, так как готовил этот приезд, словно боевую операцию. А двигателем «экономического чуда» на местном уровне был некто… Барабанов его фамилия. При чем здесь толщина задов одноклассниц и цирроз одноклассников, и конкретная прибыль? Да в самом прямом. Не на гробах даже топчемся, а на живом еще однокласснике. Он прилег, нетрезвый, в скверике, а мы по нему в банк за кредитом прошли. Чтобы купить чего-нибудь. Еще метров десять жилплощади. А на кой она?

Стоит Христорождественский собор. Древнейшее каменное здание в городе. Врос в землю, так что окна нижнего яруса приходятся на уровень земли. Контрфорсы покрыты черными досками. Как сорок лет тому назад. Новых, точнее исторических, названий он не мог столь быстро запомнить и постичь. В соборе — огромная железная рука, торчащая из стены. Рука эта ранее держала цепь, а на ней — паникадило. Еще там так и лежат, должно быть, небеса, что вывезены из церквей и часовен района. Лежат они штабелями и никого не трогают. Напоминают кое-что, разве. Благовещенская церковь на Красноармейской площади. В ней тридцать окон и все разные. Стены сплошь в белокаменных узорах. Строительные леса. Двойные купола. Выставка «Каргополь-Лаг». Неизбежно и поучительно. Правозащитники-суки должны же кормиться. Копаться в культурном слое. А слой этот еще шевелится. В нем — тот самый одноклассник. Рот листьями грязными засыпало и в гортань веточка боярышника воткнулась…

Вот и Валушки еще живы — кольцо земляных валов, оставшихся от давно сгоревшего острога. Там дома и друганы детства, оставшиеся в деревянных домиках. Пойти и повстречаться. Водки выпить. Да ни за что…

Воскресенская церковь, Троицкая церковь. Он их всех и не помнит, да и не знал, по совести. Руины недостроенного комбината на северной окраине. Что за завод начали строить или бросили живым на пагубу? О прачечной разговор особый. Там ключи бьют под досками. А воды не во всем городе можно получить из крана. Вот и вся разгадка. «Полоскала каргополочка белье». А про остальное у Саши спросить. Только не сегодня. Сегодня город смотрит на него укоризненно. И не спрятаться никуда. Вот только если банально сбежать. Чего на Анне Ивановне его заклинило? Есть ведь еще и кое-кто помоложе. Без капризов и комплексов.

Теперь нужно было снова найти Сашу. Вернуться.


МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Поиски Саши оказались короткими и эффективными. Он сейчас на озере донки должен был менять. Слегка пьяный, в заботах о семье и государстве.

Алексей лодку знакомую вначале приметил, потом хозяина судна и подкрался к заветному месту бесшумно. Как на операции. Саша окуня средней величины снимал с крючка, но это у него как-то не очень получалось, а рвать по живому парень не хотел. Наконец, освобожденная рыбина легла в корзину. Саша распрямился.

— Бог в помощь!

— А! Ты откуда?

— Так. Погулять вышел.

— Как вышел, так и уйди.

— Ты не обижайся. Дела тут случились.

— Убил кого?

— Да что ты заладил?

— Исчезать умеешь. Появляться. Интуиция говорит…

— Брат! Ты только не балагурь… Ты в Бога веришь?

— Крест на мне.

— На всех сейчас кресты.

— Не скажи.

— Ладно. Прервем диспут. Как еще из города можно убраться, кроме, как по шоссейке и грунтовкам?

— Только с Божьей помощью.

— То есть?

— По реке.

— Поможешь?

— А в чем дело? У нас, конечно, не отель «Астория»… Или что там еще?

— У меня обстоятельства непреодолимой силы.

— Излагай.

— Есть у меня детская мечта. По реке спуститься… Турист я несостоявшийся. Мертвая Голова меня зовет. Зыркает глазницами.

Саша внимательно посмотрел на небо. И ничего там не увидел.

— Не… Мы плохому не обучены. Ты все же или бандит, или мент-расстрига. А Каргополь — город маленький. Мне еще жить тут. Девок своих поднимать.

— А расскажи про них.

— Одной одиннадцать, другой четырнадцать.

— Так это же счастье.

— Плохой ты психолог. Пальцем в небо. Вот Барабанов сейчас что делает? Не уехал он никуда. Тебя ждет. Наверное, в гостинице. Опять койку снял. Номерок-то свободный, люксовый, ты отхрячил… А в элитной ему дорого. Он жадный.

— Правильно. Он человек законопослушный. Закон велит экономить и ждать. Тогда будут коврижки и дивиденды. А что мне гостиница?

— А вещи?

— Вещи никуда не денутся. Их складируют. Когда я не вернусь. Или вернусь. А можно и по телефону попросить. А как мне в городке не засветиться?

— Это просто. Сейчас спустимся за стеночку, потом по рву. И ко мне домой. Огородами.

— А лодку?

— А лодку я тебе свою не дам. Считай, ее у меня нет. Да и лодка нужна толковая.

— А можно ее поиск сделать конфиденциальным?

— Да что такого у тебя с леспромхозом и толстяком этим?

— Спор хозяйствующих субъектов. Только затруднительно объяснить, чей. Соглашайся, брат, не обижу.

Дом, где квартира Болотникова, сразу за огородами. Подъезд второй, этаж второй. Они поднимаются.

— Благоверная сейчас на службе.

— А девки?

— А кто их знает. Шастают где-то.

Саша накрыл на кухне. Суп гороховый, со свиной копченой косточкой, неизбежные пироги и брага.

Жил Саша просто и чисто. Комнат три и все раздельные. В одной дочки, в другой родители, третья — гостиная. Принадлежности для ловли повсюду, в разной стадии ремонта и готовности. Брага — на кухне, на стенах — ковры, на полке — джентльменский набор книг. Хрусталь в стенке и телевизор в углу. «Панасоник». Все, как у людей. Вот и модели самолетов и фуражка аэрофлотовская. Бывший техник гражданской авиации. И фото на стенке. Юный и веселый Саша. А рядом, видимо, родители. А вот и девки. Что-то промелькнуло и только.

Саша откровенно ерзал, неохотно копаясь ложкой в своей тарелке. Алексей догадался.

— Водки?

— Да я бы мигом. Тут недалеко. Моя самогон вылила.

— Стольника хватит?

— Ага. Еще останется. А, может, бражки?

— Не…

Вот она какая, Родина. Только никакого Саши в своем детстве он не мог вспомнить. Разминулись они чуть-чуть. В разных нишах существовали. А дальше произошло то, чего не должно было произойти. Глядя в кухонное окно, он видел, как Саша возвращался из магазина не один. Очевидно, это была одна из его дочерей. И если это было не галлюцинацией, то шла рядом с ним девушка под условным именем Татьяна.

— Гости у нас. Сидим, кушаем.

Нужно отдать ей должное — виду не подала, прихватила со стола пирога кусок, чаю холодного плесканула в кружку, поморщилась и убралась в свою комнату. Музыку включила. Попсу голимую.

— Отведай нашей.

— Ага, — согласно кивнул Алексей и, не чувствуя вкуса, выпил. Потом, также на автопилоте, похлебал супа, погрыз ребрышко.

Саша пил и закусывал от души…

— Я отвык от цивилизации. Не останусь у тебя, — решил Алексей.

— Как не останешься?

— Да мне так лучше.

— Да не стеснишь ты никого.

— Да я ни о том.

— А познакомиться с супругой? Она знает.

— Попозже. Девки у тебя красивые.

— По одной судишь? Мелкая еще краше. Только дома им не сидится.

— А где они? Что делают?

— Тусуются. Вином попахивают. Но теперь все по-другому пойдет.

— Почему?

— У меня проект есть. Национальный.

— Расскажи…

— Потом. Мне — только денег немного.

— Немного это сколько?

— Немного.

— Звать-то ее как? Старшую?

— Арина.

— Да ты что?

— Жена Пушкина любит. Если бы могла, Ариной Родионовной нарекла бы.

— А ты?

— А что я? Мне мужик в доме нужен. Только где дом-то?

— А где самолеты?

Саша задумался.

— А как же конспирация твоя? Леспромхоз, или что там еще?

— Да кому я нужен? Проберусь потихоньку в номер и лягу.

— Ну, давай.

Когда они выходили из дома, Алексей оглянулся.


…К поиску лодки приступили вскоре, но процесс выбора принял долгий, вялотекущий характер. Лодку выбирали долго. Казалось бы, чего такого? Вон их сколько. И деньги всем нужны. Но нет. Как обрезало. Лодки эти еще родителями сделаны или куплены в большинстве своем. Речь даже не о средствах производства и передвижения. Речь опять же о той самой непостижимой сущности бытия. Продавать отказывались и по рекомендации Саши, и просто по предложению купли-продажи. В одном доме потрачено было рублей триста на «знакомство». Но когда уже стали бить по рукам, хозяин, лет под семьдесят крепкий старикан, внезапно отказался от сделки и, чтобы далее не искушаться, отправился на огороды.

— Вот же болото! — в сердцах даже топнул ногой потомок великого, то ли бандита, то ли предтечи двигателя революции.

— А скажи мне, брат, откуда берутся эти самые болота?

— От сытости и прозябания. А ты как прозреваешь?

Они сидели на берегу реки, ощущая совокупную ущербность. Один — как не принятый местным социумом перекати-поле «гранд турист»; а другой — как отвергаемый родным обществом посредник. Родина не продается. Несомненно, существовал какой-то заговор. Негласное соглашение.

— Кстати, о болотах. Изложи, — попросил Саша.

— Хорошо. Только потом ты мне расскажешь свою версию. По пивку?

— Не хочу.

— Ладно. Тогда слушай. Жило себе среди лесов глубокое и чистое озеро.

— Как Лаче…

— Лаче было совсем другим водоемом. Это уже остаток прошлой роскоши.

— Допустим.

— Утки, гуси, всего много и регулярно. Прилетели, покормились, потом в теплые страны, а на озере круговорот воды, насекомых, рыбы и так далее, и прочее.

— А рыба здесь причем?

— Птицы приносят на лапах икру из других водоемов, семена — БИОС, короче.

— А щуки?

— Что щуки?

— Щуки и судаки птиц ловят за милую душу.

— Это все — часть круговорота. Ничего плохого в этом нет. Птицы не очень шуструю молодь рыб скушают, а хищная рыба квелого и малого утенка. Или гуся. А в воде отражаются ельники и сосняки. Но деревья не вечны. Если их не сводить наукообразно и не взращивать, они падают. Ну, от силы лет двести сосна проживет. Они все плотней и плотней. Под ними накапливается влага. Гниль. И появляется мох. «Сфагнум» его называют. Красивое имя?

— Складно.

— Потом тростник, сабельники, со дна гречишник. Кувшинки. И все это умирает и падает на дно. А ил имеет свойство двигаться в сторону берега. Гнилое — не мертвое. Мертвое то, что в гниль попадет. Душа из него выходит. Душа озер и огородов. И получается нежить. Сладкий сон о светлом будущем. Потом образуются сплавины и ложная суша. Марь. Мох «сфагнум» селится уже на мари и уплотняет ее. Тут и деревья могут прорасти, пуская корни в мертвечину эту. Ива любит такую жизнь. И где она — там полная иллюзия суши. Только покачивается под тобой. В других местах только иллюзия. Ступи — и пропал. Время течет и мох завладевает всей поверхностью озера, давит растения, они гниют, потом будет торф, перегной. Появится вереск. За клюквой пойдут люди. Те, что будут после нас. Или не будут.

— Завтра утром приходи на озеро. Туда, где в первый раз встретились.

— Зачем?

— Лодку пригоню. Вместе нельзя. Ты людей пугаешь. Опять же место это близко к гостинице.

— Неужели?

— Блюдечко из Гжели…

Он встал и быстро пошел, не оборачиваясь.

Веры в успешность предприятия не было, как не было веры в твердое слово друга этих достославных дней. Время, однако, убывало. Был еще шанс воспользоваться попуткой — сплав или другая какая надобность. Но в этом случае свобода передвижения и график ограничивались желанием хозяина. Отстань от плавсредства — и снова блукай, ищи доброго дядю.

Ночь эту он провел в тяжелых раздумьях в гостинице, потом, часов около восьми, он, наскоро умывшись, побежал на озеро. Саша был уже там. Каргополочка маялась в камышах.


… — Первый порог и есть Мертвая Голова.

— Отчего так страшно?

— Много душ там загублено. На хрена тебе вообще-то это все?

— Да заел ты меня вопросами. Не хочу никого видеть. Я же говорил. А так сплавлюсь по реке и все.

— Ты же не речной. Если что, помощь от тебя проблематична.

— Да не пальцем я делан, Саня!

— Ну, ладно. Ты сам решил. Да и воды в этом году хорошо привалило. Много воды. А иначе бы я не пошел. А на Бирючевских порогах лоцмана будем брать. Там я не совладаю. До Волосова домчим и немного далее. Там ты сам по себе, я сам. Сколько заплатишь?

— Ты будешь приятно удивлен.

До вечера укладывались. Взяли — палатку, крупы, подсолнечного масла, водки, чаю, сухарей, десять банок тушенки.

— Ты что, сердечник? — спросил Алексей своего попутчика и рулевого, потрясывая баночками валидольными, которых теперь уже и не сыскать. С навинчивающимися пробками, из дюральки какой-то, мы ими играли в детстве.

— Там спички и боковины коробка. Немного пороха. Всего четыре. Две мне, две тебе. Всегда сухо. Спрячь туда, где держишь баксы. Чтобы не промокли. Я другого способа не вижу. Вернее, не привык.

— Так есть же зажигалки, полулитровая баночка из под джин-тоника подойдет. Туда много чего можно всунуть.

— Ты туда свое завещание всунь. Джин-тоник твой вместе с рюкзаком уплывет, что будешь делать?

— Убедил.

— И еще вот что.

— Что?

— Мобильник твой где?

— А зачем он мне?

— То есть как?

— Кому звонить?

— То есть, как кому?

— Ну, кому? Отдыхаю я. В отпуске.

— Я так думаю, что по мобильнику тебя всегда высчитают. Оттого он отключен и аккумулятор вынут.

— Фильмов насмотрелся?

— Каких?

— Шпионских.

— И их тоже. Ладно. Поплыли. Я просто хотел домой позвонить. Что на день-другой уплыл.

— А как ты собирался? Дома никого не было?

— Ни души. Ладно. Жди.

Саша ушел примерно на час. Докладывался. Вернулся злой.

— Поплыли.

С двустволкой своей он не церемонился. Просто положил на дно, ближе к корме. Патронов коробку, запаянную в полиэтилен, на дно своего рюкзака, а жестянку с боевым припасом расположил в рюкзак Алексея… Два коротких спиннинга, удочка-телескоп, еще одна жестянка с рыбацкими снастями, деревяшки с донками, лопатка. Паспорт в кармане, за отель заплачено вперед и надолго. Прощай, Родина.


…Когда-то в том месте, где буруны особенно охочи до хрупких и неразумных тел странников по водам, не разбирая, кто из них лихой человек, а кто Данила-мастер, или местный флотоводец, из воды торчала белая каменная плита. Работа лоцмана требовалась филигранная и, отчасти, интуитивная. Те, кто ходил по онежским порогам, а Мертвая Голова, по большому счету, и не самый большой кошмар, по слухам, были накоротке с тонкими мирами. А чтобы онежские пороги ввести в промышленный оборот, самые кромешные камни сплавщики взорвали.

— Что же ты делаешь, собака? — спросил Алексей.

— А ты не видишь?

— Сервируешь стол с выпивкой.

— Ты законов и традиций не знаешь наших. Без этого дела в реку не входят.

— Да у вас из дому не выходят без этого дела.

— И входят и выходят. Это все иллюзия. Бери стакан.

— Я на водоеме не пью.

— Это ты на рыбалке, хочешь пей, хочешь спи. А здесь дело мужское. Если не выпьешь, я встану и уйду.

Он подчинился, в два глотка маханул эти сто пятьдесят грамм домашнего вина и заел семужкой. Семужки этой было в Каргополе, что репы на огороде. Избыток. Саша после исполнения ритуала спокойно завернулся в плащ-палатку, лег на бок, ближе к корме и приготовился спать.

— А я?

— А ты греби по малой. Спокойно пока и тихо. Давай помалу. Я читать люблю. Ты меня немного не так конкретизируешь. Я живу тут и под себя не гажу. А все, что попадает в руки про рыбалку, зачитываю до изнеможения. Ну нет самолета, рыбалка есть.

Вот, к примеру, спор о том, что «поймал — отпустил», травмирует рыбу, вызывает у нее стресс, она отказывается нереститься. А чем, скажи мне, у рыбы не стресс, когда ее зюзьгой перекидывают из котла дальше в реку (если маленькая), или на добрые зубы — если большая. Тут прочел про то, как уколотая крючком рыба от стресса скатывается в море, там набирает вес и снова, довольная, еще большего размера, устремляется в реку, радостная и величавая. Запрет продажи сетей? В Америке вводили запрет на спиртное — к чему привело, все знают, в СССР запретили вино — страна рухнула. Отбери у народа рыбалку, тысячи семей распадутся, так как будут мужики по домам сидеть и на глазах у семьи и детей водку глычкать, вместо того, чтобы на природе в мужской компании два дня в стельку упиваться, а потом денек нормально порыбачить да рыбки домой принести.

— Тебе бы, Саня, в правительстве сидеть. Или в телевизоре. Доходчиво говоришь. По-рабочему.

— Самолеты отобрали и рыбу отберут. Браконьерство — это уже другая стезя, это как золото — чем дальше, тем больше охота, азарт, нажива — да еще черти знают, сколько причин — вот корень беды. А не старичок с удочкой или банкой с блесной на подвязке. Про традиционный лов жителей вообще забыли. Чукчи, саамы, вепсы, еще хрен пойми какие удмурты могут заниматься традиционным ловом, а я, понимаете ли, природный Болотников, не могу? Так получается? Избить мужика или пенсионера, которые и так еле сводят концы с концами в это чумное время, ума много не надо. Абрэка бить сразу на месте и сильно, если абрэк. И не объяснять ничего, не пытаться перевоспитать. Безработный, пенсионер, бизнесмен… все получат столько, сколько им причитается, сначала их втопчут в болото, а потом выкинут в реку, в пороги. Я видел таких людей, которые после такого вправления мозгов сказали — да ну его, такую жизнь, буду лучше жить спокойней… И делалось это не нашими инспекторами. Проплаченные лосяры. Волкодавы.

— Тебя бы рыбным министром, Саня, чего ты разразился?

Но Саня уже безмятежно спал. Он произнес монолог такой длины, что количество слов, произнесенных им за десять минут, превышало все, что он сказал, начиная с момента знакомства. Авиатор хренов.

Лодка уже давно покачивалась возле берега, и только оставалось оттолкнуть ее шестом и сесть за тяжелые весла.

Он выгребал под понтонами наплавного моста.

Та, что звалась Ариною, стояла-таки на мосту этом и рукой помахивала. Или ему показалось. Они все на одну фигуру и одеты одинаково. Из мирового сельмага. Униформа такая. С виду разнообразная и вольная, а на самом деле роба. С пупком наружу или без него. Не она это. Русалка. Пьянь юная. Марихуана. Минет за двадцать баков. Но, все же, Родина. А она у нас одна. Ну-ну. Но все же то, что хоть кто-то пришел проводить его в это путешествие, наверное, самое долгое и последнее, радовало. В семье не без урода, а на миру и смерть красна. Водевиль. Не все собрались. Есть тут еще другие люди. Он тоже помахал рукой. И все… Таяли в дымке соборы… Он так долго стремился на Родину, так мечтал о ней, тонул в теплом сне воспоминаний — и все. Хоть бы игрушечку каргопольскую купил. Или мезенскую. И все же глухомань возникла как-то неожиданно. Вот еще был город, хотя бы вдали, и вдруг полная безнадега. Лодка шла, однако, отлично, и весла оказались сбалансированы отменно. Так, в эпитетах и трудах шло время, и было этого времени три часа. Тут-то и возник из под плащины Саша.

— Гребешь? Молодец. Ходко. К берегу давай.

— Зачем?

— А вот за тем, что у Надпорожского погоста будет поворот и быстрина. А речка для маневра уже узка. Можете отдыхать, товарищ.

— Выпить…

— А вот этого нельзя. Начинается дело…

Алексей вздохнул с облегчением и некоторым страхом.

Саша выкурил две «примы». Шум порога не то, чтобы досаждал, но уже различался. Присутствовал где-то рядом. Пустынные берега медленно уходили и истончались. Весла он вынул из уключин и положил вдоль бортов. Начиналась главная работа — шестом.

За деревней река свернула влево, потом вправо и показался порог. Их понесло наконец. Река виляла и каждый поворот обозначала бурунами.

— Первый закон сплава — там где глубоко — бурун. Где камень или мель — приятнейшая поверхность, — объявил Саша.

— Примерно, как в жизни, — отметил Алексей, — и с теорией болот отчасти согласуется.

Сгинуть бы, вот так, покидая Родину навсегда. Потом всплывут вещи — баночки, баллончики. Прибьет их в затишке. Красиво…

— Это, как же? — возвращал его в разговор флотоводец.

— А так, что где зыбко, там с виду надежно. А где хмарь с виду, в полуметре наст, еще не утомленный временем.

— По-твоему, мы среди оборотней живем? Это если на жизнь все спроецировать?

— Примерно так. Только это не по-русски. Не по-нашему.

— Согласен. А теперь меня не отвлекай. Вот бери второй шест и делай, что буду говорить. Это хотя и не самолет, но тоже интересно.

Он встал слева и, повинуясь коротким приказам товарища, стал понемногу управлять своим бортом. Но в самых трудных местах Саша безжалостно отлучал его от работы словом — «охолони». Вторым словом было — «стоять». Третье и четвертое оказались замысловато ненормативными. Они вымокли и лодка начерпала воды. Только теперь можно было оценить грамотные узлы и изрядное количество полиэтилена, примененного Сашей при погрузке.

Пока Алексей переодевался в сухое, он разжег костерок, сварил гречневую кашу и вываливал теперь в котелок тушенку. Растревожились комары. Алюминиевая кружка с вином снова в натруженной руке. Палатка возникла как бы сама собой.

— Ну, с крещением, сплавщик, — сказал Саша.

— А ты который раз идешь вниз?

— Второй.

Уснул Алексей вскоре, совершенно неожиданно, повалясь на бок у костерка и едва не угодив в огонь. Потом было утро…


Летели мимо деревеньки. Появлялись и исчезали. А, стало быть, люди возле стремнины все же жили всегда. Поколениями. И не хотели, может быть, иного. Ни жирного рубля, ни глупого бабья в бикини, ни пива баночного, ни акций родного леспромхоза.

А передвигались здесь люди берегом. Вон они, берега, поедены тропами. Вот и старая большая дорога подошла к реке — и нет ее. Стоят телеграфные столбы, грузовики пыхтят и, очень редко, автобусы. Где-то позади, а как же иначе, парится на хозяйском джипе Барабанов. Или на любимом «двадцать четвертом». Бог с ним. Мы-то на острие атаки. Вот плес, вот еще один, и еще порожек проскочили.

— А скажи мне, Саша, где же Мертвая Голова?

— А часа как три с половиной прошли.

— Правда, что ли?

— Нет, пошутил. Делов-то… Конечно, прошли.


Пороги пролетали самые замысловатые и разнообразные. Последний раз хранитель и водитель судна ткнул шестом в дно уже в сумерки.

— Шабаш, братец.

Где-то недалеко, наверху шумела трасса, а еще выше и левее слышался собачий лай. Палатку ставил Алексей, как условно сохранивший больше сил. Но пока вырастал утлый дом, уже запалился, как бы сам собой, костерок, варилась каша, доходил во второй таре чай. Потом опять кружка со спиртом.

— С крещением, флотоводец, — подвел итог дня Саша, а дальше Алексей помнил уже только утро, когда, проснувшись, обнаружил своего капитана у свежего костерка. В этот день была речка Волошка с кувшинками, покоем и тишиной, но это было всего лишь устье. А там всякое может случиться.

Онега стала на некоторое время неширокой, глубокой, в высоких берегах, в частых деревнях. Леса подступали к реке редко.

— Боны пошли, — отметил Саша.

— Что есть боны, брат?

— Не брат ты мне, гнида черножопая.

— Ты чего, брат?

— Шуткую. Ты родом-то от кого?

— Я русский. В трех поколениях. Это значит хохлы, белорусы, немного от поляков. Татар нет.

— Это хорошо. Вот. А у хохлов такого намешано.

— Ты что, за расовую полноценность?

— Да нет. Так. К слову пришлось. Проверял тебя. Детектор лжи.

— И что?

— Пока сомневаюсь. Больно ты в дискуссиях силен.

— И что?

— А русскому человеку это противно.

— Так что? Не знать вообще ничего? Тут нас всех и повяжут.

— Ты так знай, чтоб по рекам не мотаться. Сиди в конторе и закапывай конкурентов. А если мотаешься, значит, головой не вышел.

— Возможно, но с тобой-то все в порядке.

— Да нет. И я урод. Не кривой, а забавный. Алексей бросил весла и завернулся в брезент. Но Саша принудил его вернуться к разговору.

— Я просто фильм этот люблю. Спи покуда… А боны — это длинная цепь связанных по три бревен. Боны дают направление молевому сплаву. Без бон бревна выносило бы на берег…

Алексей выглянул из-под брезента. На бонах сидели чайки, бегали по ним трясогузки и еще какие-то птахи. Мимо плыл лес. То есть на моторе здесь идти бессмысленно и вредно. Шпонки будут лететь ежеминутно. Лодка по топлякам шаркала часто и подпрыгивала еще противнее, чем на порогах. А лес все шел. Это на зимних делянках сильные мужики валили его, гудели «пятьсот девятые», шевелили хоботами «фискарсы», нижний склад, линия, гидравлика, прокладки, сальники, люди, бытовки и конура начальника. Лесопункт. Пошел товарный лес к потребителю. Едет по грунтовке Барабанов вдоль реки и бревна в уме считает. Досчитает до ста и начинает сначала. Хозяйство здесь большое, каким-то образом не обнесенное до остова. И взять его просто. По крайней мере, с виду.

— Вставай, рожа славянская, греби. Твоя вахта.

Это Саша тормошит спонсора, выгоняет на вахту, а сам ложится в теплую нору, укрывается брезентом, и как будто его не было.

Как-то незаметно были проскочены и Бирючевские пороги. Река текла спокойно. По карте должно было накатить Волосово. Большой городок. Онега здесь узкая, в живописных берегах, поросших кустами. Саша греб часа так три, прерываясь несколько, отдыхая, потом опять лежал на брезенте, потом опять греб и наконец увидел за дальним лесом шатер деревянной церкви.

— Вот оно самое. Волосово-городок.

Встать решили на окраине. Один — на хозяйстве, другой — в поселок. Село, городок, поселок. Все едино. Лодку вытащили полностью. Она подтекала на корме. Да и добро нужно разобрать, подсушить… Жизнь идет вперед. В руках у Саши — баллончик герметика. Сейчас законопатит щелку и напустит из баллончика отвердевающей на глазах жижки. Для большого ремонта не годится, а вот так, на ходу — милое дело. Алексей — в Волосово. Узнать, что происходит на белом свете, хлеба свежего прикупить. Потом опять же, пива хочется. И пошататься. Пройти по твердой земле. Потом рыбу половить захотелось. Уйти километров на пять и отловиться.

Саша в Волосово не пошел вовсе.

Но Алексей недалеко отошел от реки. Прошила редкая по несвоевременности иголка боли, как будто накалили докрасна на газе тончайший портняжный инструмент, махнули раза два в воздухе, чтобы чуть-чуть подправить белую пылинку на кончике и воткнули, по диагонали, снизу вверх. Он присел неуклюже, покривившись лицом, и только надсадный всхлип исторгнулся из утробы. Его-то и услышал Саша. В этом было не счастье — промысел Божий.


ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

…Так уже было с ним не раз и не однажды.

Наконец-то натужный балаган, некрасивый и горький, затянувшийся так некстати, вопреки всем законам естества и почему-то называвшийся жизнью, заканчивался.

В этой жизни у него было несколько имен, он видел далекие и прекрасные страны, спал с женщинами, ловил ртом капли первого дождя, гораздо лучшего на вкус, чем старое вино, но и его было в избытке. Он не предавал Родины, но оказался нелюбимым и никчемным пасынком.

Утешало его то, что умрет он на своей земле. Он не раз решал все за себя и за других людей и, возможно, был иногда прав. Только вот дорога к этому дню и часу получилась длинноватой.


… Он отходил тогда в общем номере гостиницы «Агидель». По башкирски — Белая. Через неделю ему исполнилось бы… А какая, в общем-то, разница сколько? Это все было совсем в другой жизни. Там, где шум и ярость. Солнце других стран, короли и капуста, измена и любовь. Он больше не хотел этого ничего, а потому просто исчез. Но появление его на вожделенных лугах, без ведома сил высших и беспристрастных, являлось нарушением устава, и потому в один день, когда перистые облака вдруг сменились кучевыми, а потом и вовсе пошел дождь, он пересек литовскую границу. Его искали. Некто, имевший несчастье называться в оперативных документах Псом, попал в неприятную историю, и особенность истории этой, ее сюжет и логика были таковы, что не оставалось у него шансов выжить. Он не хотел больше жить и боролся при этом за выживание рефлекторно. Так его учили.

В первый раз он прилетел в Уфу три года назад из литовского городка, где решил остаться навсегда. Минимум пластики. Главное — вживание в роль, сопереживание, когда система Станиславского всего лишь детская неумная игрушка. Еще оставались опорные пункты, «бункеры», где можно было оказаться среди своих, расслабиться, сделать документы, отлежаться, получить информацию. Литва по некоторым причинам была на данный момент отстойником. Карантином. Товарищи, оставленные «на хозяйстве» в этом краю, страховали его. Он был устроен в одну из крепких фирм, где целый завод работал исправно, и, спустя некоторое время, Пес отправился в служебную командировку в Россию. Поездка прошла чисто. Потом еще одна, контрольная. И он стал постоянно ездить в Россию и не просто туда, а именно в Уфу. Это было похоже на работу советского снабженца и, в сущности, ею являлось. Комплектующие из демократической Башкирии шли ритмично и бесперебойно.

А там, в стране янтаря и лесных братьев, квартира одним окном на море, а другим — на завод. Ветер с моря проникал сквозь любые бумажные полоски и затычки. Ветер свободы и вечности. Что есть бумага, и что ветер с моря? Если это было зимой, осенью или весной, приходилось спать в комнате окнами на завод. Тот различался по ночам красными огнями на трубе котельной и светом в комнате ночного директора. Несмотря на новые общественно-экономические отношения, в конце месяца случался, обыкновенно, аврал, и тогда завод светился весь, как огромное океанское судно, выброшенное на берег и, стало быть, терпящее бедствие.

Там работали, в большинстве своем, русские. Предприятие имело самое прямое отношение к тому, что называли «оборонкой». Народ литовский, имевший древнюю традицию государственности, оказался несколько мудрее своих печально прославившихся соседей. Пес овладевал языком увлеченно и быстро.

Женщины заводские уважали его за молчаливость и невредность, пытались крутить с ним невинные от любопытства и переедания флирты.


Дважды он ответил искательницам счастья взаимностью. Обеих женщин звали одинаково — Рената, и обе они были коренной национальности. Выбор его показался странным в первый раз, а во второй был воспринят как дурной эпатаж. Фамилия его новая была — Клочков.

Он как бы оказывался отступником. А в русской этой колонии все держались друг за друга, и вскоре вокруг господина Клочкова образовался вакуум, чего он и добивался. Так получилось, что из трех лет, прожитых с того дня, когда он вышел на вокзальной площади Вильнюса, сел в автобус, приехал сюда, пришел на пляж и, несмотря на плохую погоду, вошел в море и проплыл метров сто в одном направлении и сто в другом, а потом выпил в забегаловке, два года он провел в вялотекущей командировке. Он наезжал в Оренбург и Казань, принес некоторую пользу фирме и стал исполнительным директором. А потом стал пить…

… Он ненавидел отдельные номера. В этом было еще три человека. Один из них «храпун». Каждый раз, когда выходило жить еще с кем-то в одном номере, а гостиницы были теперь пустоваты, он внимательно рассматривал соседей в тайной надежде распознать, кто из них сейчас ляжет на спину, широко раскинется, уснет поначалу тихо, только посопит, а потом, через час примерно, задышит, засипит, и постылый храп повиснет в мутном воздухе. Воздух всегда бывает несвеж в комнате, где четверо мужчин. Не всегда бывает душ в номере. Восток есть Восток. А если бывает, то не всегда им пользуются. Опять же белье… Он в любой миг мог прекратить это хождение в быт, взять приличный номер, соответствующий его статусу. Пес был странным человеком. А, может быть, просто не хотел оставаться один. На миру — и смерть красна.

Шипел под ухом приемник. Батарейки сели давно. Их можно было бы купить в ночном ларьке, совсем недалеко от гостиницы, и даже в вестибюле. Он не стал этого делать.

В принципе он достиг желаемого. От печали неутолимой и вина сердце его стало давать сбои. И судный день приближался. Точнее, ночь. Вот она, родная. И сейчас беречь батарейки не имело смысла. Он повернул рычажок до упора и стал искать музыку. По маяку передавали литовскую эстраду. Он заплакал. Последний раз это случилось с ним лет десять назад. В тот день он вернулся с боевой операции, где осталась вся группа — четыре человека. Он разрыдался тогда в своем служебном кабинете, но уже через минуту взял себя в руки. После было всякое. А вот теперь он сам умирал. Заканчивалась командировка. Можно еще было остановиться, собраться, уцепиться за исчезающий мираж бытия. Выемки и выступы совпали, закрутились шестерни, заскрипели оси.

Вчера, когда в «сбыте» он остался обмыть сделку, как водится, не хватило… Пошли в ашхану. Там пили коньяк и пиво. От куламы он отказался. Только смотрел, как деловые партнеры вылавливают из бульона мясо, цепляют плавающий поверху лук, брезгуют лапшой. Сам он всегда начинал с лапши. Хорошее дело кулама. Когда-то он мог не есть несколько суток, а после пробежать километров пятнадцать. Сейчас он с постыдным ликованием ощущал всю мерзость своего нынешнего существования. За последние полгода он прибавил в весе.

Сидя в ашхане, он проболтался о скором дне рождения, и его товарищи взяли еще по сто пятьдесят. Потом в гостинице, ночью, слушая одним ухом храп, а другим угасающую музыку и начиная все же понимать, что эта ночь будет последней, решил было все остановить, отринуть, встать, пойти в коридор, разбудить дежурную, которую он воспринимал уже как картину в холле, где река, пароход и синие тучи и беседка над обрывом, позвонить, вызвать скорую, но тут музыка прервалась, диктор медленно и язвительно стал пересказывать новости, и хлопотать уже ни о чем не захотелось. Ну, не в этот раз, так в следующий, не в этой гостинице, так в другой. И храп будет другой и запахи другие, но, в основном, те же. Парение на кончиках пуант…

Где-то квартира его последняя. Одно окно — на море, другое — на завод. Две Ренаты. Другие бабы и собутыльники. И другие фонари, а свет их, как ни крути, — мертвый. В квартире той телевизор и можно смотреть ночные программы, а в этом номере и телевизора нет. В сумке у него лежала бутылка литовской водки. Он берег ее на случай, если и в день рождения свой будет в пути. Эту водку он предпочитал всем другим. Заигрывая с болью, уговаривая ее уняться ненадолго, он встал, подошел к столу, налил в стакан воды из пластикового баллона, выпил, посмотрел сквозь стекло на фонарь и убедился, что стакан грязный. Тогда он отправился в тот угол, где раковина. Уж что-что, но раковины были во всех номерах.

Он долго мыл стакан, морщась от несговорчивой боли под лопаткой, под ребрами, не ощущая левой руки. Он никогда не пил ни валидола, ни нитроглицерина, ни другого яда. Только водку. Боль ему благодарно отвечала толчками, будто разговаривала с ним.


Когда он вернулся на свою койку, голос диктора в коробочке радиоприемника сменился музыкой. Группа «Форум». «Не жалей ты листьев не жалей, а жалей любовь мою и нежность». Он выдвинул из-под койки сумку, нашел под чистой рубашкой бутылку, отвинтил пробочку, нацедил с полстакана, закрыл опять тайный сосуд и поставил на стул. Стал думать, чем бы закусить, но не пришло в голову ничего, и тогда он открыл створки окна, поискал между рамами, нашел початую банку рыбных консервов в масле и засохший хлеб. Возможно, это было оставлено спящими сейчас соседями впрок, возможно, не доглядел персонал и стоит банка уже день-другой. Но чего теперь привередничать? Холодильник в номере был, но не работал. Хлеб он покрошил в жестянку, перемешал ложкой. Потом глубоко вздохнул, выпил водку, посидел с минуту, стал есть. Хлеб пропитался маслом, он его выбирал, долго держал во рту, потом глотал. Музыка зазвучала, потом ее опять не стало, и другой диктор заговорил о погоде. Потом начался сеанс храпа. Клочков пощелкал пальцами, подвинул стул, но вместо храпуна проснулся другой гражданин, сел на койке, закурил, почувствовал в темноте бутылку.

— Не спится!

— Будешь?

— Давай, маленько.

Выпил, икнул.

— Хорошая водка.

— Литовская.

— Уважаю.

Потом нежданный собутыльник хотел было усесться рядом с Клочковым с намерением допить, поговорить о политике, войне и мире и козлах-чиновниках. Клочков извинился, спрятал бутылку, где уже было меньше половины, и лег. Тот обиделся, посопел, но от всего этого вышла польза, так как несостоявшийся товарищ подошел к храпуну и решительно растолкал его, обозвал дурным словом и в комнате стало тихо. И голоса в пластмассовой коробочке стихли. Сели-таки батарейки. Клочков выключил его. Теперь, если опять щелкнуть тумблером, скажем, через час, то несколько минут он еще прошепелявит.

Он лежал на правом боку и пошевелиться было нельзя. А скоро холодный пот стал стекать со лба, и простреливало уже через равные промежутки времени.

… Пес знал гостиницу так, как ее можно было узнать за два года. Совершенно рефлекторно он обозначал пути отхода, зоны риска, варианты действий на случай ситуации. Он жил в разных номерах, исключая двойные люксы. Жил в полу-люксе, в «казарме», в двух- и трехместных. А в этом номере останавливался четырежды. Собутыльники просто не представляли, сколько у него денег.

Хорошо было жить в этом городе летом. Сюда, как и раньше, приезжали на гастроли приличные театры. Местные князьки вкладывали деньги в культуру. Они были правы миллион раз. А в «Агидели» жили лучшие артисты. Многих он видел в фильмах. В свое время фильмов Пес не досмотрел. Времени не было. Теперь в его литовской квартире хранилось сотни две дисков. И вот, пожалуйста, живые артисты, в майках и халатах ходят по коридорам, сидят в буфете. Как-то он провел с одной актрисой время в забавах и играх. Потом ходил на все ее спектакли, сидел поближе к сцене, но все закончилось довольно скоро. Театр уехал.

Спектакли начинались поздно, и бар работал до половины четвертого. В нем любили сидеть и люди со стороны. Их впускали. Глубокой ночью Пес принимал обыкновенно душ, переодевался в чистое, лежал, долго слушал музыку. Наушников он не признавал, убирал рычажок до минимума. Время от времени он вспоминал о Ренатах. Ему было жаль их. Время взрастило в нем жалость, что совсем уже было ни к чему. Жалость мешает работе.

Зимой в Уфе был совершенно необыкновенный снег, мягкий и долгий, как будто не было никакой нефтехимии. Снег был чист. В свое время он не успел прочесть слишком много необходимых для человека книг и теперь наверстывал упущенное. Пил и читал. Читал и пил. Его не интересовали книжные лотки. В букинистических магазинах он перебирал не модные и уже совершенно дешевые книги, за которые когда-то отдавали целые зарплаты.

У него не было братьев и сестер, а родители его давно умерли. Янтарные прожилки, скрепы и миражи растворились, как растворяется смола в муфельной печке, когда мастер перепутал циферки в техзадании. С таким же успехом его можно было пытаться прирастить к бунгало в Тунисе. Черная попа рядом. Белые зрачки. Плачущие глаза черепахи, когда из нее, живой, варят суп. Под каргопольский самогон не желаете ли отведать черепахового супцу. С зеленью.

Перед тем, как умереть, он снова достал бутылку, попробовал налить, последняя боль ударила подло и сильно, бутылка упала, стакан звякнул. Тут проснулись все командировочные, но не встали, не сказали ни слова. Только повернулись лицом к стене, как по команде. Пес, или Клочков, уже невозможно было их разделить, как сиамских близнецов, перевалился, как мог, выпростал другую, действующую руку, повернул рычажок.

«Московское время… Вас приветствует главная редакция сатиры и юмора. Мы снова в эфире».

Он жил, пока не замолчал приемник, то есть еще минуты три.

Когда приехала скорая, и его выносили из номера, подняли бутылку и прочитали литовское название. Перевели грамотно: «По последней».


… Все было так, как рассказывали вернувшиеся. Многотысячелетний опыт возвращенцев, которым он был вооружен и подготовлен к парению души, прощанию с плотью и к созерцанию собравшихся у тела товарищей, и к туннелю, и к свету в конце оного, и к потусторонним песнопениям, и к встрече с почившими близкими и боевыми товарищами. Он только успел подумать о том, что все это оказалось чистейшей правдой. Разочарование и обыденность. И нет возврата. Невозвращенец.

Он, наконец, увидел свое тело со стороны — лежащим на операционном столе. Вокруг суетились медики.

— Разряд!

Тело дернулось. Но он не почувствовал боли.

— Разряд!

— Нет реакции!

— Разряд. Разряд. Разряд… Профессор стащил с рук перчатки, снял маску.

— Жаль! — сказал врач.

— Чего тебе жалеть дядя, я живой! — закричал он. Но доктор ушел. Санитарки переложили его на каталку, накрыли простыней.

Он услышал, как они говорят:

— С Литвы.

— Тогда и не жалко, вроде.

— Да он русский.

— Все они там русские…

Потом он шел рядом с каталкой, на которой везли его другого. Он ждал этого, но теперь вдруг не захотел. Только было поздно. Каталку с его телом отвезли в холодную комнату без окон. Он стоял рядом. Видел, как труп переложили на железный топчан, потом стащили с ног бахилы, бывшие на ногах во время колдовской работы лекаря. Потом привязали клеенчатую бирку. Дверь морга закрылась. Роскошная фактура мертвецкой на некоторое время отвлекла его от печального времяпрепровождения. Надо же так просто и смешно обнулить показатели. Лежи и ожидай последний конвой.


Но с ним все же произошло несчастье. Его сберегли.

Врач тот мог бы его вытащить, но многочасовая операция ради литовского мудака сомнительного свойства в планы не входила. Другие тела, поважней, позначимей имелись. Он просто лежал посреди других трупов с последней искрой не жизни уже, а смутного ее ощущения, когда порученец, снаряженный самым страшным мандатом, вытащил лучшую бригаду реаниматоров Башкортостана из постелей и кабинетов и заставил работать. Более того, волшебникам в белых халатах были обещаны деньги в случае успеха и тут же продемонстрированы, а в случае неудачи молодой полковник пообещал всех расстрелять, что было, впрочем, некоторым преувеличением. Его опять повезли наверх, на той же самой тележке. Он хорошо запомнил облупившуюся краску на левой стойке. Наконец можно было сказать, что сердце, простреленное когда-то при выполнении интернационального долга, заработало стабильно, и прямая опасность миновала. Спирт, гулявший по артериям, капля за каплей покидал распластанное тело. Свежая кровь редкой группы входила в него. Оттиск бледный и неверный становился явственным и, наконец, снова назвался жизнью. Пес был обречен выживать.

В Литву была отправлена официальная справка о смерти и урна с прахом, который имел отношение, по меньшей мере, к десятку человек, упокоившихся в чудесном уголке России. Праха Пса там не было.


Саша запаниковал. Доставить человека, лежащего на сырой земле, в больничку в наше время затруднительно. Болен ли этот человек, вот в чем вопрос… Рефлекс — «всем не поможешь» — основательно вбит в головы несчастного народа. В мозжечке осел. Нищий — штука в месяц. Убогий — полторы. Бандюган крышует и пользует. Мент — оборотень. Чиновник — сука. Только ясное солнце безгрешно. Лежит мужик на земле — нечего было метанол пить, стеклоочиститель, а приболел, так встань и поправься. Каждый за себя. Тебя никто не поднимет. Первым делом обшманают карманы, явные и потайные, мобильник цапнут, кредитную карточку на всякий случай, а проездная сразу в дело пойдет. Проезд-то все дорожает.

Саша деньги и документы мгновенно забрал и спрятал. Иначе санитарам достанется бабло. Оттуда возврата нет.

Есть такая служба у худых людей, в больших городах. Мусорщики, называется. Едет, скажем, рыло на «мерседесе» темным вечером. Сбил дяденьку на периферии населенного пункта или в переулке. Если приостановился, увидел, как человек на локте приподнимается, на сетчатку обстоятельства ДТП откладывает, дай задний ход и додави. Нормальный пацан пешком не ходит. Ходят лохи и бычары. Додавил, осмотрелся быстро и — по газам. Немного погодя приезжает мусорщик. Может быть, в фургоне, с виду служебном. С красным крестом на борту, например, и забирает дяденьку. Тому теперь дорога в кочегарку или в другое комфортное место. Там еще раз обыщут. Вдруг, какая мелочь завалилась. С таким раскладом можно и на виду у всех отмазаться.

Все это Саша мгновенно прокручивает в голове. Но сегодня звезды по-другому сложились. Машин припарковано неподалеку было несколько. И на одной хозяин поверил, что не пьяного везем, не заколотого заточкой и не задавленного. «Жигуль»-девятка. От денег хозяин отказался, только в больничке светиться не стал. Помог дотащить Алексея до входа и был таков. Спасибо ему. Только Алексей в себя не приходил. Блукал по параллельным реальностям. Угораздило же попасть в историю. Не принять предсмертного человека в больничку не посмели…


НЕСКОЛЬКО ЛЕТ РАНЕЕ

… Первое, что он увидел, было солнечным бликом на стене. Занавеску задернули не очень плотно. Он решил, что это и есть тот, другой, свет, но еще через час понял, что ничего ровным счетом не произошло. К тому времени он находился уже не в самой Уфе, а на одном из «объектов». Медсестра, сидевшая в кресле в противоположном углу палаты, констатировала событие. Через три минуты появился врач и назвал его настоящим именем, тем, которое было дано ему от рождения. Еще через два часа его посетил генерал Слепцов собственной персоной. Разжалованный в свое время последним министром последнего генерального секретаря, после исчезнувший вовсе незнамо куда, он теперь лично явился пред светлые очи Пса.

Приказ о сдаче Пса мусульманам в свое время отдал именно он, но тот, кто лежал сейчас на белейших простынях и познавал на себе искусство врачевания, при содействии заинтересованных и могущественных лиц, зла на него не держал. На войне принято жертвовать людьми, и если бы жертвовали Слепцовым, он не вправе был возражать и проклинать своих более высоких начальников. Война, начавшись однажды, так и не закончилась. Только окопы врага заняли бывшие союзники, а враги могли теперь стать и друзьями.

Через неделю примерно, ему можно было уже вставать. Объект находился за городом, в глубине роскошного сада. Теперь он целыми днями сидел в этом саду и даже прогуливался под ручку с медсестрами.

Разговор со Слепцовым состоялся на двадцатый день. Прежде они сыграли две партии в шахматы, после чего Пес попросил принести ему коньяку, на что генерал показал фигу.

— Зачем я вам понадобился?

— Во-первых, товарищей в беде не бросают.

— А во-вторых?

— Если о «вторых», то продолжим. Ты форму потерял. Мы тебя держали на виду. Время от времени.

— Никакой «лички» не было.

— Была.

— Кто?

— Много будешь знать, скоро состаришься. Сам сообразишь потом. Может быть, захочешь рассказать что-нибудь. Про прогулки свои по городу. Ты ведь любишь их совершать в одиночестве. Вот и гадай потом, то ли шел за чем, то ли томление души. Зачем «чистился», если просто томление?

— Хорошо. Что теперь будет?

— Подлечишься и на работу.

— Шутки шутите.

— Никаких шуток.

— Я не хочу.

— Тебя никто и не спрашивает.

— Я не хочу и не буду.

— Тогда тебя придется очень хорошо попросить.

— Про присягу будешь вспоминать?

— Про нее, родимую.

— Я пулю в себя пущу. Горло сам себе перегрызу. Видал такое?

— Посмотреть хочется. Как это? Вернее, поступай, как знаешь. Потом.

— Что случилось?

— Нас предали.

— Не смешите меня.

— Мы теряем последнее.

— Слушай, мужик. Генерал ты сейчас или подгенералок, отпусти меня с миром.

— Куда?

— В геенну огненную. Где скрежет зубовный и тьма кромешная. Во внешнюю тьму отпусти.

— А в райские кущи не хочешь направление?

— Не говорите, дядя, о том, о чем не понимаете. Причащались давно?

— Не верю я клирикам. Приду тихонько, свечку поставлю…

— От таких хождений во храм один вред.

— Тебе, конечно, видней. Говорить будем?

— Как-нибудь потом.

Алексей еще вволю поизмывался над старшими по званию. Он многое себе позволил. По прошествии времени генерал появился снова. И снова ушел ни с чем. Отношения с администрацией стали накаляться.

И тогда однажды белым днем он попросил позвать Слепцова снова. Тот явился после академической паузы, дабы соблюсти этикет.

— Где? — спросил Пес.

— Недалеко от твоего последнего места пребывания. Там, где сейчас похоронена урна с «твоим» прахом.

— В Полонии?

— Нет. Все проще и сложнее. Латышский выучишь?

— А с литовским что делать?

— Забудь. Тебе и по Латвии не гулять. Ты будешь там присутствовать.

— Что нужно?

— Человека одного найти. Ты его знаешь шапочно. Вы проходили семинар один вместе. Вас там было семь человек. Теперь в наличии ты и еще один… товарищ. Ты должен вспомнить. Мы поможем тебе. «Видик» один покажем. Потом еще один. Парень прошел через глубокую пластику. По другим особенностям ты его опознать, наверное, сможешь с натяжкой, но сможешь. Придется постараться.

— А потом…

— А потом иди, куда хочешь. Только больше не попадайся.

— Я вам верю с трудом, но все же попробую. Может быть.

Очень он латышей не любил. Оттого и согласился.


Когда он совершенно пришел в себя, то первое, что потребовал, — вернуть ему книгу. Это посчитали капризом вернувшегося «оттуда». Но Пес был так настойчив в своем капризе, а состояние его так еще оставляло желать лучшего, что просьбу решили исполнить. Речь шла о книге на английском языке по истории древней Месопотамии. Он на память назвал автора и год выпуска. Первая версия о книге-шифраторе так и осталась недоказанной. В Уфу выезжал человек, и книгу эту, в конце концов, нашел. Она осталась в номере после «эвакуации» Пса, по причине отсутствия иллюстраций и иностранного происхождения показалась никому не интересной, и была испещрена пометками и подчеркиваниями. В конце концов, она осела в одном из номеров на этом же этаже, на антресолях, откуда и была извлечена и отправлена на объект…


… Больничка в Волосово совсем простая. А положили его и вовсе в коридоре, укололи, выдернули назад с вожделенных высот или глубин, это как что понимать, внесли в регистрационные книги и оставили до утра отдыхать. Кровать с панцирной сеткой, армейское одеяло, но простыни, правда, чистые. Скромное обаяние персонала и Саша на табуреточке.


А в книге той писалось вот что.

«… Синаххериб захватил Вавилон и вынудил Мардук Апладина бежать в Элам, а потом, напав со стороны моря, сжег эламские прибрежные города. Мардук-Апла-Иддин канул в вечность, но через триста лет Набопаласаром продолжил его дело и достиг успеха. А потом и вовсе Навуходоносор женился на Амитиде, дочери мидийского царя, и Вавилония укрепилась всерьез и надолго…».

Он возил книгу эту с собой в разные страны. Она побывала в джунглях и в номерах отелей — дорогих и почти ночлежных. В принципе ничего, что могло бы указать на его национальность, нельзя было брать с собой. Но книга на английском языке, издана в Швеции, как и куда после попала — тайна.

Он помнил ее уже наизусть, но все же снова и всегда находились именно те страницы, которые были ему нужны именно в этот день и час. Он словно бы сам жил сейчас на том Востоке, который, по иронии судьбы, называется ближним.

«… Была страна Калду. Или Халду. И жители ее назывались халдеями. Или калдеями. Халдеи все же более привычно. Они жили среди топей и болот, среди озер и тростника на самом юге Вавилонии. Жили они в основном по мелочам — немного земледелия, немного побольше рыболовства, скудный скот мычал и хрюкал в стойлах. И территория, где жили халдеи, делилась на составные и образующие части, молекулы-дома.

Земли халдейских племен не были четко разграничены, и политическое могущество зависело от личного влияния и взаимоотношений с более могущественными царями. Племя, располагавшееся вдоль Тигра, получало от соседей оружие и деньги, что помогало ему создавать осложнения правительству Вавилона. В принципе халдеи и существовали для того, чтобы создавать Вавилону осложнения. Эти племена отличались от прочих соседей отсталостью, и нет прямых указаний на то, что у них был свой язык. Главные особенности образа жизни халдеев проясняются при изучении конфликтов между двумя империями — Ассирийской и Вавилонской. Особенно интересны письма с донесениями и жалобами. Солдаты, шпионы, патриоты и просто доносчики, чиновники, начальники. Халдейские племена, не связанные прочно с крупными и сильными вождями, легко переходили на сторону то одного, то другого. Они боролись за свой суверенитет друг от друга и от больших империй. Они время от времени группировались и отказывались платить налоги и служить правительству. Если от них не откупались, то они пакостили, грабили караваны и нападали на небольшие города. И, все же, они были ближе к Вавилону. И потому были обречены».

— Красиво бредил, — прокомментировал Саша, — излагай, дальше…

— Про что я говорил? — заинтересовался Пес.

— Про Вавилон. Как я про рыбалку брежу, так ты про этих охламонов.

— То-то, же, — отозвался он.

— Доктора сказали, что ты уже того, с рубчиками…

— Было дело.

— А как оно в прошлый раз обошлось?

— Попробую вспомнить. Только тебе не расскажу. Не было там никакой рыбы. И Вавилона не было…

— А что было?

— Холмы. И зеленые луга. Так-то вот…


… Каждый вечер он пробегал по холмам вокруг объекта двенадцать километров. В нем снова заработал хронометр. Ровно через час круг замыкался, и можно было вставать под душ. Со времени своего свидания с вечностью он не притронулся к водке… Можно и нужно было входить в режим постепенно, но первый же кросс стал для Пса экзаменом. Он загадал — если не пробежит эти двенадцать верст, неважно за какое время, то ничего у него уже не получится. Тогда он уже настоящий покойник. Уйти с объекта не составит для него большого труда, а там — в город. Была одна заветная пивнушка на окраине…

Первый километр был ужасным. Он пробежал его за пять минут и готов был уже сойти с дистанции. Пот обильный и нездоровый стекал ручьями, но тропинка в сосновом лесу пошла вниз и можно было расслабиться. Перед следующим холмом он собрался и почти вполз на него. Через три километра понял — будет жить. По возвращении пульс обозначился на отметке сто семьдесят. Врач наорал на него. На следующий день в паре с ним бежал свободный от дежурства «партнер». После тридцати минут бега приказано было остановиться, но он не послушался, только сбавил скорость. На шестой день решил отдохнуть и делал только упражнения на растяжку и махи.

В принципе можно было воспользоваться тренажерами, но их-то Пес ненавидел. Попросил привезти гантели, а после — пудовую гирю. Отжимался, бегал, качал пресс. Раз в неделю его возили в воинскую часть, на полигон. Дрожание рук сменилось вскоре крепкой уверенностью, и офицер, иронично выдававший патроны, понял, что этот представитель деловых кругов, желающий немного потренироваться за деньги (а так его представили), не совсем прост. Так в части не стрелял никто…

Осенние листья стали счастливым покрывалом того месяца. Кроссовки легко и твердо опускались на землю. Во время бега хорошо думать, вспоминать, строить планы.

Сейчас на столе его комнаты лежали самые последние аналитические записки по республике. Фамилии и краткие, но вместе с тем убийственно точные характеристики политиков, банкиров, оппозиционеров, силовиков и так далее и так прочее. Состояние экономики и прогнозы политологов. В свое время он должен был побывать во всех столицах союзных республик, и не было причин, чтобы не сделать этого. В самом черном сне не предполагал тогда офицер советской разведки, что он объезжает объекты на будущих сопредельных территориях. Рига ему тогда не понравилась, и не нравилась никогда. Его больше влекло на Восток. Да и «зачеты» он сдавал в Киргизии. «Дипломную работу» — в Пакистане.

Планы крупных городов Латвии в двух вариантах — советские названия и нынешние. Здесь можно было не беспокоиться — никаких больших новостроек за истекшее время почти не случилось. Нагрянули старые хозяева, получили в управление недвижимость предков, выкинули на улицу жильцов, проживавших там, но управлять ничем не смогли, это уметь нужно — содержать здание: платить налоги, коммунальные платежи, страховку. Много домов на окраинах и поближе зияли мертвыми окнами. Так следовало из газет и заключения товарищей-консультантов из Госкомимущества.

По ночам, в перерывах между изучением оперативных документов, он читал переводные стихи латышских авторов. Это ему было и вовсе ни к чему, но, приступая к работе, он вкладывал в это слово смысл наиполнейший и добросовестнейший. По сей день где-то в закрытых ячейках памяти, на всякий случай, лежали тексты о других странах и людях, слова на экзотических языках и песни печальные и радостные. Печальных оказалось больше.

«Я белую рубаху почувствую спиной, когда застудит память, крутую плоть свою, и из осенней бани, ступая по жнивью, белейшие из женщин отправятся домой».

Таинственные белейшие женщины, о которых писал Август Страух, давно уже состарились.

В тысячный раз появлялся на экране некто — запись, оставшаяся в архиве. Рост — средний, фигура худощавая (была), лоб прямой, брови прямые, нос… Подбородок… Уши. Это очень важно. Уши у него не изменились. Уши овальные. Глаза — голубые. Волосы темные. Плечи, походка, родинки и индивидуальные приметы на лице отсутствуют. На груди, на уровне сердца, родинка имеется. А, главное, должен быть шрам на правом бедре. Последствия ранения в Брно. Там он работал в шестьдесят восьмом году, двадцатилетним. Знание языков — английский, немецкий, испанский. У Пса английский и два экзотических. У обоих первые разряды по игровым видам спорта и легкой атлетике, не считая других специфических навыков. Он стал для себя называть его Котом.

Семинар тот, где они пересеклись, состоялся пятнадцать лет назад. Вместе они были три дня. В памяти остались лицо, склонившееся над столом, тембр голоса, походка, рукопожатие. Коньяк Кот пил обыкновенно, как все, как большинство. Стопку залпом, следующую держал недолго во рту и проглатывал. Все это вспоминалось теперь отчетливей. Машина времени заработала. Он узнает Кота. Не узнает при внезапной встрече, с налета. А при общении за столом, даст Бог не однажды, узнает. А остальное — дело техники.

…Он встал под душ, после осмотрел себя в зеркале. Беда покинула его на время. Он годен для оперативной работы. Власть меняется, режимы приходят и уходят, интересы государства остаются. Нужно их блюсти и предателей карать жестоко и неумолимо.

Рутинное ознакомление с доступными для уровня предстоящей работы документами входило в обычный ликбез перед началом любой подобной операции. Знания эти могли понадобиться; а, скорей всего, они так и останутся в своих ячейках и «кладовочках». Он отнесся к этому «досугу», как и ко всему прочему — добросовестно.


В Пскове он должен был сесть в питерский поезд, переодеться в спортивный костюм, растянуться поверх одеяла. Две таможни. Проверка документов. Цель поездки — частная. Деньги в валюте — три тысячи долларов. В рублях триста рублей. В латах не имеется. Чай с лимоном.


Едва он ступил тогда на перрон: взглянул на тихое это небо, с легкими облаками вдали, на коробку вокзала с «карандашом» часов над ним — к нему пришло ощущение будущей неудачи. Так было уже однажды, когда напрочь была провалена операция в Греции. Он ушел невредимым чудом, оставляя подготовленное для работы пространство, бросая людей, но помочь им был не в силах. Неудачи случались и до этого, и после, но ощущение провала тогда пришло ниоткуда, без причин, совершенно так, как сейчас.

Он пожалел, что не остался в башкирском морге на законных основаниях. Уже после, когда менял доллары на латы в подземном переходе под вокзальной площадью, он забыл этот пронзительный холод, объявший его несколько минут назад…


ВОЛОСОВО И ВЫШЕ…

…В комнате не было часов. Ждущие сидели в креслах, лицом к окну, и ни у кого также часов не обнаруживалось, а то, что ненужными браслетами стягивало запястья, что мелькало цифирками в мониторчиках мобильных телефонов, с которых позвонить, при большом желании, можно было наверное самому себе, не имело никакого отношения к течению времени. Эти хитроумные механизмы сейчас не работали, и не было силы, которая могла бы их исправить и запустить. Стрелки и стилизованные цифры обозначали время убытия. Все сидящие в зале имели плоть. Можно было уколоть себя булавкой, если она была, а если нет, то просто ущипнуть, что все по очереди и проделали.

Никого из сидящих не интересовали остальные ожидающие, и этот интерес был привнесенным, чужим. Им не хотелось двигаться. Хотелось только сидеть, вот так, у огромного окна, за которым простирались бесконечные величественные холмы. Свет не менялся над холмами, был ровным, бестрепетным, так как ход времени был остановлен Создателем для сидящих в комнате. Тем не менее, стены были покрыты дубовыми панелями и оконные переплеты были выкрашены белой эмалью. На стеклах едва заметно пульсировали блики, стало быть, источник света находился где-то снаружи.

«Как же так, — подумал тот, кто назывался Псом, — все явь, и я есть, так что же тогда смерть?» Но вместе с тем он понимал смысл комнаты и смысл сидения своего и даже смысл застывшего пятнышка краски в левом верхнем углу стекла. Он мог встать, выйти, но знал, что время для этого не пришло, и те, кто был рядом с ним, знали и могли бы заговорить с ним, но знали также, что вот этого-то и не велено. И так проходили то ли дни, то ли годы. Клочков был облачен в свои туристические одежды, простые и удобные. Как-то так получилось, что окружавшие его вырядились словно бы к круглой дате. И он был недалек от истины. Это «Икарус» со спешившими на свадьбу сгорел вместе со всеми пассажирами в пригороде. Весьма почтенная компания. И ныло в проколотой утром, невесть откуда взявшимся гвоздем, ладони. Днем рана воспалилась. Он раскрыл ладонь и осмотрел ее. От болячки почти не осталось следа, и только розовое пятнышко стремительно уменьшалось…

Суда, как такового, не было. Просто пришло время, и Пес встал с кресла. Затем он обернулся. Дверь в комнату также оказалась белой и вместе с деревянными теплыми панелями создавала ощущение заводского здравпункта. Пес попробовал рассмеяться, но даже оскалиться не сумел…

Дверь медленно раскрылась. Нужно было шагнуть за порог, но он знал, что вот это сидение, этот шаг и то, что случится после, нечто рутинное и необременительное, и есть Суд.

Уже уходили некоторые из комнаты, и она почти опустела, но как-то жалко было оставлять все это. Он посмотрел в окно, и тогда над холмом зажегся луч, только одному ему предназначенный, и тогда он, еще постыдно веря в себя, шагнул…

За дверью не оказалось ничего. Он закрыл глаза, как закрывал их всякий на этом пороге, и забылся в долгом и тщетном падении, отторгая все прочее, чем он был в прошлой жизни — веру, надежду и опять надежду, и опять, и опять, и опять, и обретая веру в самый последний предконечный миг…

… Вода в душе то пропадала, то появлялась вновь, то обжигала, то студила невыносимо. Наконец он отмылся, почти сдирая с себя кожу, потом методично растерся грубым, почти невозможным полотенцем. Он нечаянно тронул свою макушку, нашел, что волос там прибавилось. Исчезли складки на животе. Стало легче дышать.

В предбаннике, где он оказался в одиночестве, зеркало отсутствовало, но он знал, что доведись сейчас себя увидеть — лицо будет другим. Он нужен здесь именно таким.

Одежда его исчезла. Вместо нее Пес обнаружил брюки, примерно вельветовые, рубашку простую, без карманчиков, туфли, похожие на кроссовки, трусы в красную полоску… Все происходившее было познаваемым и ясным и, вместе с тем, иным. Все было. И все — не тем.

Отныне он знал Истину, что связывала его с прошлой жизнью, эту Истину он постиг мгновенно, в миг ухода, укрепившись в ней в том последнем шаге. Но теперь уже другая суть вещей и времен возникла и осклабилась.

Пес находился у дверей комнаты вместе с другими, то ли покойниками, то ли живыми и здоровыми, то ли свободными, то ли рабами. И теперь, как и раньше, никто не испытывал ни малейшего желания заговорить друг с другом. Наконец настала очередь Пса, и он вошел в кабинет.

За столом возвышался его земной ангел-хранитель, убиенный врагами народа, генерал. Форма на нем была почти той же, что форма офицеров преданной державы, но на погонах светились не звезды, а крестики. За вторым столом располагался референт.

— Заточник, если не ошибаюсь, — генерал улыбнулся и переложил папку на столе из одной стопки в другую.

— Не ошибаетесь. А что, собственно говоря, происходит?

Генерал вскинулся, оторвался от бумаг.

Пес сам не знал, зачем он влез с глупым вопросом и оттого сник…

— Кем были в прошлой жизни?

— А вы не знаете? — съязвил Пес.

— Прошу отвечать на вопросы, — отсек дурь и иронию генерал. — Кем были в прошлой жизни? Специальность, трудовой стаж, семейное положение, возраст на момент смерти, родственники за границей?

— За границей чего? — возмутился Пес.

— Разумеется, за границей страны проживания?

— Проживания где и когда?

— То есть?

— Я жил во многих странах. И везде работал…

Референт невозмутимо писал стенограмму авторучкой с золотым пером. Никаких компьютеров здесь, стало быть, не было, и значит, это пока был не ад…


…Больничка чистая и бедная. Алексея уложили, покуда, в коридоре, с другими бедолагами, и тот ритуал, который выполняет персонал при появлении нового персонажа, припахивающего перегаром, серого лицом и нехорошего сердцем, он припоминал смутно. Он помнил, как измеряли давление, вкалывали эликсир для поддержания жизни, делали другое нужное и минимально необходимое и, убедившись, что носитель конкретной души — жилец, оставили.

У коридоров есть свое преимущество. Перспектива, перемещение больных в санузел и обратно, тележки и медсестры беспрерывно, а не время от времени, как в отдельной палате. Под юбки заглядывать удобно и необременительно, если приспичит. Опять же кубатура и свежий воздух. И хочется поскорей отсюда уйти в ту или другую сторону. А это, что ни говори, — мотивация. Но ничто не вечно. И вот его осторожно ведут под белы руки наверх, по короткой лестничке. Место появилось в палате, и картина производственная ясней.

Из палаты на двух человек выносили матрас и одеялку. Посмотрела на него сестра благостно и тяжело. Из-под покойника понесли последнюю лежанку — утилизовать нужно. Хотя матрас еще сносный, новый почти, отметил он. Против круговорота времени не очень попрешь. Должно сгореть смертное в печи котельной или другим способом. Его же, скажем так, Алексея, кровать застелена напротив. Значит, в эту ночь никого не положат. Будет один коротать. А если чего захочется, то сестру позвать. Наверное, неподалеку. Боль его приватная обозначила себе угол укромный и там затаилась, не предпринимая пока ничего. Однако, следовало подумать, что предпринять в ближайший период отмереного срока. Вот где, к примеру, Сашка? И где лучшая книга всех времен и народов?

— Сестра! — позвал он наугад. Однако, не шел никто. Ни сестра, ни брат. Ни хозяйка с косой.

Ночь уже кропотливо вычистила палату от вечерних примет, и свет из коридора проник в дверную щель. Там продолжалась своя, необходимая и правильная, жизнь. Производственный процесс продолжался. Но вот и сестра заглянула в палату, поправила одеяло, справилась о планах на выполнение физиологических потребностей, поставила на тумбочку необходимый реквизит и исчезла. Полстакана воды он успел из добродетельных рук принять и выпить. Вода оказалась теплой. Где ж здесь взять холодного пива? А дальше опять началось… Такого бреда ни за какие деньги не получишь нигде. Только за особые заслуги выдается такой бред, особо заслуженным клиентам.


ЧЕРНАЯ РОЖА

Черная Рожа приготовил ему великолепный номер с джакузи и мини-баром. Море плескалось метрах в ста за окном, и длинный, уходящий вдаль, волнорез обещал надежную рыбную ловлю в любую погоду. Хочешь, мечи донку на сто метров, хочешь, под пирс мормыша опускай и тряси.

Почему-то на стене висел репродуктор, точь-в-точь, как в средней советской семье. Коричневый, однопрограммный, с большим круглым регулятором. Пес хотел было включить его, но прежде решил определить страну и место пребывания, для чего открыл бар. То, что он увидел, поразило его. В битком набитом баре стояли русские четвертинки. Только были они особенными — джин «Гордон», виски «Белая лошадь», ром «Баккарди», то есть бутылочка национальная, а этикетка, наклейки, прочие признаки производителя фирменные и, по всей видимости, настоящие. Пробки — на стыке двух цивилизаций. Он открутил одну крышечку и отхлебнул. Джин — во всем своем великолепии. Тогда, чтобы проверить некоторую догадку, открыл холодильник. Двухкамерный, огромный, без опознавательных знаков. Битком. Внизу трехлитровая банка, закрытая полиэтиленовой крышкой. Открыл и отхлебнул. Пиво «Жигулевское», свежайшее, с легкой пеночкой. Бочковое. Такое было искоренено вместе со страной недавнего пребывания и не совсем давнего рождения. Потом, пожалуйте, в банке с капелькой глицерина. Так оно консервируется лучше.

Еще в холодильнике нашлась тарелка домашнего студня, холодная вареная курица, консервы из морепродуктов две тысячи одиннадцатого года производства. Страна-производитель не указана. В морозилке килограммовые пачки пельменей — «Снежная страна» и «Колпинские». И много прочего, вроде баночки соленых рыжиков из дальнего детства, прикрытой плотной бумагой и прихваченной резинкой от медицинского препарата. Черной такой, эластичной.

Пришло время послушать радио.

Тягучая бразильская музыка потекла из него, и длилась она без малого час, пока он радио не выключил. Потом включил, опомнившись, ровно в начале какого-то часа, ожидая последних известий, но их не последовало. Тогда он взял бутылку запотевшей «Столичной». Место производства — город Тутаев. Качество — отличное. Дата изготовления отсутствует. Хлеб свежий, пшеничный, горчица и петрушка. Он отломил от курицы ножку и прилег с ней на роскошную перину. Когда Пес проснулся, куриная кость лежала рядом на подушке, выпитая до донца бутылка валялась на полу. Никакого похмелья не ощущалось, но, повинуясь рефлексу, он вернулся к трехлитровке с пивом и сделал несколько огромных глотков.

Душ оказался с сенсором и с программой на короткий период. Вода потекла сама, в меру горячая, потом холодная, снова горячая и опять холодная.

В шкафу он нашел прелестный махровый халат, надел его и поискал телевизор. Никакого телевизора в номере не оказалось… Не было ни души и за окном, и в коридоре длинном и тихом. Путешествуя по коридору, он пытался услышать хоть какой-то звук хотя бы за одной из дверей.

Наконец, он различил телефонный звонок. Это могли звонить только ему. Двери в апартаменты были без номеров. Он пытался открывать их, но безуспешно, пока не наткнулся на свою. Та открылась безропотно. Телефон просто-таки надрывался.

— Говорил тебе, в Каргополь не езди… — услышал он постылый голос Черной Рожи, — это тебе звонок номер два. «Лимит звонков исчерпывается. Пополните свою кредитную карту…», — влез в разговор чей-то противный женский голос. И связь прервалась.

Очевидно, рай в представлении Черномазого должен был выглядеть так, как он отрежиссировал его в этом сне…

Пес снова включил громкоговоритель. Теперь там шла трансляция матча СССР — Венгрия с Чемпионата мира 1966 года. Яшин, Воронин, Шестернев. Потом будет полуфинал. Скоро Численно приложится по немецкой харе. До английской не дотянулся. Выбили… Хотелось послушать последние известия, о хлеборобах и сталеварах.

Но не довелось.


Когда он в очередной раз приоткрыл веки, то не врача увидел, не медсестру. Батюшка стоял перед ним, в походном облачении. Дверь в коридор была плотно закрыта, на столе теплилась свечечка. Иконка стояла рядом. Казанская. Некоторое время они смотрели друг на друга молча.

— Что, отец? Время пришло?

— Сие ведомо только Господу. Не пугайтесь. Как вас по имени?

— Пес, — не нашел ничего лучшего ляпнуть раб Божий, с условным именем Алексей.

— Если балагуришь, значит, еще поживешь. Так, наверное.

— Вас доктор позвал?

— Доктор. К рабу Божьему Константину. Только занят я был. Не успел чуток. Вот на этой самой коечке он и отошел. Не застал его. Пришлось вдогонку. Потом в храме отпоем. Жаль, без причастия отошел.

— Чуток разминулись. А он вообще-то верующий, крещеный?

— Крестик был. Молитвы знаете?

— Немного.

— Тогда повторяйте за мной: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего Константина, те же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…»

Но Алексею этого показалось мало. Он продолжил: «Упокой, Спасе наш, с праведными раба Твоего и сего введи во дворы Твоя, яко же есть, писано, презирая, яко Благ, прегрешения его, вольная и невольная, и все яже в ведении и в неведении, Человеколюбие…»

— «От Девы возсиявый миру, Христе Боже, сыны света, Тою, покаявый, помилуй нас», — закончил отец, — ты верующий? Крещеный?

— Было дело. Во младенчестве.

— А потом? В церковь ходишь?

— И более того. В святых местах бывал.

— Паломничал?

— По работе.

— То есть?

— По работе… По белу свету перемещался. А в святых местах искал одного человечка. Врага народа, по-нашему.

— И нашел?

— А как же?

— А что потом?

— А потом ничего. Что же я ему, мученический конец в архандарике, что ли, устрою? Тогда ему, по логике вещей, многое спишется. Нашел, присмотрел и передал в хорошие руки на большой земле. Что с ним потом было, не знаю. Но могу догадаться.

— А сейчас-то что? На службе?

— Хрен его знает. Простите, батюшка.

— Бог простит.

— Так я людей убивал. На многих войнах. У русских войны в памяти две и обе с германцем. Правда, была финская еще, японская. То, что в последнее время было, — так… баловство. Пока дети снаряды по ночам не точат, а бабы зажигалки с крыш не тягают, это не война. Нельзя мне в храм. Придется все на исповеди рассказать, епитимью наложат, лет двадцать без причастия.

— А откуда познания в делах сих?

— Я когда за дело берусь, получаю горы документов, изучаю, в роль вхожу. Чтобы все грамотно. Карты, контакты, пути отхода. Пришлось и Закон Божий прочесть. Дело-то, видимо, к концу. Таких встреч случайно не бывает.

— Сам-то, с каких краев?

— Каргопольский. Только в юном возрасте Родина позвала. Теперь вот вернулся, и нет ничего. Коробка дома, квартира, а в ней чужие. Под квартирой магазин и мерзость запустения.

— А потом куда?

— Когда потом?

— После больнички?

— А будет оно, после?

— Я помолюсь. Считай, что исповедался.

Отец ловко накинул полу рясы на голову размягченному беседой Алексею и отпустил грехи.

— Благословляю тебя, раб Божий Леха… Езжай опять туда. Теперь только по-серьезному. Ибо климат тот тебе показан. А там люди подскажут, как дальше быть. Если доедешь, спасешься. Одна дверь перед тобой. О другой не думай. Расскажи, как там? На горе был?

— Не довелось.

— Сейчас поднимешься. Знаю. Завидую.

— Так вы съездите.

— Мне затруднительно. Клирику трудно туда попасть. Балбесу мирскому, убийце, вору «в законе» это запросто. Значит, так надо. Помнишь что?

— Служба в темноте начиналась. Почти в полной. Я всегда почти первым приходил. Чтобы видеть, кто вошел и вышел, становился ближе к выходу. У крайней стасидии. Там еще один старичок спал все время. Лет сто ему, бедолаге. Слепой почти. Его к иконам отводили, потом назад. А справа шустрый такой отец. Вмешивался. Паломников строил. Ну, вроде дежурного. Только как-то рьяно все делал. И на трапезе подскакивал, замечания делал. Далеко, наверное, пошел. Настоящий начальник… Ладно. Отвлекся… Одинокий голос чтеца. Потом хор. Пели на два лика… Голоса отчетливые. Паникадило, со свечами. Хорошо пели… Такого в телевизоре не услышишь.

— В каком монастыре был?

— Этого, извините, не могу сказать. Для служебного пользования.

— Да ладно тебе, конспиратор… И так понятно. В Каргополе грешил?

— Вино пил, прелюбодействовал. Правда, деньги дарил. И еще подарю. Надо было свечек купить. Иконок софринских. В ящичек сунуть, на храм.

— Ладно тебе. Не в свечечках счастье. Однако, лучше, чем на водку. Но опять же, если другой не выпьет, пойдет и убьет кого. Сколько я такого знаю за последние годы.

— Каргополь место мелкое, а сколько там народу перебывало разного.

— Место не мелкое. Люди измельчали. Пора мне, Алексей. Доберись до тех мест. Может, и спишется чего…

И уже уходя: «А скольких жизни лишил?»

— Алексей показал пальцы на двух руках.

Как на тумбочке оказалось Евангелие, не заметил.


Саша пробрался в палату немного позже. Воды в двухлитровой бутылке принес, бананов, сока в пакете.

— Ну, как ты там? — спросил его Алексей.

— Палаточку сладил, каши с тушеночкой. Сейчас там присматривает мужик. Надеюсь, не обнесет. Что говорят?

— Да ты, поди, сам спрашивал.

— Было дело.

— И что?

— Покой на длительное время. Пойди, пойми и истолкуй.

Сестра вошла в помещение и сделала страшные глаза на Сашу.

— Я сейчас. Я уже. Я вот только…

Сестра лет пятидесяти, худая и нелюбопытная. Вышла.

— Есть ли у нас верные люди в Волосово? — поинтересовался Алексей.

— Откуда им быть? — получил он закономерный ответ.

— Ты добро кому-нибудь сдай на ответственное хранение. Оружие.

— Зачем?

— Едем мы. В Петербург-город.

— Зачем?

— Зачем, да зачем… Дела у меня там.

— У меня никаких дел там нет. Мне расчет, пожалуйста. Мне девок своих поднимать. А ты тут еще дней на десять.

— Что ты лепишь горбатого? Утром уходим. А лучше сейчас. Утром еще уколов всобачат. Уснешь, не встанешь.

— Да ты в дороге помрешь. Вот так, как было. Шел, шел, и нет тебя.

— Это тебя нет. Молитвы знаешь?

— Какие?

— Всякие.

— Ни одной.

— Молитвослов тебе купим в Казанском соборе. Был в Казанском соборе?

— Откуда?

— Значит, так. У меня в Питере деньги есть. Большие.

— Где?

— В банкомате. Дам много. Только при мне девкам пошлешь.

— И сколько дашь?

— Ты до утра подумай. А сейчас давай потихоньку. Паспорт мой где?

— У меня.

— То есть?

— Ты будешь дохлый валяться, а документы порядок любят. Я сказал, что занесу утром. А денег дал. Тысячу. Жалко… Потому и взяли. Запись в книге условная. Могли и не взять. Уходим, что ли?

— Деньги где взял?

— У тебя в трусах карманчики. Во всех. Это значит, когда чистые надеваешь, перекладываешь. Я сто баков взял. Остальные возьми. Не дотянулись до них лукавые руки санитаров. Так бы ты и не выжил, пожалуй. Трусы-то на тебе родные?

— Откуда? Выдали какие-то. И хватит чушь всякую нести.

— Ну, вот свои наденешь и прячь. Я отстирал там у речки. Высохли. Дорогие штанцы. Не китайские. Нам таких не нашивать.

— Уважать себя надо, внимательный ты парень. Это заставляет задуматься, господин Болотников. А трусов я тебе подарю. Самых элитных. Этаж какой у нас?

— Второй.

— А одежда моя где?

— У них. Под ключиком.

— Ладно. Не велика потеря.

…Воздух ночной пьянил и реанимировал. Покалывало в работающем на холостом ходу моторе. Шли они к палаточке.

— А этот куда потом делся?

— Который?

— В сером костюме, с горбиком.

— С каким горбиком?

— Ну вы меня вместе от берега вели…

— Бредишь. Я тебя один пер.

— Нет. Ты путаешь. Я лежал, а он склонился и рукой провел по сердцу. Боль прошла…

— Лопатник искал… Да не было никого. Пригрезилось тебе…

— Пивка бы… — попросил Пес, — значит, пригрезилось… Серый. С горбиком.

— А можно пива?

— Глоточек.

Нашли ларек, купили банку светлого и выпили на двоих.

Опять была ночь, опять звезды и предвкушение чего-то, настоящего, значительного и доброго. Цель появилась. А просто так ничего не происходит и не появляется. Он еще одну банку купил, но Саша ее отобрал и выбросил. «Балтика», номер три. Так себе пиво.

Часть вторая

ЧЕРНАЯ РОЖА

Теперь Пес поселился в нем отчетливо и основательно. Память-поганка, вытаскивала такие развлечения, такие штуки… Отмолить то было немыслимо, да что отмолить, исповедаться невозможно. Но и терять было уже нечего… А если он что-то забывал, то, легок на помине, появлялся Черная Рожа. Что он вцепился в Ригу? Другие города, другие люди, вкус вина на рассвете, как вкус крови от прокушенной губы…

— Ты помнишь этот хуторок?

— А, — в очередной раз вздрагивал Алексей, ужасаясь плоти и крови Пса. Не оборотень, а основательный и явственный Пес, живущий внутри… с шерстью, с розовым брюшком, поросшим подволоском, с детородным органом на загляденье. Зачем тебе, дедушка, такие большие…

— А ты помнишь, как ты вел меня тогда, через джунгли..

— Не отвлекайся.

Сегодня Рожа был одет в костюм пригородного рыбака. Стоптанные ботинки, комбинезончик заводской, сумка хозяйственная с припасом. Удилище тростниковое на латунных трубках, поплавок — гусиное перышко. В сумке пиво «Сенчу» или «Рижское». Бутылки три.

— А я и не отвлекаюсь. Что ты прикипел к этому краеведу?

— А зачем ты его убил? Тебя просил кто?

— Нет.

— Он тебя трогал?

— Нет.

— Так что же?

— Он Родину продал. За хлебный суп и черный горох со шпиком.

— Да ну… У них много разной другой еды есть… Шашлыки, бекон, пельмени.

— Ты куда идешь?

— На Двинку. Плотва поперла… крупная такая. грамм по сто двадцать пять. И берет на червя. На опарыша — нуль. Думаешь, отчего это?

Пес пробует очнуться, прервать морок. Не тут-то было. Нет Черной Рожи, города нет, а есть хутор…


…Хутор тогда нашелся возле города Бауска. Речка Лиелупе тихая, но не ручей. Все здесь такое — тихое. Приятное и удобное для пользования. Хутор не бесхозный, но и не очень отягченный хозяйством. Хозяин — белорус.

Пес «прописался» на хуторе недели на три. Места красивые, климат здоровый. Назвался бизнесменом из Пскова, который много слышал об этих местах. Объявление о сдаче хутора прочел в газете. Хозяину дал столько, чтобы был счастлив, но и не заподозрил неладное.

Хутор был удачен. Контролируемые подходы, удаленность от ближайшего населенного пункта, нелюбопытные соседи.

«Доктора» принял в старом городе, времени для прогулок не было, да специалист, как оказалось, Ригу знал. Машина ждала на углу Театральной и Вальню. Сегодня некто Созинов уходил в отпуск, и если бы они не поспешили, возникли бы проблемы.

— Вот пистолетик, — положил «доктор» на ладонь Пса спецшприц, сделанный под зажигалку. — Прикладываешь вот этим хоботком к телу, желательно к шее или запястью, и нажимаешь здесь. Инъекция мгновенная. До полного расслабления проходит с полминуты. Нужно будет поспешать. Могу дать на всякий случай баллончик. Похоже на хлороформ. Никаких салфеток и флаконов.

— Смотри, — вот он.

Созинов шел по левой стороне улицы, среднего роста, плотный, в вельветовых брюках и рубашке простенькой, с коротким рукавом. В левой руке пакет. В пакете арбуз килограмма на три. Купил он его минут пять назад, на лотке. Долго щупал и прикладывал к уху. Надрезать не стал. Зайдя в подвальчик, выпил большой фужер красного сухого вина — отпуск начал отмечать, расслабился. Чтобы попасть на остановку маршрутки, он должен был свернуть теперь в переулок, пройти через проходной двор.

— Костя! — окликнул Пес Созинова, и тот на свою беду оглянулся. Пес подошел быстро, решительно, приобнял остановившегося человека, и с той стороны, где рука занята ношей, приложив пистолетик к шее, выстрелил. Созинов обмяк почти мгновенно, как и обещал «доктор», присел и, поддерживаемый Псом, отправился к машине. Со стороны ничего особенного, два товарища встретились и теперь куда-то поедут. Поехали на хутор.

Пес знал, как все это происходит, но впервые должен был увидеть весь сеанс, участвовать в нем. Ровно две недели предстояло прожить им втроем на хуторе этом, ломая человека.

Прежде всего, нужно было нарушить в его голове естественный ход времени. Подвал в доме обширный, сухой. Лампочка без абажура, в двести ватт, под низким потолком. В углу — толстый поролон, на нем простыня, подушка, суконное одеяло в пододеяльнике. Созинова положили на ложе это и «доктор» вкатил ему дозу барбамила с аминазином. Примерно через двенадцать часов пациент проснулся, приоткрыл глаза. К этому времени «доктор» с Псом сидели на раскладных стульчиках.

— Костя!

— Да, — встрепенулся, было, пациент.

«Доктор» обручальным кольцом сорвал крышечку с запотелой бутылки с минеральной водой, налил полный фужер. Созинов оживился, приподнялся на подстилке своей, сел, протянул руку. Доктор выпил весь фужер и крякнул, вытирая губы. Оставшуюся в бутылке воду вылил на пол.

— Ты что? Кто это? Пить! — воскликнул отпускник.

— Сейчас, сейчас. Пива, мастеру!

Пес подал еще одну запотелую бутылку, «доктор» перелил ее в фужер. Пена стояла высоко, пиво стекало по рукам, Созинов протянул руку.

— Будешь? — спросил он Пса.

— Ага.

— Пей.

И Пес выпил.

Тогда Созинову стало нехорошо. Он стал понимать, что сейчас с ним будет происходить. Учился когда-то ремеслу…

Когда он проснулся в следующий раз, то обнаружил, что на голове его закреплены скотчем электроды. Руки оказались растянуты наручниками в разные стороны. Одна рука ладонью касается стены, другая — какой-то чурки. Таких огромных гвоздей он не видел никогда. Из них получились отличные скобы для «браслетов». Ноги просто связаны. На этот раз ему дали попить воды — теплой, из носка чайника. И только потом «доктор» включил ток. Так больно ему не было еще никогда. Он знал, что по инструкции должно быть не больше ста пятидесяти вольт и что два раза в сутки это будет случаться. А через несколько суток он забудет про все инструкции. Забудет про многое, происходившее с ним. К нему применили жесткую процедуру. Потом будут наушники с текстом, потом уже его можно будет развязать, разомкнуть руки. «Доктор» просто загипнотизирует его. Также он знал, что можно было спасти какие-то крохи своей личности неимоверным усилием воли, чтобы потом, по этим крохам, воссоздавать себя заново, но на это многие лета нужны. Но его должны были использовать разово. Потом его выдадут белки глаз, вялые интонации голоса, неправильная речь, ему будет трудно сосредоточиться, реакция станет замедленной. Ничего страшного. Человек после отпуска может быть любым. А информацию об «отпуске» ему вложат в сознание. Он расскажет о том, где был и кого трахал. Даже фотографии покажут, и он запомнит их на весь короткий остаток жизни.

Они менялись с «доком», заступали на дежурства и отдыхали. Пес попробовал ловить рыбу в пруду, потом посмотрел на скользкого холодного подъязка, на червей, подумал, что и Созинов становится примерно вот таким, и оставил это занятие. Он смотрел телевизор, читал детективы, которых приобрел при случае с десяток, ждал. Книги попались плохие, некоторые читать было просто смешно, и он смеялся. В это время «доктор» вел многочасовые беседы с тем, кто еще совсем недавно был Костей Созиновым, с тем, кто, выпив сухого вина, спешил домой, чтобы надрезать хороший арбуз и утром отправиться в Финляндию.

Два раза в день «пациента» выводили на свежий воздух, с черным мешком на голове. Он неприятно долго мочился или присаживался возле канавы. Затем его подмывали из шланга. Раз в два дня в подвал приносили ведро с водой и «пациент» совершал омовение. Можно было этого и не делать, но после специфических процедур запах стоял в подвале мерзкий.

На тринадцатые сутки доктор поднялся наверх и объявил, что все закончилось.

Еще пять дней они откармливали зомби. Для окончания работы была припасена икра, свежее масло, баночки джина с тоником, пиво и многие другие нужные ему сейчас продукты. Зомби загорал, ловил рыбу, отчего приходил в неописуемый восторг, играл с «администрацией хутора» в футбол невесть откуда взявшимся мячом. Потом его одели в свежую рубашку, одарили сумкой с финскими газетами и буклетами туристических фирм, сувенирами. «Доктор» последний раз проверил кодировку и Пес отвез Костю Созинова в аэропорт, прямо к рейсу из Хельсинки. Тот теперь искренне считал, что только что сошел с трапа самолета.

Вечером Пес прослушал все телефонные разговоры Кости, убедился, что с ним все в порядке и «доктор» убыл в Россию. На хуторе все следы работы исчезли. Можно было вернуться «в нору» и приготовиться к следующему этапу.

Когда Костя сделал свое дело, его распухший труп был найден на берегу озера. Патологоанатомы однозначно определили причину смерти. Но после начались невеселые открытия. Патологические изменения в организме — замаскированные многочисленные следы электрошока. Следы инъекций на сгибах рук. А анализ крови дал весь спектр транквилизаторов, применяемых при спецдопросах.

Труп Созинова можно было утилизовать или надежно спрятать. Весь ужас заключался в том, что его оставили вот так, на виду.


ПОСЕЛОК КУЗЬМОЛОВО

… Поезд мягко ткнулся своей доброй мордой в раз и навсегда указанное ему место. За окном — перрон. Ленинград-город. На Санкт-Петербург как-то не тянет. Камни великого города и жлобство пупковое. Питер — кликуха уголовная. От Ленинграда еще что-то осталось.

— Вставай, Саша. Приехали.

Саша что-то заспался.

От вагона до спуска в метро пятьдесят метров.

— Был ли ты когда в метро, брат?

— Откуда, брат?

— Наше метро лучшее в мире. Московское вообще отдыхает.

— Отлично! А сейчас мы куда идем?

— В него и идем. Метрополитен имени Ленина. Правда теперь просто метрополитен, но это дела не меняет.

— А почем оно? Рубля три, наверное?

— Несколько больше. Я и сам не помню.

Пес купил десяток жетонов и отдал за них сто двадцать рублей.

— По двенадцать, что ли? — усомнился Саша.

— И это еще не предел. Куда совать догадаешься? Смотри за мной.

И они миновали турникеты.

Ехали двадцать минут.

На платформе — народ с рюкзаками, палатками, удочками и баллонами с водой и пивом.

— Это какое примерно место? — все продолжал спрашивать господин-товарищ Болотников.

— Это, конечно, не центр, но тоже неплохо. По пивку?

— А тебе можно?

— Нужно.

На платформе никакого пивка что-то не было. Можно было выскочить на «пятак» со стороны торговой базы, там, где маршрутки. Там тебе и магазинчики, и разливочный сарай с кавказской кухней, и многое другое. Но лучше вот так, в конце платформы, «Охоты» светлой для себя и «Балтики»-семь для Саши. Рыбок всяких вяленых, кальмаров и даже креветок сушеных без числа.

Псу так хорошо не было давно. Солнышко, платформа, пивко. Край земли и вместе с тем окраина второй столицы. Можно по платформе ходить и сиськи на журнальных обложках разглядывать.

— Хочешь знать, откуда есть пошла человеческая земля? — спрашивает он Болотникова.

— Известное дело. С Севера. Гиперборея-матушка.

— А как же семь дней создания? Циклопы, греки, анисовка?

— Это нам не ведомо, но все было не так. Цивилизация шла с Севера.

— И остановилась в Каргополе…

— Да ладно тебе, — машет рукой с недопитой банкой Саша.

Пес все же покупает познавательную книгу, про первые дни творения, пирамиды и топонимические выверты. Протоцивилизация. Атлантида. Там курган первотворения. Скоро доберемся туда. И снимем печать с той самой книги. Такое тогда начнется…

Электричку ждали минут тридцать, потом втиснулись, и еще три остановки, стоя и потея, слушали вялотекущую дурь про тарифы ЖКХ и МТС, пропускали теток с мороженым и газетами. За пятнадцать минут прошла еще одна маленькая жизнь. Саша вертел головой и все ждал, когда появятся соборы и памятники за окном.

— Выходи, брат.

— А где мы?

— Станция Кузьмолово. Можешь называть это пригородом. Оно, примерно, так и есть. Тут хорошо.


Дом, кирпичный, пятиэтажный, недалеко от станции. Сосны, холмы, новостройки на горе, «Пятерочка», «Магнит», новодел под насыпью, то ли рынок, то ли тюрьма народов, неизбежные азербайджанцы и бабищи в шортах с сумками прут товар на реализацию. Дети, бабушки и дети — с пивом в баллонах.

Квартира на четвертом этаже окнами во двор. Скромная стандартная мебель, холодильник, телевизор и газовая колонка. На антресолях чистое белье, в шкафчике — посуда.

— Как тебе? — Пес щелкнул кнопочкой на пультике телевизора, на экране задергались тетки, затрясли попами. Потекли шампуни, загорелись дома, трупы на асфальте осклабились проникновенно и привычно. Пес пощелкал еще и остановился на футболе. На каком — не важно.

— А что здесь?

— Так. Знакомый один живет, ключи оставил. Ты это… жрать хочешь?

— Прямо печет. А есть тут чего?

— Тут идеальный порядок в чистом холодильнике. Вот тебе бабло, спустись, возьми всего, побольше, получше. Пивка там, водочки. Мне обязательно шоколадку фабрики Крупской и кофе, самого лучшего. Яиц. Магазин вниз и за угол. Не заблудишься? Потом в домофон позвони. Сумеешь?

— Трудно сказать…

Когда Саша вышел, он запалил огонек в колонке, пустил воду в ванну, поставил на плиту чайник и кастрюльку. Или пельмени, или сосиски Саша обязан был догадаться принести.

Квартира эта была его личной норой. Не знал про нее никто. Коммунальные платежи вносили соседи, он оставлял им деньги из расчета на год-полтора. Кто он и зачем приезжает и уезжает, они представляли в рамках однажды проглоченной истории, в подробности не вдавались, и они же присматривали за целостностью входных дверей. Тут можно было отлежаться, пока не сложится из коробочки с пазлами карта с путь-дорогой, путем заповедным, местом заветным.

Потом ванну принимал господин-товарищ Болотников. Пес только частично одобрил перечень купленного, и потому отправился на поиски сам, оставив Сашу смывать пыль и копоть времен со своего трудового тела.

Поселок этот когда-то всем своим населением работал на «оборонку», которая, всего-то в двух километрах, под землей. Консервация. Страну ликвидирует комиссия под председательством маленького гоблина, а она законсервировалась, легла лицом вниз, закрыла голову руками, закрылась на стальные двери, надеется переждать и перетерпеть. Только двери эти более хлипкие, чем те, что наспех клепали в домостроительных комбинатах и навешивали потом тысячами. Жили за дверями ненатужно, пьяно и бездумно. Великолепно жили. Как в раю.

Пес крупно нарезал помидоры, огурцов, сладкого перца, банку маслин черных с косточкой открыл и половину выложил в тазик с салатом, брынзу болгарскую крупно накрошил, заправил дорогим оливковым маслом, поперчил, присолил, уксусом капнул, перемешал слегка.

Саша купил сервелата, сыра с большой дыркой и копченую курицу. Но главная его покупка привела Пса в безудержное веселье.

— Зачем нам рулька?

— Студень будем варить. Очень люблю. Часов пять, шесть и готово. Потом в холодильник. Я и горчички взял. И приправы. С бодуна первое дело.

— Ладно. Ты только потом вари. Не сейчас. Вонять же будет.

— Разве рулька воняет? Рулька это… рулька.

— Тяжело тебе придется в скором времени. Там, куда мы поедем, другая, несколько еда.

— В Ленинграде?

— Ты креветки будешь?

— Консервированные?

— Нет, брат. Настоящие.

Пес сковородку оливковым маслом полил и креветки из пакета, только что купленного, выложил. В один слой. Потом еще и еще. То, что получилось, выложил в кастрюльку, выдавил сверху половину лимона, закрыл крышкой.

— Сегодня отдыхаем.

Саша пил не стесняясь, не хмелел, ел талантливо, потом как-то сразу сник, прилег на диван в комнате за стенкой, уснул очень быстро.

Ночью Пес проснулся. В отличие от Саши он спал на всем чистом, растекаясь в относительной этой безопасности благодарной какой-то лужей. Там, в Каргополе не было у него покоя. Родина его отошедшая, озеро, рифмующееся с плачем, прилюдная безвозвратная гульба, больница для убогих и встреча с отцом-клириком, отцом, имя которого он даже и не спросил, благословение на невозможное путешествие, побег с предсмертного одра. И не было это случайным.

Он умылся холодной водой, вытерся тяжелым полотенцем, вышел на балкон. В домах напротив горел свет в нескольких окнах, во дворе, рядом с песочницей, добивала ночь компания подростков. Добивала шумно. И он решился. Молитвослов имелся у него здесь и Новый Завет, как инструментарий той самой работы. Вот они. Лежит в ящике стола и иконка «Скоропослушницы».

Он принес из комнаты фонарик. Здесь на балконе было свежо. Табуретка деревянная, валик поролоновый под затылок и опереться на кирпичную стену. Что там сейчас? Будем считать, что утро.

После утреннего урока стал читать «Евангелие от Матфея». Примерно через час задремал, книжечки выпали из рук, он очнулся, вернулся в комнату, разделся, лег и спал без сновидений до восьми.

…Когда очнулся утром, Саша уже навел порядок на кухне, пахло кофе и жареной колбасой.

— Сегодня на Невский? Лавра, Казанский, Адмиралтейский…

— Не Адмиралтейский, а Адмиралтейство. Флотом оттуда управляли.

— Во как! А сейчас откуда управляют?

— А сейчас флота нет. Управляют его ликвидацией прямо из кабинета премьер-министра.

— Ты такого не говори.

— Я тебе еще и не такое скажу. Паспорт неси.

— Зачем?

— Документ один на тебя выправить. Полезный.

— А Невский?

— А на Невский, брат, не сегодня. Без паспорта на Невский нельзя. Там менты злые. Так. Болотников Александр Иванович. Пятьдесят восьмого года рождения. Безработный.

— Как безработный… Ты меня нанял, я и работаю. Вот яичницу ем. Ты пиво будешь?

— Потом и не сейчас.

Пес ушел в комнату, достал трубку мобильника с книжной полки, пакетик с «сим-картой», активировал ее. Позвонил, не называя никого по имени, сказал контрольную фразу, послушал, покивал головой.

— Через два часа на платформе. О кей! — назначил кому-то встречу.

Посмотрел на Сашу.

— Значит так. Остаешься пока за хозяина. Из дома не выходить, на звонки не отвечать.

— А ты?

— А я на встречу.

— Ты бандит все-таки!

— Ошибаешься, брат. Я просто палач.

— Киллер?

— Обижаешь. Я палач.

— Это ты меня обижаешь. Включил дурку и радуешься…

— Да ладно тебе. Я — бизнесмен на отдыхе. Про спор хозяйствующих субъектов, слыхал? Все в рамках закона. Расскажу потом.

— Мне что сейчас делать?

— Пей, закусывай. Я скоро.

Пес передал в Девяткино паспорт Саши и один из своих, вынутых из тайника под паркетом, молодому человеку неопределенной наружности. Срочное оформление всех документов, включая Сашин заграничный паспорт с греческой визой в течение двух суток, стоило ему тысячу евро. Теперь он будет некоторое время жить под именем Андрея Юрьевича Анисимова, родившегося в городе Иркутске, пятьдесят два года назад. С Болотниковым все же было легче. Он, как и был собой, так и остался. На рынке, что рядом со станцией, Пес купил две удочки, всевозможную снасть и червя калифорнийского в достаточном количестве, для коего приобрел дорогой, красивый контейнер. В городе до отъезда ему появляться было не желательно.

…До санатория СКА — пятнадцать минут на «маршрутке». Потом еще с пол километра под горку, КПП, через который персонажей с удочками пропускают беспрепятственно. Там пирс полурухнувший, садись на левую оконечность, забрасывай и жди. Через минуту на крючке ерш с палец, или «матрос». Или плотва, грамм в тридцать. Просидишь весь день, попадешь на подлещика. А вообще отсюда таких «зверей» таскали, прямо из-под ног. Довелось и Псу. Не первый раз он здесь пережидает смутные времена. Сегодня пасмурно, оттого нет купальщиков. Ловят рано утром и после двух.

— И это все? — спрашивает Саша часа через два.

— Это конечно не Лаче и не Онега. Не Ладога. Но главное сейчас не результат, как ты понимаешь.

Рыбу складывали в пятилитровый баллон из-под воды «Охтинская», найденный в кустах. Если срезать верх, то вполне достойно. Сидишь рядом и смотришь, как бедолаги мелкие в баллоне носятся или уже всплывают брюхом кверху. Плотва — рыба нежная. Наконец терпение Саши заканчивается, и он отправляется искать счастье: вначале на пирсе, потом по бережку. Пес ложится на спину и закрывает глаза. Совсем как недавно, у озера, только другого. Вот этого-то и не было у него полжизни. Озеро, кукан, ершик, облака. Наверное, это и есть Родина.

Раскачивается пирс. Это Саша идет назад, тащит окуня товарного вида.

— Ну. Так еще можно жить. А ты спишь, что ли?

— Так. Лежу себе, никого не трогаю.

Болотников принес с собой фарт. Притащил-таки. Подошла крупная густера, и ловили ее долго, пока не надоело.

— Я жрать хочу, — заявил Саша.

— Хочешь, так пошли. Наверху кафе есть. И не одно. Снимем пробу.

— Зачем же кафе? А рыба?

— Ты еще про рульку вспомни.

— А чего про нее вспоминать? Она варится.

— То есть как?

— На медленном огне. У меня все рассчитано.

— Ты газ, что ли оставил включенным?

— А чего такого? Мы всегда так делаем.

— Убью…

Теперь он понял, почему Саша возвращался в квартиру, когда они уже спустились по лестнице и оценивали температуру, влажность и направление ветра. Гаденыш…

«Маршрутка» птицей домчала их до квартиры на улице Победы. В квартире пахло супом. Следов пожара не наблюдалось.

— Упрела, брат. Можно студить.

— А как же не подгорело?

— А камешки на что?

— Какие камешки?

— Гальки мелконькой на дно кладешь. Она бродит, циркулирует. Никакого подгорелова. Чистый навар…

Пес сам выбрал судьбу и попутчика. Пока Саша хлопотал со своим варевом, вынимал кости, приправлял и разливал в миски и тарелки, Пес читал на балконе вечерний урок. День сегодня задался, можно было поблагодарить Создателя.

Рыбу чистили вдвоем, уха удалась. Под нее выпили бутылку водки. Значительного ухудшения здоровья за собой Пес не обнаружил. Это придало его дальнейшему существованию некоторый оптимизм.

Ночью ему снова стало нехорошо. Он принял прохладную ванну, чаю попил, стопку нацедил и пригубил только. Место для общения с высшими сферами оказалось выбранным на балконе удачно. Фонарик найти оказалось затруднительно. Делся куда-то. Тогда он прошел на свое «намоленное» место, сел, прислонился затылком к кирпичу заветному, стал читать по памяти, все что знал и не забыл. Понемногу отпустило, прохладой предутренней пахнуло, он задремал, очнулся и вернулся в квартиру. Упал лицом вниз на диван и забылся…

Утром он обнаружил на кухне удивительный порядок и идеальную чистоту. Саша большую сковороду картошки приготовил, с луком и колбасной стружкой. Даже остатки креветок и греческого салата опять явились на стол.

— Да ты, брат, совершеннейшее из существ, — нашел нужные слова Пес.

— Я порядок люблю. Да и покушать надо на дорожку.

— А студень?

— А ему нужно еще постоять. К вечеру пробу снимем. Когда вернемся.

— Откуда?

— С фонтанов. Я в Петергоф собрался.

— А почему туда?

— Вчера фильм смотрел вечером. Пока ты отдыхал. Теперь хочу.

— А раньше не хотел?

— А раньше нет.

Пес завтрак прервал, сменил карту в мобильнике, позвонил, послушал ответ.

— Ты собирайся понемногу, в порядок себя приводи. Едем.

— В Петергоф?

— Нет. В другое место. В другой город.

— А Петергоф? А студень?

— А это как знаешь.

— А вернемся когда?

— Никогда.

— Почему?

— Догадайся с трех раз…


АЭРОПОРТ ПУЛКОВО

Товарный вид принимали здесь же, на рынке. Одежда полуспортивная, пиджаки про запас, куртки, рубашки и майки. Прочее необходимое барахло. Сумки средних размеров. Псу побогаче, как руководителю делегации, Саше попроще.

— Ну, пошли, — направился Саша к дому.

— Куда это вы, господин Болотников, собрались?

— Мы собрались в дом. Собраться там, посошок опять же.

— Про это забудьте…

— Как?

— Об этом позаботятся другие.

— Какие другие?

— Ты ничего там не заметил?

— Чего я должен был заметить?

— Цветы в горшочках…

— Ну?

— Политы. Значит квартира под контролем.

— А студень?

— А студня я тебе закажу, сколько хочешь. Только рулек больше не бери.

Такси местное, вот оно. На нем на короткие расстояния местный средний класс перемещается. До дальнего края города Питера — большое счастье. Оттуда на метро до «Московской», оттуда на маршрутке до Пулково. На всякий случай. Рефлекторно. И еще на Владимирском проспекте через проходной двор пройти и провериться. Пес живет сам по себе и не терпит небрежностей.

До рейса пять часов. Документы, билеты, ваучеры, страховки молодой человек передал Псу в зале ожидания, помахал своей служебной рукой и исчез, как не было его.

— Теперь, на посошок, — то ли предложил, то ли приказал Пес.

— А куда летим?

— Сейчас объясню. Ты суши когда-нибудь пробовал?

— Нет.

— Нам суши, вискаря, два по сто, сок грейпфрутовый.

Саша вертел головой и ждал разъяснений.

— Летим мы с тобой в Грецию.

— То есть?

— В дружественную страну. Вот твой паспорт. Российский. Вот заграничный. Благодарить будешь потом. Я уйду, а паспорт останется. Летим в город Салоники.

— Зачем?

— Отдыхать.

— Тебе на озере плохо было?

— На озере мне было хорошо. Отдыхать мы едем, и дело одно сделать.

— А я-то причем?

— Я тебя нанял. Ты мой партнер по бизнесу… Что за бизнес, объясню потом. Если спросят, ты живешь в городе Каргополе. Работаешь в ООО «Магнит» экспедитором. Но никто не спросит. Вот тебе пятьсот «евреев». Покажешь, когда попросят. Я рядом. Все переведу и подскажу. Ты только не волнуйся. А сейчас по вискарю. И суши дегустируй. Документы пока верни, я в туалет. А то еще передумаешь? Не передумаешь? Тогда пей. Закусывай.

Суши Саша разглядывал, пробовал, кривил лицо свое разбойничье, пока не добрался до этого кошмарного соуса, от которого люди непривычные подпрыгивают. Далее дело пошло. Он от виски отказался, попросил водки и чая.

Одет он был теперь вполне сносно, полуспортивно, полуделово. А человек сторонний или невнимательный и не поймет, что все это в пять минут куплено на развалах поселкового рынка. В сумке — несколько рубашек и маек, туристический минимум. Две поллитровки, вложенные Псом. Еще две — у того в сумке. Вроде, как подарок друзьям в Греции. Водка в Греции такая, объяснял он, что к ней привыкнуть нужно. Коньяк полное говно, а хорошее вино дорого стоит. Но есть, впрочем, варианты. Но не пить же они едут…

Процедура разувания, прощупывания швов одежды, просвечивания, находящегося в предконечном состоянии Саши прошла, как под наркозом. Спокойно.

В самолете конструкции Туполева — странный народ. Половина борта — паломники. Кто молится потихоньку, кто втихаря водку пьет, кто затевает свои вечные разговоры про штрих-коды. Это будет продолжаться бесконечно. Пес — свидетель. Довелось наблюдать и присутствовать.

Разбег самолета похож на раскат. На отзвук далекого грома. Откуда эти слова, Пес вспомнить не мог. Так, что-то из юности.

— Ну, как, брат Саша? Хороши ли крылья Родины?

Брат Саша не ответил, откинулся на спинке кресла.

— Вода, сок, вино, пиво? — покатили веселые девки тележку по проходу.

— Мне все… — не открывая глаз, попросил Саша.

— Всего нельзя, — прокомментировал Пес. — Мне воду без газа, ему пиво…

— А водки нельзя? — отозвался Саша.

— Водки нужно.

Открыли. Пес себе нацедил на полпальца. Саша грамм сто двадцать. Выпил и опять попробовал отгородиться в своей норе, где затмение и настойка из присмертных трав.

— Курица, говядина?

— И курица, и говядина.

— Мне курицу, ему говядину.

— А водки?

— Конечно.

Обед этот бортовой был Псу ненавистен. Коробочки, баночки, пакетики. Теперь он откинулся и закрыл глаза. Саша получил и перемолотое в порошок мясо, должно быть — кенгуру, и куриную ножку. И многое другое.

Очнулся он, когда самолет катился по полосе… Присниться ничего не могло. Так, привиделось кое-что.

В порту все прошло удивительно гладко. Впустили их в Грецию. Потом в туалете, умываясь, рассматривая и сравнивая себя и Сашу в зеркале, он подивился свежему, совершенно трезвому виду своего «бизнес-партнера» и очень не понравился себе сам серостью лица, красными глазами, сухими губами. Нужно было скорей добраться до отеля и отлежаться. И, как бы это выразиться, не пить.


ДЕВЯТКИНО — ВИД СВЕРХУ В ОЖИДАНИИ ПСА

Несколько ранее ангел-хранитель героя нашего повествования сидел, свесив ноги, на краю крыши железнодорожной станции Девяткино и пытался повлиять благоприятным образом на поступки и действия своего подопечного. Поступки эти должны были произойти в ближайшее время. И более того, он пытался говорить с ним посредством внушения здравых помыслов, кои тот должен был принять за свои мысленные монологи. И говорить с душой человека, называвшего себя Псом, приходилось, с использованием доходчивой лексики, учитывая реалии данного времени, отчего ангел-хранитель страдал. Одновременно он слушал, о чем говорят сами с собой окружавшие Пса люди, многие из которых, впрочем, более заслуживали собачьих кличек. Забота о них не входила сегодня в его должностные обязанности, и он с тревогой наблюдал почти полное отсутствие других ангелов, долженствующих быть сейчас возле тех, кому они были приданы от рождения. Люди эти не убивали никого, не грабили, они даже церковь посещали, кто время от времени, кто регулярно. Но просьбы их не были услышаны и ангелы покинули их…

Двери в ад выглядят совсем не так, как предполагает большинство обывателей. Во первых, это ожидается, как нечто мистическое, далекое, по ту сторону добра и зла, когда бренная душа воспарит, а тело конкретные пацаны, родственники или соратники уложат в деревянный ящик разной комфортности и сортности. Есть совершенно прелестные — лаковые, с наворотами и удобными ручками для носки. Для такой домовины надобно и авто покруче и остальное, как принято. Потом по глотку на кладбище, и за стол. Чем Бог послал и что на этот случай положено. Для других слоев и случаев можно и простой гроб, обитый черным ситчиком. Только внутри, чтобы стружечка свежая и на столе потом — обязательно киселек. А машину можно попроще. «Пятьдесят третий» — с будкой, но лапами еловыми все внутри уложить. Остальное — бывалые люди подскажут. И потом уже по полной цифре водки и котлеток или кур синявинских. Через девять дней опять. И через сорок. А душа потом уйдет, куда ей положено. Там и суд, и приговор. Тот, что окончательный, — на Страшном суде. А пока предварительный. Можно и отсрочку получить, если отмолят. Если есть кому. В этом вот и заключается заблуждение. На станции Девяткино приоткрывается первая дверка в преисподнюю. Выглядит она совершенно цивильно. Подошел поезд, шипение легкое и понятное. «Осторожно, двери открываются».

Потом закрываются. Следующая станция Лаврики. Лаврики это не ад. Капитолово не ад. Даже Кузьмолово, при всей своей функциональной похожести и близости, еще не то. Нужно ехать дальше и дальше. До самого Приозерска. Это уже ближе. Только не дай вам бог выскочить, не доезжая, не оказаться потом во Владимировке, не сесть на монастырский катер. Или зимой по льду. На Коневце спасение, потому от него бегут, как от чумы. Можно, как и всем любопытствующим, через Приозерск, с экскурсией. Это уже легче. Народу праздного и колотого на голову много возят в монастырь, и от этого всем один вред. И братии и паломникам. Кому нужно, тот сам доберется. Только не надо коммерции, маркетинга, базы данных, коэффициента сезонности. А так вы спокойно проезжаете мимо и не получаете проблем на остаток жизни. Тихо доживаете в иллюзии благодати.

… Вот мужик здесь брошюрками приторговывает и занимательными книжками. Алтари цивилизации. Гуманоиды. Как голубцы грамотно приготовить и перед какой иконой молиться о снижении веса и чистоте кожи на лице и попе. Полную инструкцию можно получить из брошюрок. Есть газеты примерно про то же. Работа эта у него временная. Раньше здесь другой гражданин стоял, но он приболел что-то, денег на длительное и спокойное лечение получил. Ни о чем не беспокоится. Он — ИЧП. Начальников у него нет, выручку ему сдают за вычетом доли. Никто не беспокоит, а если будет что-то нештатное — есть кому заступиться. Место его — на приступочке, примерно посредине платформы, чтобы видеть то, что слева и справа. Вот выходят люди из метро. Поднимаются наверх. Кто-то билеты берет. Большинство не делает этого. Если контролер, то двадцатку даете и порядок. Была десятка, но все дорожает. Прямая экономия. Ни квитанций, ни чеков. Контролер со своим начальством делится. Оно что-то еще отдает наверх. Или не отдает. У каждого свои проблемы. А людям очень удобно. «Сезонку» не брать. Она стоит примерно столько, как если бы вы билет каждый день покупали. Опять же билет брать не нужно. Контроль вас раза три в месяц обует. Значит, вы из Кузьмолово до Девяткино путешествуете копеек за пятьдесят в день. Тем более, что утром контролеры едут на девять пятнадцать, а вечером на восемнадцать сорок пять. Так им удобно на другие поезда в нужных местах перескакивать. Поезда эти редки. Не перескочишь, останешься на полустанке, потеряешь свои двадцатки. Те, кто ездят постоянно в контрольных поездах, берут билеты. Состоятельные люди. Те, кто понимают, чуть раньше или чуть позже. Лучше всосать банку пива с рыбкой. Или контролер все твое всосет. Не отдавайте своего контролеру и не выходите во Владимировке. Зачем вам утреннее правило, вечернее, причастие и литургии. Лучше всосать и ехать. Это — если с электричками все в порядке. Но в порядке бывает редко.

Продавец брошюрок был несколько вырван из потока сегодняшней жизни. Отлучен. То есть другой работой занимался. Теперь стоит тут который день и ждет Пса, который должен в Кузьмолово проследовать. Впрочем, туда можно попасть на маршрутке, с Просвещения. Можно через Бугры. Можно вообще на такси. Но только есть некоторые предположения. Пес через вот эту самую платформу проследует. А на других возможных направлениях работают другие люди. Есть в этом деле доля авантюризма и удачи. Этот парень совершенно свободно может в Кузьмолово попасть и пропасть там. А потом появиться на другом краю земли. Только не ждет он сейчас никакого подвоха. А от прыжков и перемещений устал. И в этом — шанс охотников. А пока на пассажиров фланирующих продавец поглядывает, в голове его варится всякое. Например, про дверки в зыбкое и неизбежное. Есть время подумать спокойно — нужно это сделать. Потом этого времени может не быть. Не часто удается отдохнуть в «наружке». И так вот со своим народом лицом к лицу столкнуться тоже многого стоит. Во время побоища московского я видел лица. Довелось. Только уже времени утекло тринадцать годиков.


Метрошка и электричка — это тот самый срез, коренной, показательный. Тем более, когда они состыкованы. И вот что в голове наблюдателя этого варится.

«Главный человек сейчас — женщина. Или по русски — баба. Беды начались тогда, когда баба сняла юбку. После этого часть этого племени полюбила штаны, а другая часть так и ходит в одежках до пупа. Только если юбка задрана, это ничего, это естественно. А вот в штанах нельзя. Штаны — для мужиков. Баба должна юбки носить, блюсти дом, детей рожать и так далее. Когда она деньги зарабатывает, это в порядке исключения. Так всегда было. А мужик осевой, которому сейчас лет под сорок, пятьдесят, из жизни выдавливается. Вокруг одна беспрерывная и вялотекущая баба. Делится она на обезьянок, телок и ягодок. Нормальной женщине от общественного транспорта, тем более от метро и электричек в конце так называемого рабочего дня, не хочется жить. Нормальные — разбрелись по норам и тихо вымирают. В офисах их нет. То есть, у нас и офисов нет. То, что наблюдается, это русский вариант мирового сортира. Одновременно очеловеченный и вывернутый наизнанку. Офис, в общемировом понимании, это ничто иное, как подразделение ада. Сидеть вот так в помещении огромном со стеклянными дверями и тонкими перегородками нельзя. Тем более, нельзя сидеть и тыкать в кнопочки на „клаве“, наблюдая на мониторе таблички и графики. Сидеть нужно в кабинетах с толстыми стенами и дверями. Чтобы деревянные рамы и классическая, и популярная музыка в приемнике.

Настанет время, когда вдруг не станет электроэнергии. Не навсегда, а на достаточно длительное время. То есть она будет в жизненно важных местах, но в офисах ее не будет. День, месяц, полгода и более. Что тогда будет с телками и ягодками? Нужно будет управлять распадающимся социумом, на глазах у мирового человечества, занятого своими большими проблемами. Тогда-то вот и будут востребованы остатки недобитого мужского племени. Тех, кто еще умеет слесарить, плотничать, добывать еду и так далее, и так прочее. И приводить в чувство несчастных своих сограждан, сделавшихся ничем иным, как офисною дрянью, пылью маклерской, шелухой девелоперской. Провайдеры, логисты и рекламные менеджеры навыков выживания в том социуме иметь не будут. Разве только вывезти что-то со склада гипермаркета и загнать по хорошей цене. Но там будут конкретные пацаны. Пока с ними не покончит единовременно та власть, харя которой показалась в предрассветном мраке».

Весь этот круговорот здравых и злобных мыслей охотника ускоряется ближе к вечеру.

«Вначале с занятий возвращаются обезьянки.

Это совсем молодые девки школьного какого-то возраста и учатся они не понять на что. То ли в школе, то ли в холодильном техникуме. Больше вариантов не находится. Впрочем, есть еще шейпинг и просто аэробика. Если лето или ранняя осень, то они нигде не учатся, а вместе с юными особями мужеского пола едут на озера или с озер. Озер здесь много. Пиво в баллонах не есть криминал. И черт его знает, чем они занимаются на занятиях или на озерах. Наверное, тем же, что на дискотеках.

Обезьянки еще совсем дети. Они не потеряны, только испорчены. Мобила — непременный атрибут жизни. Если телки живут в сети, то обезьянки — в мобилах. Вместо тетрадки со стихами ребенку впарили мобилу. Обезьянки обожают черные колготки и косметику. Это не грех пока, так, ожидание греха. Предчувствие. Вот проехали они туда или обратно и появились телки. То есть половозрелые обезьянки…

Они смотрят на всех с лукавым превосходством. Эта мимика поймана ими на том, что называется рекламоносителями. Говнище это везде. То есть, носится повсюду. Там и телки, и обезьянки, и ягодки, и дамы разнообразные. Над мимикой этого стада работают умнейшие люди. И если они ничего не нашли лучше, как широко раскрытая пасть телки, это когда восторг от товара или услуги, которая тоже товар, или лукавое превосходство во всех других случаях, то, значит, в этом какой-то глубочайший смысл. Вот когда телка поет и трясет сисярами в телеке, а другая телка берет у нее интервью, то они говорят совершенно одинаково. Интонационные ударения одни, и паузы, и мотивации, и придыхания. Говорит или пляшет. Все едино. Это шаблон. И обезьянки, и телки на платформе говорят и двигаются точно так же, как нимфетки в телеке. Ягодки делают все по-другому. О них после. Они, суки, во многом виноваты. Во всем они виноваты. Если страна рухнула, баба должна сесть на болты дома. Укрепляться и укреплять. Они же, суки, самореализацией занимаются. Вдруг успеют на бабки сесть, на проект какой-то, на член, на другое что… Но об этом потом.

Телки по мобиле говорят меньше, но задушевней. У них уже отношения. Они лукавое превосходство на себя примерили и остались довольны. Комфортно им там. Прелестно. И хочется достичь такого комфортного и прелестного, чтобы рот широко раскрыть и закричать утробно от счастья. Пацаны у них так, для разминки. Чтобы не оплошать с дядей. Потому что оплошаешь, не сядешь на бобы. В офис, за клавишки. За базу данных. Не будет у тебя карьерного продвижения и отпуска в Анталии.

Есть впрочем, еще, снегурочки. Это пока не ягодки, но уже не телки. Это женщины. Совестливые и аккуратные. Не те, которых можно встретить на концертах классической музыки в Консерватории. Это последнее, что у нас осталось. Это женщины, которые понимают, что что-то вокруг не так. Они безупречно одеваются, часто шьют себе сами, они красивы, из них так и прет достоинство провинциального поселка. Это инженерши или технички, постиндустриальные такие матроны. Их аккуратность и тщательность бессмысленна. Все кончилось.»

Самое страшное наблюдение и убойный вывод такого вот мониторинга на стыке города и области, в электричке или «маршрутке», рано утром и часов в семь вечера, когда область едет в город, потому что работы нет — в вагонах отсутствуют мужчины от тридцати пяти до пятидесяти. Они есть, но их как-то непропорционально мало. Есть пенсионеры обоих полов. Куда они направляются в восемь утра, если не на работу? Есть для них что-то посторожить и прибрать. Но то, что называется лукавым словом — рабочее место — принадлежит бабе. Телке, снегурочке, ягодке, обезьянке даже. Офис кормит бабу.


Тот миллион естественной убыли населения в год падает, в основном, на мужика. Последние из держащихся на плаву прилепились каким-то образом к стройке. К преступной отрасли. А дальше — белое поле…

Есть еще персонажи вроде Пса.

Конкретные пацаны не в счет. Под расстрел пойдут пачками. Надо было в детстве книжки читать и во дворце пионеров модели строить.

Если попадается персонаж нужного нам возрастного диапазона и мужеского пола, то в ожидании электрички он непременно сосет пиво — «Петровское», «Балтику», «Бочку золотую» или «Туборг». Можно и не сосать. Не обозначаться в сосунах детородного возраста. Можно через переход спуститься на прирыночную площадь и «маршрутку» ждать. Тогда ад начнется еще раньше. Пазикоподобные автобусы, в таких примерно раньше возили гробы с компанией товарищей по работе, теперь полуграмотный человек кавказской национальности, не очень часто, так, чтобы под завяз и до униженной безысходности коренного населения. Рядом с водителями паразитирует какая-то сволочь из своих. Или телка, или что-то среднее между ягодкой и снегурочкой. Вахрушка, другими словами. Бобы шинкует и приглядывает за инакомыслящими. За теми, кто про граждан кавказской национальности плохо говорит. Или собирается говорить. Оккупационная власть, на уровне гробовоза. Иногда «маршрутки» бьются. Последствий для общественно-экономической формации никаких. Самолеты тоже падают, но там более интересно и увлекательно. Рядом уходят маршрутки другого хозяина. Там — другой оборот. Можно ездить чаще и шустрее.

Изредка происходят все же странные вещи. Там, в тамбуре, прокуренном похмельной сволочью, когда не протиснуться в сам вагон, и надо ли протискиваться, потому что здесь твердь стенки ощущаешь плечом, и, если устанешь, упасть не удастся, ты стиснут, по крайней мере, до Лавриков или Капитолово. И если прислушаться, то поймаешь ритм музыки, что в наушниках телки, что притиснута рядом, и поймешь вдруг, что это не попса, а невесть откуда взявшийся отзвук искусства, который в любом, самом зачмыренном педриле может возникнуть по воле Божьей упоительной искрой. Тогда, если закрыть глаза, можно на краткий миг, естественный и небезобразный, различить своего ангела, что пристроился неподалеку. Он то поднимается над крышей вагона, то снова возвращается в тамбур.

… Он парит над вами. Вы поднимаетесь сами, скользя по грани быта и ада. Того самого ада, чьи услужливые дверки распахнулись перед вами минуту назад. Эпизод сопровождается ритмической основой, означенной выше, так что в совокупности с матом юных маргиналов и музыкой колесных пар вы можете воспринимать себя приподнявшимся над оркестровой ямой. А коли есть оркестр, то есть в нем и склочный альт, и призовая скрипка, отбывающие ремесло в насильственной и зыбкой гармонии.

Тебе не нужно думать о преисподней. Ты в ней, воплощенной в этом тамбуре. Но есть еще и другие уровни ада. Поезд перемещается по горизонтали. Но одновременно, вселенским лифтом уходит вниз, а ангел твой, повиснув рядом, сдерживает стремительную музыку, сберегая тебя от движения. Ты над ямой, и тебе повезло. Вот тот, что справа, и та, что слева, упоительно летят все же вниз, а тебе повезло.

Ты доедешь до своей станции, выйдешь на перрон, зашагаешь по сухому асфальту, соображая и сравнивая. Ты хочешь купить свое пиво или свою четвертинку или свой картонный кирпич каберне. Потом будет ужин. Ты сегодня один. Независимо от того, есть ли еще кто-то в квартире твоей окнами во двор.

Душная ночь под хрипы не выключенного телевизора и свечение твоих запястий на изломе. Потом придут ночные скрипы и шорохи.

Когда дождь смывает с электрички наросты злобы и отчаяния, стоящим в тамбуре или сидящим на скамьях достается своя доля благодати. Воды небесные вожделенны и неизбежны. Тогда и ангелы, должно быть, резвятся под материальными струями, материализуясь на миги краткие и чудесные. Дожди проходят где-то в другой стороне, и сторона эта трагически недалека. И тогда долгое желание взлететь сводит, как манипуляция злобного трансформера, тебя, лежащего на раскладном диване, с тобой, стоящим в том самом тамбуре, и ты поднимаешься все же примерно на треть от смрадного пола вагонного и от смятой простыни своей, но тут же опускаешься и вспоминаешь о холодной ухе в тефлоновой кастрюльке, и топ-топ на кухню, где холодный недопиток в четвертинке и краюшка кушелевского.

Под утро приходит прохлада, и ты паришь, все же засыпая, среди ее прохладных струй.

Телевизор выключен, но забыта лампа и круг света от нее, обозначающий границы этого зыбкого пузыря, как незримая и эластичная птичья сеть. В небе парят твои единокровники из стаи, парят пассажиры электрички, и один из них нечаянно наклоняет полуторалитровый баллон «арсенального». Тонкая желтая струя в сопровождении стаи восторженных мух стекает прямо в твой распахнутый рот.

Мы раскрываем рты и в них само стекает вожделенное дерьмо. Отличный слоган для приличной пивной компании. Ты тучен, ну, а стало быть, здоров.

И ритм в наушниках девушки, и музыка чугунных полусфер этого поезда, и нечто другое сливаются в соло безумного музыканта, отъявленного игрока на барабанах, восставшего над городами и гробовозками, везущими где-то на Дальнем Востоке, в Сибири и, возможно, уже на Урале теплую плоть народа из дома туда, что лукаво называется рабочим местом, а рабочим местом можно назвать и анальное отверстие в определенной ситуации…

О наш несостоявшийся Союз!

А ангелы пролетают над гнездами своих несуразных подопечных, всячески пытаясь им помочь и как редко удается им это… Иначе, почему же все так печально и горько…

Но сегодня я стою на перроне, торгую книгами, а поезд на Приозерск отходит. В нем нет Пса. Как нет его в скором, останавливающемся на двадцать минут раньше. Там не стоят в тамбурах. Там в вагонах мало людей и есть буфет. Только у этого поезда всего три остановки. Там билет дорогой, а если нужно выйти в Кузьмолово, нужно дергать стоп-кран. А кто же вам это позволит? Только за очень большие бабки. Езжайте себе с миром в Приозерск и не думайте ни о чем попутном и неприятном.


Ну, вот все и произошло.

Мало того, что Пес на платформу вышел, еще и книгу купил. Да и пальчики оставил на другой. Я в свою удачу не верил. И ошибиться мог. Очень быстро, книгу про рыбалку — в пакет, и прикрытию передать. Там — пальчики. Пластику он на лицо сделал. Пальчики вечны. Через три часа уже получил по мобиле слово заветное. Его лапы. Собачьи. И парень каргопольский с ним. Все. Сложилось дело.

Я покидаю свою рабочую площадку, бедолаг этих, к которым я привык, которые у меня веру в народ свой добили, но не до конца. И за это им «спасибо».


Ангел-хранитель пробовал застить очи опера из наружки и отвадить Пса от книготорговли этой, и был миг, когда у него все получилось. Пес с Сашей девку увидали очень красивую и одновременно к ней повернулись, а мужик оперативный стал товар, упавший на пол, поднимать и оттирать от платформенной грязи. Но девка именно к этому развалу подошла, а глаз служебный, острый, Пса из массовки житейской выхватил. А тот ничего не почувствовал. Полетел на огонек, будто не Пес, а мотылек позорный. Ангел, от досады банку из-под пива в руке материализовал и в голову Пса бросил, но не попал. Не положено ему банками бросаться.

Бес попутал…


СОБЛАЗН

То, что Псу позволили выехать из страны, было уже чудом. Но чудес просто вот так не бывает. То ли что-то узнать примыслилось укротителям нитей и шнурков, то ли они просто бредили. Пес был отработанным материалом со всех точек зрения, считая ирреальные. Еще раз уйти из-под сложно сконструированного колпака — это ему, в принципе, по силам. Только сейчас он никакой каверзы не предполагал. Не ведал худого. А для Саши все происходящее с ним напоминало чудесное превращение опарыша, уцелевшего под каблуком рыбацкого ботинка, отлежавшегося под камешком или в тростниковом стебле, а после воспарившего не мухой вовсе, и даже не бабочкой, а чудной и необъяснимой птицей, величиной с колибри, если птица даже такого мелкого размера может вызреть в чреве червя. Однако вызрела…

Ехали долго по горной дороге. За окном автобуса города да деревеньки. Одно от другого неотличимо. В любом местечке обязательно стоит небольшой аккуратный храм. Не такой, какими богаты окрестности каргопольского района. Тем не было однозначного определения. Их нынешнему состоянию не было. То есть уже не овощебаза, но еще не место, где сладостно и легко душе, место где пытаются говорить с Богом. А здешние все какие-то лубковые. Красиво, однако, и приятно взору.

Совершенно одесские дворики, а в них апельсины, мандарины, лимоны и то, чего сразу не понять. Плоды еще не созрели, но те, что на прилавках уходящей Родины, по сравнению с этими — корм для звездного скота. Вдоль дороги — платаны, тополя, дубки. Маслины и крокусы. Цветы неидентифицируемые опять же.

В автобусе новый для Саши народ — паломники с сумками и посошками. Время накренилось и выбило скрепы и стойки из жилищ и душ. У тех, кто качнулся в сторону духа, в головах покуда мусор. Штрих-коды и чипы. Люди ведут себя одновременно благостно и дико. Долго говорить с ними — мука смертная. Легче с пацаном, на котором цепь в палец толщиной. У него иллюзий меньше. Какой-то он классово близкий.

В пути случались остановки. Вот, например, городок, где около дороги из ствола дерева бьет родник. Все побежали в бутылочки воду набирать, а у кого не было бутылочек, просто умылись и глотнули с кружечки. Пес же Сашу в кафе отвел, сам себе водки местной сто грамм взял, а Саше пивка фужер, который тот с благодарностью втянул в утробу радостно. Паломники покосились и, видимо, не одобрили этого. Многие даже головами не вертели, а шелестели молитвословами и книжечками Нового Завета. Чего шелестеть, когда за окнами красота несказанная. Бог простит, наверное. И пиво с водкой простит, если не усугублять… А далее дорога до того чудна и привлекательна, что не заметили, как и подъехали к цели своей предконечной. Четыре часа, как с куста. Здесь они вообще автобус покинули, и Пес такси взял. Только прежде еще стопочку залудил, а Саше опять пивка. И кофе холодное, фрапе то есть, через соломинку втянул, тоже не по-гречески. Очень быстро. Потом они останавливались на дороге, под деревцем…


Уранополис возник мгновенно, как заставка на мониторе, когда тот, кто тыкал припухшими пальцами в клавишки, плеснул кипятком в кружку, где на дне кофейные опилки из красивой баночки, откинулся в кресле, прикрыл покрасневшие глаза, музычку в себя впустил расхристанную и заторчал. А компьютер тот самый вначале показал черноту и мрак, а потом повесил на экране живую картинку, где залив, пальма и кипарис, парус на горизонте, птицы и дельфиники. Райский клип для офиса…

Только никакого офиса не было в помине, а была приморская жара за тридцать, оторопь незнакомой для Саши страны и конечная точка сегодняшнего маршрута — город Неба. Так это переводится. Деревенька, уцелевшая во мраке и мерзости веков для того, чтобы путник привел себя в порядок перед первым шагом на Святую Гору. Хмель дорожный из себя вытравил и сил набрался. Ибо далее они будут нужны, как никогда и нигде.

— Выходи, брат.

Белых ночей и долгих сумерек Севера берег Эгейского моря не ведал. Ночь пришла сразу. Саша успел сориентироваться на местности — слева башня крепостная лет так в тысячу, на горку вползают красивые дома с балкончиками, тенты кабаков, выстроившихся в ряд на побережье, и два мотороллера, сновавших без видимой причины по узкой асфальтовой колее. Потом он будет видеть мотороллеры здесь везде и всегда, до того дня, пока не отправится в обратный путь. Неистребима любовь греков к езде на мотороллерах вдоль мест культурного отдыха.

В море уходят пирсы, числом пять, и покачиваются катера и яхточки на якорях. Горят огни маяка. В ушах еще пробки воздушные, в голове чередование ряда усадеб вдоль дороги и предчувствие дальнейшего холодного пива. Пес уже обнимается с большой теткой, хозяйкой шалмана, а она по-русски, «через пень-колоду», но выражает искреннюю радость. Будет ужин и встречный коктейль.

— Это Саша, брат мой каргопольский.

— Поляк? — встрепенулась хозяйка.

— Нет, нет… Наш. С северов. Большой специалист по рыбе. Фишмэн.

— О!

И уже засуетились, с достоинством, южным и неназойливым, молодые люди — парень и девка. Оба чернявенькие и горбоносые. Грек, стало, быть, и гречка. А старшая по команде вполне сойдет под нашу татарочку. Южная кровь — самая хитрая. Пес угадал ход мыслей друга.

— Я тебе потом генеалогию расскажу здешнюю. Занятная. Пока фрапе.

— Что это?

— Пробуй. Кофе холодный, через миксер. Хочешь, со сливками, хочешь без сахара, я тебе — без сахара, с молоком. То, что я по пути пил.

— Правильно. А пописать здесь где?

— В кафе зайди, там есть.

— А к морю?

— Да как хочешь, только не прилюдно. За деревом встань, или за камнем.

— Это мы понимаем.

Саша пошел к морю, сделал что хотел, умылся, никого не встретил. Под тентами горели огромные лампы, так что можно было пересчитать посетителей. На шесть заведений, столик к столику деливших побережье, пило и закусывало человек тридцать. Езда на мотороллерах не прекращалась.

Фрапе не пошло. Это потому, что на столе, покрытом ради дорогих гостей зеленой скатертью с замысловатым орнаментом, уже стояли высокие стопки, в которых грамм по сто пятьдесят водки. Рядом — вода в графине и греческого салата огромная миска. Что такое греческий салат, он уже знал. Все дело в масле и уксусе. Такого в Каргополе нет. И в Питере нет. Маслины в банках тоже не те. Эти — огромные, бочковые.

Саша маханул стопку сразу, и под внимательным взглядом Пса ему стало худо. Уза эта — чистый валокордин. Непривычен и странен вкус аниса. Борясь со рвотными спазмами, он отпил большой глоток фрапе и этим самым оставил в памяти ненужную вкусовую ассоциацию. Но на одном столе, однако, появилось блюдо с маленькими жареными рыбками и щупальца то ли кальмара, то ли осьминога — на другом. Морепродукт этот в кляре и выправил ситуацию. Саша пришел в себя. Потом пива ледяного отпил большой глоток и опять потянулся к щупальцам.

— Рекомендую — мидии саганаки, — вмешался в трапезу Пес и пододвинул Саше кастрюльку с красным соусом. В нем плавали мидии, прямо в панцирях. Он видел их как-то, в стеклянных банках, в супермаркете каргопольском. Стоили они дорого. Однажды вышел фарт, образовалась денежка, и он купил, было, банку морского коктейля, где кроме мидий осьминожки, креветки, петушки — из любопытства. Не вкусно. Как вся другая баночная еда.

Примерно через полчаса он совершенно спокойно глотнул анисовки — и удачно. Совместимость состоялась. Он был в Греции. Он пил узу. Это по-русски так. А по-гречески немного по-другому. Но так как-то проще и ближе.

— Вот эти маленькие жареные рыбки… Я могу их есть тысячами, — сказал Пес, мечтательно размахивая надкушенной рыбкой, — впрочем щука твоя хороша. Хотя ты не иудей, а щука просто прелестна. Ну, как тебе саганаки?

Саша, впрочем, уже не слушал реплики товарища. Он смотрел в небо и не находил знакомых созвездий…

Отель «Македония» номеров на шесть, с холлом, коридором и балкончиками. Пес снял номер на двоих, и тут же отправился в душ. Он стоял там довольно долго, наконец, появился умиротворенный, лег на свою лежанку во всем чистом и заурчал.

— Сколько стоит, — спросил Саша?

— Номер?

— Да.

— Сорок евро. Ты о деньгах не думай. Думай о душе.

— Я так понимаю… Мы сколько здесь будем, в городке?

Пес вздохнул.

— Завтра к вечеру, или послезавтра к утру. Паром два раза в день. Нужно прежде в трезвость вернуться. А сейчас в душ иди, или не иди… Потом прогулка по ночному Уранополису.

Саша перестал щелкать пультом телевизора и отправился освежаться.

«Македония» находилась в двух шагах от церкви. А в ста пятидесяти метрах уже ворочалось море и горели яркие лампы под тентами.

Прогулка началась с посещения ближайшей кафешки, что в двух шагах от гостиницы. Там Пес опять попросил фрапе и по стопке узы. За соседними столиками беседовали греки. Один дедушка был в пиджаке и кепке. Настоящий персонаж фильма про мафию. Кепка широкая, щеки небритые, нос горбатый, пиджаку лет пятьдесят и все нет износа.

— А есть здесь мафия? — спросил Саша Пса.

— В Греции все есть. А, вообще-то, это страна победившего социализма. Работать, в принципе, не очень нужно. Страна клерикальная. Государство в каждой деревеньке построило по хорошей каменной церкви. А это значит, что и на другие нужды денежка отпиливается. У них сиеста три часа в день. Жарко, значит можно не работать. Вот в России жара или холод есть причина всеобщей производственной паузы?

— Не есть.

— Тем более, что им Евросоюз оставил только сельское хозяйство и туризм. А оливки растут вдоль дорог… Набери в кулек и закусывай. Потом начнут овощи вдоль дорог оставлять. Лучше ты съешь, чем сгниет.

— У нас бы сгноили.

— И я про то. Угораздило нас родиться в стране победившего непонятно чего. Он победил, а этого никто не замечает. От того и мучаемся. Воры и братки, начальники и журналюги.

— А про себя чего молчишь?

— Я был в затянувшейся служебной командировке. Теперь вот вернулся и неприятно удивлен.

Пес задумался о растении, олицетворяющем все часовые пояса России. Что бы это могло быть? Уж никак не платан.

— Наверное, это сосна, — подумав, решил он.

Затем они купили себе головные уборы на ночном лотке. Пес выбрал шляпу с одной стороны зеленую, с другой черную и надвинул ее тут же на глаза. Такие примерно носили советские пограничники в Средней Азии. Саша оказался в затруднении по причине большого размера требовавшегося головного убора. Соломенная шляпа смотрелась на нем слишком карикатурно и пришлось довольствоваться серой кепкой-бейсболкой, в которой он стал смахивать на лесного брата. Далее Пес оснастил его сумкой, называемой в народе пидораской, майкой серого цвета с символикой Олимпийских игр и набором рыбацких снастей — удочка-закидушка на кольце, крючки, грузелки, а также баночка королевского червя за три с половиной евро.

— Три евро — это сколько?

— Сто рублей.

— Иди, ты. Что здесь не нарыть калифорнийского? Что здесь, выползков нет? Короедов?

— Здесь все есть. Не хватало нам еще червей на помойках собирать…

— На нет и суда нет, — погрустнел Саша.

В разнообразных лавчонках вокруг торговали всякой курортной дрянью. Когда Саша присмотрел себе раковину за семь с половиной евро, Пес покупать ее отказался. Сказал, что дорого. Зато по дороге на пирс Пес купил поллитровку узы и большую шаверму. Пока Саша насаживал королевского червя, священный сосуд благополучно выпал на бетон и разбился.

— Ты полови тут. Далеко не бросай. Прямо под пирс. Я сейчас.

Саша опустил леску под пирс, как учил Пес, и тут же ощутил, как задергалось что-то там, внизу, на глубине метров так четырех. Он потащил. Бычок огромный, в иглах и при собачьей какой-то голове, яростно забился на леске. Темнота стояла полная, слегка разреженная дальними огнями с берега и бликами маяка. Немного подумав, он снял чудо-рыбу с крючка, уколовшись, и отправил ее в пакет. Когда Пес появился с пластиковой бутылкой из-под воды, наполовину наполненной узой, Саша взял уже четыре хвоста.

— Отлично, брат. Я там с мужиками покряхтел, о судьбах Родины пошелестели. Принял соточку. Вот. Освежись.

Клевало люто, и Саша, у которого уза уже сочилась из пор, сделал паузу. Оказалось, это было мудрым решением. Пес неловким движением ноги уронил таки бутылку с пирса. Пробочка была закручена, и теперь бутылка потихоньку покачивалась прямо под ними, медленно дрейфуя прочь. Потом они некоторое время пытались накинуть на нее леску с грузилом, но лишь усугубили несчастье.

— А ну ее в зад, — подвел итог Пес, — пошли в номер. Отдыхать надо.

Потом они долго не могли найти «Македонию», пока не пришли в то самое кафе, с которого начали вечерний променад, рядом обнаружилась церковь, и со второй попытки нашелся отельчик. По пути опять пили с греками.

…Потом Пес опять оказался в воздухе.

«Боинг» — машина крепкая, если к ней относиться по-человечески…

Рядом с ним, слева, спит негр, в красной рубашке и белых брюках. Голову ему на плечо норовит положить. Изо рта негра стекает длинная желтая слюна. Он сладко похрапывает и щурится. Ноги его босые, пальцы не отягчены и не искривлены прижизненной ноской обуви. Рукой он крепко сжимает непочатую баночку пива… Только это другой самолет. А тот, в котором ему нужно было лететь, в ином отсеке сна, на полочке, что пониже. Там негра еще нет. Не негр это даже, а туземец, людоед, генетически неисправимый. Такого бы сразу в другую общественно экономическую формацию. Все ему втюхать про мобильник и про маркетинг. Толк будет несомненный.


ИСТОРИЯ ОБРЕТЕНИЯ ЧЕРНОЙ РОЖИ

Вначале нужно было лететь до Джакарты. Удовольствие весьма сомнительное, а потом и еще дальше, в некое место Вамена, в джунгли. Именно место, потому что по статусу это город. Только городом никак не назвать это место. Место и все тут. Облака, туман и скалы внизу. Самолеты бьются регулярно. Там он арендовал джип, кажется, за пятьдесят долларов. Торговались долго, как и положено. Торговаться нужно, иначе заподозрят неладное. Затем еще двадцать за пирогу. Черная Рожа, совершенно без выражения на ней, греб подобно автомату. Так прошло двое суток. Вечером провожатый его выбирал место, подвешивал гамаки, разводил огонь. Потом он сам варил рис, приправлял его каким-то дерьмом тушеным, не то фарш, не то паштет — цивилизация. Черная Рожа получил свою долю джина. Ночь под звездами. Спали по очереди. Горел костерок, тлели угли. Что там в его черной башке варилось? Доверять им, по словам наставников, можно было совершенно. Вождь гарантировал неприкосновенность. Возьми Рожа ночью мачете и прекрати туризм этого белого человека, получи единовременно тысячу-другую баксов. С такими деньгами можно прожить в городе, купить лавочку. Только это уже другая цивилизация, другой космос. Не нужны им лавочки. Они счастливы со своими змеями и рыбами, с девками своими безобразными.

Потом была горная река, бамбуковый плот и водовороты. Рожа убил маленького крокодила еще на реке и завернул мясо в какие-то листья. На жаре оно не портилось. Спек его на углях, с травами. Весьма неплохое мясцо. Наелись до отвала. Потом опять были джунгли, реки и ручьи. Опять крокодилы и змеи, а о насекомых лучше не вспоминать. Малярию он выдавливал из себя после долго. Года так с три… Они пересекали территорию других племен, но Черная Рожа показывал «аусвайс», охранную грамоту от своего вождя. Иногда попадались признаки цивилизации — полусгнивший магнитофон «Филипс», пластиковые бутылки, джинсы. Следы эпизодического чего-то и случайного в наш произошедший час единств, противоположностей и борьбы.

«Объект» забрался так далеко, что чувствовал себя в полной безопасности. Даже разговоры папуасов, что приближается белый человек из большого города, не заставили его вести себя осторожно. Англичанин — секретоноситель, и секреты эти должны были с ним умереть. Никогда не нужно увлекаться ненужными прикладными знаниями, и тогда не придется отсиживаться в стране Черных Рож и печеных крокодилов.

Деревня готовилась отойти ко сну после ужина. Никакой одежды папуасы не носили. В носах болтались продетые кабаньи клыки, между сосков ожерелья из камешков и каких-то косточек. Топоры каменные и все же где-то рядом различался звук радиоприемника. Джазок сменился попсушкой, потом прошелестели всемирные новости и курсы валют. Идиллия. Это в хижине англичанина не то что радио, а маленький телевизор. Аккумуляторы теперь отличные. Вот и тарелочка недалеко — на дереве. Наверное, гостеприимная деревня проявляла интерес к живым картинкам.

Англичанин прожил здесь уже полгода, совершенно одичал. У него было три жены — он сам пожелал столько. Племя получило хорошие дивиденды от такой сделки. Он хорошо относился к своим женам и наверняка научил их всяким гадостям. Чем еще заниматься здесь? Он надеялся просидеть в хижине сезон дождей, а потом уйти. Связь работала. Из-за нее его и обнаружили. Дело яйца выеденного не стоило. Надо же так неосторожно.

Когда Пес вошел в хижину, англичанин понял все и расстроился, но, будучи человеком разумным, решил не устраивать бабьих истерик и пытаться спастись. У Черной Рожи грамотка была та еще. Большого труда стоило ее получить. Они отвели англичанина подальше от деревни, и Пес перерезал ему горло. Он не брал с собой в этот поход никакого оружия кроме ножа. Так было безопасней и меньше соблазнов для папуасов. Потом был марш-бросок через джунгли. Родственники жен англичанина затеяли частное расследование, но все обошлось. Только вот проклятая малярия одолевала еще долго. На прощание он хотел подарить Черной Роже сто долларов, но тот, полный достоинства, отказался. Он выполнял поручение вождя.

А, может быть, зря он нарушил короткое счастье англичанина? Да пропади пропадом все эти секреты, сдачи и конфронтации, пропади. Ан не пропали… Как и матрица эта черножопая, фантом неискоренимый. Друг его юности. Соратник…


ПРОДОЛЖЕНИЕ БАНКЕТА

…Проснулся Пес от грома небесного. Это колокола в церкви обозначили утро нового дня. Саши в номере не было.

Пес чувствовал себя гадостно. Он бессмысленно долго промаялся под душем, на себя в зеркало смотреть посовестился, прополоскал вчерашнюю одежду, повесил ее на спинках балконных кресел, оделся в чистое и вышел в холл. Грек-хозяин просиживал в этом холле от рассвета до заката. Панно с ракушками, стойка, столики с журналами, картина с башней на рыночной площади. Все…

Как сказал хозяин, второй руссо часов так в шесть отправился с лесками к морю. Грек поманил его к холодильнику. Конечно. В камере лежали вчерашние бычки. Саша в любых обстоятельствах оставался рачительным хозяином.

Поправляться водкой с утра в Греции не принято. На вас посмотрят как на законченного христопродавца. Можно баночку пива и горячего пирога с сыром. Пес вначале попросил фрапе, потом маленькое пиво, омлет и большой пирог с собой. Еще три пива он купил по дороге к молу.

Сашу, распутывавшего леску, он увидел издали. Фигурка его худая на фоне моря и едва начавшегося утра выглядела занимательно.

— А где рыба, брат?

— В садке.

— А садок откуда?

— Так. Достался по случаю… — смутился Саша.

Пес потащил белый длинный шнур и удивился тяжести улова. Необыкновенно красивые здешние окушки, нечто, условно называемое красноперкой, кефалька, игластые бычары, и вообще что-то алое.

— Тут это… осьминог был…

— Что?

— Маленький такой, на полкило.

— Иди ты…

— Мужик унес…

— Какой?

— Грек. Сидел тут со мной, болтал.

— Как унес?

— Сунул мне пятьдесят евро, схватил и убежал. Котопуз, котопуз…

— Октопус, брат… октопус.

— Вот и он говорит, котопуз.

— Здесь это деликатес. Возьмем сегодня. Ты это вот что… Откушай пирожка, да пивом поправься.

— Благодарствуйте.

— Ты зачем бычков в отель припер?

— Рыба. Жалко.

— Ладно. Сейчас у нас будет коммерция. Пошли в номер, переоденься малехо. Чешую смой. Ты теперь состоятельный человек. У тебя пятьдесят монет.

Саша явно не хотел бросать ловлю, но не сидеть же здесь белым днем.

Весь улов они сдали немцу. Был тут такой хозяин. Он косился на Пса и то ли узнавал его, то ли нет. К нему Пес забегал на огонек давненько. Но профессиональная память официанта… Немец накрыл им поздний завтрак в своем шатре. Саша потребовал суп, и ему принесли тот самый, из морепродуктов… Потом был осьминог, маленькие жареные рыбки, салат, уза…

До границы Афона от кабака было примерно полкилометра. Сельская дорога окатила Сашу теплом ностальгии. Греки оказались таким же безалаберным народом, как и их советские братья по вере в лучшее. Вдоль пыльной дороги, вместо осинок и березок, маслины на ветках, ослики за проволочной загородкой, огороды и неискоренимый разукомплектованный трактор, похожий на беларуську, и другой металлолом. Если сталь и гидравлика лежат на обочине, со страной все в порядке. Есть еще запас прочности.

— У них все впереди. Европа подсушит нацию, высосет все лишнее, избавит от свободного времени, заставит вертеться, искать лишнюю монетку, — подвел итог наблюдений Пес.

— Куда мы идем?

— Мы идем по дороге к раю. Только прямая дорога самая неверная. Мы на него посмотрим немного и вернемся.

Гранитные скалы, вылизанные временем, скрывали бухту на самой границе мира и Святой Горы. Скалы, как будто бы выдавленные из гигантского тюбика, в песке и траве по расщелинам, укрывали бухту. Попасть туда можно было по тропе, в самом крутом месте оснащенной веревкой, дабы избежать возможного падения. Саша примерно такое видел на Ладоге и Онеге. Связь времен и цивилизаций.

Пес сразу же лег в тени и стал глядеть в небо.

Саша снарядил свою лесу, бросил под камень и тут же вытащил бычка.

— Еще бы котопуза. Дорого стоит.

— Ты можешь не ловить хотя бы полчаса?

— Я или ловлю или пью. Остальное время выброшено из жизни.

— Ты — настоящий русский. Или воюю, или развалины растаскиваю. А как дом свой отладил, жизнь заканчивается и наступает томление души. Потом приходит иудей и опять все прахом.

— Любите войну, немцы, говорил Геббельс.

— Ты где это слышал?

— В газете.

— Ты газеты читаешь?

— Да. Я читать умею, — обиделся Саша.

Некоторое время он молча и упрямо таскал бычков из-под камня и складывал их в сетку, что явственно шевелилась у берега.

— Можно попасть на гору и прямо отсюда. Вдоль берега.

— И что?

— Отловят и выпроводят.

— Там что? Посты, телекамеры?

— Там полиция. Но это полбеды. Там нет ничего тайного. Сюда можно попасть только через паром. С диметрионом. Таможня там.

— А зачем тебе туда?

— Затем же, что и тебе.

— А мне зачем?

— Поймешь потом.

— Что я, монастырей не видел? Был я на Валааме.

— И что?

— Скучно. Монахи от людей шарахаются.

— А что ты там делал?

— Так. По случаю…

Потом они молчали с полчаса.

— Котелок бы.

— Что?

— Котелок бы. Сейчас бы сварили. У меня и чекушечка есть.

— Где взял?

— Заработал… — гордо ответствовал Саша.

— Ах да…

— Котопуза бы взять. Полтинник.

— А за этих сколько надеешься выручить?

— А немец что дал утром?

— Не знаю. Взаимозачет провел.

— Искупаюсь я…

— Давай. На Афоне нельзя.

— Как это?

— Там вообще, с длинными рукавами рубахи нужны. А оголяться нельзя. Смущение и соблазн.

— А телевизор там есть?

— Брат. Телевизора там нет. Нет и радио. Волейбольных площадок нет и домино с шашками.

— А я без радио не засну. У меня под ухом должно шуршать.

— Заснешь. Ляжешь и заснешь.

— А это. В комнате…

— В келье.

— Ну, да. В келье. Чекушечку можно?

— Забудь.

— Ага, — пообещал Саша.

Бычков сдали какому-то старику. Старуха его прошлой зимой умерла, но сам он и родственница, кажется племянница, приняла Пса со товарищем с радостью. Себе он заказал маленьких жареных рыбок, еще гаридес, то есть креветок, и паидаки для Саши.

— Что есть паидаки?

— Паидаки есть отличные бараньи ребрышки. Дешевая и отличная еда. С зачетом бычков выйдет почти даром.

— А уза?

— Уза подождет. Я для тебя попросил ракию, ципуру и метаксу. Все по маленькой рюмочке. И себе тоже. Все — полное говно. Что у тебя за четвертинка?

— Уза. Котопуза сдал, пива выпил и маленькую купил. Впрок. Называется «мини». На этикетке девка в короткой юбке. Я отпил немножко.

— Похмелья не будет, а изжога гнуснейшая. Так всегда, когда к узе привыкаешь.

Обедали долго. Потом пошли отдохнуть…


…Вечером ударил колокол. Пес очнулся и оказался в липкой яви неумолимо надвигающегося. Влажным было все — простыни, одежда, воздух, сон, явь… Саши, конечно же, не было.

Зачем он затеял все это? С рыболовом этим придурковатым, с хождением по кафениям, узери, псаротавернам? Последняя звучанием близка его другому имени. Имени, с которым он сросся, подобно зверю. Вот опять левая рука онемела, и под лопаткой уже не боль, а томительное ожидание развязки. Но не здесь же, не на границе мира и того, недостижимого. Под душем он пришел в себя, смыл липкую грязь, вытерся, посидел в трусах на балконе, оделся для ужина. То есть майку попредставительней, новые джинсы.

Саши на молу не было. В заливе ожили три яхточки, от них наплывала музыка и различались люди на палубах. Наверное, пятница. Вечное время большой сиесты. Он обошел все волнорезы по очереди, потом двинулся вдоль берега, через шатры со столиками. У немца он узнал, что навязчивая мечта его товарища сбылась — он опять взял октопуса. Все это вместе с сеткой прибрежной мелочи он сдал Рати. Это другое заведение, рядом. Пес намеренно не хотел обозначаться у грузинов. Там работали официантами два студента из Салоник — Нугзар и Рати — тбилисские ребята.

Вообще-то происходило нечто. Одни его знали здесь в одном облике, другие — в другом. Как мотылек на лампу в пятьсот ватт. Что-то случилось или случится.

Юная «гречка» вытирала стол за посетителями.

— Позови Нугзара, — попросил он ее по-английски.

— Его нет. Позову другого.

Другим был Рати.

После объятий и воспоминаний он спросил про Сашу. Рати отвел его на кухню. Осьминог был здоровенным. Килограмма полтора.

— Как у него это получается? — спросил его Рати.

— Он рыбак. Больше ничего не умеет и не хочет. На что, интересно, их ловит?

— Мы ему дали маленьких замороженных рыбок.

— Как это дали?

— Он услышал русскую речь, пива выпил, спросил, на что ловят. Дальше ушел и вернулся.

— Скотина. Где он?

— На пляже ищи. Набрал сувлаки, хлеба. Празднует.

Пляж был пуст. Несколько пожилых пар, полотенца, кока-кола, пиво, туристы на веранде. Только на одном из шезлонгов спал, надвинув кепку на глаза, прикрывшись газетой, Саша. Рядом — неистребимая чекушка, то есть двухсотграммовая бутылочка, стилизованная амфорка, пара пивных банок и тарелка из-под шашлыка.

— Сколько снял за октопуса с Рати?

— А… — очнулся Саша, — отдыхаю.

— Дорого продал?

— Котопуза?

— Говори ты правильно. Что ты нас позоришь? Поигрались и хватит. Тебе денег дать? Так я дам. Что ты с бычками этими ходишь?

— Какие бычки? Котопуз. Еле вытащил. Глаза такие добрые. Меня научили, что его нужно сразу по бетону пластать и бить. А мне жалко. Я его так отнес. Опять полтинник. А этот больше. И за быков десятка.

— Хорошо. Утром мы уплываем. Пошли.

— Куда?

— Что куда?

— Сейчас, куда?

— К Рати. Ужинать. Проставляйся.

— А что я-то?

Пес так посмотрел на добытчика, что тот поперхнулся.

В грузинском шалмане сидели часов шесть. Саша никогда не был не то что в Тбилиси, в Сухуми не отдыхал, или там в Поти. Нугзар, оказывается, работал теперь в секретариате Саакашвили. То есть беготню с тарелками в Уранополисе он отложил до лучших или худших времен. До очередного переворота на Родине. Туда же отправилась и учеба в Салониках. Выпили за Нугзара, потом стали вспоминать фильмы Данелия. Рати пересказал своими словами вначале «Афоню», потом «Мимино». Когда ему нужно было отвлечься по делам, пересказывать диалоги продолжал Саша. К полуночи дошли до «Кин-дза-дзы». Потом пели русские национальные песни — то есть строевые и про черного ворона. Никого уже не было под тентами, только горели ослепительно лампы в «духане» и прирастало количество чекушечек. Когда их стало десять, вечер завершился.

Они искали «Македонию» около часа, ежеминутно проходя мимо отеля и не узнавая его. Наконец какой-то грек сжалился над «руссо» и подвел их к запертым дверям странноприимного дома. Только еще долго пришлось искать свой номер, так как дверей было в коридоре пять, и еще нужно было найти этот самый коридор… Работа отдельно, отдых отдельно.


…Он слишком часто стал вспоминать о тех, кого называли объектами. Разные страны, разные города, мужчины, женщины. Никогда не нужно думать о них. Плохой это человек или хороший — он всего лишь объект. Только нужно решить сразу и окончательно, кому ты служишь. Добро, зло, опять добро, еще немного зла. Только не так. Или сдаешься с потрохами Князю Тьмы и знаешь, что будешь гореть в аду, или убиваешь ради того, что называют добром. Ложь во имя спасения, заключенная в пулю или ампулку, в радиоактивную закладку или капельку ртути. Тогда считается, что у тебя есть шанс. Он стал верить в Бога там, в смешной стране, где печеные крокодилы в листьях.


А, может быть, зря он нарушил короткое счастье англичанина? Это опять слоганы из преисподней. Да пропадите же пропадом все эти секреты, сдачи и конфронтации. Ан не пропали.

Ударил колокол.

Пес проснулся сразу. Так бывало, когда приходила опасность. Даже если бы она пришла во время пьяного хождения по городу Неба, он бы почувствовал и протрезвел до состояния, совместимого с борьбой за жизнь.

На первый взгляд, ничего в комнате кардинально нового не произошло. Одежда на стульях, пиво в банке на столе и вода в бутылке. Саша на месте. Сидит на койке своей, читает книжечку. Пес встал, ушел в душ, отринул хмарь и ужас ночи, постирал опять свое исподнее, вернулся в комнату, вспомнил, что чистое сохло на балконе, направился туда, переоделся, сел в кресло.

Солнце тяжелым клубком выкатывалось на господствующие высоты.

Неправильным было то, что попутчик его, невольный и обременительный, но необходимый, не ушел сегодня на мол в надежде взять еще одного котопуза. И более того, он читал книгу.

— Саша!

— Да!

— Ты что там читаешь?

— Молитвослов.

— Что?

В руках у ловца котопузов действительно была та самая книга.

— Где взял?

— Монах дал.

— Какой?

— Обыкновенный.

— Он что, на волнорез приходил?

— А что они, не люди?

— И что?

— Потрендели.

— То есть?

— Я спросил, как оно там?

— Где?

— В монастыре.

— В каком?

— Он из Павла. По-русски так себе говорит.

— А дальше, дальше?

— Ну, я сказал, что мы с хозяином в Пантелеймон двигаем.

— С кем?

— С хозяином.

— Это кто?

— Это ты.

— Так…

— А он сказал, что хозяин у нас с тобой один.

— И кто это?

— Господь Бог.

— А ты?

— Я согласился…

— И потом что?

— Мы сделали ченч.

— Чего?

— У меня еще один котопуз был. И я его Кузьме отдал.

— Зачем?

— В подарок. Им дозволяется. Им мяса нельзя. А по праздникам дозволяются морепродукты. И винца.

— А еще что он тебе говорил?

— Спят они там мало. По три часа в сутки. А так работают и молятся.

— И что думаешь?

— Дело хорошее. Только я не выдержу.

— А тебя просят?

— Что?

— Молиться?

— Я сам хочу.

— Это хорошо. Ты что, в монахи собрался?

— Не… Я так. На всякий случай. Сравниваю.

— Ты верующий, Саша?

— А ты?

— Я тебя первый спросил.

— У нас свобода совести…

Более Пес вести диспут был не в силах. Он только выяснил, что после беседы отец Кузьма подарил Саше Молитвослов на греческом языке. Теперь тот пробовал догадаться, как произносятся слова молитвы, сравнивая их начертание с кратким разговорником из рекламной брошюрки…

— На Афон мы сегодня не поедем, брат.

— Почему?

— Не готов я. С такой рожей в монастырь не пускают.

— Кто, монахи?

Пес тяжело вздохнул.

— Люди постятся, перед этим делом… Себя блюдут. Короче, сегодня — немножко пива, чтоб не подохнуть. И… можно рыбу половить… А, хочешь, вернемся. Не поздно еще.

— А как же дело твое?

— Знать, не судьба. Не пускает меня Богородица.

— Пустит.

— Ты почем знаешь?

— Знаю.

Завтракали омлетом. Саша пил пиво, Пес — фрапе. Примерно час они копались в развалах одежды, сувениров, раковин, декоративных полотенец и посуды.

Пес купил ослика, с седлом, шлейкой, колокольчиком, кнопкой на боку. Нажмешь кнопку и закричит, негромко но противно. Глаза у ослика делал большой мастер. Если бы такой глаз вставить из озорства человеку, предварительно вынув его собственный, то подмены никто бы не заметил. Разве что размером мелковат. Ослик из папье-маше, в семь евро. Дорогой сувенир. Саша разорился на корзинку с раковинами и морской звездой. Поставит потом дома и будет вспоминать причуды судьбоносного сюжета.

Потом Саша не выдержал, и предобеденный час они снова провели на пирсе. Красные черепичные крыши среди платанов, неизбежная башня крепости и с полста лодочек и катерков, качающихся на волнах. Пес задремал на бетоне, положив под голову сумочку и накрыв лицо шляпой. Сон этого часа был коротким, и не было в нем войны.

Потом день продолжился, как и вчера…


После ужина Пес попросил Сашу найти аптеку и купить нечто кардинальное для его сердечной мышцы и артерий. Давление нужно было сбить.

Саша уже вполне освоился в городке и очень быстро обнаружил, что никакой аптеки здесь нет в помине, вернее, она была, но не работала. Покрутившись и прикинув «свои котировки», он отправился к Рати. Тот объяснил, что получить доктора сейчас, по некоторым причинам проблемно, но возможно. И это будет стоить несколько денег. Если они туристы, то у них есть страховка и телефон, по которому можно вызвать доктора. Но все равно это стоит денег.

— Да плевать ему на деньги. Врача мы ждать устанем.

— Правильно.

— Дай таблеток каких.

За таблетками послали девушку «гречку». От себя Рати добавил бутылку дорогого красного вина. По его словам, снимает любые приступы.

Пес лежал в номере, осклизлый от пота и жалкий. Приступили к лечению.

Пес таблетки стал жрать, как будто это креветки, и Саша коробочку отобрал. Первый раз он такое видел. Потом Пес воды выпил литра два и уснул. Храпел сильно и как-то навзрыд. Противоестественно храпел. Саша испугался, посидел рядом, потом успокоился.

Проснулся Пес после полуночи.

На пирсе он искупался в море.

Потом молился про себя. Молитвы этой не было в Молитвослове.

Утром Пес решил оставить ослика в номере, когда настанет долгожданный отъезд на Афон. Он под утро представил себе конвейер ослиной фабрички, на котором одни глаза. Умелые руки гречек монтируют их, клеят, доводят до товарного вида, чтобы и хрусталик, и роговица, как живые. Потом эти живые глаза идут по конвейеру и падают в глазонакопитель.

Саша забрал ослика и полез было за деньгами, но Пес его решительно обсмеял. За всех козлов и баранов заплачено.

— А что ослик? Почему ослик?

— Почитай Святое писание. Поймешь. Очень нужное и своевременное животное. Так что, не пожалеешь.

— Не пожалею, — согласился Саша.


…На следующий день море стало неспокойным и некоторое время возможность прихода парома оставалась проблематичной. Пес успокоился. Они сидели с Сашей у немца и пили кофе с пирогом. Диметрионы получены, списки сверены, законы соблюдены. Наконец пришла весть: паром будет, но до Дафнии. В такую погоду Пантелеймон не принимает.

— Это из-за меня, — прокомментировал Пес.

— Ты-то тут при чем?

— Всегда есть кто-то, кого грехи не пускают, — добавил он.

— Да ладно тебе, — стал его успокаивать Саша, — может быть, это я более отвратный.

— Не льстите себе, товарищ из Каргополя.


На паром пускали по предъявлению паспорта, диметриона и билета. Те, кто купил билет на берегу, в конторке заплатил больше. На борту вышло меньше. Саша все это считал и прикидывал. Наверное, если бы его вырвать из Каргополя, отвадить от рыбалки бесконечной и бражки, приставить к делу и научить тыкать в клавишки, он стал бы достойным членом общества. Как тот туземец. Только у него было другое предназначение.

Суденышко, набитое донельзя, качалось на волнах. Внизу, в каюте для монахов, было не многолюдно. Кто-то пил кофе, кто-то перебирал четки. Буфетчик выдавал тосты с сыром или ветчиной и сыром, пиво, фрапе, воду и пепси-колу. Пес пресек Сашино движение к стойке. На верхней палубе они сели в кресла у левого борта. Моросил теплый дождичек, бросал капли в лицо добрый ветер, проплывали берега полуострова — скиты, монастыри, пещеры, облака повыше и небо еще выше. Краски открытые, композиция лобовая, устойчивая.

— И что это вот слева? — прервал плавный ход путешествия Саша.

— Там люди живут.

— А рыбу там ловят?

— Нет. Впрочем, есть одно озерцо.

— Отведешь. Вот это что, усадебка?

— Это скит.

— Как это?

— Ты отвыкай от сибирского понимания жизни… Это у нас скит — изба рубленая и староверы с обрезами. Так ты все это усвоил.

— Примерно.

— Здесь скит может быть еще круче. Пещера с узким лазом и там матраска или солома. А, может быть, и вот так. Дом, каменный, добротный, с верандой, с кухней, с солнечной батареей, обязательно с огородом и садом.

— Да как же так? Зачем столько?

— А паломников где принять? Накормить, уложить, помолиться?

— И что? Всех принимают?

— На четверо суток. Только не свинячь, и молитвенное правило выполняй с ними.

— А потом?

— А потом договаривайся. Если есть вакансия и надобность, можешь работать. Тебе поесть дадут. Рицинки.

— Это что?

— Это узнаешь. И то не везде и не всегда. Но припасено. Винцо местное.

Саша задумался. Тем временем верхняя палуба почти освободилась, только они и еще несколько мужиков, по разговору — сербов, прикрываясь полиэтиленом, остались наверху.

Потом снова было солнце, поближе к Дафни, и на палубе появился монах с торбочкой, откуда пошли по рукам путеводители по Афону на греческом, на английском, иконки, крестики.

— Кстати… У тебя крест-то есть? — спросил Пес.

— Так оно вышло, что нет.

— То есть?

— Ну, потерял. А потом, все как-то не доходили руки.

— Ты Саня… Как бы мне слово подходящее подобрать…

— А, давай, купим.

— Я тебе сам куплю.

Пес выбрал мельхиоровый крестик с зеленью. В качестве бонуса они получили от монаха брошюрку.

— Отлично. Тут фотографии. И карта. Все понятно.

— Чего тебе понятно?

— Что надо, то и понятно, — опять обиделся Саша и отвернулся…

Паром, естественно, тащил на себе и автомашины, числом в четыре. Один потешный грузовичок «тойоту» и «вольво» — белую и оранжевую. На берегу паслись ослики.

— Нет здесь осликов, — прокомментировал Пес.

— А это кто?

— Мулы. Мулашки. Получаются скрещиванием лошадей и ослов.

— И кто кого скрещивает?

— Это мне неведомо. Не изучал. Не задумывался. Наверное тот, кто больше ростом.

— А что здесь мулашки, зачем? — продолжал упорствовать Саша.

— А затем, что здесь, который век по горным тропам и террасам они таскают грузы. Вьюки. Но продолжать род не могут. Здесь нет никакой твари женского рода.

— Не может быть.

— Пойди, проверь…

Чем ближе паром приближался к берегу, тем более оживали греческие служащие. Те, кто на пароме, не пускали пассажиров к выходу — транспорт прежде. Те, кто на берегу, озадачились той же целью. Наконец, служебные крики и жесты прекратились, машины съехали на берег, монахи, паломники и имитирующие их туристы покинули борт. На берегу заработала таможня. Пес ступил на Святую землю, и Саша последовал за ним.

На берегу административно-полицейское учреждение, пара магазинчиков, кафешка, фантастическое разнообразие автотранспорта. Один из грузовичков, с дверцей на проволоке, очень смахивал на нашу полуторку времен побоища с германцем. Монахи свободны в жестах и поступках — они на своей территории. У них глаза свободных людей. Все остальные — рабы обстоятельств.

— До Пантелеймона, брат, по тропе часа полтора. Пойдем? — спросил Пес.

— Лучше поедем.

Пока ждали посадки, Саша отстоял короткую очередь за тостами и с надеждой посмотрел на бутылки в баре. Пес отрицательно покачал головой. Два высоких стакана с чистой холодной водой получил он совершенно бесплатно, как получил бы их почти везде в Греции.

Пока Саша «сервировал» стол на воздухе, Пес сходил в лавчонку и вернулся с полуторалитровыми пластмассовыми бутылями, где что-то похожее на барбарис на одной этикетке, а на другой не было барбариса — просто вода. При ближайшем рассмотрении оказалось — не барбарис это вовсе, а гроздья виноградные.

— Лимонад?

— Лучше.

Пес уложил бутыли в сумку.

Наконец открылись двери автобуса. Огромная, но уже побитая машина, очень похожая на «Икарус», наверное, возившая в свое время туристов, а потом подаренная братии, вместила всех.

Салон вобрал в себя монахов, паломников, полицейского и просто дедушку. Серпантин мирно уходил под колеса, паломники впились в окна, где чудо несказанное — тончайшие градации дерев, моря, неба, крыш черепичных и мерцания воздуха.

У паломников поролонки свернутые, рюкзачки, карты, схемы и Молитвословы в руках. Планы посмотреть и Старый Русик, и Ивер, и многое другое, ибо более сюда немногие попадут потом.

— Сейчас поворот. Выходим и пешком часа полтора, вниз, — предложил Пес.

— А еще как?

— А еще до Кареи и там автобус в обратную сторону.

— Давай до Кареи.

— Чего так?

— Интересно.

— Дело хозяйское.

Хлад и немота застали Пса, и он задремал, коротко и нехорошо.


КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

«Шестнадцатого июля объект идентифицирован с некоторым опозданием, по фотографии в паспорте при пересечении таможни в аэропорту Салоников. Объект прилетел из Петербурга, вместе с гражданином России Иваном Болотниковым, зарегистрированным в городе Каргополе. Сейчас в Каргополе проводятся мероприятия по выяснению обстоятельств пребывания объекта в этом городе. Одновременно проводятся поиски объекта в Греции».


Проводить какие-то мероприятия в Каргополе себе дороже. Нужно столько людей опросить. А как это сделать? Как прибыл, что делал? Где жил? Как уехал?

До станции Няндома ходят четыре автобуса в день, подгаданные к основным поездам на Москву и Архангельск. Прочие автобусные маршруты крайне нерегулярны, по многим из них сообщение осуществляется три-четыре дня в неделю. У автостанции постоянно дежурят таксисты, готовые везти куда угодно и когда угодно.

К западу от города расположен вполне полноценный аэропорт, но пассажирские перевозки уже давно не производятся. От былого величия остался лишь пожарный кукурузник. Пару раз в год прилетает вертолет с туристами из Петрозаводска.

Городская пристань также не функционирует и наглухо закрыта. Ранее от нее ходил пассажирский теплоход по озеру Лаче до Николы и далее вверх по реке Свирь.

Ну что ему до Каргополя?


Карея или Кариес, как правильно произносится, — столица здешняя. Здесь Протат заседает, то есть парламент афонский. Здесь тропы расходятся в разные стороны, здесь магазинчиков пара и кафе. Здесь «Достойно есть» в местном храме, только Пес не помнит, как он называется.

В кафе греки пьют холодную рицину, здесь провинциальное изобилие. Пес заказывает курицу, перцев острых блюдце, рицины литр. Курица с картошкой — щедро нарублена. У Саши жор, Пес ест с трудом. Потом грек ведет их наверх. Номер, наверное, таким был два века назад: кровати панцирные, внизу подложены доски и пенопласт, как единственная реалия нашего времени. Никакой это не отель, а просто домяра огромный, сложно сконструированный. Может быть, чье-то подворье было. Скорей всего, так. Туалет и душ по евростандарту. Иначе не получить лицензии. Здесь строго. Пес смотрит на потолок, в окно, потом ложится одетый, на правый бок и мгновенно засыпает. Саша идет в душ. Потом в туалет, морщится, опять в душ. Стоит у окна, смотрит, как за окном перемещаются мирские путешественники и монахи. Ему все интересно. Наконец и он устает смотреть на мир в окне, раздевается, ложится и засыпает. Однако проснуться приходится почти сразу. Пес, вот он — сидит напротив, лицо пьяное, глаза красные, раскачивается.

— Слушай, поехали назад!

— С чего бы это? — отзывается Саша.

— Нельзя мне в монастырь.

— Ты погоди отказываться. Завтра день не попьешь и будешь, как огурец.

Пес сострадательно смотрит на Сашу. Потом достает из сумки таблетки какие-то, отщелкивает пару-тройку штук, икает, заглатывает и только потом начинает искать воду. Ее нет. Он сидит, мутно глядя на Сашу.

— Сходи за водой. Лекарство запить.

— Лекарство — это святое.

Когда Саша возвращается через три минуты с баллоном воды, Пес лежит на боку и, вроде бы, спит. Саша укладывается.

— А, — вскрикивает Пес, — воды…

— Да вот же она…

— Ага, да… вот…


… — Вставай, чудь белоглазая.

Приступ, видимо, прошел. Пес ожил лицом. Он принял душ, переоделся. На стуле стоит початая бутылка «Зверобоя», привезенная с собой для подарка в монастыре. Он прогулялся в магазин напротив и открывал теперь рыбные консервы. Банок так примерно шесть сразу. Мидии, кальмарики, скумбрия и еще что-то. Сухари белые. Жизнь продолжалась.

— Сейчас ты не пей. Пойдем в церкву. Тут недалеко, за углом. Помолимся с греками и ты к «Достойно есть» приложишься.

— А ты?

— А мне нельзя. Ты трезвый. Относительно. То есть трезвей меня. От тебя тоже проку мало, но все же шанс есть. Может, хоть чуть-чуть полегчает в жизни. Вот конфетку пососешь, потом рот прополощешь. Нечего иконы орбитом обижать. Водка — это другое дело. Это им привычно. Как нас терпят еще. Времени есть немного, слушай.

Пес стал рассказывать, да так увлекательно.

В прошлом веке было много русских обителей на Афоне. А сейчас русским туда попасть трудно. Последние монахи русские умирали, и скиты отходили к грекам. Пантелеймон находился на грани закрытия, братии оставалось меньше десяти человек. Сейчас человек сто. Надежды на то, что великолепный Андреевский будет возвращен русским, практически нет. В нем греки открыли Духовное училище. Однако, не все так плохо, хотя и достаточно катастрофично. Мы в скит не пойдем, ты его со взгорочка увидишь. Карея — единственный в мире город, населенный одними мужиками. В лавочках продается слесарный инструмент и все, что нужно для храма. А пиво греческое и из Евросоюза. В Карее располагается Протат, где осуществляется верховное самоуправление, суд. Здесь же находится губернатор. Протат составляет кинот и выборный из кинота совет — эпистасия. Кинот составляют антипросопы — доверенные лица, по одному от всех двадцати монастырей. В эпистасию выбирают ежегодно по одному представителю от каждых пяти главных монастырей. Монастыри эти — Лавра, Ватопед, Ивер, Хиландар и Дионисиат. Запомнил?

— Ты это откуда знаешь?

— Диссертацию писал, — отвечал на этот вопрос Пес лживо. Вставай. На службу опоздаем.

Храм был совсем рядом — в конце улицы и направо. Во дворике, у стены, колокола. Почему они здесь и зачем, Пес не знал. Церковь, укрепленная снаружи и изнутри специальным каркасом, была достаточна скромна. Саша болты стал разглядывать на балках. Они ему пока были ближе того, что происходило сейчас. А шла обычная вечеря. Греки, по-домашнему, в пиджачках, батюшка, вроде как и у нас, да не такой все же. Свечки, поставленные в песок. Саша делал все, как Пес. Крестился вслед за ним, голову наклонял. Только вот ни разу в жизни он губами ни к чему не прикладывался в храме. Ни к кресту, ни к иконе и от того ему было как-то не по себе. Сидели в стасидиях, вставали в необходимый миг и опять присаживались. Наконец Пес толкнул Сашу в бок. Вот она «Достойно есть». Он пригнулся и приложился к правому нижнему углу, как и греки до него. А потом ко кресту… Было непонятно, но красиво. Пахло хорошо. Перекрестясь, вышли…

Пес по дороге к магазину молчал. Там он купил две поллитровки рицины. Они пошли вниз, спустились к огородам.

Церковь, где мы были, — храм Успения Богородицы, — вспомнил Пес. — Ты что попросил пред иконой?

— Ничего. Сама догадается.

— Кто, сама.

— Богородица.

— Счастливый ты, Саша. Только лучше проси. Люди сюда за тыщи верст ездят к иконам и просят. Нет у нее времени догадываться про всех. Догадается, конечно, но ты проси… Так я вернусь к теме. Завтра говори: «Пресвятая Богородица, помогай нам!» Жил в келье старый монах с иноком-послушником. Однажды отец отлучился, а послушник остался стеречь келью. Ночью — стук в дверь. Незнакомый монах просится. Его пускают. Наступило время молитвы. «Честнейшую Херувим» — пел послушник. Но гость запел: «Достойно есть яко воистину блажити Тя Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего, — и прибавил, — Честнейшую Херувим…» Растроганный пацан попросил написать ему эту чудную песнь. Ни бумаги, ни чернил в келии не было. Гость на каменной плите пальцем начертал Богородичную песнь, потом исчез. Это был Архангел Гавриил. Сначала камень отнесли в Протат, где старцы прославили Господа за великое чудо. А затем его отправили в Константинополь к патриарху. Икону же, перед которой впервые прозвучал ангельский чин, перенесли в соборный храм Кареи. Вот перед ней ты, бродяга, и молился.

— Да я и молиться-то не умею.

— В храме, брат, ты стоишь и крестишься. А все, что в твоей худой голове бродит, уходит наверх. К Господу. Вот сегодня от меня ушло такое… Давай выпьем…

Они за разговорами и рассуждениями высосали рицину, бутылки унесли с собой и бросили в контейнер. Настало время ужина, кафе закрылось. В магазине купили еще полтора литра винца, хлеба, помидоров и неизбежных консервов.

Накрыли ужин в зале. Или в холле. Двери — в две другие комнаты, в душ, в туалет, на лестницу. Во дворе ящики с пустыми бутылками из-под пива. Кирпичи в пачках, цемент в мешках. Всю Грецию, говорят, построили албанские каменщики за несколько веков.

Пес опять пооткрывал с десяток банок консервов. Любит он их.

Пили полными стаканами, и через полчаса Саша отправился в магазин снова. Потом Саше стало плохо. Он едва успел добежать до скорбной раковины. Потом он умывался. Потом, подумав, принимал душ, потом опять блевал. Начались все прелести интоксикации. Печень заставляла организм выбрасывать яд этот консервированный во все отверстия и поры. Это продолжалось часа так три. Наконец Саша забылся тихим, тонким сном и к нему пришла покойная мать. Он не видел ее во сне лет пятнадцать. С тех самых пор, как она отошла. А тут пришла и по голове погладила.

…Пес сидел на кровати в трусах. Початая бутылка хлебного вина стояла рядом, бутылка с водой и яблоко. Саша встал, отобрал бутылку, завернул колпачок и положил ее рядом с собой, слева, под бок. Пес тяжело вздохнул, поднялся, вышел в гостиную, потоптался там, видно допивал вино из баллона. Потом вернулся и лег. Спал он при свете. Боялся отчего-то темноты.

Где-то около полудня Саша очнулся. Бутылки под боком не было. Не было в комнате и Пса. Саша встал, сел, лег, сел. Ну, здравствуй, столица.

Что хорошо у греков — санузлы. Или как там по-ихнему? Горячий душ, холодный, теплый. Затем долго чистить зубы, умываться, вернуться в комнату, переодеться в чистое, лежать и ждать Пса. Хочется есть. Пельмешек бы сейчас. «Снежной страны». Или сосисочек. Дорогих. Сладостных. Здоровье поправить. Рицинки холодной. Не осталось ли у этой собаки чего? Все выпито, но прибрано. Вынесены баночки. Крошки подметены. А вот и он сам.

— Доброе утро!

— Доброе.

— Чего ты, Саня, такой невеселый?

— Водку дожрал. А вроде трезвый. Отпусти меня, Песка.

Пес рассмеялся.

— Нет здесь животных. Брат Алексей — я. Сейчас нам накрывают внизу. А тебе нужно в Ивер.

— Что это?

— Брошюрок побольше читай. Путеводителей. Иверская икона Божьей Матери. Попросишь чего-нибудь.

— Чтоб ты водку не жрал. И домой хочу…

— А ты бы со мной не чокался. Я бы поостерегся.

— Тогда бы тебе все досталось, и ты бы подох.

— Мудро. Свежо и мудро. Доброхот…

Пес подошел к окну, посмотрел на торговую точку напротив, на небо.

— Я тебя, брат Александр, нанял. Ты свои должностные обязанности перевыполнил на определенном этапе. За это получаешь премию. Сто долларов. Нет, сто евреев. Вот. Трать по своему усмотрению.

Саша деньги взял нехотя. Посмотрел на свет, переложил в потайной карманчик, пуговку закрыл, проверил.

— Ну, пошли в Ивер. Как, правильно?

— По дороге объясню. Я, брат, здоровье поправил. Мне не дозволяется прикладываться. А ты проси, проси…

Из-за поворота показалась Иверская обитель. Монастырь с высокими стенами, а со стороны моря — башня.

Войдя в привратную церковь, они застали там русских отцов. Те стояли на коленях перед образом. Паломники, по виду немцы, вынули записочки, произносили имена. Пес встал в стороне, Саша уже с некоторым навыком закрестился, закланялся, подождал своей очереди, припал к иконе. Прошептал что-то. Когда входили, храм был пуст. Вот она, икона… Пес вглядывался в чудесный образ. На подбородке — как будто свежая пробоина. На шее застыл ручеек темной запекшейся крови. Прости нас!

Недалеко от монастыря — часовенка. В часовенке бьет чудотворный источник. Они напились и умылись чистой, холодной водой.

— Стоит часовня на том самом месте, где икона была принята иноком Гавриилом. По этим волнам шел Гавриил «яко посуху». На этот берег впервые взошла Божия Матерь. В последние времена Иверская икона с Афона уйдет, а сам Афон погрузится в море, — кратко объяснил Пес. — Вернешься в Россию, книжку купи в церковной лавке. На это тебе денег хватит.

— А на другое?

— А зачем тебе деньги? Я же рядом. И я рядом буду всегда, — не к месту стал балагурить Пес.

— Я в кафе не пойду. Ты опять нажрешься.

— Так накрыто уже. А с тобой или без тебя — какая разница?

— Как накрыл, так и закроет. Мы же не ели? Пошли дальше.

— Куда?

— В Пантелеймонов. Ты же туда хотел?

— Не, я не готов. Надо трезвиться и поститься. Поехали, брат, в Дафнию.

— А там?

— А там — паром.

— А пешком?

— А пешком далековато. Я только деньги занесу в кафе.

Саша ждал на пятачке автобусном, совсем рядом с их ночным пристанищем, примерно полчаса. Пес вышел, наконец, довольный, со свертком.

— Не хотел отпускать дяденька. На вот тебе, Сашка. Курочки. Рицинка там, помидорики. Поешь, покуда. Только кости не разбрасывай.

Аппетита у Саши не было. Глотнул вина, откусил от куриной ноги. Сложил все назад. Руки вытер бумагой.

Дорога в порт уже знакома. Красота несказанная за окном, хозяин в средней стадии опьянения — рядом. Пакет с курицей в сумке. Маслице, которое вручили монахи в Ивере, в бутылочке, в правом внутреннем кармане куртки.

Следующий нетрезвый сон Пса был явно наказанием.

Не сон это, а бесконечное воспоминание. Мука смертная. Черная Рожа привел его в город Двинск. Даугавпилс сиречь. Теперь не телевизор включил, а прямое видение прошлого приключения.

— Помнишь того бедолагу? — навис он над лежащим на кровати Псом, зубами людоедскими сверкнул.

— Пуммерса?

— Ага.

— Зачем его отладил?

— Были причины.

— Ты что, ревизор Комитета среднего образования с особыми полномочиями?

Черная Рожа теперь сидел во дворе, спиной к нему, под навесом кафешки, даже не оглядывался. Из окна комнаты легко мог быть виден, но Пес головы не поднимал. Рожа цедил кофе и читал газету на латышском языке. Скотина. Клоун. И никто на него не обращал ни малейшего внимания. Ну, сидит папуас во дворе скита на святом дворе и держит латышскую газету вверх ногами.

Просмотреть сюжет и очнуться. Другого не дано.


…Доктор исторических наук Эрнест Пуммерс жил на окраине Даугавпилса в квартире, на втором этаже четырехэтажного кирпичного дома. Пес позвонил из телефона-автомата и добродушный женский голос сообщил на чистом русском языке, что Эрнест Янович в музее, на работе. Посочувствовав, пожелав спокойной ночи, назвавшись коллегой Эрнеста из Ленинграда, он спросил, где же этот музей искать, и вскоре был на месте. Сторож-старичок впустил его после некоторых сомнений, после того, как Эрнест Янович, плотный, еще не старый мужчина, показался на лестнице, ведущей на второй этаж.

— Я к вам из Ленинграда. Разрешите? Мне рекомендовали коллеги.

— Весьма рад. Пойдемте в кабинет. Заприте дверь и можете пока отдыхать, Арвид, — разрешил он сторожу, — мы с коллегой поработаем.

В кабинете Пес осмотрелся и первым делом посоветовал господину Пуммерсу позвонить домой и сказать, что он задержится. Тема очень интересная и уйдет на это часа два.

— Очень хорошо. Чай будете? Кофе?

— Нет. Это мне помешает.

— Как это может помешать?

— Твоя книга? — достал Пес из сумки учебник.

— О! Конечно.

— Тогда все в порядке. Ошибки не будет.

— Какой?

— Ты тот, кто мне нужен.

— Но, если, на ты…

— Ты… вы, мы… теряем время.

Пес снял телефонную трубку и подал ее ученому, дождался пока тот опять же, совершенно по-русски объявит женщине на другом конце провода о задержке. Потом Пес трубку вырвал из рук изумленного хозяина кабинета и оторвал ее от аппарата.

— Что это?

— Это пистолет, — объявил Пес и достал оный.

— Кто вы?

— Представитель власти.

— А документы?

— Расскажи-ка лучше о себе.

— Что я должен рассказать?

— О своем видении истории. Ну, давай, начинай.

— Пистолет, хотя бы, уберите.

— Нет. Так лучше. Естественнее.

— Почему?

— Меньше будешь врать.

— О чем я могу соврать?

— Переврешь всю историю.

— Историю нельзя переврать. Она объективна.

— А чем же вы тогда тут занимались? За что зарплату получали?

— За труд.

— Результаты вашего труда перед вами. Так что объясняйте, но постарайтесь поближе к истине. Как можно ближе. Какая ваша специализация?

— Долгое время я занимался древними знаками на камнях.

— Вот. Это хорошо. Поближе к кладбищу.

— Давайте, я вас выведу отсюда и не будем о кладбищах.

— Почему? Я люблю эту тему. Я к ней имею некоторое отношение. По специальности я гробовщик.

— На самом деле?

— А почему нет? Только мои гробы несколько другого толка.

— Это аллегория?

— Считайте, что так. Хотя приходилось делать и настоящие. Итак, начнем.

— Ну, хорошо. Тут совсем недалеко находятся отличные камни. Той зимой почти не было снега.

— А? Какой снег?…

Автобус по горной дороге катит. Лето…

В автобусе Пес завел богоугодный разговор с соседом. Сидели они с Сашей в разных местах. Вот и захотелось Псу пообщаться, а не с кем. Саша одним ухом разговор слушал, проникался интересом. Как антология таинственных случаев, только наяву. Протяни руку и вот они — случаи. Обсуждали поведение неугасимой лампады, что висит над Царскими вратами соборного храма Иверского монастыря. В праздники она начинает раскачиваться: таков знак присутствия Матери Божьей. Но иногда и по будням. Предупреждает монахов о чем-то. Об испытаниях, которые скоро будут.

Старцы рассказывали: турки напали на Кипр, лампада качалась очень сильно. То же происходило перед другими войнами. Качалась лампада и перед землетрясением в Армении. Когда она начинает раскачиваться в непраздничное время особенно сильно, об этом сообщают во все монастыри Горы. После этого начинаются соборные моления. А Саше Пес лампаду не показал. Обидно.

Когда автобус остановился, диспут продолжился в забегаловке. Хозяин по-русски говорит свободно. Узбек он советский, как выяснилось. А разговор уже зацепил Пса с паломником из Запорожья так, что и не остановиться. Опять уза на столе и булки с сыром. Паром уходит. Будет другой…

Говорили о бесах. Когда наблюдается очевидное несоответствие — замысел убогий, исполнитель ущербный, а результат явный — поведение исполнителя диктуется кем-то другим. А если налицо повадки беса, то ясно, кто дергает за нитки. Пес оживился, прояснел головой, фрапе свое, беспрерывное лакал… Бес — вампир. Он крадет силу с помощью обмана, несбыточных деклараций. Напившись чужой силы, он бросает ограбленных в болезни. Вселение беса в человека — факт. «Ночной дозор» при всей привлекательности — бесовщина голимая. Нет там ничего от Создателя. Все тоньше и горше. Выдавать смерть за улучшение жизни — его большая программа.

Социализм. Революционеры хреновы, прикидывались друзьями трудящихся. Шли на каторгу. Вот чем они купили нас. Это было примечено. Народ в них поверил. Это очень тонкая и тяжелая игра в подсознательное. Потом они предложили большинству населения поменять жизненный уклад, который строился тысячелетиями. Ну, не мог человек так сработать. Это тебе не электорат промониторить. Сделать такое человеку не под силу. Вот он, бесовской подход и его схемы. Ведь сходство морального кодекса строителя бесовщины — калька с заповедей Христа. Но как тонко сбита планка, как размыто блистательно. Рай на земле. И когда души были прихвачены — оказалось, что нужно забрать все. Нет частной собственности, но есть генеральный секретарь. Добрый и строгий дедушка. И интриганы пониже, которых он время от времени разоблачает к всеобщей радости. А экономике — в какой-то перспективе — конец. Но русский человек каким-то образом переварил эту жуть и уже готовился ее под себя приспособить. А он опять здесь — бесовин.

Собственность человека, распространение его сущности на частичку окружающей материи, овеществление личности в этой частичке. То есть дух в тварном виде. В своем домике. И чем больше домиков, тем крепче духовное тело вокруг. Нет частной собственности — нет ничего — конец времен. Только в Союзе умудрились наполнить колотую эту форму живым содержанием, и бесы затрепетали. Сатаноид был уверен, что лозунг обобществления имущества прихватит и лентяев, и других убогих. А они — носитель разрухи. На медленное умирание мы были обречены. И в тело это отравленное, но все же жизнеспособное, повтыкали иглы и трубки. Окрестные народы насосались вволю. Но необъяснимым образом Россия оказалась живой. И опять перевариваривает новый мировой порядок. Не рассыпается.

Начнем сначала. Светлое будущее остается… Теперь частная собственность и стремление к баблу не только не осуждаются, но поощряются. Но потребление понимается в чисто материальном смысле, безбожном. И «права человека» для присмотра за Ваней. Чтобы не мешал педрилам. Такие кульбиты может проворачивать только нечистый. Никакие американские шпионы и масоны этого сделать не могут. Это тончайший синтез психологии, физики, кибернетики и многих других наук. Это абсолютная наука. Подумай, как она называется… Душа уходит не в материю, а в вещь. И там умирает. Домик рассыпается. С этой точки зрения нужно смотреть на все. Вместо классовых противоречий — другое. Снимет Богородица покров — все рухнет.

— Ты как думаешь, бес в ком сидит? — Обратился Пес к товарищу по несчастью, которое уже было неоспоримым.

— Он не сидит. Он подселяется и гадит понемногу. Как вирус.

Пес с оппонентом раскрыли рты от изумления.

— Ты, брат, не прост, — сказал Пес. — Ха! За это надо выпить.

— А паром?

— А парома, брат, сегодня больше нет. Вот Викентий пешком в Пантелеймон пойдет. А мы тут останемся.

— Почему?

— Угадай с трех раз.

— Так он тоже пил.

— С оглядкой. Дойдет, будет, как стекло. И ты будешь. А я не могу.

— И куда теперь?

— В Карею. А можно попроситься и здесь. Наверху номера, как в Париже. Тебе понравится. И спать. Чая. Горячего. Немножко русской водки.

— Откуда?

— У тебя в сумке еще одна есть. Я знаю.

— А…

— Молчать, — приказал Пес, — попрощайся с Викешей.

Они обнялись и троекратно прижались щеками. Викеша отбыл.

Номер, действительно, оказался приятным. Большой, чистый, как в Уранополисе. Или даже в Каргополе.

— Котопузов ловим? — зацепил Пес Сашу.

— А можно?

— Нужно. Где снасть?

— В сумке.

— Я не сомневался.

Тут и пакет с курицей из Кариеса пригодился. Пес баллон рицины купил, хлеба и неизбежных рыбных консервов. Ловили на мясо ракушки вначале с правого пирса, потом с левого. Окушки, бычары. С котопузом не вышло.

— Ты вот, брат Пес, знаешь все про здешние нравы и на службе стоял.

— Слушаю тебя, брат Болотников.

— Ты сам-то во все это веришь?

— А ты скажи, я на русского похож или прикидываюсь?

— Пьешь ты как-то, не по-русски…

— То есть?

— Без удали и надрыва. И без радости. Как механизм. То ли поляк, то ли чухонец.

— Это ты справедливо заметил. Долго я там пробавлялся на сладких ликерах. Испоганился. Однако, симптом…

— А какое отношение имеет алкоголизм к церкви?

— Что ты за церкву цепляешься? Я что, алкоголик?

— Ты бы на себя ночью посмотрел… и вообще, клюет у меня…

Пес несколько даже разволновался. Вечер, предполагавшийся таким чудным и естественным, приобрел какие-то обидные свойства.

— Скоро ты услышишь истинное церковное пение. Там и поймем, каков твой символ веры.

— И что за пение?

— Я этот вопрос глубоко изучил. Сейчас объясню популярно. Древнее пение находилось в согласии с божественной антропологией, Естественное, не надрывное звучание каждого гласного звука «опирается» на определенную часть резонатора, которым является внутренняя поверхность человеческой головы и горла. Поэтому в традиционном пении мелодия задавалась самим текстом. И каждая гласная фонема строго соответствовала определенной высоте звучания. Главным было Слово. Потом было почти утрачено Слово. С веками оно все более закрывалось звуковыми виньетками «композиций». Текст теперь часто просто не разобрать. Так даже «духовные» песнопения все более утрачивают свой сакральный смысл.

— Да. Это не рыбнадзор. Оттого ты и пьешь много.

— Отчего?

— Оттого, что много знаешь. Когда много знаешь, душа идет вразнос и в запой. Не надо этого. Браконьерь потихоньку и брагу соси.

— А у тебя лиходеи заберут последнее. Самолет забрали. Лодку. Жену. Дом и дочерей.

— Какие лиходеи? — насторожился Саша.

— Сам, знаешь… С вирусом…

Тем временем благословенная эта земля вплывала в волшебнейший из вечеров.

Настоящее пьянство подразумевает интенсивные процессы в организме, сопровождаемые выделением пота и фекалий. Передав скромный улов местным котам, худым, криволапым и нервным, странная эта пара отправилась в номер.

…Сколько раз, вот так стоял он под душем, смывая непотребство и не желая выходить из-под струй, которые принимали его, гладили, смывали мерзость бытия. Потом — хорошее мягкое полотенце и снова в мир. Можно полежать поверх одеяла на евротахте, подумать немного, послушать, как отскребывается от тщеты и еврогрязи Болотников. Греция — Европа. То, что съедено, переварено и выделено. Евро — грязь и евро — фекалии. В гостиничке еще кто-то, очень тихий и непонятный. В коридор не выходит, только шуршит обертками за дверью. То ли покупки разворачивает, то ли журналы мнет.

Пес совершенно потерял осторожность. Он впервые в жизни просто жил. Не ждал подвоха, надеялся на высший промысел…

… Мясо хозяин приготовил отвратительно. Зажарил по куску баранины, обсыпав большим количеством приправ, каких, сам не ведал. Забывать стал свое ремесло, забрасывая булки с сыром в печку СВЧ и разливая фрапе и эленико. Картошка фри и греческий салат не в счет. Узу принес сразу в литровой бутылке и пивка две бутылки открыл.

— Откуда, товарищ? — поинтересовался Саша.

— Ташкент.

— А здесь чего?

— Семья там, я здесь. Пути Господни неисповедимы.

Потом Пес затеял с хозяином дискуссию о ценообразовании и себестоимости, предлагая различные варианты продвижения моделей российского общепита в регионе. Узбек кивал и слушал из вежливости. Выпил из вежливости же рюмочку и ушел к себе, готовиться к завтрашнему дню.

Потом прошел короткий ливень, на рейде загорелся фонарь на какой-то яхточке, и все это было почти счастьем. Саша все косился на хозяина, но признаков опьянения не обнаруживал, понимая, как здравый человек, что добром это все равно не кончится. Да ладно. Горел фонарь над праздничным столом. Потом появился монах.

Телефон метрах в двадцати, под козырьком. Карту ввел и говори, с кем хочешь. Недорого и качественно. Вот оттуда, от автомата, русская речь и прозвучала. Пес и вида не подал, а Саша обрадовался, встал и пошел потихоньку к монаху. Пес опять порадовался легкости, с которой Болотников вступал в контакт с клириками.

Вот он уже ведет парня к столу. Питерский парень. Каливу держит неподалеку, спрашивает, есть ли где ночевать. На вид — поэт из ленинградского литобъединения, только в рясе и кроссовках. Обувь здесь совершенно разнообразная. В ботинках на высоком каблуке, считающихся обувью чернецов, далеко не убежишь. Пес извиняется и спрашивает отца, не выпьет ли он хоть пива. Парень отказывается. Пока они говорили, на эти несколько минут он совершенно преобразился. Нахлынули наверняка забавные картинки мирского прошлого в городе Питере. А, может быть, другого. Осторожным нужно быть с посторонними даже в саду Богородицы. Ее это все вокруг. И булки с сыром и узбек, и капли воды на стекле веранды. Кричат неподалеку, и слышится звук мотора раздолбанной «реношки» или чего-то похожего. Извоз сраму не имет. Парень благословляет их и исчезает.

Они сидят еще долго, потом гуляют по берегу. Наконец возвращаются в отель. И все начинается сначала. Примерно так, как в Кариесе, только чуть глаже и спокойней. Часов до трех мучает Пес Сашу разговорами и требованием участия в его беде. Саша отбирает и прячет водку и вино, потом засыпает в обнимку с бутылками, а когда просыпается, они пусты, стоят рядом с подстилкой Пса, и тот прихрапывает. Ночь позади.

Саша идет в душ, чистит зубы, бреется. Пес говорит, что гладкокожих в монастыре недолюбливают. Отношение другое. Но где он, монастырь, и будет ли?

Саша вышел на пристань. Там — монахи, паломники, полицейские, какой-то другой, необъяснимый народ. Паломники из Европы, со складными рюкзаками, посошками спортивной конструкции. Здесь, в лавках, имеются настоящие, ручной работы, приятные на вид и легкие в руке. Стоят дорого. Много чего интересного есть в лавках. Иконы, маслице, разные полезные для служителей культа вещи. Саше понравилась маленькая керосиновая лампа. Блестит латунными боками, стеколком поблескивает. В домашнем хозяйстве может быть применена с пользой. На обратном пути купить бы… Когда он, этот путь, будет. Подошел паром, не с пассажирами, а с машинами. Новенькие грузовики, вроде наших «МАЗиков», «фордики» в количестве трех и легковушка. В иномарках он не разбирался. Потом подошло другое судно. Русских сразу отличишь. Или хохлов. Глаза дикие, в голове беда. Трудно до Бога добраться. Но есть и ясноглазые, лица светлые. Саша прикинул, каких больше, к определенному выводу не пришел. Как подошел сзади Пес и положил руку на плечо, не заметил.

— Ищем братьев по разуму?

— Да вот стою, ничего плохого никому не делаю.

— Ну, сегодня, отлежусь, завтра с утреца и поплывем.

— Вот этого, товарищ, не будет. Поплывем сейчас.

— С такой-то рожей?

— А, может, того? В скит какой? Там на рожу не посмотрят.

Пес внимательно посмотрел на Болотникова, соображая, что за метаморфозы такие произошли с его другом. Каким-то не таким он становился прямо на глазах.

— Вот к Пашке бы, питерскому!

— Какому еще Пашке?

— Ну, который вчера был. По телефону звонил.

— Ладно. Вижу, не мил я тебе. Пошли завтракать, только я в харчевню не пойду. Давай там, хлебца, ставридки.

— А тушенки у них нет?

— У них все есть. Только я при отцах тушенку жрать не буду. Короче, бери, что хочешь, и пойдем, там за волнорезиком сядем. Мне маленькую узочку и воды. А себе, что хочешь. Денег дать?

— Свои найдутся…

Завтракали долго. Эгейское море ворочалось совсем рядом, только руку протяни. Солнце поднялось и согрело их, легкий утренний хмель не растревожил вчерашнее. Саша готов был простить Псу все.

— Есть одно маленькое предложение, — сказал Пес.

— Еще по узочке?

— Ты — порождение ехидны. Потомок государственного преступника. Я расскажу тебе про «Скоропослушницу». Выполняется все, что не попросишь. Только добраться надо.

— И как добраться?

— Дохиар. Это, совсем рядом с Пантелеймоном. Я там отлежусь еще полдня. Потом греки за трапезой вино пьют. Тебе понравится. Но могут не пустить.

— Чего это?

— Худые, брат, времена на Афоне. Чмырят русских. Это тебе сразу не понять. Потом расскажу. Впрочем, и раньше прижимали. А сейчас вот, не совсем хорошо. Короче, плывем на лодке. Парома сегодня больше не будет. Пешком мне тяжеловато. Тут есть один лодочник. Дорого, но это тебя не касается…

… Псу чрезвычайно нравился Дохиар. Там можно было бы держать оборону, скажем, от бесовских батальонов, до конца света. Дохиарская обитель — крепость. Со стороны входа, охраняемого двумя архангелами, глядевшими чрезвычайно грозно, иллюзия неприступности уходила, чтобы вернуться вновь, уже внутри, за стенами. Но пока требовалось получить места в архандарике. Прежде они посидели некоторое время в беседке, над пристанью. Первый, кого они увидели, был кот. Мерзкий такой, ехидный, худой. Он в беседку идти совестился, но и не оставлял их своим вниманием. Будто привратник в поместье. Потом парень в зеленой рубашке и джинсах — чинил насос. Другой работяга подальше поливал цветы из шланга, а еще повыше, компания из шести человек занималась каменными работами на постройке, которой меньше тысячи лет с виду было дать нельзя. На вопросы Пса по-английски отвечали жестами. По-гречески понимали с трудом. Да и греческий Пса был далек от эталона. Наливай да пей. Стало быть, трудники, незнамо откуда. Может, из Абхазии, может, из Албании. В направлении архандарика махнул рукой кто-то, неуловимо напоминающий бригадира.

Вот она, гостиница. Слева от входа. Только нет никого. Хочешь, в кресле сиди, хочешь, молись, хочешь, так побудь. Наконец появился молодой грек, студент семинарии по виду и возрасту, большой учености и лени парень, судя по всему. А мимо опять шли коты. И все, как один, гнусные. Греческий кот — не наш. Он худой и окрас у него необъяснимый, нет ярко выраженной породы. Намешаны все тайны времен. Пеструшки какие-то, а не коты. Коты эти сидели и в конторке. Лежали они на ступенях, обозначались на стенах, выглядывали из-за углов. Котам тоже было интересно, кто это пытается получить коечки в монастыре. Так просто люди заехали или дело важное имеют.

Пес поговорил с парнем по-английски и, неудовлетворенный, вышел, присел на каменные перила.

— Говорит, что здесь не отель. Не пускает.

— И что теперь?

— Ничего. Поедем назад в Карею. Или в Уранополис. Вот только паромов сегодня нет, а будет ли лодка, не знаем.

— Только не это. А то, что мы русские, ты говорил?

— От этого только хуже будет. Впрочем, в димитрионе все написано. Только до этого еще не дошло.

— Нет. Так не бывает. Обещали «Скоропослушницу», так показывайте, — неожиданно произнес Саша и отправился на переговоры. Потом он вышел, а грек отправился в чрево монастыря. Очевидно к настоятелю, благословения просить за этих странных людей.

— Ты что там ему набрехал?

— Я сказал, что русские мы. Про «Скоропослушницу». Потом опять про русских. Петербург-город.

— А почему не Каргополь?

— Откуда он знает?

— Разумно.

Просидели так еще с полчаса. Пес, воспользовавшись паузой, рассказал Саше историю иконы.

— Это произошло в семнадцатом веке. Келарь обители, проходя ночью с зажженной лучиной в трапезную, услышал голос от образа, висевшего над входом, призывающий его не коптить икону. Монах решил, что это братья куражатся. Пошел, как всегда мимо, лучина коптит сильней обычного. Не к добру, решил он и не ошибся. А, может, ошибся. Трудно нам судить. И тут он слепнет. И тогда до него доходит, что это с ним говорила Богородица. Парень по памяти нашел икону, упал на колени, умоляя о прощении, и прозрел. Матерь Божья попросила именовать эту икону «Скоропослушницей». Все страждущие получают теперь от нее немедленную помощь. На земле ушедшего социализма списки с иконы всегда почитались. Помогала всем, почти без исключения.

— А почему, почти?

— Подумай сам, на досуге. В год сталинского восстановления законности Дохиар принес список с иконы в дар Русской духовной миссии.

— А Сталин тут причем?

— И об этом подумай. А вот тебе несколько слов из молитвы. Остальное сам прочтешь, когда-нибудь. Или не прочтешь. На то воля Божья.

«Чудотворному Твоему образу припадающе, молимся Тебе, всещедрей Матери человеколюбиваго Владыки; удиви на нас пребогатыя милости Твоя, и прошения наша, приносимая Тебе, Скоропослушнице, ускори исполнити, все еже на пользу, во утешение и спасение коемуждо устрояющи».

— Я же не запомнил. Ты запиши.

— Будешь говорить своими словами. Тут еще частица креста животворящего. Мощи разнообразные. Примерно десятое место в иерархии у Дохиара.

— А первое?

— Запамятовал. Потом скажу. Лавра, вроде… Или Ватопед. Нет, Лавра.

Снова появился грек, пошел к себе в каморку и стал варить кофе на плитке. Саша тут же задумался, откуда здесь электричество. Есть ли дизель тут или солнечная батарея. Потом грек кофе стал пить.

— Поедем, Болотников. Не пустят.

— Как это не пустят?

Саша пошел внутрь, побыл там несколько и выглянул довольный. Пускали.

Далее следовал ритуал заполнения анкеты. Переговоры вел Пес. Себя он назвал директором по рекламе, а Сашу — начальником автоколонны. Только вот имена покойных отца и матери переспросил. Наконец мука анкетирования закончилась и их повели в комнату.

Это был не отель. Койки в два яруса, грубые одеяла и пружинная сетка. В помещении более никого. Можно выбрать койки у окна и прилечь.

Короткая вечеря в греческом храме для Саши было делом уже несколько привычным. Подольше, чем в Дафнии, построже, но как-то и добрее. Монастырь. Пес прикладывается к иконам, Саша за ним, против часовой стрелки, потом идут в левый придел, становятся в стасидиях, ждут. Подходит дедушка, говорит что-то, показывает на правую сторону. Они кивают головами и остаются, но на всякий случай переходят несколько далее. Саша пытается понять, где же она, «Скоропослушница». Наверное, вот эта, самая старая, с трещиной и в скрепах. Саша говорит с ней, слушая службу вполуха. Однако пение греческое его пронимает. Все вокруг ново и необычно. По-взрослому. Наконец служба заканчивается, все опять прикладываются к иконам, Саша опять просит строгую женщину с ребенком на руках о чем-то тайном и оттого ему вдруг становится хорошо. Пес рядом.

Потом он первый раз трапезничал в монастыре. Смотрел за Псом, крестился, ждал, когда можно будет сесть за стол. Фасоль тушеная, в стручках, соленый какой-то овощ, вроде баклажана, оливки, хлеб. Полбутылки красного вина. Кислого. Хотел, было, он сразу стакан всосать, но заметил, что остальные прежде съели ложку-другую. Потом пригубили. Он же пригублять не умел. Нацедил кружку и выпил в три глотка. Пес на него покосился и хмыкнул. Трапеза была короткой и вскоре закончилась.

Монастырь был отстроен спиралевидно и, действительно, когда-то служил крепостью. На этих вот ступеньках и в коридорчиках, должно быть, людей резали ворвавшиеся турки или кто там еще. Лиходеи. Персы, пираты. Большевиков только здесь не было. А немецкие администраторы даже охрану поставили. На весь полуостров. Это в вину отцам вменяют. Сотрудничество. И родные коммунистические пропагандисты не уставали укорять. А дело было не совсем так. Мрак веков. История многовекторна и чудна. Не постичь ее, проклятую. После трапезы Саша затеял постирушку, а потом нашел укромное место на балконе, на самом верху. Нежнейшее солнце на пути к закату согревало лицо его и руки. Он просидел на балконе довольно долго, пока не высохло его бельецо, и поплелся в комнату. Тем более, что голоса трудников приближались. Не хотел он с ними быть, сам не понимая, почему. Не нравились они ему с утра.

Пес лежал на койке своей и смотрел в потолок.

— Странное дело. В помещении нет иконы.

— А должна быть?

— А как же…

— Ну. Я попросил.

— Чего ты попросил?

— Ну, там, всякого…

— У кого?

— У Богородицы. Только «Скоропослушница» какая-то странная. Доска расколота. Оклада нет серебряного.

— Да где ж ты ее видел? Когда?

— А в храме.

— Это, брат, другая икона. А ту самую утром покажут. Она у них в притворе. А, может, не покажут.

— В каком притворе? Где притвор?

— Ты привыкай. В монастырях бывает по нескольку храмов. Всякое бывает. Реликварий. Костница.

— Значит, зря просил?

— Зря ничего не бывает. Дорогу запомнил?

— Куда?

— В церкву. Тут не мудрено заплутать. На литургию один пойдешь. Я устал. Спать буду.

— Как это один?

— Да вот так. Не дрейфь, Болотников. У вас весь род талантливый и богобоязненный. А людей резали по ошибке. Потом каялись. Или так жили. Но богобоязненно. Дерзай, авиатор. — И повернулся на бок.

— А как же знать, когда?

— Когда резать? Или каяться?

— Насчет резать, это, сдается, ты мастер. На литургию когда?

— В колокол ударят и иди. Все. Я устал. Спать хочу.

Потом дернулся, повернулся к Саше.

— Ты в Риге был когда?

— Нет.

— Ну и дурак.

И захрапел.


СРОЧНО, КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.

ЛАБОРАТОРИЯ ГЛАВНОГО СПЕЦИАЛИСТА

«Фонограмма записей разговоров объекта и фрагменты видеозаписей его контактов изучались в главной лаборатории в течение недели. Высылаем отчет начальника лаборатории с незначительными сокращениями. Поскольку существует все же большая доля вероятности, что изучающийся объект является искомой личностью, считаем целесообразным при проведении дальнейших мероприятий иметь это в виду».

И далее сам отчет.

«Нейролингвистический анализ психики предлагаемого объекта позволяет с достаточной долей уверенности определить его, как относящегося к аудиалистической группе. Это следует из анализа употребляемых объектом глаголов, прилагательных, наречий. Для анализа по движению глаз материала достаточно. Ясно прослеживается движение глаз налево вбок или направо вбок, а, также вниз. Предложенный материал позволяет также выявить некоторые особенности личности. Объект малоподвижен, с минимальной жестикуляцией, предпочитает не смотреть в глаза, речь монотонна, местоимение „я“ применяется редко. Модальности этапов, прослеживающихся в речи объекта, соответствуют материалу, имеющемуся в главной лаборатории на искомый объект. Изменения стратегии объекта в зависимости от ситуации не поддаются в достаточной мере идентификации, так как движение глаз в контрольные моменты не прослеживается (изменение ракурса снимающим). Побочные, сугубо индивидуальные реакции не представляется возможным выявить.

По физическим особенностям совпадают рост, тип и цвет волос. Телосложение коренастое, в прошлом близкое к атлетическому.

По функциональным особенностям — некоторое несовпадение жестикуляции (интенсивность, направление жестов и особенности), мимики, улыбки. Главное — несовпадение тембра голоса. Особенности речи — совпадение по темпу. По ушным раковинам идентификация полная».


ЧЕРНАЯ РОЖА

Черная Рожа появился из зыбкого келейного сумрака, материализовался для того, чтобы сказать несколько фраз, и исчез, оставляя нехороший запах.

… — Ты любишь песни, дружок? — спросил он Пса.

— Ненавижу.

— Как же так? Будучи культурным человеком…

— Пошел ты…

— От неформальной лексики отвыкайте, товарищ. В монастыре вас по головке за это не погладят…

— Ты монастырь не трогай. Не про тебя…

— Ты еще на гору пойди.

— На какую?

— На Святую. Пролей слезу. Пузцо растряси…

— Ты чего от меня хочешь на данный момент?

— Песни послушай. Любимые песни красных латышских стрелков. Ты сам-mo не в Либаве родился? Не из военных моряков? Не из бывших?

— Сгинь, нечистый…

— Я-то как раз чистый. Смотри, какие ладони светлые. Могу еще показать кое-что…

— Нет. Давай лучше музыку.

— Сразу бы так… Наслаждайся.

Да. Он присутствовал на празднике песни. Певческое поле. Вече ряженых. Точнее — не вече. Вече — это у другого народа. Это майдан. Только здесь и такого слова не знают. Не хватает словарного запаса. Не можешь говорить — пой. Полегчает. И другие не догадаются…

«Дорогие соотечественники. Латыши, как и все прочие народы мира, поют всегда и везде. Трудно придумать время и место, которое помешало бы латышу петь. Поют, чтобы было не так тяжело. Поют, чтобы жить.

А главное — чтобы песни эти услышали те, кого природа лишила радости петь и воспринимать спетое.

Хорошо спетая песня может побороть самого лютого врага. Вот уже много веков латыши убедительно доказывают, что именно то, что заложено в песне, может спасти и направить к победе народ. На наших праздниках никогда не увидеть перекошенных лиц и судорожно сжатых кулаков. Для латыша песня — это то же самое, что Шекспир. Вся драма мира, вся его трагедия заключены в нашей песне.

Много лет только песня помогала латышам чувствовать себя гражданами Родины, которая была у нас отобрана. Но ее хотят отобрать у нас вновь.

Латыши — единственный в мире народ, который ставит песню и ее праздник выше свободы и независимости.

История сделала латышей героями своих песен. И их слугами. Так послужим еще раз».

Он разглядывал лица поющих людей. Вот типичная конторская служащая, округлая и приятная глазу. Нисколько не хуже и не лучше какой-нибудь Дуси. Но справа от нее старуха древняя и страшная. Вот мужчина, по виду инженер, совершенно пристойный, в очках, старых и надежных, еще с советских времен. А вот компактная группа женщин, лет под пятьдесят. Характерные лица выдают в них сельских жительниц. Все здесь сегодня в национальных костюмах. Все поют. Вот ухари лет тридцати пяти, а вот дети лет четырех в лапоточках каких-то, в кожаных, и тетки стройные и высокие. Девчонки с гуслями. Венки на головах из свежих осенних цветов.

Он находил красивые лица и отвратительные. Там, где широко раскрытый рот и три подбородка. Там, где в ушах колокольчики и огромные бюсты колышутся в такт.

Профессиональные дирижеры, меняясь на капитанском мостике, управляли толпой, собравшейся на Певческом поле. Пивные бутылки и банки. Буфеты вокруг и шашлыки. Праздник удался на славу.

Он представил себе их совокупные лица — мужские и женские — и понял, что уже где-то видел их. Самые характерные, типичные, запоминающиеся. Ах да, это тогда, возле университета. Молодое поколение шло в аудитории.

Ну почему все так? Почему он так зол и несправедлив?

Пес повидал жизнь и видел всякое, и разное. В других странах бывал и среди чужих людей. И только этих не любил. И не мог объяснить себе причины этой нелюбви. То ли ассоциация с кремлевскими охранниками, железными стрелками революции, то ли другие страницы и фрагменты истории. Он покинул этот праздник жизни. Ушел вначале пешком, так чтобы песни гасли постепенно, потом сел в автобус. Латыши — они же не православные. Католики, лютеране, другая, какая дурь. Только вот в том виноваты, что люди. Рабы Божьи… Ни эллина, ни иудея…

«Я белую рубаху, почувствую спиной… Когда застудит камень крутую плоть свою и из осенней бани, ступая по жнивью, белейшие из женщин отправятся домой».

Он почему-то был уверен, что вот эти, именно, женщины никогда не посещали праздников песен, даже если их очень об этом просили. Они совершали свое вечное путешествие из осенних бань, очевидно, по осенним огородам в осенние дома. Там мужик с яблочной водкой и сало. Как и в других городах и весях.


…Саша спал плохо. Все боялся не услышать колокол. Но ударов было несколько. По первому он вскочил, сбегал умыться, взял приготовленный с вечера фонарик и пошел.

Он все же заблудился. Ночь афонская с огромными звездами, ступени и закоулки сделали свое дело. Наконец он пришел туда, где началось их посещение монастыря, к архандарику. Теперь церковь была слева. Под арку и вниз. Однако он поторопился. Отцы подходили по одному и переодевались в подсобке какой-то, которую он тоже принял за церковь. Поди, их различи ночью. Наконец открыли двери храма и стали зажигать свечи.

Саша, глубоко вздохнув, пошел по волшебному кругу. Он подошел к той самой иконе, с которой говорил днем и попросил у нее прощения. А потом попросил работы для себя и счастья для девок своих и чтобы Пес, то есть раб Божий Алексей, не нажирался водкой и вином, как свинья. Иначе он, Саша, до Каргополя родного не доберется. Потом он встал в стасидию и приготовился смотреть и слушать. И тут увидел Викешу… Как тот оказался в храме, он не понял. Он же должен быть в Пантелеймоне. И днем они его не видели. И как-то странно было, что Викеша его, как бы, не заметил. Постоял у входа, перекрестился и вышел. Куда вышел и зачем — непонятно. Хочет спит, хочет молится. Что это именно тот парень из автобуса, он не сомневался.

Было красиво и интересно. Пение ему понравилось. Не такое, как у нас, в России. Ласковое какое-то. А наше мужественное, братское. Тут Саша обнаружил, что он искренне заинтересован в происходящем и сам себе подивился. Но тут появился Пес. Прошел к нему в угол.

— Не дали спать. Тот, очкастый, пришел и разбудил. Пришлось пойти. Как тут?

— Тут как в церкви.

Служба шла часов пять. Переходили из одной церкви в другую. Посетили реликварий. В серебряных ковчежках лежали кости. Такое он видел впервые. Прикладывался. Все ждал «Скоропослушницу». И дождался. Когда уже перед трапезой открыли притвор, он сразу понял — она. Приношений было без числа. Справа и слева иконы стояли высокие ящики со стеклянной передней стенкой. Там на проволочках висели перстни, браслеты, кольца, панагии и кресты, драгоценные камни, золотые монеты и часы. Больше всего было тонких серебряных пластинок с выдавленными изображениями. Только собрался Саша попросить что-то для себя, как его аккуратно подвинули. Не надо было головой вертеть. Будет еще, должно быть, время… бесплотные силы помогут. Саша и не знал, додумывая на ходу это, что Дохиар посвящен именно Бесплотным Силам. Не знал и того, что Мертвая Голова — Голгофа. С древнееврейского.

Потом была утренняя трапеза.

Чечевичная похлебка, помидорки, маслинки, вино. Игумен здесь — весельчак. Что-то про Пса с Сашей складное сказал перед тем, как всем из-за стола встать, и все засмеялись, покосились на гостей. Обидного не должно быть. Знать бы язык. Может, Пес догадался? Тот погрустнел и отвернулся.

— Что он сказал? — спросил Саша после.

— Говорит, что я крест пока не пропил. А, может, пропил. Я не расслышал.

— А про меня что?

— Про тебя ничего. Не заслужил.

— Ну и ладно. А откуда он про водку узнал?

— Как откуда? Он провидец.

— Как?

— Да так. Видит нас насквозь. Прошлое, настоящее и будущее.

— И что в будущем?

— Ты его сам спроси. Вот подойди после трапезы и спроси.

Саша подходить не стал.


В беседке, ожидая паром, Саша спросил про пластинки в шкафах. Пес ответил.

— У греков сохранился обычай. Если кто-то молился перед чудотворной иконой, например об исцелении руки, то в благодарность за чудо исцеления он заказывает серебряную пластинку с изображением руки и приносит ее в знак благодарности иконе. Если молились о больной ноге — приносят изображение ноги. Или глаза.

— А если кишки? Или печень?

— Пойди, спроси у очкастого.

— А вот еще вопрос. Я тут с мужиками потолковал.

— С какими?

— Один трудовик…

— Трудник, скотина…

— Чего ругаешься?

— Думай, о чем говоришь. У тебя язык, как помело. Ты еще про котопузов спроси у настоятеля…

— Я про котов…

— Что про котов?

— Здесь ни одной твари женского рода быть не должно.

— Так…

— А как же коты? Их здесь разводят для всего Афона.

— И что?

— А кошки где?

Пес хохотал так долго, что Саша забеспокоился… Наконец он икнул и вздохнул глубоко.

— Я думаю, кошки в Уранополисе. А сюда мужиков привозят на откорм и воспитание. Видел, как монах вчера нес какого-то «скота» за провинность, за ухо нес, а тот хоть бы что. Наш русский кот так бы себя не позволил носить. Он бы нашел, как ответить.

Пес опять согнулся в припадке смеха. Потом отошел от Саши, сел на камень.

Но вот и паром показался. Пора в Пантелеймон, однако.

Они бодро взобрались на борт. Ситуация выправлялась. Пес вышел, кажется, из мути запойной. К «Скоропослушнице» допустили… Потом домой, в Каргополь. Денег дадут.

Плыли недолго. Через остановку. Как троллейбус. Вот это жизнь. А то коты. Котопузы. Греки… Сейчас на суверенную русскую землю. Здравствуйте, отцы. Вот я. Саша Болотников. А это друг мой. Пьяница. А по профессии — палач. Это он шутит так. Чтобы разговор легче пошел. Про строение Вселенной и ангельские силы на бесовских бастионах…


…Плыть — совершенно мимолетное время.

На пристани четверо монахов и десяток граждан в мирском, с рюкзачками и сумками. Это те, кто в мир возвращаются. На бесовских автомобилях в ночные клубы ездить, или просто у телека валяться остаток жизни. Останется сие посещение твердыни духа досадным приключением. Досадным, потому что несбыточным. Да и нельзя же всем в кельи переселиться, нельзя и невозможно. Миру — мирово. На смену им новоприбывшие. Пес с Сашей сходят последними. Каменистый берег, чудо-городок впереди и предчувствие.

— Куда идти? — спрашивает Саша.

— В архандарик, брат. Иди за мной, молчи, и будешь приятно удивлен.

Впрочем, Саша и так был совершенно раздавлен обстоятельствами. Зеленый городок с куполами и башнями, милейший и желанный с палубы парома, обернулся строгой надобностью монастыря, административными постройками, молчащими корпусами зданий, когда-то, несомненно, живыми, наполненными людьми. То, что здесь был не так давно пожар, то что греки не хотят развития всего русского на Афоне, и что землица-то, в изрядных пропорциях, откуплена государями-императорами, но вопрос не форсируется, Саша узнал еще в Уранополисе, в собеседованиях с заинтересованными гражданами виртуальной России. Там же его осчастливили кратким пересказом статей об электронном концлагере, числе зверя из паспорта и конце времен, который уже вот — он, только потерпи немного. Саша опять задумался о внешнем виде монахов. Своих, живых и явственных он видел на Ладоге. Но те были какими-то другими, домашними и, оттого, очумелыми. Этих же выделяла особенная стать и простота в облачении. Из-под ряс, чаще всего, в рабочем, то есть поношенном, состоянии, выглядывали и кроссовки, и полусапожки и чуньки какие-то. Отцы, повстречавшиеся им во внутреннем дворе, были более ухоженные, внятные. Саша беспричинно боялся их. Даже ночь в Дохиаре и то скромное проникновение в веру, которое он только что обозначил, не добавляло ему прыти.

Архандарик — длинное, двухэтажное здание с балконами, полуподвальным помещением, веревками бельевыми, на которых сушилась вперемешку разнообразная одежда.

Архандаричный отец, лет сорока пяти, веселый и желающий казаться строгим, встретил их в своей конторке с недоумением. В списках приезжающих они отсутствовали, как и должно было быть. Келья нашлась все же, после звонков по мобиле руководству и некоторых консультаций за закрытой дверью. Но прежде их усадили за стол и добрейший из отцов вынес две стопки водки и по кружке кваса.

— Утешеница. С дороги полагается. Вот, сухарика извольте.

В одну минуту отец расспросил о житье-бытье и городе Петербурге. Пес виртуозно излагал легенды за обоих, так что Саша дивился метаморфозе, произошедшей с хозяином. Речь того стала благообразной и метафоричной. Легко и непринужденно он касался духовных вопросов и так же виртуозно перескакивал на другие темы.

— Пошли в келью. Больше не нальют, — наконец пошутил он, и отец, удовлетворенный, оставил их со словами:

— Сейчас отдохнете с дороги, потом вечеря, короткая. Потом трапеза, потом немного отдохнете и опять в храм. Вам покажут.

Отец не узнал Пса. Лишь однажды мелькнуло какое-то воспоминание и ушло. Так, привиделось.

Двадцать третий номер кельи — это в самом конце коридора. Икона Святого Пантелеймона, две койки с пружинными сетками, чистые простыни, графин для воды и небольшая керосиновая лампа.

— Лампа есть, — обрадовался Саша.

— Здесь время византийское. То есть полночь при закате солнца. Свет в кельях выключают в восемь вечера по московскому примерно времени. Можешь прочесть объявление на стене. Приемники, фотоаппараты, магнитофоны, алкоголь, рубашки с короткими рукавами — все в прошлом. Это тебе не в Дафнии водку жрать.

— Кто бы говорил.

— А кто бы слушал. Попил я твоей кровушки?

— Прощаю я тебе.

— Что прощаешь?

— Ты же ближний? Вот я тебе и прощаю. А на том свете с тебя ремней нарежут. И за Дафнию, и за Кариес.

Саша мужал на глазах. Но только не менялся в главном.


Саше неумолимо хотелось помыться, но без инструкций Пса, совершенно блистательно разбиравшегося и в кабацком деле, и в духовном, а в каком еще и подумать страшно, это было затруднительно.

— Пес! Песка!

— Чего тебе?

— Я писать хочу…

Пес встал с койки, сделал свирепое лицо и ответствовал.

— Здесь нет ни Псов, ни других тварей. Я — брат Алексей, ты — брат Александр. Там, в храме, отцы и братья. Ты в церкви-то, что делал? В русской?

— Свечки ставил.

— Молился?

— Там, под иконами молитвы приведены. Я повторял. Читал про себя.

— Ну, хоть так… «Отче наш» не знаешь?

— Начало только…

— Выучишь. Будет время. А еще греческие молитвословы трактуешь. Балаган какой-то.

Они посетили санузел, совершенно комфортный, и душ, и прочее. Только вода холодная, но при жаре и треволнениях даже полезно. Брат Алексей отмылся, вычистил зубы, собрал грязное белье в пакет и сопроводил брата Александра назад, в келью.

Там ликбез продолжился.

— Православный храм делится на три части — алтарь, средний храм и притвор. Алтарь означает Царство Небесное. Христианские храмы строятся алтарем на Восток. Там восходит солнце. Алтарь — самая важная часть храма — здесь совершаются священнослужителями богослужения и находится главная святыня — престол, на котором таинственно присутствует сам Господь и совершается Таинство Причащения Тела и Крови Господней. Это особо освященный стол, облаченный в две одежды — нижнюю, из белого полотна, и верхнюю — из дорогой цветной ткани. На престоле находятся священные предметы, к которым могут прикасаться только священнослужители. Алтарь отделен особой перегородкой, иконостасом. Там иконы. В ней трое врат — средние Царские врата, потому что через них сам Иисус Христос проходит к чаше со Святыми Дарами. Боковые двери — диаконские. Сам понимаешь, для кого.

Звон била прервал лекцию — «Вечеря!»

— Ну вот, брат, пошли, время пришло.

— А, может, я это… тут побуду?

— Я тебе побуду. Пошли. Ты уже опытный.

Садилось солнце. Часы на башне показывали византийское время. По внутреннему двору потихоньку двинулась братия, к лестнице, наверх, прикладываясь к Силуану, Пантелеймону, Богородице. Приложился брат Алексей, приложился и брат Александр, сам себе изумляясь.

— Это церковь Покрова Богородицы, брат.

— Ага… — ответил Саша.

В храме еще светло. На скамеечках сидят старцы, совершенно прозрачные и тихие. На вид им лет по сто, а, может быть, так и есть.

— Это стасидии, брат, — шепнул Алексей, — если устанешь, можешь присесть. Дозволяется. Если совсем будет не в мочь, дам ключ, пойдешь в келию.


Алексей в череде монахов и паломников прошел малый круг и приложился к распятию, иконам, а Саша за ним. Он не понимал толком, зачем это и почему, однако делал все, вслед за своим то ли товарищем, то ли хозяином. Наконец они присели, за спиной у них — дедушка с тетрадкой, слева — компания паломников и монахи. Потихоньку началась служба. Основные события истории Ветхого Завета ожили и овеществились.

Алексей слушал стоя, изредка крестясь и наклоняя после голову. Саша делал то же самое. Полтора часа пролетело так, что он и не заметил. Померк свет за окнами, потихоньку братия потянулась из церкви, опять прикладываясь к иконам. Впрочем, делали это не все, как и не все крестились во время молитвы, о чем Саша решил спросить позже. Теперь путь их лежал в трапезную.

Все стояли возле своих мест. Трапезная, рассчитанная на несколько сотен монахов, была расписана, как храм. Места архиерея и игумена были во главе стола, чуть на возвышении. Посреди стола — большое изображение двуглавого орла с царской короной.

Саша рыскает по столу глазами. Маслины в мисках, винегрет, масло, хлеб, вода в кувшинах, суп в кастрюлях и второе в мисках. Греча с двумя огурчиками. Сравнивает с греческим монастырем и находит отличия в лучшую сторону. Наконец благословение на еду и питье получено, и все садятся. Монахи впереди, паломники в конце стола. Звенит колокольчик и чтец с возвышения, слева от начальников, начинает звонким голосом читать Жития Святых на этот день. Хозяин рядом, он и супу ему подливает, и меда паечку придвинул. Тут чайничек поднесли — какао. Саша приободрился. Звенит колокольчик, и все встают. Благодарственная молитва. После благословения все покидают стол.

Во дворе воздух просто чуден. Братия неспеша направляется в кельи.

— О чем думаешь, брат? — догоняет его Алексей.

— А рыбу они здесь ловят?

— А ты их сам спроси.

— То есть как?

— Да подойди и спроси. Про наживки, про воблеры.

— Какие воблеры?

— Ну, чем ты там ловить собираешься?

Саша не понимает, то ли смеется хозяин, то ли санкционирует опрос. Они приходят в келью и падают на свои койки. Матрасы тонки, а пружины ощутимо тревожат бока. Монах не должен прибывать в неге. Вот они, там за дверью, идут по коридору, говорят тихо и исчезают за дверьми, в кельях.

— А где они деньги берут? С туристов?

— Нет здесь туристов. Паломники.

— А мы кто?

— И мы.

— Мы-то рылом не вышли…

Под ворчанье соратника Пес засыпает…

— Лабрит…

Это он, его спутник и оппонент. Совсем недавно слез с лианы, но такие, по мнению уфологов, хранят память о Сириусе и чертят пути межзвездных перелетов, жрут червей и пьют неразведенное болотное пиво.

— Лаби, лабина чужой бабе… Как тебе, рыцарь, латгальские телки? Или предпочитаешь видземских? Откликнись, рыцарь?

Псу откликаться не хочется. Хочется забыть эту рижскую импровизацию. Но только потусторонний телевизор вклинивает свою постылую картинку в видеоряд этой ночи. Начинает выдавать чеканные, словно с конвейера, фразы, синонимы, реминисценции… Это уже не сон, а агитпроп какой-то. Но не раскрыть веки, не пошевелиться, не крикнуть. Вот если бы перекреститься, но и это невозможно. Крепки узы злобного и конкретного сна. Только что и хватает сил каналы переключать…

В этот раз ведущая, злорадная девка, беседует о проблеме национализма с ветераном «сопротивления», хорошо известной по трансляциям со съездов давным-давно разогнанных депутатов, уже подзабытой было дамочкой, шагнувшей в свое время к вершинам власти так высоко, что не вернуться уже вниз и от земли толком не оторваться. Но вот она, живая и здоровая. Чуть располневшая, чуть постаревшая, отвечает на вопросы.

— Как мы все же должны толковать понятие национализма сейчас? В наше «пикантное» время?

— Точное определение национализма сформулировать невозможно. Разные люди, разные времена, разный контекст.

— Но есть же какое-то классическое определение?

— Из Большой Советской Энциклопедии следует, что с национализмом на просторах «бывшей» Родины покончено после Второй мировой войны. Тот же Ленин неоднократно говорил, что национализм нельзя отделять от шовинизма. Это лишь реакция малых народов на шовинизм больших народов.

— Каковы же были причины той защитной реакции, которая стала реакцией не защитной, а нападательной? Форвардной?

— Сейчас это уже все под флером прошлого времени. Прежняя экономическая система «ложила с прибором» на природу нашей республики, на ресурсы. Выкачивала их и уничтожала. Да не только нас, маленьких, положили под каток этот гигантский. Все народы бывшего Союза находились в таком состоянии. Видимо, сработал инстинкт самосохранения. Союзные ведомства были похожи на раковые опухоли.

— Но ведь сейчас-mo мы живем в суверенном государстве.

— Не надо иллюзий. Суверенитет начнется еще не скоро. Сейчас мы скованы по-прежнему одной цепью.

— С узбеками?

— Да с теми же чеченцами. Если Москва захочет, она и Ригу превратит в кладбище. На это у нее сил хватит. И никакое мировое сообщество за нас не заступится.

— Что так мрачно? Хорошо. А вот искусство? Культура? Проникновение культур? Как с этим было тогда и сейчас?

— Наша и русская культуры абсолютно равноценны. Я имею в виду не количество и территории, а качество.

— Смелое заявление.

— Равноценность культур и их естественная открытость друг для друга являются естественным препятствием для национализма. Но существуют какие-то ограничители. Раньше все национальные культуры были втиснуты в какие-то странные рамки, установленные Центром. Вспомните все эти юбилейные передачи к семидесятилетию Октября.

— Вы словно только что на машине времени перенеслись из той эпохи.

— А я и не уносилась. Та эпоха все продолжается. Она в нас, а мы в ней. Извращенные отношения были нам навязаны. Ленинская концепция двадцатых годов была прекрасной. Народ наш развивался свободно. В советские времена латышские советские учились в школах, читали газеты и журналы на своем языке.

— А теперь разве не так?

— Теперь немного иначе. Нынешняя власть в Риге жестко контролируется Москвой. Мы опять становимся союзной республикой.

— Вы сегодня неподражаемы. Столько смелых заявлений! А латыши? Как у них с тем, глобальным, национализмом?

— И мы не ангелы. Мы и сами можем назвать таджика «черномазым». Украинца — «хохлом».

— Ну, это не очень обидно.

— Хотя мы и сами строим для себя тюрьму, называя русских, белорусов и хохлов русскими. Нельзя допустить, чтобы они объединились. Тогда на многие годы, на век, пожалуй, можно забыть о нашем маленьком рае.

— Нет, вы сегодня неподражаемы.

— Но ведь и нас за границей до сих пор называют русскими. Рига — это у них какой-то пригород Санкт-Петербурга. Да и его они называют Ленинградом.

— А что о связи национализма и экономики?

— Прибалтика развивалась не так, как хлопковые или бараньи республики. Но инерция мышления, тормоз именно в русской среде, пустила корни. Я имею в виду общий уровень образованности. Многое дала перестройка. Но русские так и не поняли, зачем она, откуда взялась и куда делась. Разве может нормальный народ позволять вытворять с собой такое?

— Вы считаете перестройку ошибкой?

— По отношению к латышам это подарок Божий. Для русских — это катастрофа. Но они сами ее заслужили. Мне не жаль русских.

— Спасибо, наше время заканчивается.

— Еще тридцать секунд. Бурная борьба против национализма с русским лицом есть сейчас лишь дымовая завеса, чтобы скрыть от народа близкий кризис нашей экономики и идеологии. Русские возвращаются. Люди, будьте бдительны…

Давненько Пес не слушал такого с экрана потустороннего ящика.

Телевизор этот, то ли приснившийся, то ли опять материализовавшийся, по ехидному умыслу прилепившегося к нему немыслимого душеприказчика шипел и хрюкал. Уже ощутив силы и протянув руку, чтобы выключить его, он увидел свой любимый рекламный клип, а после началась передача на русском языке. Важная девица вела репортаж из зала Дома художников Риги. Тот, о ком шла речь, художник из Бельгии Мизер Датун. Камера плывет вдоль полотен. Течет разговор.

— Наша аудитория уже знакома с вами по нескольким публикациям в республиканских журналах. Но вопрос неожиданный, может быть, для вас. Каковы ваши политические пристрастия?

— Я совершенно железно и определенно отделяю искусство от политики. Создавать политику посредством искусства или наоборот — невозможно. Это есть иллюзия и заблуждение. Могу только сказать, что латышские политики ведут свою игру на грани искусства и весьма в этом преуспевают.

— Спасибо за комплимент.

— Вы, конечно, знакомы с теорией Байса? Как вы относитесь к некоторой реваншистской модели восприятия его творчества?

— Нет. Все не так. Байс вовсе не реваншист. И что из того, что он популярен сейчас в Германии? Во времена придворного творчества искусство несколько другое, чем во времена ренессанса или готики. Но сегодня искусство воспринимается гораздо шире, чем в любую из эпох. Мы пришли ко временам, когда лишь игра в новации считается искусством. Как бы интересно это не было, но это всего лишь версия. А дилетанты, так расползшиеся… есть хорошее русское слово «косить». Вот они косят под художников. Другие под политиков. Но опять же и грань тонка, и границы зыбки.

— А что вы можете сказать о границах искусства Латвии?

— Ну, оно, конечно, безгранично.

— Спасибо на добром слове. Еще один вопрос! Согласны ли вы с тем, что ценность искусства все ниже, но все мощнее его роль посредника. И в этом случае, какова в общеевропейской модели роль латышского искусства?

Пес переключил канал. И попал на новости.

Уборочная, бизнес. Международный блок. Вот Москва-город и убийство какое-то. Это уже интересней. Кого убили — не понять — но вот здание что-то слишком знакомое. Здесь он бывал. Если только он не ошибся.

Вот уже пошел спорт, вот погода. Смутное какое-то беспокойство пришло к нему и поселилось. Он прошелся по программам. В Москве — музычка, джазок, попсулька. Вот новости. Тошнотворные и привычные. Он покинул кокон своего сна и вышел на улицу. Ту рижскую улицу другого времени.

И если бы Саша сейчас встал и дотронулся до его тела, то пришел бы в ужас недоумения. Не было его сейчас в келье. Он был в другом месте и в другом времени.

…Хотелось дождя. Но погоды выдались на редкость предпочтительные. Хоть бы какое-то подобие тумана или мороси. Он прошел пешком через половину города, остановился, посмотрел в небо, вздохнул тяжело и неприятно и на троллейбусе отправился назад. Это был один из первых троллейбусов со всем набором пассажиров — девица с ночной прогулки, с сумочкой, платье в горошек, и блудом, сочащимся из слипающихся глаз. Мужики какие-то невнятные и дядя в хорошем костюме. Куда и зачем едут — неведомо. То ли домой, то ли из дому.

Менялось все и едва ли не с точностью до наоборот.

Не было уже в миру оппонентов, кроме того, постыдного папуаса. Остались ошибки. Остаток жизни прорисовывался криво и незамысловато. Та командировка стала последней, рубежной. Он вернулся, сделал свое дело, и уйти бы. А он, не заметив ухмылки на роже своего вечного спутника, ввязался тогда в целую гражданскую войну, по собственным правилам, без стратегии и тактики. Авось, кривая вывезет. Он же не просил возвращать себя с того самого света, с лугов и из садов, оттуда, где предварительный суд уже свершился, а на главном у него и шансов-то никаких…

А потом пошли инсценировки Черной Рожи и кого-то другого, присутствие которого он стал ощущать в последнее время. То дуновение воздуха, то шелест крыл. Пса словно раздирали надвое, вернее, тянули наверх, не очень считаясь с тем, что к ногам его была намертво пригвождена основательная чугунная чушка.


Потом он вернулся в келью и проснулся от звука била. Звали в храм…


ПОСЛУШАНИЕ

Лук удался на славу. У Пса в руках тяпка и у Саши. Тяпки не такие, как на необозримых просторах русских огородов, — неудобные для размашистой национальной работы. Ручка толстая, длины неправильной. Самопал. Сделано в Греции. Поле луковое весьма обширно, навыки прополки у Саши есть, но какие-то странные. У Пса отсутствуют начисто, но он учится всему споро. Послушание это получили они утром. Подошел молодой отец, спросил, какие планы, на экскурсию собрались или можно поработать. Конечно, на огород лучше. Можно и другое что. Но сегодня огород. С ними еще румын. По-русски ни уха, ни рыла. Стоит со своей тяпкой, оглядывает окрестности.

Земля здесь, опять же, худая. Суглинок какой-то. Солнца много, море рядом. Только зимой ветра уносят тонкий слой наработанного грунта. Огород длинный, овощи всё, еще дальше — бахчишка, а вот и земляника. Но тяпать-то нужно.

— А что, брат Александр, не хотелось бы тебе тут остаться?

— На огороде?

— В монастыре. Молись себе, спи, тяпай. От грехов разгрузишься.

Саша задумывается, нечаянно срезает стрелку лука, оглянувшись, ставит ее на место, присыпает землей. По тропе, на краю огорода проходят значительные с вида отцы, кивают в сторону лукового поля, к ним бежит хозяин огорода, что-то объясняет, вынимает из кармана рясы бумажку какую-то, отдает, и потом опять тишина и покой.

— Ты пить хочешь? — спрашивает Пес.

— Нет.

— А я выпью.

Пес идет к крану. Долго пьет, отдыхает, пьет еще. Потом возвращается, предлагает постоять, опершись на орудия труда, поговорить. Пес два дня не пил ни вина, ни пива, ни водки. Саша понимает, что природа должна взять свое и страшится этого. Уйдет хозяин по тропе в Дафнию, снимет номер, вечером сядет опять, с узбеком, на море будет смотреть, про налоги и оптовые цены говорить, чтобы узбеку приятнее. А он, Саша, один пойдет в храм. Там хорошо, но только страшно. Надо же такое приключение было найти. А хозяина одного отпускать нельзя. Без него он сгинет. Не совсем сгинет, а освинячится, деньги потеряет. Саша уже прикопил кое-что. Мелочь некоторую. А если хозяин не заплатит, то обидно. Вот потеряет деньги и не заплатит.

— Я бы тут пожил. Несколько дней.

— Это хорошо. Ангелы сейчас радуются.

— Чего им радоваться?

— Любого человека, который сюда стремится, бесы держат. Причины всякие возникают, болезни, глады и моры. И здесь они, рядом.

— А какие они, бесы?

— Такие, как на картинках и в сказках Пушкина. Те, что в фильмах — профанация. Старцы их видели и оставили подробное описание. Мохнатые, с пятаками, хвостами. Вонючие.

— Шутишь.

— Ты литературку почитывай. А то рыбалка, да браконьеры. Или у братанов спроси. У тебя же уникальное свойство знакомиться.

— А в храме они есть? Бесы?

— В храме их не меряно. Вот только когда все отцы становятся в центре в круг, там их нет. Туда они попасть не могут.

— А на огороде?

— И на огороде. Однако, давай тяпать. Вот румын уже норму сделал. Так стоит.

Подошел начальник огорода, осмотрел фронт работ, клубнички предложил, по ягодке, они отказались.

Хорошо принять душ после работы, переодеться в чистое, постираться, повесить белье на веревке, там, где и все. Потом попить воды и лежать тихо, ждать службу.


Однако долго лежать не пришлось. В дверь поскреблись, Пес выглянул и отправился на переговоры. Вернулся он скоро.

— Как насчет земляных работ?

— Подходит. Лопатой я готов. Сейчас?

— Ага!

Они снова отправились на огород. Там уже стоял маленький трактор и два монаха нагружали землей, сухой и серой, тачку. Потом тот, что помоложе, катил ее по доске и вываливал в тракторный прицеп.

— Бог в помощь, — приветствовал Пес монахов.

Очень ловко орудовал лопатой и кирочкой тот, что повзрослей и повыше.

— Земля у нас тут замечательная. Суглинок. Ракушки, камни, — начал он знакомиться, как будто дело происходило в колхозе каком-то на осенних работах для интеллигенции.

— Зато солнышка много, — влез тут же Саша со своим крестьянским видением, — а куда везем?

— Там, у архандарика, решили еще клумбу расширить. А где-то я вас видел, товарищ? — обратился он к Псу.

Был тут Пес давно и с другими чертами лица. И веса в нем было килограмм на десять менее. И многое другое. Отца этого Пес, естественно, помнил. Знал, кем тот был в миру. Из какого города.

— Ошибаетесь. В первой мы.

Саша рот, было, раскрыл, но Пес его тяпочкой аккуратно тронул по ноге, Саша совсем про другое сразу заговорил. На ходу, ловил, подлец, навыки.

Работали далее безсловесно, недолго и яростно. Нагрузили один прицепчик, потом другой, второй парень, молодой совсем, с лицом чудесным, редким лицом, даже среди иноков, поблескивая очками, отвез землю и вернулся.

Работа была та еще. Камни, суглинок вечный, кирпичи…

— Раньше купцы сюда чернозем баржами возили. Хоть чуть-чуть бы землицы кто забросил — пожаловался старший по земляным работам монах. Встал он, на лопату оперся и повел допрос неформальный. Откуда, зачем, да куда. Пес Сашу на авансцену выпустил.

— Каргопольские мы, — и будто бы у него перед глазами открылась брошюрка туристическая, — Каргополь получил официальный статус города в тысяча шестьсот тринадцатом году, хотя впервые назван таковым в документах четырнадцатого века. К семнадцатому веку в Каргополе насчитывалось более двадцати храмов, из них лишь один каменный — Христорождественский. В тысяча шестьсот двенадцатом — четырнадцатом годах Каргополь трижды осаждался польскими войсками. Нападавшие не достигли в этом деле никакого успеха, а жителям города за заслуги перед Отечеством была дарована царская «Похвальная Грамота». В ней говорилось, что горожане «литовских людей побивали и многие городы и волости от воров очистили и преславные победы везде показали».

— Стоп! — Приказал Пес. — Ты откуда все эти даты помнишь?

— Пес его знает. Припомнились. А вот про Болотникова особо…

Только в этом месте разговор отцу наскучил и он, поблагодарив паломников за труд, попросил их отправляться на отдых. Дело шло к вечере и трапезе.


— Ты что же, как экскурсовод себя ведешь? Ты же к людям допущен. Ты с ними по-человечески говори. Просто. Ты откуда это знаешь?

— Дело было так. Требовался в туристическую фирму гид, — отвечал Саша.

— Ну?

— Я историйку подучил. В голове ничего, кроме рыбы, не лежало. Знания крепко сели на болты.

— Ну и?

— Не взяли.

— Почему?

— Знания языков не было.

— А много ли туристов из-за бугра?

— Вообще никаких.

— И что?

— А потом они сами закрылись. Разорились и закрылись. Директора искали долго. Кассу спер. Нал, безнал, как там у них?

— А экскурсоводы-то есть в городе?

— Да как же без них? Бабы. Грамотные. Симпатичные. Родственники, знакомые.

— А у тебя что, знакомых нет в городе?

— Да я как-то сам по себе…

Они снова приняли душ, переоделись в чистое, прилегли. И тут било. Вечеря…

Нужно идти в храм, а как-то и не хочется. Лень наплывает. Мышцы сладостно потягивает, клонит в сон. Пес медленно вплывает в сон, уже обозначилась та самая, гнусная и реальная рожа, и ящик «Электрона» львовского, а именно из того реликтового аппарата входит в комнату паскудная голограмма, но незнамо как все прекращается. Это Саша будит его.

Пес встает. Полумрак от керосиновой лампы, тонкое движение теней за окошком. Это братия пришла в движение. Он выходит в коридор. Прямо, налево, прямо, направо. Холодная вода так кстати. Он долго держит голову под струями. Потом вытирается белым толстым полотенцем и идет назад. Саша сидит на коечке, маленький какой-то, тихий.

— Выше голову, сталинский сокол.

— Почему?

— Ну, ты же за народ? Против реформ?

— Че ты дуркуешь, Песка?

— Не обижайся. Готов?

— Да.

— Пошли.

По двору, слушая море, а оно нынче неспокойное, потом наверх, по лестнице, ощущая ступени сквозь подошвы. Камень, по которому шли веками то ли люди, то ли ангелы. Худому человеку долго ходить по этим ступеням не дадено. А, может, и дозволят, чтобы других испытать. А потом — не обессудь…

В храме полумрак. Они идут к своим стасидиям, но там уже пришлые. Паломники свежего заезда. Они не в обиде. Места всем хватит. Пес уходит влево, в глубину, становится, опершись на подлокотники, голову наклоняет, закрывает глаза. Саша, сзади, вглядывается в глубину храма, в отблески свечей на окладах, в теплые пятна лампадок, ловит голос чтеца. Монахи поют первый ирмос… Он еще и слова-то такого не разумеет. Но дрожь по телу ощущает. Еще одна заблудшая душа, кажется, вернулась домой неизъяснимым образом. Сердце приходит в умиление и хочет улететь куда-то вверх. А ему кажется, с устатку улетает. День выдался непростой. А за стенами ротонды — море. Ветер бьется в стекла цветной мозаики. «Помилуй мя, Боже, помилуй мя…»

Но на трапезе опять появился Викеша. Сидел он за столом раскованно, как-то непринужденно. Словно тамада на застолье. Вот-вот встанет и произнесет грузинский тост. Пес видел это, ел плохо, супу похлебал и какао выпил с хлебом. Хлеб нынче особенно удался. Пшеничный, еще теплый.

После трапезы Пес отправился просить послушание.

Вначале выпало с албанцами на лесоповале. Отвели приятелей в архандарик, посадили за скамьи. Монашек, по акценту серб, готовил им в дорогу литр кваса и маслинок банку. Хлеба не пожалел. Того самого, что утром отведали. Потом они долго сидели у складов, на бревнышке, ждали, когда что-то там с машиной решится. Наконец из «штаба» пришла коррекция планов. Албанцы — народ дикий, невоспитанный. Звену Пса дали другую работу. Туесок с паечкой отобрали и отвели на склад. Кирпича, кубов так двадцать, битого отсортировать и растащить. Те, что поцелей — налево, на поддон, а хлам ближе к двери, на вывоз. Третьим оказался мужик из Тюмени. Назвал себя инженером-геологом, рта не закрывал, тачку катать не хотел, балагурил и отлынивал. Оказалось, что хозяин склада, отец, лет так в полтинник, ситуацию контролирует, и вскоре они остались вдвоем. Саша тачку катал мастерски, Пес жил не рвал, накладывал не спеша, сердце слушал. Но дело продвигалось.

Потом они ехали с отцом на джипе в отдельно стоящее строение, коробки с электроарматурой таскали, розетки, выключатели, лампы, кабель и прочую нужную дурь.

— А кто парень этот? Что побыл да ушел? — спросил Саша.

— Паломник. Давно здесь.

— И что делает?

— Их целый выводок. Сиделые.

— И давно здесь?

— С месяц. Работать не любят.

— Молятся?

— Через раз. Спят. По окрестностям шастают.

— И терпите?

— А они нам худого не делают. Насчет денег не спрашивайте. Не знаю.

— Сказал — инженер из Тюмени.

— Значит, про Тюмень знает. От кого-нибудь. Или бывал там.

— А инженер он?

— Откуда мне это ведомо? — посмотрел отец на Сашу ясно.

Ведомо ему было все.

— А можно спросить про дерево? — озадачил Саша отца прямым вопросом.

— Про древо жизни? — заподозрил неладное отец.

— Про оливу.

— Какую оливу?

— Пантелеймонову.

— А, про это, пожалуйста. Видели, где была?

— Да. Вчера показали.

— А историю?

— Нет.

— Ну, слушай. В монастыре растет маслина, которой лет поболе ста. На том месте, где должны были казнить великомученика Пантелеймона, росла старая маслина. Вот привязали его к ней, чтобы голову рубить. Но он еще не закончил молитву. Один из воинов все же ударил святого по горлу. Меч сделался мягким, как воск, и не причинил Пантелеймону вреда. Тогда воины упали на колени и стали просить прощения:

— Ничего не бойтесь, — сказал Пантелеймон, — и делайте, что приказано. Я закончу молитву, и вы выполните приказ царя.

— Мы не сможем, — отвечали воины, — у нас рука не поднимается. Бог нас накажет.

— Если не исполните приказа, не получите милости от Христа!

И так он это сказал, что никто не ослушался. Он закончил молитву и позвал их:

— Начинайте.

Голова покатилась по траве. И совершилось чудо: из раны вместо крови потекла белая жидкость — как молоко. А когда она впиталась в землю под маслиной, на сухом дереве появились плоды. И те, кто брал и ел эти маслины, исцелялся от любых болезней. Царь тогда велел срубить и сжечь маслину вместе с телом Пантелеймона. Огонь не тронул тела, которое нашли под пеплом догоревшего костра. А потом на старом корне выросла новая маслина. Маслины растут по две тысячи лет. Молодая поросль питается от того же корня. В результате получается сплетение корней и сросшихся стволов.

От маслины святого Пантелеймона русский монах лет сто тому назад принес косточку на Афон и посадил у нас. Косточка проросла. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году был пожар.

— Слышали.

— Ну, да. Тогда сгорела добрая половина корпусов.

— Говорят, поджог.

— Это нам не ведомо. Сгорел и корпус, возле которого растет маслина. Вон его развалины. Там, за маслиной, вдоль стен, монахи поленницей укладывали заготовленные дрова. Загорелись поленницы дров, окружающие маслину с двух сторон. Вся была объята пламенем… Но ни один листик не сгорел, хотя температура была адская. Дрова превратились в пепел, сгорел корпус, а маслина стояла. Монахи и даже паломники, с молитвой съедавшие ее плоды, исцелялись ото всего. Но потом она засохла. И так неожиданно.

— Почему?

— Знак, видимо. Конец времен.

— А где дерево?

— На крестики пустили. Пять евро. В лавке продают. Большую силу имеют.

— Всем?

— Конечно всем. Там еще свежий росток пошел. Надежду обозначил. Не все так плохо. На завтра какие планы?

— На гору собрались, — ответил Пес.

— Я не был. Тогда отдыхайте. Потом расскажите.

— А как туда тропы ведут? Откуда?

— Отовсюду.

— А я думал, первым делом всех на гору отправляют.

— Нет. Не всех…

— А это… Конец времен, — настаивал Саша.

— Неведомо…


… Саша очнулся от короткого сна, что бывает иногда ближе к ночи. Пса в келейке не было. Он прогулялся в санузел, постоял под душем, постирался, переоделся. Ожидая найти друга на пристани, оказался, в конце концов, рядом с телефонной будкой. Мужчина средних лет с ребенком школьного почти возраста докладывали домой о благополучии.

— Бог в помощь! — поприветствовал их Саша.

— Привет! — отозвались они.

— А дорого ли звонить по карте в Россию?

— Сущие копейки, — ответствовал мужчина, — Александр.

— Откуда знаете?

— Что откуда?

— Как звать меня.

— Это я имя свое сказал. Александр большой и Александр маленький.

— И я Александр. Каргопольский.

— А мы с Запорожья.

— Украина — это временно оккупированная территория.

— Кем?

— Временным оккупационным режимом. При содействии хохлов.

— Однако… — задумался Саша большой. — А мы вот деньги собрали с соседей и поехали. Теперь за всех молимся. Записочек одних на сто евро.

— Да, ну… — не поверил Саша, — а почем записочка?

— Не помню. Сейчас прикину…

— Да ладно. В Запорожье почем позвонить?

— Дешевле, чем из Киева. Тут в Европе с телефоном полный аншлюс. Недорого.

— А в Питер?

— Да нет большой разницы.

— Я заплачу. Можно мне домой позвонить?

— Куда?

— В Каргополь?

— А где такой?

— Ну, ты даешь… Вологду знаешь?

— Ну да…

— Так рядом.

— Да звони. Денег не надо. А код знаешь?

— Нет.

— Ну, русский код? Как из Вологды звонить?

— Знаю… Нацарапан на аппарате.

— Ну тогда отсюда вот такой. Звони. Не очень долго. Мы тут рядом погуляем…

Длинные гудки совсем недолго звучали в трубке. На том конце явно ждали и надеялись.

— Ты где?

— Угадай с трех раз.

— Сань, ты в Волосово?

— Подале.

— В Вологду, что ли, унесло?

— Подале.

— Как подале? Саня, ты где?

— А бабло зарабатываю…

— Как?

— Бабки. Доллары.

— И много заработал?

— Достаточно. И еще заработаю.

— Ты пьяный сейчас?

— Здесь не пьют. Здесь монастырь.

— Чего?

— Монастырь. На море.

— На каком?

— Эгейском.

— Саня. Брось дурить, едь домой.

— Пока не могу.

— Сань. Арина понесла. Беременная.

— Ну… Уезжал, была в порядке.

— Почем знаешь?

— Ну… с виду.

— Тест делали. Влетела.

— И что?

— Не хочет.

— Чего не хочет? Ребенка?

— Избавляться не хочет. А дней-то совсем немного.

— Но опасно же?

— Это мне с вами опасно со всеми.

Короткие гудки…

Саша возвращается в келью. Било. Вечеря. Пса нет, как не было. Один на службу идти он не решается. Он ложится на коечку, смотрит в потолок и пробует молиться. У него не складывается ничего. Не получается, и он опять засыпает.


Пес в это время сидит в Карее, на пристани. Литр узы рядом, баллон рицины, неизбежные консервы, хлеб, печеная рыба, которую проставил собеседник. Это местный мужик. Занесло его сюда год назад, болтается по горе, то там поспит, то здесь поест, то где-то поработает. Звать Иван. Рыбу эту ему подарили туристы из Германии сегодня. Он с ними в кафешке сидел и много полезного рассказал. Иван вообще-то с Каунаса. По миру православному ползает третий год. От Сербии до Иерусалима. В голове каша. Лет так тридцати. Жены нет, родители, бывшие инженеры, в Литве маются, в собственном дому. Огородик и все такое. Паспорт у него просроченный и нужно ехать домой, возобновлять. Здесь он по большому доброму согласию местных органов внутренних дел, но велено съезжать, да поскорее. Только вот с деньгами туго. Если автобусами, то у него все посчитано. Нужно ровно двести евро. Пес сразу денег не пообещал, чтобы не было иллюзий. Разговор, однако, шел серьезный. Иван не монах. Вообще-то, странствующий монах — это сиромах. Он мечтает об этом.

— А бывал ли Иван на Каруле?

— А то… — и он задумывается.

Был я у болгар, как-то. Был три дня. Потом, в Зоографе, сел на пароход, до Дафни. Потом из Дафни мы на другом пароходике отправились на Карулю. Были мужики из Челябинска. Монахов иногда тоже колбасит. Это не грех. Винца треснуть, по горам пошататься. Так надо. И интересно, как спасаются там, куда попасть затруднительно. Там кельи и каливы на голых скалах. Это и есть Каруля. Там ничего не растет. Почвы нет вообще. Домики над обрывом, на высоте. Это на солнышке все, как лубок. А зимой? А ночью? А в бурю? Кельи домовую церквушку имеют. Каливы — нет. Так вот, я, потом монах, грек с Карули и еще один пацан из Орла, художник один, на пароме добрались до Зоографа и поднялись в горы по ущелью. А челябинские в другую сторону пошли. И вот что я скажу. Там меня зацепило. Как не цепляло ни на одной службе. А потом сон один был. Там как бы каменоломня какая-то. Будто после взрывных работ. За камнями — домик, ну, то ли из ящиков овощных, то ли из фанеры. Сейчас уже не помню. Он снаружи оштукатурен и покрашен, абы как. На веревке — бельецо. Огородик. В огородике грек копается. Отшельник. Я сел на камень, молитву коротенькую сотворил и, как бы… Не рассказать. Благодать… Ну, не могу объяснить. Как ветерок иного мира пронесся. Потом больше такого не было. Никогда. Вот по монастырям шатаюсь, молюсь, водку жру. Ну, не буду жрать. Ну, осяду на одном месте. А оно больше не придет. Я знаю. На службе только близко к этому. Даже по великим праздникам. В конце поста. Ведь было… Счастье… С чем сравнить? Вот я пол-Европы ногами обошел, на автобусах, на электричках, всяко, на дальнобоях. Нет у них этого. Лицемерие какое-то. Тупость. Нет благодати. Вот они и бесятся. Оттого, что знают про нее, а им не дадено. А ночью вывалишься где-нибудь на полустанке, под Шепетовкой, на срань родную посмотришь, и в лицах видишь не благодать, а предчувствие ее какое-то. Почему у нас святые есть, а у них нет?

— Ну ты, это, брат, хватил. У католиков много святых.

— Это какие-то дедушки из Диснейленда.

— Да ты узы обпился. Чего несешь?

— Я в семинарии учился два года. Поболе тебя книгами шелестел. Правило из исключения. У нас знаков и подвигов явлено тысячи. А в мире генерация не происходит. Общество святости не дает. Европеец на камни эти под солнцем смотрит, как на зоопарк. Он после Афона поедет в Израиль, а потом на остров Пасхи. Из любопытства. Не более того. Хотя есть примеры, когда цепляло. Оставались здесь и от Родины своей исторической отрекались. Хотя это тоже плохо. Родину нельзя оставлять. Нужно на нее возвращаться и исправлять все вокруг. Только без фанатизма.

— Европа тысячу лет назад впала в ересь. Уже привиделся им мираж зеленого.

— Ты молчишь, а потом как скажешь чего. Будто мазок даешь. Художник. Ты не художник?

— Я палач.

— Как палач? Киллер?

— Дался вам киллер. Палач, по Всесоюзному классификатору специальностей. А сейчас мораторий. Отдыхаю. Ладно. Я пошутил. Вот почему мы позволяем себе на серьезные темы говорить пьяными, в святом месте?

— А нам иначе нельзя. Отцы отмолят. А впасть в гламур на почве веры и всем вокруг, имею в виду в миру, мешать жить своей укоризной, это нельзя. У нас столько поколений сгинуло некрещеными. Эх, благодать у нас рядом с бытовкой и трамвайной остановкой. Ангелам тошно от нашей жизни, но они нас не оставляют.

Иван не ведал все же, о чем говорил сейчас. Два ангела сидели рядом на причале, свесив ноги, сложив крылья, и внимательно слушали монологи грешников. То, что люди вели себя неподобающе настоящим паломникам, их, естественно, огорчало, но в пьяных словесных упражнениях была истина или намеки на нее. Ангелы, должно быть, не всегда находятся в непосредственной близости от своих подопечных. У них достаточно других обязанностей, но когда возникает необходимость, они совсем рядом, только руку протяни. Ангелу Алексея надлежало сейчас быть при нем ежесекундно, а ангел Ивана приблизился так, за компанию. Но в одном они были единодушны. Если, скажем, бутылку эту сейчас просто дуновением воздуха уронить в воду, люди тут же побегут и купят другую. Две купят. А вот если проделать это где-нибудь в пути, так, чтобы достаточно далеко от магазина, тогда лень победит стремление к вину.

— Меня же Саша ждет, — вдруг вспомнил Пес.

— Кто это?

— Товарищ. В келье сидит. Или не сидит.

— В церковь тебе нельзя сегодня.

— Мне и в монастырь-то нельзя. Если тайными тропами. Сзади.

— И из кельи не выходить.

— Именно так. Мусор подберем и ходу.

— Я тебя провожу и назад. Мне туда путь заказан. Не пускают уже.

— Чего так?

— Работать не люблю. На огороде особенно.

— Это ты напрасно. Ну, пошли.

Примерно через полчаса недопитая бутыль выпала из рук Ивана и разбилась о камень. Ангел Ивана удовлетворенно взмахнул крыльями и отбыл, а ангел Алексея продолжил свое парение, чуть выше и левее.

Пес, аки тать, пробрался в келью. Саша даже головы не повернул на своей коечке. Смотрел в потолок и молчал.

— Не надо смотреть укоризненно, отдохнем, и на гору.

Саша молчал.

— Молчишь? Ну и молчи. Я там, на диспуте, истину искал. А ты должен был молиться. Подкреплять меня. Вот, сухарик тебе принес и апельсинку.

Саша встал и вышел. Он отправился на пристань и стал глядеть на небо.

Пес уснул мгновенно, как умел это делать, чтобы вскочить при первом ощущении опасности. Хоть спьяну, хоть с трезва.

Саша сбегал на повечерие один, попросил за Пса, послушал пение, покрестился. В келью он не торопился, а потом опять сел на пирсе. Хорошо ему было здесь.

Он думал о том, как вернется в Каргополь, денег привезет. Только что потом? Кроме озера и браги, двух дур малолетних и жены с надорванной психикой, ничего не было. Ее же дома нет никогда. Отчеты и балансы…

Оставалась еще церковь, но теперь он не понимал, как это, прилюдно придет туда, совместно с бабками древними и остатками народа, прилепившегося к храму, будет прикладываться к иконам, причащаться. Ага… Еще и это предстояло. А было не просто страшно, а страшно панически. То есть, поднявшись на гору и потом спустившись с нее, нужно было Пса загнать на исповедь и причастие. Один он с этим совладать не сможет. Иной мир оказывался вокруг. Как бы жизнь прошла, а ничего не произошло.

Он вдруг понял, что происходит непредвиденное. Киллер этот приехал сюда грехи с себя свалить. Как те урки, что не хотели тачку катать на послушании. А этот не может вино превозмочь. Вон как его корежит. Силы в нем столько, что на весь Каргопольский край хватит. А сердце, видно, еще потянет. Так, прихватило малость. Но не хватает чего-то. Он и сам не знает — чего? А не хватает благодати. Он и молитвы-то выучил по служебной надобности. И истории разные про иконы. Но и совести хватает с кривой рожей в церкву ходить. Авось там спишется. Однако, посмотрим, что будет на горе. Рыбы бы сейчас половить. Котопуза зачалить. Вот сколько стоит лодку взять на время?

Однако следовало идти в келью.

Эх, Арина-балерина… А, может, оно и к лучшему?


ГОРА

…Паром ткнулся тупой мордой в пристань. Служебные греки, до этого важно сидевшие и стоявшие, кто в баре, кто около рубки, словно игрушечные паяцы из коробочки, впрыгнули в свои должностные обличил. Была тушка — стал начальник. Скатился на берег грузовичок неопределимой марки, скатился со спин мулашек скарб и отправился в чрево морского судна, а главное — люди сошли на берег. Монахи, трудники-строители, отец, прозрачный и веселый. Из рюкзачка его торчали бутыли воды, батон, припахивало свежей рыбой. Был дедушка в лавке, теперь возвращается в скит. Когда опять выйдет в свет, неведомо. На праздник, если будут силы.

С полкилометра их подвезли в кузове, потом грузовичок остановился. Пес спрыгнул вниз, за ним — Саша.

— Туда? — спросил он у водителя, имея в виду гору.

— Ага, — кивнул тот, предполагая свое.

Здесь все дороги ведут наверх. А вершина — вот она, рукой подать. Они выбрали тропу поближе к главному направлению и, естественно, ошиблись.

Дорога понемногу утончилась, приобрела качества тропы, от нее пошли капилляры, не тропы уже, а следы передвижения бесплотных существ. Чьи тропы заросли терновником?

Псу было нехорошо. На пароме он успел засосать пару банок пива, одну за другой. Саша отказался. Теперь он искоса поглядывал на своего работодателя и пациента. Пот ручьями, воду начал пить немедленно, значит, предстоит веселый день. Сейчас на жаре его подсушит, лапы потяжелеют, голова, хвост… Вышли поздно, но по рассказам подняться к вечеру до Панагии ничего не стоило. Потом заночевать, и утром наверх. Там Метаморфоза. Слово-то какое. Никогда не задумывался он о его сокровенном значении. Жил себе, никому ничего плохого не делал и вдруг, вот это животное. Кузьмолово дурацкое, а потом Салоники. Жутчайшее из жутчайств. Котопузы. Ну, да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Там, на вершине горы, граница рая. Подпрыгнем и взлетим.

Крутая тропа обильно помечена мулами. На них албанцы возят наверх груз. Кому камешки, кому сухие строительные смеси, кому пайку. Албанцы здесь недавно. Раньше работу эту делали монахи… Теперь немножко можно платить албанцам, больше времени молиться. Хочешь сам тащить наверх элементы солнечной батареи — тащи. Хочешь куб кирпича — тащи. Но лучше займись другим полезным делом. Если албанцам не давать тяжелой и тупой работы, они найдут себе еще одно Косово. Славный трудолюбивый народец. Но, однако, отстроили половину Греции.

Поднимаясь и кружа, минуя пещеры и заброшенные строения, где человеку и на день остаться немыслимо, а что говорить о ночи или жизни, они потеряли первые силы и вышли к скиту. То есть Саша расходовал те силы, что реальны, а Пес те, что на виду. Там, внутри, спрятан генератор воли. Его, если надо, он расконсервирует. Саша об этом уже знал. А сдохнуть на горе ему не дадут, харей не вышел. Эту особую честь надо заслужить.

С виду садовый домик, огород, бочка для воды, и все бы ничего, если бы не находилось это все в каменоломне. То, что сегодня они на горе не будут точно, он понял. Они часа так два с половиной тому назад здесь уже были, на этом самом месте и тропа привела их вновь сюда.

Осторожно и бережно Пес сделал имитацию движения в сторону жилища. О том, что оно обитаемо, говорило хотя бы сохнущее бельецо на шнуре, подвязанные кусты помидоров и виноградная лоза вдоль забора. Монотонное пение молитвы. Значит, хозяин дома, вот только потревожить его трудно решиться. Наконец скороговорка внутри стихла, скрипнула дверь на штырях и толстой резине и высунулся монах.

Пес загомонил по-английски, по-гречески, движения руками проделал, жесты всякие, покивал головой. Это вам не стэйки заказывать и пиво. Это спрашивать про путь к истине.

Монах снова скрылся, опять раздалась молитва, теперь отчетливая. Наконец он вышел и знаками позвал за собой наверх. Минуты через три обозначилась тропа, круто уходящая вниз, к заливу.

— Панагия, Метаморфоза, — снова попробовал добиться инструкций Пес.

Монах ласково закивал головой и твердо указал вниз.

Они попрощались, и он исчез в терновнике.

— Это, брат, Катунаки.

— А идти куда он велел?

— К Анне. Но не наверх. Или путь заказан или дело к ночи. Он прав, пожалуй. Мы тут только к бесам угодим в объятия. Они в сумерки только и ждут, кого слопать.

Саша икнул.

— Ты икай, не икай, сегодня нам на горе не быть. Заказано.

Тропа шла на запад. Море необъяснимо возникало за поворотами на уровне глаз. Куст, камень, небо, море, куст. Внимательное солнце сопровождало их к скиту Святой Анны.

— Святая Анна, кто она?

— Сие мне не ведомо.

— Плохо. Святая праведная Анна — мать Богородицы. Тут ее стопа хранится. В девятнадцатом веке перенесли. Ей посвящен и соборный храм скита.

Над морем, чуть не на отвесной скале — кельи с плоскими крышами…

Тропа сворачивает направо и исчезает. И за поворотом — чудо. По склону хребта, как соты медовые, как игрушечные домики, террасы из калив и келий. Рощи лимонные и апельсиновые, и плоские крыши домовых церквей… Игрушечные крестики.

— Хочешь, Саша, здесь жить?

— Чего пристал, Пес?

Саша обиделся, на ровном месте балагурство оказалось неуместным. Гора вступала в свою власть.

В верхней части, как бы это назвать, не поселка же и не деревни, не населенного пункта… ну, как бы там ни было, возвышался главный храм. Почти на обрыве с трех сторон — стена из серого камня. Рядом с храмом над пропастью нависло красное здание. Они стали спускаться по горной тропе в тени деревьев. Жара и кустарник остались наверху. Красное здание оказалось архандариком. Молодой монах, веселый, кофе варит на плите, лавчонка открыта, у стены, в тени — мужики. Не паломники. Работяги. И не греки.

— Албанцы, — поясняет Пес, — а кто же еще?

Во дворе, под ясным афонским небом их пригласили за стол. Яйца, оливки, хлеб, яблоки, кофе. Саша достал из рюкзака баллон с остатками рицины, Пес кивнул. Вышло по кружке. Монах посмотрел укоризненно, и они быстренько выпили.

— Все. До возвращения с вершины сухой закон, — объявил Пес.

— Кто-нибудь нацедит из баклажки наверху — и нарушишь.

— Если только туристы. Немцы. Но я с лютеранами не пью.

— Я запомню.


Свет волшебный, свет ласковый от разноцветных огоньков лампад и свечей. Как праздничная елка в сумеречной комнате. Как в детстве. Пес с Сашей приложились к иконам, припрятались в свободных стасидиях. На клиросе прибавили огня. Пошла всенощная. Запели греки. Поплыли струи кадильного дыма. Зазвенели бубенцы кадильницы…

Сашу подхватили прозрачные шестерни времен. Он отчетливо загрустил. Немного погодя Пес вывел его из храма. Вставать нужно было рано, требовался отдых. Тем временем во дворе архандарика пили бесконечный кофе албанцы, греки и еще абы кто. Много всякого народа перемещается по горе. Если они здесь, значит, так нужно.

А ночью опять накатила на Пса ненавистная Латвия. Краевед…


Пуммерс считал все это розыгрышем, прикидывая, кто из коллег мог сподобиться на такое, но пока это ему не удавалось. Лихая шутка. Смешно.

— Вот отличное начало для рассказа, — продолжил Пес.

— Неплохое. Мы изучали свежий знак. И наткнулись на совершенно новое городище.

— Как это так? Вы же занимаетесь наукой этой много лет?

— Но открытия-то совершаются постоянно.

— Вы зря зарплату получали, если не знали про целое городище. Вы должны были исползать всю вашу Латгалию, которая, кстати, и не ваша.

— А, вот уж, извините.

— Это вы меня извините. Город Двинск захапали.

— Мы тут жили.

— Нет, здесь другие жили.

— Так мне рассказывать или нет?

— Конечно, рассказывать. Я отвлекся.

— Всего в трехстах метрах от найденной скалы со знаками оказались рвы, огромные камни, насыпи. Площадь — два гектара.

— Вот видите.

— Да это все было покрыто дерном, заросло.

— Неважно. Продолжайте.

— Место малонаселенное, лесистое, неровный рельеф, сплошные овраги. В тот день мы дважды проходили мимо городища и ничего не замечали. А потом пошло и поехало. Между двумя оврагами образовалась какая-то насыпь, вроде той, что у дорог, метров в восемьсот длиной, шириной метров до десяти. И все это заканчивалось торчащей в реке скалой. Причем, ближе к реке хребет каменный утолщался. Он стал походить на палицу. Вы из радикалов? Лимоновцы? Жириновцы? Перебор некоторый получается. Я домой хочу.

— Да бросьте вы…

— Ладно. Продолжим, а потом, как говорится, сочтемся славой. Для предков места лучше выбрать было затруднительно. Высота городища метров восемь. Оставалось предкам только прорыть ров и все готово.

— Глядите-ка как просто. И прорыли?

— Конечно. Ширина рва метров двенадцать, глубина — четыре.

— Да это же отлично.

— Что отлично?

— Отличный укрепрайон получится. Или ров для расстрелов.

— Вы думаете?

— Да. Продолжайте.

— И надо всем этим возвышается Черная скала. Так и назвали это все — Черное городище.

— Вот этим мы и отличаемся. У нас Белгород, Белград, Белоостров. У вас Черное Городище, Черновцы, Чернобыль, Чернолицин.

— У кого это у вас?

— У лютеран, католиков, ливов.

— Да какой же он католик, Чернолицин? И он ваш!

— Бросьте вы. Никакой он не наш. Он ваш. Лютеранский.

Эрнест посмотрел совершенно безумными глазами на Пса. Ему по-детски захотелось расплакаться. Ему не хотелось никаких лекций сейчас читать. Ни о каких тайнах истории беседовать.

Пес зевнул и положил пистолет на колени. Эрнест попробовал привстать.

— Сидеть! Рассказывать!

— А по какому праву?

— По праву сильного. Продолжайте.

— Тогда я продолжу.

— Вот и хорошо.

— Лучше не бывает. Городище вряд ли было моложе тринадцатого века. По всей видимости, городище оказалось в этом труднодоступном и не подходящем для сельского труда месте уже после прихода немецких рыцарей и было тайным укрытием и местом возможной обороны. Оно, несомненно, связано с теми древними знаками, что найдены неподалеку.

— Да вы показываете поразительные способности к логике.

— Знаете, к каким выводам пришли в Академии наук?

— Где?

— В Академии!

— Это еще при большевиках?

— Конечно.

— И что же они решили на партактиве?

— Камень, который был найден здесь, — тот самый старый латышский камень Мары. В летний солнцеворот, когда приходило время свадеб, люди разжигали здесь костры и бросали цветы в пламя, жертвуя их богам. А святая Мара соединяла руки жениха и невесты и поднимала их над огнем, а дым, как бы их венчал. Вот, смотрите. Крест Наваждения.

— По моему, просто царапина на камне.

— Да как же так. Вот и вот!

— Ну ладно. А это что?

— Это знак Юмиса, найден в жертвенной пещере ливов возле Светупе. А вот камень с совершенно особенным рисунком. Этот из Виетвалве. Но пока расшифровать рисунок не удалось.

Пес расхохотался.

— Что, вам опять весело?

— Согласен. Может быть, это и рукотворно. Просто какой-нибудь мужик ковырял этот камень спьяну. Что они, кстати, тогда пили?

— Пиво, наверное. Хотите?

— Нет. Спасибо. Толкуете мне битый час про трещинки на камнях. Вы же прекрасно знаете, что это чушь. Лишь бы зарплату получать.

— Далась вам моя зарплата. Слушайте дальше! Особенно интересный камень был перевезен в тысяча девятьсот тридцать седьмом году в этнографический музей из Рунденской волости. На довольно большом камне вырезаны в два ряда до сих пор не расшифрованные знаки.

— Ну вот. Опять не расшифрованы.

— Самое странное, так это то, что камень невесть сколько лет пролежал на самом дне озера Аудею и был обнаружен при осушении болота. Кстати, много камней уничтожалось в ходе мелиоративных работ. Очень много.

Пуммерс сейчас молился. Он просил свои дорогие камни заступиться за него. Одновременно он просил об этом и Деву Марию.

— И правильно. Стране нужна была щебенка, — комментировал его рассказ Пес.

— С вами говорить бессмысленно. Давайте я вас выведу на трассу и посажу на автобус. Скоро автобус будет. Большой, красивый.

— У вас все? — Пес снова стал интересоваться своим пистолетом.

— Даже то, как камни расположены на местности, можно многое сказать.

— У вас тут что, Стоунхенджи повсюду?

— Ну, нечто…

— Продолжайте.

— В Латвии уничтожено столько исторических камней, что этот урон можно сравнить только с потерей Александрийской библиотеки.

— Это вы сами придумали?

— Нет. Это цитата.

— Из Академии наук?

— Из журнала.

— Еще что?

— Можно надеяться, что знаки эти когда-нибудь будут расшифрованы. И мы узнаем много интересного.

— Да никогда они не будут расшифрованы. Нет там ничего.

— Это приговор?

— Это констатация факта.

— А вы-mo сами кто по специальности?

— Палач.

— Прямо, с детства?

— Да. Мне платили одноклассники, и я приводил приговоры в исполнение. Шучу. Я специалист по Месопотамии, коллега ваш. Про халдеев слышали?

— А вы как думаете?

— Я думаю, что нет. Лачплесис, вот предел вашего развития.

— Да вы шовинист какой-то.

— Нет, извините. Я совершенно нормален.

— А я, по-вашему, нет?

— У вас с местечковостью не все в порядке.

— С чем?

— Не важно. Вы про замки что-нибудь знаете?

— Я же историк.

— Ну, я бы про замки послушал. Про ваше национальное достояние. Кстати, кто их строил?

— Крестоносцы, — радостно объявил Эрнест.

— Так вы пивка попейте еще, и продолжайте.

Эрнест пивом просто подавился, вяло пожевал свой бекон и завел новую историю.

Замки складывались из обширных подворий, обнесенных защитными стенами, где размещались жилые и культовые постройки, а также из замков типа конвента, совмещавших функции крепостей и средневековых монастырей.

Например, в Вентспилском замке, принадлежавшем ордену, крепостной стеной служила наружная стена строения. Со временем замки становились городами или местечками.

— Вот видите, вы сами сказали.

— Что я сказал?

— Вы еще и невнимательный.

— Валмиера, Кулдига, Руиена, Тукумс. Так они из замков и превратились.

— В местечки?

— В города.

— Да нету вас тут городов. Есть местечки.

— Да почему вы злой такой?

— Я не злой. Я справедливый.

— Я устал.

— Что-то быстро.

— Вам, конечно, виднее, но я спать хочу.

— Вы про замки гораздо интересней рассказываете.

— Чем про что?

— Про черные камни.

— Так замки из камней состоят.

— Не скажите. Камень камню — рознь.

— Вот в этом вы правы.

— Хоть что-то хорошее услышал. Меня дома ждут.

— Подождут да перестанут.

— Ведь сюда явятся, — с отчаянием произнес музейный работник.

— А что вы так переживаете? Поучаствуют в дискуссии.

— Вы про замки послушайте и…

— Что и?

— Во внутреннем декоре замков прослеживаются позднероманская и готическая концепция и стилистика, позаимствованные в центрах германской и скандинавской архитектуры.

— Вот и ладненько. Никогда у этого смешного народца своей архитектуры не было в помине.

Эрнест заплакал по настоящему.

— Ну что вы, право? Что я сказал такого? А?

— Не буду я ничего говорить.

Потом долгий монолог по-латышски. Крик. Попытка соединить телефонные проводки. Пес наблюдал все это с интересом.

— Давайте не будем. — Он дернул за конец провода и снова разбил краткую иллюзию. — Давайте поговорим еще. Вы — умнейший человек. Только под тупого вам косить было очень удобно. Вы, может быть, искренне верите во все эти «исторические» изыски. В Латвию до Урала.

— Да сами вы с Урала.

— Вы зачем книжки эти писали?

— Какие?

— Учебник истории.

— Да ваше-mo какое дело? Вы что, по-латышски понимаете?

— Мне перевод предоставили. Служебный. С грифом — для служебного пользования.

— А где ваша служба?

— Начальники… даже не в Москве. Есть еще места и повыше.

— Ладно. Что теперь?

— Теперь объявление приговора и его исполнение.

— А три желания?

— Да можно, в принципе. Вы курящий?

— Нет.

— Выпить тут у вас нечего. Домой позвонить нельзя. В небо звездное посмотреться желаете?

— Конечно.

— Нельзя.

— Почему?

— Времени не осталось. Помолитесь по-своему. По-лютерански..

— А потом?

— Потом узнаете. Три минуты у вас.

— Вместо трех желаний?

— Времени не теряйте…

Эрнест просто просидел три минуты, выпучив глаза, и сделал новую неудачную попытку приподняться.

— Сидите, подсудимый. Объявляется приговор. Вы виновны в фальсификации истории, в написании вредных, растлевающих книжек, в государственной измене и службе оккупационному режиму.

— Все?

— А вам мало?

— А теперь послушайте, что я скажу…

— Нет, не послушаю. Приговор немедленно привести в исполнение.

И Пес прострелил Эрнесту лоб. Тихий звук милосердного выстрела никто, кроме их двоих, не услышал.

Он знал, что ночной автобус на Ригу отходит через полчаса и успел на него вовремя. Билет был куплен заранее.

Он заглянул в Интернет-кафе. Посидел там с полчаса и отправил во все Рижские газеты заявление, в котором говорилось, что накануне, в Даугавпилсе покончено с господином Пуммерсом, вина которого состояла в фальсификации истории в особо извращенной форме, выразившейся в издании лживого школьного учебника. Имя убийцы не имело никакого значения и потому не объявлялось.

… Утром в Межапарке не было ни души. Лицемерный и нудный дождик с помощью злобного какого-то ветра превратил территорию любви и праздношатания в пустыню.

Дюны перетекали, подобно водам. Сосны, березы, ольха, кое-где лишайник и вереск. Он нашел бруснику, набрал горсть и положил в рот. Потом нашел павильончик, метрах в трехстах от места встречи, сел там, взял кофе со сливками.

Он вспоминал прошлый вечер, и не было в нем жалости. Он влез туда, куда его не просили. Выбрал для расправы совершенно безответного мужика. Таких можно было набрать сотню. Так что же, начать отстрел? Чтобы все сошли с ума от страха и недоумения?

Он обозначил всего лишь одну вешку, один край. На другом краю были совсем иные персонажи. До них можно было добраться. Но не стоило. Как-то сам собой сложился другой, очень полезный для общества, вариант. Он нашел себе наполнение досуга на ближайшее время.

Потом он увидел высунувшийся из песка камень. Дюнам этим было лет так тысяч восемь. А камню и того больше. Он нагнулся и разглядел на гладком боку канавки и выбоины. Отчего пришел в хорошее расположение духа.


…Он разбудил Сашу очень рано. Солнце еще не взошло. Где-то рядом ворочалось, за горой разминало невидимые длани. День покажет, каково оно сегодня. Саша сел на койке, протер глаза.

— Идти пора. Я уже умылся. Найдешь там во дворе, где…

— А пожрать?

— Это после утрени. Мы не дождемся. Нужно быстрей выходить. А то жарко будет. Потом мы булки с тобой забыли. С ветчиной. С парома. Помнишь?

— Точно. А они не протухли?

— Американская технология. Мертвечина не тухнет. Подсохли только. Проверено.

Саша вернулся умытый, с грустными глазами.

— Чего ты?

— Горячего хочется. Чайку, супа. Картошечки…

— Наверху, в Панагии очаг есть. Там еду дежурную оставляют. Чай обещаю, макароны какие-нибудь.

— Точно?

— А то. Дойти только.

— Это мы быстро.

Они наполнили два баллона водой из-под крана, вышли за ворота. Метров через двести Саша приметил пенек. Сели завтракать. Плоскую, сухую лепешку с тонкой прослойкой то ли колбасы, то ли чего-то похожего Пес ел с трудом. Их было три и обе другие отошли к Саше. Тот завтракал бодро. Оголодал слегка.

— Котопуза бы скушал сейчас. Горячего, в сухариках…

— Нет. Я бы ягнятинки. С пивом.

— А я бы так посидел. Ну, тронулись.


…Пес посмотрел на солнце. Раннее утро предполагало прохладу и легкость. Ночь — это влага на травах, камнях, лбах спящих грешников и даже перила, раскинутые над Млечным Путем, а именно держась за них будут уходить праведники в горние выси, — свежи. Но сегодня что-то происходило в природе. Тяжелые ботинки Пса тонули в пыли. Ни облачка, ни тучечки. Только там, ближе к вершине, туман, облако мутное и строгое. Тропа пошла сразу вверх. И мгновенно зашевелилась поганая боль, десятком радостных иголок проколов сердце. Он нагнулся, положил обе ладони на левое колено, пот тут же проник в глаза и остался там.

— Ну что, хозяин, — спросил Саша, — вернемся?

Пес посмотрел на него. Пьянь жилистая. Паломник хренов. Зачем все это? Этот дойдет и без него. Он распрямился.

— Каждую большую работу нужно начинать с перекура.

— Недавно курили. И завтракали.

— Это ничего. Покурим.

— Здесь курить нельзя.

— Почему?

— Ты что, Песка? Дом Богородицы…

Вот оно как. Саша оказался удачливым учеником. Все ловит с лета. Если что, отнесет его вниз. Там врач приплывет. Больничка, если успеют. И все… Уж лучше — по-другому.

— Можно тебя попросить?

— О чем?

— Ты расскажи мне что-нибудь про Каргополь. Ты же много знаешь.

— А о чем? У нас много всего интересного.

— Вот, например, тюрьма у вас есть?

— У нас лагеря кругом. Были, есть и будут.

— А в городе-то есть тюрьма? Город без тюрьмы не может.

— КПЗ есть. У ментов и чекистов. А тюрьма… с тюрьмой обхохочешься. Мы идти-то будем?

— Конечно. Мы идем, и ты излагаешь. Дай-ка водички.

Саша развязал рюкзачок, протянул Псу баллон. Пес отвинтил крышечку и отпил три больших глотка, как водки уложил внутрь, жадно и расчетливо.

— У нас много особняков сохранилось. Купцы из всех щелей прут, и торговля именно в них возобновилась. Генетика. В других — организации и ведомства. В Вешнякове, что на Архангельской, артель. На первом этаже. Делают глиняные игрушки. Там же и продают. Наверху — Кукольный домик. Там и была тюрьма. Круто?

— Однако. А куда же возят сокамерников?

— В Вологду. Там ресурс. Там конвой. Хороший.

— Чалился?

— Бог миловал.

— А про конвой откуда знаешь?

— Про него во всем мире знают.

— Идти, однако, надо.

Призрачная прохлада утончилась и исчезла. С небосвода пахнуло возмездием. Пес нашел в себе тот самый переключатель. Щелк, и он зашагал легко, прижимаясь к тени больших камней, сосредоточившись, выбирая оптимальную площадку для стопы, чуть согнувшись.

— Ты как про тюрьму узнал, так побежал шустро. Я тебе про нее всю дорогу буду рассказывать. Все, что читал и в фильмах видел.

— Там все не так.

— Так ты сам-то, сиделый?

— Ошибаешься.

Тропа стала более пологой среди подобий холмов, в терновнике. И вовсе идти нетрудно. Но это ненадолго — и вот уже опять камни и пекло. А Саша, однако, тоже сбавил прыть, боевой задор прошел. Это не по Катунаки шататься, неведомо зачем. Это наверх. Еще через полчаса Пес остановил восхождение, присел под кривым кустом, рядом тяжело опустился Саша.

— Давай.

— Давай, пить не будем. Воды не хватит.

— Воды должно хватить до Панагии.

— Это что?

— Это церковка, пониже вершины на полкилометра.

— Как церковка?

— Там увидишь. И кресты и церковки. И колокольный звон в ушах услышишь.

— Как здоровье?

— Здоровье в порядке, спасибо зарядке.

Саша отпил, потом посмотрел на баллон, еще отпил, закрутил колпачок, сунул остаток в рюкзак. Они пошли, и тут Псу опять стало нехорошо. Не иголки даже, а какая-то швейная машинка прошлась по сердцу. Он опять отдыхал, не садясь, а стоя, положив руки на левое колено. Потом отключил боль, и они снова пошли. И это было правильно, так как начался корявый лиственный лесок, а потом было то, что давно ожидалось — дубовая роща. Они отдыхали под деревом долго, затем Пес встал и отправился на поиски воды. Нашел чашу и сток. Но воды не было. Не судьба. Все, чем пользуются здесь, все, что течет в трубах и по стокам, это сверху. С ледников. Бывает и худое лето. Он вернулся под дуб и положил затылок на теплый ствол, на мягкую кору.

— Давай еще чего-нибудь. Задвигай, — попросил он Сашу.

— Рядом с горбольницей — две развалины. Храмы. Как назывались, никто не помнит. Знают искусствоведы, да отцы.

— Тут ты не прав. Есть люди. Храм нельзя сломать без последствий. Знают. Еще что?

— Каргополь-Лаг. Он в женском монастыре располагался. Большое было управление. Богатое.

— А мужской монастырь был?

— На другом берегу реки.

— А в нем что?

— Склады были, воинская часть, многое другое разное.

— Так городок-то был Богоугодный.

— А ты как думал?

— А ты, значит, Болотников?

— А ты кто?

— А я палач.

— Ага. Сознался…

— Не в чем мне сознаваться. Вот ты представь. Маленький город. Идет палачиха. Жена, стало быть, палача. А с ней все здороваются. Кланяются. Комплименты говорят.

— Какие комплименты?

— Ну, например: «А ваш-то, вчера так ловко рубанул… Так легко головенка соскочила. И кровь удачно брызнула. На рубаху ни капли. Вся в опилки ушла. Большого искусства достиг человек. Как бы в столицу не забрали… Что тогда делать будем?» А она, важная такая, за мануфактурой вышла. Гордится, смотрит значительно.

— Что ты ересь несешь? Сам говорил, что на горе нельзя такое…

— А ты прав, брат. Что там у тебя еще?

— Родники. Великое множество. Чистейшие. А еще — озеро под городом. Сто метров вниз.

— Ходил?

— Спускался.

— Потом расскажешь. А то пить опять захотелось. Пошли.

Под ними были вершины зеленых холмов. Каштановые поросли скрывали в себе сотни троп и пятна скитов и монастырей. Красные, белые, зеленые крыши. Капилляры троп спускались вниз, к заливу… Роща исчезала медленно, одаряя напоследок тенью, покоем. Воду из одного баллона они допили. Рюкзачок Саши совсем полегчал.

Наконец стали появляться знаки — красной краской поставленные метки. Уже не сбиться с пути. Иногда приходилось переходить по краю обрыва, держась за веревку, навешенную надежно и умело. Боль отошла. Путь свободен.

— Я вот спросить хочу, — сказал Саша.

— Спрашивать не вредно. Кстати, за сегодняшний день вам премия. Если дойдем.

— Во-первых, за Святую гору денег не берут. А во-вторых, спросить можно?

— Спрашивай.

— Возле Пантелеймона заметил я три больших дерева в колодце. Из одного корня. Что это и зачем?

— То ли турки, то ли греки убили там трех монахов, сбросили их в колодец и засыпали землей. И из этого колодца выросли три дерева. Из плодов этого дерева делают четки.

— А как оно называется?

— Запамятовал. Есть еще вопросы?

— Нет пока.

— Ну и славно.

А дальше началась опять работа. Щебень под ногами неприязненно скрипит. Впрочем, какое ему дело, кто идет на гору? Значит, есть дело. Найти тень на некоторой части пути было затруднительно. Пес шел, тем не менее, впереди, на своем военном автопилоте, вытирая пот бумажными салфетками, которые прихватил сегодня утром в туалете, и их становилось все меньше. И воды в баллоне становилось все меньше, и они уже не пили ее, а так, слегка отхлебывали. Нужно было не пропустить момент, когда появятся перед глазами белые мушки. Можно получить обморок. Пес прикидывал расстояния до хилого деревца или утеса и, держась за очередной ориентир взглядом, шел. Десяти иголок в сердце не было. Была теперь одна. Острая и такая горячая…

— Саша!

— Я!

— Ты это… Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Про рыбкомхоз. Браконьеров… Что хочешь.

— Вернемся, может?

— Нет. Пойдем. Рассказывай… А то мерещится всякое.

— Я про Каргополь.

— Задвигай.

— Когда был основан посад, не знают. В восемнадцатом веке сгорел весь архив. Тогда там чудь резали. Или подале. А в городе отдыхали. Потом князь Глеб Каргопольский в Мамаевом побоище резал татар. Отсюда баран.

— Какой баран?

— На гербе города. «В голубом поле лежащий в огне на дровах баран натурального цвета». Герб дружины.

— Как же баран? Мечи должны быть. Соколы. Шеломы.

— У нас баран. Отстань. Кушать любим. Потому боролись против влияния Москвы на Севере. Москали всех баранов сожрали. У хохлов сало, у нас баранов.

До Панагии нужно было добраться к сумеркам. Такой вот план теперь был. Они пошли. Иногда красные метки показывали в совершенно неудобное место и в кривую сторону. Но когда они пытались пойти по логичной и правильной тропе, оказывались на краю обрыва или в другом тупике. Этот вот кривой путь был истинным и неисправимым. Есть еще один ориентир — крест — примерно на полпути. Или чуть подале. Да еще вот низкорослые сосны, необъяснимо как, добираются почти до вершины.

— Саша!

— Я, Хозяин.

— Чего?

— А кто ты мне? Работодатель. Значит, Хозяин.

— Хозяин у нас с тобой один. Ты добраться наверх хочешь?

— Знамо… Про Каргополь продолжать?

— Нет. Повторяй за мной. «О Пресвятая Дево, Мати Господа Вышняго, Скоропослушная Заступнице всех, к Тебе с верою прибегающих! Призри с высоты небеснаго величия Своего на мене непотребнаго, припадающаго к иконе Твоей, услыши скоро смиренную молитву мене грешнаго и принеси ю к Сыну Своему, умоли Его, да озарит мрачную душу мою светом Божественныя благодати Своея и очистит ум мой от помыслов суетных, да успокоит страждущее мое сердце и исцелит раны его, да вразумит мя на добрая дела и укрепит работати…»

— Длинная молитва. А ты помнишь. Я тоже хочу.

— Это не все. Это половина.

— А вторая?

— А вторая на следующем привале. Что там с водой?

— Вода кончилась. Ты допил час назад.

— Жалко… Ну, пошли.

Пес напоминал себе сейчас эстонского бегуна Хуберта Пярнакиви на матче с американцами, лет как сорок назад. Там тоже жара, обезвоживание и хорошо бы просто добежать. Одного очка не хватает до победы. Бедный парень шатался и падал. Его уговаривали бросить все это занятие, но он добежал. Слава была и почти клиническая смерть. А здесь Саша под боком. Пес покосился на товарища. Саше тоже было не просто. Один бы он взлетел наверх соколом. А вот в ритме Пярнакиви устал. И пить хочет. А пить нечего. С горы, однако, спускались европаломники, в хороших спортивных костюмах. С удобными палками-тросточками, это вам не посох, размеренно и отчетливо. Наверняка у них оставалась вода. Просить не стали. Отчетливая немецкая речь на Святой горе — это хорошо. У наших народов одни христианские ценности. А ересь лютеранскую превозможем. Вот выдался участок тропы почти горизонтальный и длинный. Только вот ведет в сторону. Но потом опять наверх. Белые мушки как-то слишком нетерпеливо закружились перед мутнеющим взором, и он присел, прямо на солнце. Тепло и даже сладостно.

Саша тащил Пса до ближайшей тени метров тридцать. Он уложил его между камнями, расстегнул рубаху, потом долго махал своей кепкой перед лицом Хозяина, создавая иллюзию ветра. Тот открыл глаза.

— Помираешь?

— Не. Так. Озорую. Давай про Каргополь.

Ясное лазоревое небо недоуменно разглядывало их сейчас, кружила неподалеку большая птица и совсем недалеко, только руку протяни, обосновывалось на кручах облако.

— А что у нас там с дорогами?

— Где?

— В Каргополе.

— А. Ну, слушай…

— В хорошем состоянии одна — на Няндому. Купцы городские попросили не проводить через их город «бесовскую» железную дорогу. То есть правление железной дороги предложило купцам откатить, чтобы сделать крюк на Каргополь, они не дали. «Железка» была проложена от Вологды до Архангельска по прямой.

— У тебя эти купцы, как современники. И где ты это все берешь?

— В брошюрках. Века проходят, власть одна. Однако, говорят о какой-то трансъевропейской трассе. Это чтобы мои девки на ней работали. В перспективе этот автобан дотянут до Кирова. Причем, суки, строят. По-твоему, дороги и порты нам нужны?

— Ни в коем случае. Через терминалы и коммуникации все из страны вывезут до самого донца. А что ты там, про девок?

— Да, думаю, на трассу пойдут. Порода такая.

— Что за порода?

— Любознательная. Одна вот влетела.

— То есть?

— Любопытство проявила к члену.

— Как?

— Беременная.

— Это та, которую я видел.

— Ну да. Другая маленькая еще. Впрочем, какая разница.

— То есть?

— Чем возраст меньше, тем любопытства больше. Однако мы разговор затеяли не к месту и не ко времени. Обсудим внизу. Если тебе интересно.

— А откуда знаешь, что влетела? — продолжал интересоваться Пес.

— Жена сказала.

— Домой звонил?

— А то… Я вижу, ты человек добрый. Давай, пойдем. Я тебя поддерживать буду.

— Я сам. Слушай дальше и повторяй.

«… работати Ему со страхом, да простит вся содеянная мною злая, да избавит вечныя муки и не лишит Небеснаго Своего Царствия. О, Преблагословенная Богородице: Ты бо благоизволила еси нарещися во образе Своем Скоропослушница, повелевающе всем притекати к Тебе с верою: не презри убо мене скорбнаго и не попусти погибнути мне в бездне грехов моих. На тя по Бозе все мое упование и надежда спасения, и Твоему покрову и предстательству поручаю себе во веки. Аминь».

— А ты много еще молитв знаешь? — спросил Саша, совершенно подавленный способностями Хозяина к знанию молитвенных текстов.

— Немного, — ответил он, — пошли, однако..

Показалась Панагия. Сколько времени понадобилось для ее строительства и как это происходило, не стоило думать. Время здесь не имело значения. Как и там, у озера. Как и там, в зале тысячи Будд… Пес наконец-то потерял сознание…

Зал тысячи Будд был погружен в полумрак. Пусто было среди монументов. На этот раз он искал женщину. Гималаи — не самое плохое место времяпрепровождения для мятущейся женской души. Вообще-то убивать лучше всего, конечно, в большом городе. Выбрать место, открыть окно в номере, поставить локти на подоконник, хорошо упереть их, поймать в прицел аккуратную женскую головку, выдохнуть, тронуть спуск. Потом положить оружие, покинуть номер, пройти по коридору, пошутить внизу с консьержем, взять такси, через два квартала выйти, и так еще раза три. Потом автостанция, другой город, аэропорт. А деньги у него давно есть свои. Не нужны ему деньги…

В Бутане нет городов и люди живут в старых крепостях. Толстые, сужающиеся кверху стены, широкие окна. Здесь свои понятия о стратегии и тактике обороны. Ни гвоздей, ни железа. Постройки состоят из блоков. Пазы и выступы, филигранно подогнанные друг к другу. Металл ветшает и стареет, а камень — никогда.

На первом этаже — загон для скота, на втором — жилые комнаты. На третьем — амбар. И стены домов во множественных изображениях фаллоса. Во всех видах и ипостасях. У некоторых членов руки и ноги. Одеяния и головные уборы. Тантризм — штука тонкая. Гораздо тоньше русского похмелья. Как раз для женского воображения. Фаллос отводит беды от дома.

И главное — здесь нет телевизоров. Высокие и крепкие люди. Весь народ в одинаковых шелковых халатах, перетянутых шелковыми поясами. У мужчин, покороче, у женщин подлиннее. Коралловые бусы и браслеты. Бирюза.

Он ел рис с овощами и пряностями и вспоминал тот рис в джунглях, ужины на двоих с Черной Рожей. Здесь, вместо мяса крокодила, приличная свинина в сладком соусе. За всю операцию он не выпил ни капли джина. Легендарное мясо яка ему не понравилось. Вольному воля. Так же как принудительный чай с маслом, молоком и солью.

Объект находился в столице — Тхимпху. Небольшой городок с одной нестрашной улицей и несколькими лавками. Сережки, ожерелья, сабли. Вот саблей-mo он и убил ту женщину. Вполне достойное и соответствующее месту оружие. Металл дрянной, мягкий, но удар получился удачным, она даже не вскрикнула, и кровь алая была неотличима от накидки на ее ложе. Русская сучка, перебежчица… Потом ему пришлось отправиться в Тангсу. Это уже настоящий город. Тысяча жителей, крепость, где находится королевская резиденция. Горная дорога на высоте три километра. В Тангсу получил новую информацию от одного из монахов. Он тогда поразился обширности и разветвленности агентуры. Колоссальнейшая работа длиной в века, когда связь передается через поколения в поколение. Наполовину сданная и порушенная агентура, но все же устоявшая, являлась залогом будущего успеха. Только мудреный русский или хохлацкий мужик, только белорус упрямый или татарин никак не могут взять в толк свою судьбу и предназначение. Только из-под палки, только оголодав и отчаявшись. Да что мы за народ такой?

Информацию он получал в монастыре, где жили астрологи. Информатор предложил ему рассчитать гороскоп, но он отказался. Не верил он в гороскопы.

Улетая из страны, наконец, выпил. Попросил в баре аэропорта Паро тройной джин без тоника и выпил его в полтора глотка. На взлетно-посадочной полосе резвились молодые монахи, еще дети. И опять астролог, со своим будущим. Ах, будущее… Не хотите ли номер в «Агидели»? Не хотите ли реанимацию и спецобъект под Псковом? Новое лицо, новые документы. Земля дракона, земля ливов. Племя темное и послушное. Дюны и сосны. Великая Латвия до Урала. Завтра много работы. Нужно спать. И во сне придет женщина, которой уже нет. Но вместо женщины — Черная Рожа…


ЧЕРНАЯ РОЖА ВЕДЕТ ПСА ПО ВАВИЛОНУ

Он сидел посреди обморока, где не было еще ничего, и читал книгу. Пес узнал свою книгу и возмутился, а возмутившись, потребовал ее ему отдать.

— Да брось ты. Это всего лишь мираж, галлюцинация. Книга сейчас в сейфе твоего начальника. Там же твои документы, ордена и медали. В кассе — зарплата. На депоненте денежки. Очень занимательная книга. Я от нее торчу.

— Шел бы ты на свою малую Родину. Козел.

— От козла и слышу. Дела твои нехороши. Ты скоро будешь свободен.

— Я свободен был, буду и есть.

— Хочешь, посмотрим на твою Месопотамию? Вавилон — город обширный.

— Экскурсию предлагаешь?

— Чтобы ты знал, я давно уже умер и потому могу быть везде, где захочу. А тебя одного в Вавилон пока не пустят. А, потом, ты не скоро со мной встретишься. Пока тебя определят по месту назначения. Бюрократия.

— Говоришь много. Мне и спать-то нельзя. Дел много.

— Это много времени не займет. Пошли. Тем более, ты сейчас не спишь, а бредишь. Лежишь в отключке и дуркуешь…

И они пошли.

…Песок согревал подошвы и солнце не утомляло их во время пути по пустыне. Пес оглядел себя и обнаружил, что он бос и одет в какой-то балахон, в котором все же было легко идти. Черная Рожа был ростом несколько ниже и потому шагать ему приходилось пошире. Песок, какой-то неестественно плотный, позволял идти быстро.

— Почему мы босые, Чернота?

— Во сне ходить босиком — к счастью и достатку.

— А одежда моя где? Штаны? Пиджак?

— Зачем тебе пиджак в Месопотамии? От тебя вначале шарахнутся, а потом допросят и повесят. Ты лучше иди и не задавай лишних вопросов.

— Куда идти-то?

— Посмотри внимательней на линию горизонта. Там город.

— Это мираж.

— Сам ты мираж.

И после этих слов расстояние между ними и городскими стенами стало стремительно сокращаться. Через четверть часа они были на месте. Часов Пес на руке своей не обнаружил. Черная Рожа заметил это и ухмыльнулся.

— Где часы?

— А на фиг они тебе здесь? — ответил папуас.

— Часы дареные.

— Ты думай, вообще, о чем говоришь. Здесь сон. Иллюзия. Вот проснешься и все на месте. И часы, и пиджак, и беда… Воды ни капли, Панагия далековато, мудак Каргопольский в отчаянии. Зачем мужика вовлек в сомнение?

— Я там не в пиджаке сейчас. В куртке. А Саню оставь. Он будет приятно удивлен…

— Ну, тем более… А где пиджак-то?

— В камере хранения. В Каргополе.

— Говорил тебе, не езди.


…А город был весьма внушительным. Величина стен такова, что он ощутил страх, который не оставлял его после. Но то, чего он ожидал с большим страхом, отсутствовало. В городе не оказалось жителей.

— Это падший город. Он уже взят и покинут. Не обращай внимания.

Сразу за воротами располагалась городская площадь и посредине нее — статуя вождя. Пес с удовлетворением отметил, что с течением времен вожди на пьедесталах совершенно не изменились. Это ремесло оказалось вечным.

— Это последний вождь. Они ставили себе статуи при жизни. Просто те, кто взял город, не успели его разрушить. А, впрочем, может быть, они его уважали.

— Как его звали?

— Трудно сказать. Но не самый большой. Так, номенклатура.

— Наверное, здесь иллюзия.

— Да брось ты. Этот мир и тот, в котором ты живешь, так же един, как един язык, а тот мир, который вы там себе выдумали, и есть иллюзия.

— Виртуальная реальность.

— Не повторяй ты этих пошлых словечек. Компьютеры — это лишь дурная коробочка. Калейдоскоп.

Они направились к центру города в надежде увидеть рыночную площадь и дворец, но, кроме многоэтажек, совершенно родных и привычных, даже стеколки какие-то наблюдались в оконных проемах и двери в парадных, не нашли ничего.

И только обойдя по периметру весь город и вернувшись к городским воротам, обнаружили, что та тяжелая, сочащаяся достоинством и силой постройка и есть, судя по всему, главное административное здание, и оно является частью городских укреплений. Это в корне меняло все. То, что они приняли вначале за дворец, с поврежденной, очевидно во время штурма, башней оказывалось храмом.

— Пропилеи, молельни, зернохранилища, склады…

— Это ты откуда знаешь?

— Мы все учились понемногу. Хочешь Созинова сейчас увидеть? Перенесем сюда и посадим вот на тот камешек. Или Пумперса?

— Не хочу, — грубо оборвал папуаса Пес.

Вокруг центрального комплекса располагались кривые улочки одно- и двухэтажной застройки.

— Ночью, в узких улочках Вавилона…

Пес остановился и посмотрел на Черную Рожу с ненавистью.

… Получалось так, что царь не мог покинуть дворца, минуя город. С одной стороны — враг, с другой — народ. А царь, как лейтенант какой-нибудь, начальник пограничной заставы. Мудро все у них было построено в Месопотамии. И перекрестки прямоугольные. Хотелось зайти в какое-нибудь жилище, сесть за стол, осмотреться, понять, где они умывались и спали, что ели и что было видно из окон. Но это было уже слишком. Он понимал и догадывался, что он там увидит, не оставит и тени сомнения: эта жизнь в домах и квартирах является точным слепком с нашей. А тот, на площади, на пьедестале поразительно похож на другого, существовавшего в мире других иллюзий.

Когда Вавилон оказался захваченным врагами, то большая часть города ничего про это не знала, настолько он был огромен и велик…


…Очнувшись, он увидел перед собой совершенно незнакомое лицо. Ему лили на лицо воду и растирали виски. Это было приятно, неожиданно и весьма кстати.

— Очнулся, Хозяин?

— А что это было?

— Обморок. Перегрелся немного. Вот парень с Панагии увидал, как ты пыль глотаешь, и спустился. Попей пока. Потом пойдем.

— Куда?

— А куда хочешь. Здесь места много.

— Ладно. Уговорил.

Вода была чуть теплой. То есть ее набрали в колодце с полчаса назад. Ему хотелось похолодней. Встал, огляделся, пошел. Парень этот оказался паломником из Чехии. «Праздрой», «Будвар», Прага, Холечек, Недомански, Швейк. Доводилось. Знаем. Саша с чехом шли чуть позади. Наконец он добрался. Прохлада каменного строения, где церковка и большая комната с поролоном и солдатскими одеялами на полу. Он отдыхал долго, пока Саша не спросил, что тут можно, а чего нельзя…

Инородец чешский, убедившись, что все, в принципе, в порядке, просто перегрелся дядя, оставил еще, на всякий случай, нитроглицерин в драже, пожал всем руки и очень быстро побежал на вершину.

Пес вышел на завалинку. По склону внизу не поднимался в прямой видимости никто. Открывалась необъяснимо чудесная перспектива. Он с трудом оторвался от созерцания, понимая, что наверху будет все еще краше. Не спеша прочел про себя молитву. Потом другую. Если закончится все на горе, будет ему великое счастье. Спишется многое. Только не дождетесь, гражданин литовскоподданный. Придется вам еще немного помучиться.

— Тут очаг, — вернул его в мир Саша.

— И что из того?

— Чайку бы. Я нашел паечку. Потом тут макароны с мясом и картофель в порошке. Сухарики. Вина нет, но есть винная тара в изобилии.

— Где?

— На помоечке.

— То есть?

— Тут, за углом, банки консервные, тара, пакеты пластиковые, коробки из-под сока. Есть русская поллитровка.

— Вот оно как.

— Чайку бы.

Склон порос какими-то кустами, сухими, колючими, как саксаул, и совершенно обломанными. Многие чаек тут пили. Природа не поспевала за кусторубами. Из инструмента в хозяйстве нашлись совершенно тупой топор и еще более тупая пила. Все из глубины веков. Наверное, еще при строительстве храма этого и, одновременно приюта, использовались. С тех пор не правились, но в деле были постоянно. И это хорошо. При отлаженном инструменте, да под поллитровки, все эти деревца и кустики были бы сведены в нуль.

Веток они все же сухих измыслили. Очень хорошо горела и пластиковая тара. Очажок был открытым, обитым листовым железом и с дымоходом. Вода вскипела мгновенно. Колодец располагался здесь же, рядом. Тяжелая крышка, ворот, цепь, ведро из других столетий.

— А откуда здесь вода? На вершине? Скажи, Болотников. Прокомментируй.

— Чего тут комментировать. Чудо. Чех сказал, на вершине еще колодец.

— Вы на каком языке говорили?

— Ни на каком. Чего он, не человек, что ли?

— По-русски говорит?

— Не…

— А ты по-чешски?

— Да мы только про тебя, про воду, про иконы.

— Какие иконы?

— А вот, у нас здесь. Спаситель. Богородица.

— Ну?

— Молиться будем? Просить чего?

— Ты только, чтобы просить, молишься?

— Да нет. По разным случаям.

— Иди. Попроси, чтобы до вершины дошли через час.

— А ты в силах?

— В силах.

— А сам будешь просить?

— Я уже со смертного одра попросил.

— А это…

— Уйди с глаз. Я отдыхаю…

Саша заворчал, поплелся внутрь, забубнил что-то. Молитвослов там имелся русский.

Однако идти было нужно. Потом могло и сил-то не стать.


«Макароны по-флотски» разварили до состояния супа. Картошку — по кондиции.

Чая не оказалось. Саша сосредоточенно выскребал миску, Пес ел понемногу.

Перед уходом и он помолился перед простыми, старыми иконами. Таких церквей еще видеть ему не приходилось. Хотел заглянуть за служебную дверку, в алтарь, но опомнился.

На пути к вершине ничего не случилось. Крест был виден издалека, большой, на растяжках. Домик тот, с верхним храмом, открылся совсем неожиданно, когда, наломавшись на камнях, потеряв пару раз тропу и отыскав снова по красным меткам, наконец, вышли на небольшое плато, потом на гребень — и все…

Тумана и мороси в тот вечер не было. С одной стороны Пес увидел Мраморное море, потом Эгейское, различались острова, непосредственно Халкидики. Гора Олимп. Константинополь не различался. Не та сегодня случилась атмосфера.

Панагия внизу. Еще ниже, с километр, два каменных строения. На облака падает закатная тень горы. С другой стороны — отвесная стена и обрыв. Пропасть. Так нужно зачем-то. Снег лежит на самой вершине, дует ветер, но без остервенения.


Церковь Преображения — Метаморфоза, еще меньше, чем церквушка внизу. Здесь на полу уместится человека четыре. В углу — свернутый поролон, два одеяла. Икон разнообразных много. Люди оставляют здесь и бумажные, копеечные, и дорогие, в окладах. Неизбежные молитвословы, служебные книги. Журнал регистрации посетителей. Можно написать восторженную реплику, стишок, или просто так отметиться. Медная печать и подушечка с чернилами. На печати крест, что на вершине, и угол церкви с крестом поменьше. И несколько слов. Пес вышел на воздух. Ни макаронов тут, ни пюре из хлопьев. На подветренной стороне следы костра. Свинства гораздо меньше. Почти не наблюдается. Колодец и рай над головой.

— Ну что, брат Болотников?

— Да. Болотников.

— Думал ли ты о том, какие тебя ждут изменения в близком будущем?

— Ты о чем?

— Ты мне немножко про Каргополь расскажи еще. А я послушаю. Мне сладостно.

— А мне страшно.

— Это хорошо, что страшно. Теперь меньше будешь браги жрать, когда вернешься. Дурацких брошюрок не будешь читать. Купим тебе в лавке богоугодных книг. Ты вообще причащался когда?

— Не…

— Вот. Перед причастием три дня не пьют и постятся. Еще, правда, Последование надо читать и Богородичное правило.

— И что?

— Ты исповедаться должен и причаститься.

— Я еще не умираю…

Пес рассмеялся.

— Ты у друганов своих спроси. У монахов. Они тебе объяснят, что это нужно делать минимум по четыре раза в год. На Большие посты. А, вообще, кто раз в месяц, кто в неделю. Да ладно, тебе прощается. Это причастие дорогого будет стоить. Дай-ка крестик.

— Зачем?

— Нужно окунуть в лампадки. Видишь, там горят? Вот. Окуни и попроси у Господа прощения и отпущения грехов. Своими словами.


… Пол был чистым и прохладным. Теперь осталось только немного отдохнуть и сосредоточиться. И немного подумать о Месопотамии. Выбрать из книги приличествующий случаю фрагмент. Пожалуй, подойдет тот, где о жизни и смерти.

Кажется, там было так. После того, как царь пересказал свои военные приключения и победы, он сказал: «Это ШИМТУ, произнесенная для меня богами. Они заставили ее стать моей ШИМТУ». После царь стал говорить о своих победах и поражениях, как о доле, данной ему от рождения. Как и о всей своей жизни и всей смерти. ШИМТУ — это натура камня или человека, или воды. Но это и нечто большее, чем просто жизнь, смерть или предназначение. И посланец смерти называется «НАМТАР», а НАМ это шумерский эквивалент ШИМТУ. НАМТАР — предназначенная НАМ.

Последнее, что переживает человек, — смерть. Это простой и естественный исход и результат. У месопотамцев этих смерть приходит в виде привратника загробного мира и человек встречает наконец свою ШИМТУ. Слово какое-то нехорошее. Как ОМОН или Министерство экономического развития. Демон, который был рядом с человеком при рождении, появляется перед ним еще раз. Это и есть смерть. Единство и борьба противоположностей. Но каждому — свой демон. Их здесь много сегодня. Времена тоже имеют свойство приходить и уходить. А земля остается. Может быть, сейчас, сегодня, а, может быть, лет через тридцать, во время третьей войны или четвертой.

Солнце зависло в той самой безвозвратной точке, после которой краткий вечер и бесовская ночь. Здесь, на Святой горе, на бывшем нечистом капище эти добрячки чувствуют себя совершенно комфортно. Здесь вам и кино покажут и книжку на ночь прочтут, а вам покажется, что это Молитвослов. Потому нельзя тут ночью на теплые камни выходить и любую дверь запирать необходимо, и не дай бог засыпать без молитвы. Тут война в раю. А значит, Пес попал туда, куда нужно. Ему без войны невыносимо. И отчетливый облик врага не нужен, так как он заведомо лжив. Дьявол и рясу может носить.

Саша сидит снаружи, на небесном поребрике и смотрит вниз. Внизу облака и на них отражается вершина горы. Вона как.

Пес выходит из святого строения.

— Ну, что, вниз? А то темнеет, — говорит Саша.

— Да нет.

— Что нет?

— Не добегу я до сумерек вниз. Заночуем здесь.

— Да здесь же холод… небесный.

— А ты небесного тепла хотел?

— Хотел.

— В уголке поспим. Поролон есть. Одеялки есть. Пошли внутрь.

Стол справа у стены, этажерочка. В столе книга, в которой посетители вершины пишут разные слова и фразы. Саша читает вслух несколько восторженных предложений и несколько по принципу «здесь был брат Вася из Железногорска».

— Есть у тебя бумажные иконки? — спрашивает Пес.

— Есть. Много.

— Давай.

Пес ставит на обороте иконок круглую печать горы, возвращает Саше.

— Жене отдашь. Девкам. Давай. Про Каргополь.

— Дался тебе этот Каргополь. Ты вот много всего знаешь. Молитвы наизусть. Истории всякие. Рассказал бы…

— Ночь длинная. Еще будет время поговорить.

— Ты вот скажи, что это за дорогу хотят строить?

— Какую дорогу?

— К монастырям.

— К каким?

— Ну, к Пантелеймону…

— А это — давний план. Провести на Афон дорогу. Бизнес туристический замутить. Чтобы автобусы с лесбиянками поехали. Пока они с корабля смотрят на берег, а будут монахов клеить. И педрилы. Ну… цивилизация. Отель «пять звезд». При нем — обязательно домовая церковка. Уха по-монастырски, суп от Георгия Победоносца. Они тут такого наворотят.

— И давно?

— Что давно?

— Педрилы дорогу строить хотят?

— Ты в детстве про «черных полковников» слышал? Читал в газетах?

— Папа читал.

— А кто твой папа?

— Болотников.

— Ясно, что не Ручейников. Он был кем?

— Какое тебе дело?

— Ну, если газеты читал, то значит буквы знал.

— Ты моего папу не трогай. И маму… Твои-то, где?

Пес встал, ушел на противоположную сторону, туда, где огромный стальной крест и снег под его основанием. Вот они бесы, рядом. Чего это вдруг взвились оба? Грех. Война — войной, а грех — грехом.

Во времена «черных полковников» уже начинали на Афон шоссейную дорогу. Тогда не вышло. Тогда патриарх Пимен выступил с протестом. Строительство было отменено. Русские владения, идущие от перешейка, который соединяет полуостров с материком, удержали цивилизационный прорыв. Но пришли иные времена. Рядом с Салониками строится новенькое шоссе. Будет нарушен Запрет.

…Там внизу, сейчас, в монастырских церквях блики от лампад на золоте окладов. Монахи поют низкими голосами: «Господи помилуй!» — на разных, но похожих голосах, как было в Византии тысячу лет назад. У многих странная судьба. Однажды монастырь Ксиропотам принял унию с латинянами, и монахи отслужили вместе с ними латинскую мессу. И тут же монастырь просто рассыпался до основания. Всем известный факт. Потом восстановят стены Ксиропотама, но… Когда унию с Римом приняла вся Византийская империя, она рухнула…

Пес взял у Саши Молитвослов и отчеркнул в нем — от сих, до сих. Тот послушно забубнил, встав у иконы Богородицы. Пес опять вышел на воздух. Ночь была уже в нескольких мгновениях, когда, как из-под земли, как чертик из коробочки, появился Викеша, а с ним — монах, в сандалиях и с рюкзачком.

— Вот уж кого не чаял увидеть, — сказал Пес.

— Взаимно.

— А кто это с вами?

— Румын. По-русски ни уха, ни рыла. Но бегает, как лань. Упарился.

— И чего на ночь глядя?

— Да так. Он побежал — и я за ним. Один бы не решился.

— А что же на горе делаем?

— А вы?

— Мы — в стремлении к истине.

— А друг ваш? Александр?

— Внутри. Молится. А я во вторую смену.

— Пойдемте внутрь, Алексей. Холодно уже.

— Вот и имя мое запомнили. А как румына зовут?

— Не говорит.

— Так это же хорошо.

Уже войдя в строение, Пес понял, что, просидев часа три на камешке и глядя вниз, он никого на подъеме не видел. Ну, не прятался же Викеша все это время здесь, в каменном окопе? И почему с румыном?

Пес лег слева, лицом к стене, натянув на голову куртку, и прикрылся, как мог, одеялом, с тем, чтобы Саше осталось что-то от тонкого суконного покрывала. Саша, ощущая каменные плиты пола, прижался к Псу, ощущая поток холодного воздуха — это румын выходил за дверь. Они с Викешей решили ночевать сидя, в стасидиях, кои были и здесь. Румын, должно быть, прочтет Акафист, а Викеша подремлет, ощущая немыслимые минуты этой ночи. Редкая удача.

Было действительно холодно, но от иконы Богородицы исходило совершенно реальное тепло. Словно в печечке малой тлело… И совершенно неожиданно он уснул…

Пес не мог заснуть долго. Он знал, что Черная Рожа попытается и в эту ночь найти его и развлечь… И потому он стал вспоминать, что еще было в тех полезных и поучительных папках, которые он прочитывал перед давней командировкой на Святую гору.

… Иногда говорят, их сорок; иногда — двенадцать. Они безостановочно идут по склонам Святой Горы. Где-то их пристанище. Их скит.

Больше всего Пес не хотел бы увидеть во сне утомленную улыбку Афродиты…

Вот и нашли его. Как и почему? Какая разница?… Может быть, сдали реаниматоры. Может быть, в прошлом совершил оплошку.

Саша переворачивался с боку на бок, примерно два раза в час, но, кажется, спал. Румын добросовестно молился. Викеша сидел в стасидии, закинув голову вправо, прикрыв ноги одеялом. Тонкие блики лампадок завершали волшебство. Зыбкий свет их не морочил, не растекался вокруг иллюзорной нежитью. Это была сама жизнь.

Ветер вершины был жизнью и скрипы, и шорохи ночи были жизнью. Наконец он уснул. Это случилось уже под утро, и тут же к нему пришли родители. Стояли оба будто бы рядом, но не здесь, а в гостиничном номере, только город не понять и не объяснить. Он ясно помнил, что потом нужно будет выйти на улицу, перейти дорогу и встать под навесом автобусной остановки. Желтый «Икарус» отвезет его на другой конец какого-то маленького города. Ни русского, ни латышского, ни греческого. Там его должны ждать. А родители стоят и смотрят. Говорят что-то, но слов не разобрать. Чего это они? Он встает с кровати с набалдашниками, ага, это из детства, и одеялко зеленое, ватное, в пододеяльнике, и какие-то вещички на полках этажерочных, но встает он затем, чтобы к окну подойти, а за ним — девка. Он вспоминает и не может вспомнить. Не было такой в детстве. А рядом еще одна — ростом поменьше. Тоже стоят и смотрят. На дворе солнышко, деревья зеленые. А на нем самом, будто бы, рубаха. Белая.

Пес проснулся от движения воздуха. Это дверь наружу открылась и закрылась. Нет никого в Метаморфозе. Только он и Саша. Розовое и светлое утро. Он встает и разминает себя, затекшего. Укола в сердце не чувствует. Нет никакого укола. Саша, почувствовавший простор и свободу передвижения, перекатывается на место Пса и мгновенно засыпает. Он понимает, что это ненадолго, на минуты, но пытается получить свою долю утреннего счастья.

Пес вышел на воздух. Справа, там, где обрыв и пропасть, — туман. Слева — солнце, Панагия внизу и два человечка быстро бегут вниз. Викеша бы так один не смог, но румын — прирожденный бегун по горам. Будто бы и не бежит, а летит. Пришли, на ночь глядя, ушли, не попрощавшись. Еще ниже — облака. Как будто мосты, наведенные от одного перевала к другому. А где же его девка заветная, та, что из юности, да и была ли она? Баб вялотекущее торжество. А девку свою первую и не вспомнить. И грех ее вспоминать сейчас. Вон как облака переливаются. А ночью они перетекали к звездам. Так что и границы не различить. Сегодня он не глядел на звезды, но другие ночи над другими облаками были. И стал он представлять, как со своей заветной девкой идет по Млечному Пути. Опять за свое. Перила и благость. Там, непременно, перила есть, зыбкие, но надежные, и они за эти перила держатся. Она ему что-то хорошее говорит, но только где ж это услышать, когда звездный ветер сливается с земным, горным. Они по щиколотку утопают в звездах, но еще держатся за руки, ведь если их расплести, то потом только перила останутся, и это навсегда. Перила Млечного Пути, других лестниц, что в конце его, учреждений, отелей, поручни железнодорожных вагонов…

Нога ее правая утопает в туман слишком глубоко и он тянет к ней руку и пробует докричаться, но бесполезно и неостановимо во плоти. Наконец, поняв, что произошло, он вспоминает, что в кармане куртки у него есть яблоко. Он его сберег для нее. Он это яблоко вынимает и бросает ей. И промахивается. Оно на миг повисает над краем бездны… А девка эта меняется лицом и становится той самой Ариной из Каргополя…

Теперь он просыпается по-настоящему. Саша рядом. На часах — семь пятнадцать московского времени. Он встает.

Денек обещает быть славным. Ветер легок, Викеша с румыном далеко внизу. Почти у Панагии.

Пес спустился метров на сто с вершины и справил нужду. Нашел под камнем немного снега и вытер лицо. Поднявшись наверх, открыл колодец, набрал воды в древнее ведерко на цепи, перелил в бутылку из него, умылся окончательно. Вытер лицо платком, повертел его в руках, сложил, спрятал в карман куртки. Потом на жаре, внизу высушит.

Саша вышел на белый свет молча, лицо заспанное, глаза припухшие. Сам, наверное, сейчас не краше.

— Привет! — просто сказал Пес.

— Ага! — ответил Саша и пошел вниз, под склон.

Перед спуском они прочли каждый, что хотел, в церковке и наконец тронулись. При спуске работает совсем другая группа мышц и оттого вначале бежать было просто легко и радостно. Потом, примерно минут через тридцать, Пес опять загрустил. Когда они присели в первый раз, Пес повел такие речи.

— А носишь ли ты с собой какие фотографии?

— А зачем тебе?

— Ну, любопытно. Жену вот показал бы.

— Вот ее, как раз, нет. Девки есть.

— Показал бы.

— Зачем тебе?

— Ну, покажи, не сглажу.

Саша полез в куртку, достал бумажник, вынул фото.

Девки Болотниковские — вот они. А, значит, и продолжение сна, слащавое и кромешно красивое, имело какой-то смысл, а не было подстроено, скажем, Черной Рожей. Его сюда и близко не подпускали небесные силы, а, значит, не все еще так безнадежно у него. Он повеселел.

— А есть у тебя, брат Болотников, тайная привязанность?

— То есть?

— Ну, школьная любовь? Или там из детского садика?

— Чего это вдруг?

— Да я так спросил. Вот дочки у тебя красивые, а жена?

— Дура она.

— Ладно. На горе ругаться — нельзя…

— Нельзя, так нельзя. Пошли, что ли?

— Пошли. Там чайком поправимся. Макаронной.

— Если Викеша не сожрет.

— Это верно. А тебе что снилось, Саша?

— Родители.

— Правда, что ли?

— А чего такого?

— Нет. Я так спросил. Просто.

Впрочем, Саша сна своего не рассказал. Странен был сей сон.

Обладая гигантскими ресурсами свободного времени, Саша в свое время не просто обошел ближние и дальние окрестности Каргополя. Он их исползал спьяна и втрезвую, один и с товарищами. И было у них одно заветное место встреч и отдыха. Вроде зимовьюшки. Рядом с Ошевенским монастырем была когда-то деревня Болотовка. Потом жители ее вымерли. Примерно годах в тридцатых. Кто не умер, ушел. Осталась церква в дремучем лесу. И вот это самое место и приснилось Саше. Только странно, неприятно и торжественно.

Он сидел внутри. За сорванными дверями — непогожий гнусный день.

Сидел он за самодельным столом, на самодельной же табуретке. Сделали их когда-то то ли туристы, то ли краеведы. Пьянь местная на такое не поднимется. От силы могли пеньков втащить или ящик из-под консервов. Сквозь щели в тесовой крыше в храм перетекало мутное небо. Говно птичье, обильное и серое, завершало интерьер. Пустые бутылки и банки давали полный срез эпохи. Хоть музей открывай… Только сидел он не один… Папаша, молодой и в рубахе… Саша заговорить с ним захотел, удивиться только не было разрешено… Но это полбеды.

— Посмотри направо, — папаша сказал.

Посмотрел он — и мать увидел. Сидит рядом, на табуреточке. Молодая и значительная. Но и это еще не все… Весь свой род он увидел, в капюшонах стоят, в плащиках, склонили головы, лиц не видать, но понимает он, что это предки. Помещение как бы раздвинулось, в коридор какой-то ушло, и в этом коридоре источался и едва был виден самый дальний, то есть первый из Болотниковых. От звука своего имени Саша проснулся…

Деревня та называлась Болотовкой. Созвучие простое. А, может быть, и нет. Теперь он думать будет про сон. Все, как надо. Что тут на горе еще видеть? Не про рыбалку же сны? Не про торжество демократии. Но как-то все буднично и значительно. В точку. Мужиков в роду не осталось. Девок две. И от них пусть девки будут. Что бы растворить в чужих удачных судьбах родовую катастрофу.


Они шли по красным стрелкам и натоптанной щебенке, все же сбивались и снова выходили на тропу. Путь назад не занял много времени.

В Панагии застали чехов. Те смотрели в карту, переодевались, доставали воду из колодца, открывали баночки паштетов. Румына и след простыл, а Викеша различался ниже. Он шел вниз не спеша, убедившись, что Пес спускается с вершины. Встретятся на пароме. Наверное. А где же еще? Пес после приступов к дальнейшему прохождению маршрута не годен. Никуда не денется.

Еды в Панагии не прибавилось. Та же картошка в порошке, те же макароны по-флотски. Когда чехи ушли, Саша отправился вниз, за сухими ветками. Ночной холод ушел, накатывал дневной жар. Если так быстро пронестись по тропе, можно до полудня оказаться внизу, в Анне. Там отсидеться до парома. Кофе, яблоки, хлеб, маслины. Может быть, и винца обломится. Псу сейчас винца хотелось теплого. Из баллона, постоявшего на солнце. Согреться. Или водки глоток. Вершина отпускала. Природа брала свое.

Они поели как вчера. Макаронного супа, картошки, сухариков. Потом воды горячей, кипятку по-русски. Потом Пес прилег. Здесь места поболе, чем на вершине. Можно и отдохнуть. Саша два одеяла под себя стелит, двумя укрывается. Благодать. До парома еще времени очень много. Можно не спешить. Ходу отсюда, в худшем случае, три часа.

Псу ничего не привиделось на этом привале. Примерно час он просто проспал, потом лежал на правом боку, иголочки свои ощущал внутри. Идти ему никуда не хотелось. Так бы вот пожить здесь, спать, молиться, чайком разжиться у паломников. Ночью застынешь, днем отогреешься. Вершина недалеко. Долина внизу. Небо, облака, тишина. Но не того хотел от него отец в больничке. Так вот все слишком просто. А то, чего он желал, — внизу. В Пантелеймоне.

— Вставай, Болотников. На корабль опоздаем.

— Да я давно стою. Чай будешь?

— Откуда?

— У болгар взял.

— У каких?

— Да пробегали тут. Ты спал.

— Еще что?

— Водки предлагали.

— Выпил?

— Не… Водки мы внизу напьемся. Вдосталь.

— Вот как ты заговорил. Ну, пошли.

Чай с сухариком пришелся как нельзя более кстати. Густой, крепкий. Только вот без сахара.

Саша с тоской оглядел то, что они сейчас покидали, и пошел вниз не оглядываясь.

— Ну, давай. Про Каргополь. А то не дойду, — попросил Пес.

— Ага. — Согласился Саша. — У нас один мент бересту плетет.

— Зачем?

— Любит. Художник. Лапоточки, корзинки, ведерки. Другое всякое.

— Потом что делает?

— Сдает в магазин народных промыслов.

— Большой мент?

— Не. Метр семьдесят шесть. С пузиком.

— Иди ты, «с пузиком». Чины какие?

— Зам начальника УВД.

— Эка… Интересные дела. И берут бересту?

— Не… Берут немножко. Он не из-за денег.

— Ясно. Еще что? Ты вот как к народу своему относишься? К каргопольскому?

— Плохо отношусь. Народ дикий.

— Чего так?

— Север. Лагерей близко много. Многие опять же осели, сиделые. Опять же ни татарин, ни немец до нас не добрались. Только комиссары пошалили. То есть кровь у нас не обновлялась. Северная кровь придает рожам неизгладимое впечатление. Неподготовленный человек шарахается. Я вот как выгляжу?

— Нормально выглядишь. Как человек с Севера.

— Спасибо. Ты тоже не красавец.

— А я и не претендую. Давай-ка присядем. Водички хочется.

— Хочется — присядем.

— Я вот еще спросить хотел.

— Про лагеря?

— В холле, в гостинице — пианино раздолбанное. Я отдыхал, а молодежь оттягивалась.

— Ну?

— Оно всегда там было?

— Сколько себя помню… А что? Хорошая вещь. Люди играют. Когда выпьют.

Солнце выкатилось на свое привычное место. Тяжелый, наполненный потусторонним теплом воздух, с запахом каменной пыли и памятью о ночи на вершине, прижимал Пса к тропе, как будто рюкзачок с полупудовым камнем на спину ему сам по себе забрался и накинул ремни на плечи. Инерция.

— А почему никто не окает у вас? Ведь Вологодчина рядом, — спросил он Сашу.

— А чего мы должны окать. Мы должны цокать.

— Это как?

— Цасы. Цаска.

— И что?

— Так. Кое-кто. В основном, мы чисто говорим.

— Гордишься?

— А чего мне? Мы народ корневой. Север. Озеро. ГУЛаг.

— А что там у вас в ГУЛаге с ценами? Вот выйдет человек от хозяина и что? Хлебушек почем, хороша ли сметана?

— Недавно молокозавод заработал. Отличное молочко. Сметану, впрочем, лучше покупать Вельского изготовления. Но Вологда всех бьет. Вот там сметана.

На объездной появилась бензоколонка. Опупеть… Такое наворотили. Хошь в кафе сиди, хошь в магазине чипсы покупай. Хошь бензином заправляйся или соляркой. Вот только водопровод не везде. Так что прачечная наша там, где теплые ключи бьют: кому экзотика, кому спасение. Но какое белье. Какое свежее. Мне этих машин говенных не надо. Только с реки. И ни аллергий, ни лишаев. Только козлы автомобили норовят помыть. Перед входом — щит с надписью «Автомобили не мыть!» Все равно лезут. Эй, ты чего, Песка?

Пес стал падать. Опускаться медленно и заваливаться. Саша прихватил его за плечи и протащил в тень. Это, значит, метров пятьдесят. К кривому дереву.

Пес просто отлетал в какую-то бесконечную темноту. Только ему показалось, что его провело по трем огромным шестерням. Ни снов, ни видений, ни знаков. Потом день возвращался в него, свет приходил через мутную щель, и лицо Саши, склонившегося над ним, было первым признаком возвращения.

Вот так. Три шестерни, три круга, должно быть, это — круги ада, и три времени. Все это прошло через него и стальные зубья протащили его сквозь тьму веков. И вслед за ним, взвешивая на стальных точнейших весах, на двух чашках, блестящих от вечной работы, прикинул Создатель все, что у него было за душой: надежду, веру, страх…

Была там и любовь, но он, забывая о жестоких законах механики, преступно длил свое прощание на давней трамвайной остановке. Только он забыл, в каком это городе и в какой стране! В этом он был виновен. Трупы эти служебные, ножи и пули, кровища вечная — это все ничего, это военное, это ладно. Он забыл главное слово, и слово это было — любовь! А когда вспомнил о ней, то неумолимая сталь перерезала те тончайшие нити.

Паперти, площади, разное солнце разных стран…

Вино такое же дерьмовое, как эта рицина. Везде есть своя рицина и уза своя. Брага каргопольская. В этом больше любви, чем в винище элитном! Рвут шестерни, перемалывают, и поломанные иголки уходят своими фрагментами внутрь, в глубину, откуда их никакой хирург не достанет. Что теперь будешь делать, Саша?

Почти всю воду из их запасов израсходовал его друг.

— Ты, Песка, очнулся. И это хорошо. Скоро роща. Там отлежишься. И на пароход, может, успеем.

— А если не успеем?

— Да что нас не пустят, что ли?

— Куда?

— В скит.

— В какой?

— А где мы были?

— Если в Анну идти, то на пароход не успеем. Надо на пароход. В монастыре отлежусь. Там хорошо. Прохладно. Пошли, однако.

Им, этим ступеням каменным, наверное, тысяча лет. Вон как ногами побиты. Мулашки вниз бегут. Албанцы с грузом. Монахи. Какушки мулашкины под ногами, но вот попался фонтанчик с водой. Теперь не пропадем. Они долго сидят, пьют, умываются. Море уже близко. Пристань. Там пиво баночное, холодное, и булка с сыром. Или с ветчиной. Это — кто как захочет. А они на горе побывали, и Пес ожил. Вон как лапами засучил.

На паром они опоздали. Немного так, минут на десять. Но дело еще не было безнадежным. Вот протелепает он до Дафнии, потом вернется и заберет их. Пока можно на пристани посидеть. Посмотреть на море. Облачка нанесло. Как в насмешку. На горе бы их. Да ничего. Вот и паром показался, только что-то не собирается снова приставать. Зачем? Груз взят, груз принят, а то, что на пристани два мужика семафорят и два монаха просят развернуться, это так. Служебному греку сделать лишний расход топлива — да вы смеетесь?

— Вот так, Болотников. Пошли ночлег искать. Да поесть бы чего.

— Ты в сарай портовый зайди. Вон грек яблоко трескает. Купи у него хлеба или что там еще есть?

Пес отправился на переговоры и получил полный отказ. Ни за деньги, ни так.

Они сели под деревом. В тени.

— Там скит. Как называется, не помню. Еще дальше — Павла. А этот — маленький, не помню… Пошли. Красивый домик. Примерно, с километр или менее того. Какие наши годы?

Эти полкилометра стали для них самыми трудными. Причем Пес включил свои служебные, последние возможности. Как он умел это делать. А Саша приуныл. В глазах у него поплыли мошки белые. Идти нужно было по узкой тропе вверх.

Скит возник вдруг прямо за поворотом. Огромный огород, красивое красное здание с верандой и солнечной батареей. Они присели за столом, у входа, и, прежде чем позвонить, Пес помолился.

Вышел, спустившись по лестнице со второго этажа, монах. Он хорошо говорил по-английски.

Оставить их на ночь парень не мог. Старец отбыл по своим делам и благословения на прием гостей не оставлял. Не мог он их пустить, но еды вынес. Основательный пластиковый пакет вынес и от денег отказался. Саша совершенно растрогался, обнял грека, расцеловал. До Павла совсем немного, подтвердил монах. Подкрепившись, дойдете за полчаса, сказал он.

Они сели под оливой. Полная тень и роскошь травы. В пакете — хлеб, оливки, кальмара килограммовая банка, голубцы овощные. Сардинки.

Эту трапезу следовало запомнить до гробовой доски.

Русскую речь они услышали через час, подходя к архандарику.

Не работал никакой архандарик, ремонтировался, а советские абхазы заканчивали трудовой день. Пес предположил относительно их национальности, зная некоторые особенности речи и способы носить одежду. Каких только способов ношения одежды и особенностей речи он не знал.

— Бог в помощь, — приветствовал Пес высокого мужчину, как видно — начальника.

— Бог в помощь.

— Слышим родную речь. Думали, померещилось. А где отцов найти?

— Каких?

— На пароход опоздали. До утра бы прилечь.

— А не работает гостиница. Ремонт у нас. С месяц еще.

— А другая есть?

— Откуда? И начальство в отъезде. Не можно.

— Это конец, — сказал Саша и сел на землю.

— Откуда вы вообще?

— С горы. Заплутали малость. Два дня плутаем.

— А спали где?

— На вершине.

— Там же холодно.

— Не холодней, чем за облаками.

— Совсем вижу, доходяги. Ели чего?

— В скиту дали покушать. Консервы.

Парень оказался понтийским греком, работавшим на подрядах здесь уже лет двадцать. Еще со времен большевиков. Он не имел права пускать их без ведома отцов, но и оставлять на улице посовестился, а потому взял грех на душу. Одна бытовка оказалась совсем свободна. Работяги отбыли в отпуск на Большую землю, и Пес с Сашей получили койки. Они помылись под краном во дворе и были допущены под кухонный навес.

Котлеты, картошка, дорогая и редкая здесь вещь, лук зеленый, хлеб, сыр, неизбежные маслины. Какао.

Пес, лежа после на кровати и поглядывая на Сашу, который медленно приходил в себя, подумал, что Викеша гнусный им просто привиделся, а если бы он был нужен, если бы это была «личка», то кто-то другой пристроился бы рядом, прилепился, помог бы вовремя на паром сесть и там бы передал с рук на руки. А поскольку ничего такого не происходило, то, следовательно, видения эти и беседы о конце времен — плод больного воображения.

Саша отдыхал. Вот он, хозяин, лежит рядом, не подох, водку из него на горе сдуло и мотало так, наверное, чтобы надежнее ему кровь прочистить. Теперь пойдет все как надо. Монастырь, потом Уранополис, потом Салоники, потом Москва, Россия и Каргополь родной. Денег домой привезет. А то, что с ним произошло некоторое происшествие, так это предмет особого разговора. Теперь и жизнь пойдет по-другому.

Ночь прошла в покое и неге. Саша проснулся рано, предполагая, что и на этот раз они могут опоздать на паром, а этого он вовсе не хотел.

Павлом звали понтийского грека, спасителя и благодетеля. Утром он еще и завтрак проставил. Яйца вареные, опять котлеты и хлеб с маслом. Потом на пристань повел. Тут уж не опоздаешь и не ошибешься.


Паром, однако, запаздывал. Пока Пес мирно беседовал с Павлом о различных жизненных коллизиях, о необъяснимом крушении советской Родины и о всяческом дерьме, которое перетекало теперь через бывшие исторические границы по обоим направлениям, Саша сравнивал эту пристань со своей, каргопольской. Сравнение было не в пользу пристани постоянного пребывания.

Городская пристань с некоторых пор оставалась наглухо закрытой. Ранее от нее ходил пассажирский теплоход по озеру Лаче и далее, вверх по реке Свирь. Теперь же там обретался вечно пьяный дед, по кличке Короче, промышляющий рыболовством и мелким вымогательством. Он тянул по всем показателям на городскую достопримечательность. Где теперь теплоход — объяснить никто не мог. Уйти вниз по Онеге к морю невозможно — пороги. Привозили его, очевидно, по частям и фрагментам и собирали на месте. То есть целый теплоход возник и исчез. А он, Саша, как-то об этом не задумывался. То есть, ранее доводилось плавать на нем по озеру и далее. Да что пароход! Люди куда-то подевались, жившие вокруг. Словно и не было их никогда.

Саша не рассказывал Псу свою полную биографию, она ему была как-то не интересна. Это теперь он стал задумываться, кого взял в попутчики, нанял, привез в Северную столицу, а потом и вовсе в другую страну. В монастырь загнал и приладил к молитве. Коли вот так легко и непринужденно шагает он по жизни, значит, или человек ему, что пылинка, или видит он людей совершенно насквозь и не различает в Саше подвоха. Аэродром Сашин и сейчас еще годен. Законсервирован. К западу от города расположен вполне полноценный терминал, как сейчас говорят, но пассажирские перевозки уже давно не производятся. Еще в восьмидесятые годы было четыре еженедельных рейса АН-2 в Архангельск, один рейс в неделю в Ленинград, иногда рейсы в Пудож и Вельск. Сейчас остался лишь пожарный «кукурузник». Пару раз в год случается вертолет с туристами из Петрозаводска. Супруга его — из той, прошлой, аэродромной жизни. И в Питере ему бывать доводилось, и где подале. И настолько он в нынешнюю скотскую жизнь вошел, в рыбалку эту и брагу, что врал искренне и естественно. Потому, что Пес для него — шанс. Как для таксеров, что бомбят у автостанции, каждый новый чмырила — шанс. А люди-то эти дикие, за баранкой имели другую жизнь, наполненную и складную. Вот хотели машину — получи. Хошь ешь ее, хошь пей. Квартира у тебя и «жигуль» для бомбежки. А потом дом, остатки благополучия, дети, внуки, которые скоро подрастут — и в Вологду, а то и в Питер, сидеромами торговать.

Он уже знал, что лет так с тыщу назад, в афонских монастырях подвизалось более пятидесяти тысяч монахов. Столько веков люди приезжали сюда и менялись. Как сейчас он сидит на пристани другим человеком, а как это вышло, посреди пьянства и словоблудия — необъяснимо. Послушание, смирение, молитва — это мимо него. Только краем зацепило. А что же происходило с плотью тех, кто здесь остался? Говорят, что даже сухие кости умерших праведников способны исцелять и передавать благодать не только людям, но и всему окружающему пространству. Даже вещи. И не только вещи — сама земля. «Молитва веры есть духовный магнит, привлекающий благодатную и чудотворную силу». Так за трапезой сказал пацан, при читке. Процитировал. Земли надо набрать отсюда в баночку, шишек, листиков. Мака присушить. Воды из крана на пристани. Течет она сверху и вся едина. Святая. Чем она от той, что с церквы несут, отличается, стал задумываться. И тут его Пес оторвал от мыслей. Паром показался.

Павел вместе с ними на борт пошел. Накануне ему работяги список совали — сколько стирального порошка, сколько консервов каких и другого чего. В Уранополис отправился по хозяйству. Опять монахи в кроссовках и сапожках, в продуваемых ветром скуфейках. Как первый раз увидел монаха местного живого, так оторваться от этого зрелища не может. Ни в фильме, а наяву. Одет, абы во что. Торбочку тащит, худой. Зачем это?

— Что, брат Саша? Сейчас вот, как один миг, пролетит плаванье — и в Пантелеймоне. На родных кроватях. Там на службу. Завтра на послушание. Ты что попросил бы?

— Чугуни таскать на колокольню.

— А потом?

— А потом в тебя ими бросаться.

— Ну, неплохо, неплохо…

На пароме Пес одну за другой всосал пару баночек пива. Саша к одной приложился и не допил. Не пошло.


На пристани Пантелеймона, как всегда, многолюдно. Пес быстренько вышел, свернул направо и через арку — к архандарику. Саша за ним. А идти уже тяжеловато. Ноги болят. Нагулялись, однако. А в гостинице — приключение. Где, что, как? Искать их или просто вещи вынести в комнату хранения? Строгий отец прибежал и выговаривал. Тот, что с игуменом, на возвышении сидит в трапезной. Значит, в больших чинах. Какие-то они не типичные с Псом. Тачки катают и по горам бегают. Остальные норовят, в большинстве, к концу утрени показаться в храме, чтобы не очень бессовестно было в трапезную идти. Оно тоже не просто. Люди деньги копят на поездку. Им хочется больше посмотреть и отдохнуть. Есть, впрочем, и другие. Им, в какой-нибудь Капитоловке деньги миром собирают, они потом просфорки в мешочек складывают и в поминальник пишут человек сто. А есть и богатые. Те тачку — ни за что. Стремно.

Природа брала свое. Едва добравшись до кельи, они возлегли по своим коечкам и уснули мгновенно, хотя накануне провели ночь в сравнительном покое и благополучии.

Такая тонкая вещь, как сны, в святых местах утончается донельзя. Все в них имеет значение и смысл. Здесь, как нигде, сильна божественная доминанта и, как нигде, отодвинута бесовщина. Под дверью скрестись и в храме срамные мысли наводить — ее обычное дело. А сны — иное. Черная Рожа никак не мог в последние часы пробиться. Прочнейшая оболочка защищала пульсирующий сгусток внутри Пса, а снаружи попробуй его тронь. Получишь в лицо или по почкам. Крепкий мужик. То, что спать можно было без кошмарных эстрадных миниатюр, Псу было внове. Но, используя эту передышку, он откровенно отдыхал.

Саше же приснился сон, от которого он, очнувшись, просто подскочил на продавленных пружинах. Привиделась ему война с германцем. Та, что была последней. Видел он ее, как бы со слов своего покойного родителя, бесконечно пересказанную и оттого осточертевшую. Только теперь он был на рабочем месте своего папаши, то есть в рабочем поселке, в леспромхозе. Для фронта он тогда годами не вышел. Существовал он в этом сне совершенно комфортно, там и тушенка была от союзных демократов и объявленные танцы в клубе, и скорое окончание кампании. Вот-то потекут из Европы вагоны, и в обком сядет наконец честный мужик — фронтовик. Скоро народ накроет столы во дворах и помянет добром комиссара. Но помянуть не вышло. Било…

Часть третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Настало время прощаться с монастырем. Утром Саша в храм идти отказался, в трапезную — тем более. Когда он с монахами за столом сидел, себя почему-то виноватым чувствовал. Как будто на аттракцион билеты приобрел и теперь присутствовал. И виделась ему какая-то ущербность своя, никчемность и мимолетность. Он уедет назад, к озеру своему и химере жизни. А они будут тут огородом заниматься, раствор месить и кирпич класть. Многое другое будут делать снова и снова, и свет за стеколком витражным каждое утро будет приходить в храм Покрова. До конца времен так будет. А сколько ему самому отмерено, любой из дедушек, дремлющих в стасидиях, скажет. Они провидцы. А он никто. Странник. И крылья Родины, поникшие за спиной. Трансвеститы дорогу хотят строить на полуостров. Он, Саша, пошел бы в партизанский отряд. Стал бы «горным братом», и на каком-нибудь перевале рожок с серебряными пулями выпустил бы в строителей нового мирового порядка. Вот до каких мыслей отчаялся потомок мученика Болотникова. Наверное, грешником был предок великим, да и какой он ему предок? Однофамилец.

Они взошли на паром. Повторилась процедура. обычная. Саша на верхней палубе сел в кресло, а Пес побежал в буфет. Пиво брать. Саша сейчас и водки бы выпил. Стакана два. До того ему грустно было.

— Плывем, брат. Пиво будешь?

От Пса исходило благодушие. Он баночки холодные на скамью поставил и Саше булку с ветчиной совал. Ладно. Пусть будет булка.

— Ты что расстроился, Саня? Отломали паломничество. Поработали. Не ожидал от тебя. Успешно справился. Ну, что ты?

Саша не отвечал.

Облака бежали, море, не очень спокойное, покачивалось, чайки сопровождали паром, а пассажиры булки им крошили и подбрасывали. Ксиропотам, Дохиар, а там и Уранополис показался. То ли город, то ли поселок рабочего типа. Нет у нас таких. А, впрочем, Саша и по России мало перемещался. Свинья свиньей. Пьяный и нелюбопытный.

В Уранополисе они мгновенно перешли с парома в автобус, а тот мягко и жалостливо отошел от стоянки. Пес сразу же приладился в кресле и задремал. Саша стал глядеть в окна на исчезающий городок. Публика в салоне — немцев выводок, студенты-греки, албанского вида граждане, и они с Псом. Автобус делает остановки и публика меняется примерно в той же пропорции. Саша прихватил из отеля путеводителей пачку и нашел те, что на русском. Стал про Салоники читать. Мало того, что он в Греции, еще и в Македонию завело. Александр Македонский — это не вор Болотников. Фессалоникой сестру его звали. Сводную. Там порт есть, а значит, опять море увидим. Цицерон, Кирилл и Мефодий, апостол Павел. Театры и музеи. Белая башня. Раскопки и развалины. Часа через два ни в каком ни в городе, а просто на шоссе полицейский вошел в автобус и стал у всех паспорта проверять. Пес свой аусвайс в сумке оставил, а сумку в багаж сунул. Полицейский потребовал предъявлять и пришлось водителю вылезать, открывать багажник, передвигать сумки. Пес паспорт искал неприлично долго и полицейские стали как бы к нему подтягиваться, но, наконец, нашелся документ. Мент греческий был недоволен. То ли задержкой, то ли тем, что документ все же есть. Потом опять у Саши сверил фотографию, визы, потом просто так полистал паспорт. Стал его по-английски спрашивать, а Пес давай переводить. Зачем в стране, куда едет, и был ли в монастыре. Естественно, не был. Так. На пляже куролесил.

Все. Отстали, поганые. Важные. Важнее, чем на пароме. Значит, зарплата больше. Ментовская служба везде ценна, а в Греции делает человека очень важным и значительным. Дальше едем. В каком-то городке короткая остановка, Пес выскакивает, Саша видит, как он через стекло заказывает стаканчик узы и мгновенно выпивает. Еда и питье в автобусе не приветствуются и четвертинку, принесенную с собой, Пес Саше тайно показывает. Тому горестно, нагибается за сиденьем и отхлебывает, потом запивает водой из бутылочки в открытую. Вода не возбраняется.

Наконец показываются пригороды большого города. А Пес опять спит.

Сейчас требовалось близкое присутствие обоих ангелов-хранителей, поскольку приближались события значительные.

…Давненько им не доводилось парить над вторым городом Византийской империи, коим так долго оставались Фессалоники: и многие церкви и монастыри с тех давних пор уцелели. Гора Хортиатис. По ней город поднимается чудным амфитеатром. Их подопечные будут здесь недолго, и они могли бы успеть посетить великолепную библиотеку, музеи, хотя бы один театр. Эгест, Стагира, Левкадия… Аристотель.

Этот миллион жителей, таких разных, но как будто ощущающих ток времени, был в целом приятен, но, вместе с тем, многие из людей этих были легкомысленными и ленивыми, хитрыми и корыстными. Это жители великого города. И двое смешных русских, замороченных каждый своим мороком, но необходимых в Фессалониках в это самое время, ситуации не портили. Ранее они были допущены на Святую гору и оставлены там на ночь. А это могло означать многое…

Такси от автостанции до отеля, который Пес называл «Братской могилой», отыскалось мгновенно. Водитель — бывший советский аджарец. Весь разговор в пути о потерянной стране. Опять из пустого в порожнее. Казалось бы, случись неисполнимое, и все осколки того, что было, соберутся в чудесном пазле. Понтийские и прочие греки, а также косившие под греков граждане бросят свои такси, магазинчики и бордельчики и потекут в обратном направлении, соберутся, сложатся в другом потустороннем узоре и сами собой склеятся. Саше эти разговоры осточертели. Не плюй в колодец, вылетит — не поймаешь. Крути баранку и не плачь. Сделанного не воротишь. Ну только не ной ты… Вот он, отельчик. По счетчику меньше, чем это стоило бы в бывшем СССР, только если не в прямой зоне военных действий. И чаевых не берут. Значит, за работу держатся. Грека за баранку загонишь не очень-то. Грек должен быть при должности до фиесты, а потом сидеть в кафе. Но много ли он видел таксистов? Троих. И все — бывшие советские. Раз — случайность. Два — совпадение. Три — система.

Пес в отельчике номер оформляет и радостно сумку свою несет. Вот он. Пятый номер. Душ, телевизор, окно на мусорный контейнер, но не в окно же смотреть они приехали?

— Ты жрать хочешь? — спрашивает Пес.

— В душ хочу.

— А жрать?

— Если без узы.

— А кто тебя заставляет?

— Никто.

— Сейчас — к арабам.

— У грузинов уже были.

— Хочешь к здешним грузинам?

— Уж лучше к арабам.

— То-то же.

Арабское кафе тут метрах в ста. Пес заказывает, а гречка юная кладет в термокоробку шашлычки, колбаски, люляшки, филейчики. Салат кладет и соус в баночках. Хлеб горячий им дают. По пути в отель Пес берет пива банок шесть и маленькую узы.

Телевизор в Греции примерно такой, как у нас в шестидесятых. Народные песни и пляски, новости с полей, мультяшки бездарные, в отличие от наших, и по одному каналу иностранные фильмы с субтитрами. Саша уже второй час смотрит телевизор, а Пес спит. Он теперь только пьет и спит. Ну, ест еще. Ест много и разборчиво. Он бы и сам ушел на прогулку, но оставлять Пса одного нельзя. Наконец животное это просыпается.

— Сны гадостные. Когда же это закончится?

— К арабам?

— А что не осталось ничего?

— Так ты жрал, будто только что с каменоломни.

— Сейчас я поведу тебя в лучший ресторан города. Все — только что из моря. Еще шевелится.

Пес замирает, сидит так с минуту, потом уходит в душ, слышно, как на всю мощь гудят струи. Это он дурь из себя выбивает. Только бы сердце выдержало. Но это еще не все. Он бреется, достает дорогую рубашку из сумки, брючки и все это так складно и здорово, что перед Сашей совсем другой человек.

Ресторан этот на рыночной площади. Таких ресторанов здесь десятка два и за всеми столиками люди сидят и отдыхают. Не жрут, не давятся кулебяками, а беседуют и попивают понемногу. Если стол в чекушечках и бараньи ребра на блюде, а пол в креветочной чешуе, значит — русские. Будь ты буржуй, будь мелочь командировочная или тля путевочная. С достоинством еще, бродяги, кушают. Перекати-поле. Потому, что каждый кусок у них, как последний.

Пес вспомнить, под каким навесом ему сладостней жралось, пытается — и не может. То ли под тем, то ли под этим. И они идут на набережную. Саша видит развалины древнего стадиона, памятник какому-то греческому хрюнделю, дома не то, как в Ставрополе, не то, как в Сухуми. Площади видит Саша и узкие улочки. Все ему интересно. Вот ветер с моря выдавил теплый воздух из близлежащих двориков и запах этого города во всей своей первозданности дополз до них и разлегся рядом.

Кафе на приморском бульваре классом повыше того, что они видели. Они садятся.

— Мне рицины литр, — говорит Саша.

— Одобряю, — отзывается Пес, — а мне маленькую узочки. И более ничего.

Им приносят горячий подсушенный хлеб, масло, уксус, салат неизбежный. Остальное потом. Остальное — в процессе созревания.

Пес смотрит на Сашу с сожалением.

— Что глядишь, хозяин?

— Смел ты стал. И груб. И не хозяин я тебе, а брат. Брат Алексей. А пригласил я тебя для серьезного разговора.

— Увольнять будешь?

— Могу и уволить. Хочешь расчет сейчас или утром?

— Лучше утром.

— Почему?

— Еще половина суток в табеле. Больше выйдет.

— Разумно. Только ты прежде меня выслушай, а потом решай сам.

Саша прихлебывает красное винцо и гоняет маслинку по тарелке. Тем временем несут маленьких жареных рыбок. Не хамсу, как в прошлый раз, а нечто вроде ставридок с палец.

— Слушай и запоминай. Послезавтра мы улетаем отсюда.

— Куда? В Израиль?

— Почему?

— К Святым местам.

— Ты меня, Болотников, не парь. Ты туда потом сам слетаешь. С семьей. Поклонишься и приложишься.

— Я про себя немного привирал.

— А ты не исповедуйся. В храме расскажи. Я когда паспорт твой отдал добрым людям для билета, они мне твое резюме на следующий день принесли. Так что, из нас двоих, не я скотина, а ты.

— Это как?

— Не продолжай придуриваться. Ты на своей земле живешь, в самолетах разумеешь. А болтаешься на озере и брагу жрешь.

— А что мне, как ты, в палачи?

— Как я, у тебя не получится. Учиться долго надо. А время ушло. Да и добрый ты излишне. Не годишься. А я злой.

— Ладно. А где мои самолеты?

— А что ж ты их отдал?

— Все отдавали — и я.

— То-то же. Речь не об этом. Ты в другой раз не оплошай.

— Какой еще другой?

— Ну, не в этот. В другой. Ладно. Ты теперь в вере.

— Почем знаешь?

— Вижу.

— А ты?

— А я только около.

Несут суп из морской нечисти. Он дорогой и Саша все не решался просить или заказать самому. Официант обслуживает строго, вежливо. Как в фильмах. Роль сегодня такая у Саши, чтобы его обслуживали.

— А про себя не хочешь рассказать? — просит он Пса.

— Я — человек государственный. И все про это. Короче, ты летишь один. Встречаемся в Каргополе.

— А отчего же не в Архангельске? Или не в Череповце?

— Ты пока наемный работник. Выполняй.

— А деньги? Потом по почте?

Пес вынимает из кармана конверт. Передает Саше. Тот заглядывает в конверт. Изрядная пачка по сто евреев. Достаточная.

— Спрячь подальше. Получишь еще. Потом.

— А потом?

— А потом суп с котом. Кушай…

Саше кушается уже легче.

— Домой больше не звони. По городу не шатайся. Сиди в номере. Утром такси придет. Тебя позовут. Вещи мои пусть в номере остаются. Там барахло всякое.

— Там барахло, в Каргополе барахло.

— Запомни. Не в вещах счастье. Да ты и сам это понимаешь.

— Я еще спросить хотел.

— Спрашивай.

— Там памятник кому, около гостиницы?

— Врагу греческого народа. Наступал успешно, а Константинополь не взял. Хотя мог. Но ты не волнуйся. В пророчествах все сказано. Возьмет какая-нибудь Псковская дивизия и передаст грекам.

— С чего это?

— Ты теперь много читать будешь. Купи компьютер, в Интернет выходи. Там все о судьбах мира есть.

— А ты?

— А я полечу другим рейсом.

— А потом?

— А потом я тебя сам найду.

— Где?

— Сказано, в Каргополе.

— Каргополь маленький. Тебя там легко найдут.

— Ты всех мест там не знаешь.

— А ты знаешь?

— А я там родился.

— Че?

— Ни че. А ты позже приехал. А я на Родине хочу жить.

— И умереть?

— А тут вы заблуждаетесь. Еще раз повторяю — вещи мои пусть в отеле остаются. За номер уплачено вперед. Спросят, скажешь, к родственникам поехал. Это важно.

— Куда?

— В Афины.

— А где жить будешь?

— Да так. Рыбу половлю. Октопусов. На турбазе, словом.

— Тут нет турбаз.

— Это для тебя нет. Устал я от тебя. Пошли.

Саша отхлебнул еще винца, а потом взял бутылочку Пса и вылил все из нее в фужер.

— В номер вернешься?

— Нет. Пойдем вместе, а потом меня не будет рядом, а ты, как ни в чем ни бывало, иди. Пивка там попей, полежи.

— А если придет кто?

— Никого не будет.

— А этот… паломник? Викеша?

— Его не будет. Тут сейчас за нами другие глядят. Но ты не бойся. Молись и не бойся.

Хмель медленно выходил из него. То ли густой суп, то ли общее сравнительное здоровье было тому причиной.

Они молча погуляли по набережной, вернулись на площадь, не обращая внимания на вьетнамцев-коробейников. Игрушки, шоколадки, пиво. Все, что хочешь. Потом Пес вошел в какой-то магазинчик и не вышел. Саша заглянул внутрь. Никакого Пса там не было.

Он, не оглядываясь, дошел до отеля, бутылку воды купил, пива банку. В номере опять душ принял, запер дверь, лег, включил телевизор. Под бесконечный новостной блок уснул, хотя и с трудом. Пес горазд был на шутки. Поди, еще вернется скоро. Винца принесет. Шашлыков…


… Примерно к середине ночи Саше стало тошно. Не в физическом смысле, а в том, главном. Все фантастические обстоятельства его последнего времяпрепровождения, этих вот нескольких недель, вылились в неискоренимое желание — покинуть номер и отправиться путешествовать по ночному городу. Он ясно понимал, что никогда сюда не вернется. Да и вообще более из Каргополя своего носа не высунет, если вообще туда доберется. Взглянуть еще раз на людей, сидящих сейчас под тентами, идущих по улицам, не опасаясь мента или бандита. Здесь их должно быть не меньше… но все же не опасался он. Деньги заколоть булавкой на трусах, паспорт в карман рубашки, тоже заколоть, и билет.

Ночной портье как читал книжку, так и продолжил ее читать. С виду студент. Рубашка белая, лицо умное. Отель в Салониках — это вам не общежитие леспромхоза, переделанное в странноприимный дом. Ну, да бог с ними. Он вышел на улицу и это была улица Сократос.

Ларек, где газеты, пиво, шоколадки и телефон, светился, наполненный несбыточным ожиданием счастья. Саша попросил банку пива. Хозяин комбината счастья говорил по-русски без ошибок. Разговор произошел такой.

— А есть ли экскурсии по ночному городу?

— Таких экскурсий нет.

— А если на такси?

— А не дорого?

— А сколько?

— Ну, смотря зачем экскурсия. По бабам — одно…

— Да мне покататься. И поговорить…

— А деньги есть?

— Есть пятьдесят евро.

— Ну, примерно час покатает.

— А как его вызвать? Где найти?

— С тебя два евро за звонок.

— Получи. Возьми пять.

— Пять не надо. Откуда ты?

— Из Питера…

— А я из Сухуми. Давно уже…

— И много здесь вашего брата?

— Хватает. С шубами работаешь?

— Какими шубами?

— А. Понятно. Экскурсия?

— В монастыре был.

— Каком? Паломник?

— В главном.

— В главном, это как?

— На Афоне.

— Повезло. Я вот все никак. В Пантелеймоне?

— Почем знаешь?

— Знаю. Утром приходи. Поговорим.

— Ты тут сутками, что ли?

— Вся семья. Очень удобно…

Подъехавшее такси прервало так славно начавшийся разговор двух соотечественников.

— Куда?

— Вы тут все русские?

— Советские.

— Значит, русские.

— Садись… Покататься?

— Ага.

— Куда?

— Афины далеко?

— Пятьсот верст. Только не поеду.

— Да я и не прошу.

— Да чего там? Большой город. Дикий.

— А Салоники?

— Тут рай. Метаксу будешь?

— Не… Узы нет у тебя?

— У меня все есть.

— Ты езжай и рассказывай.

— Ну и ладно… Про Александра Македонского слышал?

— Ну да…

— Так это в честь его сестры город назвали. Триста лет до этой эры… Второй город Византии. Тогда тут все и отстроили…

— Отели и кабаки?

— Церкви, монастыри и стадионы… У Димитрия был?

— Футболист?

— Святой Димитрий. Это же рядом. Салунский. Сейчас свернем и вернемся…

— А, да… Пес говорил…

— Пес, это кто?

— Да так. Собака одна.

— А где он?

— А тебе зачем?

— Да мне и неинтересно.

— Ну и ладно.

— Завтра в Белую Башню сходи.

— Это что?

— Музей. Интересно.

— А где это?

— А вот сейчас свернем и проедем.

— Я бы кофе выпил. Есть где?

— Есть.

Они остановились возле веранды, где догуливала компания немцев, которых Саша научился вычислять безошибочно по легкому безумию в глазах и достоинству в телодвижениях. Сели за столик.

— Я ставлю, — сказал Саша, — тебя звать как?

— Артур.

— Во. Из Сухуми?

— Из Чимкента. Я сам себе возьму.

Артур выпил бутылочку воды, а Саша — «Эленико» с булочкой.

Ночные мотыльки и мошки образовывали роящийся столб совсем рядом. Свежий ветер с залива милостиво трогал лицо ночного путешественника. Артур откровенно отдыхал напротив, неспешно пересказывая туристические проспекты. Ночь удалась.

— А как здесь зимой?

— Зимой здесь бывает холодно. Снег бывает. А летом жарко. А иногда — ничего. Главное, нет ни одного одинакового дня. Погода — это главное. В Чимкенте было как-то тупо. Одинаково.

— Ты грек?

— На седьмой воде.

— Дорого заплатил за гражданство?

— Ты не говорил, я не слышал.

— Яволь. Поедем, однако. Где тут Метеори?

— За городом. А деньги-то есть?

— Деньги есть. Поехали…

Они еще часа три колесили по городу и окраинам, останавливались в кафешках, Саша пил свою анисовую, Артур болтал, и наконец настал самый темный миг ночи. Тот, что самый главный перед рассветом. Они вернулись к отелю.

Киоскер приветливо помахал им рукой.


Саше не было никакого дела до того, что утром служебный парень напишет, по просьбе некоторых должностных лиц, отчет о наружном наблюдении за перемещениями господина Болотникова и его контактами, и полном отсутствии Пса. Тот как в воду канул. Оставалась надежда на аэропорт.

Не заметил Саша и того, что в его отсутствие кто-то аккуратно проверил номер, ища незнамо чего. Ветра в поле. Пса смердячего. День вчерашний…

Саша принял по доброй своей привычке душ, отхлебнул еще узы из маленькой бутылочки, включил телевизор, где ночные посиделки комментаторов, и мгновенно уснул.

Утро выдалось тихое и ясное. В такое утро хорошо проводить такое мероприятие, как казнь. Зрители не потеют, дождем их не бьет, казнимый спокоен, палач благодушен. Король или губернатор мечтает поскорей махнуть платком. Потом, по пиву с кнедликами. Или что там у них…

Однако настало время вспомнить о подарках. Кроме десятка всевозможных буклетов, бумажных иконок, ракушек и ослика с пронзительными глазами, подарков семье не было. Это, впрочем, были достойные сувениры, но он прогулялся в ближайший подвальчик, после чего стал счастливым обладателем баночки варенья, бутылочки ликера и литровой бутыли узы. Немного помедлив, он приобрел большую коробку конфет в облатках на античные сюжеты. Еще поразмыслив, купил четыре зеленых мельхиоровых крестика. Но главной покупкой стал отличный коричневый галстук. Его, впрочем, он приметил давно в витрине дорогого магазина на Николаос.

У него оставался примерно час до заказанного Псом такси. Час этот он потратил на сидение в номере и оплакивание бессмысленно прожитых лет.

Последний раз галстук надевался году так в восемьдесят пятом.

Куда тебя занесло, соловушка? Почему ты сидишь в Салониках в номере, пропахшем тщетой и пивом, и пытаешься завязать галстук? Ты бы петлю лучше завязал на своей шее. Потому что у тебя к трусам приколоты «бобы», с которыми ты можешь прожить сносно год. Но до места этого заветного, до озера и болот еще нужно добраться. Ты глядел в портвейн как в воду, не день и не два. Неча на других кивать. Ты годы туда глядел, и не в советский, сносный портвейн, а в этот порошковый, подкрепленный спиртом неведомого происхождения. Сколько раз ты сидел на своей кухне, когда семья ворочалась за тонкой стенкой, шушукаясь и обсуждая затянувшийся «миг» нищеты? Ты выглядывал за окно, а там ночь рисовала углем по свежей побелке. Свежей оттого, что скоро утро, а днем она станет вновь древней, напитавшейся воздухом беды.

Сколько раз он оказывался на вокзале, на той станции, от которой до Вологды рукой подать, а рядом жалась к стенам, впрессовывала себя в скамейки дорожная братия.

Мы все распяты на своих телевизионных антеннах. И оттого нам всем зачтется.

И за то, что пространство лестничное называют «клеткой». И за самолеты. Огни посадочные, огни взлетные. Он наконец завязал галстук ровным и правильным узлом. В галстуке этом и прочем одеянии стал похож на снабженца, только это ему было уже как-то все равно. В номер постучали. Пожалте на выход.


Пес наблюдал отлет Саши со стороны до последнего, при этом рискуя. Но в Салониках он был, как у себя дома. Примерно, как во дворе своего дома в Каргополе. Был пацан и нет пацана. Попробуй, отыщи. Лишь когда убедился, что его друг покинул землю гостеприимной Греции, оставил наблюдательный пункт и вернулся неузнанным в город, расслышав над собой всплеск белых крыл. Теперь нужно было приготовиться к окончательному пересечению государственной границы бывшей и будущей Родины. А пока терминал покинуть.

…Потом было огромное вытянутое здание с двумя башнями и фронтоном. Левая, с крестом, выше правой. Колокольня. Весьма скромно и значительно. Он врос в каменную террасу пологого склона. К террасе вели многочисленные ступени. Людей в храме почти не было. Обитые красной тканью кресла. Совсем не по-русски.

В левом нефе, под мраморной аркой — рака. Там мощи. Сверху, на раке, под стеклом ковчег, в нем глава Димитрия. Пес приложился. Потом лоб свой положил на камень холодный. Он постоял так с пол минуты, потом отошел. Странно как-то. Такого неожиданного спокойного счастья на горе не было. Мучило что-то. Теперь прошло.

Свечи здесь толстенные и высоченные. Восковые. Он поставил одну во здравие, одну за упокой. Сейчас следовало уходить, проверяясь, не паникуя. Всякое могло произойти…

И в Греции нашлось свое Кузьмолово. В этом самом «Кузьмолове» он, совершенно трезвый, сидел в кресле и смотрел телевизор. Те, кто помогал ему на этот раз, тактично оставили его одного. Вместо того, чтобы отправиться куда-нибудь в тихую безопасную страну на неопределенно долгое спокойное время, он попросил сделать ему коридор в Россию. Вольному — воля. Только кто будет участвовать в ближайшее время в похоронах красного стрелка и где это случится?

А пока он вспоминал, как выходил из последней своей операции в Латвии.


НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В РУССКОГО

Он открыл саквояжик черного цвета, в нем флакон, тампоны. Грим смывался тяжело, неприятно. Глянув в зеркальце, он остался недоволен.

Туалет чистый, музыка из приемника, нет никого. Сунув мелочь в окошечко, подошел к раковине и включил горячую воду. Отмывался долго, основательно. Посмотрел на себя в зеркало. Вид неприятный, лицо «слетело». И так быть не должно. В зеркале увидел другое лицо, за спиной. Мужчина малую нужду справил и теперь застегивается. Вначале они в зыбкой амальгаме глазами встретились и не понравились друг другу, потом Пес обернулся. Мужчина явно растерялся и даже попятился, побледнел.

После того, как он покинул туалет, сел в машину и уехал, мужчина на негнущихся ногах подошел к телефону заведения, попросил разрешения позвонить. Узнав, что телефон не работает, вышел наружу, стал искать автомат, увидел мужчину с «трубой».

— Вы не могли бы позвонить в полицию?

— Не мог бы, — ответил тот по-русски.

— Здесь опасный преступник.

— Что вы говорите?

— Умоляю, нужно позвонить.

— Нужно, так звоните.

— Откуда?

— А мне какое дело?

— Вы за это ответите. Я сейчас номер вашей машины запишу.

— Какие мы законопослушные.

— Он уехал. А я даже не знаю, в какую сторону. И уехал ли вовсе.

— Да иди ты.

На счастье мужчины полицейская машина показалась на шоссе. Он выскочил навстречу, замахал руками, запрыгал.

— Я видел его, того, из телевизора.

— Этого? — и мужчине показали несколько фотографий в альбомчике. Пес — на третьей по счету.

— Вот он.

— Где вы его видели?

— Только что в туалете. Он мыл лицо.

— Документы у вас есть?

— Нет.

— Поедем с нами.

— Зачем?

— Как он был одет?

— Я… Я не заметил.

— То есть как?

— У него лицо такое страшное и он приблизился.

— Хорошо. Но хоть куртка, что еще?

— Серого цвета пиджак и брюки черные. Туфли не помню.

— Рубашка…

— Не помню.

— Головной убор?

— Не было.

— Куда он делся?

— Вышел.

— И уехал?

— И уехал.

— На чем?

— Не знаю.

— А когда в туалет входили, много здесь машин стояло?

— Одна.

— Вот эта?

— Нет, другая.

И мужчина дал описание машины. Через тридцать минут мужчину отпустили, записав номер домашнего телефона.

… Его остановили на следующем посту, примерно в тридцати верстах. Полицейских двое. Им лет по сорок и они русские. Это он понимает по полному отсутствию акцента и по некоторым национальным повадкам. Ну, их счастье. Он просто-напросто выходит из машины, даже не прихватив с собой оружия, и направляется к лесу, через поле.


…Он побежал. Метров триста до опушки леса. Поле в кочках и рытвинах, в высокой траве заболочено. В спину кричали на латышском, потом по-русски: «Стой, стреляем, стой». Но никто не бросился за ним. Полицейских двое. Машина застрянет, по всей видимости, сразу. Можно было и стрелять, но только зачем? Некуда ему было деваться, только он еще не знал этого, и потому, пригибаясь, раскачиваясь, ныряя влево и вперед, направо и назад неумолимо приближался к лесу, недоумевая, почему нет выстрела. Под конец он подвернул ногу, упал, поднялся, оглянувшись на миг, и, «достав» опушку, перекатился, а потом нырнул за первое дерево.

Он задыхался и сердце вспомнило свои худшие времена — подлые толчки и занудливые прострелы из-под лопатки навылет. Отбегал он свое.

Быстрыми шагами, мимо заросших старых окопов он уходил в глубь леса. Он находился сейчас в лесном массиве, составлявшемся треугольником городков Земите, Кандава, Тукумс. Три дороги местного значения и речка Абава. Вот и все поле для маневра. Когда он услышал шум вертолета, то еще не понял, что это за ним, по его душу, но остерегся, и, скатившись в дренажную канаву, укрылся сухим деревцем. Смрадная жижа была прохладной. Вертолетик небольшой, полицейский, утюжил небо прямо над ним, но так ничего и не отыскал. Двадцать пять километров одна дорога, другая такая же, а от Земите до Кандавы и десяти не будет. Тукумс на трассе, там бензозаправка и пост автоинспекции. А еще километрах в десяти — Юрмала. Сейчас бы на пляж, сбросить кокон вонючий, коим стала одежда, и в воду. Деньги в бумажнике небольшие есть. Подмокли, но и мелочью наберется на майку, шорты и паленые кроссовки. В любом ларьке на побережье можно этот джентльменский набор купить, а потом — в электричку.

Двигаясь к месту пересечения дороги Тукумс — Кандава и реки, он и увидел цепь. Вертолетик еще блукал в небе, но уже остановились армейские грузовики на дорогах и началось прочесывание. Следом шло второе кольцо. Где-то фургон. Лес густой, запущенный, но шансов у него практически никаких не было.

От всевидящего глаза на этот раз он укрылся в очередном окопчике, мгновенно зарывшись в траву и листья. Становиться невидимым он учился всю жизнь и мог делать это с легкостью, только вот уже не так быстро. Но, впрочем, и соперник был сейчас не серьезный. Малолетки, призывники и офицеры, половина которых отслужила в свое время в Советской армии. Для всех — развлечение с долей некоторого риска. По всей видимости, у того, кого они искали, оружия никакого не было. Там оно осталось, в автомашине. А нож складной — вот он, в кармане. Тяжелый, проверенный, уже знавший кровь. Сталь высоколегированная, заточка правильная. Устал он стрелять.

Пес все же просчитал все варианты, вернее, их отсутствие. Цепи шли в полный рост, переговариваясь напрямую и по радио.

Хутор этот, что точно в середине треугольника, он увидел как-то вдруг. Дом, постройки, сено, поленница, кобель на цепи. Собака залилась удушливым лаем, забилась на цепи, но дверь в дом не открылась. Тогда он добрался до сеновала, зарылся в сено и стал ждать.

Минут через пятнадцать двор ожил. Цепи сходились в конечной точке. Собака не унималась и наконец появился хозяин. Громко и резко заговорили на латышском. И… ничего не произошло. Точнее, произошло нечто.

«Там под сеном лаз. Спускайся туда», — негромко, но отчетливо произнес женский голос. Кто-то подошел к сеновалу сзади и давал Псу инструкции. Должно быть Дева Мария. Или Гертруда.

— Ты слышишь, русский? Точно посредине амбара. Быстрей вниз.

Солдаты были уже близко, они открывали двери амбара, когда он нашел кольцо на крышке люка подвального и, все силы собирая, приподнял его, проскользнул внутрь, больно придавив руку, и нащупал ногой лестницу.

Подвал оказался глубоким, обложенным кирпичом, это он определил, щелкнув зажигалкой. Никаких припасов здесь не хранилось, но пламя на конце пластмассовой игрушки нагнулось вправо, и он разглядел лаз. «Должно быть, с добрых военных времен», — подумал он, и не ошибся. Одинокий хутор, хорошая добыча и для партизан, и для тех, кто таковыми себя именует, а также для представителей всех властей, имевших место быть здесь. И психология хозяина хутора очевидно не изменилась со временем. Не выдавай пришлого человека, не тронь лиха, пока оно тихо. Власть переменится, он еще вернется. Тот, кого увезут в фургоне. А если его повесят на ближайшем дереве, придут его товарищи. Но, однако, нужно было вползать в лаз. Там наверху уже, наверное, добрались до люка. Он пополз. Пол чистый, утрамбованный, только вот воздуха что-то не хватает и опять предательский толчок, вначале под лопаткой, а потом навылет. Он потерял сознание.


И теперь он смотрел на свое скрюченное в лазе тело и на окрестности. Впрочем, панорама этого тихого леса не различалась вся. Следовало взлететь повыше и увидеть… Но это означало прервать назначенную связь. Впрочем, душа его недолго оставалась в недоумении. Ангел озаботился, и он услышал: «Передохни».

Теперь можно было подниматься в звездные выси и предвкушать иные миры. Теперь он знал, что сможет вернуться…

Но панорама этого леса и полей вдруг необъяснимо расширилась и ночные огни на обширнейшем пространстве, заключенном между морями и океанами, явились ему все. Он летел над тонкой границей, где ночь была неотличима ото дня, и где ночь и день перетекали друг в друга плавно и невозвратно. И тончайшее это состояние границы и было состоянием страны. Города и поселки сменяли друг друга. Они более не блистали так роскошно, как прежде, россыпями ночных огней. Но еще бежали по своим смешным колеям поезда, и люди в них просыпались или засыпали в зависимости от того, что считалось ночью и днем там, на сопряжении колес и рельсов. Он видел одновременно все поезда и дороги и был этим немало изумлен. Но более того — он видел и лица людей сквозь крыши вагонов и домов, сквозь перекрытия и другие разнообразные преграды. Он летел, и где-то внизу, впереди него перемещалась некая неживая тень, которая и была проводником его в этом непредвиденном путешествии. Тень качнулась к северу, и он оказался над Аландскими островами. И, странным образом, различил русские названия улиц, сохранившиеся от тех времен, когда наши моряки совершали предвечерние прогулки по улицам. Потом, сопровождающие его неспокойную душу резко взмыли вверх и растворились вместе с ней в каком-то созвездии. И он увидел звездный ад, но не имел времени для его постижения. И уже опускаясь к земле и водам, ангелы едва не задели крыльями Гельсингфорс. В Суоми все спокойно. Губерния в отличном состоянии. Над губернией чистое небо и звезды. Ранее он бывал здесь часто, транзитом, по мелким делам и для получения каналов связи. Финляндия набита под завязку шпионами всех стран и народов, всех времен и того, что под временем подразумевается. Не успев как следует рассмотреть леса и реки этой окраины, он был вынужден устремиться на юг и перемещался столь быстро, что остановка мгновенная стала неожиданностью полнейшей, но и необходимейшей. Внизу покачивался в мерном своем перемещении Днестр. Совсем рядом возносилась другая душа. Окончательно и невозвратно. Но он не успел проследить Божественный пунктир. Трассы, овеществленные и свинцовые, обозначили Кавказ. Жалость или ее подобие пришли к нему и застили то, что должно было быть очами. А над террасами и нагорьями парило множество непринятых душ.

Потом пришло млечное безмолвие и его оставили ненадолго, все же надзирая, но вскоре полет пересилило несоответствие времени и междувременья. И вот уже Охотское море и заставы, хранящие остров Шикотан и другую окраину, несчастную и блистательную, вдруг приблизились, опасно и зло. Нужно было возвращаться — и лес этот латышский возник вместо океана, и послышалась спокойная и чистая музыка. Он очнулся…

Он очнулся на сеновале. Над ним хлопотал старик. Запах нашатыря и более ничего. Только нашатырь.

— Оклемался?

Пес лежал на спине, под головой самая настоящая подушка, рядом девчонка со шприцем в руках. Он прикрыл глаза и стал прикидывать, что же произошло, где сейчас полиция и солдаты, где нож и нельзя ли захватить джип, если он возле сеновала.

— Не делай глупостей, парень. Все уже ушли.

— Кто ты?

— Айвар. А это Машка. Дрянь блудливая.

Дрянь что-то громко и гневно заговорила на латышском, но дед только ухмыльнулся.

— Давай, потихоньку, вставай, и в дом.

Пес опять напрягся.

— Да не переживай ты, парень. Семь бед — один ответ. В тюрьме есть тоже лазарет.

Он встал и сердце разрешило ему двигаться.

Во дворе, действительно, никого не было.

— Стой, стой. Прежде снимай одежду. Нечего в дом грязь нести. — Старик говорил совершенно без акцента. — Они сейчас вернутся. Но тебя уже в доме не будет. Если не оплошаешь. Сейчас иди. С одной стороны домом закрыт, с другой — забор… Только быстро.

— Почему ты меня не сдал?

— Угадай с трех раз.

— Не смогу.

— Латышей не люблю.

— Как это?

— Войну прошел, чекистов резал, срок мотал, метро строил. Жизнь знаю. Потому и говорю, что хочу.


В доме он дернул ковровую дорожку, рванул кольцо люка, скатился вниз по лесенке, стал передвигать банки и кадушки.

— Падай сюда, Ваня.

Подкоп был таким же узким, как и тот, под сараем. Но ползти пришлось минут тридцать. И ему опять повезло. Вместо того, чтобы ворваться в дом, группа стала ждать его выхода и только через пятнадцать минут «переговоров» началась операция. К этому времени старик восстановил маскировку в подвале и поднялся на поверхность. Его застали мирно пьющим на кухне самогон. Еще с полчаса искали Пса… Потом нашли лаз.

Выход оказался в кустарнике, недалеко от реки. Пес потянул на себя деревянный щит, намертво прихваченный корнями травы, словно вросший в землю. Щит этот осиновый, с годами ставший только прочнее. Он выдавил наконец эту последнюю дверку, она отошла бесшумно, только почва всколыхнулась, и свежий воздух можно было глотнуть ртом. Он полежал еще немного, минуту, другую, медленно выполз наружу. Это был опять старый окоп. Солнце висело спокойное в ясном небе. Он приподнял голову над краем того, что было когда-то бруствером. Латыши обнаружились недалеко, метрах в двухстах. Второе кольцо оцепления. Сидят на земле, покуривают. До шоссе здесь недалеко. Он аккуратно перекатился и пополз. Так и передвигался с полкилометра, ползком, перебежками, бросками. Когда риск быть обнаруженным стал совершенно явным, он встал и пошел. Появился посреди третьей уже цепи, видимо курсантской, словно из-под земли, и спокойно пошел к шоссе. Его никто не окликнул.

На шоссе он остановил первые же «жигули» и уехал в Ригу. Бог сохранил его еще раз. Водитель, русский, молчун, ни слова по пути не проронил. В городе Пес вышел на Юрмалас Гатве, на пустыре сбросил верхнюю одежду, пересчитал и карманные деньги, заботливо оказавшиеся в рубашке. В ближайшем универмаге купил другую летнюю рубашку с коротким рукавом, дешевые кроссовки. В буфете на втором этаже взял кофе с коньяком и более ничего. Очень хорошо подумав, покинул торговое заведение и пошел себе по направлению к центру.

Потом он узнал, что старик этот был «кадровым» лесным братом и только к сорок девятому сдался. Это радовало…


Он несколько засиделся в Салониках. Комнату свою покидать было не велено.

— У вас проблемы, мистер. Придется ждать.

Он и сам знал, что проблемы. Только в состоянии умственной разрухи или по очень веским и важным причинам нужно было сейчас стремиться на Евразийскую равнину. Даже комнату свою в коттедже на улице Виссарионас в Каламари покидать следовало пореже. Иногда он сидел на пристани, иногда на трибуне пустого стадиончика, иногда прогуливался по кладбищу, что совсем недалеко. Еду покупал по минимуму, в разговоры с людьми не вступал, по ночам читал русские газеты и смотрел телевизор. Черная Рожа оставил его в покое. Он не приходил более, что, впрочем, не означало его окончательного и безвозвратного исчезновения. Гнусный бесовской мираж, мыслящая химера был где-то неподалеку. Не мог он вот так запросто оставить его. Бросить столь успешно начавшееся предприятие. А тот, другой, с белыми крыльями, не мог быть вечной нянькой. Но прежде, чем Пес сделает свой окончательный выбор, они непременно выяснят отношения. Это было неизбежным.

Пришел Костас.

Та же история — советский грек, перестройка, Греция, две дочери, одна совсем по-русски не говорит. Он отвечает сейчас за Пса. Это не подполье. Это платная услуга. Ниша специфическая. Войти сюда могут немногие, но никого не сдадут. Только это денег стоит. Деньги у Пса есть. Зарплата, командировочные, другие источники доходов. Накопления некоторые. Можно просто найти себе вот такой домик в спокойной стране. Они еще остались — спокойные. Через разумное количество лет переехать в другое место, потом в третье. И все. Хороший дом, хорошая жена, что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? Как там, в фильме про белое солнце и про пустыню? В пустыне довелось быть. Там жарко и пить хочется…

— А почему бы тебе не вернуться в монастырь? На время, разумеется?

— В какой?

— Ну не в русский… К сербам, например…

— Если только в щель, какую-нибудь. В Катунаки. После того, как вертолет тот грохнулся с вождями греческими, с клириками. После кое-чего другого, как например, визита первого лица и интересных находок в связи с этим, в плане присутствия некоторых лиц, не совсем желательных на просторах Святой земли, несомненно… ну, ты все понял, я связно даже говорить перестал. Меня там вели…

— Да кому ты нужен, старый пень. Пей да закусывай. Помолиться можешь…

Костас уходит. Нужно искать другие варианты и еще ждать. Ждать, не догонять. Пей, да закусывай. Телевизор смотри. Новости и триллеры. Танец сиртаки.

Пес хорошо относился к Салоникам. Бывали времена, когда он был здесь почти счастлив. Но город портился на глазах. Затеялось строительство метрополитена. Отличные тоннелепроходческие машины приступили к работе.

«Строительство ведет компания… учитывая полученный в ходе строительства метро в Афинах опыт, компания сотрудничает с археологическими службами. Работы по прокладке тоннелей начались на западной стороне по соседству с железнодорожной станцией, где сохранились стены и дороги, связывающие Салоники… средневековые и византийские здания, монастырь, часть восточного кладбища и центральная городская улица… шестнадцать — двадцать один метр, тогда как археологические ценности на глубине одиннадцати — тринадцати метров».

Там, под европолами и асфальтом, под булыжниками и грунтом — Византия. Метро под Салониками — все равно, что автобан через Каргополь. Как бы сказал Саша Болотников, чтобы трансвеститы и педрилы быстрее перемещались в пространстве. Хотя, что ему до Салоников? В животе юной Арины Болотниковой ворочается нечто. Это он. Пес. Подпесок. Продолжение рода. Зачатый не с трезва. Обкуренный. Может быть, накумаренный. Если вовремя взяться за ум, все еще исправится. Хорошая платная больница. Уход. Забота…

Он залез в холодильник, достал банку пива, подержал в руке, поставил назад. Лег на диван. Уставился в телевизор…

«Накануне кабинет министров Греции одобрил предложение министра общественных работ Георгиоса Суфлиаса возвести первую в греческой столице мечеть в центральном городском районе Вотаникос…» «Посетители окаменелого доисторического леса на западе греческого острова Лесбос смогут насладиться персональной экскурсией, ставшей возможной благодаря наладонным компьютерам и мобильным телефонам третьего поколения».

«Эксклюзивное фото разлучницы Абрамовича…»

Он выключил телевизор, вернулся-таки к холодильнику, отхлебнул узы, нашел на блюдце маслинку, бросил в рот, вернулся на диван, лег лицом к стене, стал медленно засыпать.


КАРГОПОЛЬ. ОЗЕРО ЛАЧЕ

…Саша снимал донки на том самом месте, где они чудесным образом повстречались с Псом. Сегодня зацеп следовал за зацепом, леска даже в нормальной ситуации путалась, рвалась, а на крючках сидели ерши через одного. Но таких жирных и комфортных ершей он не видывал с раннего детства, когда небо вечером золотое и кот спит в коробке из-под обуви под дверью. Родители живы и страна готовится к празднику. Отчасти это сглаживало гнусное настроение этого дня, так как недалеко от берега маялась на дырявой «пелле» Арина. Дыру эту он получил в лодке недавно, напоровшись на топляк вековой, которого не должно было быть на реке в этом месте, в принципе, но он нашелся. Подтекало-то слегка, и все руки не доходили поправить. Потому приходилось слегка подчерпывать. Арина теперь сопровождала его везде, у них возникло нечто вроде тайного общества, так как супруга Саши и мать Арины знала о произошедшем физическую суть, но не знала главного — имени исполнителя…

Возвращение Саши в Каргополь из Греции носило характер дурного аттракциона. В Ленинграде он произвел какие-то бесполезные, но эффектные покупки и явился домой на рассвете, в пакетах и коробках, почти трезвый. Было то редкое время суток, когда вся семья оказалась в сборе. Хранительница домашнего очага работала бухгалтером в четырех местах, уходила рано, приходила поздно и тут же садилась обыкновенно за компьютер, уходя в родной «один эс».

— Загорел…

— Немножко. Вот — разложил подарки на столе Саша.

— И вот, — последовал кивок на наметившийся живот Арины.

— Ага, — ответил Саша и стал собираться на озеро. Он несколько доукомплектовался снастями и решил испробовать их, не медля. Он даже денег несколько отложил заранее и теперь небрежно бросил на угол стола. Так сотни три евреев. Чего их жалеть. Остались еще.

Бывшее совместное прошлое, работа в аэропорту, небольшом, но живом и бодром, накатило сейчас на обоих. И нынешние балансы и отчеты, донки и банки с брагой хотя как-то могли оправдаться обстоятельствами, но жизнью не были. А мысль, что так сейчас живет большая часть когда-то веселой и доверчивой страны, мгновенно пришла в головы обоих, но не могла пока посетить сестер Болотниковых, не знавших иной жизни, чем эта. Но интуитивно она и их не устраивала.

Из книжки про монастыри выпали буклеты, из них — бумажные иконки.

— Ты иконами не сори.

— А ты не разбрасывай. Ты где был-то?

— В монастыре.

— В каком?

— В Пантелеймоновом.

— Работал что ли?

— Ага. Лук полол.

— И что?

— Да ничего. Причащалась давно?

— А ты?

— А я недавно. И еще буду.

— Еще что будет?

— Донки пойду ставить. Спиннинг вот обновлю… А ты иди. Дебет с кредитом своди.

Через час, когда он сидел на берегу и пил пиво из банки, глядя куда-то сквозь сосны, к нему пришла Арина и присела рядом. Ничего не сказала. Посидели еще с час, костерок запалили.

— Обещал приехать.

— Когда?

— Скоро.

— Пап, а он кто?

— Говорит что… ну, не простой человек.

— Не бандит?

— А тебе охота в бандитки? К сладкому общаку?

— Не…

— Ты че, рожать-то надумала?

— Врач сказал, нельзя избавляться. Потом ничего не будет.

— Так не избавляйся. Он тебя где нашел-то?

— На природе.

— Где?

— На трассе.

— Так…

— Ну, все. Проехали. Он из КГБ какого?

— Вроде этого. Разведка.

— Ни хрена себе…

— Про хрен тебе лучше знать…

Встала, обиделась, села в лодку, оттолкнулась, заякорилась в заливчике, легла на спину, в небо смотрит.

Саша на песок лег, тоже в облака уставился. С тех пор, как он на озеро, так и Арина с ним. Он чего по дому делает и она помогает. Как будто сын. То есть к лучшему все покатило. Курить стала меньше, почти бросила, изредка пива у Саши отхлебнет из банки и все. Пиво, оно беременным, говорят, даже полезно. Если понемногу и не часто.

Так прошел месяц — и снова вялотекущее течение жизни стало засасывать Сашу. Он стал уже как-то забывать происходившее с ним совсем недавно. Театр иллюзий. Монахи на пароме, утренний свет в проеме окна и игра бликов на витраже. Било и византийское время. Реликварий. Ночь в Метаморфозе. Когда румын и Викеша в стасидиях бубнят, а Пес храпит под поролонкой и тепло.

«Прости, Господи!»

И с тех пор сны стали сниться. Только про них лучше не говорить никому.

… Мужик этот подошел неслышно. Ни шороха, ни дуновения.

Подошел и присел на корточках. Лет так пятидесяти, еще подтянутый, слегка округлый. На правой руке, прямо на кулаке — шрам. Будто бы саблей рубанули, а потом заросло. Больше видимых особых примет не замечается. Слева сумку поставил, небольшую дорожную сумку на ремне.

— Не клюет сегодня?

— У меня всегда клюет.

— Охотно верю.

— А вы кто, собственно?

— Доброжелатель.

— А я долгожитель.

— И долго?

— Что долго?

— Прожили?

— Пока нет. Но собираюсь.

— А в лодке кто?

— А вам какое дело?

— Меня человек один послал к вам.

— Президент Путин?

— Да нет. Берите выше.

— Короче… Мне недосуг.

— Я думаю, вам спешить некуда.

— Еще что?

— Я же сказал. Привет. От собаки одной. Точнее от Пса…

— А чем докажешь?

Мужик этот, вежливый и спокойный, в сумку полез и вынул оттуда ослика. Точно такого же, как привез он из Уранополиса. Седло, шлейка, глаза сокровенные…

— А сам он где?

— Сам он задерживается. А пока денег вам послал. Перерасчет заработной платы. И вот той молодой особе паспорт и билет до Хельсинки. Это для начала. Потом полетит она в Черногорию.

— Зачем?

— Там ее ждет ваш работодатель и тот, кто некоторым образом связан с ней и вами узами, некоторым образом, кровными.

Саша встал, сел, опять встал. Арина в лодке заворочалась, якорек потянула и решила, кажется, к берегу подгребать. За Сашу заступаться…

Облака все так же бежали по небу скоро и отчетливо. Сашу как током прошибло.

— А…

— У меня времени не очень много. Деньги вам передаются наличкой. Их много. Спрячьте. Вы сможете. Ружье ваше где?

— Какое ружье?

— Двустволка. Та, которую вы в лодку брали. Потом она в Волосово лежала. У верных людей.

— Так. Где надо, там и лежит… Не поохотились, не порыбалили…

— Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Она же у вас, к тому же, не зарегистрирована.

От такой информации о себе Саша погрустнел.

— И что?

— Вы в Общество охотников вступите. Оформите, как родовой ствол. Акт составят. Вам теперь с законом надо в ладу жить. С налогами. Прочей дурью… На допросы таскали?

— На собеседования.

— Что показали про Пса?

— Так. Пьяница заезжий. Нанял. Рыбу ловить. Вещи таскать.

— Чем закончилось?

— Отпустили. Сказали, если что, чтоб звонил…

— Ну и ладненько… Попробуйте дело открыть. Домик рыбака купите. Лодки… Пес надеется на вашу рассудительность. Жену бухгалтером примите… И еще, какое оружие купите. Покомпактней. И дома держите.

— А…

— А Арину Александровну везем на реабилитацию, в хорошее место. Там и внук ваш появится.

— А почему не внучка?

— Пес сказал внук, значит, будет внук. Жена ваша где сейчас?

— Отчет у нее квартальный. Дома сидит. Компьютер мучает…

— Пусть себе мучает. Арина потом позвонит ей.

— А откуда вы знаете, что она вообще куда-то поедет?

— А с ней договорено.

— Когда успели?

— Вчера. Когда вы вечером донки ставили, а она на берегу вас поджидала… Ей также доказательства намерений были представлены. Сейчас вы на месте оставайтесь. Дочка ваша со мной поплывет, потихоньку. Там вот, недалеко лодочку и заберете. Береженого бог бережет. Вы только резких движений не делайте. Сидите, как сидели. Все у вас теперь получится. Да, и еще. Приценитесь к дому. Пес потом дом будет покупать. В каком-нибудь будущем. Место подыщите. Ну, все… Да, еще… Вот телефонный номер. Позвоните, если что.

— Кому?

— А кто трубку возьмет. И себе купите мобилу. Статус требует…

— Все теперь?

— Кажется…

Потом, как во сне, Саша наблюдал, что Арина Александровна причалила, гость этот роковой в лодку шагнул. И они потихоньку так стали удаляться, исчезать за мысом, за деревьями…

Саша открыл сумку. Деньги что? Деньги — тлен. На дне лежали кроме свертка с деньгами три двухсотграммовых бутылочки узы, поллитровка рицины, банка греческого пива и консервы из морепродуктов. Осьминожки, кальмарики, сардинки. Бутылочка кагора и эхолот. Чтобы косяки окуневые в Лаче отыскивать. Ослик с глазами…


…Прилет рейса откладывался во второй раз. Тяжелый туман лег на Европу, укрыв коммуникации и терминалы, да так низко и липко, что хваленые системы автопилотирования, вся эта очумелая электроника, были биты простым и естественным явлением природы. Оттого Пес вместе со своим спутником, телохранителем и другом, намертво засели в баре с популярным названием «Анжела». Они ждали рейс с Ариной. Только не из Хельсинки, а из другого города, совсем не на Севере Европы. Береженого бог бережет. Теперь девочка была выведена из-под дурных глаз и под другим именем летела, сама не понимая, куда. Для начала пусть будет Тиват. За башней терминала — горы. Оттуда приходит прохлада.

Пили первенец с яблочным соком. Крепкая вкусная водка. Чистый самогон.

Эти двое немолодых людей видели разные страны, жили в ночлежках и роскошных отелях, попутчики их, в основном, легли в сырую землю на разных континентах, а они вот вышли из игры, точнее, спаслись от своего игроцкого счастья. Только вот Родину потеряли на неопределенно долгое время, а, может быть, навсегда… Надеяться всегда нужно на лучшее. Пес, со своей способностью к выживанию, на уровне рефлекса выбрал имя для Арины интуитивно. Анжела. Временное имя. Псевдоним. Для окружающих и таможен. И когда подъезжал в первый раз к этому порту, то, увидев, как называется кабачок возле зала ожидания, просиял. Он снова угадал…

— Поешь чего-нибудь, — предложил Пес.

— Пожалуй. Ягненка скушаю. Как он здесь?

— Возьми лучше кебаб.

— А ты?

— Я ничего не буду. Или потом. Долго еще?

— Поешь. Пьешь… Потом ехать.

— Доеду.

— Ты же не один.

— Пожалуй, мне тоже кебаб. Проверено. Только салата не бери никакого. У меня пока греческий салат из ушей лезет. Авитаминоза не случится.

Они вспомнили другое лето и непрекращающийся, нудный, гнусный дождь. Было это в Скандинавии. Тогда им пришлось просидеть в баре долго, один ждет, второй прикрывает. Бармен ставил кассету с популярной тогда песней «Анжела» весь вечер. Тогда все были пьяные — и посетители, и бармен — только вот им нельзя было напиваться, потому что предстояла работа. Но ничего не произошло тогда. Никто не пришел. Так же вот были опущены в стекляшке шторы. Было да прошло. Зажило шрамами, как вот этот, на кулаке его товарища…

Было дело у них и в Америке. Америка — это не Соединенные Штаты. Стран там много. В Колумбии они едва не подохли. Но выкрутились. Что это за жизнь такая была? Что за череда дел и забот? Что за люди отправились в ад или рай? Независимый наблюдатель и судья все учтет и прикинет. Только сдается им, что не будет пощады.

— А я вот так один и остался, — сказал тот, что со шрамом на правом кулаке.

— Не бреши. Ты был — парень на загляденье. Наверное, наплодил мулатов и негритят.

— Двенадцать негритят. По одному на каждый месяц. Нет. Я уверен.

— Никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Только в прикрытии.

— Ты прав.

— У нас визы кончаются завтра.

— Успеем.

— Уверен?

— Да просто ты болтаешь, а не заметил того, что объявили борт. Он сел.

— Да нет. Только объявили задержку.

Так и вышло.

— Куда потом? — спросил человек со шрамом на кулаке.

— В горы. Есть один курортик. В Сербии.

— А потом?

— Потом вернемся в Улцинь.

— А потом?

— Задержимся там, примерно, на годик. Заезжай.

— Обязательно.

— Мне снега что-то захотелось. Думаю на гору подняться. На фуникулере.

— Хорошая мысль. Только пей поменьше. Отвыкай.

— Попробую. Тихо…

Это снова заработали двигатели чудесных крылатых машин. Что может быть прекрасней взлетающего лайнера? Он представил себе Сашу Болотникова. Как он тянет гайки на АН-24, как проверяет движок, гидравлику, электрику… Винтокрылая мечта. Хочется сказать: «Все еще вернется, товарищ!». Только этого вот уже не будет. Новые технари пойдут к новому борту. В новой стране. Маленькая она будет, поначалу. Непривычно в такой будет жить. Потом покатит, двинется. От моря до моря… Чуть-чуть перетерпеть. Лет так двадцать. Предположительно. «Любви, надежды, тихой славы, недолго тешил нас обман…»

Он однажды в своем каргопольском детстве был на Хижгоре. В ста метрах озеро, по которому можно теоретически добраться до Белого моря. Слева озеро, по которому можно попасть в Балтийское. И никак они не соединены. Вот этим и займемся, по возвращении. И церковь там красивая. Вот и начнем, помолясь.

Наконец объявили их борт. И тут он стал опасаться, что не узнает ее. А если узнает, то поймет, что ошибался жестоко и некрасиво.

Они вышли из бара. Пес направился к такси. Выбрал водителя повеселее, с круглой славянской рожей. Чтобы в пути балагурил. Друг его будет прикрывать на втором моторе, сзади. Береженого бог бережет.

Когда, через двадцать минут из терминала вышла Арина со спутником, и он узнал и ощутил ее всю мгновенно, приближающуюся, похорошевшую, он попросил вслух:

— Прости!

Ангелу было тяжело. Он из последних сил хранил этого человека — душу его и плоть. И чтобы хоть чуть-чуть стало легче выполнять эту работу, он решил укрыть Пса и девочку куполом. Это было против правил, но он сделал это. Купол из тончайшего горного хрусталя. Такого тонкого, что увидеть его было невозможно. Не говоря о том, чтобы почувствовать. Небесная технология. Теперь все зависело от самого человека еще в большей мере, ибо он отвечал и за своего ангела. Если бы купол рухнул, оба погибли бы под обломками. У девочки еще оставались шансы. А Черная Рожа теперь мог только наблюдать за происходящим. Он уже никогда не сможет нарушить ночной покой Пса.

Черная Рожа попробовал, было, заговорить с ангелом, но тот сделал вид, что внимательно изучает учебник по горному делу, и не ответил…


home | Пес и его поводырь | settings

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу