Book: Потемкин



Потемкин

Наталья Болотина

ПОТЕМКИН

Потемкин

Купить книгу "Потемкин" Болотина Наталья

ПРОЛОГ 

Шел 1930 год. Отбушевала братоубийственная Гражданская война на просторах России. Советская власть сменила императорских чиновников, установила новые пролетарские порядки. В южном городке Херсоне, в старинной крепости, открылся музей. На прекрасном классическом фронтоне собора неприятно выделялась кумачовая тряпка, на которой кривыми буквами с подтеками было выведено: «Херсоньский антирелигийный музей». Бывший сотрудник Одесского общества истории и древностей решил зайти в это учреждение, чтобы посмотреть, какую культуру несет людям новая власть, какие ценности теперь проповедуются. С собой он взял молодого писателя Бориса Лавренева, приехавшего из Ленинграда проведать своего больного отца, давнишнего приятеля старого хранителя. Первые же шаги внутри собора повергли их в недоумение, сменившееся нарастающим раздражением. За неимением сколько-нибудь серьезных экспонатов по стенам были развешаны вырезанные из старых журналов репродукции картин мастеров итальянской и голландской школ, изображающие религиозные сюжеты. Тут были «Сикстинская Мадонна», «Голгофа», «Снятие с креста», «Воскресение», «Христос у Марии и Марфы», «Мария Магдалина», «Вознесение», «Сошествие Святого Духа на апостолов»; работы Тициана, Веронезе, Рубенса, Ван Дейка и др. Под каждой репродукцией на неряшливых клочках бумаги были приклеены напечатанные лиловым шрифтом на машинке надписи совершенно невразумительного содержания.

Архивариус, удивившись нелепости существования подобного музея, уже было развернулся, чтобы покинуть его, но вдруг обратил внимание на пирамидальной формы застекленную витрину, в которой лежал какой-то круглый коричневый предмет. Подойдя, они увидели, что это человеческий череп. Внизу витрины была приклеена табличка: «Череп полюбовника Катерины II Патьомкина». Историк закрыл и снова открыл глаза, но видение не исчезло.

Череп оставался по-прежнему в витрине и глядел на посетителей пустыми глазницами. Старый хранитель оглянулся и заметил вторую такую же витрину, но уже продолговатой формы. В ней находился скелет с остатками мускулов. Надпись гласила: «Кистки полюбовника Катерины II Патьомкина». Рядом, в третьей витрине, лежали остатки зеленого бархатного кафтана с потускнелыми позументами, затем что-то неразличимое, в пятнах гнили, бывшее когда-то белыми атласными короткими штанами, такие же сгнившие чулки и туфли. «Шматки одягу полюбовника Катерины II Патьомкина» — прочел архивариус, склонясь к надписи.

Фантасмагория. Старый, убеленный сединами архивариус бродил между витринами с оскверненными останками Потемкина и печально повторял: «Фантасмагория. Апокалипсис. Вот уж действительно, кто был ничем, тот станет всем. Великие императоры — враги своих подданных, национальные герои — злодеи, бывшие бунтовщики превратились в освободителей. Куда катится наш мир? Что ждет в будущем это новое государство, созданное на костях свергнутых героев?»

Хранитель знал много историй о герое своих исследований — некогда великолепном князе Тавриды, светлейшем князе Римской империи, первом и лучшем сподвижнике императрицы Екатерины Великой, чьи останки теперь выставили на всеобщее обозрение и порицание, — Григории Александровиче Потемкине. Он мог много рассказать о том, что было и чего не было. Долгие годы архивариус изучал удивительные документы, читал служебную, личную, а порой даже интимную переписку Потемкина, внимательно выслушивал рассказы его потомков о семейных преданиях, кропотливо собирал все легендарные известия о любимом историческом персонаже. Теперь же, когда национального героя, государственного деятеля и полководца обрекли на десятилетия позора и порицания, старый хранитель понял, что труд всей его жизни — подлинную историю сиятельного князя — смогут оценить только далекие потомки.

Прошло почти сто лет с тех тревожных дней в судьбе России. Забылись войны и потрясения начала XX в., появились новые герои и антигерои. Сегодня Россия готова узнать и признать имена и деяния императоров и императриц, их верных и могущественных вельмож, вершивших судьбы государства, трудившихся на благо процветания империи. Пришла пора достать с полки старинную рукопись таврического архивариуса, смахнуть с нее пыль веков и восстановить историческую справедливость — представить вам ту самую, подлинную, непридуманную историю дворянского юноши из небогатой семьи, достигшего величайших вершин при дворе Семирамиды Севера, венценосной Екатерины II. Итак, перед вами жизнь истинного героя эпохи Екатерины Великой.


Глава 1.

ИСТОКИ

Уходила в прошлое бурная эпоха Петра Великого. Россия полностью изменила свой облик, превратившись в мировую державу с мощной боеспособной армией и флотом, европейским законодательством и государственным аппаратом. Россия стала великой империей.

По разбитой распутицей дороге осенью далекого 1724-го, а быть может, и весной 1725 г. (разве теперь упомнишь) в Низовой корпус под Астрахань возвращался из отпуска небогатый смоленский дворянин капитан Александр Васильевич Потемкин. Путь его лежал по Киевской дороге от тульского имения родной сестры Марьи Васильевны села Маншино на южные окраины Российской империи. Начал военную службу Александр Васильевич еще при Петре Великом, в 1703 г., солдатом; с 1708 г. — прапорщик в Устюжском пехотном полку. В этом звании он сражался и в знаменитой Полтавской битве 1709 г. В 1712 г. А.В. Потемкин был переведен в Первый гренадерский полк капитаном, участвовал в войне с Турцией; в Финляндии был тяжело ранен в левый бок, а в 1722 г. определен в Ростовский драгунский полк и в этом чине выполнял важное государственное задание — проводил первую перепись населения в Казанской и Астраханской губерниях.

«Да, — размышлял 50-летний Потемкин, поглядывая из кибитки по сторонам, — многое я повидал, вышел живым из стольких сражений, когда вражеские ядра проносились рядом, сражая наповал друзей. Стоял в боях рядом с величайшим императором Петром Алексеевичем, храбрым и великолепным Александром Даниловичем Меншиковым. Да, были времена. Не то что сейчас. Царь Петр умирает, спокойствие и забвение вскоре сменят грандиозные преобразования его правления, Россия погрузится в тишину. Да, в моей жизни не все ладно. Столько лет уже прожито, а наследника все нет».

Ямщик обратил внимание Александра Васильевича на огни приближающегося селения. Это была деревенька Журавино, вотчина семьи Скуратовых. Кибитку с заезжим незнакомцем встретила семья помещиков — хозяин имения Алексей Иванович Скуратов, брат Дмитрий, бабушка Мария Федоровна да вдовая мачеха Дарья Васильевна Скуратова, дочь стольника Василия Ивановича Кафтырева, чиновника Монастырского приказа. Радушный прием обрадовал капитана, но особое впечатление на него произвела двадцатилетняя вдова, супружество которой, как оказалось, длилось всего два года. К тому же у нее было неплохое по тем временам приданое. Отец определил младшую свою дочь Дарью, по неимению сына, наследницей всего своего недвижимого имущества, о чем имелась и соответствующая запись в книге челобитных Вотчинной коллегии за сентябрь 1723 г. В челобитной В.И. Кафтырев перечислил все свои поместья: «В Костромском уезде в Осецком стану усадьба Балакирева, да в Сущеве и во Гидомском станех половина усадьбы Барщевой а Ям тож, да в Галицком уезде в Корежской волости половина села Прокунина з жеребьем. А те ево вышеозначенные усадьбы и половина села с деревнями, и с пустошми, и со всеми угодьи, что к тем усадьбам и к тому селу надлежит, и со крестьяны и з деловыми людьми».

Романтическое знакомство Александра Васильевича и ответившей взаимностью на его ухаживания Дарьи Васильевны шло к свадьбе, но, чтобы идти под венец, капитану-кавалеристу требовалось развестись со своей первой супругой — Мариной Ивановной Потемкиной. Он сумел уговорить жену постричься в монахини, после чего союз родителей будущего светлейшего князя получил свое законное оформление.

В первые годы брака молодая жена радовала Александра Васильевича лишь девочками, и только четырнадцать лет спустя, 13 сентября 1739 г., в их семье родился долгожданный мальчик, наследник доблестей отца и всего рода Потемкиных. Это знаменательное событие произошло по обычаям давних времен в бане, которая впоследствии была превращена потомками в каменную беседку. Ему было суждено прославить свою фамилию, повлиять не только на судьбу России, но и войти в мировую историю под славным именем Григория Александровича Потемкина, князя Таврического.

В 1728 г. в связи с тяжелейшими ранениями, которые засвидетельствовали в Медицинской коллегии, А.В. Потемкин был отставлен от военной службы с чином майора и назначен воеводою в Алатырскую провинцию. Всего один год потом, с 1738 по 1739 г., прослужил он в Конторе конфискаций. Желая навсегда покинуть военную службу из-за мучивших его ран, Потемкин явился в Военную коллегию на освидетельствование. Снимая мундир, он среди членов комиссии узнал унтер-офицера, когда-то служившего у него в роте, в бытность его в капитанском чине. Обладавший своенравным характером Александр Васильевич вспылил: «Как? И он будет меня свидетельствовать! Я сего не перенесу и останусь еще в службе, сколь ни тяжки мои раны». И после того пробыл на службе еще два года.

В 1742 г. в документах Герольдмейстерской канцелярии, ведавшей учетом дворян и порядком прохождения ими службы, появилась запись о рассмотрении в Сенате прошения А.В. Потемкина об отставке, которое и было удовлетворено. Он оставил службу с повышением чина, получив звание подполковника, согласно указу царствовавшей в те времена Елизаветы Петровны, дочери Петра Великого. Отдав царю и Отечеству свои силы, молодость и здоровье, Александр Васильевич был отпущен из Москвы в свое имение с пашпортом, в нем говорилось, что «в нынешнем 1742 году октября 13 дня по Ея императорского величества указу, по смотру и по приговору правительствующего Сената маэор Александр Васильев сын Потемкин за старостию, дряхлостию и за раны от всех дел отставлен вовсе, а за службы ево дан ему ранг подполковничей…». Теперь уже никто — ни губернаторы, ни вице-губернаторы, ни воеводы — не имел права «определять к делам» отставного подполковника. Семья Потемкиных поселилась в родовом имении на Смоленщине — селе Чижеве Духовщинского уезда. Оно насчитывало около 20 дворов, где проживало примерно 200 крестьян. Располагалось село по обе стороны речки Чижевки, в нем была деревянная церковь во имя Покрова Пресвятые Богородицы при речке Славицы, построенная в 1703 г. А.В. Потемкиным вместе с неким «Смоленской шляхты ротмистром» Иваном Осиповичем Шельвичем. Храм был небольшой, с деревянной оградой, без колокольни, ее заменял отдельно стоящий навес на столбах, где помещались колокола. Именно в этой церкви был крещен младенец Григорий Потемкин, как, впрочем, и его сестры.

Чижево было скромной усадьбой без особых затей, но зато приспособленной для удобного и спокойного житья. Господский дом изрядной архитектуры возводил, возможно, малоизвестный или даже крепостной архитектор по указаниям самого барина. План дома был согласован с потребностями широкого домашнего быта, и забота об уюте пересиливала стремление к великолепию. И все строилось прочно, удобно и надолго. С высокого балкона помещичьего дома распахивалась великолепная панорама на заречные луга, поля, перелески. Дом был сооружен из очень толстых дубовых брусьев, с первым каменным этажом, где располагались кладовые. Были предусмотрены все необходимые в дворянских деревенских домах комнаты: лакейская, зала, гостиная, спальня, уборная (там одевались хозяева), столовая, детская, девичья и кабинет, сверх того было место для буфета, просторной кладовой и сеней. В деревенской глуши всегда были рады гостям, для них предназначалось несколько всегда чисто прибранных комнат. Стены и потолки в парадных комнатах были затянуты холстом и расписаны красками домашними художниками, на окнах висели шторы из парусины или ситца, мебель обита черной кожей с золотыми гвоздиками.

Помещичьи крестьяне Потемкиных состояли на изделье, т.е. платили за аренду земли долей урожая, занимались хлебопашеством, пчеловодством, рыбной ловлей, а женщины сверх полевой работы упражнялись в рукоделье, пряли лен, шерсть, посконь и ткали холсты и сукна не только для своего употребления, но и на продажу. Не все благополучно было в небольшом владении Потемкиных, о чем свидетельствует запись в делах Московской конторы Сената о розыске беглых крестьян по челобитью четы Потемкиных.

Обычный день в дворянском доме летом распределялся так: обитатели усадьбы вставали рано, часов в семь, в восемь раскладывались в гостиной ломберные столики, облитые чернилами и изрезанные перочинными ножами, на них выкладывались тетради, книги — и начиналось время занятий арифметикой, грамматикой, французским, историей под предводительством матери или сельского дьячка. По традиции, все жившие в усадьбе вместе собирались только к завтраку и обеду. Обедали, как правило, часа в два, затем подавали десерт и фрукты, а потом наступало затишье: одни ложились вздремнуть на кушетку, другие шли читать или отправлялись всей семьей в сад. После чая дети с прислугой снаряжались в дальний путь, отправлялись в лес за грибами и ягодами. Мать семейства шла на кухню, где надо было присмотреть не только за приготовлением ужина, но и за заготовкой запасов на зиму: варили варенье, солили и мариновали огурцы, квасили капусту, коптили мясо.

Помещик же в это время принимал старосту с отчетом о полевых работах, делал распоряжения на следующий день. Для разнообразия в течение дня предпринимались объезды полей, катанья на лошадях, а то сзывали в столовую или к крыльцу дворовых запевал, плясунов и веселились их нехитрым представлением. Когда солнце садилось за ветхими крышами, на горе подымалась пыль столбом, и раздавалось мычание коров, возвращавшихся на ночлег. Вечер для детей проходил быстро среди игр и рассказов нянюшки, то страшных, то веселых. В воскресенье и в церковные праздники вся семья с детьми отправлялась в церковь, а потом наносили визиты соседям. Зимой, когда выпадал снег, к детским забавам добавлялись катание с гор, строительство снежных крепостей, игра в снежки, святочные затеи и другие прелести русской долгой зимы.

По семейным преданиям, Александр Васильевич Потемкин отличался тяжелым характером, а следствием неравенства лет стала необузданная ревность. Сумасбродные подозрения довели его даже до желания опровергнуть брачный союз, от которого было пять дочерей и сын Григорий. Защитником Дарьи Васильевны стал двоюродный брат Потемкина — Григорий Матвеевич Козловский, президент Камер-коллегии. Однако смоленские помещики-соседи Глинки совсем по-другому рассказывали об удивительной семье светлейшего князя. Они вспоминали, что отца Григория Александровича любили и ценили во всем околотке за доброе сердце, за радушную ласку и за патриархальное гостеприимство; и для богатого, и для бедного соседа, у него для всех равно отворялись и двери его дома, и сердце. Мать же князя Таврического для родных и знакомых была законодательницей и в хозяйстве, и в нарядах домашнего изделия. (Тогда еще моды парижские были в необозримой дали от сельских приютов Смоленска.) Как бы то ни было, но соседи Дарьи Васильевны ценили ее здравый ум и доброе сердце, советовались с нею во всех своих семейных обстоятельствах. Без нее не улаживалось ни одно сватовство, ни одна свадьба. От нее перешло и к сыну искусство завораживать сердца приветливым взглядом и живым словом.

О детстве Григория Потемкина нам известно из устных преданий. Осенью, после уборки полей, наступала пора любимого тогдашнего дворянского удовольствия — охоты. Хозяева и гости имения травили зайцев, загоняли волков, захватывали живьем лисиц и, связанных, привозили в село. Часто охотники увлекались, и возвращаться домой бывало уже поздно. Тогда раскидывался лагерь и готовился ужин из пойманной дичи. Соседи, вспоминая затейливую шутку маленького Григория, еще долго рассказывали ее в длинные зимние вечера своим детям и внукам в назидание: «Однажды отец его отправился на охоту с родным дядею его. Охотники заполевались и в сумерки возвращались домой. Луна засеребрилась над лесом. Издали неслись звуки рогов, хлопанья арапниками и песни заливные, верные вестники веселого полевого разгула. Наш молодец, затеяв потешить юную удаль свою, принарядился в медвежью кожу в полном ее виде и притаился под лесом в кустах. На беду дяде довелось ехать прямо мимо этой медвежьей засады. Озорник выскочил, протяжно заревел, испуганный конь шарахнулся, и дядя во весь свой рост ринулся на землю. Крепко журили проказника, а он отвечал: волка бояться, так и в лес не ходить».



В 1746 г. отец Григория Потемкина умер, и воспитание он получил под руководством матери, хотя некоторые свидетельствуют, что уже в пятилетнем возрасте мальчика забрал в свою семью Г.М. Козловский. Обучать детей грамоте было принято лет с шести, обычно этим занимался кто-нибудь из церковного клира, а иногда и сами родители. В селе Чижево образование Потемкина и его сестер было поручено сельскому дьячку Семену Карцеву, начавшему свою службу в 1742 г. Он учил смышленого и любознательного дворянского мальчика славянской грамоте в древнерусских традициях буквослагательным методом. Освоив азбуку, ученик перешел к Часослову и Псалтири; на всю жизнь Григорий приобрел любовь к церковным книгам и твердое знание Святцев и правил церковной жизни.

В 1806 г. известный писатель Сергей Николаевич Глинка, владелец соседних сел Закупы и Сутоки Духовщинского уезда, интересующийся истоками жизни могущественного вельможи блистательного екатерининского века, посетил родовое гнездо Потемкиных. Он увидел: все осталось неизменным, церковь выглядела неприкосновенной. Дом «просто дворянский», как замечает Глинка, также уцелел и свидетельствовал посетителю, что великий Потемкин, которому по плечу было превратить родное жилище в великолепный готический замок, оставил все по-прежнему. Правитель дома на вопрос путешественника: «Не осталось ли каких-нибудь книг от князя Григория Александровича?» — показал шкаф с духовными книгами, принадлежавшими еще князю и сохранившими на своих страницах восторженные замечания юного Григория. Вот книга Златоуста «О священстве». На завернутой странице Глинка читает слова автора: «Если хочешь всех военачальников исчислить от самой глубокой древности, ты увидишь, что их трофеи были большею частию следствием военной хитрости, и побеждавшие посредством оной заслужили более славы, нежели те, кои поражали открытою силою; ибо сии последние одерживают верх с великою тратою людей, так что никакой выгоды не остается от победы». Тут же на полях этой речи пометка юного Потемкина: «Правда! Сущая правда! Нельзя ничего сказать справедливие». Сколько раз современники и потомки будут обвинять Потемкина-военачальника в трусости и лености, не замечая его стараний сберечь людей и военной хитрости. На следующей загнутой странице против строк «Изобилие денег не то что благоразумие души, деньги истрачиваются» на полях запись: «это сущая правда: и я целую сии золотые слова». В селе Татеве, куда Потемкин в молодости приезжал к родным гостить, бабушки рассказывали внучатам старинное предание, будто часто утром дворня находила Григория спящим в библиотеке на стоявшем там бильярде: юноша просиживал за книгами целые ночи.

Как сын мелкопоместного шляхтича, Гриша вел простой образ жизни, играл на поповке с детьми духовенства и с ними же находил развлечение в разных сельскохозяйственных работах детского возраста — пас лошадей, собирал сено, был поводырем у телег с навозом, лихо скакал на неоседланной лошади. Своему учителю Семену Карцеву, охотно позволявшему ему все эти нехитрые удовольствия, он часто говаривал: «Когда я вырасту и буду богат, дам тебе самое хорошее место».

Спустя много лет, когда слава о положении Потемкина при дворе дошла и до Чижева, дьячок Семен Карцев, уволенный по старости в отставку, вспомнил про своего ученика и отправился навестить его в столицу. По прибытии в столицу, вспоминали его рассказ старожилы, он долго спрашивал на улицах у прохожих, где тут живет Гриша Потемкин. Сначала над стариком смеялись, наконец, какой-то офицер сжалился над ним и указал на Таврический дворец. Явившись туда, дьячок оробел при виде блеска и великолепия дворца. Но, когда вышел к нему в халате непричесанный Потемкин, Семен Карцев забыл про все страхи и, залившись от радости слезами, бросился к нему навстречу со словами: «Гришенька! Голубчик мой, здравствуй!» Потемкин и сам обрадовался, обнял своего первого учителя и воспитателя и сказал: «Ну, брат, утешил ты меня: давно, давно уже ни от кого не слыхал я такого ласкового привета». Стали вспоминать старину, родное Чижево, знакомых мужиков, сверстников детских игр. Важные вельможи так и не добились в этот день приема у светлейшего; он забыл про все дела и, запершись с дьячком в кабинете, переживал заново свое детство, без стеснения раскрывал свою душу и думы перед старым другом и учителем. Напомнил Потемкину Семен Карцев и то, как он, бывало, в детстве приставал к нему, прося разрешения вести в поле буланого с телегой, нагруженной навозом, уверяя, что выполнит важное задание не хуже деревенских ребятишек; как потом возвращался с поля, стоя на телеге, мчась во весь дух и погоняя буланку веревочными вожжами. Этот буланый по привычке все назывался у дьячка жеребенком, хотя ему уже перевалило за 20 лет. И много приятного сердцу вспомнили всесильный вельможа и заштатный дьячок. Наконец Карцев заговорил о цели своего путешествия и об давнишнем обещании своего ученика дать ему место. Потемкин призадумался. «Какое бы тебе дать место? Я, пожалуй, сделал бы тебя сейчас митрополитом, — усмехнулся могучий вельможа, — да ты сам не захочешь, я знаю. Ну, вот что: выбирай себе любую церковь в Петербурге и готовься в протопопы». Дьячок замахал руками. За неделю хождений по столице не нашел подходящего храма, уж больно все значительные, не похожие на милые маленькие смоленские церквушки. Тогда Потемкин придумал ему такую работу: ежедневно ходить к памятнику Петра на Сенатскую площадь и, осмотрев его, докладывать ему, все ли там обстоит благополучно. Вскоре эта пустая работа надоела дьячку, да и Потемкину наскучила забава. Он отпустил старика в родное Чижево, где Карцев жил до глубокой старости и умер в 1806 г., пережив своего питомца на 15 лет.

Но это все в будущем, а пока малолетнему дворянскому недорослю Григорию Потемкину пришла пора вступить во взрослую жизнь. На протяжении веков основным родом деятельности дворянского сословия была государева служба. Особенный смысл она приобрела в начале XVIII в., когда Петр I объявил: отныне каждый дворянин обязан служить, пройти все азы службы от солдата, как это сделал отец Потемкина, поднимаясь вверх по ступеням иерархической лестницы. Не «порода», а служба должна была отныне стать главным мерилом заслуг каждого. Для придания государственной службе четкой организационной структуры, обеспечивавшей ее подконтрольность верховной власти, Петр I, учитывая опыт других стран, признавал необходимым установить строгую иерархию всех ее должностей, число которых, в связи с расширением функций государственного управления, значительно возросло. Такая иерархия должна была способствовать укреплению дисциплины и субординации, с одной стороны, а с другой — быть стимулом, создающим условия для последовательного продвижения по служебной лестнице каждого государственного служащего в соответствии с его способностями и заслугами. Правовой основой для этого была «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных, которые в каком классе чины», введенная в действие 24 января 1722 г. Сама практика службы стала главной школой профессиональной подготовки чиновничества и военных специалистов. Интересы укрепления дворянского государства требовали создания квалифицированных кадров чиновников, способных со знанием дела управлять обширной сетью новых учреждений. В своих дополнениях к проекту «Табели о рангах» Петр I развивал мысль о необходимости получения дворянами знаний, что должно было обеспечить им более быстрое продвижение по служебной лестнице, высокие чины и ранги. Предложения Петра I содержали новую для своего времени мысль об обязательности обучения дворян наукам для замещения должностей в государственном управлении.

На протяжении всего XVIII в., получившего в литературе звучное имя «золотой век» российского дворянства, правительство вело политику, направленную одновременно на расширение прав и свобод дворянства и на привлечение представителей этого сословия на государственную службу и в учебные заведения. Манифест 1736 г. «О порядке приема в службу шляхетских детей и увольнения от оной» ограничил службу дворян 25 годами. Было разрешено записывать детей в полки и «коллегиальные присутствия» с момента крещения, в полк они являлись 16—17-летними офицерами, служили 10—12 лет, после чего возвращались в свои имения. Однако большинство дворян не переставало стремиться к службе, получение чина становилось идеалом. Чин давал власть и почет, а доходы от службы нередко обеспечивали безбедную жизнь всего семейства.

По установленному порядку впервые на смотр недорослей Григорий Потемкин явился в 11 лет, тогда решено было отпустить его домой для обучения грамоте. Достигнув 15-летнего возраста, он прибыл на второй в своей жизни смотр недорослей в Смоленскую губернскую канцелярию для определения на государеву службу, где дотошные чиновники записали в книгах: «Недоросль Григорей Александров сын Потемкин явился ко 2-му смотру и показал: от роду ему 15 лет, грамоте российской и писать обучен, а ныне обучается арифметики и по француски». В то время он уже владел 430 душами в Костромском, в Смоленском, в Коломенском, в Тульском и в Алексинском уездах Российской империи. Когда Григория спросили, где, в каком полку желает он служить, не раздумывая Потемкин объявил: «Хочу лейб-гвардии в Конный полк в рейтары».

Мальчик должен был рассказать о своих предках, но вспомнил лишь, что отец его Александр Васильев сын Потемкин служил в Ростовском драгунском полку капитаном и отставлен был подполковником, а в прошлом году умер, дед, Василий Силин сын, был стольником, а прадед — из дворян Сила Семенов сын, но «в какой службе служил, того сказать не знает».

Важный для каждого дворянина документ — родословная, которую привез с собой 15-летний Григорий, бережно хранилась в семейном архиве. Перед смертью отец с гордостью показал ее своему единственному наследнику и поведал про далеких предков, войны и сражения, много вспоминал о своей службе, Петре Великом и Полтавской битве. Теперь юноша, приложив копии жалованных грамот, с гордостью подал этот документ писцам, а те слово в слово записали его в книгу родословий Герольдмейстерской конторы. «Род Потемкиных. А поведение того рода из государства Римского и с королевства Неопалитанского ис княжества по древнему нареченного Самницкого и обоих Абрузий и Базиликатцкого от князя самницкого Понциуша Телезина…» — так начиналось древнее свидетельство славы Потемкиных.

Сколько наговоров и сомнений высказывали многие недовольные придворные, интригуя по углам на дворцовых приемах, да и некоторые историки потом по поводу происхождения Г.А. Потемкина, приписывая ему инициативу составления именно такой родословной, в которой среди предков значился известный дипломат XVII в. Петр Иванович Потемкин. По их мнению, только благодаря древности происхождения, а не выдающимся заслугам Григорий Потемкин мог претендовать на высшие государственные посты. Вот, мол, воспользовался высоким положением во время систематического копирования родословных конца XVII в. в Разрядном архиве в 1785—1790 гг., сделал себе знатных предков, приписался к известным людям в потомки, чтобы доказать легитимность своего высокого положения. С усмешкой слушал доносы своих осведомителей светлейший князь: разве стоит доказывать толпе свое право, время рассудит всех.

Долгие годы был неизвестен список родословной, составленной еще в 1754 г., полностью реабилитирующей в глазах потомков Потемкина и подтверждающей его родство с предком-дипломатом. Именно для П.И. Потемкина и его сына Степана в 1687 г. в Палате родословных дел была проверена и получила статус юридического документа родословная Потемкиных, ее, как и приложенные к ней документы, заверили своими подписями П.И. и С.П. Потемкины. Запись канцеляриста Герольдмейстерской конторы в конце родословной росписи подтверждает дату составления родословной, подлинник которой был утрачен с годами.

Родословная Потемкиных имеет сведения, восходящие к польской традиции, когда мелкопоместная шляхта создавала красочные легенды о своем происхождении, чтобы «удревнить» и облагородить своих предков. Эта традиция основывалась на легенде о бегстве римлян в Литву, а чтобы найти более древние корни своего рода, Потемкины обратились к иностранным авторам. По их легенде, которая была обязательной частью любой родословной росписи конца XVII в., Потемкины являлись родственниками братьев Телезиных, живших в I в. до н.э. Один из них, Понциуш Телезин, был князем древнего италийского племени самнитов, обитавшем на Апеннинском полуострове и представлявшем постоянную угрозу римлянам. Потемкины, указав своих предков в латинских книгах, не смогли составить непрерывную поколенную роспись между ними и первыми Потемкиными, выехавшими из Польши в Россию в XV в. Это ставит под сомнение достоверность легенды, хотя она, несомненно, является памятником исторической мысли второй половины XVII в.

Прямой предок Григория Потемкина Сила Семенович значился в списках московских дворян, что засвидетельствовала боярская книга по Москве. В родословной же имеется указание на то, что ему дана жалованная грамота «быть воеводой на Коломне» в 1677—1678 гг. В 1685—1686 гг. Сила Семенович и его сын Василий Силыч значатся стольниками, «написанными из Смоленской шляхты». В 1692 г. в «Списке служащих из смоленской шляхты в Москве» записан Василий Силин, сын Потемкин.

Как свидетельствует комплекс родословных документов, род Потемкиных на протяжении нескольких веков верно и преданно служил на благо России, занимая различные военные и гражданские должности. Сформировавшаяся традиция службы, закрепленная поколениями, нашла свое выражение в Григории Потемкине, причем, надо заметить, что его соратниками в государственных делах в дальнейшем будут и представители другой ветви Потемкиных — братья Михаил и Павел Сергеевичи.

После смерти отца Потемкин вместе с матерью и сестрами Марией, Марфой, Пелагеей, Надеждой, которая умерла в 1757 г. в девичестве, и Дарьей переехал в Москву. Потемкины обосновались в родовом доме на Большой Никитской улице и стали прихожанами церкви Вознесения за Никитскими воротами. В дальнейшем Потемкин завещал землю под строительство неподалеку другого храма — Большого Вознесения, который был возведен уже после его смерти.

Сохранившиеся в бумагах князя Г.А. Потемкина «Описные книги московских церквей» за конец XVIII в. дают уникальную возможность восстановить внутренний вид убранства церкви Вознесения за Никитскими воротами. В это время храм уже «о пяти каменных же главах, обитых жестью, кресты золоченные, крыты лещедью каменной». На колокольне восемь колоколов, а вокруг церкви с Царицыной улицы «ограда каменная с столбами, Святые ворота и три калитки деревянныя». При церкви числилось 25 приходских домов.

В церкви Вознесения за Никитскими воротами были похоронены сестры князя Г.А. Потемкина: под престолом — Марья Александровна Самойлова, под жертвенником — Пелагея Александровна Высоцкая и девица Надежда Александровна; в самой церкви и на кладбище покоились другие предки и родственники Потемкиных. Сохранилась запись о вкладе Дарьи Васильевны Потемкиной «по детех ее: ризы и стихарь юстриновые белые, в круг воротов, оплечьев и подольников сетка золотая, у стихаря в круг нарукавников сетка ж золотая, кресты и звезды бархатныя черныя, в круг их сетка ж золотая, кресты и звезды бархатныя черныя, в круг их сетка золотая узинькая с городочками». Три вклада в эту церковь сделала и одна из племянниц Потемкина — Варвара Васильевна Энгельгардт (в замужестве Голицына), возможно, на поминовение своих тетушек.

В апреле 1758 г. служитель Д.В. Потемкиной Василий Шибаев подал от ее имени челобитную, в которой говорилось, что «дом госпожи моей имеетца в шестой команде в приходе церкви Вознесения Господне, что за Никитскими вороты в Земляном городе, в котором доме госпожа моя ныне желает вновь построить три светлицы с сеньми, да три избы с сеньми ж, баню с предбанником и конюшню…». Вероятно, такое благоустройство усадьбы было связано с переездом всей семьи со Смоленщины в Москву.

К челобитной был приложен план части Большой Никитской улицы в Земляном городе, на нем располагался двор Потемкиных, составленный архитектором Василием Коневым. Двор Потемкиных находился в непосредственной близости от церкви, и на плане, кроме усадьбы и предполагаемых построек, были отмечены дома викарного священника, дворы причетников, богадельня, церковное кладбище. 10 апреля 1758 г. состоялся приказ Московской полицмейстерской канцелярии о разрешении Д.В. Потемкиной производить строение на своем дворе под присмотром майора Яковлева «регулярно, а при том накрепко смотреть, чтоб улица была в указную меру…».



Уже в годы фавора сына, в 1774 г., Дарья Васильевна Потемкина приобрела у князя С.В. Гагарина «двор с хоромами» рядом со своей усадьбой на Большой Никитской. В это время она сообщала в одном из писем к сыну о том, что старый дом уже пришел в плачевное состояние:

«Друг мой, Григорий Александрович! Вот как правдив Александр Артемович в своем обещании, пожаловал, ко мне приехал, а пробыл у меня три дни. А к тебе на твое письмо отвечала чрез Пастухова, получил ли ты? А яз на малое время одна побывала в Москве. Двор совсем таперь расстроился, все переломано как бы ни на есть. Сделай нужное для приезду, когда можно починить и больше не пробыть с проездом дней десять. Как приедут к нам, то немедленно буду писать и пришлю реестр всему куда велишь. А не надобно ли людей? Прости мой друг, Господь с тобой. Мать твоя Дарья Потемкина». Здесь же она приложила письмо соседа Александра Артемьевича Загряжского с очередной просьбой к могущественному вельможе. Но Григорий, вчитываясь в послание матери, думами участвовал в придворной жизни и не внял ее просьбам.

Только после смерти Дарьи Васильевны, в июле 1782 г., Потемкин занялся устройством усадьбы на Никитской. По его поручению генерал-адъютант И.И. Шиц подал челобитную в Каменный приказ об «исправлении починкою» и перекрытии тесом дома. Ему был выдан «билет» с разрешением покрыть дом тесом «не выше третьей части широты строения, а, кроме того, другова ничего не строить…». На плане, составленном по челобитной, изображен большой отрезок Никитской улицы в Белом и Земляном городе с обозначением церкви Вознесения за Никитскими воротами и расположенной рядом усадьбой Потемкина.

Потемкин проектировал перестроить церковь Вознесения за Никитскими воротами и превратить ее в собор Преображенского полка, подполковником которого он являлся; полковой двор находился поблизости. Для этого он вместе с Московским митрополитом Платоном и знаменитым архитектором полковником Василием Баженовым ездил подробно осматривать как церковь, так и местоположение «с произвождением при той церкви звона, чего ради великое стечение было народа; но, по разрытии фундамента, оказалась неспособна к прочности».

Еще 28 марта 1781 г. Потемкин писал к митрополиту Платону о своих замыслах, рекомендуя «ревностного Вознесения священника Антипа Матвеева, который такового храма, где я от младенчества моего познал Сотворшаго, доведен Всевышнего Промыслом на самый сей пост, за что должность требует посвятить мое к нему усердие: вместо нынешнего воздвигнуть храм новый, великолепный, служащий монументом имени моему». Для исполнения своего величественного замысла Г.А. Потемкин пожертвовал родовой двор, где для этого уже было заготовлено много кирпича и щебня. Строительство храма было осуществлено только наследниками князя, особенно заботился об этом племянник светлейшего князя, сын Прасковьи Александровны Потемкиной, в замужестве Высоцкой — генерал-майор Н.П. Высоцкий. В 1798 г. проектирование храма было поручено знаменитому архитектору М.Ф. Казакову, тогда же начали возводить и трапезную с двумя приделами, ее строительство завершилось в 1816 г. Именно в период постройки новой церкви для того, чтобы отличить ее от старой и от храма Вознесения в Белом городе («Малого»), который уже не был отделен стеной, и возникло название «Большое» Вознесение. В 1827 г. архитектор Ф.М. Шестаков начал переделывать и достраивать церковь, сильно обгоревшую в 1812 г. В 1830 г. архитектор О.И. Бове изменил проект Шестакова, чтобы сделать здание более величественным, «на манер Санкт-Петербургской Преображенской» (церковь Преображенского полка в Петербурге). Освящение храма Большого Вознесения состоялось 19 сентября 1848 г., причем алтарь новой церкви оказался на том самом месте, где стоял дом Потемкиных. Колокольня так и не была устроена, поэтому, когда в 1831 г. старая церковь Вознесения за Никитскими воротами была разобрана, ее шатровую колокольню сохранили, и она просуществовала еще сто лет.

В левом иконостасе были установлены иконы святых, тезоименитых Григорию Алексеевичу Потемкину и настоятелю храма Антипу Матвееву. Здесь же, по преданию, хранились и венцы от бракосочетания князя с Екатериной II, или, по другим свидетельствам, венчальные венцы с изображением св. Григория и великомученицы Екатерины, сделанные в память их тайного венчания. Возможно, именно их держали над А.С. Пушкиным и Н.Н. Гончаровой во время их венчания 18 февраля 1831 г. в западном приделе новой, еще недостроенной церкви Большого Вознесения, прихожанами которой была семья Гончаровых.

В воспитании Григория Потемкина Дарье Васильевне помогали родственники: крестный отец юноши Григорий Матвеевич Козловский, генерал-поручик Александр Артемьевич Загряжский, барон Строганов, к которому по приказанию матери Григорий хаживал на поклон в праздничные дни. Характер Потемкина-юноши, по воспоминаниям современников, представлял странную смесь любознательности и легкомыслия, склонности к ученым трудам и особенной набожности. Он любил общаться с лицами духовного звания: посещал иеродиакона Греческого монастыря Дорофея и прилежно занимался с ним греческим языком, часто беседовал о Священном Писании и духовных обрядах со священником приходской церкви Николая Чудотворца, прислуживал ему в алтаре, раздувал кадило и вынашивал свечи перед Евангелием и Святыми дарами. Недаром, как исторический анекдот, передают его фразы, которые он часто повторял товарищам: «Хочу непременно быть архиереем или министром» или «Так, так начну военной службой; а не так, то стану командовать попами».

Если в допетровской Руси обучение детей обычно оканчивалось на этапе овладения чтением и письмом, то новое время требовало для дворянства и новых знаний: иностранных языков и математических навыков. Григорий Потемкин продолжил свое обучение в частном пансионе И.Ф. Литкена в Немецкой слободе Москвы.


Глава 2.

ВРАТА НАУК

«Всякое добро происходит от просвещенного разума, а напротив того зло искореняется» — провозглашал указ императрицы Елизаветы Петровны от 12 января 1755 г. об учреждении Московского университета и двух гимназий при нем. Монархиня обещала свое особенное покровительство университету и выгоды по службе его достойным питомцам. 26 апреля 1755 г., на другой день после празднования дня коронации императрицы Елизаветы Петровны, в доме бывшей аптеки у Куретных или Воскресенских ворот состоялось торжественное открытие университета, первого и на многие века главного на бескрайних просторах Российской империи. В восьмом часу утра в преображенном доме собрались учителя с учениками, родители студентов, знатные особы, иностранцы, именитое купечество. Первые молитвы Богу принесены были наставниками университетскими и их воспитанниками перед началом учения в рядом стоящей церкви Казанской Богоматери. Вместе с матушкой Дарьей Васильевной, крестным Григорием Матвеевичем Козловским и его сыном Сергеем в университетской зале находился юный Григорий Потемкин. Среди первых воспитанников он узнавал своих приятелей по пансиону Литкена, да и сам учитель прохаживался между преподавателей. Очень внимательно, с нескрываемым интересом вслушивался Григорий в речь магистра А.А. Барсова о пользе учреждения Московского университета. Особо среди наук, столь необходимых умственному и нравственному развитию юношества, оратор выделил философию: «Она приобучает разум к твердому познанию истины, чтоб оный напоследок знать мог, в чем наше истинное благополучие заключается, рассматривает силы и свойства наших душ, и из того определяет наши должности в рассуждении Творца нашего, в рассуждении населяющих с нами землю человеков, в рассуждении высших, низших, равных, своих, чужих, кровных, знаемых, приятелей и неприятелей». «Да, да, — жадно внимал словам магистра Григорий, — я хочу знать многое, я хочу быть нужным своему Отечеству! Именно в университете я смогу получить приготовление к службе государственной». После Барсова говорили речи: латинскую — магистр Поповский, французскую — учитель Лабом, немецкую — учитель Литкен, но погруженный в свои размышления юноша слушал их не столь внимательно.

Веселость возраста взяла свое — когда кончились торжественные речи, великолепная иллюминация привлекла внимание Григория. Она изображала Парнас, где Минерва ставит обелиск во славу императрицы Елизаветы. У подошвы обелиска многие младенцы упражняются в науках. Один из них пишет незабвенное имя ближайшего друга ее, основателя и первого куратора Московского университета — Ивана Ивановича Шувалова. Рог изобилия и источник вод тут же как символы будущих плодов учения. Ученик с книгой всходит по ступеням к Минерве, которая принимает его с любовью. С пальмового дерева младенец ломает ветви и держит в руке венцы и медали: награды всегда готовы для достойных. Все университетские покои и башня до самого верха оказались освещены и внутри и снаружи. Зрелище грандиозное. Музыка инструментальная, трубы, литавры слышны были целый день, «как звук радостного и всем любезного торжества». Гостей ждало богатое угощенье. Внутри покоев галерея с портиками была убрана грудами конфет. Между столбов располагались фигуры младенцев с разными математическими инструментами, книгами, географическими картами и глобусами в руках, посреди галереи — настоящий фонтан, на фронтонах ее сияли имя и герб Ивана Шувалова. Целый день и почти всю ночь до четырех утра несчетное количество народа теснилось около университета. Так праздновала вся Москва вместе с торжеством коронации Елизаветы Петровны и рождение своего университета.

Мысль об учебе в Московском университете не оставляла Потемкина, и уже 30 мая 1755 г. с дозволением не являться в Конный полк он стал студентом. Любопытную картину представлял собой Московский университет в первые годы своего существования. Сюда отдавали детей в первую очередь малоимущие дворяне, затруднявшиеся дать им хорошее домашнее образование. Родители видели в гимназиях при университете отличное решение проблемы поисков толковых учителей.

Вскоре после открытия университета его директор коллежский советник Алексей Михайлович Аргамаков получил подробную инструкцию от Шувалова о порядке организации учебного процесса, согласно которой в дворянской гимназии, куда поступил Потемкин, 50 человек должны были содержаться на жалованье Ее императорского величества, остальные же «на своем коште»; всякий, «кто желает детей своих или порученных себе под опеку отдать для обучения, должен оных представить в университетской директории при доношении, в котором объявить ученика, его звание, лета и чему он прежде учился». Шувалов отмечал, что при обучении гимназистов особо следует наблюдать, чтобы «разными понятиями не отягощать и не приводить их память в замешательство, а всякова по склонности во всякой науке стараться прилежно обучать, разве кто особливое понятие и склонность ко многим разным учения окажет», определенных на жалованье «школьников» стараться скорее научить латыни, «чтобы можно было чрез непродолжительное время сделать их способными к слушанию профессорских лекций, и начинать с Божиею помощию университет, которой единственно за неимением знающих латинской язык ныне начаться не может».

Согласно уставу университет был разделен на три факультета: юридический, медицинский и философский, в них предполагалось десять профессоров. На юридическом изучали юриспруденцию всеобщую, российскую и политику; на медицинском — химию с применением аптекарской, т.е. натуральной, истории, анатомию; на философском, привлекшем, наверное, особое внимание Потемкина, — философию, логику, метафизику и нравоучение, физику экспериментальную и теоретическую, красноречие (оратории и стихотворство), историю всеобщую и русскую с вспомогательными науками — древностями и геральдикой.

В дворянской гимназии одновременно с Потемкиным на студенческой скамье сидели многие будущие знаменитые деятели государства, науки и культуры второй половины XVIII в.: просветитель и издатель Н.Н. Новиков, писатель Денис Фонвизин и его брат Павел, дипломат Я.И. Булгаков, С.Г. Домашнев, архитекторы В.И. Баженов и И.Е. Старов, профессор М.И. Афонин, поэты В.Г. Рубан и Е.И. Костров и многие другие. Их преподавателями были известные профессора Антон Алексеевич Барсов и Николай Никитич Поповский, которые уделяли большое внимание воспитанию своих подопечных и поощряли их первые литературные опыты. О начальных годах Московского университета красочно рассказал в своем автобиографическом произведении «Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях» писатель Денис Иванович Фонвизин, автор известного «Недоросля». Надо заметить, что в высказываниях он не стеснялся и писал весьма нелицеприятно о студенческой жизни:

«Остается мне теперь сказать об образе нашего университетского учения; но самая справедливость велит мне предварительно признаться, что нынешний университет уже не тот, какой при мне был. Учители и ученики совсем ныне других свойств, и сколько тогдашнее положение сего училища подвергалось осуждению, столь нынешнее похвалы заслуживает. Я скажу в пример бывший наш экзамен в нижнем латинском классе. Накануне экзамена делалося приготовление; вот в чем оно состояло: учитель наш пришел в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивленный сею странностию, спросил я учителя о причине. “Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значут пять склонений, а на камзоле — четыре спряжения; итак, — продолжал он, ударя по столу рукою, — извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о ком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжениями поступайте, смотря на мои камзольныя, и никогда ошибки не сделаете”. Вот каков был экзамен наш! В бытность мою в университете учились мы весьма беспорядочно. Ибо, с одной стороны, причиною тому была ребяческая леность, а с другой, нерадение и пьянство учителей».

При всем скепсисе в оценке университетских будней Фонвизин нашел слова искренней благодарности альма-матер за развитие его творческих способностей, пробуждение пера и слова. Студенты занимались арифметикой, латынью, немецким языком, словесными науками. Особое внимание уделялось изучению иностранных языков как основы для получения дальнейших знаний и благополучного прохождения ступеней государственной службы. «Как бы то ни было, — писал удачливый сочинитель, — я должен с благодарностью воспоминать университет. Ибо в нем, обучась по латыни, положил основание некоторым моим знаниям. В нем научился я довольно латинскому языку, а паче всего в нем получил я вкус к словесным наукам». Каждый студент смог проникнуть в глубь неизведанного, узнать новые книги, выучить языки — врата науки, осознать свои пристрастия, способности и предназначение.

Для московских жителей стали привычными встречи на улицах со студентами, одетыми в мундиры зеленого цвета с красным воротом и обшлагами, при шпаге. Помещение в доме у Воскресенских ворот скоро оказалось тесным для университета, и в мае 1756 г. для него приобрели еще дом Главной аптеки на Моховой улице в приходе церкви Дионисия Ареопагита. С июля 1756 г. москвичи могли посещать университетскую библиотеку, а в книжной лавке продавались разнообразные книги, русские и иностранные. В стенах университета устраивались публичные лекции с демонстрацией опытов, «любители наук» приглашались на экзамены л диспуты студентов и учеников, среди них был и юный Потемкин. К сожалению, о внутренней учебной жизни Московского университета в первые десятилетия его существования мы знаем слишком мало, чтобы реально оценить достижения Потемкина. Опустошительные московские пожары 1812 г. уничтожили университетский архив, и о студенческих годах нашего героя мы узнаем только из отрывочных и уже ставших легендарными рассказов его университетских приятелей, сложившихся под впечатлением образа могущественного вельможи, светлейшего князя, в которого со временем вырос дворянский юноша Григорий Потемкин.

По свидетельствам современников, именно в студенческие годы появились и первые литературные упражнения Потемкина — сатиры и эпиграммы на преподавателей и университетское начальство. Тяга к чтению, проявившаяся у Григория Потемкина еще в детском возрасте, получила свое дальнейшее развитие. Сохранилось множество преданий о необычайных способностях Потемкина, проявившихся у него уже на студенческой скамье. Любимый его приятель поэт Ермил Иванович Костров рассказывал, как однажды Григорий взял у него десять книг различного содержания и возвратил уже спустя пять дней. «Да ты, брат, — сказал Костров на это, — видно, только пошевелил листы в моих книгах. На почтовых хорошо лететь в дороге; а книги — не почтовая езда». «Ну! — возразил товарищ, — пусть будет по твоему, что я летел на почтовых, а все-таки я прочитал твои книги от доски до доски. Изволь! Профессорствуй! Вскочи на стул вместо кафедры. Раскрой какую хочешь из книг своих и вопрошай громогласно, без запинки». «И в самом деле, — делился с собеседниками своими впечатлениями Костров, — Григорий Александрович не только читал, но и вчитывался в каждую книжку живою памятью. Он все мне пересказывал, как будто заданный урок». Все отличали особое прилежание, необыкновенную быстроту ума, память и непомерное честолюбие Потемкина.

Однажды один из его товарищей, Михаил Афонин, которого в годы величия Григорий Александрович вызвал к себе на юг для устройства Екатеринославского университета, нарочно для него и на последние деньги купил «Натуральную историю» Бюффона, только вышедшую в свет. Потемкин взял презент и, перебирая один за другим листы, бегло пробежал все знаменитое творение. Товарищ, обиженный таким невниманием, не скрыл своего разочарования от Григория, но как же он был удивлен, когда тот подробно пересказал ему содержание Бюффоновой истории и тем самым доказал, что прочел ее с величайшим вниманием и все удержал в памяти. Тронутый вниманием приятеля, Григорий Алексеевич на долгие годы сохранил ту книгу, и, когда Афонин прибыл к нему в распоряжение на юг, князь первым делом привел его в библиотеку, где среди множества книг указал на дорогой сердцу подарок друга.

Потемкин довольно хорошо учился, любил древних поэтов, овладел греческим и латынью, знал наизусть оды Ломоносова. Наиболее прилежных учеников по уставу Московского университета ждали поощрения: упоминание в рапорте, награждение медалями, книгами, математическими инструментами и др. Среди достойных наград не раз значилось и имя Григория Потемкина. Ровно через год после торжественного открытия Московского университета, 26 апреля 1756 г., преподаватель и студенты праздновали это знаменательное событие. После молитвы в Казанском соборе посетители наполнили университетскую залу, где все начиналось. Теперь Потемкин по праву стоял среди своих друзей-студентов. Профессор Поповский прочитал речь, обращенную к родителям учеников и наполненную осознанием пользы, силы и влияния университета: «Толикое множество детей вашим тщанием, вашими советами и повелениями толь ревностно и почти ежедневно в сие место стекающихся довольно показывает, коль истинное и высокое мнение, коль великое почтение и любовь к учению имеете. Бесчисленные тысячи нашего потомства, — предрекал профессор, — прежде еще своего рождения сим благодеянием уже обязаны… Дождемся блаженного оного времени, когда из сего премудрою государынею учрежденного места произойдут судии правду от клеветы отделяющие, полководцы на море и на земле спокойство своего Отечества утверждающие; когда процветут здесь мужи, закрытая натуры таинства открывающие». Сердце Потемкина наполнялось гордостью за себя и товарищей, он чувствовал свое предназначение и мысленно обещал оправдать надежды, возлагавшиеся на них императрицей, государством, преподавателями. На торжестве прилежным студентам и ученикам публично были розданы золотые и серебряные медали, присланные Шуваловым из Петербурга. За свои дарования и успехи в учебе ученик Григорий Потемкин был удостоен золотой медали. Награждаемым было объявлено: «Ея императорское величество всемилостивейшая государыня и самодержица в знак высочайшего своего благоволения жалует вас сими медалями за вашу прилежность».

15 июня 1757 г. с разрешения Шувалова новый директор Московского университета Иван Иванович Мелиссино отправился в Петербург «для исправления некоторых самонужнейших университетских дел». В награду за успехи и прилежание он взял с собой для представления куратору и при дворе лучших студентов и учеников дворянской гимназии, среди которых был и наш герой. 11 июля на куртаге — дне, когда совершался выход при дворе, все эти юноши, заслужившие высочайшего внимания своими успехами, были представлены Шуваловым венценосной покровительнице университета императрице Елизавете Петровне. Государыня жаловала их к руке, а некоторые были удостоены ее беседы. Это летнее воскресенье в Петергофе Елизавета Петровна и Их императорские высочества Петр Федорович и Екатерина Алексеевна начали с обедни, которую слушали в большой церкви. Еще 18 июля в полицию и к церемониальным делам посланы были повестки, а придворным гофмейстерине, статс-дамам, фрейлинам и кавалерам через придворного лакея объявлено: «Ея императорское величество соизволила высочайше указать, что в Петергофе при дворе Ея императорского величества в приходящее воскресенье, то есть сего июля 20-го числа, быть куртагу, также и впредь по воскресным дням, доколе в Петергофе императрица присутствие иметь изволит». На второй летний куртаг в предместье Петербурга по установленному правилу, пополудни с 7-го часа, начали съезжаться иностранные министры, генералитет, знатное дворянство. Придворные чинно шествовали в большой зал, где в 10 часов в присутствии Елизаветы Петровны и Их императорских высочеств начался куртаг, в продолжение которого играла итальянская инструментальная вокальная музыка. После куртага наверху в галерее был накрыт стол для Их императорских высочеств и приглашены чужестранные послы, посланники, знатные вельможи, а придворные кавалеры и фрейлины ужинали в нижней галерее за маршальским столом.

Денис Фонвизин в тот раз не оказался в числе представленных при дворе, но великолепно описал свои впечатления от другой поездки учеников вместе с Мелиссино в Петербург: «Чрез несколько дней директор представил нас куратору. Сей добродетельный муж, которого заслуг Россия позабыть не должна, принял нас весьма милостиво и, взяв меня за руку, подвел к человеку, которого вид обратил на себя почтительное мое внимание. То был бессмертный Ломоносов! После обеда в тот же день были мы во дворце на куртаге; но государыня не выходила. Признаюсь искренно, что я удивлен был великолепием двора нашей императрицы. Везде сияющее золото, собрание людей в голубых и красных лентах, множество дам прекрасных, наконец, огромная музыка, все сие поражало зрение и слух мой, и дворец казался мне жилищем существа выше смертного». Можно представить, какие чувства охватили Потемкина при виде великолепия двора Елизаветы Петровны, важных сановников и нарядных дам. Он жадно прислушивался к разговорам вельмож о политике, недавнем взятии прусского города Мемеля (его ключи и знамена привез майор Романиус 6 июля), положении российской армии, сношениях с другими государствами; юноша с нескрываемым любопытством разглядывал иностранных дипломатов, важных чиновников, бросал смущенные взгляды на молоденьких фрейлин. Возможно, именно здесь, на придворном куртаге, впервые встретились взглядом прилежный ученик Григорий Александрович Потемкин и супруга наследника престола, цесаревна Екатерина Алексеевна, урожденная Софья Фредерика Августа принцесса Анхальт-Цербстская. Меж ними в тот раз не пробежало искры чувства: он был увлечен учебой, она — придворными интригами; история их любви еще впереди. Но не заметить прекрасную принцессу Григорий не мог. Много лет спустя Екатерина вспоминала балы при дворе Елизаветы Петровны и не без удовольствия писала, что «ухищерения кокетства были тогда очень велики при дворе», и она всегда умела выделиться нарядом среди придворных дам. На один из маскарадов Екатерина Алексеевна придумала надеть гродетуровый белый корсаж, выгодно подчеркивающий ее тонкую талию, и такую же юбку на очень маленьких фижмах. «Я велела убрать волосы спереди как можно лучше, — возвращалась в давние времена императрица в своих “Записках”, — а назади сделать локоны из волос, которые были у меня очень длинные, очень густые и очень красивые; я велела их завязать белой лентой сзади в виде лисьего хвоста и приколола к ним одну только розу с бутонами и листьями… другую я приколола к корсажу; я надела на шею брыжжи из того же газу…» Едва принцесса появилась на балу, все взоры обратились к ней, вельможи зачарованно провожали ее стройную фигуру взглядами, дамы с завистью разглядывали наряд, а императрица Елизавета Петровна, имевшая хороший вкус, при виде Екатерины воскликнула: «Боже мой, какая простота! Как! Даже ни одной мушки?»

После столь запоминающейся для Потемкина поездки в Московский университет из Петербурга пришло извещение о награждении воспитанников чинами, в том числе и Григория, в «гвардию капралами для лутчего ободрения и поощрения учащемуся юношеству в науках». Однако дальнейшие события трудно объяснимы: в 1760 г. по решению университетской конференции Потемкин был исключен из гимназии «за леность и нехождение в классы», о чем было публично пропечатано в 34-м номере «Московских ведомостей». Следует отметить, что подобная формулировка отчисления мало свидетельствует об истинных способностях учащегося, вместе с Григорием Потемкиным был исключен и Николай Новиков, ставший спустя годы известным просветителем, писателем и издателем книг в университетской типографии. Некоторые биографы объясняли такое решение университетского начальства тем, что Потемкин вместо участия в регулярных занятиях увлекся самостоятельными работами, чтением книг и другими интересами; другие замечали, что он много времени проводил в беседах с духовенством Заиконоспасского и Греческого монастырей о религиозных предметах. Кто знает, о чем думал Григорий в те дни, но в мыслях он не раз возвращался к приему при дворе императрицы; он грезил о карьере, он жаждал славы, и, возможно, в один прекрасный день Потемкин наконец понял, что слишком долгой будет дорога с университетской скамьи к подножию престола. Чтобы сделать карьеру, добиться власти и славы, чтобы служить Отечеству и быть ему нужным, в те времена следовало искать другой, более верный путь. Так или иначе, но на всю оставшуюся жизнь Потемкин сохранил теплые воспоминания об альма-матер, назначил для преумножения университетского капитала ежегодные доходы с одного из своих имений, дружил и оказывал покровительство бывшим соученикам и преподавателям, привлекал выпускников и студентов к различным работам. Со временем он стал почетным членом Вольного российского собрания и всегда посещал его торжественные заседания, бывая в Москве. Потемкин, как никто другой, понимал необходимость получения образования для будущих государственных служащих и прилагал в дальнейшем все усилия для того, чтобы на службу Отечеству приходили знающие и подготовленные люди. Спустя много лет, будучи уже на вершине славы, Потемкин встретился с профессором Барсовым, чью речь он так внимательно слушал при открытии университета. «Помните ли, — сказал всесильный вельможа бывшему своему наставнику, — как вы меня выключали из университета?» «Ваша светлость тогда этого заслуживали», — ответил Барсов. Потемкин посетил Московский университет 23 сентября 1775 г. В это время он был в зените фавора у императрицы. Профессора и студенты преподнесли ему специально напечатанные в университетской типографии стихи на греческом, латыни, немецком, французском и итальянском языках. Посвящение гласило:

Безмерна радость муз московских восхищает,

Что славный сей герой их рощи посещает,

Который в храме их ученьем процветал,

Их другом в детстве был и меценатом стал.

Помнишь ли, читатель, как Потемкин не раз повторял товарищам: «Хочу быть непременно или архиереем, или министром»? Теперь он точно знал свое призвание. Первый, кому открылся юноша в своих намерениях, был Крутицкий и Можайский архиепископ Амвросий, его чаще всего посещал Григорий. (Амвросий принял мученическую смерть от неистовой черни в трагические дни «чумного бунта» 1771 г. в Москве.) Получив архипастырское благословение и 500 рублей денег на дорогу, Потемкин отправился покорять столицу.


Глава 3.

ПОД РУЖЬЕМ

В XVIII в. гвардия была не только украшением императорского двора, но и серьезной политической силой, которую активно использовали придворные группировки в дворцовых переворотах. Первые гвардейские полки были организованы еще Петром I в подмосковных дворцовых селах Преображенском и Семеновском. Гвардейские полки оставались верной опорой трона при Анне Ивановне, сыграли свою роль в перевороте 1741 г. в пользу Елизаветы Петровны. Принадлежать к гвардии было престижно и одновременно выгодно, если твоя цель — получить офицерский чин, сделать карьеру, реализовать честолюбивые замыслы. Гвардейский Драбантский, или Конный, полк, где числился наш герой, был учрежден императрицей Анной Ивановной в 1730 г. для своей личной охраны. Поочередно с Преображенским и Семеновским полками, Конная гвардия несла караулы при императрице. Всякий раз, когда она выезжала из дворца, несколько самых красивых и видных конногвардейцев составляли ее конвой. Следуя сложившейся традиции, в гвардейские полки набирали только рослых мужчин, и современникам гренадеры, чей рост был 180—192 см, казались сказочными исполинами, так как люди в те времена не отличались высоким ростом.

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. Россия узнала о вступлении на престол дочери Петра Великого — Елизаветы, милость которой распространилась на все гвардейские полки. При этой императрице Конный полк получил новое место на малозаселенной окраине Санкт-Петербурга для постройки полковой слободы поблизости от небольшого деревянного дворца, принадлежавшего ей и называвшегося тогда Смольным запасным двором. От него начиналось владение, отведенное конногвардейцам, и шло вверх и вниз по Неве, прямо против Охтенских слобод. Строительство, начавшееся в июне 1741 г., было окончено только к 1757 г. Слобода Конной гвардии, куда прибыл Григорий Потемкин для несения службы, представляла собой прямоугольник. От Литейного двора до Смольного монастыря его прорезала центральная улица, именуемая Большой, к которой примыкали 11 переулков, застроенных 107 рейтарскими избами. Офицерские дома были построены на отдельной улице. В центре слободы располагался каменный дом, в нем находились полковая церковь, госпиталь, канцелярия, караульная и архив, а в нижнем этаже — цейхгауз и арестантская комната. Рядом со слободой были выстроены конюшни, выходившие на небольшой луг.

Со времен Елизаветы Петровны, кроме государственной службы, гвардия должна была способствовать увеличению блеска императорского двора. В обязанности конногвардейцев входили полковые учения, состоявшие в упражнениях с палашами, карабинами и стрельбы из пистолетов, конных и воинских построениях, пешем ученье. Ежедневно в 8 часов утра караульный трубач играл полковой сбор, по которому на полковой двор собирались все назначенные в караул во дворец и в другие места. Дворцовые караулы поражали взгляды жителей Петербурга, когда церемониально шествовали от слободы до дворца с обнаженными палашами. Во время появления императрицы конногвардейский караул становился во фронт и отдавал честь с барабанным боем и музыкой, если же совершался большой выезд, то карету Елизаветы Петровны сопровождала конная команда во главе с офицером. Несение караулов в Летнем и Зимнем дворцах, в Царском Селе, Петергофе и Ораниенбауме было не только парадной функцией гвардии, караул должен был быть «во всякой осторожности» и пропускать только указанных лиц.

Итак, Григорий Потемкин из среды московского студенчества с головой окунулся в столичную жизнь гвардии и в 1761 г. был произведен в вахмистры. Быть может, он жил вот в той избе, в третьем справа или пятом слева переулке, отходящем от Большой улицы полковой слободы, часами упражнялся в ротных экзерцициях, отрабатывая прохождение перед начальствующими лицами, совершенствовал приемы верховой езды в заездах и атаке, отчаянно рубился на палашах, стрелял из пистолетов, осваивал науку воинских построений. Постойте, вон там, среди конногвардейцев, не Григорий ли в унтер-офицерском васильковом кафтане с позументом по бортам, воротнику и обшлагам? Под кафтаном красный камзол с медными пуговицами, треугольная шляпа, обложенная по борту золотым позументом, с черной кокардой, к ней пристегнут белый бант… Но даль времен не всегда позволяет увидеть желаемое. Нам остается только представлять себе эти дни в жизни Григория; он — лишь один из гвардейцев, и история еще не знала, что нужно хранить каждый миг в его жизни, хотя, скорее всего, это были обычные будни военного XVIII в. Вместе с Потемкиным в Конном полку служили представители многих древнейших дворянских фамилий и менее знатное шляхетство. Находясь в полку, Григорий смог не только постичь азы военного дела, но и узнал внутреннюю механику царского двора, возможности и методы достижения поставленных целей с помощью придворных интриг и заговоров. Он жадно прислушивался к пересудам придворных, пытался разобраться в политических пристрастиях придворных партий, обсуждал вместе с другими гвардейцами будущее России и династии Романовых.

Потемкин оказался в Петербурге во времена чрезвычайно важных для империи событий. 25 декабря 1761 г., на Рождество, скончалась императрица Елизавета Петровна. За два дня до этого Потемкин был произведен из каптенармусов в квартирмистры. Эта должность существовала в армиях многих государств (Франции, Пруссии, России и др.). Первоначально квартирмистр занимался расположением войск лагерем или по квартирам, а позднее в его обязанности вошло изучение местности и дорог, организация передвижения войск, вопросы разведки и изучение театра военных действий. В повседневной жизни квартирмистр занимался составлением ведомостей о чинах для раздачи жалованья и распределял его по ротам, в его ведении также находилась вся амуниция для офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Получив назначение, Потемкин еще не знал, что для него начинается новый этап жизни — дорога к высоким государственным постам.

После смерти Елизаветы Петровны на российский престол вступил Петр III — внук Петра Великого и одновременно внучатый племянник его противника в Северной войне шведского короля Карла XII. Общество, как уже бывало не раз, было полно ожиданиями, в новом монархе современники искали величественные черты предков, но видели только его попытки быть похожим. «Он подражает обоим в простоте своих вкусов и в одежде, — замечал французский дипломат Фавье, — вид у него вполне военного человека. Он постоянно затянут в мундир такого узкого и короткого покроя, который следует прусской моде еще в преувеличенном виде… От Петра Великого он главным образом наследовал страсть к горячительным напиткам и в высшей степени безразборчивую фамильярность в обращении». Воспитатель будущего императора, академик Штеллин замечал в голштинском принце Карле Петре Ульрихе, после крещения получившем имя Петр Федорович и титул великого князя, удивительную противоречивость характера: он мечтал о полководческой славе, но при этом отличался удивительной для его возраста робостью. В один из дней академик отметил странное поведение ученика в своих записках: «Боялся грозы. На словах нисколько не страшился смерти, но на деле боялся всякой опасности. Часто хвалился, что он ни в каком сражении не останется позади…»

Сразу после вступления на престол Петр III поторопился заключить мир с противником России в продолжавшейся тогда Семилетней войне — прусским королем Фридрихом II, своим кумиром, нарушив тем самым союзные обязательства перед Австрией и Францией, и тут же начал приготовления к новой войне, на сей раз против Дании, во имя своей родной Голштинии. Короткая эпоха Петра III открылась в блеске неожиданного для всех истинного величия. В январе 1762 г. английский посол Роберт Кейт с восхищением замечал: «Всевозможные дела исполняются гораздо скорее, чем раньше. Император сам занимается всем, и по большинству дел он сам дает нужные приказания, однако всегда спрося мнение начальников ведомств, откуда они выходят, или сообразно с просьбами простых частных людей».

Успехи начального этапа правления Петра III не были случайны: рядом с ним находились талантливые люди, а сам он имел некоторые задатки государственного деятеля. Без личного участия императора не обходилось ни одно государственное дело; он трудился со всей горячностью и самоотдачей творческой натуры — принимал доклады президентов коллегий и высших чинов государства, посещал заседания Сената, Синода, коллегий и других государственных учреждений, осматривал различные фабрики, отдавал распоряжения. Основное законодательство Петра III и главные решения его царствования связаны с именем личного секретаря императора Дмитрия Васильевича Волкова. Он имел незаурядный ум, прекрасно говорил, а еще лучше писал. Составленные им императорские указы, протоколы учреждений и другие официальные бумаги отличаются виртуозностью слога, а его письма обладали определенными художественными достоинствами. Влияние Волкова на императора было огромно и со временем продолжало возрастать, а к концу шестимесячного правления Петра III он стал вторым человеком в системе государственного управления после императора.

К числу замечательных дел Петра III следует отнести указ от 16 февраля 1762 г. о ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел — главного органа политического сыска; одновременно было уничтожено и выражение, наводившее долгие годы ужас на любого человека, начиная с крепостного крестьянина и до самого знатного вельможи, — «слово и дело». Но главным законодательным актом Петра III стал манифест 18 февраля 1762 г. «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», коренным образом изменивший принципы государственной службы и освободивший все дворянское сословие от обязательных и порой тягостных трудов. Еще 17 января император на заседании Сената объявил: «Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают». Сенат решил сделать золотую статую Петра III в знак великой благодарности ныне свободного от государевой службы дворянства, но император отказался от подобной чести со словами: «Употребите это золото на лучшее дело. Если вы сохраните в своих сердцах благодарное воспоминание о моем царствовании, то это мне будет приятнее золотой статуи». С ликованием был встречен манифест о вольности и в армии. Императрица Екатерина II вспоминала в своих «Записках» о встрече с князем Михаилом Ивановичем Дашковым. Плача, вне себя от радости он бросился к ней со словами: «Государь достоин, дабы ему воздвигнуть штатую золотую; он всему дворянству дал вольность», на что тогда еще только жена Петра III, проявив неосведомленность в правительственных делах, с недоумением отвечала: «Разве вы были крепостные и вас продавали доныне? В чем же ета вольность состоит? И вышло, что в том, чтоб служить и не служить по воле всякого. Сие и прежде было, ибо шли в отставку, но осталось изстари, что дворянство, с вотчин и поместья служа все, окроме одряхлых и малолетних, в службе империи записаны были; вместо людей дворянских Петр I начал рекрут собирать, а дворянство осталось в службе. От чево вздумали, что в неволе…»

Казалось бы, вот он, царь-освободитель дворян, достойный монарх для России, однако Петр III, взявшись за дело государственного управления с неукротимой энергией своего деда Петра Великого, не обладал его талантами и знаниями. Государственный аппарат, привыкший за двадцать лет спокойного елизаветинского царствования к неторопливому и размеренному течению дел, скрипел и раскачивался под воздействием непривычного несбалансированного управления. Император нередко принимал важнейшие решения под воздействием сиюминутного порыва, следствием чего были непродуманные мероприятия, необоснованность которых вскоре признавал и сам Петр III. Ярчайшим примером подобного рода просчета в организации работы госаппарата стал перевод Мануфактур-коллегии из Москвы в Санкт-Петербург. Лишь только когда выяснилось, что все основные фабрики находились в пределах Московской губернии, она была возвращена. Не всегда умел новый император разумно пользоваться своей властью самодержца в стране с неограниченной монархией. Он нуждался в опоре, но не находил себе поддержку ни в одном сословии.

При всеобщих ожиданиях и надеждах характер нового императора пугал многих придворных. Из уст в уста передавались рассказы о его пьянстве, пренебрежении к православной вере, жестокости, приверженности к прусским порядкам. Современники много писали о том, что Петр Федорович не умел завоевать популярность у своих подданных, был увлечен только муштрой своей голштинской гвардии. «Он очень гордится, что легко переносит холод, жар и усталость, — рассказывает нам мемуарист. — Враг всякой представительности и утонченности, он занимается смотрами, разводами и обучением воспитанников…»

В бытность свою наследником, Петр III не пользовался авторитетом и не имел влияния ни в Сенате, ни в других высших учреждениях империи. Но наибольшую опасность представляли его взаимоотношения с гвардией. Свергнув с трона в 1741 г. законного императора Иоанна Антоновича — российскую «железную маску», гвардия почувствовала свою силу, подтверждением которой стали милости и привилегии, щедро раздаваемые Елизаветой Петровной. Гвардия, не принимавшая участия в боевых действиях во время Семилетней войны, постепенно превращалась во внутренние войска, дворцовую охрану, развращенную придворной жизнью и благосклонностью монархов. Эти изменения были подмечены одной из активных участниц переворота в пользу жены Петра III — Екатерины Алексеевны, Екатериной Романовной Дашковой. Вспоминая о том времени, она свидетельствовала о возросшей политической силе элитных войск: «Гвардейские полки играли значительную роль при дворе, так как составляли как бы часть дворцового штата. Они не ходили на войну». Невзирая на страстную увлеченность Петра III военными делами, сами военные не питали симпатий к императору. Происходило это, по мнению одного из французских дипломатов при российском дворе, оттого, что «видят в нем чересчур строгого начальника, который стремится их подчинить дисциплине иностранных генералов. В особенности дурно расположен к нему многочисленный и в высшей степени бесполезный корпус гвардейцев, этих янычар Российской империи, гарнизон которых находится в столице, где они как бы держат в заточении двор». Можно назвать подобную характеристику русской гвардии преувеличением, но последующие события дворцового переворота июня 1762 г. лишь подтвердили возросшую роль элитных полков и их возможности в решении политических вопросов.

Вступив на престол, Петр III всецело отдался любимому делу — подготовке и обучению армии. Деревянных игрушечных солдатиков заменили живые люди, однако они не были столь послушными, как хотелось императору. Замена устаревшего петровского мундира немецкого образца на форму, скроенную по прусской моде, вызвала неприятие подданных, почитавших наследие Петра I и его атрибутику. Попытался, причем очень настойчиво, новый император и навести строгую дисциплину в армии. Естественно, он начал со столичного гарнизона и гвардии, введя в полках систему ежедневных военных занятий, частых смотров и парадов. При всей логичности действий Петра III, когда дворяне, не желавшие служить, могли согласно манифесту о вольности покинуть армию и поселиться в своих имениях, а оставшиеся должны были составить сильную и боеспособную армию, эти начинания воспринимались в штыки. Армия не желала понять, почему ей приказано сменить национальный мундир с петровской атрибутикой на форму враждебной армии, с которой русские сражались в течение семи лет. Недовольство гвардии вызвал и следующий приказ Петра III: при начале войны с датчанами выступить гвардейским полкам в поход на Данию. Подготовка к нему приобрела самый широкий размах. Гвардейцы уже должны были покинуть удобные квартиры в столице и общество придворных дам, но поход не состоялся из-за переворота.

Преобразования Петра III коснулись и жизни лейб-гвардии Конного полка. По распоряжению императора 17 января 1762 г. от всех людей в полку отобраны были кафтаны и камзолы с тем, чтобы в 10 дней перешить их на новый образец, утвержденный лично государем. Для такой спешности из всех полков гвардии и из Военной коллегии были собраны все портные, и даже люди, только знакомые с портновским мастерством. Но император так и не увидел конногвардейцев в новых колетах из лосинного сукна с суконным красным подколетником, украшенным золотым позументом и басоном. Его правление окончилось раньше, чем портные дошили последний мундир. Порядок поведения гвардейцев был определен приказом 7 февраля 1762 г., который гласил: «1) унтер-офицерам и капралам в другом платье, кроме мундира, никогда не ходить; 2) унтер-офицерам и капралам, когда идут на сборное место и на вахт-парад, также и сменяясь с караула, алебард хлопцам своим не отдавать, а носить самим; 3) штаб и обер-офицерам с унтер-офицерами и другими нижними чинами фамильярного обхождения и кампании не иметь, дабы оные к ним почтение не потеряли».

Сразу же по вступлении на престол Петр III вызвал в Петербург своих родственников — принцев Георга Людвига Голштейн-Готторпского и Петра Августа Фридриха Голштейн-Бека. Желая обеспечить свою безопасность и поставить на ключевые посты наиболее преданных людей, Петр III назначил 3 марта 1762 г. своего дядю герцога Георга Голштейн-Готторпского полковником лейб-гвардии Конного полка. Это был еще один повод для возмущения гвардии: как, их полковником была сама императрица Елизавета Петровна, и после этого они должны подчиняться бывшему прусскому генералу? Григорий Потемкин был определен к нему в ординарцы. Но служба эта продлилась недолго.

Всеми своими неловкими, хотя порой вполне разумными действиями Петр III неминуемо приближал свое падение, ускоряло его и постепенная деградация императора как личности и государственного деятеля, что отмечали все современники. Со времен Петра I на первый план выходит именно личность государя, его персональные качества; одной законной власти на престол становится недостаточно. Русское общество, его политически активная часть, «доросло» до неприятия царя-самодура с немотивированными поступками. По Петербургу носились слухи даже о слабоумии императора, о его неспособности управлять государством, сама Екатерина II утверждала: «Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом… Он хотел переменить веру». Авторитет императора подрывался его беспорядочной личной жизнью, фактически он открыто пребывал в состоянии двоеженства, поскольку не только не скрывал свою связь с фавориткой — графиней Елизаветой Романовной Воронцовой, но и всячески ее подчеркивал, иногда унижая законную супругу Екатерину Алексеевну в присутствии двора. Нарекания в адрес императора усилились и стали всеобщими, когда он через месяц после вступления на престол дал полную волю своей любвеобильности, и его увлечения приводили к бурным сценам ревности со стороны основной фаворитки. Столь неблаговидное поведение императора Российской империи вызывало недоумение и удивление иностранных дипломатов и возмущение его подданных. Во время одного из обедов, по рассказам иностранца, «девица Воронцова… совершенно забыла все подобающее государю почтение, даже до того, что осмелилась назвать его гадким мужиком и еще другими словами, повторить которые не позволяет приличие», а вскоре произошла еще более горячая сцена, причем оскорбления, которыми обменялись император и его фаворитка, по мнению рассказчика, «редко можно слышать на наших рынках». Как снежный ком росло количество выходок Петра III, он проводил свои вечера в пьянстве, «распущенность и попойки, выходящие из границ всякого приличия, — свидетельствовал современник, — увеличиваются ежедневно при вечерних пирушках до такой степени, что составляют мучение и возбуждают отвращение в тех, кому приходится на них присутствовать». Конечно же, Григорий Потемкин многого не знал в те времена о жизни при дворе и выходках императора, очевидцами которых становились дипломаты и высокопоставленные чиновники. До него доносились лишь отголоски происходящих событий, да еще в пересказе гвардейцев, передающих то, что слышали, со своими домыслами и комментариями. Но вот однажды, уже после назначения ординарцем к герцогу Георгу Голштейн-Готторпскому, Потемкин, сопровождая его во дворец, стал очевидцем одной нелепой сцены. Император обращался со своими голштинскими родственниками, как с равными, что иногда порождало непонятные и неприемлемые для русского человека ситуации. Из приоткрытых дверей залы Потемкин с любопытством наблюдал за беседой Петра III с дядей. О чем они говорили, он не слышал, но вдруг государь и принц Георгий, как настоящие прусские офицеры, из-за различия мнений в разговоре обнажили шпаги и уж собрались было драться, но их поспешил разнять любимый обоими Николай Андреевич Корф. Потемкин был удивлен: разве может подданный, даже состоящий в родстве с монархом, вести себя с ним, как с равным? Испокон веку такого не бывало на Руси. А в другой раз из-за дверей ему послышался резкий раздраженный голос императора и тихий женский плач, секунду спустя из залы вышла Екатерина Алексеевна и, бросив на гвардейца рассеянный взгляд, не заметив его за пеленой слез, скрылась в своих апартаментах. Да, чудные дела творятся во дворце, добром это не кончится. Потемкин вспомнил слова одного из гвардейцев, П.Б. Пассека, слышанные им от сотоварищей: «У этого государя нет более жестокого врага, чем он сам, потому что он не пренебрегает ничем из всего, что могло ему повредить».

Недовольные прекрасно знали не раз опробованный в истории России способ разрешения такого политического кризиса, когда, по их мнению, монарх не соответствовал возлагаемым на него надеждам, — дворцовый переворот. Традиционно самыми активными его участниками стали гвардейцы под предводительством братьев Орловых. Молодой и пылкий вахмистр Григорий Потемкин, с восхищением внимавший словам заговорщиков, с головой окунулся в придворную интригу и тотчас же стал в ряды сторонников великой княгини Екатерины Алексеевны. Самым видным из братьев Орловых, принесшим им милость и благодарность Екатерины, был ее фаворит и отец сына Алексея, тезка нашего героя — Григорий Орлов. Этот предшественник Потемкина в ряду фаворитов, несомненно, достоин нашего внимания. Как писал очевидец «революции 1762 г.» Рюльер, Григорий Григорьевич Орлов — «мужчина стран северных, не весьма знатного происхождения, дворянин, если угодно, потому что имел несколько крепостных крестьян и братьев, служивших солдатами в полках гвардейских…». Еще в 1760 г. Орлов появляется при «малом дворе» Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны, он был младше ее всего на пять лет. Екатерина одинока, Орлов красив; сближению их содействовали доверенные люди. Григорий увлекся Екатериной, 25-летний красавец был от нее без ума, готов на все, лишь бы угодить великой княгине. Его самолюбию льстила близость к Екатерине, он не только не скрывал своего положения, но и всячески выставлял его на вид. Орлов везде следовал за своей любезною, всегда был перед ее глазами. Новое значение приобрела их близость после рождения сына — Алексея Бобринского.

Жизнь незаконных отпрысков коронованных особ всегда несла на себе отпечаток их происхождения, занимала людей, вызывая преувеличенный интерес, и, как правило, была окутана сенью таинственности и легенд. В судьбе сына Екатерины Великой и ее фаворита Григория Орлова все примечательно, начиная уже с самого его рождения. Зная особую страсть Петра III к тушению пожаров, сторонники Екатерины, чтобы обезопасить будущую мать, решили, что, как только начнутся роды, кто-нибудь из них для отвлечения внимания подожжет свой собственный дом. В Пасхальную ночь 1762 г. у великой княгини начались родовые схватки, и дом графа Гендрикова тотчас запылал. Однако, как оказалось, напрасно: роды неожиданно прекратились. Возобновились они только через четыре дня, и тогда загорелся дом ее камердинера — Василия Шубина. Все прошло благополучно, младенец родился в четверг на Святой неделе, 11 апреля, в Зимнем дворце в апартаментах Екатерины, расположенных в юго-западном углу и выходящих окнами на Дворцовую площадь и Адмиралтейство. Сразу же после появления на свет ребенок, завернутый в бобровую шубу, был вынесен из дворца, а спустя некоторое время в спальню супруги ворвался император — слуги предупредили, что на половине императрицы что-то происходит. Но, собрав все свои силы, Екатерина встретила его уже одетой. Спустя многие годы, так и не решившись назвать себя матерью, императрица Екатерина Великая собственноручным письмом известила своего сына о дате и обстоятельствах его рождения. «Алексей Григорьевич. Известно мне, что мать ваша, — писала она о себе в третьем лице, — быв угнетаема разными неприязными и сильными неприятелями, по тогдашним смутным обстояте\ьствам, спасая себя и старшего своего сына, принуждена нашлась скрыть ваше рождение…» В одном из писем к знаменитому французскому просветителю императрица дала предельно краткую характеристику родителям Бобринского: «Он происходит от очень странных людей и во многом уродился в них». Не открывая себя, отец и мать прилежно занимались вопросами воспитания и образования сына, росшего в семье камердинера Шкурина. В неменьшей степени Екатерину беспокоили будущий общественный статус сына и его материальное положение. Среди секретных бумаг из кабинета императрицы сохранились ее собственноручные указы и распоряжения, в которых подробно излагалась система денежного обеспечения малолетнего Алексея.

В один из дней конца 1762 г., уже после вступления Екатерины на престол, судьба Алексея могла совершенно измениться. Во время тяжелой болезни законного сына Екатерины и Петра III цесаревича Павла встал вопрос о престолонаследии. Тогда-то и возник при дворе грандиозный и даже фантастический план, так называемый Бестужевский проект, названный по автору — А.П. Бестужеву-Рюмину, согласно которому императрице предстояло обвенчаться с Григорием Орловым, а их сына «привенчать», как некогда поступили с Елизаветой Петровной при венчании Петра Великого с Екатериной I. Однако императрица не желала делить самодержавную власть, полученную с таким трудом, и проект этот остался только в голове его автора. Кроме этого, венчание с Орловым могло напрямую угрожать тогда еще нестабильному положению императрицы, ее советник и воспитатель наследника престола Никита Панин осмелился прямо заявить Екатерине: «Императрица русская вольна делать, что ей хочется, но госпожа Орлова царствовать не будет».

Сохранилось предание, что Екатерина составила два манифеста. В первом она объявляла: императрица вступает в брак с Григорием Орловым, во втором — Алексей Разумовский, бывший фаворит императрицы Елизаветы Петровны, награждается титулом императорского высочества, поскольку он хотя и тайно, но законным порядком был обручен с покойной государыней. С этим вторым манифестом к Алексею Разумовскому, находившемуся в это время в своем доме на Покровке в Москве, был направлен канцлер Михаил Воронцов. Бывший фаворит, долгие годы живший при дворе и разбиравшийся в политической борьбе, прекрасно понимал, чего ждет от него Екатерина: ей нужен был повод, чтобы отказаться от заведомо невыгодного брака. Ознакомившись с манифестом, он тихо встал со своих кресел, медленно подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром и выложенный перламутром, отыскал в комоде ключ, отпер им ларец и из потаенного ящика достал брачные документы. Зачитав и благоговейно поцеловав их, он подошел к образам, перекрестился и, со слезами на глазах, бросил в пылавший камин. После чего добавил: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов». Когда Воронцов доложил Екатерине о результатах своей поездки к Разумовскому, она заметила: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало… Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого…»

В 1765 г. Екатерина II предполагала причислить младшего сына к фамилии князей Сицких — наиболее близкому к Романовым роду, угасшему еще в конце XVII в. Однако в апреле 1774 г. за Алексеем была закреплена фамилия Бобринский, производная от названия села Бобрики, купленного для него матерью. Осенью того же года юноша был помещен в Сухопутный дворянский корпус в Петербурге. В своем дневнике он подробно описывал встречи с императрицей, Г.Г. Орловым, с наставником Иваном Бецким, могущественным фаворитом Потемкиным, его прелестными племянницами, другими придворными. Вечером 3 января 1782 г. вернувшийся из дворца Алексей сделал пометку в дневнике: «После обеда я имел счастье видеть государыню и поздравлять ее с Новым годом. Говорили о том о сем…» Как же мучительна для них была эта маска таинственности, эта необходимость соблюсти этикет и достоинство самодержавной власти! С годами из-за осознания своего особенного положения менялся и характер Бобринского. Отправившись после окончания корпуса в заграничное путешествие, на протяжении всей поездки Алексей находился под пристальным вниманием встречавшихся с ним людей; его двусмысленное положение было общеизвестно, что, несомненно, накладывало особый отпечаток на поведение молодого человека. «Вы изволите знать совершенно карактер Алексея Григорьевича, — писал сопровождавший его в поездке полковник A.M. Бушуев Бецкому, — к сожалению, я все то в нем открыл, что только вы мне объявить об нем изволили. Он долго под притворною своею тихистию скрывал тяжелый нрав свой, но по множеству случаев не мог не открыть себя. Нет случая, где бы не оказал он самолюбия неумеренного, нет разговора между сотоварищей своих, где не желал он взять над ними поверхности, и случилося столько раз с оказанием суровости». Обеспокоенная мать делала все возможное, чтобы Алексей не чувствовал себя изгоем, его характер, поведение и материальное положение стали одними из основных вопросов в переписке Екатерины с бароном Гриммом, ее постоянным корреспондентом во Франции (он опекал юношу, оставшегося в 1785 г. жить в Париже). Слухи о его карточных долгах и беспечной жизни добавляли забот российской императрице. «Этот юноша крайне беспечный, но я не считаю его ни злым, ни бесчестным, он молод и может быть вовлечен в очень дурные общества», — пыталась оправдать Екатерина пагубные пристрастия сына.

Алексей Бобринский так и не смог или не сумел реализовать свои способности и возможности, что стало несчастьем и для него, и для его матери, которая, может быть, по-своему, не очень приемлемо для нас, но любила сына. Хорошо зная характер Алексея и его пристрастия, Екатерина так и не решилась при жизни официально передать сыну документы на владения имениями: она не была полностью уверена в его способности самостоятельно решать денежные вопросы и боялась, что его дети останутся ни с чем. Все изменилось с вступлением на престол Павла I. Он не только выполнил предначертания Екатерины, но и официально признал Бобринского своим братом. Из столицы Алексей Григорьевич подробно писал к своей жене, урожденной баронессе Анне Владимировне Унгерн-Штернберг, о событиях первых дней после смерти Екатерины II: «Я ходил к телу покойной государыни и поцеловал у нее руку… Все глядели на меня такими удивленными глазами, не зная, чему приписать мое появление. За обедом император и императрица несколько раз говорили со мною, и внезапно взоры всех присутствующих устремлялись на меня».

Удивительные, красивые и талантливые родители Алексея — княгиня Екатерина Алексеевна и граф Г.Г. Орлов — передали свои лучшие качества потомкам. Графы Бобринские, породнившиеся за более чем двухвековую свою историю с лучшими родами России: Трубецкими и Раевскими, Голицыными и Шереметевыми, Хомяковыми и Львовыми, Долгорукими и Горчаковыми, верно служили на благо Отечества и стали неотъемлемой частью русской истории и культуры.

Но это все далекое будущее, а пока нам следует вернуться к Екатерине Алексеевне, чья судьба полностью зависит от прихоти мужа — императора громадной Российской империи Петра III. Их отношения, как и во многих семейных парах во все века, были сложными. Множество свидетельств о ссорах и обидах Екатерины и Петра III сохранилось в рассказах современников, да и она сама уже в зените славы вспоминала прежние обиды. Трудно точно сказать, кто более прав или виноват в этой семейно-политической драме, что Екатерина «вспомнила», чтобы вызвать понимание и сочувствие у потомков. Но сказка ложь, а в ней намек…

Однажды, еще при малом дворе в Ораниенбауме, великая княгиня Екатерина Алексеевна заметила, что все ее фрейлины либо наперсницы великого князя Петра Федоровича, либо его любовницы, и во многих случаях пренебрегают своим долгом по отношению к ней, уважением и почтением, которое должны оказывать будущей императрице. Екатерина вспоминает, что «пошла как-то после обеда на их половину и стала упрекать их за их поведение, напоминая им об их долге… и сказала, что, если они будут продолжать, я пожалуюсь императрице». Некоторые фрейлины всполошились, другие рассердились, третьи расплакались и поспешили рассказать о происшествии великому князю. «Его императорское высочество, — вспоминает Екатерина, — взбесился и тотчас прибежал ко мне. Войдя, он начал с того, что сказал мне, что нет больше возможности жить со мною, что с каждым днем я становлюсь более гордой и высокомерной, что я требую почтения и уважения от фрейлин и отравляю им жизнь, что они целый день заливаются слезами…» Уверив мужа, что его тетушка Елизавета Петровна предпочтет для сохранения мира между великим князем и княгиней избавиться от причины раздора и выгнать, как выразилась Екатерина, «этих девиц дрянного поведения», будущая императрица настояла на своем.

После воцарения Петра III Екатерина была готова помогать мужу в управлении страной, она могла бы стать опорой и верным советником императора, недаром еще в ранней молодости Екатерина дала своеобразную клятву верности своему новому отечеству и начертала в дневнике следующие слова: «Я не желаю, я не хочу ничего, кроме блага стране, в которой меня поставил Бог, он мне в том свидетель. Слава страны есть моя слава, вот мой принцип, и я была бы слишком счастлива, если бы мои идеи могли тому содействовать». Но муж отверг ее не только как женщину, но и как императрицу. В своих взаимоотношениях императорская чета ограничивалась формальной вежливостью, но со временем все изменилось. Через два месяца двор, Петербург и иностранные дипломаты заговорили о том, что император хочет развестись с супругой, заключить ее в монастырь или тюрьму и жениться на фаворитке Елизавете Воронцовой. 9 июня 1762 г. на обеде в честь заключения союза с Пруссией Петр III, не сдержав своего раздражения и разгоряченный напитками, через весь банкетный зал прокричал супруге, что она — «дура». Екатерина залилась слезами, ее противники обрадовались, сторонники получили лишний повод в пользу переворота, а Петербург наполнился сочувствием и осуждением «деспотичного и развратного» мужа.

С отъездом двора в Петергоф и Ораниенбаум столица несколько успокоилась, затихла, лишь только некоторые солдаты-гвардейцы, среди них, возможно, был и наш Григорий Потемкин, не хотели мириться с бездействием. Опасаясь, что их неожиданно посадят на корабли и отправят на войну с Данией, они передавали друг другу ими же выдуманные слухи насчет императрицы и ее скверного положения, что угрожало планам заговорщиков. За два дня до дворцового переворота Петр III, остерегаясь действий гвардии, предполагал вывести 4 батальона лейб-гвардии пехотных полков с 4 гренадерскими ротами и 3 эскадрона Конной гвардии в отдаленный лагерь через Нарву, Дерпт, Ригу в Курляндию. Если бы это удалось, кто знает, что суждено было бы Екатерине Алексеевне, а Потемкин мог повторить судьбу своего отца, сделать неплохую военную карьеру, жениться, выйти в отставку и закончить свои дни, охотясь в лесах Смоленщины с окрестными помещиками. Но все свершилось так, как было предначертано.

Заговор, подогреваемый слухами и рассказами, сплетнями и пересудами, желанием власти и перемен в политике, разрастался как снежный ком, собирая все больше сторонников Екатерины. Она хотела быть императрицей и чувствовала в себе силы и способности, уверенность Екатерины Алексеевны совпадала со стремлениями ее сторонников. Развязка семейно-политического конфликта неумолимо приближалась, и не было силы, способной остановить бег времени и судьбу, благоволившей к Екатерине. Россия хотела другого монарха, и она его получила на последующие три десятилетия. Григорий Потемкин, то ли влекомый юношеским честолюбием, то ли следуя своей планиде, оказался в самом водовороте политического конфликта. Дворцовые перевороты XVIII века в одну секунду могли изменить судьбу человека, возвысить его к вершинам власти или низвергнуть в ссылку. Потемкин вряд ли предполагал, что, встав на сторону великой княгини, он делает самую верную ставку в игре под названием «жизнь». Несколько следующих июньских дней 1762 г. изменили течение его жизни, отныне и до смерти вся она будет принадлежать Екатерине, с ней будут связаны все радости и горести нашего героя. Потемкин станет самым верным и преданным человеком для императрицы.


Глава 4.

ТРИУМФ НЕМЕЦКОЙ ПРИНЦЕССЫ

Одной из ближайших сторонниц Екатерины Алексеевны, активной участницей заговора и верной подругой на протяжении многих лет была Екатерина Романовна Дашкова, родная сестра фаворитки Петра III Елизаветы Воронцовой, женщина своеобразная и замечательная. Их дружба, в которой некоторые историки элементы куртуазной игры XVIII в. принимали за нечто большее, переживала разные периоды: то искренней привязанности, то политической необходимости, то охлаждения; впрочем, любая женщина, имеющая подругу, прекрасно понимает перипетии и всю сложность женской дружбы.

Во время переворота 1762 г. Екатерина Дашкова и Григорий Потемкин принадлежали к разным партиям его участников, познакомились они только спустя несколько лет. Потемкин как гвардеец вошел в так называемый «секрет» великой княгини, т.е. в узкое число посвященных в заговор, они во время переворота должны были направлять и координировать действия гвардейских полков, а Дашкова, в силу родства, принадлежала к партии придворных аристократов. Екатерина Романовна даже не знала тогда имени Потемкина среди заговорщиков, но в последующие годы их связали приятельские отношения двух ближайших к императрице людей.

Сама Екатерина II, управлявшая заговором и всеми партиями в нем, в письме 2 августа 1762 г. (спустя некоторое время после дворцового переворота) к своему некогда горячо любимому мужчине польскому вельможе Станиславу Понятовскому дала любопытное «описание поведения каждого из начальствующих лиц».

О братьях Орловых императрица писала, что они «блистали своим искусством управлять умами, осторожною смелостью в больших и мелких подробностях, присутствием духа и авторитетом, который это поведение им доставило. У них много здравого смысла, благородного мужества. Они патриоты до энтузиазма и очень честные люди, страстно привязанные ко мне, и друзья, какими никогда еще не был никто из братьев; их пятеро, но здесь только трое было».

Екатерина II с иронией рассказывала о желании княгини Дашковой, младшей сестры фаворитки Петра III, занять главную роль в дворцовом перевороте. Она, по словам императрицы, очень хотела приписать себе всю честь, так как была знакома с некоторыми из главарей, но сама «не была в чести вследствие своего родства и своего девятнадцатилетнего возраста и не внушала никому доверия». Екатерина писала, что «хотя она уверяет, что все ко мне проходило через ее руки, однако все лица имели сношения со мною в течение шести месяцев, прежде чем она узнала только их имена… Приходилось скрывать от княгини пути, которыми другие сносились со мной еще за пять месяцев до того, как она что-либо узнала, а за четыре последних недели ей сообщали так мало, как только могли». Только императрица знала всех и обо всем, только ей принадлежит первенствующее право, а Екатерина Дашкова «очень умна, но с большим тщеславием, она соединяет взбалмошный характер и очень нелюбима нашими главарями; только ветреные люди сообщали ей о том, что знали сами, но это были лишь мелкие подробности». Уже тогда образованная и дорожащая мнением европейских мыслителей Екатерина II испытывает первый укол ревности по отношению к Дашковой: ей сообщили, будто бы И.И. Шувалов написал Вольтеру, что девятнадцатилетняя женщина переменила правительство этой империи, и она просит Понятовского вывести из заблуждения великого писателя.

Две Екатерины, как их часто именуют — Большая и Малая, познакомились еще зимой 1759 г. Тогда великокняжеская чета приехала на Садовую к канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову, в доме которого с четырехлетнего возраста жила и воспитывалась его племянница Екатерина Романовна. Усадьба Воронцова в центре Петербурга славилась не только великолепным дворцом, но и прекрасным английским парком. Во время первой встречи Екатерине Воронцовой было только 15 лет — вдвое меньше, чем великой княгине. Но, несмотря на возраст, девушка обнаружила в себе свойства прекрасного собеседника, начитанность и глубокий ум.

Екатерина Алексеевна, следуя правилам этикета в ведении светской беседы, обратилась к девушке: «Милая сударыня! Я много слышала о вас и давно хотела с вами познакомиться. Посвятите меня, как вы проводите время? Я в восторге от вашего парка». Очарованная великой княжной, Екатерина Дашкова охотно вступила в беседу: «Вы правы, ваше высочество. Я люблю гулять по дорожкам парка ранним утром, когда еще дрожит роса на листочках и птицы, не боясь людей, поют свои песни, приветствуя новый день и меня, — застенчиво улыбнулась девушка. — У меня есть свои любимые цветы, которые ждут моего прихода, и я сама за ними ухаживаю». Екатерина Алексеевна, довольная, что нашла в младшей племяннице влиятельного канцлера приятную собеседницу, продолжает: «Я рада, что у нас есть общее увлечение. У меня тоже есть свои любимцы в ораниенбауманском саду. Мне многие говорили, что вы много времени проводите за серьезным чтением. Я тоже отдаюсь этой страсти. Кого вы предпочитаете, милая Катерина, Вольтера или Гельвеция?» Общие литературные пристрастия, политические взгляды и взаимная симпатия, для достижения которой Екатерина Алексеевна приложила все свои усилия, сблизили этих двух женщин на многие годы. Дашкова спустя годы вспоминала, что очарование, исходившее от великой княгини, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественным, чтобы подросток, каким она была в день знакомства, мог ему противостоять.

Поговорив о литературных новинках, Екатерина Алексеевна спросила у девушки: «Но ведь у вас есть и любимая книга?», на что Дашкова, не колеблясь ни минуты, ответила: «Конечно, это героическая поэма “Генриада”». Великая княгиня с радостью обратилась к ней: «Я тоже ее перечитала несколько раз после того, как хвалебные строки посвятили ей наши сочинители Сумароков и Тредиаковский. У нас с вами столько общих интересов и увлечений! Я надеюсь на вашу дружбу. Буду рада видеть вас при нашем дворе. Но одно пристрастие вы все же скрыли от меня, а оно как раз может скрасить наши долгие зимние вечера. Я видела вас в италианской опере. А дядюшка ваш под большим секретом поведал мне, что вы, милая барышня, прекрасно поете и сами пишете стихи и даже сочиняете к ним музыку. Я была бы вам благодарна, сударыня, если бы вы познакомили меня с ними». Екатерина Дашкова со смущением протянула великой княгине свой альбом, та внимательно перелистала его и выбрала стихи на свой вкус, чтобы услышать их из уст собеседницы. Слегка замешкав, но глядя прямо в глаза Екатерине, девушка продекламировала:

Природа, в свет тебя стараясь произвесть,

Дары свои на тя едину истощила,

Чтобы наверх тебя величия воззвать,

И, награждая всем, она нас наградила.

Приняв эти слова как должное почтение к своей персоне, Екатерина Алексеевна задумчиво произнесла: «Как вы счастливы, милая Екатерина, с вашей вдохновенной любовью к поэзии. Ведь это могущественное из всех изящных искусств».

Последующее происшествие показывает, какое неизгладимое впечатление произвела великая княгиня на 15 -летнюю девушку, каким поклонением та прониклась к Екатерине. Уходя, гостья уронила свой веер, который с поспешностью подняла Екатерина Воронцова. Екатерина Алексеевна с благодарностью поцеловала восхищенную девушку, подающую ей веер, и сказала: «Прошу вас, оставьте его у себя на память о нашей первой встрече. Это будет началом замечательной дружбы». С тех пор две молодые женщины стали неразлучны. Английская компаньонка Екатерины Дашковой Мэри Уилмот вспоминала, с какой трепетностью она относилась к этому первому залогу дружбы великих людей. «Эту ничтожную вещь, — писала она, — княгиня ценила больше, чем все другие подарки, принятые впоследствии от императрицы; она хотела положить ее с собой в могилу».

Итак, мы познакомились с некоторыми действующими лицами, принадлежащими к разным партиям в заговоре 1762 г. Гвардейские полки, аристократия, решимость сторонников Екатерины — все было готово к последнему акту семейно-политической драмы. Многие ее участники оставили нам подробные описания событий, происходивших в последний день царствования Петра III и первый — Екатерины II, но не забывайте, что они писали свои мемуары, когда все уже случилось, когда следовало предложить потомкам свою версию событий и определить собственную роль в этом знаменательном для России событии. Участники переворота — воспитатель наследника престола Павла Петровича граф Никита Иванович Панин, Екатерина Романовна Дашкова, сама Екатерина — в своих версиях событий считали себя главными виновниками успеха. Первоначально заговорщики планировали захватить Петра III в его покоях, как сделали некогда сторонники Елизаветы Петровны с принцессой Анной Леопольдовной и ее детьми, но император уехал в Ораниенбаум, и им пришлось импровизировать соответственно ситуации.

Екатерина Дашкова в своих «Записках» сохранила воспоминания о том накале эмоций и страстей, который сопровождал события 27 и 28 июня 1762 г., когда все свершилось «по мановению руки Провидения, исполнившего расплывчатый план людей, мало связанных между собой, не понимающих друг друга, объединенных лишь одним желанием…». За несколько часов до события никто не знал, когда и чем оно закончится, но это были дни трепета и счастья для заговорщиков, тогда, по словам современницы, «был разрублен гордиев узел, завязанный невежеством, различием мнений, разнообразием взглядов на основные условия готовящегося великого свершения».

27 июня 1762 г. столица заволновалась: среди гвардейцев распространился слух о мнимом аресте императрицы. В полдень фаворит Екатерины Алексеевны Григорий Орлов привез Дашковой известие об аресте одного из активных участников заговора капитана Пассека, это и подтолкнуло заговорщиков к решительным действиям. Промедление грозило провалом всей затеи, арестом императрицы и ее сторонников, а далее знатоки истории могут себе представить, что ожидало участников неудавшихся заговоров, будь это в России или Европе.

Утром 28 июня 1762 г., в день своих именин, Петр III выехал из Ораниенбаума в Петергоф, где его должна была ждать Екатерина, чтобы вместе отпраздновать столь знаменательное событие. Но ночью из Петербурга в Петергоф прискакал Алексей Орлов, брат ее фаворита. Оставив карету на дороге, по едва различимой в белом тумане северной летней ночи тропинке он пробрался сквозь кусты ароматных роз к боковому входу павильона Монплезир, где остановилась императрица в ожидании супруга. Проходя через гардеробную, Алексей Орлов заметил уже с вечера приготовленное придворное парадное платье для встречи Петра III и подумал, что вряд ли состоится их свидание. Растолкав слуг, он дал распоряжение камеристке Шаргородской: «Будите императрицу!» На уверения о том, что Екатерина Алексеевна изволит почивать и они не смеют нарушить ее покой, гвардеец воскликнул: «Будите же скорее. Дело не терпит отлагательства, ожидание может погубить и ее, и нас. Скорее!» Встревоженной Екатерине, вышедшей к нему спустя несколько минут, Алексей Орлов сообщил, что медлить и откладывать переворот далее нельзя: арестован один из заговорщиков, и надо скорее отправляться в Петербург.

Сомневалась ли в тот миг немецкая принцесса, в которой не было ни капли романовской крови, не имевшая никаких прав на престол? Кто знает, какие видения славы ли, позора пронеслись в ее воображении за те несколько секунд, пока не было принято окончательного решения: ехать. Она была уверена в своей победе, в решимости сторонников и слабости противника. Она так хотела быть императрицей и мечтала о власти много лет, что сомнений не оставалось: ехать. Все получится.

И вот она, «даже не помывшись», спешно одевается с помощью дрожащей от волнения камеристки. Вслед за Алексеем Орловым женщины пробираются по той же тропинке, что привела его, к карете. Розы шипами впиваются в платье, будто пытаясь остановить их, но теперь уже никакая сила не способна на это. Карета мчится к Петербургу, и Орлов, сидящий на козлах рядом с кучером, время от времени оборачивается, нет ли погони, и все торопит кучера: «Гони! Гони!» Радостное волнение, страх погони и предвкушение успеха будоражит сидящих в карете, известие о том, что горничная потеряла туфлю на тропинке, вызывает у Екатерины хохот. У нее самой на голове — ночной чепчик с кружевами. Очень удачно, что на дороге они встретили парикмахера Мишеля, направляющегося в Петергоф делать ей прическу, в карете он наспех уложил ей волосы, смятые чепчиком. Но что это? Карета замедляет ход, затем резкий толчок, и она вовсе остановилась. Лошади, галопом преодолевшие путь из столицы в Петергоф и без отдыха отправившиеся обратно с нагруженной каретой, изнемогли, одна из них падает и с трудом поднимается. Предприятие под угрозой, Алексей Орлов злится при мысли, что он не позаботился о перекладных. Выдержат ли лошади обратный пути или затея, так удачно начатая, провалится? Но вот из утреннего тумана появляется крестьянская телега, запряженная двумя деревенскими лошадками. Они-то и решили судьбу Российской империи, благополучно доставив Екатерину до окраин столицы, где уже поджидал князь Барятинский с открытой коляской. Сердце беглянки забилось быстрее: она видит около коляски верхом своего горячо любимого и верного Григория Орлова. Удостоверившись, что его блистательная подруга благополучно ступает по пути славы, пришпорив горячего коня, он галопом скачет в Измайловский полк подготовить ее встречу.

В семь утра с минутами барабанный бой встречает коляску с императрицей. Скрывая волнение, Екатерина, одетая в траурное платье, идет к солдатам, от которых зависит ее судьба. Григорий Орлов, привстав на стременах, отдает ей честь саблей. Тишина прерывается мощным криком: «Матушке Екатерине — ура!» Все решилось, солдаты на ее стороне, опасения напрасны. Полковой священник осеняет ее крестом и благословляет. Офицеры преклоняют колена и целуют полы ее плаща, а граф Кирилл Григорьевич Разумовский — глава Измайловского полка, брат фаворита императрицы Елизаветы Петровны — Алексея, сквозь крики радости провозглашает Екатерину единовластной самодержицей Российской империи и произносит клятву верности. С искренней благодарностью она смотрит на Разумовского, пусть он не был активным участником заговора, сохраняя политический нейтралитет, но сейчас граф на ее стороне, не подвел. Ее признательность выразится в пожаловании «по пяти тысяч сверх жалованья», а с 2 ноября 1762 г. пансиона в размере 5000 руб. Спустя год, вспоминая эти важнейшие в ее жизни дни, Екатерина II 28 июня 1763 г. послала Разумовскому письмо с высказыванием своего благоволения, как она писала, памятуя, «сколько вы усердия имели» в событиях прошлого года.

Дальнейший путь Екатерины Алексеевны лежал к казармам Семеновского полка. Священник в торжественном облачении идет впереди, вокруг открытой коляски, едва сдерживая лошадей и собственное волнение, едут верхом Григорий Орлов, Кирилл Разумовский и некоторые офицеры. За ними ликующая толпа измайловцев, которые, узнав об обещанных наградах и стопке водки, кричат: «Vivat! Ура матушке Екатерине! Готовы за нее и смерть принять!» Семеновцы с энтузиазмом подхватывают крики и смешиваются с Измайловским полком, образуя огромную человеческую реку, несущую своим потоком, как казалось издалека, коляску с новой самодержицей Всероссийской. Людская толпа двигалась к Зимнему дворцу, вбирая в себя все новые и новые полки, разрастаясь и умножаясь с каждой минутой. Заговорщики в полках постарались на славу, подготовив умы солдат и офицеров.

Григорий Потемкин в эти дни был в самой гуще событий. Долгие и задушевные разговоры с солдатами и офицерами принесли свои плоды, Конная гвардия во главе с князем М.Н. Волконским встала на сторону новопровозглашенной императрицы. Конногвардейцы присоединились к шествию между Аничковым дворцом и Казанским собором, как вспоминала Екатерина, «они были в таком восторге, какого я еще не видывала, и кричали со слезами, что Отечество освобождено». Среди ликующих был и Потемкин: ведь он вместе с другими офицерами, будучи в «секрете», завоевывал симпатии к Екатерине среди низших чинов полка. Со слов Орловых она знала о стараниях Григория, а в письме Станиславу Августу Понятовскому от 2 августа 1762 г. прямо говорит о той роли, которую он сыграл в подготовке переворота: «В Конной гвардии, — писала императрица, — один офицер по имени Хитрово 22 лет и один унтер-офицер 17 лет по имени Потемкин всем руководили со сметливостью, мужеством и расторопностью». Правда, Екатерина немного ошиблась в возрасте Потемкина, но это простительно великим людям.

Около 9 часов утра Екатерина Алексеевна уже появилась у Казанского собора, где свершилось торжественное провозглашение ее самодержицей, а Павла — наследником престола, в присутствии архиепископа Новгородского Дмитрия Сеченова и представителей политический элиты: графа Разумовского, Брюса, Строганова, князя Волконского, Панина и других сановников. Недолгое царствование Петра III прекратилось, началось победное шествие императрицы в Зимний дворец. Она рискнула и победила.

Переворот почти не вызвал противодействия, что показывает не столько хорошую его подготовку, сколько готовность общества или, по крайней мере, его верхушки к изменению политического курса и смене монарха. Знаменитый русский поэт Гавриил Романович Державин в это время служил в Преображенском полку, том самом, который пытался сдержать майор Воейков, напоминая солдатам и офицерам о присяге Петру III. Едва не став жертвой их ярости, майор бежал, а полк с криками «ура!» пришел присягнуть Екатерине, говоря: «Виноваты, что последние пришли: офицеры нас не пускали; зато четырех мы арестовали и привели в доказательство нашего усердия, потому что мы того же хотим, чего наши братья». Вместе с преображенцами, конногвардейцами и другими гвардейцами Державин попал во дворец, где рядом с ним, возможно, оказался и наш герой, быть может, они там и познакомились или просто наблюдали за происходящим. Но тем не менее в дальнейшей служебной карьере великому поэту не раз помогал бывший гвардеец Григорий Потемкин.

Разобравшись по ранжиру, роты гвардейцев с трепетом целовали Святой крест, подносимый каждому рядовому архиепископом Новгородским, и это была присяга в верности службы императрице Екатерине. День соответствовал значимости события, небо было безоблачным, и ярко, будто желая, чтобы все увидели торжество немецкой принцессы, светило солнце. Державин вспоминает, что нескончаемым потоком приходили во дворец армейские полки и, присягнув, примыкали к полкам гвардии, «занимая места по улицам Морским и прочим», даже до отдаленного района Петербурга — Коломны.

Завершив триумфальный объезд казарм, где Екатерина каждый раз встречала восторженный прием, она прибыла в Зимний дворец. Ее верная подруга и соратница Екатерина Дашкова, узнав о происходящем в столице, надела парадное платье и поспешила присоединиться к императрице. В карете она подъехала к площади перед дворцом, заполненной гвардейцами, многие из которых уже успели переодеться в невесть как сохраненную форму петровского образца, скинув ненавистную прусскую амуницию, и армейскими полками. «Я хотела пересечь площадь, — вспоминала Екатерина Романовна, — некоторые офицеры и солдаты меня узнали, подняли и понесли над толпой». Остановились они только перед покоями Екатерины. Измятое платье, растрепанная прическа, румянец на щеках и горящие глаза — такой предстала перед императрицей Дашкова. Они бросились в объятия друг к другу, повторяя: «Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу!» Это все, что они могли сказать. Когда спало волнение, императрица рассказа о своем побеге из Петергофа и о том, с каким восторгом ее встречали полки, а Дашкова посетовала, что не могла приехать сразу, так как не был готов ее мужской костюм.

Прибытие юного наследника Павла Петровича, доставленного во дворец прямо в ночной рубашке, было встречено радостными криками толпы, проникшими в покои сквозь растворенные окна. По приказу Екатерины все двери во дворец открыты: каждый может приблизиться к своей императрице. Члены Священного синода, сенаторы, высшие сановники, придворные вельможи, послы, купцы, горожане — все спешат выразить свои верноподданнические чувства, поздравить ее величество, коснуться края одежды. В течение нескольких часов Екатерина, во всем блеске своего обаяния, радостная и сияющая, принимает поздравления высокопоставленных лиц и простолюдинов. Время от времени она отдает вполголоса распоряжения своим верным сторонникам: проследить, чтобы известие о перевороте как можно позже достигло Петра III, перекрыть все въезды в город и дорогу на Ораниенбаум, послать сообщение о смене власти в полки, стоявшие в окрестностях столицы, и на базу военно-морского флота в Кронштадт, вернуть из Нарвы войска, отправленные в Данию, во избежание беспорядков строго контролировать раздачу спиртного… Все происходившее до мельчайших подробностей контролировалось Екатериной, все решения принимались ею, она теперь глава государства. На улице тем временем огласили манифест, отпечатанный ночью. В нем императрица объявляла причины, толкнувшие ее на такие решительные действия, только они и могли спасти Россию от уничтожения православной веры, порабощения славы российского оружия после заключения мира с Пруссией, нарушения «внутренних порядков». «Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, — объявляла Екатерина II, — принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественно учинили».

В это время ничего не подозревающий Петр III в сопровождении своей любовницы Елизаветы Воронцовой, придворных кавалеров и дам в парадных туалетах приезжает из Ораниенбаума в Петергоф. Остановившись у павильона Монплезир, где он ожидал найти свою супругу, облаченную для встречи с ним в парадное платье, Петр поражается тишине, которая его пугает. Двери и окна закрыты, не видно суетящихся слуг, никто не спешит проводить императора в покои. Наконец подходит офицер охраны и сообщает: «Дом пуст. На рассвете императрица бежала». Петр с криками «Катерина, Катерина!» вбегает в комнаты, словно желая отыскать в пустом доме обманувшую его супругу, пробегает через зимний сад, китайский кабинет, приемную, оттуда в музыкальный салон — ее нет, это не шутка, она не прячется от него, как бывало во времена их отрочества. Канцлер Михаил Воронцов сообщает Петру III о сведениях, только что полученных от тайного агента в Петербурге: Екатерина провозглашена императрицей. Петр не находит в себе сил сопротивляться, не готов сражаться, не хочет выступать с голштинским войском на столицу; он сломлен.

Неудачей обернулась и попытка сторонников свергнутого императора привезти его в Кронштадт. 29 июня в час ночи императорской яхте, вошедшей при свете летнего неба над Финским заливом на рейд морской крепости, не позволили пришвартоваться. «Нет больше императора. Да здравствует императрица, — прокричал вахтенный офицер. — Возвращайтесь в море!» На рассвете судно причалило у летней резиденции в Ораниенбауме. Петр не слушает советов, он не хочет принимать никаких решений, единственное, что ему надо, — забыть, лечь спать, никого не видеть.

В то время как свергнутый император направлялся в Кронштадт, его супруга после легкого обеда, отдав необходимые для защиты города распоряжения и переодевшись вместе с Дашковой в позаимствованные у верных гвардейских офицеров мундиры, во главе войска направилась в Ораниенбаум, чтобы самолично арестовать неудачливого супруга. По традиции императорской семьи, она приняла на себя звание полковника Преображенского и Конного полков. Выйдя из дворца по наружной лестнице на площадь, Екатерина приняла первый парад своего царствования.

Именно с ним связана и знаменитая легенда о темляке, якобы благодаря которому императрица обратила внимание на Григория Потемкина. Легко вскочив в седло белого породистого рысака, императрица заметила, что на сабле нет темляка. Потемкин, находившийся в свите императрицы, услышав об этом, сорвал свой и поднес ей, обратив на себя внимание. Но, как мы уже поняли, Екатерина не только знала Потемкина, но и заметила его «сметливость, мужество и расторопность». Кроме этого Потемкин как унтер-офицер не имел темляка.

Из столицы полки выступили обыкновенным церемониальным маршем, повзводно, под барабанный бой. Во главе — императрица в мундире на белом коне с обнаженной шпагой в руках. Она лихо усмиряет приплясывающего от нетерпения горячего коня, длинные каштановые волосы, вырывающиеся из-под собольей шапки с венком из дубовых листьев, развеваются на ветру. Зрелище было величественным и завораживающим: эта женщина в мужском мундире, олицетворяющая силу и грацию, вызывала всеобщее восхищение и желание следовать за ней на край света. Она хорошо продумала и политический эффект своего появления в гвардейском мундире во главе армии — это торжество над жалким противником, спрятавшимся под юбкой фаворитки. Возгласы восхищения и одобрения перекрывают грохот барабанов и звуки флейт.

Через двадцать лет Державин, вспоминая этот величественный день триумфа Екатерины, поэтически обращаясь к великому художнику прошлого Рафаэлю, просил его:

Одень в доспехи, в брони златы

И в мужество ея красы;

Чтоб шлем блистал на ней пернатый,

Зефиры веяли власы;

Чтоб конь под ней главой крутился,

И бурно бразды опенял;

Чтоб Норд седый ей удивился,

И обладать собой избрал.

Идущая сквозь летнюю ночь, армия во главе с богиней войны спустя несколько часов достигает небольшого местечка Красный Кабак, где объявляется привал. Княгиня Дашкова вспоминает, что в скверном доме, оказавшемся жалким постоялым двором, нашлась всего лишь одна широкая кровать. Застелив ее офицерским плащом, женщины смогли отдохнуть, не раздеваясь, несколько часов, но в пять утра 29 июня они вновь вскочили в седла. По дороге в Ораниенбаум парламентарии Петра III передают Екатерине его предложения о начале переговоров и условиях разделения власти, которые она отклоняет. Ей нужна только полная победа.

Гаврила Романович Державин вспоминает, как ранним утром полки подошли к Петергофу, находившемуся всего в девяти верстах от Ораниенбаума, и «чрез весь зверинец, по косогору, увидели по разным местам расставленные заряженные пушки с зажженными фитилями» под прикрытием нескольких армейских полков и голштинских батальонов. Немедленно доложили Екатерине. Но, не сделав ни единого выстрела, все они отдались государыне в плен и принесли ей присягу верности. Вернувшись спустя несколько часов (но каких!) в Монплезир, Екатерина продиктовала текст отречения, его должен был подписать свергнутый император.

В ожидании ответа Петра III Екатерина садится за стол с офицерами, но даже среди торжествующих сторонников ее не оставляют размышления о том, что должно свершиться. Что, если он откажется подписать отречение? Встречаться ли с ним, когда его привезут? Как решить судьбу супруга, ведь он всегда будет напоминанием о ее незаконном восшествии на престол? Вопросы без ответов.

После обеда, часу в пятом, мимо расположившихся в Петергофе полков проследовала большая четырехместная карета в сопровождении конного конвоя с завешенными окнами, с вооруженными гвардейцами на запятках, на козлах и по подножкам. Привезли отрекшегося от престола Петра III. Все кончено, теперь Екатерина может торжествовать: она победила. На просьбу встретиться с женой свергнутый император получает отказ, с него снимают награды, шпагу и военный мундир, дав взамен гражданскую одежду. С его любовницы Елизаветы Воронцовой толпа солдат сорвала все украшения. Никита Панин объявляет Петру III волю императрицы — отныне он государственный узник и будет жить в загородном дворце в Ропше, недалеко от Санкт-Петербурга, в ожидании решения своей участи. Его увозят в той же карете в сопровождении Алексея Орлова и конвоя из преданных сторонников Екатерины, среди которых оказался и Григорий Потемкин.

Войска в седьмом часу пополудни тронулись из Петергофа в обратный путь на Петербург, как вспоминают участники этого знаменательного похода, шли они всю ночь «и часу по полуночи в двенадцатом прибыли благополучно вслед императрицы в летний деревянный дворец», где, простояв часа два, были распущены по квартирам.

Большая четырехместная карета, запряженная несколькими лошадьми, доставила свергнутого императора в сопровождении конвоя в место его последнего приюта — по словам Екатерины II, «местечко, называемое Ропша, очень уединенное и приятное». Окошки были также плотно зашторены, на запятках, козлах и подножках по-прежнему находились вооруженные гренадеры. Вместе с Петром III был оставлен только камер-лакей Маслов, а с фавориткой Елизаветой Воронцовой его разлучили навсегда. За каретой скакал конвой во главе с Алексеем Орловым, с ним было еще четыре обер-офицера и сто человек унтер-офицеров и солдат.

Начальник стражи, Алексей Орлов, в письме, посланном 2 июля самой императрице, упоминает имя Потемкина, находящегося в составе команды наиболее доверенных лиц: «Матушка милостивая, государыня, здраствовать Вам мы желаем нещетные годы. Мы теперь по отпуске сего письма и со всею командою благополучны, только урод наш очень занемог и схватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб севоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил. Первая опасность, што он действительно для нас всех опасен для тово, што он иногда отзывается, хотя в прежнем состоянии быть. В силу имяннова вашего повеления я салдатам деньги за полгода отдал, також и ундер-офицерам, кроме одного Потюмкина, вахмистра, для того, што он служит без жалованья». Это говорилось уже после смерти Петра III, тайна которой будоражит многих историков до сих пор.

Тот факт, что Потемкин, еще не имевший офицерского чина, оказался среди активных участников переворота, весьма примечателен. Еще одним немаловажным свидетельством участия Потемкина в перевороте 1762 г. являются награды, их он был удостоен за услуги, оказанные при этом случае Екатерине II. Многие офицеры Конного полка были пожалованы следующими чинами. В июле от полка был представлен доклад о произведении в корнеты вахмистров Конной гвардии, а против фамилии Потемкина императрица написала: «быть порутчиком»; кроме этого он получил 400 душ крестьян и 10 000 рублей.

Местечко Ропша, куда доставили Петра III, было подарено ему теткой императрицей Елизаветой Петровной и являлось прекрасным образцом русского барокко. Удачно вписанная в красивый природный ландшафт, дворцовая Ропша считалась одной из красивейших пригородных императорских резиденций. В прудах, окружавших дворец, разводили форель, карпов, карасей — опальный император, как и его тетушка, был любителем рыбной ловли. В парках, незаметно переходивших в густые еловые и лиственные леса, водились медведи, волки, специально выпущенные олени, зайцы и прочее зверье.

Около восьми вечера карета с Петром III замедлила ход и, свернув с петергофской дороги, оказалась на аллее Верхнего парка. Спустя несколько минут она остановилась перед дворцом. Солдаты окружили его, у каждого окна были поставлены часовые, а при дверях даже по двое. Охрана распахнула дверцы, и пленника провели через внутренний садик в покои. Его поместили в спальне, где стояла широкая кровать с балдахином. К спальне примыкала маленькая комната, в которой Петр III, как он писал к Екатерине, едва мог передвигаться. При свергнутом императоре неотлучно находился охранник, ни на минуту не покидавший пленника, что очень смущало его — об этом он тоже писал к супруге. В своих посланиях он просил прислать к нему Елизавету Романовну, а с нею любимую собачку, негра Нарцисса и скрипку. «Но, — сообщала Екатерина своему бывшему фавориту Станиславу Понятовскому в Польшу, — боясь произвести скандал и усилить брожения среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи».

В комнатах при свергнутом императоре постоянно находились только офицеры, поэтому вряд ли мог унтер-офицер Григорий Потемкин стать свидетелем тех неприглядных сцен, устраивавшихся в дворцовых покоях и сохранившихся в рассказах современников. О том, что происходило в Ропшинском дворце, многие могли только гадать. 1 июля в Петербург прибыл курьер с известием, что бывший император нездоров, только спустя два дня лейб-медик Лудерс отправился в «скверном русском экипаже» вместе с любимым мопсом и скрипкой Петра Федоровича в Ропшу.

Через несколько дней Екатерина получила печальное известие от Алексея Орлова: «Матушка милосердная государыня. Как изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка — его нет на свете. Но никто сего не думал. И как нам задумать поднять руку на государя! Но, государыня, совершилась беда. [Мы были пьяны, и он тоже.] Он заспорил за столом с князем Федором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единаго виноваты, достойны казни. Помилуй меня для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил, прогневили тебя и погубили души навек».

В письме к бывшему фавориту Станиславу Понятовскому Екатерина излагает иную версию смерти Петра III: у свергнутого императора случился приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу, два дня он был в этом состоянии, потом последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он «испустил дух, потребовав (перед тем) лютеранского священника». По словам Екатерины, она, опасаясь, не отравили ли пленника офицеры, приказала произвести вскрытие тела, но не было обнаружено «ни малейшего следа (отравы)»; Петр III имел совершенно здоровый желудок, но умер он от «воспаления в кишках и апоплексического удара». «Его сердце, — замечает овдовевшая Екатерина Алексеевна, — было необычайно мало и совсем сморщено».

Верная подруга императрицы Екатерина Дашкова спустя годы вспоминала о том трагическом дне, когда государыня получила известие о смерти Петра III: «Я нашла императрицу в совершенном отчаянии; видно было, под влиянием каких тяжких дум она находилась. Вот что она мне сказала: “Эта смерть наводит на меня ужас; этот удар меня сокрушает”». Верный статс-секретарь императрицы Храповицкий в своем дневнике подробно рассказал, как Екатерина II беседовала с ним о перевороте 1762 г. Она говорила, что ее восшествие на престол нельзя сравнить с переворотом, возведшим на трон императрицу Елизавету Петровну. «Тут не было неустройства, но было единодушие… Меня знали 18 лет прежде», — сказала Екатерина.

Многие годы историки пытаются разгадать тайну смерти Петра III: был ли это приказ Екатерины II или инициатива Орловых, знала ли она или нет, искренне соболезновала и переживала или надела маску и лицедействовала, чтобы оправдать себя? Навеки стены Ропшинского дворца спрятали ответы на все эти вопросы. Трудно поверить, что Екатерина II, только что захватившая власть, была настолько уверена в незыблемости своего нового положения, что распорядилась о расправе с низвергнутым императором. Приказала ли Екатерина умертвить свергнутого императора и супруга или нет, нам неизвестно, но его смерть избавила ее от опасности нового дворцового переворота в пользу заточенного монарха и постоянной оппозиции, поддержкой которой мог стать живой Петр III. Однако образ супруга еще долгие годы преследовал Екатерину, то там, то здесь на обширной территории Российской империи появлялись самозванцы, выдававшие себя за чудом спасенного царя, а самым опасным стал Емельян Пугачев.

Вот так, поставив все на карту, рискнув не только собственной судьбой и жизнью, но и многими другими, немецкая принцесса из небогатого Анхальт-Цербстского рода стала самодержицей громадной Российской империи, повелительницей многих и многих народов, населявших ее. Позже она напишет барону Гримму об этих трагических днях переворота 1762 г. в ее жизни и судьбе России: «Все дело заключалось в том, чтобы или погибнуть вместе с сумасшедшим, или спастись вместе с народом, который хотел избавиться от него. Если бы он вел себя благоразумнее, с ним бы ничего не случилось». Постепенно Екатерина уверила и себя, и окружающих в том, что она единственная была спасительницей великой Российской империи. Страна с радостью приняла узурпировавшую власть Екатерину, которая благополучно процарствовала 34 года и вошла навеки в российскую историю как Екатерина Великая. «Счастье не так слепо, как его себе представляют, — напишет она позднее в своих «Записках». — Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения».


Глава 5.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТРИЦА!

Для императрицы Екатерины Алексеевны захватить власть — мало, надо было ее удержать, добиться всеобщей любви и послушания, достичь своей цели — создания государства, где будет реализована идея ее наставников-просветителей, идея «всеобщего блага». Вспоминая о том, в каком состоянии ей досталась страна, Екатерина не без основания указывала на довольно затруднительные обстоятельства, при которых она начала царствовать: «Финансы были истощены. Армия не получала жалованья за три месяца. Торговля находилась в упадке, ибо многие отрасли ее были отданы в монополию. Не было правильной системы в государственном хозяйстве. Военное ведомство было погружено в долги; морское едва держалось, находясь в крайнем пренебрежении. Духовенство было недовольно отнятием у него земель. Правосудие продавалось с торгу, и законами руководились только в тех случаях, когда они благоприятствовали лицу сильному…»

Первые шаги Екатерины II после дворцового переворота были направлены на сохранение и упрочение власти. Возведенная на российский престол дворянской гвардией, она хорошо понимала, что шляхетство не хочет довольствоваться законом о «вольности дворянской», дарованным еще свергнутым правителем, оно хотело большего расширения и укрепления своих прав. Императрица подтвердила манифест Петра III и попыталась расположить дворян другими мерами. К этому Екатерину II подталкивало и обострение политической ситуации, связанное с мятежом в Шлиссельбургской крепости. В ночь с 4 на 5 июля 1762 г. поручик Смоленского полка В.Я. Мирович вывел отряд из 38 ничего не подозревавших солдат и попытался захватить крепость, проникнуть в секретную казарму, где содержался экс-император Иоанн Антонович — российская «железная маска»; караульные закололи узника шпагами, и мятеж окончился арестом зачинщиков. Убийство Иоанна Антоновича, последовавшее за странной кончиной Петра III, нанесло Екатерине II колоссальный ущерб в глазах общества, но одновременно положение ее на троне теперь стало гораздо надежнее, чем раньше. Представители политической элиты, ее сторонники и сановники, желавшие регентства Екатерины при малолетнем Павле, превратились в стойких приверженцев нового режима, понимая необходимость политической стабильности.

Рядом с Екатериной находился ее верный друг, вдохновитель и организатор дворцового переворота, фаворит и отец сына Алексея, Григорий Григорьевич Орлов. Он был произведен в генерал-майоры и получил орден Святого Александра Невского. Все братья Орловы были возведены в графское достоинство. В первые годы правления Екатерины II отношения между ней и Орловым можно назвать самыми близкими: он посвящен во все государственные дела и является первым советником Екатерины II. В. фаворе состояли и его четыре брата, активнейшие участники дворцового переворота — Алексей, Федор, Иван и Владимир, занявшие высокие посты в государственном аппарате.

Григорий Григорьевич Орлов не был заурядным гвардейским офицером. Этот красавец-мужчина, выделявшийся высоким ростом, привлекательными чертами лица, общительным характером, не мог не вызывать любви и восхищения. Даже главный критик Екатерины II князь М.М. Щербатов, осуждая некоторые пороки этого фаворита, не без признательности говорит о разных добрых качествах его. О достоинствах Григория Орлова Екатерина с восторгом писала своей постоянной корреспондентке госпоже Бьельке, расхваливая коасоту, ум, познания, доблесть своего любимца: «Природа избаловала его; ему всего труднее заставить себя учиться, и до тридцати лет ничто не могло принудить его к тому. При этом нельзя не удивляться, как много он знает; его природная проницательность так велика, что, слыша в первый раз о каком-нибудь предмете, он в минуту схватывает всю его суть и далеко оставляет за собой того, кто с ним говорит». Когда Екатерина говорит о нежелании Григория Орлова учиться, то скорее имеет в виду отсутствие у него стремления овладеть опытом государственного управления, поскольку нам известно, что в 1739 г., в пятнадцатилетнем возрасте, он был определен в элитное учебное заведение России — Петербургский сухопутный кадетский корпус, по окончании которого стал офицером. Он участвовал в Семилетней войне и уже тогда покорял окружающих ласковым и приятным обращением, красотой и щегольством. Автор знаменитых записок о временах Екатерины II А.Т. Болотов писал о нем: «Он и тогда имел во всем характере своем столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить».

Григория Орлова отличали небывалая энергия и здравый смысл, он следовал во всем увлечениям своей императрицы, выполняя те задания, которым Екатерина придавала особое значение. Орлов был знаком и состоял в переписке с французским просветителем Ж.Ж. Руссо и в 1765 г. даже предлагал ему поселиться в России. В декабре 1762 г. состоялся знаменитый манифест о переселении в Россию иностранных поселенцев, чтобы решить проблему малолюдства страны и привлечения опытных специалистов. Именно Орлову Екатерина II поручила это новое и важное для страны дело — создание в России иностранных колоний, за его исполнение он взялся с особым энтузиазмом. Фаворит императрицы стал одним из основателей и президентом знаменитого «Вольного экономического общества». Члены этого общества пытались решать насущные вопросы экономического развития России, в том числе и столь сложную для страны проблему отмены крепостного права. В 1767 г. дворяне Копорского уезда Петербургской губернии избрали его депутатом в Уложенную комиссию.

В страшный для страны 1771 г., когда в древней столице, сердце страны — Москве вспыхнула эпидемия чумы и кровавый бунт, жертвой которого пал архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский), Екатерина II, полностью доверяя своему милому другу и надеясь только на него, манифестом 21 сентября объявила о посылке в город «персоны от нас поверенной» — графа Г.Г. Орлова, избранного «по довольно известной его ревности, усердию и верности к нам и отечеству»; фавориту должны были повиноваться все учреждения. Прибыв в Москву, Орлов прежде всего объявил, что в городе действительно свирепствует «моровая язва» и призвал жителей к спокойствию и мужеству.

Были учреждены специальные комиссии, доктора, получавшие по приказу Орлова двойное жалованье, стали объявлять народу, «как всякий предохранить сам себя и пользовать может»; увеличилось число карантинов и больниц.

По свидетельству современников, Орлов, проявляя мужество своей натуры, «лично посещал госпитали, оказывал пособие зараженным, являлся среди народа, участвовал в крестных ходах». Екатерина II считала убыль чумы в Москве и устранение бунта заслугой Орлова. Графа торжественно встретил Петербург, а в память его деятельности была выбита медаль с надписью «За избавление Москвы от язвы» и воздвигнуты триумфальные мраморные ворота в Царскосельском саду.

Память о добрых делах Григория Орлова нашла выражение и в трогательных строках неизвестного автора-современника:

Не гордость пышная им в счастьи обладала,

Но сердца чистота одна в нем обитала.

Молений плачущих Орлов не презирал;

Но, сострадая им, их слезы отирал.

22 сентября 1762 г. в Успенском соборе Московского Кремля состоялась величественная церемония коронации императрицы Всероссийской Екатерины II, она символизировала законность власти новой государыни, взошедшей на российский престол в результате дворцового переворота. Примечательно, что знакомство юной немецкой принцессы с неведомой страной, с новыми людьми, их обычаями и традициями началось именно с древней столицы России. Почти весь свой первый год в России прожила она в Москве, здесь тяжело заболела, чуть не умерла, а затем, едва оправившись, впервые отпраздновала свой день рождения на новой родине.

Екатерина II прекрасно понимала значение этого города в жизни России. Торжеству коронации предшествовала большая подготовительная работа, в ходе которой шла кропотливая проработка мельчайших деталей предстоящего знаменательного события. Так, например, 23 июля 1762 г. руководитель Камер-цалмейстерской конторы Дмитрий Симонов докладывал в Кабинет Ея императорского величества о подготовке к коронации: «манту, которую подложить и опушить горностаевыми мехами, а на подкладку и на опушку оной манты потребно восемь мехов горностаевых…» В тот же день главный распорядитель торжеств князь Н.Ю. Трубецкой прислал Екатерине II чертежи четырех триумфальных ворот, возводившихся в Москве в честь ее коронации. Предполагалось построить заново двое ворот — в Земляном и Белом городе по Тверской, а в Китай-городе ворота, называемые «по просторечию куретные» и в Кремле Никольские — только украсить. Для пребывания императрицы и организации коронации, согласно сообщению Трубецкого, «от вновь построенных в кремлевском дворце Вашего величества покоев к Грановитой полате сделать надобно покрытую каммуникацию… покрытый проход к апартаментам Вашего величества и зделать же извнутри дворца к покоем Вашего величества лестницу, ибо тепере кроме одного большего приезду, то есть Красного крыльца, иного нет…».

Грановитая палата в честь торжества была убрана бархатом, на Ивановской площади от Успенского до Архангельского и от Архангельского до Благовещенского соборов и вокруг Ивановской колокольни были построены специальные мосты и «вкружие Ивановской колокольни» галереи, отремонтировали к коронации Казанский собор, Кремлевский и Потешный дворцы; Кремль был богато иллюминирован. В представленных на высочайшее рассмотрение ведомостях подробно перечислялись мельчайшие детали подготовки и организации торжества, начиная от убранства императорского места в Успенском соборе золотой парчой, заканчивая покупкой «чернил арешковых» и гусиных перьев.

Екатерина II придавала большое значение церемонии священного венчания, для нее было важно это величественное действие, проникнутое сакральным смыслом. Получение царских регалий и мистическое обретение Божественной благодати через миропомазание и литургическое таинство делали ее законной самодержицей Всероссийской в глазах подданных и всего мира. Москвичи смогли стать свидетелями великолепных коронационных торжеств, продлившихся неделю: театральные представления сменялись балами и маскарадами у частных лиц, вечером жителей ждали изумительные по красочности фейерверки.

В составе трех эскадронов Конной гвардии Григорий Потемкин, исполненный гордостью, что и его заслуга есть в триумфе императрицы, сопровождал Екатерину в Москву осенью 1762 г. и присутствовал на торжественной коронации. Во время этой церемонии конногвардейцы по обыкновению были в пешем строю; в Кремлевском дворце офицеры торжественно приносили поздравления императрице, а она раздавала награды, и в первую очередь тем, кто «отличную услугу и верность» оказал ей при восшествии на престол.

Бытует мнение, основанное на записке Екатерины II «Размышления о Петербурге и Москве», что она негативно относилась к древнему городу, считая его «столицей безделья». Однако всей своей деятельностью императрица доказала желание изменить облик Москвы, благоустроить ее; она со вниманием отнеслась к совету французского просветителя XVIII в. Дени Дидро, посетившего Россию в 1773—1774 гг., который предлагал снова перенести столицу в Москву. Положение Москвы укрепилось, когда Екатерина II уравняла ее в правах с Петербургом и перевела туда некоторые правительственные учреждения (Главную межевую канцелярию, Сенатскую и Синодскую конторы, Монетную экспедицию). Многие законодательные акты Екатерины II были посвящены сохранению и укреплению статуса Москвы, ее благосостоянию.

Собирая вокруг себя талантливых, а главное для нее в тот момент — преданных людей, Екатерина не могла не обратить внимания на бывшего питомца Московского университета, выделявшегося своей ученостью и способностями. 30 ноября Потемкин назначен ко двору камер-юнкером с оставлением в полку, так же как и прочие конногвардейцы камер-юнкеры.

Первоначально придворный чин камер-юнкера относился к IX классу «Табели о рангах», но в 1742 г. он был установлен в V классе и входил в разряд вторых чинов двора. В «Табели» камер-юнкер соответствовал подполковнику в гвардии, бригадиру в армии, полковнику от артиллерии или статскому советнику в гражданской службе. Право производства в придворный чин в данном случае зависело целиком от усмотрения императрицы. Стать придворным можно было путем гражданской или военной службы. Но был и иной путь получения этого чина, как в случае с Потемкиным и другими участниками переворота, — экстраординарное пожалование его императрицей. Она сразу по восшествии на престол в 1762 г. утвердила инструкцию для придворных кавалеров-камергеров и камер-юнкеров, составленную обер-камергером графом П.Б. Шереметевым. Обязанности обладателей этих чинов сводились главным образом к «дежурству при Ее императорском величестве», но и от этого многие были фактически освобождены. Камергерские и камер-юнкерские обязанности оказывалось возможным совмещать с другой службой, в частности с военной (из 123 камер-юнкеров, получивших этот чин в царствование Екатерины II, военными были 111).

Казалось, судьба благоволит Потемкину, он замечен императрицей и допущен в узкий кружок личных друзей государыни, сопровождает ее в поездках в село Тайнинское 18 апреля 1763 г. и Воскресенский монастырь — Новый Иерусалим 2 мая. Новый Иерусалим, построенный знаменитым патриархом Никоном, — одно из традиционных и любимых мест паломничества российских монархов. Путешествие всегда было неспешным, Екатерина II любила по дороге посещать примечательные места и имения своих вельмож. В этот день, покинув Москву в начале двенадцатого часа, свита императрицы, в которой находился Григорий Потемкин, во втором часу пополудни прибыла в село Знаменское, принадлежавшее князю Василию Михайловичу Долгорукову и располагавшееся в 20 верстах от города. Здесь при колокольном звоне и пушечной пальбе со святым крестом императрицу встретили духовные чины. Обедать Екатерина II с кавалерами, дамами и фрейлинами изволила в доме своего вельможи. Григорий Потемкин, еще не входивший в ближайшее окружение императрицы, расположился вместе с остальной свитой за особливыми столами. Когда подняли тост за здравие Ее императорского величества и Его императорского высочества, грянула пушечная пальба. Радушный хозяин организовал необычное развлечение: Екатерина II и ее свита с берега пруда наблюдали за ловлей рыбы.

Затем весь двор пешком следовал до села Чернева, где у церкви при колокольном звоне их встречал священник. Ее величество, приложась к кресту, проследовала в приготовленный для нее дом, который по обычаю именовался дворцом с того момента, как его порог переступила царственная особа. При уступах на крыльцо Екатерине II монахи Нового Иерусалимского монастыря поднесли хлеб и соль и были жалованы к руке. Сердце глубоко религиозного Григория Потемкина наполнялось радостью при виде того, как торжественно приветствуют монахи прославленного монастыря новую самодержицу Всероссийскую и с каким она почтением относится к обрядам и традициям православной церкви. На следующий день он смог стать свидетелем любимой забавы русских государей — егерной охоты в поле. Далее императрица в сопровождении свиты прибыла в Новый Иерусалим. Здесь ее встречали преосвященнейший архиепископ Амвросий с архимандритами и монахами в священном облачении, с хоругвями и святыми иконами. По окончании поздравительной речи началось шествие, монахи пели стих «Святися, святися Новый Иерусалим», торжественно звонили колокола, а преосвященный Амвросий кропил путь монаршей гостьи святой водой. Церковные торжества продолжались несколько дней, немецкая принцесса, ставшая православной самодержицей, следовала всем канонам церковной службы, прикладывалась к гробу Христа Спасителя и к святым иконам, внимала божественной литургии.

Еще только будучи новичком в придворных торжествах, наблюдая за своей императрицей, старавшейся расположить к себе своих подданных, Григорий Потемкин упивался мечтами. Юноша был счастлив: он в свите императрицы, будущее представляется ему в блеске церемониальных торжеств, балов, маскарадов, непременным участником которых он станет. Юноша жаждет заслужить доверие Екатерины II, приблизиться к ней, возможно, сделать блестящую карьеру и послужить Отечеству и монархине.

Многие его современники, уже когда он совершил все задуманное и даже более, достиг вершин власти, вспоминали любопытные истории о первых шагах Потемкина при дворе и пытались увидеть в них первые попытки сближения Григория и императрицы. Рассказывали, что он, желая понравиться Екатерине, ловил ее взгляды, вздыхал, имел дерзновение дожидаться в коридоре, а когда она проходила, падал на колени и, целуя ей руку, делал некоторого рода изъяснения, на что императрица взирала благосклонно. Племянник Потемкина Александр Самойлов описал очень характерный случай, свидетельствующий о том, что дядя его предпочитал больше русский язык для письма и общения, нежели французский, который он, по обычаю того времени, также прекрасно знал. Однажды за столом императрица обратилась к Григорию Потемкину с вопросом на французском языке, а он отвечал ей по-русски. Кто-то из сановников заметил ему, что следует отвечать на том языке, на каком предложен вопрос. Нимало не смущаясь и, наверно, даже бравируя своей смелостью (на нее, несомненно, обратила внимание Екатерина), Потемкин возразил: «Я, напротив того, думаю, что подданный должен ответствовать своему государю на том языке, на котором может вернее мысли свои объяснять; русский же язык учу я с лишком 22 года». Знаменитый проповедник времен Екатерины II и друг Потемкина митрополит Платон рассказывал, что Потемкин был обязан своим возвышением умению подделаться под чужой голос, чем иногда забавлял Григория Орлова. Фаворит императрицы сообщил об этой способности своего тезки государыне, и она пожелала видеть забавника. Потемкин о чем-то был спрошен Екатериной, отвечал ей ее же голосом и выговором, чем насмешил императрицу до слез.

В том же 1763 г. Григория Потемкина, едва вкусившего прелесть придворной жизни, постигает большое несчастье, способное привести к отставке от службы и окончанию какой-либо карьеры: он повредил роговицу и ослеп на один глаз. Кого угодно подобное происшествие может повергнуть в отчаяние, а уж тем более человека, мечтающего о блестящем будущем и стремящегося к достижению своей цели. В исторической литературе встречаются различные версии потери глаза Потемкиным — от ревности Орловых до невежества знахаря, многие рассказы носят поистине анекдотический и даже легендарный характер. Правдоподобнее всех представляется рассказ Александра Самойлова о том, что дядя его однажды, заболев сильною горячкою и не доверяя медикам, велел отыскать мужика-знахаря, а тот обвязал ему голову и один глаз какой-то припаркой, лишившей Григория Алексеевича способности видеть этим глазом. Действительно, уровень медицины в это время оставлял желать лучшего, врачей было мало и только иностранцы, поэтому многие предпочитали дедовские методы лечения и обращались к малограмотным знахарям.

Все рассказчики сходны только в передаче довольно важного обстоятельства: сама Екатерина II позаботилась о привлечении вновь ко двору Потемкина, отсутствовавшего около 3 месяцев.

Тогдашние остроумы сравнивали ослепшего на один глаз Потемкина с афинейским Альцибиадом, «прославившемся душевными качествами и отличною наружностью».

Многовековая традиция службы государю и Отечеству, сохранявшаяся в роду Потемкиных, оказала влияние на молодого Григория. Московский университет, в стенах которого Потемкин достиг определенных успехов, стал для него важной ступенью в освоении азов государственной деятельности, а военная служба сформировала у него представления о долге, чести и ответственности за порученные дела. Начало служебной деятельности Потемкина совпало с важнейшими политическими преобразованиями в России. Приняв участие в дворцовом перевороте на стороне Екатерины, он сделал решительный шаг на пути к вершинам государственной власти.

19 августа 1763 г. Екатерина II подписала указ, где повелевала «в Синоде беспрерывно при текущих делах, особливо при собраниях, быть Нашему камер-юнкеру Григорию Потемкину и место свое иметь за обер-прокурорским столом, дабы он слушанием, читанием и собственным сочинением текущих резолюций и всего того, что он к пользе своей за потребно найдет, навыкая быть искуссным и способным к сему месту для отправления дел, ежели впредь, смотря на его успехи, за благо усмотрим его определить к действительному по сему месту упражнению. Чего ради, по доверенности в допущении к делам привести его повелеваем к присяге».

Синод являлся высшим государственным органом по делам русской православной церкви и был создан Петром I в 1721 г. из Духовной коллегии. Правительственное его значение в делах и учреждениях церкви равнялось значению Сената в делах государственного управления. Синод имел право учинять конференции с Сенатом и сноситься с ним ведениями, а коллегиям и провинциальным учреждениям посылать указы. В ведении Синода находились самые разнообразные дела: чисто церковного характера (например, истолкование церковных догм), церковно-административные и хозяйственные дела, борьба с еретиками и раскольниками, церковная цензура. На заседаниях рассматривались документы, поступавшие из Военной, Адмиралтейской, Иностранной коллегий, Коллегии экономии, Сената, Московского университета, губерний и других государственных учреждений.

Екатерина, видимо, уже успела к этому времени заметить особенную склонность Потемкина к религиозным вопросам и чтению духовных книг, она знала о его тесном общении с митрополитом Платоном (Левшиным), архиепископом Амвросием (Зертис-Каменским) и другими представителями высшего духовенства, а обер-прокурор Синода И.И. Мелиссино был директором Московского университета в годы учения там Потемкина и привозил лучших учеников в 175 7 г. ко двору в Санкт-Петербург. Для Потемкина открылась прекрасная возможность: сквозь призму церковного управления познакомиться с системой всего государственного устройства.

Екатерина II прекрасно осознавала, что для действительного, фактического влияния государства на Синод, а через него и на всю церковную жизнь недостаточно одного назначения обер-прокурора из числа лиц, вполне разделявших взгляды и намерения императрицы, а необходимо и предварительное основательное практическое знакомство предполагаемого преемника И.И. Мелиссино — Потемкина. Некоторые историки церкви рассматривали должность Потемкина как первый шаг к его назначению обер-прокурором. Учитывала императрица при назначении Потемкина и необходимость облегчить тяжелый труд нового обер-прокурора, особенно принимая во внимание происходившую в то время в высшей степени сложную разработку вопроса о предстоявшей секуляризации церковных имений.

С учетом требований, предъявлявшихся Потемкину, Екатериной была составлена специальная инструкция для него. Это подтверждает, что способности его были оценены значительно раньше, чем многие личные качества. Екатерине, только начинающей претворять в жизнь свой образ «просвещенного» государства, нужны были верные и преданные люди на различных постах. Пост, предложенный Григорию Потемкину, видимо, был важен для нее, если императрица сама занялась составлением инструкции. Она гласила:

«Из указа, даннаго об вас святейшему Синоду, хотя вам уже известно, с каким намерением определены вы в сие место, однако ж, для точнейшего вам в поступках ваших наставления, особенно предписываем мы вам еще нижеследующие:

1. Для лучшаго понятия дел, по сему месту производящихся, и дабы вы разсуждения ваши об оных, с хорошим основанием располагать могли, надлежит вам знать всемерно к духовному сему правительству принадлежащия узаконения, и для того приобресть себе достаточное сведение о поставленных Вселенскими и поместными соборами правилах святых отец, о Духовном регламенте, о касающихся до разных по духовным делам учреждений именных указов, о штате духовном и о всем прочем, что к сему принадлежит.

2. Сверх обыкновеннаго времени собрания и присутствия членов синодальных, не безполезно вам поставлять себе за должность, для лучшаго приобучения вашего, приезжать в Синод и без собрания в такие часы, в какие вам разсудится.

3. Заблаговременно справясь, какие дела на утро готовятся к докладу, причитывайте оныя со вниманием и делайте для себя ясныя примечания, дабы при случае могли вы — или разсуждения судейския точнее понимать, или, ежели что пропускается при докладах и разсуждениях, с благопристойностью припа-мятовать.

4. С крайним прилежанием внимать вы должны, какия приказываются резолюции, и по выходе членов или после полудня заставливать перед собою читать протоколы, так ли тот, кто протокол держал, оныя резолюции понял и то ли написал.

5. Когда определенно о деле важном поднесть нам доклад, тогда стараться, для лучшей своей приобычке, сочинять иногда оные вам самим, равно как и всякия иныя сочинения, а наипаче, которыя в народ за нашим подписанием издаются или синодским.

6. Во время отсутствия или болезни обер-прокурора долг вы имеете нам докладывать по всяким делам и наши по всяким делам и наши по оным повеления в Синоде записывать. Словом всему тому, что содействием вашим к облегчению порядочнаго дел течения, а притом и к лучшему оных познанию вашему служить может, должны вы со всяким радением приобучаться, ожидая нашей за то апробации и милости».

Сохранились журналы заседаний Синода, на основе которых можно получить представление о круге вопросов, решаемых с участием Потемкина. Его работа продолжалась и в 1766 г. 25 октября он прибыл в Синод в 11 утра и был до 13 часов, в это время слушались дела, связанные с решением типографских вопросов, затем следственное дело о священнослужителях, имеющих «волшебные тетрадки», т.е. рукописи с описанием магических обрядов. 11 октября Потемкин находился на заседании всего один час, с 12 до 13 часов, именно в это время обсуждалось строительство нового семинарского здания в Казани вместо сгоревшего и доношение Берг-коллегии о краже серы. 8 декабря он прибыл в Синод в 12 часов и участвовал в слушании дел: о посылке ведомостей в Академию наук для составления адрес-календарей, исправлении чина об отправлении в неделю православной церемонии, о грузинском архиепископе Зеноне.

Столь скудные сведения о службе Потемкина в Синоде свидетельствуют, что первый опыт практической подготовки правительственных чиновников для замещения обер-прокурорской должности оказался не столь удачным, как на это рассчитывала Екатерина II. Хотя скорее она увидела в Потемкине более глубокий потенциал, чем должность обер-прокурора, и не очень настаивала на тщательном исполнении инструкции, а сам Григорий окончательно решил, что карьера на духовном поприще не для него.

Одновременно со службой в Синоде Потемкин продолжал исправлять свои полковые обязанности. 31 декабря 1765 г. он был произведен в поручики, правил казначейскую должность и был назначен в полку для смотрения у шитья вновь «строившихся» вседневных мундиров, в 1766 г. за увольнением в отпуск ротмистра Мельгунова командовал 9-й ротой.

Весной 1767 г., накануне созыва своей знаменитой Уложенной комиссии, участники которой, а среди них окажется и наш герой — Григорий Потемкин, были призваны составить новое законодательство для обширнейшей и многонациональной страны, императрица Екатерина II с царственной парадностью отправилась в путешествие по Волге и посетила Казань. Эта поездка во многом повлияла на государственную деятельность монархини, на ее мнение о том, что нужно подданным и как организовывать внутриполитическую жизнь такой страны, как Россия.

Это путешествие императрица обдумывала несколько месяцев. Государыня хотела явить себя своим подданным и посмотреть, как живется народу по берегам могучей реки. Екатерина, возможно, следуя примеру Петра I, решила, что лучше всего сделать это, снарядив пышную флотилию, украсив корабли ее знаками отличия и отрядив на них моряков из российского императорского флота. Парадная церемония путешествия должна была продемонстрировать подданным величие и небывалое значение российской императрицы — Екатерины Великой.

Екатерину II в поездке сопровождала целая флотилия лодок, в них разместился многочисленный императорский двор: сановники, государственные чиновники, придворные служители; всего около 2000 человек. Для «шествия» императрицы и придворных вельмож в Тверь было приготовлено 300 «дорожных колясок» и большое количество лошадей. Вместе с Екатериной II в путь отправились ее фаворит граф Г.Г. Орлов, его брат Алексей, граф Л.А. Нарышкин, графиня П.А. Брюс, С.М. Козьмин, И.П. Елагин и многие другие высокопоставленные лица из окружения монархини. Процессию сопровождали лекарь и аптекарь, повара, лакеи, егеря с ружьями; специально оборудованные кареты везли гардероб, ширмы, приборы, аптеку. 2 марта 1767 г. состоялся указ Сената, предписывающий Ямской конторе иметь на каждой станции, где предполагаются остановки императрицы, 75 лошадей для смены.

Для организации смены лошадей до Казани и обратно на все станции были отправлены обер-офицеры, в их обязанности входило обеспечение императорского шествия подводами и лошадьми.

Проехав Клин, Завидово и Городню, экипажи прибыли в Тверь, откуда императрица и ее свита 2 мая 1767 г. отправились водным путем в Казань на специально подготовленных галерах; сама Екатерина разместилась на галере «Тверь», которая была затем оставлена в Адмиралтействе Казани. В крупных городах и монастырях по пути своего следования монархиня останавливалась на несколько дней, принимая делегации чиновников, дворянства, духовенства, купечества, участвовала в церковных службах. Накануне прибытия императрицы в Казань губернатор А.Н. Квашнин-Самарин представил ей описание Казанской губернии, оно должно было дать Екатерине II предварительные сведения о том крае, куда она направляется, его экономическом и торговом значении и подготовить ее впечатления.

Согласно официальному «Камер-фурьерскому журналу», 26 мая, в субботу, в четвертом часу пополудни галерная эскадра двинулась к Казани и прошла по реке Казанке почти к самой крепости. При приближении монаршей флотилии из городских пушек началась приветственная салютация — «пушечная пальба и у всех святых церквей колокольный звон». Когда галера Екатерины II встала на якорь, а она со свитой на шлюпках направилась к пристани, «от всей галерной эскадры и с города производима была пушечная пальба и отдаваема от эскадры честь игранием на трубах с литавры, а от матросов и от состоящего на берегах многочисленного народа восклицаемо было “ура”». На пристани императрицу встречали первые лица города и губернии: губернатор А.Н. Квашнин-Самарин и комендант города, губернатор Оренбурга князь Путятин, а «на верхней площадке по правой стороне стояли дамские персоны, а по левой — штаб- и обер-офицеры, тамошнее дворянство и купечество». С пристани Екатерина II в карете отправилась в город, куда въехала через Тайнинские ворота, и проследовала сквозь построенный по обеим сторонам улицы казанский гарнизон к соборной церкви Благовещения Пресвятые Богородицы, где ее приветствовали иерархи церкви.

К приезду Екатерины II, следуя традициям организации императорских путешествий, в Казани губернатором А.Н. Квашниным-Самариным были предприняты пышные приготовления, сооружены триумфальные ворота, их украсили «великолепно портретами и прочим живописным художеством». Одни из них, устроенные купечеством, состояли из трех арок, одной главной и двух боковых; от них шла галерея из колонн и пилястр, между которыми стояли фигуры и статуи во весь рост человека, а венчал галерею позолоченный купол. Вторые триумфальные ворота были сооружены директором Казанской гимназии фон Каницем: над главной аркой возвышался громадный щит с гербом Российской империи, а по сторонам были расставлены прозрачные картины.

Во время высочайшего шествия по городу «все улицы, и по домам в окнах и на крышках, тако ж по валу Земляного города и по городским каменным стенам», были заполнены жителями города, «российскими и татарскими», и окрестных селений. Екатерина II в Казани разместилась в доме «заводчика Осокина». У крыльца ее встретил сам владелец дома, и при поднесении им хлеба и соли на серебряном позолоченном блюде «с фигурною немалою золотою солоницею» Екатерина II, «пожаловав к руке хозяина, изволила проходить в покои и слушать всенощного бдения». «Я живу здесь в купеческом каменном доме, — писала императрица из Казани воспитателю цесаревича Павла Петровича Н.И. Панину 27 мая 1767 г., — девять покоев анфиладою, все шелком обитые; креслы и канапеи вызолоченные; везде трюмо и мраморные столы под ними».

Казань и торжественный прием, оказанный ее жителями, поразили воображение Екатерины II, о чем она также сообщала Н.И. Панину: «Мы вчера, в вечеру, сюда приехали и нашли город, который всячески может слыть столицею большого царства; прием мне отменной… Естли бы дозволили, они бы себя вместо ковра постлали…» В письме к А.В. Олсуфьеву императрица восхищенно писала: «Сей город, безспорно, первый в России после Москвы». На следующий день после прибытия в Казань, 27 мая, в день праздника Живоначальные Троицы Екатерина II в сопровождении генералитета и дворянства предприняла шествие в соборную церковь, где ее встретил преосвященный Венеамин, здесь императрица слушала Божественную литургию и «большую вечернюю». По всему пути Екатерины II в собор и обратно, как зафиксировал «Камер-фурьерский журнал», «подле триумфальных ворот, по обеим сторонам, стояли татары и черемисы с женами и дочерьми, во всем их богатом платье». В этот же день императрица принимала у себя представителей казанского и свияжского дворянства, казанского губернатора и генералитет, офицеров Адмиралтейства, а затем в таратайках отправилась на Арское поле, где проходило народное гулянье, «проезжала мимо состоящих на том поле качель». При посещении девичьего Богородского монастыря в понедельник 28 мая Екатерина II отстояла обедню и пожертвовала две небольших бриллиантовых короны для чудотворной иконы Богоматери и образа Спасителя. В этот же день она принимала в своих покоях чиновников Казанской губернской канцелярии, купечество, «при поднесении ими хлеба и соли», купеческих жен и дочерей. По вечерам за столом императрицы собирались по 30—40 человек, «изволили кушать», «забавлялись в шахматы», играли валторны и кларнеты, и, возможно, Екатерина II обсуждала со своими приближенными и высшими чинами Казанской губернии увиденное в городе и услышанное от его жителей.

Просвещенная императрица, одной из главных забот которой было распространение образования на всей территории Российской империи, особое внимание обратила на Казанскую гимназию, впоследствии послужившую основой для создания в городе университета. Символично, что именно в эту гимназию в 1798 г. император Павел I передал богатое книжное собрание и кабинет минералов Григория Александровича Потемкина. 29 мая 1767 г. «пред полуднем в начале 12-го часа» Екатерина II принимала учителей Казанской гимназии, те, вероятно, просили ее увеличить ассигнования, о чем последовал указ уже 3 сентября того же года. В следующие дни императрица побывала на суконной фабрике Дряблова, в Казанской семинарии; особо ей были представлены живущие в Казани старой и новой слободы «абызы татары и их жены». Екатерине II преподнесли подарки, в том числе «богатый женский убор и два ковра».

Из Казани она писала и к своему постоянному корреспонденту, выдающемуся французскому мыслителю Вольтеру, размышляя над трудностями создания законов, учитывающих интересы всех народов, населявших Российскую империю: «Вот я и в Азии. Мне хотелось видеть ее своими глазами. В здешнем городе есть до двадцати различных народов, которые не похожи друг на друга, а между тем им надобно сделать платье, которое годилось бы для них всех». При всей приятности путешествия Екатерина II не прекращала своей работы по составлению знаменитого «Наказа», и посещение Казанского края способствовало пониманию стоящих перед ней задач управления страной и создания единой законодательной системы. «Эта империя, — писала она к Н.И. Панину из Казани 31 мая 1767 г., — совсем особенная, и только здесь можно видеть, что значит огромное предприятие относительно наших законов, и как нынешнее законодательство мало сообразно с состоянием империи вообще».

Императрица не спешила покидать город, где ей было «весьма хорошо, и истинно как дома». Вечером 29 мая она посетила загородный дом преосвященного Венеамина в пяти верстах от Казани, где ее встретило все знатное духовенство, а «по обеим сторонам внутри двора стояли учащиеся в школах малолетние татары, мордва, чуваши, черемисы и вотяки, которые пели “Царю небесный” и держали в руках зеленые ветви». Несколько малолетних школьников говорили «вновь сочиненныя в виршах речи» на родных языках. Столы для Екатерины II и сопровождавших ее персон были накрыты «десертом», кофе, виноградными винами и фруктами. В последний день пребывания в Казани императрица посетила загородный дом губернатора, куда для прощального торжества были приглашены знатные особы «обоего пола». У крыльца ее встречал радушный хозяин со своей семьей и всеми гостями. Для увеселения «собраны были татары, чуваши, мордва, черемисы и вотяки с женами, которыя плясали, каждая порознь, при том играла их татарская музыка с припевами». Затем начался маскарад, но императрица не надела маскарадного платья и весь вечер «забавлялась» игрой в карты. После ужина был устроен великолепный фейерверк, и всем присутствующим, по традиции, раздавали специально подготовленные книжки с его описанием. Причем, как свидетельствует «Камер-фурьерский журнал», во все дни пребывания императрицы в Казани, с 26 мая по 1 июня, перед домом, где она остановилась, «вечером за полночь… построен был щит и украшен живописными картинами и зажжены внутри плошки», а в городе дома были иллюминированы.

1 июня 1767 г. Екатерина II отправилась из Казани в дальнейшее путешествие, отъезд монаршей особы из города проходил не менее торжественно, чем встреча: карета императрицы «окружаема была бегущим гражданством так, что с нуждою и карете идти было возможно, и все восклицали “ура”, и в городе производилась пушечная пальба и колокольный звон, а на пристани по обеим сторонам стояли дворяне и купечество». На следующий день эскадра стала на якорь у города Болгары, где сохранились руины древнего Болгарского городища — домонгольского поселения волжских булгар X — начала XI столетия, и Екатерина II на шлюпках переправилась на специально построенную к ее приезду пристань. После молебна в Вознесенском монастыре Екатерина II осмотрела «каменного строения, которое еще в давнейших годах строено было». О своих впечатлениях она сразу же сообщила в письме к Н.И. Панину: «Вчерашний день мы ездили на берег смотреть развалины старинного, Тамерланом построенного, города Болгары и нашли действительно остатки больших, но не весьма хороших строений, два турецких минарета весьма высокие, и все, что тут ни осталось, построено из плиты очень хорошей; татары же великое почтение имеют к сему месту и ездят Богу молиться в сии развалины». С возмущением она писала своему корреспонденту, что по указанию казанского архиерея Луки в годы правления императрицы Елизаветы Петровны многие древние сооружения были сломаны или перестроены, «хотя Петра I указ есть, чтобы не вредить и не ломать сию древность».

Летом 1767 года в Москве началась работа Комиссии по составлению нового Уложения, участие в которой стало одним из важнейших этапов на пути становления Потемкина как государственного деятеля. В древнюю столицу он был командирован с двумя ротами своего полка. Открытие комиссии состоялось 30 июля. В тот день в 10 часов утра Екатерина II, сопровождаемая двором, прибыла в Успенский собор, где после торжественного молебна пятьсот депутатов подписали присягу, обещая добросовестно выполнять свои обязанности. Затем все прошли в аудиенц-залу, где вице-канцлер князь A.M. Голицын от имени императрицы вручил членам комиссии знаменитый «Наказ», составленный самой Екатериной II. Этот документ стал не только крупнейшим актом государственной политики и законодательной доктрины своего времени, но и своеобразным выражением теории и политики «просвещенного абсолютизма». «Наказ» был адресован не только собственно окружению императрицы: для реализации его идей необходима была опора в разных социальных слоях. Надо заметить, что в составе библиотеки Потемкина было несколько десятков экземпляров «Наказа» на разных языках, это дает возможность утверждать, что он подробнейшим образом изучал и использовал столь значимый для того времени документ.

В работе Комиссии о сочинении нового Уложения принимало участие 572 депутата, избранных по манифесту 14 декабря 1766 г. о созыве Уложенной комиссии. Все депутаты при выборах снабжались письменными наказами своих избирателей, причем каждый такой наказ должен был не только служить руководством самому депутату, но и быть внимательно изучен всеми остальными. Наказы излагали не только «пользы и нужды» избирателей, но и предлагали меры к удовлетворению «нужд» и достижению «пользы». В правительственных наказах от центральных учреждений в основном затрагивались вопросы совершенствования законодательства по делам ведомств. В наказах дворянства и от городов шла речь о конкретных проблемах расширения сословных и имущественных прав и об их закреплении законом, упрочении законной охраны от посягательств или от «повреждения» таковых низшими сословиями. В наказах крестьянского населения, включая однодворцев, содержались в основном частные (но практически общие для сословия в целом) просьбы о снятии тех или иных повинностей или об иных «облегчениях».

Екатерина II, несомненно, знакомая с парламентскими порядками Англии, понимала, что Комиссия, состоявшая из нескольких сот человек и призванная ею не только для выслушивания о «нуждах и недостатках каждого места», но и для непосредственного участия в процессе законотворчества, не сможет выполнить свою задачу, заседая в полном составе. По примеру английского парламента Екатерина возложила задачу составления и разработки отдельных законопроектов на особые так называемые «частные комиссии», специально избираемые для этого из состава большой комиссии. Частные комиссии должны были создаваться по рекомендации Дирекционной комиссии в составе не более пяти депутатов. Первоначально этим комиссиям предписывалось иметь сношения с местными органами управления, участвовать в доработке законопроектов по мнениям и указаниям депутатов, а с апреля 1768 г. система частных комиссий обрела новый смысл: именно в них переносилась основная работа по разработке Уложения, причем каждой комиссии предстояло подготовить определенный и законченный его раздел.

Григорий Потемкин не являлся избранным депутатом Уложенной комиссии. Его статус основывался на 13-м пункте «положения» о выборах, в котором говорилось: «дабы дела депутатов, подданных нам народов, с лучшим успехом производились, дозволяется им в сей Комиссии с позволения оныя выбрать по приезде их в столицу нашу, кого хотят опекуном, какого б тот человек чина и звания не был, лишь бы не имел уже полномочия другого места; сей опекун должен быть вместо их ходатаем за их делами в Комиссии». Содержание этого пункта не дает оснований думать, что заранее намечалось избрание опекунами лиц выдающегося общественного положения, которые могли бы быть не столько «ходатаями» по делам, сколько действительными «опекунами» или покровителями. На деле, видимо, мысль о покровительстве сыграла известную роль при реализации данного разрешения — в числе опекунов, кроме Потемкина, состоявшего в то время и в Синоде, мы видим тайного советника и сенатора А. Олсуфьева и прокурора Канцелярии строения домов и садов князя С. Вяземского.

О причинах обращения «иноверцов», как тогда называли всех нехристиан, проживающих на территории Российской империи, и их надеждах, возлагаемых на избранных вельмож, можно судить, анализируя письма депутатов к будущим опекунам. Так, в письме к князю С. Вяземскому от 23 апреля 1768 г. эта точка зрения высказана прямо. «Обстоятельства наши, — писали три татарских депутата, — по данным нам от собратий наказам требуют недремлющаго попечения, изъяснения недостатков и представительства по оным», почему они и просят принять их в «милостивою опеку и покровительство». В обращении же к Потемкину 21 депутата из разных губерний от татар и «иноверцов», написанному ранее, 28 ноября 1767 г., еще нет столь конкретных объяснений, а приведены лишь слова «положения» с просьбой:

«Милостивой государь, Григорий Александрович!

В положении, изданном при Манифесте Ея императорского величества 14 декабря 1766 года, между протчим дозволено депутатам подданных Ея императорскому величеству нородов, кои довольно российского языка не знают, по приезде в столицу выбрать с позволения комиссии кого хотят опекуном, какого б тот человек чина и звания не был, лишь бы не имел уже полномочия другова места. А как нам известно, что Ваше высокородие ниоткуда полномочия не имеете, то и просим покорнейше зделать милость, принять нас в свое опекунство и по делам нашим вместо нас быть ходатаем в Комиссии о сочинении проекта новаго Уложения на основании помянутого положения…»

Работа опекунов, и в данном случае Потемкина, была тесно связана с его деятельностью в Синоде. Там на заседаниях постоянно поднимались вопросы о взаимоотношениях церкви и «иноверцов» в составе одного государства. В течение XVIII в. положение мусульман (их в данном случае и именуют иноверцами) в России постепенно менялось. Государство от политики наступательной христианизации перешло к смягчению межконфессиональной атмосферы. В апреле 1764 г. Екатерина прекратила деятельность Новокрещенской конторы, и для Потемкина участие в рассмотрении наказов «иноверцов» послужило прекрасной базой для формирования своего взгляда на национальную политику, успешно реализовать который он смог в Крыму. 3 декабря 1767 г. состоялось 70-е заседание Комиссии, где было объявлено о выборе депутатами-«иноверцами» разных губерний своим опекуном двора Его императорского величества камер-юнкера Потемкина, и собрание дало свое согласие. Будучи опекуном депутатов от «иноверцов», Потемкин, в качестве так называемых помощников, участвовал в заседаниях Большой и Дирекционной комиссий и, по предложению маршала Уложенной комиссии, был включен в состав частной Духовно-гражданской комиссии, причем вакансия, которую он занимал, не предусматривала жалованья.

Частная Духовно-гражданская комиссия работала с 27 мая 1768 г. по 18 октября 1771 г., проведя за это время 299 заседаний. Согласно «Начертанию о приведении к окончанию Комиссии проекта нового Уложения» (СПб., 1768), задача комиссии состояла в том, чтобы систематизировать «все то, в чем гражданские законы в сохранении доброго порядка имеют сношение и сопряжение с духовными, или в чем сии последние от светских занимают помощь», а также разработать общее новое положение «духовенства вообще, установив, в том числе, и начало свободы вероисповедания для благоденствия общества». В «Большом наставлении» Дирекционной комиссией обращалось внимание на то, чтобы при установлении прав других вероисповеданий никоим образом не умалялась бы «непорочность и целость» православной веры, а также на необходимость пересмотреть правовые характеристики уголовных посягательств и проступков в отношении вероучения, церковных порядков и, частично, благочиния. По сути, ей предстояло разработать целостный свод законов о положении церкви, о правах духовенства во всем объеме мыслимых общественных связей, а также определить новые рамки отношения государства и церкви.

Сохранившиеся «Дневные записки» частной Духовно-гражданской комиссии дают нам прекрасную возможность проследить, причем по каждому заседанию, работу Потемкина непосредственно в этой комиссии. За время участия в ней Григория Алексеевича состоялось 64 заседания, из которых он присутствовал на 15. Обращая внимание на столь редкое его посещение заседаний, надо не забывать, что одновременно с работой в комиссии он исполнял полковую должность и все еще состоял в Синоде. Так, например, в дни, когда проходили 5-е, 10-е, 15-е, 18-е, 20-е, 21-е заседания (июнь — июль 1768 г.) отмечено, что Потемкин отсутствовал «за отправлением полковой должности»; 6, 7 и 9 октября (38—40-е заседания) он не был «за отправлением должности при дворе Ея императорского величества»; при этом 17 заседаний Потемкин пропустил «за болезнью».

Особенно активно Потемкин посещал Духовно-гражданскую комиссию в мае — июне 1768 г., присутствуя почти на каждом заседании. Пропустив 1-е собрание, будучи «на карауле», Потемкин прибыл 28 мая на 2-е заседание в 9 часов 15 минут. В этот день члены комиссии занялись разработкой регламента заседаний, согласившись собираться по вторникам и четвергам, «потом разсуждали, каким образом наилутче приступить Духовно-гражданской комиссии ко исправлению наложенной на нее должности и поставить наиудобнейшей порядок общим своим упражнением и особыми трудами каждого члена, чего ради согласно положено, чтоб прочесть прежде обряд, …наставление, а после того общее для всех комиссий начертание и, наконец, Большой наказ, замечая при том все те пункты и статьи, которые прямо принадлежат до сведения Духовно-гражданской комиссии, дабы выписав единожды все до ея упражнения касающияся правила, иметь всегда пред глазами своими, как для сбережения времени в приискании приличных статей, кое туне потерено быть может, а наипаче ради избежания могущих от забвения последовать погрешностей и ошибок». В ходе заседания был прочитан обряд до 9-го пункта и наставление до 5-го пункта.

Утвердив план работы, комиссия приступила к его осуществлению. Уже на 3-м заседании, 29 мая, члены комиссии при обсуждении наставления оказались в затруднительном положении: входит ли в их компетенцию вопрос о бракосочетании «иноверцов» с русскими? Являясь опекуном «иноверцов», Потемкин и вместе с ним депутат от Судиславского дворянства Василий Баскаков отправились в Дирекционную комиссию, чтобы испросить ее мнение. Вернувшись, они объявили, что решение о том, «каких вер представители могут вступать в союз с русскими», принадлежит к ведению Комиссии о разных установлениях, а все остальное касается до Духовно-гражданской комиссии. 3 июня состоялось 6-е заседание, на нем рассуждали о том, что ни в начертании, ни в наставлении нет точного упоминания о предполагаемых наказаниях за преступления для духовных лиц. Как и в предыдущем случае, Потемкин и Баскаков были отправлены в Дирекционную комиссию, чтобы затребовать от нее словесного наставления, принадлежит ли этот вопрос к их ведению, а также о том, «каким образом с Синодом сношения и советования держать». Надо полагать, что в данном случае должность Потемкина в Синоде позволила ему проявить свою компетентность в этих вопросах. Постепенно работа в комиссии усложнялась, и для рассмотрения некоторых вопросов 10 июня 1768 г. из Дирекционной комиссии были получены затребованные ранее книги: «Кормчая, Духовный регламент и выписка о расколах».

После продолжительного отсутствия на заседаниях комиссии Потемкин появился 19 августа 1768 г. и участвовал в обсуждении вопросов, требовавших применения классического церковного законодательства (Кормчей книги), а 26 августа, на 33-м заседании, присутствовал депутатский маршал и беседовал о «разных сумнительствах, о коих Духовно-гражданская комиссия, выписав, представить намерена Дирекционной комиссии для испрошения себе на оныя поставления». К сожалению, «Дневные записки» не фиксировали участие тех или иных членов в обсуждении и рассмотрении вопросов, но позволим себе предположить, что Потемкин мог высказываться со знанием дела, используя полученные сведения и опыт заседаний в Синоде.

Осенью 1768 г., уже после своего пожалования в действительные камергеры по случаю годовщины коронации Екатерины II (22 сентября) и после объявления Турцией войны (25 сентября), Потемкин принял участие еще в трех заседаниях Духовно-гражданской комиссии (30-й, 37-й и 49-й). На них продолжалось чтение Большого наказа, правил из Кормчей, в частности решений «Карфагенского собора», экстрактов старых законов и выписок «по материям» из наказов городских жителей, обсуждались вопросы о браках христиан с «иноверцами», о причинах, побуждавших «простолюдинов» к разным суевериям и расколам, и о средствах, удобных к удержанию их от этого. Располагавший высоким статусом государственного чиновника — второго человека в Синоде, Потемкин не мог не быть ключевой фигурой во всех этих дискуссиях. Суть обсуждаемых вопросов сводилась к взаимоотношениям церкви и государства, в развитии которых можно выделить три периода:

1. От начала христианства на Руси до утверждения московского единодержавия в XVI в. Это период наибольшей церковной самостоятельности.

2. От начала московского единодержавия до Петра I. В это время отношения между духовной и светской властью характеризуются решительным стремлением правительства подчинить церковь своему влиянию.

3. От Петра I и учреждения Синода. Именно в это время церковное управление принимает формы государственного управления и даже делается частью последнего. Постепенно государство занимает главенствующее положение по отношению к церкви. Часть предметов, относящихся к классическому церковному праву, перешла к ведению светского государства. Так, например, внутренняя организация церкви определялась «Духовным регламентом» (1721 г.) и контролировалась Синодом.

Вынося на обсуждение Частной Духовно-гражданской комиссии вопросы о браках христиан с «иноверцами», государство переводит их также из области церковного права в светское. Проводником государственной политики, вероятно, и являлся Потемкин. Он должен был стать связующим звеном между церковью и государством.

В поле деятельности Потемкина в Синоде и Уложенной комиссии, несомненно, находился и вопрос об имущественном положении церкви. В 1762 г. состоялся указ Петра III о секуляризации всех церковных и монастырских имуществ. Несмотря на то что Екатерина II отменила это распоряжение после восшествия на престол, в феврале 1764 г. правительство опубликовало Манифест о передаче духовных владений в ведомство Коллегии экономии. Монастыри, число которых значительно уменьшилось, поступали на содержание государства. В этой связи представляет большой интерес автограф записки Потемкина или, лучше сказать, нескольких заметок под заголовком «О монастырях». Его рассуждения относятся к 1786 г., но они неразрывно связаны с ранним этапом деятельности Потемкина.

Проблема монастырей была одной из центральных для русской церкви. Первые попытки ограничить церковное землевладение относятся еще к Ивану III. При Василии III эта проблема поднимается на теоретический уровень в споре иосифлян и нестяжателей, в частности, обсуждается вопрос о том, нужны ли монастыри вообще.

Потемкин как человек, выросший в русской культуре и хорошо разбиравшийся в этих проблемах, пытается вернуться на теоретические основания спора иосифлян и нестяжателей и дать то церковно-догматическое объяснение монастырей, которое существовало в русской церкви. В этом смысле рассуждения Потемкина опережают время.

Говоря о монашествующих, он замечает, что они «объявляют право свое из слов Спа[си]телевых в Евангелии, аще как изречение сие отнюдь не принадлежит к ним, но касалось тех, которые для отцов своих не присоединялись ученикам Христовым. Первые монахи завелись в Египте от сект жидовских… живущих обществами, кои, перейдя в христианство, подали образ общежительства и сие было началом».

Анализируя историю монастырей, Потемкин приходит к выводу, что монашество появилось в России «ни в честь закону, ни в пользу людям, ибо народ наш, присоединя к тогдашней грубости ханжество и лицемерие, был источником ложных чудес и вредных оснований, слава Богу, не допустил Россию к участи греков». По мнению Потемкина, монастыри в том виде, как они существуют, наносят вред. Он считал, что «презрение мира не зависит от обетов; кто убежден в совести о должности, тот сердцем монах, а не помянутые. Собрание монахов по образу нашему — есть собрание тунеятцов. Пример соблазна и общество путаницы». Столь категоричные заявления Потемкина являются революционными не только для того времени, но и сейчас. Высказываясь отрицательно по отношению к существующим монастырям, он, в свою очередь, предлагает «все в городах, а паче в Москве, уничтожить, как несообразные уединению, обрати их в училищи или гофшпитали для бедных и престарелых офицеров и рядовых, облегча устав церковной, но с наблюдением чистоты и благопристойности».

Вероятнее всего, Потемкин сам прекрасно понимал всю революционность своих высказываний и не делал официальных представлений по этому вопросу. Тем не менее в записке он говорит, что охотно бы взялся установить такой монастырь «для примеру». За образец он считает необходимым взять «новые еру-салимския ордены кавалерския» и всех существующих в России орденов кавалеры давали бы «малое подаяние» к содержанию инвалидов в предлагаемых Потемкиным монастырях. Жительствующие в них инвалиды «сверх часа молитвы должны были трудится размножением огородных и садовых, и ботанических растений…». Екатерина II все же ознакомилась с «Запиской» Потемкина. Ее статс-секретарь А.А. Безбородко писал Потемкину 22 октября 1786 г.: «Бумаги о епархиях и монастырях, от вашей светлости мне врученные, на другой день были представлены. Ея величество весьма была ими довольна, особливо удивилась записке о монахах, быв прежде в мнении, что вы исключительно к их пользе представляете».

В силу вышеизложенных причин проект Потемкина не был реализован, но среди его многочисленных предложений Екатерине мы с удивлением встречаем в 1789 г. прошение о строительстве монастыря на Витовке. «Я тут учрежу общество послушническое, — обращается Потемкин к императрице, — из инвалидов офицеров и салдат…» Несмотря на поддержку Екатерины, монастырь так и не был основан.

Неизвестные ранее заметки Потемкина о монастырях в корне изменяют историографическую картину. Они являются свидетельством глубоких размышлений Потемкина, причем очень любопытных, об усилении роли государства в отношениях с церковью и одновременно о решении некоторых социальных проблем.

Возвращаясь к заседаниям частной Духовно-гражданской комиссии, следует указать на присутствие среди рассматриваемых проблем вопросов, касающихся раскола. Скорее всего Григорий Потемкин был знаком с запиской директора Московского университета в годы его учебы И. Мелиссино 1763 г. «Мысли о раскольниках и о средствах к обращению их», и ее содержание могло оказать на него определенное влияние. Мелиссино замечает, что изменения в обрядах не коснулись догматов и основ религии. Далее он говорит, что существует возможность объединения старообрядчества с синодальной церковью и многие раскольники стремятся к этому. Автор допускает разрешить им строить церкви и иметь священников. Высказанные Мелиссино положения нашли свое развитие и реально осуществились при самом непосредственном участии Потемкина.

Особое внимание заслуживает пункт 9 экстракта из «наказов и голосов господ депутатов» — «О праве разных вер людей, живущих в России», непосредственно относящийся к сфере деятельности Потемкина в Уложенной комиссии как опекуна «иноверцов». Можно предположить, что изложенные в нем пожелания депутатов, сформулированные на основе наказов жителей, оказали определенное влияние на политику Потемкина в дальнейшей государственной деятельности. Депутаты просили, чтобы «в разсуждении закона магометанцы отличаемы были от идолопоклонников», «учинить законоположение, чтоб никто не дерзал ругать мусульманскую веру», а если «кто чужой закон дерзнет поносить, то за сие наказывать на публичном месте», о разрешении строить в каждом селении мечети, не крестить насильно «иноверцов» и т.д.

Ожесточенная борьба развернулась в Уложенной комиссии по главным вопросам жизни страны и народа — положении крестьян, крепостном праве, проявлений и порождений крепостничества. При обсуждении Проекта прав благородным» в июле — декабре 1768 г. возник вопрос о предоставлении воли крепостным, который сторонники крепостного права встретили в штыки. Представители просветительской мысли доказывали, что крепостное право — главная причина разорения, нищеты и невежества крестьян и, стараясь улучшить и облегчить их положение, предлагали ограничить и регламентировать крестьянские повинности.

Последовавший за тем роспуск Уложенной комиссии не прекратил обсуждения крестьянского вопроса, как на это рассчитывала Екатерина II и большинство дворянства. Провал затеи претворить в жизнь теоретические построения европейских философов на русской почве становился все очевиднее для императрицы. С началом войны с Турцией у нее появился прекрасный повод для роспуска депутатов. 18 декабря маршал собрания А.И. Бибиков зачитал депутатам указ Екатерины о прекращении пленарных заседаний «Большого собрания». Частные комиссии продолжали работать, но Потемкин, отчисленный 11 ноября от полка как состоящий при дворе, в силу своего понятия о воинском долге не мог оставаться в стороне, когда Россия вступила в войну. Возможно, что на его решение отправиться в армию волонтером повлияла и степень осведомленности о судьбе Уложенной комиссии.

2 января 1769 г. на 201-м заседании комиссии Бибиков объявил депутатам, что «господин опекун от иноверцов и член комиссии Духовно-гражданской Григорий Потемкин по высочайшему Ея императорского величества соизволению отправляется к армии волонтиром».

За короткое время Потемкин получил важные уроки государственного устройства, деятельности Синода и принял участие в парламентских заседаниях екатерининского времени. Становление его как государственного деятеля проходило именно в эти годы. Можно долго спорить, что именно привлекало в Потемкине Екатерину — умение подражать чужим голосам или проявление несомненных талантов государственного ума, но дальнейшие события в жизни нашего героя однозначно свидетельствуют: никакие гримасы и ужимки придворного не могут сравниться с теми масштабными проектами, которые он смог осуществить. Учеба в Московском университете, служба в Конной гвардии и одновременно участие в заседаниях Синода, деятельность в Уложенной комиссии — все это способствовало формированию у Потемкина определенного мировоззрения и представлений о методах и формах государственной деятельности. Свои взгляды и убеждения он развивал и совершенствовал в дальнейшей службе на благо Отечества.


Глава 6.

«ГЛАЗЕНЬЕ НА СИЛИСТИРИЮ»

Прибыв в действующую армию, Потемкин начал службу под командованием генерал-аншефа князя A.M. Голицына, а потом в армии графа П.А. Румянцева. 24 мая 1769 г., почти сразу по приезде в «квартиру князя Прозоровского» — начальника авангарда Первой армии, Потемкин отправил Екатерине II свое первое письмо, в котором молодой камергер изложил мотивы решения отправиться на войну с турками. По его словам, именно императрица своим примером показала, как надо служить благу Отечества, а теперь настал его черед отплатить за все оказанные милости:

«Всемилостивейшая государыня!

Безпримерные Вашего величества попечения о пользе общей учинили Отечество наше для нас любезным. Долг подданнической обязанности требовал от каждого соответствования намерениям Вашим. И с сей стороны должность моя исполнена точно так, как Вашему величеству угодно.

Я высочайшие Вашего величества к Отечеству милости видел с признанием, вникал в премудрые Ваши узаконения и старался быть добрым гражданином. Но высочайшая милость, которою я особенно взыскан, наполняет меня отменным к персоне Вашего величества усердием. Я обязан служить государыне и моей благодетельнице. И так благодарность моя тогда только изъявится в своей силе, когда мне для славы Вашего величества удастся кровь пролить. Сей случай представился в настоящей войне, и я не остался в праздности.

Теперь позвольте, всемилостивейшая государыня, прибегнуть к стопам Вашего величества и просить высочайшего повеления быть в действительной должности при корпусе князя Прозоровского, в каком звании Вашему величеству угодно будет, не включая меня навсегда в военный список, но только пока война продлится.

Я, всемилостивейшая государыня, старался быть к чему ни есть годным в службе Вашей; склонность моя особливо к коннице, которой и подробности, я смело утвердить могу, что знаю. Впротчем, что касается до военного искусства, больше всего затвердил сие правило: что ревностная служба к своему государю и пренебрежение жизни бывают лутчими способами к получению успехов. Вот, всемилостивейшая государыня, чему научили меня тактика и тот генерал, при котором служить я прошу Вашего высочайшего повеления. Вы изволите увидеть, что усердие мое к службе Вашей наградит недостатки моих способностей и Вы не будете иметь раскаяния в выборе Вашем.

Всемилостивейшая государыня, Вашего императорского величества всеподданнейший раб Григорий Потемкин».

Порыв Потемкина, его отвага, мужество, желание служить на благо ей, своей государыне, и стране на самом опасном посту, высказанные с такой искренностью и прямотой, поразили Екатерину II. Наверно, не раз она в мыслях возвращалась к этому странному человеку, в котором сочеталось стремление к карьере, образованность, красота и способность жертвовать собой на поле боя. 23 июня 1769 г. последовало повеление императрицы главе Военной коллегии графу З.Г. Чернышеву: «Нашего камергера Григория Потемкина извольте определить в армию».

Со всем пылом молодости окунулся Потемкин в военную жизнь. 19 июня, находясь в авангарде, он участвовал в поражении генерал-майором князем А.А. Прозоровским 20-тысячного войска противника, перешедшего у Хотина на левый берег Днестра и шедшего к Каменец-Подольску, а 30 июня в боях за Днестром «прошед Буковину», 2 июля, когда неприятель на горах атаковал гусар и был разбит, Потемкин находился среди сражающихся. При генеральной баталии под Хотиным и во все время осады города Григорий с двумя кавалеристскими полками отличился при захвате турецких укреплений, а 14 августа был послан генерал-поручиком князем Репниным для «прогнания татар». Потемкин всецело отдавался бою, стремился оказаться в самых опасных местах и не раз рисковал жизнью; все только для того, чтобы исполнить обещанное своей императрице — для славы кровь пролить. «За оказанную храбрость и опытность в военных делах» он был пожалован в генерал-майоры. Предводительствуя отрядом конницы, Григорий Александрович храбро бился в сражении 29 августа, когда визирь Молдаванжи-паша и крымский хан были разбиты. В начале января 1770 г. Потемкин, вместе с генерал-майором графом И.М. Подгоричани, в окрестностях Фокшан разбил турецкий 10-тысячный отряд, бывший под начальством Сулеймана-паши и сераскира Румели-Валаси. 18 января он сражался при Браилове, участвуя в занятии и разорении форштата[1], командовал отрядом, двинувшимся к Бухаресту, а 4 февраля содействовал генерал-поручику Штофельну в овладении Журжею.

Весну 1770 г. Потемкин встретил командиром бригады, в которую входило два кирасирских[2] полка. Ему исполнилось 30 лет. Солдаты любили своего командира и были готовы идти за ним в огонь и в воду. Его личное мужество и бесстрашие захватывало и воодушевляло их. Григорий Потемкин участвовал и в знаменитых победах графа П.А. Румянцева. Под Рябой Могилой в течение 6 недель он находился в ежедневных боях с неприятелем, а 17 июня уже преследовал разбитого противника. В реляции Румянцева Екатерине II 20 июня 1770 г. из лагеря ниже Рябой Могилы особо отмечалось, что «отбито у неприятеля войсками помянутого генерала-майора Потемкина одно знамя». 7 июля генерал был в деле у Ларги и командовал самыми передовыми войсками при атаке лагеря и неприятельского ретраншемента[3] под предводительством крымского хана, а потом был направлен для прикрытия транспортов с провиантом, когда татары «обратились для отрезывания». Вскоре он получил указ, подписанный Екатериной II 29 июля 1770 г. в Царском Селе:

«Нашему генерал-майору Потемкину. Оказанная Вами сего 1770 года июля 7-го дня неустрашимая храбрость при овладении батареями и неприятельским лагерем учиняет Вас достойным к получению отличной чести и Нашей монаршей милости по узаконенному от Нас статуту военнаго ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия, а потому Мы Вас в третей класс сего ордена всемилостивейше жалуем, и знак онаго здесь включая, повелеваем Вам его на себя возложить и носить на шее по установлению Нашему. Сия Ваша заслуга уверяет Нас, что Вы сим монаршим поощрением наипаче почтитесь и впредь равным образом усугублять Ваши военные достоинства».

Сердце Григория Потемкина озарилось небывалой радостью при получении этого известия о признании его заслуг и знака высшей воинской награды России — ордена Святого Георгия, учрежденного только в 1769 г. В его статусе было сказано: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважение при удостоении к ордену Св. Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверх сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием». Орден мог получить, например, тот, кто, «лично предводительствуя войском, одержит над неприятелем, в значительных силах состоящим, полную победу» или возьмет неприятельскую крепость. Эта награда могла быть выдана также за взятие неприятельского знамени, захват в плен главнокомандующего или корпусного командира неприятельского войска и другие выдающиеся подвиги.

Орден Св. Георгия был четырех степеней, причем первый раз награждаемый представлялся к низшей, 4-й, степени, в следующий раз — к более высокой и, наконец, совершивший четвертый выдающийся военный подвиг мог быть представлен к награждению орденом Св. Георгия 1-й степени. Тем более удивительно, что Потемкин сразу получил знаки 3-й степени; это говорит о небывалой отваге в сражении.

Учреждение ордена Св. Георгия было торжественно отмечено в Санкт-Петербурге 26 ноября 1769 г., причем Екатерина II как учредительница ордена в тот день возложила на себя знаки 1-й степени. Заслужить Георгиевский орден было чрезвычайно трудно. За первые сто лет существования этой награды орден низшей, 4-й, степени за боевые заслуги получили 2239 человек, 3-й степени — 512 человек, 2-й степени —100 человек и 1-й степени — 20 человек. Многие знаменитые победы российской армии и флота при Кунесдорфе, Чесме, в Кагуле, Очакове, Измаиле получили отражение в наградных медалях — причем зачастую инициатором и автором проектов медалей являлся ставший тогда уже во главе Военной коллегии князь Г.А. Потемкин («За храбрость и усердие», «За службу», «За усердную службу», «За верность» и др.). Все рисунки наградных медалей обязательно утверждались Екатериной II, да и она сама очень интересовалась медальерным искусством и являлась автором многих проектов медалей и надписей на них.

Благодарный за признание его достоинств, генерал Потемкин решился ответить на официальный указ Екатерины II коротким письмом с изъявлением верноподданнических чувств и искренними словами: «Нет для меня драгоценней жизни — и та Вашему величеству нелицемерно посвящена. Конец токмо оной окончит мою службу». Как верно он видел свое будущее! Воодушевленный почетной наградой императрицы, Григорий Потемкин с еще большим рвением стал участвовать в тяжелейших сражениях с османской армией. Деятельное участие он принимал во взятии Измаила 26 июля 1770 г.; в горевшее предместье крепости Килии он вступил первым, затем после соединения всего корпуса с деташементом[4] при начавшейся осаде командовал правым крылом и, заняв форштат, прикрывал батареи, неоднократно отражая неприятельские вылазки.

Глава русских войск П.А. Румянцев оценил незаурядную личность Потемкина и способствовал его росту и продвижению по службе. 31 июля 1770 г. в реляции императрице из лагеря при устье реки Кагул он писал: «По справедливости я также должен засвидетельствовать и о подвигах отделенных на сие время от армии генерал-майоров и кавалеров Глебова, графа Подгоричани, Потемкина и брегадира Гудовича, которые со вверенными им войсками сохранили целость пропитания нашего и нападки хана крымского со всею ордою в ничто обратили». Отпуская осенью 1770 г. Потемкина в Петербург, П.А. Румянцев отрекомендовал его Екатерине как инициативного, решительного и способного военачальника: «Ваше величество видеть соизволили, сколько участвовал в действиях своими ревностными подвигами генерал-майор Потемкин. Не зная, что есть быть побуждаемому на дело, он сам искал от доброй своей воли везде употребиться. Сколько сия причина, столько другая, что он во всех местах, где мы ведем войну, с примечанием обращался и в состоянии подать объяснение относительно до нашего положения и обстоятельств сего края, преклонили меня при настоящем конце компании отпустить его в Петербург ко удовольствию его просьбы, чтобы пасть к освященным стопам Вашего величества». Боевой генерал был отменно принят при дворе, одиннадцать раз приглашался к царскому столу, присутствовал на первом празднике Георгиевских кавалеров, ставшем с тех пор традиционным собранием воинов, прославившихся своими подвигами. Не могла не обратить внимания на молодого генерала и государыня, хотя в это время звезда братьев Орловых находилась еще в зените. Возвращаясь в армию, Потемкин вез письмо Екатерины, в котором она писала о нем как «о человеке, наполненном охотою отличить себя. Также ревность его ко мне известна. Я надеюсь, что Вы, — обращалась императрица к Румянцеву, — не оставите молодость его без полезных советов, а его самого без употребления, ибо он рожден с качествами, кои Отечеству могут пользу приносить».

Вернувшись в строй, Потемкин отличился в это время как «вождь конницы»: налетит со своими кирасирами на турецкий лагерь за Дунаем, ударит неожиданно, порубит янычар и вернется обратно. В 1771 г. он принял команду над корпусом, находившимся в Крайовском банате, отразил нападение турок на Крайов и, перейдя через Дунай, атаковал и вытеснил их из Цимбы, «разбил и прогнал, город разорил и, отняв все неприятельские суда, перевез на свой берег», 17 мая разбил 4-тысячный турецкий отряд на Ольте, осаждал крепость Турку, выдержал атаки неприятеля при обороне Журжи. 10 июля 1771г. Григорий Потемкин, соединившись с корпусом князя Репнина, участвовал в сражении при Бухаресте, командуя флангом. Противник был разбит, а храбрый генерал гнал бегущую турецкую армию за реку Араке.

В 1772 г. в военной кампании настало затишье, Турция запросила перемирия. Мирные переговоры велись в Фокшанах и Бухаресте, но окончились провалом. Оттоманская Порта (так в XVIII в. называлась Турция), поддержанная Францией и Австрией, отказалась признать условия, выставленные Россией: независимость Крымского ханства и свободу плавания русских судов на Черном море и в проливах. Военные действия возобновились в 1773 г. Истощенная войной Россия нуждалась в мире, и Екатерина II требовала от Румянцева решительного наступления на Балканы. Главнокомандующий решил переправить армию за Дунай и овладеть крепостью Силистирия — опорным пунктом противника. Для разведывания положения неприятеля трем генералам — Салтыкову, Вейсману и Потемкину — было приказано провести частные поиски за Дунай. В мае в монастырь Негоешти на левом берегу Дуная, напротив Туртукая, прибыл новый командир — 43-летний генерал-майор Александр Васильевич Суворов, уже давно стремившийся попасть в армию Румянцева. Именно здесь, в боевой обстановке, состоялось знакомство двух великих людей, которым предстояло не только вести совместные действия против неприятеля в этой войне, но и затем долгие годы трудиться над укреплением Российского государства.

Недовольный недостатком пехоты для подготовки нападения на турецкий укрепленный лагерь при Туртукае, Суворов писал своему непосредственному начальнику И.П. Салтыкову: «Все мне кажетца пехоты мало. Целим атаку, захватывая ночь. От Потемкина я не очень надежен, судов его долго ждать. Все хорошо, как Бог благоволит. А пехоты, кажетца, мало…» Накануне Суворов уведомил своего соседа слева Григория Потемкина о решении атаковать противника 9 мая и просил его содействия. Вполне вероятно, что излишняя поспешность только что прибывшего на театр военных действий Суворова не находила поддержки уже довольно опытного в боях с турками Потемкина, входившего в число самых близких сподвижников фельдмаршала Румянцева.

В результате Суворов и Потемкин находят общий язык, и Александр Васильевич постоянно делится с ним данными разведки, координирует совместные действия. Именно тогда между ними установились дружеские отношения, сохранявшиеся долгие годы. Позже, когда Потемкин занял первые должности в государственном управлении, а Суворов находился в его подчинении, Григорий Александрович всегда старался обратить внимание императрицы на заслуги и таланты своего боевого приятеля.

Кампания 1773 г. под Силистирией была очень сложной для русской армии и опасной для Потемкина. 14 июня П.А. Румянцев докладывает Екатерине II о решительных действиях генерал-поручиков Ступишина и Потемкина, «опровергнувших стремление» турецкой конницы под началом самого Осман-паши, которые «вслед за тем повели приступ и на его лагерь и воспользовались толико сим случаем, что к полной победе неприятеля взяты его стан, артиллерия, и все тут бывшие запасы». 18 июня, после тяжелых боев, он едва не попал в плен к туркам. В этот же день Румянцев узнал о движении 20-тысячного корпуса Нуман-паши, шедшего к Силистирии с намерением отрезать русскую армию от переправ. Военный совет принимает решение отступить. Прикрывал отход русской армии генерал-майор Отто фон Вейсман-Вейсенштейн, боевой генерал (его называли «Ахиллом армии») с 5-тысячным войском. В сражении 22 июня он был смертельно ранен, и на следующий день Потемкин привел полки Вейсмана к армии. Сковав значительные силы турок под Рущуком и Силистирией активными действиями корпусов Салтыкова и Потемкина, фельдмаршал Румянцев двинул два корпуса на правый берег Дуная в направлении на Карасу и Базарджик. Противник, не оказывая серьезного сопротивления, бежал. Потемкин во главе резервного корпуса остался осаждать Силистирию, где «отражал неоднократно покушавшегося неприятеля на берег, потом по переходе всей армии за Дунай имел особливой корпус, употребляем был во всех делах сей экспедиции».

О заслугах Потемкина в осаде Силистирии говорят официальные документы и подробный отзыв П.А. Румянцева о действиях нового фаворита во время прошедшей войны, представленный 14 ноября 1775 г., после заключения мира с Турцией и подготовки наград для отличившихся. Фельдмаршал тогда писал Екатерине II: «Между сподвижников моих в течение минувшей с турками войны генерал граф Потемкин был один из тех воинских предводителей, которые чрез храбрость и искуство, чрез рвение к службе Вашего императорского величества и победоносными своими делами вознесли славу и пользу оружия российского; но ему принадлежит и то еще преимущество, что важность им сохраненного поста, где взаимное оружие проходило, против коего упор сил неприятельских всегда обращен был, и самые меры наступательные, коими он граф Потемкин действовал против врагов, производили часто удобность и случай другим начальникам с своими частями совершать над ними победы».

Уже в годы фавора Потемкина жена фельдмаршала графа П.А. Румянцева, получившего после заключения мира с Турцией к своей фамилии приставку «Задунайский», обер-гофмейстерина при малом дворе наследника престола Павла Петровича Екатерина Михайловна Румянцева писала к мужу о благодарности и привязанности его бывшего подчиненного. Сообщив о смене фаворитов весной 1774 г., она пишет мужу, находящемуся в военном лагере на юге: «Итак, батюшка, теперь мой совет тебе адресоваться, можешь писать к Григорию Александрычу, об своих делех изъясняться, он, как быв в армии, все знает, переговорить наедине все может…» Через несколько дней Румянцев получает новое подтверждение признательности Потемкина. Румянцева сообщает, пользуясь «верной оказией», «что Григорий Александрыч столько много тебе служит во всяком случае и, пожалуй, поблагодари его, даже и мне великия атенции делает, и смотрит во всяком случае доказать; вчерась он мне говорил, чтобы я к тебе писала, чтобы ты к нему обо всем писал прямо, что я советую, во-первых, что и он во все входит, да и письма все кажет…».

Не все участники той первой русско-турецкой войны сходились в оценке личности Потемкина, его действий в боях и способностей. Один из них, Юрий Владимирович Долгоруков — участник Семилетней войны и двух русско-турецких, уже после смерти бывшего сотоварища по военным кампаниям первой русско-турецкой войны, в своих записках очень едко писал о том, что «у Потемкина никогда ни в чем порядку не было» и он был причиной задержки переправы через Дунай весной 1773 г. Долгоруков вспоминал, что именно он оказал помощь Григорию Александровичу, когда турки, имеющие большой гарнизон в Силистирии, «сделали против Потемкина вылазку; тут случилось, как обыкновенно в робких людях, просить сикурсу (поддержки, помощи. — Н.Б.)». Во время летней атаки Силистирии, как вспоминает Долгоруков, без его участия опять не мог обойтись Потемкин. Ему предстояло атаковать закрывающие крепость ретраншементы, «но как должно правду сказать, что Потемкин был редко большого разума, но ни малейшей способности из военной службы не имел и корпус его был до крайности разстроен, так что сей корпус в армии прозван был мертвым капиталом». Автору записок, по его словам, пришлось ехать в корпус к Потемкину и самому разрабатывать план его действий. Атака была неудачной, но Григорий Александрович, корпусу которого было поручено «делать арьергард… где-то достал несколько судов и прежде всех перебрался».

То, что суровый Долгоруков считал промахами и хитростью Потемкина, Румянцев в своем отзыве именовал небывалой смекалкой и храбростью, характеризуя его действия в 1773 г.: «В продолжение той кампании, когда армия приближалась к переправе чрез реку Дунай и когда на Гуробальских высотах сопротивного берега, в немалом количестве людей и артиллерии стоявший неприятельский корпус, приуготовлен был воспрещать наш переход, он, граф Потемкин, 7 июня первый от левого берега учинил движение чрез реку на судах и высадил войска на неприятеля, которого с другой стороны обходил генерал-майор барон Вейсман фон Вейсенштейн, способствовал ему, и сам тут же, разбив онаго, овладел лагерем и всею артиллериею. А 12-го того же месяца, не доходя Силистирии, решил также победу, подоспев с кавалериею и легкими войсками ударить на неприятеля, который превосходным числом окружил и бой уже вел с частью войск, посланною от корпуса правого крыла, а опрокинувши и гоня бегущих, отнял весь лагерь и артиллерию всего турецкого корпуса, выведенного от города сераскиром Осман-пашею; да и в продолжение тогдашних действий под Силистириею он, командуя передовым корпусом, снес все наибольшия трудности и опасности, выбил неприятеля 18 июня из укреплений пред городом, и потом, когда главная часть обратную переправу чрез Дунай чинила, он, граф Потемкин, последний оставался прикрывать оную на неприятельском берегу».

Во второй половине декабря 1773 г. Потемкин, продолжавший осаду Силистирии, получил странное письмо из столицы. Писала сама императрица:

«Господин генерал-поручик и кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазеньем на Силистрию, что Вам некогда письмы читать. И хотя я по ею пору не знаю, предуспела ли Ваша бомбардирада, но тем не меньше я уверена, что все то, чего Вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите.

Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу по-пустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос: к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна».

О чем подумал Потемкин, получивший столь любопытное послание от самой Екатерины И? Понял ли он сразу, что настал его звездный час и надо спешить в столицу? Знал ли он, боевой генерал, принявший участие во всех кампаниях этой тяжелой для России войны с Оттоманской империей, о событиях придворной жизни? Или просто сердце подсказало Григорию, что императрица — женщина, она одинока, ей трудно, не на кого опереться, и она зовет его встать рядом и подставить свое мужественное плечо?

Екатерина в это время находилась в весьма сложном положении. С одной стороны, русско-турецкая война, которую не удавалось закончить, а далеко от Дуная беглый донской казак Емельян Пугачев поднял мятеж, охватывающий все большие территории. Императрица писала Новгородскому губернатору Я.Е. Сиверсу об опасности, исходившей от Пугачева, объявившего себя чудом спасенным императором Петром III: «Два года назад у меня в сердце империи была чума, теперь на границах Казанского царства политическая чума, с которою справиться нелегко… Генерал Бибиков отправляется туда с войсками… чтобы побороть этот ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли. Все же с Божиею помощию надеюсь, что мы возьмем верх, ибо на стороне этих каналий нет ни порядка, ни искусства. Это сброд голытьбы, имеющий во главе обманщика, столь же бесстыдного, как и невежественного. По всей вероятности, это кончится виселицами. Какая перспектива, господин губернатор, для меня, не любящей виселиц. Европа подумает, что мы вернулись к временам Ивана Васильевича». При всем оптимизме Екатерины II этот сброд голытьбы во главе с Емельяном Пугачевым своими масштабами и быстрым продвижением по просторам страны угрожал не только спокойствию империи, но и самой самодержавной власти, основам государства.

Екатерина II, которой шел сорок пятый год, за более чем десять лет своего правления сумела не только значительно упрочить свои позиции, но и показала себя умной и расчетливой государыней. Ее искусство пользоваться обстоятельствами и людьми, ее смелость и способность к риску, проявившиеся в дни дворцового переворота 1762 г., позволили успешно лавировать между двумя самыми влиятельными придворными группировками — Орловыми и Паниными, отстаивая свои интересы. Однако затянувшаяся война обострила отношения между Н.И. Паниным и Г.Г. Орловым. Панин стремился к разумным уступкам и завершению тяжелой для России войны, Орлов был против. Возглавляя в 1772 г. русскую делегацию на мирном конгрессе, он фактически сорвал переговоры.

Тяготили Екатерину проблемы военные и внутриполитические, но на сердце у нее тоже было неспокойно. «Гатчинский помещик хандрит», — пишет о Григории Орлове императрица. Он был постоянно при Екатерине, ежедневно соучаствовал в ее великих делах и своим живым сочувствием поддерживал в ней стремление к улучшению жизни государства и общества. Но шли годы, они были вместе уже более десяти лет, и чувства, некогда сжигавшие их, наверно, постепенно сменились привычкой, остыли. Екатерина смогла пристально взглянуть на своего любезного и поняла, что он не во всем разделяет ее взгляды, кроме того, ее тяготила постоянная зависимость от Орловых, ведь она была обязана им престолом. Вполне возможно, что укрепление политических позиций Екатерины и охлаждение чувств к Григорию Орлову привело к разрыву между ними. Отношение императрицы к Орлову резко изменилось во время его отъезда на переговоры в Фокшаны. Еще испытывая нежные чувства к нему, императрица писала к одному из своих заграничных корреспондентов: «Мои ангелы мира, думаю, находятся теперь лицом к лицу с этими дрянными турецкими бородачами. Гр. Орлов, который, без преувеличения, самый красивый человек своего времени, должен казаться действительно ангелом перед этим мужичьем; у него свита блестящая и отборная; и мой посол не презирает великолепия и блеска… Это удивительный человек; природа была к нему необыкновенно щедра относительно наружности, ума, сердца, души». Трудно предполагать, что творится на сердце у другого человека, невозможно проникнуть в чувства Екатерины II. Одно мы знаем несомненно — Орлов очутился в немилости у императрицы.

За несколько верст от столицы возвращающийся из Ясс Григорий Орлов был встречен курьером, вручившим ему письмо Екатерины: «Вам нужно выдержать карантин, и я предлагаю Вам избрать для временного пребывания Ваш замок Гатчину». В этом случае «карантин» означал отставку, особенно если вспомнить, что после чумы в Москве Орлов был принят при дворе с разрешением не находиться в карантине. Тогда любящая женщина, ожидающая своего победителя, была готова рискнуть здоровьем, лишь бы увидеть дорогого человека. Опала была смягчена пожалованием Орлову ежегодной пенсии в 150 тысяч руб., единовременным пособием на обзаведение дома в 100 тысяч руб., десяти тысяч крестьян по выбору самого графа, великолепного сервиза и т.д.

Орлов продолжал жить поблизости от столицы, и даже присутствовал во дворце на Рождество 1772 г. Держался он со всеми просто и непринужденно — трудно было уловить, что между ним и императрицей произошла размолвка. В марте 1773 г., опасаясь заговора в пользу Павла Петровича, Екатерина вернула Григорию Орлову все прежние должности. Казалось, звезда его, скрывшись на время за тучами, вновь ярко засияла на небосводе придворной жизни. 26 ноября прусский посланник граф Сольмс докладывал своему правительству о праздновании тезоименитства Екатерины II. Именно в этот день Григорий Орлов поднес своей императрице как букет знаменитый большой бриллиант, доставленный из Персии в Европу и купленный графом за 400 тысяч руб. у армянского купца Лазарева. Этот необыкновенный по величине алмаз, считающийся одним из чудес минерального царства, стал украшением российского скипетра и навсегда останется напоминанием Екатерине о ее верном друге Григории Орлове. Но прежним отношениям не суждено было вернуться. В 1777 г. бывший фаворит женился на одной из красивейших женщин — Е.Н. Зиновьевой, которая трагически скончалась во время их путешествия по Европе в 1780 г. Сам Григорий Орлов умер 13 апреля 1783 г. в Москве. Горько сожалея о потере верного и некогда горячо любимого человека, отца ее сына Алексея Бобринского, исполина, столько сделавшего для нее и России, Екатерина писала своему постоянному корреспонденту барону Мельхиору Гримму, искренне признаваясь в тяжести утраты: «В нем я теряю друга и общественного человека, которому я бесконечно обязана и который мне оказал существенные услуги. Меня утешают, и я сама говорю себе все, что можно сказать в подобных случаях, но ответом на эти доводы служат мои рыдания, и я страдаю жестоко с той минуты, как пришло это роковое известие…»

Место фаворита после Григория Орлова занял на время А.С. Васильчиков, но для Екатерины это было лишь минутное увлечение, он не тот человек, который нужен государыне. Императрица остро ощущала потребность в соратнике, способном по своим качествам стать опорой в деле государственного управления. В пользу Потемкина говорили похвалы А.Г. Орлова, рекомендации П.А. Румянцева, против него ничего не имел и Н.И. Панин. Кроме этого, Екатерина обладала особым умением угадывать таланты, выбирать сподвижников, оставивших заметный след в истории России: государственные деятели и дипломаты А.А. Безбородко, И.И. Бецкой, А.И. Бибиков, А.А. Вяземский, братья Г.Г. и А.Г. Орловы, Н.И. Панин и многие другие.

Так или иначе, Потемкин понял призыв Екатерины II, в нем проснулись прежние надежды на благоволение императрицы. Это расположение могло осчастливить его, принести немалые почести и высокие должности. Григорий Потемкин поспешил в Петербург.

По дороге из действующей армии в столицу, в доме генерала Еропкина в Москве, он впервые увидел и познакомился с ближайшей подругой своей обожаемой императрицы — Екатериной Романовной Дашковой. «Знакомство наше было весьма поверхностным», — записала Екатерина Романовна. И далее: «от присутствовавшего на обеде Левашова, который был мне очень обязан, я узнала под секретом, что Потемкин скоро возвращается в Петербург, ибо спешит занять место фаворита. Я дала Левашову один совет, и последуй он ему, не было бы сцен, которые позже великий князь Павел, к большому возмущению публики, не преминул устроить, чтобы повредить Потемкину и огорчить свою мать». Недолюбливая Орловых, ревнуя их к Екатерине II, Дашкова благосклонно отнеслась к новому претенденту. Приятельские отношения они поддерживали и в дальнейшем. Дашкова обратилась к Потемкину уже как к президенту Военной коллегии с просьбой о продвижении ее сына по службе. Князь оказывал молодому Павлу Дашкову постоянное покровительство, о чем писала сама Екатерина Романовна: «Князь любил моего сына и постоянно проявлял внимание к нему». Видимо, внимание Потемкина к Дашковой, забота о ее сыне, а в некоторых случаях и о ее финансовых делах благотворно повлияли на отношение ее к князю. Да и он, как замечала сама Дашкова, в отличие от другого фаворита, А.Д. Ланского, относился к ней с большим уважением и пытался снискать ее дружбу.

Любопытную роль сыграл Потемкин в истории назначения Дашковой на должность директора Академии наук, о чем она поведала в своих «Записках». После объяснения с императрицей, в котором Екатерина Романовна пыталась отказаться от этого назначения, она написала письмо Екатерине II, чтобы более твердо мотивировать свой отказ. Письмо было готово уже около полуночи, — слишком поздно, чтобы отправить его императрице. И Дашкова, страстно желая скорее добиться отказа государыни от абсурдной, с ее точки зрения, идеи, поехала к Потемкину. До этого она ни разу не посещала дом князя, но велела доложить о себе и сказать, что, даже если князь в постели, она хочет видеть его по очень важному делу. Потемкин действительно уже лег, но все-таки вышел к ней и внимательно выслушал. Прочитав письмо, он разорвал его на четыре части. В ответ на гневное восклицание Дашковой он сказал: «Я говорю с вами как человек вам преданный и хочу прибавить, что ее величество видит в этом назначении вполне естественное средство приблизить вас к себе и удержать в Петербурге: ей наскучили дураки, которые ее окружают».

Несмотря на столь скоротечное знакомство, Потемкин почувствовал симпатию к себе одной из главных участниц переворота 1762 г., родственницы Паниных и приятельницы Екатерины II. Он счел эту встречу знаком, предвещавшим исполнение всех желаний.


Глава 7.

ФАВОРИТ ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА

Кто может сказать, что такое любовь? Отчего при виде любимого так неистово бьется сердце и замирает дыхание, ведь в самые решительные и опасные минуты ты могла сохранять хладнокровие? Каждый из нас хочет заглянуть в эту бездну страсти и боится потеряться в ней навечно. Философы и поэты, монархи и простолюдины, мечтатели и практики — все хоть раз в жизни да задавали себе вопрос: что такое любовь? Нет ответа, и ответов миллион.

Зрелая сорокапятилетняя женщина, обаянием и красотой поражавшая всех окружающих, самодержица Всероссийская, владычица огромной Российской империи, перед которой склонялись в почтении не только ее подданные, но и европейские философы, Екатерина Великая с замиранием сердца, подобно всем женщинам мира в любые времена и эпохи, ждала появления своего избранника — Григория Потемкина. Императрица без устали бродила по великолепным покоям Царского Села и размышляла о своем выборе. Не ошиблась ли она, вызвав боевого генерала в столицу? Каковы его искренние чувства' А она сама? Хочет ли его любви, любит ли его? Как они встретятся? Вдруг он не тот человек и окажется неспособен любить в ней не самодержицу и блага, даруемые связью с монархами, а женщину, ищущую теплоты и поддержки в многотрудных государственных делах? Да, конечно, как политическая фигура Потемкин, несомненно, удобен. Все его хвалят, говорят о талантах и заслугах, он не примыкает ни к одной из придворных группировок, да и подруга графиня П.А. Брюс, родная племянница фельдмаршала П.А. Румянцева, намекала Екатерине II, что Григорий Александрович давно и страстно любит одну женщину, и это она — императрица. Но все же, готов ли он принять двусмысленность положения фаворита и перешептывания за спиной, вечное брюзжание недовольных вельмож, заговоры и всю сложность придворной жизни ради своей избранницы? «Наша встреча все решит. Если любит, если люблю я, то пойму, только увидев его», — загадывает про себя императрица.

Екатерина с волнением смотрит на каминные часы. Скоро, скоро приведут Потемкина, и судьба ее решится, она узнает, выиграла ли она и на этот раз, рискнув пригласить ко двору новое лицо.

«Это была величественная монархиня и любезная дама», — писали об императрице современники. Возвышенное чело, несколько откинутая назад голова, гордый взгляд и благородство осанки, казалось, возвышали ее невысокий стан. У нее был орлиный нос, прелестный рот, голубые глаза и черные брови, чрезвычайно приятный взгляд и привлекательная улыбка. Чтобы скрыть свою полноту, она носила широкие платья с пышными рукавами, напоминавшими старинный русский наряд. Белизна и блеск кожи служили ей украшением, которое она долго сохраняла.

Одна из самых красивых женщин XVIII столетия с трепетом вслушивается в приближающиеся шаги.

4 февраля, во вторник, в шестом часу вечера из Первой армии прибыл генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин. Дежурный генерал-адъютант Григорий Орлов сопроводил его во внутренние покои императрицы и представил ей. Идя по залам великолепного дворца в Царском Селе, не достигший еще 35-летнего возраста генерал Потемкин, так же как и ожидавшая его Екатерина, был погружен в размышления. О чем думал этот красавец-мужчина, облик которого не портил даже ослепший глаз? Он уже не тот трепетный юноша, с замиранием сердца следивший за великой княжной Екатериной Алексеевной на придворном балу, где был представлен вместе с другими учениками Московского университета императрице Елизавете Петровне. Он успел многое повидать, есть его, хоть и небольшая, заслуга в возведении Екатерины на престол, смело сражался Григорий с турками на бастионах. Но сердце его сейчас билось куда быстрее, чем в самые опасные моменты жизни. Что его ждет? Кратковременный роман императрицы, ее прихоть или глубочайшая привязанность на годы? Перед ним шел Григорий Орлов, разве это не насмешка судьбы? Вот он — живой пример любви Екатерины, человек, более десяти лет бывший рядом с ней, отец ее ребенка. И даже он потерял место в сердце этой великой женщины. «Смогу ли я удержать милость государыни, или мне суждено стать тем случайным человеком, который через несколько месяцев или лет покинет покои Екатерины и пропадет в забвении?» — думал Потемкин. Нет, он не сожалел о своем приезде, да и мог ли — ведь это воля императрицы. Потемкин был уверен, что правильно понял призыв своей государыни, и чувствовал в себе силы завоевать не только сердце этой прекрасной монархини, но и доказать, что создан для великих государственных дел. Он готов был служить ей и Отечеству.

Шаги остановились перед дверью, Екатерина замерла. Вот, вот сейчас все будет кончено, победа или поражение — все решится. Створки распахнулись, Григорий Орлов представил: «Ваше императорское величество. Генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин».

Она увидела его. Не императрица, а женщина смотрела в глаза своему избраннику.

«Григорий Потемкин был росту великого, — вспоминал о нем племянник Александр Самойлов. — В кругу особ при дворе, да и потом в собрании генералитета он по возносящейся выше прочих главе своей мог быть замечен и узнаваем издали. При сем имел все совершенства телесной стройности и благообразнейшие черты лица и почитался в цветущих летах молодости красивейшим мужчиной своего времени. Лицо его было продолговатое, полное, чело возвышенное, округлое, нос соразмерно протяженный, орлиный, брови приятно выгнутые, глаза голубые, полные, не впалые, взгляд острый, вдаль зрящий, рот небольшой, приятно улыбающийся, голос ясный и звонкий, зубы ровные, чистые и здоровые, подбородок острый, несколько посередине раздвоенный и приподнимающийся вверх, шею, соразмерную сложению тела; цвет лица белый, оттененный свежим румянцем… волосы имел светло-русые, несколько завивающиеся, мягкие; грудь возвышенную при довольно широких плечах… все части тела его исполнены были статности и стройности. Поступь Потемкина была мужественная, а осанка — величественная».

После представления Григория Орлова Потемкин склонился в поклоне, затем сделал шаг вперед, взгляды генерала и Екатерины встретились, и они поняли, что суждено им броситься в бездну любви и страсти. Их волнения улеглись, и императрица победоносно улыбнулась: снова рискнула и не ошиблась. Да, он любит ее. Да, она испытывает к нему не простой интерес, а глубокое чувство. Екатерина отпустила Григория Орлова и осталась с Потемкиным наедине. Около часа продолжалась их встреча. О чем говорили эти двое? Они вряд ли нарушили этикет и беседовали о переполнявших их чувствах. Скорее всего, Екатерина выразила свое удовольствие боевыми заслугами генерала, заметила, что рада видеть его при дворе. Потемкин отвечал соответственно, а затем мог рассказать о своих впечатлениях от турецкой армии и идеях, касающихся необходимых реформ в обмундировании русских войск, о прекрасных землях на юге, которым пора войти в состав великой Российской империи, об отношении к «иноверцам-мусульманам, живущим в стране. А быть может, они просто перекинулись парой ничего не значащих фраз, вглядываясь в глаза друг другу с надеждой увидеть желаемое.

Как иногда хочется проникнуть в глубь веков и очутиться за темными и глухими портьерами, услышать шепот в алькове государыни, увидеть то, что никогда не будет известно ни современникам, ни историкам. Мы никогда не узнаем, что происходило во внутренних покоях императрицы, когда она оставалась наедине со своим возлюбленным. Но сила чувств Екатерины была настолько велика, что, расставаясь даже на несколько часов с Потемкиным, она писала ему короткие записочки. Сколько их было каждый день — одна, две, три, пять? — на них нет дат. Послания императрицы — это целый любовный роман в письмах, шедевр любовной переписки XVIII в. Автор многочисленных литературных и исторических сочинений, начитанная женщина, Екатерина прекрасно владела пером и изысканным стилем. Она выписывала в своих посланиях тонкую вязь чувственности, соединенную с самоиронией. Они дышат неподдельной страстью, в них нет ни капли фальши, пошлости или притворства. Написанные в основном по-русски, послания Екатерины сочетают в себе простонародный язык, богатый на пословицы, поговорки, элементы сказок и притч, идиоматические обороты, и в то же время стиль придворных «петимеров» — щеголей и кокеток, ставший составной частью светских манер. Для этого любовного языка были обычными частые «анималистические» сравнения друг друга с разными экзотическими животными и птицами, а также цветами, фарфоровыми куклами и мраморными статуями богов и героев, модным считалась и гиперболичность высказываний, создаваемая подбором слов «ужасно», «страшно», «смертельно». Нередко использовалось сопоставление любви с военными действиями — поскольку любовь, по мнению «идеологов» петимерства, есть состояние войны, — или с болезнью, тяжким недугом. Особенностью жаргона придворных дам стало постоянное подчеркивание нежной чувствительности, сентиментальности, это сочеталось с некоей напускной грубостью, использованием слов-ругательств, показывающих непринужденность и развязанность говорящего. Благодаря своим талантам императрица превращает послания в литературные произведения, представляя Потемкину образ любящей нежной женщины, верной и безропотно сносящей его капризы и сумасбродства. Но не стоит лишать ее права на искренность чувств, которые она высказывала, говорить о том, что она писала только от страсти к сочинительству. Прежде всего, Екатерина всеми имеющимися у нее способами стремилась выразить переполнявшие ее ощущения. «Я отроду так счастлива не была… Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно прибалтывает страсть. Знатно, что полно налито и от того проливается», — призналась императрица однажды Потемкину. Только он мог оценить ее литературные таланты в эпистолярном жанре, никто, кроме милого друга, не читал посланий Екатерины, а некоторые из них только недавно стали достоянием широкой публики.

Таких коротеньких, нежных «цыдулок» сохранилось около 200 за недолгие два года их близости. Никогда — ни до, ни после Потемкина — она не посвящала никому из фаворитов стольких интимных записочек. Послания Екатерины к Потемкину открывают нам спустя столетия внутренний мир императрицы, бурю чувств, овладевших ею, оживляют образ великой государыни и заставляют с искренним уважением относиться и к ее чувствам, и к ее слабостям. Записок Потемкина времен фавора сохранилось немного, и они значительно более сдержанные, чем послания императрицы. Может быть, осторожная и опытная Екатерина сжигала любовные послания своего избранника, а может быть, он как мужчина был более сдержан в высказывании своих чувств к монархине.

После первого свидания с Потемкиным Екатерина, окрыленная, вошла в начале седьмого часа в картинную залу дворца в Царском Селе и до девяти часов изволила забавляться с кавалерами в карты, затем было вечернее кушанье, за столом присутствовало 13 фрейлин и кавалеров, но, наверно, никто не заметил перемены в настроении государыни: она была умелым дипломатом.

9 февраля, в воскресенье, боевой генерал уже удостоен чести обедать за императорским столом на 42 куверта (столовых прибора) по количеству присутствующих персон. Испепеляющая страсть тайного любовного романа захлестнула российскую императрицу и ее избранника. Их встречи становятся все более частыми и интимными, они упиваются чувствами, открывают друг в друге новые и все более привлекательные свойства сердца и души, обмениваются шутливыми прозвищами. «Мой дорогой друг, я только что вышла из бани, — пишет по-французски Потемкину в одной из записочек Екатерина, — Дух (так иногда она именовала предмет своей страсти. — Н.Б.) желал пойти туда третьяго дня, но сегодня это будет трудно. Во-первых, потому что уже девять часов. Во-вторых, потому что все мои женщины налицо и, вероятно, уйдут не ранее чем через час. И кроме того, пришлось бы опять ставить воду и пр. Это взяло бы остаток утра. Прощайте, мой дорогой друг», — с сожалением о несостоявшемся свидании заканчивает влюбленная императрица. Она не стремится афишировать свои чувства и выставлять их на обсуждение двора, иногда Екатерина даже сама удивляется и опасается силе своей страсти, в одном из посланий она пишет: «Мой дорогой друг, несмотря на удовольствие, которое нам доставили “духи Калиостро”, я встревожена мыслью, что злоупотребила вашим терпением и причинила вам неудобство долговременностью визита. Мои часы остановились, а время пролетело так быстро, что в час (ночи) казалось, что еще нет полуночи… Мы полны благодарности и разного рода чувствами признательности и уважения к вам».

14 февраля 1774 г. императорский двор переехал из Царского Села в Петербург. В этот день за обеденным столом еще присутствовал бывший предмет интереса императрицы — Александр Семенович Васильчиков, а уже на следующий день его место занял Григорий Александрович Потемкин. «Камер-фурьерский журнал», беспристрастно фиксировавший всю внешнюю жизнь двора императрицы, все чаще и чаще отмечает присутствие нового фаворита то за столом Екатерины, то среди придворных на балах и маскарадах, то называет его партнером государыни за карточными играми. Екатерина счастлива, она обрела друга и любовника, может полной грудью вдыхать аромат страсти и наслаждаться близостью любимого человека. Это ли не счастье для женщины — государыни или простолюдинки, для женщины, вечно ищущей любви, поддержки и понимания. Одно омрачало ее думы. Екатерина знала, насколько жестоко придворное общество, сколько сплетен в нем бродит, судачат не только друг о друге, но даже и о ней, самодержице и монархине. Она чувствовала, что кто-нибудь обязательно наговорами и слухами о ее якобы многочисленных любовных приключениях наполнит мысли Потемкина злым дурманом ревности и недоверия. А быть может, он уже ревнует и ждет признания императрицы во всех ее прошлых сердечных увлечениях. И Екатерина решилась, она сама расскажет ему правду, ведь любящее сердце должно простить прежние страсти.

Никто не знает, с каким трудом ей далось сочинение этого самого откровенного послания к Григорию Потемкину, в котором она с беспощадной искренностью пишет о прошлом своей личной жизни. Подлинника «Чистосердечной исповеди» императрицы не сохранилось, только копия, — она спустя столетия была представлена на суд публики. Сколько раз Екатерина возвращалась к письму, перечеркивала фразы, замарывала слова: в ее памяти всплывали прекрасные и трагические моменты прошлого, лица любимых мужчин, прежние чувства вспыхивали на мгновение и гасли. Наконец посвященный в тайну придворный камердинер направлен к Потемкину с посланием, и ей остается только ждать.

Екатерина писала Потемкину о своем сближении в 1752 г., спустя девять лет не очень счастливого брака, с камергером Сергеем Васильевичем Салтыковым. Два года он находился при дворе, а затем был отослан за границу. Екатерина вспоминает свое одиночество, слезы и «великую скорбь» в течение года, а затем расцвет нового чувства — в столицу приезжает в свите английского посланника сэра Чарльза Уильямса граф Станислав Август Понятовский, в 1774 г. благодаря стараниям российской императрицы уже король Польский. Умный, красивый, европейски образованный поляк, обладающий природным шармом, произвел сильное впечатление на великую княгиню и сам попал под ее чары. «Сей был любезен и любим от 1755 до 1761 г.», — писала Екатерина. Она боролась за участь своего избранника, отозванного из Петербурга, и возвращение его. «Но тригоднейшая отлучка, то есть с 1758-го, и старательства князя Григория Григориевича (Орлова. — Н.Б.), которого паки добрыя люди заставили приметить, переменили образ мыслей», — вспоминает Екатерина верного друга и отца своего сына Алексея. Роман с ним был сильный, бурный, длительный, связанный с самыми трудными временами дворцового переворота и первых лет правления. Навсегда в ее сердце сохранится признательность к Григорию Орлову и щемящее чувство прежней любви. Не лукавя, Екатерина честно признается: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор кое-какой…» — это уже об Александре Васильчикове. От отчаянья Екатерина сблизилась с молодым гвардейским офицером и вспоминает о своих страданиях, слезах, грусти на протяжении полуторалетней связи с ним. Она пишет о том, что надеялась привыкнуть к этому человеку, наладить жизнь с ним, ведь прежние ее связи были длительными, но постепенно становились только хуже: «с другой стороны месяцы по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольна не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала».

И вот в минуту отчаяния Екатерина призывает ко двору Потемкина. «Потом приехал некто богатырь, — напоминает она ему недавние дни. — Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его сюда поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, что он имел». Императрица говорит о продуманности своего выбора, а не о минутной прихоти, она хочет увериться в искренности любви Потемкина и обрести покой в душе и сердце. Ей хочется любить и быть любимой, видеть рядом верного и преданного человека.

Об этом ее призыв в конце «Чистосердечной исповеди», обращенный к сердцу Потемкина: «Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, есть ли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и есть ли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и есть ли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду». Екатерина ждет от Потемкина не оправдания, а сочувствия и понимания, искреннего сердечного порыва.

Прочитав откровенное послание императрицы, где она, не лукавя, перечисляет все свои прежние увлечения и рассказывает о пережитых чувствах, Потемкин в миг уверился в чувствах этой прекрасной, сильной духом женщины, не побоявшейся осуждения и искренне сказавшей ему: вот мои прежние страсти, но ты любим сейчас и надолго, забудь сплетни двора и шепот за портьерами, поверь мне и люби такую, как есть, люби искренне и будь правдив, и дням счастья нашего не будет конца. Однако в любви, как и в жизни, ничто не дается легко и не приходит сразу. Еще несколько дней Екатерине приходиться уверять Потемкина письмами в искренности своих чувств. Он капризничает, играет с Екатериной, не появляется во внутренних покоях, разжигая страсть императрицы и заставляя ее страдать от непонимания.

«Я ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не предуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого неможно, вынуждать непристойно, притворяться — подлых душ свойство. Изволь вести себя таким образом, чтоб я была тобою довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому предоставляю избрать приличное по тому поведение. Напрасно мучися, напрасно терзаеся. Един здравый рассудок тебя выведет из беспокойного сего положения; без ни крайности здоровье свое надседаешь понапрасно», — закаленная в любовных баталиях, Екатерина не торопит Потемкина, она старше его на 10 лет, возможно, понимает сомнения своего избранника лучше, чем мы. Отчего он мучается и терзается? От ревности или страха перед будущим?

А может быть, это игра, чтобы заставить ее сказать те самые слова, совершить те самые поступки, которые крепкими нитями свяжут их на годы? Сколько бы мы ни гадали, ответ знают только они — Екатерина и Потемкин. Мы можем только заглядывать через плечо и читать их письма, нам не предназначавшиеся, пытаясь проникнуть в события прошлого.

Спустя несколько дней императрица в очередном послании к нерешительному фавориту уже не может сдержаться от того, чтобы не высказать свое недовольство, и даже обращается к нему на Вы: «Благодарствую за посещение. Я не понимаю, что Вас удержало. Неуже что мои слова подавали к тому повод? Я жаловалась, что спать хочу, единственно для того, чтоб ранее все утихло и я б Вас и ранее увидеть могла. А Вы, тому испужавшись и дабы меня не найти на постели, и не пришли. Не изволь бояться. Мы сами догадливы». Екатерина, как только все люди ушли, бросилась в библиотеку, где на «сквозном ветре» простояла два часа, дожидаясь Потемкина, и ни с чем «пошла с печали лечь в постель, где по милости Вашей пятую ночь проводила без сна». Она мучалась и страдала от непонимания, но все равно была готова простить и принять: «Одним словом, многое множество имею тебе сказать, а наипаче похожего на то, что говорила между двенацатого и второго часа вчера, но не знаю, во вчерашнем ли ты расположении и соответствуют ли часто твои слова так мало делу, как в сии последние сутки. Ибо все ты твердил, что прийдешь, а не пришел. Не можешь сердиться, что пеняю. Прощай, Бог с тобою. Всякий час об тебе думаю. Ахти, какое долгое письмо намарала. Виновата, позабыла, что ты их не любишь. Впредь не стану». Женщина, не императрица, умоляет о признаниях в любви. Окончательное объяснение Екатерины и Потемкина вскоре состоялось. Наверное, они смогли честно взглянуть в глаза друг другу и, откинув сомнения, решить свое будущее.

Умиротворенная императрица погрузилась в любовь, волнительные для сердца встречи становятся постоянными. Поток записочек также значительно увеличился. Екатерина писала по любому поводу, лишь бы показать своему милому заботу и любовь. «Голубчик, буде мясо кушать изволишь, то знай, что теперь все готово в бане. А к себе кушанье оттудова отнюдь не таскай, а то весь свет сведает, что в бане кушанье готовят», — некоторые встречи любовников проходили в мыленке Екатерины, и она заранее предупреждала Потемкина о приготовлениях к свиданию. Ей хотелось любить и всегда выказывать свое чувство любимому: «Гришенька, — ласково обращается она к другу, — не милой, потому что милой. Я спала хорошо, но очень немогу, грудь болит и голова, и, право, не знаю, выйду ли сегодни или нет. А есть ли выйду, то это будет для того, что я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два — четыре. Выйду, чтоб тебя видеть».

Екатерине нравится восхищаться своим новым избранником, хвалить его и высказывать комплименты: «Да и не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город безсчетное число женщин на твой щет ставил. Никто на свете столь не горазд с ними возиться, я чаю, как Вы. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих».

Императрица упивается новыми переживаниями, литературный талант требует оформления любовных порывов и чувственных переживаний в нечто осязаемое — в послания объекту страсти, в великолепный монолог любви. Сидя над листом бумаги, Екатерина с каждым словом, подаренным Григорию Потемкину, открывает в себе все новые и новые мелодии любви, она иронизирует над собой, быть может, даже боится силы испытываемых чувств, но тем не менее ей нравится говорить о них в письмах к человеку, вызвавшему эту бурю страстей. «Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, — объясняет Екатерина Потемкину, — надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: “что взор мой тобою пленен”. Экспрессия, которую я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральную, а теперь вижу, что это быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: разсужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, есть ли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодни очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось-либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас — самый лучий пример перед собою имею. Вы умны. Вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.

Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста — дни покаяния и молитвы, в которых Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur, напиши, пожалуй, каков ты сего дни: изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: “Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!” Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Есть ли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь.

Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав сие письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Какой здор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет: авось-либо и ты позабавися».

Что чувствовал Григорий Потемкин, пробегая строки, написанные пером императрицы и посыпанные ее руками специальной золотой стружкой? Как искры страсти горели прилипшие к чернилам песчинки. Так же сильны были чувства Потемкина или он принимал любовь этой необыкновенной женщины как должное? Свидетельств его переживаний куда как меньше, по ним трудно проникнуть во внутренний мир нашего героя, понять его. В тех немногих посланиях, которые нам сохранило беспощадное время или скромность автора, Потемкин почтителен и часто именует свою возлюбленную матушкой. Уж не разница в возрасте и императорское достоинство Екатерины тому причина? «Матушка моя родная и безценная, — пишет Потемкин. — Я приехал, но так назябся, что зубы не согрею. Прежде всего желаю ведать о твоем здоровье. Благодарствую, кормилица, за три платья. Цалую Ваши ножки». А сбоку приписка Екатерины, возвращающей это письмо автору: «Радуюсь, батя, что ты приехал. Я здорова. А чтоб тебе согреваться, изволь идти в баню, она топлена». И в другой записочке Потемкин обращается к Екатерине: «Позвольте, матушка государыня, сегодня отлучиться. Я зван в гости».

Конечно, инициатива в объяснениях, в любви Екатерины и Потемкина принадлежала женщине. Она более свободна в чувствах и словах, ее фантазия в признаниях и эпитетах богаче и смелей. Екатерина не устает говорить о своей любви: «Я люблю вас всем сердцем», «Но спроси, кто в мыслях: знай единожды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со времен захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам. Великая моя к тебе ласка меня же стращает», «Милая милюшечка Гришенька, здравствуй», «Добро, ищи лукавство хотя со свечой, хотя с фонарем в любви моей к тебе. Есть ли найдешь, окроме любви чистой самой первой статьи, я дозволяю тебе все прочее класть вместо заряда в пушки и выстрелить по Силистирии или куды хочешь. Мррр, мррр, я ворчу — это глупо сказано, но умнее на ум не пришло». Екатерина импровизирует, сочиняет все новые и новые формы объяснений своих чувств и ощущений, повторяется только в некоторых особо полюбившихся эпитетах и прозвищах, да слово «люблю» через строчку.

«Миленький, и впрямь, я чаю, ты вздумал, что я тебе сегодня писать не буду. Изволил ошибиться. Я проснулась в пять часов, теперь седьмой — быть писать к нему. Только, правда сказать, послушай, пожалуй, какая правда: я тебя не люблю и более видеть не хочу. Но поверишь, радость никак терпеть не могу… От мизинца моего до пяты и от сих до последнего волоску главы моей зделано от меня генеральное запрещение сегодня показать Вам малейшую ласку. А любовь заперта в сердце за десятью замками. Ужасно, как ей тесно. С великой нуждою умещается, того и смотри, что ни на есть — выскочит. Ну сам рассуди, человек разумный, можно ли в столько строк более безумства заключить. Река слов вздорных из главы моей изтекохся. Каково-то тебе мило с такою разстройкою ума обходиться, не ведаю. О, господин Потемкин, что за странное чудо Вы содеяли, расстроив так голову, которая доселе слыла всюду одной из лучших в Европе?

Право пора и великая пора за ум приняться. Стыдно, дурно, грех, Ек/атерине/ Вт/орой/ давать властвовать над собою безумной страсти. Ему самому ты опротиви/шь/ся подобной безрассудностью. Почасту сей последний стишок себе твердить стану и, чаю, что один он в состояньи меня опять привести на путь истинный. И сие будет не из последних доказательств великой твоей надо мною власти. Пора перестать, а то намараю целую метафизику сентиментальную, которая тебя наконец насмешит, а иного добра не выдет. Ну, бредня моя, поезжай к тем местам, к тем щастливым брегам, где живет мой герой. Авось-либо не застанешь уже его дома и тебя принесут ко мне назад, и тогда прямо в огонь тебя кину, и Гришенька не увидит сие сумазброд-ство, в котором, однако, Бог видит, любви много, но гораздо луче, чтоб он о сем не знал. Прощай, Гяур, москов, казак…»

Великая императрица Екатерина Вторая в этом нежном и прелестном письме, полном страсти и ласки, в этом образчике любовного эпистолярного жанра XVIII в. обращалась к своей, наверное, самой большой любви в жизни — Григорию Александровичу Потемкину. Для нее, немецкой принцессы, выросшей в педантичной Германии и жившей в официальном, а от этого довольно строгом Петербурге, Григорий Потемкин всегда ассоциировался с Москвой. Возможно, в нем воплощалась широта и раздолье московских просторов, тишина и задумчивость улиц и закоулков, бесшабашная удаль, богатство души и некоторая московская леность, которая до сих пор вводит в заблуждение тех, кто не знает, что за ней скрывается кипучая энергия.

Весна 1774 г. для Екатерины — одна из счастливейших. Она любит, любима и ищет доказательства искренности в поведении Потемкина. Екатерина — рассудочная натура и постоянно пытается анализировать себя и объект своих пристрастий: «Гришенька, здравствуй. Сего утра мне кажется не только, что любишь и ласков, но что все это с таким чистосердечием, как и с моей стороны. А надобно Вам знать, что заключения те, кои я делаю по утрам, те и пойдут правилами до тех пор, пока опыты не подадут причины к опровержению оных. Но есть ли б, паче всякого чаяния и вероятья, ты б употреблял какое ни есть лукавство или хитрость, то поверь, что непростительно умному человеку, каков ты, прилепиться к таким глупым способам тогда, когда ты сам собою — первый и лучший способ к обузданию сердца и ума пречувствительного человека на век. И напротиву того знаешь, что из того родиться бы могло не что иное, как некоторый род недоверки и опасения, вовсе невместный с откровенностию и чистосердечием, без которых любовь никогда твердо основана быть не может.

Бог с тобою, прости, брат. По утрам я гораздо умнее, нежели по захождении сонца. Но как бы то ни было, а ум мой расстроен. И есть ли это продолжится, от дел откажусь, ибо не лезут в голову, и голова, как у угорелой кошки. Только стараться буду сию неделю употребить в свою пользу, а Бог даст мне рассуждение и смысл напасть на путь истинный. Вить я всегда была резонер по роду занятий, хотя с бредом иногда».

Почти весь март 1774 г. счастливая пара провела в Царском Селе, где свободней встречи, весенний воздух кружит голову и дни, проведенные в развлечениях, допускаемых Великим постом, заканчиваются приятнейшими вечерами. 11 марта, в четверг, императрица вместе с придворными кавалерами и фрейлинами осматривала привезенную из Италии большую мраморную чашу, затем все забавлялись игрой в мячи в галерее грота. Во время обеда за столом Екатерины во внутренних покоях самые близкие люди: графиня Прасковья Александровна Брюс, фельдмаршал князь Александр Михайлович Голицын, Сергей Матвеевич Козьмин, Александр Иванович Черкасов, и он — Григорий Александрович Потемкин. Игры в карты и шахматы в великолепной Янтарной комнате под звуки гуслей, флейт и скрипок, забавы в мячи, церковные службы, прогулки по саду, интимные обеды, бесконечные разговоры с придворными — прекрасное времяпровождение императрицы и ее двора, и везде ее герой — Потемкин, «красавец мой миленький, на которого ни единый король не похож».

В апреле 1774 г. двор возвращается в Петербург. Екатерина напряженно работает над решением насущных политических вопросов, вокруг больше людей, больше внимательных глаз и любопытных ушей. Но даже среди многочисленных дел государственных она нашла время, чтобы собственноручно составить план расположения комнат Потемкина в Зимнем дворце, откуда он мог незаметно проходить в ее покои. Легкие карандашные заметки с чернильными пометами, закрепленные умелым реставратором спустя десятилетия, открывают нам альковные тайны. «В покоях № 6, — фантазирует императрица, — вынуть альков», тут же чернилами: «или нет» (сомнения относятся к покоям князя Орлова), и снова «да, альков делать на место того, как карандашам означен, и сии покои будут для ген[ерала] Потемкина. В нумер 10 вынуть антресоль, раскрыть дверь, запереть дверь, сделать дверь вновь. В № 14 делать альков и сии покой будут для князя Орлова». Екатерина оставила для отца своего сына Бобринского комнаты в Зимнем дворце. Комнаты Потемкина располагались прямо под покоями императрицы, так же будут устроены покои следующих после него любимцев Екатерины. Окна апартаментов фаворита и государыни выходили на Дворцовую площадь и внутренний двор. Императрица внимательно следила за ходом работ по обустройству покоев для нового фаворита: все должно быть сделано для удобства милого друга и радостных свиданий. Желая посетить Екатерину, Потемкин мог в любой момент без доклада подняться в ее комнаты по винтовой лестнице, устланной ковром зеленого цвета — цвета любви в те времена.

Уже 10 апреля жена новгородского губернатора Е.К. Сивере пишет мужу о слухах при дворе: «Покои для нового генерал-адъютанта готовы, и он занимает их; говорят, что они великолепны».

Встречаться наедине становится сложнее, и это печалит любящую женщину: «Я пишу из Эрмитажа, где нет камер-пажа. У меня ночию колика была. Здесь неловко, Гришенька, к тебе приходить по утрам. Здравствуй, миленький издали и на бумаге, а не вблизи, как водилося в Царском Селе… Душа моя милая, чрезмерно я к вам ласкова, и есть ли болтливому сердцу дать волю, то намараю целый лист, а вы долгих писем не жалуете, и для сего принуждена сказать: прощай, Гаур, москов, казак, сердитый, милый, прекрасный, умный, храбрый, смелый, предприимчивый, веселый. Знаешь ли ты, что имеешь все те качества, кои я люблю, и для того я столько тебя люблю, что выговорить нет способу. Мое сердце, мой ум и мое тщеславие одинаково и совершенно довольны вашим превосходительством, ибо ваше превосходительство превосходны, сладостны, очень милы, очень забавны и совершенно такие, какие мне нужны. Мне кажется, чертовски трудно пытаться покинуть вас». Воистину, прекраснейший гимн любви и признание, которому позавидовал бы любой мужчина на свете. Но, как не раз пишет Екатерина, очень часто у Григория Александровича «передня полна», для встречи нет времени меж дел государственных, и свидание заменяет пылкое послание.

Любовный роман Екатерины и Потемкина развивался согласно законам жанра, они знали и сомнения, и непонимание, и обиды. Екатерина уверяла своего избранника в истинности и неизменности своих чувств, а он, видимо, позволял себе капризничать и сердиться без повода. «Я ужасно как с тобою браниться хочу, — посылает Екатерина записку из покоев Царского Села к Потемкину. — Я пришла тебя будить, а не то, чтоб спал, и в комнате тебя нету. И так вижу, что только для того сон на себя всклепал, чтоб бежать от меня. В городе, по крайней мере, бывало, сидишь у меня, хотя после обеда с нуждою несколько, по усильной моей прозьбе, или вечеру; а здесь лишь набегом. Гаур, казак москов. Побываешь и всячески спешишь бежать. Ей-ей, отвадишь меня желать с тобою быть — самый Князь Ор[лов]. Ну добро, есть ли одиножды принудишь меня переломить жадное мое желанье быть с тобою, право, холоднее буду. Сему смеяться станешь, но, право, мне не смешно видеть, что скучаешь быть со мною и что тебе везде нужнее быть, окроме у меня».

Быть может, не раз мучил Потемкин свою возлюбленную Екатерину приступами ревности, вызванными страхом потерять с сердцем императрицы и место при дворе, и возможность получения должностей, денег, славы, испытывая тем самым терпение и любовь этой женщины. «Фуй, миленький, как тебе не стыдно. Какая тебе нужда сказать, что жив не останется тот, кто место твое займет. Похоже ли на дело, чтоб ты страхом захотел приневолить сердце. Самый мерзкий способ сей непохож вовсе на твой образ мысли, в котором нигде лихо не обитает… Не печалься. Скорее ты мною скучишься, нежели я», — увещевает своего милого императрица.

Но больше, несравненно больше записочек Екатерины посвящены любви. Каждое утро она посылает камер-юнкеров или придворных камердинеров в покои Потемкина с цидулками: как он себя чувствует? как его лихорадка? любит ли ее? скоро увидимся. Маленькие обрезанные полоски пожелтевшей бумаги (бережливая государыня экономила), запечатлевшие страсть, заботу и милость великой императрицы, теперь доступны взору любого человека. Мы можем читать и перечитывать их, анализировать, изучать как исторический источник, высказывать свое осуждение или восхищение, забывая иногда, что эти записочки не только свидетельства российской истории — они часть интимной жизни двух людей.

«Батинька, мой милой друг. Прийди ко мне, чтоб я могла успокоить тебя безконечной лаской моей».

* * *

«Душенька, разчванист ты очень. Изволишь ли быть сегодни и играть на бильярды? Прошу прислать сказать на словах — да или нет, для того, что письма в комедьи без очков прочесть нельзя. Мррр, разчванист ты душенька».

«Хотя тебе, душечка, до меня и нужды нету, но мне весьма есть до тебя. Каков ты в своем здоровье и в опале ли я или нету? А тебе объявляю всякую милость от Бога и от государыни».

* * *

«Мамурка, здоров ли ты? Я здорова и очень, очень тебя люблю».

«Милой друг, я не знаю почему, но мне кажется, будто я у тебя сегодни под гневом. Буде нету и я ошибаюсь, тем лучше. И в доказательство сбеги ко мне. Я тебя жду в спальне, душа моя желает жадно тебя видеть».

* * *

«Милая милуша, дорогие сладкие губки, жизнь, радость, веселье. Сударушка, голубошка, мой золотой фазан. Я люблю вас всем сердцем».

* * *

«Долго ли это будет, что пожитки свои у меня оставляешь? Покорно прошу, по-турецкому обыкновению платки не кидать. А за посещение словесно так, как письменно, спасибо до земли тебе скажу и очень тебя люблю».

* * *

«На охоту ехать не очень хочется. Далеко да и ветрено. Пришли сказать, как советуешь».

* * *

«Сто лет тебя не видала. Как хочешь, но очисти горницу, как прийду из Комедии, чтоб прийти могла. А то день несносен будет, и так ведь грусен проходил. Черт Фонвизина к Вам привел. Добро, душенька, он забавнее меня знатно. Однако я тебя люблю, а он, кроме себя, никого».

И еще множество ласковых, милых посланий Екатерины своему Григорию Потемкину.

Летом 1774 г. могло произойти еще одно знаменательное событие в личной жизни Потемкина и Екатерины. К этому времени исторические легенды и их современные последователи относят заключение тайного морганатического брака между императрицей и ее фаворитом. Как и заключение тайных браков некоторых других российских государынь (о них в истории осталось немало рассказов), союз Екатерины и Потемкина не подтверждается никакими брачными документами напрямую. Их нет, хотя сохранилось грустное предание: вместе с фамильными бумагами свидетельства о браке Екатерины Великой и Григория Потемкина попали к внучатой племяннице светлейшего — княгине Елизавете Ксаверьевне Воронцовой, одной из прекраснейших и удивительных женщин XIX в. Ее воспевал влюбленный Александр Пушкин, ходили даже слухи о том, что поэт — отец одной из дочерей Воронцовой. Княгиня, якобы не желая опубликовывать тайные бумаги великого предка, на лодке отплыла с пристани своего крымского имения Алупка и бросила шкатулку с документами в волны Черного моря. Красивая история, но, зная интерес Пушкина к XVIII столетию и личностям Екатерины Великой и Потемкина, а также силу женской страсти, трудно представить себе, что увлеченная поэтом женщина не показала ему столь интересующие его бумаги.

Однако несколько писем действительно позволяют говорить о возможности заключения тайного союза между Екатериной и ее фаворитом. Это могло случиться в один из летних дней: в воскресенье 8 июня 1774 г., в праздник Животворящей Троицы; на следующий день, в понедельник — праздник Сошествия Святого Духа; в среду на этой же неделе или в пятницу 13-го числа. Венчание могло состояться в Петербурге теплой летней ночью. Шлюпка отчалила от Летнего дворца на Фонтанке, затем вошла в Неву, пересекла ее и двинулась по Большой Невке, где в отдаленной части города находился храм Святого Сампсония Странноприимца. Он был основан еще по повелению Петра I в честь Полтавской победы, ознаменовавшей перелом в тяжелейшей для страны Северной войне. В соборе перед прекрасным барочным иконостасом мог состояться обряд венчания самодержицы Всероссийской и смоленского шляхтича Потемкина, его совершил духовник Екатерины Иван Панфилов. Свидетелями называют камер-юнгферу Марию Савишну Перекусихину, камергера Евграфа Александровича Черткова и адъютанта Потемкина, его племянника поручика лейб-гвардии Семеновского полка Александра Николаевича Самойлова.

А вот и то самое письмо, написанное уже в дни расставания двух влюбленных, которое должно указывать на совершение тайного обряда венчания: «Владыка и Cher Epoux (в переводе — дорогой супруг. — Н.Б.)! Я зачну ответ с той строки, которая более меня трогает: хто велит плакать? Для чего более дать волю воображению живому, нежели доказательствам, глаголющим в пользу твоей жены? Два года назад была ли она к тебе привязана Святейшими узами?.. Верь моим словам, люблю тебя и привязана к тебе всеми узами. Теперь сам личи: два года назад были ли мои слова и действия в твоей пользы сильнее, нежели теперь?»

Если вы ждете прямого ответа: были ли Екатерина и Потемкин супругами, то его нет. Но даже и в случае заключения брака, не он стал залогом будущих успехов фаворита, основой его достижений в жизни. Вспомните, разве не было в жизни Екатерины законного супруга — Петра III, и какова его судьба? Если бы личная привязанность императрицы не была питаема достоинствами Потемкина, кто бы помешал отправить его в забвение на какую-нибудь захудалую должность? Да и великолепный Григорий Орлов, а связь с ним увенчалась рождением сына, не избегнул отставки.

Но судьба Потемкина будет решаться несколько позже, а пока он любим и поток милостей неиссякаем. Дни влюбленной пары проходили в трудах и развлечениях. Придворные обеды, куртаги, балы и маскарады, представление французских комедий — везде рядом с Екатериной был ее Григорий. В субботу, 8 ноября, в день праздника Архистратига Михаила, после обеденного кушанья и отбытия из кавалерской комнаты всех кавалеров императрица вышла из внутренних комнат и в сопровождении Потемкина, обер-маршала и гофмаршала проследовала в боковую комнату у галереи, чтобы осмотреть привезенные из Англии часы с курантами. Мода на английские новинки постепенно завоевывала Екатерину и ее придворных, интерес Потемкина к диковинным вещам и идеям туманного Альбиона тоже зародился в годы его пребывания при дворе.

Потемкин становится одной из обсуждаемых тем постоянной переписки Екатерины с ее корреспондентом во Франции, странствующим агентом Просвещения — бароном Гриммом. Она хочет представить своего избранника в лучшем свете и сообщить через Гримма европейской общественности о том, что рядом с ней не случайный человек, а достойный внимания и интереса мужчина с блестящей карьерой. Кроме этого, в шутливом тоне, свойственном переписке Екатерины с Гриммом, ей нравится хвалить чудачества и неординарность своего фаворита. 14 июля 1774 г. она пишет об отставке Васильчикова и приближении Потемкина: «Вы и Ваши единомышленники подозреваете других в переменчивости. Знаю, откуда это подозрение; наверное, от того, что, когда Вы были здесь, я отдалилась от некоего превосходного, но весьма скучнаго гражданина, котораго немедленно, и сама не знаю как, заменил величайший, забавнейший и приятнейший чудак, какого только можно встретить в нынешнем железном веке». Она сообщает Гримму о турецких диванах, введенных в моду Потемкиным, его привычке кусать ногти, сервском сервизе, заказанном для князя, за который он отблагодарил Екатерину ангорским котом: «Это над котами кот, веселый, умный, вовсе не взбалмошный и именно такой, как вам хочется, чтоб был кот с бархатными лапками». Екатерина с восторгом рассказывает еще об одном чудачестве своего любимца: «По поводу этого кота надо рассказать Вам, каково было изумление принца Генриха, когда князь Потемкин вогнал в комнату, где мы сидели, обезьяну. Вместо того чтобы продолжать приятный разговор с принцем, я начала играть с обезьяною. Принц выпучил глаза; но делать было нечево: штуки, которыя выделывала обезьяна, вывели его из недоумения».

Великолепным торжеством, следуя традиции, введенной Петром I, императрица планировала отметить заключение Кючук-Кайнарджийского мира с Оттоманской империей в древней столице России — Москве. Многодневное празднество, тщательно организованное, феерически оформленное, должно было показать подданным величие силы русского оружия и знаменательность победы над постоянным соперником Российской империи на юге. Потемкину, сопровождавшему Екатерину в город, где прошла его юность, предложено было жить не в родовом доме, а рядом с ней — императрицей. Екатерина тщательно подошла не только к составлению плана торжеств, но и к вопросу размещения своего милого. «Голубчик, странное я тебе скажу. Сего утра вздумала я смотреть план московского Екатерининского дворца и нашла, что покои, кои бы, например, могли быть для тебя, так далеко и к моим почти что непроходны, и вспомнила, что я их полтора года назад зделала сама нарочно таково, за что я была бранена, но оставила их так, отговорясь, что места нету. А теперь нашла шесть покоев для тебя: так близки и так хароши, как лучше быть не можно. С вами все становится легко, вот что значит воистину любить».

Приехав в 1775 г. в Москву, императорский двор погрузился в череду празднеств и развлечений. Екатерина восхищена Москвой, она пишет Гримму: «Знаете ли вы, всезнающие люди, что я в восторге от приезда сюда, и что все здесь, от мала до велика, тоже в восторге, видя меня. Город этот, как феникс, возрождается из пепла…» Императрица остановилась в доме М.М. Голицына у Пречистинских ворот, который был специально соединен с домом, где разместился Григорий Потемкин. Екатерина в сопровождении фрейлин и придворных кавалеров любила выезжать в город и прогуливаться по улицам в каретах. В праздник Лазарева воскресения, 4 апреля 1775 г., пополудни, в 4-м часу, императрица с дежурными фрейлинами и кавалерами соизволила «иметь выход в каретах для гуляния по улицам и в шествии чрез Спасский мост соизволила из кареты смотреть продающих верб», от Спасского моста экипажи следовали к Новой Басманной и в Немецкую слободу. К Вербному воскресенью для Екатерины были приготовлены вербы, украшенные померанцевыми и лавровыми ветвями, лежащие на особых серебряных блюдах, а для прочих персон вербы стояли в серебряной передаче, и их раздавал духовник императрицы.

Москва в те дни принимала в своих древних стенах не только императрицу и весь двор, сюда прибыли иностранные послы, благородное дворянство. 20 апреля Григорий Потемкин представил Екатерине французского полковника пехотного Овернского полка графа Монтье-Поль-Луи де Монмарси-Лаваль. Полковник был удостоен беседы с государыней, обедал за ее столом с фрейлинами и кавалерами, а затем в кавалерской комнате его «потчивали кофием». Накануне Екатерина прислала маленькую записочку Потемкину, занимавшемуся организацией приема Лаваля при дворе: «Батинька, буде притом останется, что приведешь обедать Лаваля, то дай знать маршалам, чтоб стол мой поприборнее был». Императрица великой державы должна была поражать великолепием своего двора даже отдельных представителей европейских держав, чтобы, вернувшись на родину, они с восторгом отзывались о придворной жизни в России. После обеда Потемкин проводил Лаваля в специальную внутреннюю комнату, в «которой находятся бриллиантовыя вещи и оныя показываны были ему». Блеск драгоценных камней закреплял яркое впечатление от приема императрицы.

Особо торжественно праздновался при дворе день рождения Екатерины — вторник 21 апреля. В силу учиненных повесток во дворец прибыли «российские знатные обоего пола персоны, господа чужестранные министры и знатное шляхетство». Дамы были в особом виде платья — робах, кавалеры, имеющие ордена, — в соответствующих орденских уборах, а прочие кавалеры — в обыкновенном цветном платье. В начале двенадцатого часа Екатерина в сопровождении своего сына Павла Петровича и его супруги, а также всего штата кавалеров и дам проследовала в церковь к Божественной литургии, которую совершал ее духовник с собором придворных священников. По окончании проповедь произнес знаменитый Московский митрополит Платон, давний знакомый Григория Потемкина. Представители духовенства были жалованы к руке и смогли высказать свои поздравления монархине, сопровождавшиеся пушечной пальбой на Красной площади (101 выстрел был произведен в честь рождения августейшей особы). На обратном пути из церкви во внутренние комнаты Екатерину поздравляли представители европейских держав, генералитет и придворные кавалеры. Потемкин, успевший оказать внимание и порадовать свою возлюбленную до начала торжественной церемонии, в числе прочих знатных вельмож теперь уже официально был жалован к руке и смог высказать соответствующие моменту желания.

Во время парадного обеда на 34 персоны прозвучал залп из 51 пушки, стоявшей на валу Земляного города у Пречистинских ворот, рядом с дворцом, где расположилась Екатерина. Она была счастлива в этот день, жизнь казалась ей удивительной и прекрасной: Российская империя заключила победоносный мир, внутренние волнения подавлены, политические интриги утихли, Москва ее принимала отменно, вокруг приветливые веселые лица, а главное — рядом он, любимый мужчина и верный советчик Гришатка, Гришенок — Григорий Потемкин. Вот он сидит по левую руку за наследником престола Павлом Петровичем и его молодой супругой Натальей Алексеевной, красивый, веселый, спокойный. За праздничным столом Екатерины в тот день собралась вся политическая элита государства: граф Кирилл Григорьевич Разумовский, граф Никита Панин, граф Захар Григорьевич Чернышев, граф Яков Александрович Брюс, князь Михаил Никитович Волконский — московский генерал-губернатор, князь Александр Михайлович Голицын, генерал-прокурор Сената князь Александр Алексеевич Вяземский, граф Петр Борисович Шереметев и другие. Потемкин, один из немногих еще без титула, пока он не граф и не князь — это впереди, но все знают его высокое положение и близость к императрице, с фаворитом советуются, прислушиваются к его мнению, ищут покровительства.

Вечером празднование дня рождения Екатерины продолжилось балом, она надела «русское платье», так выгодно подчеркивающее ее достоинства и скрывающее уже появившиеся недостатки фигуры, приглашенные дамы и кавалеры также сменили наряды. Императрица, наверное, не танцевала, а наблюдала за веселящимися придворными из-за карточного стола, где проводила время в игре со «знатным генералитетом и чужестранными министрами». А Григорий Потемкин танцевал? Приходилось ли Екатерине отвлекаться от разговоров и искать его приметную фигуру среди придворных, бросать ревнивые взгляды? Или он весь вечер был рядом? Об этом, к сожалению, в официальном «Камер-фурьерском журнале» ничего не сказано. Но уже в ноябрьских записях почти каждый день среди присутствующих за императорским обеденным столом называется имя секретаря Екатерины — Петра Васильевича Завадовского, он в скором времени сменит Потемкина в списке фаворитов.

На следующий день после бала Екатерина прислала письмецо своему возлюбленному: «Милуша, я весела, я не сержусь, да и не за что. Гришенька премилый, вчерашний день не выключу из числа дней щастливых, ибо кончился весьма приятно. Хотя бы и впредь бы так было». Она счастлива: она любима. Екатерина балует своего возлюбленного презентами: осыпанный бриллиантами портрет императрицы Потемкин получил в день празднования заключения мира с Турцией, его матери Дарье Васильевне императрица подарила часы, заметив на одном из приемов, что «матушка ваша очень нарядна сегодня, а часов нету», ей же в утешение государыня повелела своему фавориту: «объяви фрейлинами сколько хочешь из своих племянниц (сестер Энгельгардт. — Н.Б.)». Многочисленных щедрых денежных пожалований Потемкину не хватало. В Москве, например, у фаворита был постоянный кредитор и заимодавец купец Иван Власьевич Логинов, не раз выручавший вельможу. «Сударик мой, пожалуй, одолжи меня, возьми сукна мне на мундир, — обращался к нему фаворит в конце 1770-х гг. — Я столько сим одолжен буду, что век помнить должен, а приехавши, не земедля вас заблагодарностю заплачу». Тот же Логинов летом 1776 г. по просьбе всесильного фаворита выдал пять тысяч рублей Дарье Васильевне Потемкиной, часть которых она вернула уже в декабре того же года.

Жизнь шла своим чередом, установившиеся ровные и доверительные взаимоотношения Екатерины и Потемкина радовали обоих, но, как и в обычных парах, они иногда нарушались ссорами и обидами. Григорий Александрович становился все более и более незаменимым советчиком по разным вопросам, да и чувства Екатерины оставались неизменными. Она по-прежнему горячо любила его и помногу писала к своему милому другу, иногда ревнуя его к делам, отвлекающим от нее. «Кукла, — обращалась она к Потемкину в один из августовских дней 1775 г., — или ты спесив, или ты сердит, что ни строки не вижу. Добро, душенька, накажу тебя, расцалую ужо. Мне кажется, ты отвык от меня. Целые сутки почти что не видала тебя…» «Кукла» — это новое обращение, появившееся в записочках Екатерины, оно ей, видимо, очень понравилось, и спустя несколько дней она снова пишет: «Кукла, я с концерта, на котором вы из памяти не выходили, пришла. Могу ли прийти к вам или нету, не знаю. Или изволишь ли ко мне пожаловать?»

Любовную идиллию, когда Екатерина пишет: «Боже мой, увижу ли я тебя сегодни? Как пусто, какая скука. Я политическое ваше собранье желаю быть везде, где хотят, а мне бы быть с тобою», постепенно начинают нарушать увеличивающиеся ссоры. Потемкин угрожает уйти от двора, отправиться в Запорожскую Сечь к казакам или в монастырь, покинуть императрицу. После одного из таких неприятных разговоров она увещевает фаворита: «Унимай свой гнев, Божок. Вздор несешь. Не бывать ни в Сечи, ни в монастыре». Но разлад между Потемкиным и Екатериной нарастает. Она старше его, мудрее, опытнее. Императрица старается уладить обиды. Екатерина просит своего милого Гришатку умерить «колобродство», гнев сменить на ласку, отказаться от споров и раздоров, «я взяла веревочку и с камнем, да навязала их на шею всем ссорам, да погрузила их в прорубь». «Я хочу ласки, да и ласки нежной, самой лучшей, — пишет любящая женщина. — А холодность глупая с глупой хандрой вместе не произведут, кроме гнева и досады. Дорого тебе стоило знатно молвить или “душенька” или “голубушка”. Неужто сердце твое молчит? Мое сердце, право, не молчит». И в другой цыдулке Екатерина просит Потемкина утихомириться, успокоиться: «И ведомо, пора жить душа в душу. Не мучь меня несносным обхождением, не увидишь холодность. Платить же ласкою за грубости не буду».

Почему Потемкин «колобродил»? Чего ему не хватало? Любовь императрицы, почести, должности, возможность участвовать в управлении империи — разве этого не достаточно? Бывает иногда во взаимоотношениях двух людей такая ситуация, когда один из них, не важно, мужчина или женщина, играет роль «недовольного». Его партнер вечно твердит о любви, всяческими способами доказывает свои слова, уговаривает и убеждает. «Недовольный» же наивно думает, что его капризы только разжигают страсть и будоражат чувства. Но он ошибается. Приходит время, и устаешь от ссор и претензий, демонстрации холодности и несносного обхождения. Тебе нужны ласка, спокойствие, условия, чтобы творить и созидать, а не тратить душевные силы на доказательство очевидного. Влечение исчезает, когда все чаще и чаще вместо признаний и нежных слов приходится слышать упреки. Страсть гаснет под холодностью взгляда, любовь остается в сердце, но сил и желания на убеждения уже не хочется тратить.

Екатерина мечтала о спокойных и ровных взаимоотношениях с Потемкиным, она готова быть рядом с ним, но терпеть его выходки становится все труднее и труднее. «Теперь, когда всякое слово беда, — пишет императрица в один из дней фавориту, — изволь сличить свои слова и поведение, когда говоришь, чтоб жить душа в душу и не иметь тайных мыслей. Сумазброда тебя милее нету, как безпокойство твое собственное и мое, а спокойствие есть для тебя чрезвычайное и несносное положение. Благодарность, которою я тебе обязана, не исчезла, ибо не проходило, чаю, время, в которое бы ты не получал о том знаки. Но притом и то правда, что дал мне способы царствовать, отнимаешь сил души моей, разтерзая ее непрестанно новыми и несносными человечеству выдумками. Сладкая позиция, за которую прошу объяснить: надлежит ли же благодарить или нет? Я думала всегда, что здоровье и покойные дни во что-нибудь же в свете почитают? Я бы знать хотела, где и то и другое с тобою быть может?»

Об одной из неприглядных сцен, происходивших между Екатериной и Потемкиным в это время, спустя годы рассказал своим детям Федор Ермолаевич Секретарев (его князь мальчиком взял из своего белорусского имения). «Мне случалось видеть, — говорил он, — как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали, и тряслась мебель. Они меня не стеснялись, потому что мне нередко приходилось видеть такие сцены; на меня они смотрели, как на ребенка, который ничего не понимает.

Однажды князь, рассердившись и хлопнув по своему обыкновению дверью, ушел, а императрица вся в слезах осталась глаз на глаз со мной в своей комнате. Я притаился и не смел промолвить слова. Очень мне жаль ее было: она горько плакала, рыдала даже, видеть ее плачущею для меня было невыносимо; я стоял, боясь пошевельнуться. Кажется, она прочла на лице моем участие к ней. Взглянув на меня своим добрым, почти заискивающим взором, она сказала мне: “Сходи, Федя, к нему, посмотри, что он делает; но не говори, что я тебя прислала”. Я вышел и, войдя в кабинет князя, где он сидел задумавшись, начал что-то убирать на столе. Увидя меня, он спросил: “Это она тебя прислала?” Сказав, что я пришел сам по себе, я опять начал что-то перекладывать на столе с места на место. “Она плачет?” — “Горько плачет, — отвечал я. — Разве вам не жаль ее? Ведь она будет нездорова”. На лице князя показалась досада. “Пусть ревет, она капризничает”, — проговорил он отрывисто. “Сходите к ней, помиритесь”, — упрашивал я смело, нисколько не опасаясь его гнева, и не знаю — задушевность ли моего детского голоса и искренность моего к ним обоим сочувствия, или сама собой прошла его горячка, но только он встал, велел мне остаться, а сам пошел на половину к государыне. Кажется, что согласие восстановилось, потому что во весь день лица князя и государыни были ясны, спокойны и веселы, и о размолвке не было помину».

Разрыв между Екатериной и Потемкиным становится неизбежным. Она еще уговаривает его в письмах, ждет ласкового и спокойного поведения, но все чаще звучат упреки в необоснованном недовольстве. Екатерина устала, страсть угасает под потоком объяснений: «Мучить тебя я не намерена», «Неблагодарность оказать я непривычна», «Христа ради выискивай способ, чтоб мы никогда не ссорились», «Пора быть порядочен. Я не горжусь, я не гневаюсь. Будь спокоен и дай мне покоя» и еще множество, множество слов.

Никто никогда не сможет назвать точную причину охлаждения Екатерины и ее разрыва с Потемкиным. Так сильно и страстно она не любила никого, столько признаний не слышал от нее ни один фаворит, и все же роман окончился. Загадку эту пытаются открыть многие: кто-то вам скажет, что Потемкину стало скучно при дворе, он хотел большего, стремился во вверенные его управлению присоединенные земли на юге России, чтобы реализовать предначертанное; может быть, причина — дочь Потемкина Елизавета, появившаяся на свет в 1775 г., но мать ее — не Екатерина; обязательно в одном из романов вы прочтете, что Екатерина — Клеопатра и Мессалина XVIII столетия и ее любвеобильность и страсть к мужчинам приводила ко все более частым сменам фаворитов, и с годами соответственно уменьшался их возраст. Несомненно, каждая версия имеет право на существование, вопрос только в ее доказуемости. Бывает и так в жизни: сильная, вспыхнувшая в миг страсть так же вдруг проходит, и ты уже не знаешь, почему этот человек, которого ты по-прежнему любишь и уважаешь, для тебя только близкий, доверенный друг, но не его желаешь видеть во внутренних покоях. Как часто мы пытаемся понять свое отношение к любимому человеку и проникнуть в его чувства, ошибаемся, уверяемся или остаемся в неведении. Все наши сомнения, переживания, радости и горести знакомы и сильным мира сего, только, быть может, они более решительны, свободны и имеют привычку следовать своим желаниям. Конечно, императрица Екатерина в силу своего высокого положения была желаема многими мужчинами, они видели в ней не только женщину, но в первую очередь возможность возвыситься и получить те или иные блага. Конечно, она пользовалась этой возможностью привлекать интересующих ее мужчин и реализовывать свою женскую фантазию. Строгая к своим подданным, нарушавшим установившиеся морально-этические нормы, она, как коронованная особа, была снисходительна к своим слабостям. Несомненно, что и Потемкин не был чужд женского общества, о его любвеобильности и многочисленных связях сохранилось немало исторических анекдотов и мемуаров современников. Но стоит ли их осуждать? Екатерина и Потемкин любили друг друга и сохранили нежную привязанность на многие годы, он вошел в число ближайших советников российской императрицы, и она смогла использовать заложенный в нем потенциал государственного деятеля на благо Отечеству. Нам остается только восхищаться великим чувством двух замечательных исторических персонажей прошлого России, чей союз оставил не только достижения в государственном строительстве, но и, что может быть не менее важно, красивую романтическую историю, изложенную пером императрицы Екатерины Великой.

В конце января 1776 г. Екатерина сближается со своим новым секретарем П.В. Завадовским, Потемкин в замешательстве: что его ждет? Неужели ему предстоит пережить трагедию отставного фаворита, удалиться от двора, испытать позор отставки, когда окружающие будут говорить о нем: «Вот некогда могущественный вельможа, бывший любимец государыни, а ныне отставной чиновник», потерять милость и щедроты императрицы? Думал ли он, что его сумасбродства привели к такой развязке? Себя, Екатерину или соперника винил Потемкин в прекращении многообещающего романа с императрицей? Сожалел ли о сказанном и сделанном сгоряча? Теперь он требует признаний Екатерины в незыблемости отношений, в сохранении любви и ласки. И она великодушна, она будет любить всегда своего милого, но теперь только как друга. Императрица терпеливо уговаривает Потемкина смириться и принять реальность, уверяет его, успокаивает. Только сейчас в посланиях Потемкина мы читаем о любви и его чувствах, испытываемых к Екатерине, но остается сомнение: не страх ли потерять ее водит пером князя?

Рукой Г.А. Потемкина …… Рукой Екатерины

Моя душа безценная, …… Знаю.

Ты знаешь, что я весь твой, …… Знаю, ведаю.

И у меня только ты одна. …… Правда.

Я по смерть тебе верен, …… Без сомненья.

и интересы твои мне нужны. Как по сей причине, так и по своему желанию, …… Верю.

мне всего приятнее …… Давно

твоя служба и употребление заранее моих способностей. Зделав что ни есть для меня, …… доказано.

право не раскаешься, …… Душой рада, да тупа.

а увидишь пользу. …… Яснее скажи.

В другом послании Потемкина Екатерине снова повторяется заочный диалог о любви и будущих отношениях двух некогда очень близких людей:

Рукой Г.А. Потемкина …… Рукой Екатерины

Позволь, голубушка, сказать …… Чем скорее, тем лучше.

последнее, чем, я думаю, наш …… Будь спокоен.

процесс и кончится. Не дивисись, …… Рука руку моет.

что я безпокоюсь в деле любви нашей. Сверх безсчетных благо …… Твердо и крепко.

деяний твоих ко мне, поместила …… Есть и будешь.

ты меня у себя на сердце. Я хочу …… Вижу и верю.

быть тут один преимущественно …… Душою рада.

всем прежним для того, что тебя …… Первое удовольствие.

никто так не любил; а как я дело …… Само собою придет.

твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро; чтоб ты придумывала все к моему утешению и в том бы находила себе отдохновение по трудах важных, коими ты занимаешься по своему высокому званию. Аминь. …… Дай успокоиться мыслям, дабы чувства действовать свободно могли; оне нежны, сами сыщут дорогу лучую. Конец ссоры. Аминь.


Но не сразу договорились Потемкин и Екатерина, всю весну 1776 г. продолжались ссоры, которые императрица очень тяжело переживала. «От Вашей светлости подобного бешенства ожидать надлежит, — возмущенно писала Екатерина после очередной выходки Потемкину в конце марта, — буде доказать Вам угодно в публике так, как и передо мною, сколь мало границы имеет Ваша необузданность. И конечно, сие будет неоспоримый знак Вашей ко мне неблагодарности, так как и малой Вашей ко мне привязанности, ибо оно противно как воле моей, так и несходственно с положением дел и состоянием персон». 21 марта императрица поздравила Потемкина с получением диплома на княжеское достоинство Священной Римской империи, и послала записку своему новому фавориту Завадовскому: «Буде ты пошел новую Светлость поздравить, Светлость примет ласково. Буде заперся, ни я, никто не привыкнет тебя видеть. Терпения недостает у тебя».

Каждый следующий фаворит после Потемкина должен был сразу понимать значение князя и его влияние на Екатерину, а если учесть, что почти всех мужчин императрицы вводил в ее покои сам светлейший, то его роль в придворной жизни и положение в государстве несоизмеримо возрастали с каждым последующим увлечением государыни.

Май 1776 г. — решающий месяц в жизни Потемкина. Екатерина, не переставая, увещевает своего милого друга в письмах, уговаривает, ей хватает терпения отвечать на все претензии и выходки Потемкина, лишь изредка она срывается на упреки и строгий тон возмущенной женщины.

«Прочтите с терпением мой ответ, ибо я без скуки прочитаю Ваши письмы, — ведет непрерывный диалог с Потемкиным Екатерина. — Вот Вам ответ на первую строку: Бог да простит Вам, по моему желанию, пустое отчаяние и бешенство не токмо, но и несправедливости, мне оказанные, ради причин, кои приписываешь и кои не инако, как приятны мне быть должны. Но буде можно, просим позабыть неприятное. Катарина (говорит о себе императрица в третьем лице. — Н.Б.) — никогда не была безчувственная. Она и теперь всей душою и сердцем к тебе привязана. Она иного тебе не говорила и, снося обиды и оскорбления (читай вчерашнее ея письмо), увидишь, что ты найдешь всегда, как ее желать можешь. Я не понимаю, почему называешь себя немилым и гадким, а меня милостивой ко всем, опричь тебя. Не прогневайся, сии суть три лжи. В милости по сю пору ты первый. Гадким и немилым едва быть ли можешь. Слово “омерзение” не токмо из тебя, но и из меня душу извлекает. Я не рождена для ненависти. Она не обитает в моей душе, я ее никогда не ощущала, не имею чести с ней знаться».

Терпение Екатерины неиссякаемо, и в ней все-таки остается любовь к этому необыкновенному человеку, которого она никак не хочет терять: «Я верю, что ты меня любишь, хотя и весьма часто и в разговорах твоих и следа нет любви. Верю для того, что я разборчива и справедлива, людей не сужу и по словам их тогда, когда вижу, что они не следуют здравому рассудку. Ты изволишь писать в разуме прошедшем, изволишь говорить “был, было”. А мои поступки во все дни приворотили лад на настоящее время. Кто более делает покой и спокойствие твое, как не я. Теперь слышу, что ты был доволен прошедшим временем, а тогда тебе казалось все мало. Но Бог простит, я не пеняю, отдаю тебе справедливость и скажу тебе, чего ты еще не слыхал: то есть, что, хотя ты меня оскорбил и досадил до бесконечности, но ненавидеть тебя никак не могу, а думаю, что с тех пор, что сие письмо начато и я тебя видела в полном уме и здравой памяти, то едва ли не пошло все по-старому. Лишь бы устоял в сем положении, а буде устоишь, то, право, баяться не будешь, милой друг, душа моя. Ты знаешь чувствительность моего сердца». Екатерина говорит о надежде, обещает свою привязанность надолго, она, как ласковая и нежная мать, увещевает усомнившегося в любви ребенка. Но решение ее бесповоротно — Завадовский остается при дворе.

В ответ на новые упреки и обиды Потемкина императрица снова садится за письмо, оно получается большим, несравненно больше тех, что были о любви. Она еще и еще раз отвечает на все колкости князя, уверяет в своей привязанности, успокаивает его, но твердо говорит о том, что прошлого не вернуть. Сколько времени она провела над листом бумаги: несколько часов, день, ночь, возвращалась ли к нему? Это письмо — ее боль, ее страдания, частичка ее души:

«Прочитала я тебе в угодность письмо твое и, прочитав его, не нашла следа речей твоих вчерашних, ни тех, кои говорены были после обеда, ни тех, кои я слышала вечеру. Сие меня не удивляет, ибо частые перемены в оных я обыкла видеть. Но возьми в рассуждение, кто из нас безпрерывно строит разлад и кто из нас непременно паки наводит лад, из чего заключение легко родиться может: кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет. Моим словам места нету, я знаю. Но, по крайней мере, всякий час делом самим показываю и доказываю все то и нету роду сентиментов в твою пользу, которых бы я не имела и не рада бы показать. Бога для опомнись, сличая мои поступки с твоими. Не в твоей ли воле уничтожить плевелы и не в твоей ли воле покрыть слабость, буде бы она место имела. От уважения, кое ты дашь или не дашь сему делу, зависит рассуждение и глупой публики.

Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страждет всячески от исполнения сей прозьбы. Плевелы тем самым утвердятся и только почтут меня притом слабою более, нежели с одной стороны. И совокуплю к тому несправедливость и гонение на невинного человека. Не требуй несправедливостей, закрой уши от наушник[ов], дай уважение моим словам. Покой наш возстановится. Буде горесть моя тебя трогает, отложи из ума и помышления твои от меня отдалиться. Ей-Богу, одно воображение сие для меня несносно, из чего еще утверждается, что моя к тебе привязанность сильнее твоей и, смело скажу, независима от происшествий..

Из моей комнаты и ниоткудова я тебя не изгоняла. В омерзении же век быть не можешь. Я стократно тебе сие повторяю и повторяла. Перестань беситца, зделай милость для того, чтобы мой характер мог вернуться к натуральной для него нежности. Впрочем, вы заставите меня умереть».

Потемкин понял, что Екатерина хочет сохранить его как друга, соратника, крупную политическую фигуру, он убедился в своей судьбе, навеки связавшей его с этой сильной и гордой женщиной.

В начале июня Екатерина пишет Потемкину: «Изволь сам сказать или написать к Елагину, чтоб сыскал и купил и устроил дом по твоей угодности». Она хотела приобрести для своего друга собственный дом, ведь до того времени он занимал покои в Зимнем дворце, теперь они предназначались для другого. Потемкин сначала хотел получить дом А.И. Бибикова в Москве, но Екатерина II, не желая так далеко отпускать от себя князя, покупает у графа К.Г. Разумовского Аничков дворец в Петербурге, некогда принадлежавший бывшему фавориту императрицы Елизаветы Петровны — Алексею Разумовскому.

До сих пор потемкинский период в судьбе этой жемчужины Петербурга — Аничкова дворца — был обозначен лишь именем в череде его владельцев.

Во время триумфального шествия Екатерины Алексеевны в Зимний дворец в знаменательный день дворцового переворота 28 июня 1762 г. конногвардейцы присоединились к ней именно между Аничковым дворцом и Казанским собором. Разве мог тогда юный Григорий Потемкин представить себе, что настанут времена, когда он будет рядом с императрицей, а этот великолепный дворец гостеприимно встретит его как нового хозяина?! Пожаловав дворец Потемкину 22 июня 1776 г. «в вечное и потомственное владение», императрица выделила еще 100 000 рублей для его ремонта и благоустройства.

Смирившийся со своим новым положением князь, несколько официально, поблагодарил Екатерину II. «По сообщению Ивана Перфильевича (Елагина. — Н.Б.), — говорится в послании Потемкина, — о пожаловании мне дома Аничковского я лобызаю ноги Ваши. Приношу наичувствительнейшую благодарность. Милосерднейшая мать, Бог, дав тебе все способы и силу, не дал, к моему несчастию, возможности знать сердца человеческие. Боже мой, внуши моей государыне и благодетельнице, сколько я ей благодарен, сколько предан и что жизнь моя в Ея службе».

Потемкин так и не сумел полюбить Аничков дворец, всегда напоминавший ему «смутные» дни в отношениях с императрицей. Тяжелые воспоминания, а также частые разъезды по делам государственного управления привели к тому, что Потемкин не жил постоянно в Аничковом дворце, изредка давая в нем и специально сооруженном Итальянском павильоне великолепные празднества. Тем не менее Потемкин поручил своему любимому архитектору И.Е. Старову переделать Аничков дворец в стиле классицизма и разбить английский сад. Потемкин был большим любителем парков и садов в пейзажном английском стиле. Состоявший при нем английский садовник Уильям Гульд организовывал их на юге Российской империи: в Екатеринославле, Херсоне, Николаеве, на пути следования императрицы в 1787 г.; в Петербурге в Таврическом и Аничковом дворцах, на Островках, в Осиновой роще; словом, везде, где вельможа устраивал усадьбы.

Стараниями Старова к Аничкову дворцу был пристроен Зимний сад и терраса, разобраны галереи и ограда, засыпана гавань и пруды. В усадьбе построили Итальянский дом с галереей (предназначенный для празднеств), театр и колоннаду. Екатерина, радуясь, что Потемкин согласился с пожалованием Аничкова дворца и остается при дворе в Петербурге, заботилась о ходе реконструкции новой резиденции князя. «Слышу я, что кровли на дом князя Потемкина свести не умеют, — говорится в одной из записок Екатерины, адресованной, по-видимому, к дворцовому чиновнику, — здесь и в моей службе плотниской мастер Валтер, сей человек зделал кровли на одной зале пятидесяти сажени длинника и девятнацать сажень поперечника».

Потемкин с головой погрузился в государственную деятельность, став проводником политического курса Екатерины II и ее ближайшим соратником. Уезжая из Петербурга на юг, он продал Аничков дворец и усадьбу, вероятно, в 1777—1778 гг., купцу Шемякину, тот некоторое время отдавал дворец внаймы торговцам, а павильон, где при Потемкине помещался театр, сдавал иностранным «комедиантам».

Решив наградить Потемкина за успехи в освоении Новороссии и Крыма, Екатерина II выкупила Аничков дворец и снова подарила его князю. В заботах государственной важности не забывал он свои обширные вотчины, дворцы, дома, наполняя их книгами, изысканной мебелью, редкими произведениями искусства. Бывая в Петербурге, Потемкин давал великолепные балы в Аничковом дворце, устраивал маскарады. Сохранившееся свидетельство очевидца бала 8 февраля 1779 г. позволяет представить великолепные галереи Аничкова дворца, обставленные тропическими растениями и цветами, украшенные висячими гирляндами и свечами. Большой любитель и ценитель музыки, Потемкин занял более ста музыкантов, которые инструментальной, духовой, роговой и вокальной музыкой сопровождали маскарад. Праздник удался: Екатерина II, двор и иностранные министры танцевали, играли в карты, ужинали — веселились от души.

Еще один маскарад в честь императрицы, запомнившийся всему Петербургу, устроил Потемкин в Аничковом дворце 27 февраля 1785 г. Именно здесь состоялся первый выход в свет шестнадцатилетней красавицы — Екатерины Федоровны Барятинской, пленившей сердце Потемкина в 1790 г. в военном лагере близ Бендер. «В вечеру, в 7-м часов Ея императорское величество, — зафиксировано в “Камер-фурьерском журнале”, — при свите дежурных фрейлин и кавалеров изволила выход иметь в Аничковский дворец к Его светлости князю Григорию Александровичу Потемкину в маскерад, почему Ея императорское величество изволила быть и в свите обретающиеся особы были ж в маскерадном платье». Екатерина II пробыла во дворце до 9 часов и в сопровождении дежурного генерал-адъютанта князя Репнина вернулась в Зимний дворец. Посетили потемкинский маскарад и цесаревич Павел Петрович с супругой, пробыв на час дольше императрицы.

Любопытным свидетельством того, как готовился костюмированный бал, являются скупые, но очень емкие, делопроизводственные бумаги домовой канцелярии Потемкина. В «Ведомости, сколько для маскераду в Аничковом доме забрано у разных людей материалов и вещей» подробно записано, сколько товаров и на какую сумму было куплено для угощения гостей. Это сахар, «кофий», чай, «шекелад», лимоны, сливки, горчица, перец, сыр (швейцарский, пармезан, голландский), «уксус ренский», масло «парванское», хлеб «пеклеванный и французский», кренделя, масло сливочное и многое другое.

Напитков было приобретено на 834 рубля 50 копеек. У купца Нечаева напрокат взяли посуду, часть мебели привезли из «Гаррисова дома» Потемкина, извозчик Панфилов доставил ельник на девяти возах, плотник Андрей Иванов сделал «подъезд и чюланы», другой плотник Дмитриев обил колоннаду холстом для размещения там лакеев. Для «топления печей» были приобретены березовые дрова на 95 рублей 80 копеек. Столы украшались голубыми лентами, тесьмой. Специально нанятые полотеры обработали полы воском в галерее и комнатах.

При исполнении разных должностей на маскараде находились заводские мастеровые, «военколлежские гребцы» и гвардейские солдаты на карауле. В документах домовой канцелярии даже сохранился список «официантов и лакеев господских, бывших в услужении во время бала и оратории в Аничковом доме». Всего прислуживало 26 официантов, взятых у Л.А. Нарышкина, князя В.В. Долгорукова, графа В.П. Мусина-Пушкина, А.Ф. Талызина; 20 лакеев, нанятых у тех же лиц, баронессы А.Б. Строгановой и собственных князя Потемкина.

Дворец засверкал новыми стеклами, натертыми до блеска полами, яркими гирляндами; с кухни доносились ароматные запахи свежего хлеба, кофе, напитков. Нанятые поденщики разгребли снег на дорожках вокруг дворца, «очистили театр (предназначавшийся для кухни. — Н.Б.) и в большом доме комнаты», соорудили «через речку мостик». Все было готово к приему императрицы и петербургского высшего света. Согласно смете на этот маскарад в Аничковом дворце Потемкин потратил 17 396 рублей. Интересно, что после маскарада обнаружилось, что часть посуды, взятой напрокат у купца Нечаева: шандалы (подсвечники), подносы, рюмки, стаканы, чашки, тарелки, чаши для пунша, были разбиты или «затеряны»; всего на 183 рубля.

В 1785 г. Потемкин, увлеченный строительством грандиозного Таврического дворца, продал Аничков дворец в казну. В материалах придворной канцелярии сохранились интересные сведения о переустройстве дворца в 1793 г., причем Екатерина II отдельно отметила, чтобы «домики», в которых проходили маскарады, не сдавались внаем.

Так закончилась романтическая история любви российской императрицы и ее милого друга Григория Александровича Потемкина. С этого времени он — первейший советник главы государства по всем вопросам, наперсник Екатерины, посвященный во все перипетии ее взаимоотношений с другими любимцами государыни. Все они были почтительны с князем, и часто послания ее сопровождались любезными письмами фаворитов.


Глава 8.

ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ

В XVIII в. Россия превратилась в одну из крупнейших держав с формой правления, определяемой как абсолютная монархия. Такая форма правления была характерна для ряда стран Европы этого периода: Австрии, Испании, Пруссии, Франции и др. Абсолютизм был всегда связан с нарастанием личностного начала в системе государственного управления. Императорская власть, вытесняя традиционные институты управления сословно-представительной монархии учреждениями, непосредственно подчиненными императору, создавала вместе с тем своего рода «дублирующую систему» — фаворитов, людей, близких к монарху и выполнявших его прямые указания как через руководство государственными учреждениями, так и непосредственно. Фаворитизм — это своего рода универсальная характеристика системы управления абсолютистского государства.

Расцвет абсолютизма в России неразрывно связан с именем Екатерины II. При ней происходит расширение территории Российской империи, совершенствуется законодательная база российского абсолютизма, осуществляется ряд важных государственных реформ. Осуществление государственной деятельности в эпоху «просвещенного абсолютизма» проходило в специфических формах, тесным образом связанных с отсутствием в России четкого разделения власти на законодательную, исполнительную и судебную. Формально главой государства являлся монарх, воплощавший в себе все три ветви власти. Наиболее полное и концентрированное выражение статуса власти царя как верховного главы дается во второй главе Соборного уложения 1649 г. «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать». Абсолютистские черты, приобретаемые монархией, в отождествлении власти и личности царя с государством. В условиях абсолютизма монархия, стремясь осуществить свою «цивилизаторскую» миссию, заключающуюся в дальнейшей централизации государства, постепенно реформирует аппарат управления, вводя во всех его звеньях, сверху донизу, систематическое разделение труда. При этом в государстве складывается иерархия учреждений и должностей, предусматривающая подчинение низших звеньев администрации высшим, а всей армии чиновников — абсолютному монарху, находящемуся наверху пирамиды власти.

Государственный деятель — это человек, в силу своего служебного положения способный и обязанный принимать решения, имеющие общегосударственное значение. В системе абсолютистского государства чем больше он приближен ко двору и лично к монарху, тем более он эффективен. Отсюда такое специфическое состояние, связанное с государственной деятельностью, как положение фаворита. Фаворит, как правило, находится в тесных личных отношениях с государем и в связи с этим получает возможность распоряжаться частью его неограниченной власти. Уже сам перевод французского слова «favori», «favorite» (от латинского favor — благосклонность), как любимец высокопоставленного лица, получающий выгоды и преимущества от высокого покровительства, отличает его от смысла слова «фаворитка» — любовница. Фаворитизм, таким образом, не обязательно состояние любовника. Это понятие значительно шире. Мы считаем, что фаворитизм является одним из существенных инструментов в системе государственного управления абсолютизма. Его следует определять как назначение на государственные посты и должности, исходя из личной заинтересованности монарха в деятельности того или иного человека. При этом фаворитизм — всегда нарушение общего принципа назначения на государственные должности.

Если формально при прохождении ступеней государственной службы действовали как писаные законы, в частности «Табель о рангах», так и неписаные, предусматривающие занятие должностей в зависимости от возраста, соотношения со служебной карьерой своих коллег, то фаворитизм был нарушением обычного прохождения службы. Вместе с тем он сам являлся принципом функционирования абсолютистского государства. Он не имел статусного характера, не предусматривался юридически. Следовательно, лица, пользующиеся такой властью, в данном случае не имели на нее формального права, и их положение было всегда нестабильно. Впрочем, это нарушение тоже регламентировалось обычаем, имело некоторые традиции. Фаворитизм — права немногих избранных — был тем самым исключением, которое лишь подтверждало обязательность служебных правил для остальных.

Исходя из этого, фаворит мог ограничиться устройством своих личных дел, представляя собой тип «случайного человека». В то же время, обладая определенными личными качествами: умением рисковать, политической интуицией, предприимчивостью и, наконец, стремлением служить царю и Отечеству, — фаворит мог осуществлять свою государственную деятельность, соотнося ее с объективными потребностями страны, и внести значительный вклад в реализацию политического курса.

Ярчайшим образцом такого типа фаворита — государственного деятеля можно считать Г.А. Потемкина, сумевшего успешно реализовать себя в государственной деятельности и оказавшего большое влияние на развитие и реформирование Российской империи второй половины XVIII в.

Г.А. Потемкин является достаточно характерной фигурой в ряду известных государственных деятелей XVIII в.: А.Д. Меншикова, Э. Бирона, А.И. Остермана, И.И. Шувалова и др. При всем личном своеобразии и человеческой неповторимости Потемкин в принципе укладывается в определенные политические традиции, связанные с осуществлением государственной деятельности фаворитом. Исполняемые им обязанности сложно разнести по конкретным сферам государственной деятельности. Занимая определенные посты, Потемкин в то же время участвовал в обсуждении и решении практически всех вопросов законодательства, внутренней и внешней политики, реформирования государственного аппарата и армии, создания Черноморского флота и т.п. По сути, он являлся вторым лицом в государстве, а по мнению некоторых биографов — даже соправителем императрицы.

Исторический опыт создал институт фаворитизма как часть государственного механизма, когда рядом с абсолютным монархом находился человек, облеченный особым доверием, занимавший почти все главные посты в государстве и связанный с правителем личными отношениями. Как любой абсолютный монарх, Екатерина считала, что эффективное царствование зависит в первую очередь от управителей, «и как все на свете держится людьми, то люди могут и управиться…». Она ничуть не сомневалась, что «в замечательных людях никогда не бывает недостатка, так как люди зависят от обстоятельств, а обстоятельства зависят от людей. Мне никогда не приходилось отыскивать людей, — говорила императрица, — но у меня всегда под рукой находились люди, которые мне служили и всегда служили хорошо. Кроме того, я по временам люблю новых людей: работа идет хорошо, когда они работают вместе и рядом с прежними». Апогей развития этой системы мы наблюдаем в последней четверти XVIII в., когда Потемкин, уже утратив место фаворита как такового, оставался фактически соправителем Екатерины на протяжении многих лет и не потерял ни одного своего поста. Некоторые объясняют это его тайным браком с Екатериной. Нельзя исключать влияние этого возможного фактора. Но нельзя забывать, что и с Григорием Орловым ее связывали достаточно сильные узы — десятилетняя связь и общий ребенок, но Орлов не достиг таких вершин в государстве. Скорее всего, сила личной привязанности Екатерины к Потемкину совпала с ее убежденностью в его способностях и незаменимости; ее уверенность укреплялась по мере раскрытия его всесторонней натуры. Действительно, неимоверно быстро прошедший ступени высших административных и военных должностей, делом доказавший свое соответствие им, выученный императрицей, Потемкин стал самой могущественной и влиятельной фигурой екатерининского времени.

4 февраля 1774 г. Григорий Потемкин прибыл в Царское Село. Начинается его сближение с Екатериной, о чем свидетельствует, например, письмо Д.И. Фонвизина к A.M. Обрескову: «Здесь у двора примечательно только то, что камергер А.С. Васильчиков выслан из дворца и генерал-поручик Потемкин пожалован генерал-адъютантом и в Преображенский полк подполковником». Об этом же новшестве, происшедшем в покоях императрицы, пишет мужу, новгородскому генерал-губернатору, Е.К. Сивере: «Новый генерал-адъютант дежурит постоянно вместо всех других… Говорят, он очень скромен и приятен».

Давнишний знакомый Потемкина поэт Василий Петров восторженной одой отозвался на пожалование Потемкину столь значимого при дворе генерал-адъютантского чина. Строки эти долгие годы были известны только специалистам, а теперь и вы можете познакомиться с традиционным для блестящего XVIII в. образчиком литературы, призванным воспевать доблести и таланты знаменитых личностей, героев («ироев») и знаменательные торжества:

* * *

Достоинства твои мы прежде почитали,

И славу имени готовились принесть,

Сбылося то, что мы усердно предвещали

Взведен Потемкин ты, тебя в достойну честь,

Возвышено твоей души великой свойство,

Военны подвиги и мужеско иройство.

* * *

Когда ты, отразив кичливого злодея,

Разсыпал стан его и ужас водворил,

Когда в Петрополь ты, победу ту имея,

Пришед, монархине Российской возвестил.

Дана верховныя старижи тебе держава,

Быстропарящая пустилась всюда Слава.

* * *

Обрадованная рекла тогда Россия:

«Сто крат блаженна я монархиня тобой,

Тобой возводятся предстатели такия,

Чтоб больше жиздимый распространить покой.

Мне добродетели сынов моих известны,

Сей истинный ирой, и друг при том нелестный».

* * *

Он свято соблюдет премудрые законы,

«И человеколюбие пребудет с ним.

Благодеяния низпослет милионы,

Под покровительством монархиня твоим.

Незлобив нрав его, душа Зефира тиша,

Он добродетель чтит других премногих выше».

* * *

Сие пророчество мы опытом узрели,

Для счастия наук, Потемкин, ты рожден,

И музы уж к тебе прибежище имели,

Любимец их тобой высоко награжден.

Не тем, что стоили труды его посильны,

Но тем, чем богатят щедроты преобильны.

* * *

Благополучия возшедшая планета!

Сияй к нам милостьми монаршими всегда.

Сего мы от тебя желаем ныне света,

Ко отвращению во обществе вреда.

Для счастья нашего твой век всего дороже,

Продли благополучие и жизнь его, о Боже!

С получением символического чина генерал-адъютанта Потемкин начинает открыто бывать во дворце, войдя в узкий круг самых доверенных людей Екатерины. Уже 7 марта Екатерина сообщает А.И. Бибикову, командированному для подавления Пугачевского восстания, о приближении к себе Потемкина, которого он хорошо знал: «Во-первых, скажу Вам весть новую: я прошедшего марта 1-го числа Григория Александровича Потемкина по его просьбе и желанию к себе взяла в генерал-адъютанты, а как он думает, что Вы, любя его, тем обрадуетеся, то сие к Вам и пишу. А кажется мне, что по его ко мне верности и заслугам немного для него сделала, но его о том удовольствие трудно описать. А я, глядя на него, веселюсь, что хотя одного человека совершенно довольного около себя вижу».

Двор пытается разгадать нового фаворита, понять, какой политики от него ожидать, надолго ли он, каков. Все обсуждают генерал-адъютанта, его внешность, манеры, поведение, поступки. Те, кто давно с ним знаком, сразу становятся любимы в обществе как возможные протеже. По сообщениям надежных информаторов, английский дипломат Гуннинг заметил в одной из своих депеш, что, «если рассматривать характер любимца императрицы, которому она, кажется, хочет доверить бразды правления, нужно бояться, что она кует себе цепи, от которых нелегко освободиться». Григорию Александровичу Потемкину с этого времени пришлось научиться жить на виду у множества людей, критически оценивавших каждый поступок, каждое слово, каждый взгляд вельможи.

Представитель прусского короля Фридриха Великого при дворе Екатерины II граф Сольмс 4 марта 1774 г. представил своему правительству подробный отчет о событиях жизни императрицы. Они, по его мнению, сильно осложняли принятие каких-либо важных политических решений в России: «…при дворе начинает разыгрываться новая сцена интриг и заговоров. Императрица назначила генерала Потемкина, недавно вернувшегося из армии, своим генерал-адъютантом, а это необыкновенное отличие служит вместе с тем признаком величайшей благосклонности, которую он должен наследовать от Орлова и Васильчикова. Потемкин высок ростом, хорошо сложен, но имеет неприятную наружность, так как сильно косит. Он известен за человека хитраго и злаго, и потому новый выбор императрицы не может встретить одобрения». Говоря о вхождении Потемкина в орбиту ближайших людей Екатерины, Сольмс опасается столкновений его с Орловыми и предполагает развитие ситуации: «Хотя теперь Орлов и не разчитывает уже на прежнюю благосклонность к нему императрицы, однако нет оснований предполагать, чтобы он желал разстаться со своим первенствующим значением, и так как новый любимец, по-видимому, настолько же честолюбив, насколько тщеславен, то надо думать, что эти два соперника согласятся разделить между собой влияние на дела». Наблюдая за двором со стороны, прусский дипломат не мог знать о действиях опытной в управлении Екатерины, которая сумела иначе решить вопрос между Потемкиным и Орловым.

Положение, занятое Г.А. Потемкиным при дворе, было совершенно особое, ни прежде, ни после никто не достигал подобных успехов. Это отмечали и современники князя: «Любимцы ее (Екатерины II. — Н.Б.) не имели до сего никакого важного значения в правительстве…» «Никогда еще ни при дворе, ни на поприще гражданском или военном, — писал французский посол граф Л.-Ф. Сегюр, — не было царедворца более великолепного и дикого, министра более предприимчивого и менее трудолюбивого, полководца более храброго и вместе нерешительного». Положение Потемкина не зависело от того, кто именно занимал в Зимнем дворце ближайшие апартаменты к внутренним покоям императрицы — А.П. Ермолов или А.Д. Ланской, A.M. Мамонтов или кто-то другой. Оно было основано прежде всего не на интимной связи, и потому было значительно серьезнее, прочнее и не прекращалось с окончанием фавора — оно коренилось как в согласии государственных идей и политических целей, так и в тождестве взглядов и намерений. Об этом писала и сама Екатерина: «У князя Потемкина были качества, встречающиеся весьма редко и отличавшия его между всеми другими: смелый ум, смелая душа, смелое сердце. Вот почему мы всегда понимали друг друга».

Так началась блистательная карьера Г.А. Потемкина, состоявшаяся благодаря его разносторонним способностям. Екатерина II сумела увидеть их и оценить. В марте 1774 г. Г.А. Потемкин получил чин генерал-адъютанта и был назначен подполковником Преображенского полка, в мае — членом высшего совещательного органа — Совета при высочайшем дворе, генерал-аншефом и вице-президентом Военной коллегии, в декабре награжден орденом Св. Андрея Первозванного, 10 июля 1775 г. возведен в графское достоинство, в 1776 г. пожалован в поручики Кавалергардского корпуса и 27 февраля того же года стал князем Священной Римской империи с титулом светлейшего.

Екатерина II очень довольна, когда удается порадовать своего любимца знаками государственных наград. «Здравствуй, миленький, и с Белым Орлом, и с двумя красными лентами, и с полосатым лоскутком, который, однако, милее прочих, ибо дело рук наших. Его же требовать можно как принадлежащий заслуге и храбрости», — веселится довольная императрица, поздравляя Потемкина с получением синей ленты польского ордена Белого Орла, двух красных лент орденов Св. Анны и Св. Александра Невского, носившихся через плечо, а полосатый лоскуток (черно-оранжевая ленточка) принадлежал к боевому ордену Св. Георгия 3-й степени, полученному Потемкиным еще в 1770 г. Боевые награды, говорит Екатерина, несоразмерно дороже, чем парадные награждения.

Назначение Потемкина подполковником Преображенского полка, полковником которого была сама Екатерина, показало двору, что это не временное увлечение императрицы, что Потемкин нечто более серьезное, чем один из фаворитов. «Все странною манерою идет, — сообщает графиня Е.М. Румянцева своему мужу, бывшему командиру Потемкина фельдмаршалу П.А. Румянцеву о переменах при дворе, — не так, как прежде, в публике сдержана благопристойность, так что и отмены никакой нету, а больше все старых менажируют, подполковничество гвардии их (Орловых. — Н.Б.) с ног срезало и доказывает, что он преодолел, потому что Алексей Григорьич здеся и в бытность его при нем определяется другой в полк. Григорий Александрыч теперь ту методу ведет, что сказывает, что во всех ищет дружбы… Граф Чернышев весьма смутен, ходит и твердит, что в Ерополец жить поедет… Я теперь считаю, что ежели Потемкин не отбоярит пяти братов, так опять им быть великим. Правда, что он умен и может взяться такою манерою, только для него один пункт тяжел, что великий князь не очень любит, и по сю пору с ним ничего не говорил, как и приехал из армии; да не мудрено это будет, вперед все сделается, сын с материю на такой ноге нонеча, что никогда так не бывали, он может к ней идти, коли хочет, и сам обо всем с нею говорить… И графа Панина состояние или кредит стал гораздо лучше; он нонеча так делался, что и мало ездил в эти дни, когда такая перемена делалася у двора и по наружности никакого виду, а Григорий Александрыч с ним очень хорошо…»

Екатерина Михайловна Румянцева, занимая должность обер-гофмейстерины при малом дворе наследника престола Павла Петровича, была прекрасно осведомлена в придворных интригах, и ее письма к мужу чем-то напоминают реляции о событиях военной кампании. Действительно, она показала, что Потемкин повел правильную политику при дворе — старается быть другом всем. И еще один урок придворной жизни дала ему сама Екатерина II: «Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить Кн[язю] Ор[лову] в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А есть ли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь. Вот те нравоученье: умен будешь — приимешь; неумно будет противуречить сему для того, что сущая правда». Потемкин понял — после своего назначения подполковником Преображенского полка он посетил своего предшественника Алексея Григорьевича Орлова, брата прежнего фаворита Григория, и беседовал с ним о делах полка. Уже 25 сентября 1774 г. в письме из Пизы, куда он отправился выполнять важнейшую государственную миссию по захвату самозванки Таракановой, Алексей Орлов одобрял меры, разработанные Потемкиным для восстановления состояния Преображенского полка, выказывал ему дружеские чувства, жаловался на плохое здоровье. Орловы должны были принять нового любимца императрицы, которого они давно и хорошо знали.

Особо доверяя Потемкину, Екатерина советовалась с ним при подготовке официальных писем к Орловым и ставила своего ближайшего помощника в известность о характере переписки: «Голубчик, при сем посылаю к вам письмо к графу Алексею Григорьевичу Орлову. Есть ли в ортографии есть ошибка, то прошу, поправя, где надобно, ко мне возвратить». Ровные отношения с Орловыми сохранил Потемкин и в последующие годы, когда уже занял крупные посты в государстве. 21 августа 1788 г. Алексей Орлов благодарил его за заботу о своем воспитаннике — внебрачном сыне Александре Чесменском (тот состоял в штате князя). «При сем случае, — продолжал герой екатерининских времен, — посылаю к вашей светлости лучшаго из моих кипрского вина двенадцать бутылок за печатею моею, которое я в бытность мою в Санкт-Петербурге обещал вашей светлости по приезде вашем в Москву… желаю от сердца моего оное употребить во здравие».

Приехав ко двору и вступив в покои императрицы, сумел Потемкин сблизиться и с графом Н.И. Паниным, поддержавшим его в противовес влиянию своих противников — Орловых и З.Г. Чернышева. Об этом свидетельствуют донесения иностранных дипломатов. Представитель прусского короля Фридриха Великого при дворе Екатерины II граф Сольмс, с каждым днем меняя свое впечатление от Потемкина, сообщал в своей депеше от 7 марта 1774 г.: «…перемена любимца, по-видимому, не тревожит Панина. Напротив того, мне кажется, он доволен ею и надеется извлечь из нее некоторые выгоды. Более того, он разсчитывает на то, что это событие повлечет за собою падение Орловых и уменьшит влияние князя Григория Григорьевича на императрицу… Пока еще Потемкин не имеет ни доверия, ни партии, ни друзей. Если для приобретения тех и других он будет придерживаться графа Панина, то скорее будет хорошо, чем дурно… Боюсь только, чтоб Потемкин, имеющий вообще репутацию лукаваго и злаго человека, не воспользовался бы добротою Панина». Ему вторит и английский дипломат Гуннинг: «Г. Потемкин продолжает поддерживать величайшую дружбу с г. Паниным».

Спустя несколько дней граф Сольмс окончательно убеждается в том, что Потемкин обладает небывалым влиянием на Екатерину и прочно вошел в политическую элиту: его правительство должно учитывать этот факт при подготовке каких-либо дипломатических проектов. 18 марта, комментируя произведение Потемкина в подполковники Преображенского полка, прусский представитель приходит к следующему заключению: «По-видимому, Потемкин сумеет извлечь пользу из расположения к нему императрицы и сделается самым влиятельным лицом в России. Молодость, ум и положительность доставят ему такое значение, каким не пользовался даже Орлов. Григорий Григорьевич будет скоро забыт, и вся фамилия Орловых ниспадет в общий уровень». А 24 марта Сольмс сообщает, что «они (Орловы. — Н.Б.) во всеуслышанье говорят, что уже утратили доверие и намерены совершенно удалиться от двора. Камергер Васильчиков очистил свое помещение во дворце, и теперь там по-прежнему будет собираться Совет. Князь Орлов также очищает свои покои во дворце, куда переселится новый любимец, помещавшийся до сих пор в дежурной генерал-адъютантской комнате».

Стране и сохранению государства в это время угрожает самое крупное социальное потрясение XVIII в. — восстание под предводительством Емельяна Пугачева, отличавшееся массовостью, большей организованностью, четко выраженными целями. Наряду с казаками в восстании приняли участие различные группы населения, каждая из которых преследовала свои цели: крестьяне и заводские рабочие Урала боролись против крепостного права, борьба нерусских народов Поволжья носила национально-освободительный характер. Антиправительственная пропаганда Пугачева находила отклик среди простого народа, положение которого было действительно тяжелым: несмотря на филантропические призывы Екатерины II к умеренности и терпимости, эксплуатация крестьян и работных людей на заводах с каждым годом становилась все невыносимее. В ходе восстания Пугачев, объявивший себя счастливо спасшимся императором Петром III, и его сторонники создавали органы управления, подобно существовавшим в России того времени, самозванец подписывал указы, составленные на манер царских, и жаловал своих приближенных дворянскими титулами, создавая, таким образом, параллельные государственным институты власти и иерархию чинов.

Волна восстания, сопровождавшаяся обильным кровопролитием и проявлениями варварства и вандализма, катилась по просторам Российской империи, наводя ужас на дворянское общество. Жертвами недовольных стали тысячи дворян, чиновников, священников, горожан, простых солдат, не подчинившихся самозванцу.

С первых же шагов своего возвышения Потемкин не только постоянно дежурит во дворце, но и становится единственным докладчиком по военным делам. По его рекомендации против Пугачева в Оренбург Екатерина все-таки отправляет А.В. Суворова; Потемкин же советует ей обратить внимание на тех или иных способных людей, которых знает по действующей армии. Екатерина писала ему: «Батинька, пошлите повеление в обои армии, чтобы, оставя самое нужное число генералов при войсках для возвращения полков в Русь (после заключения мира с Турцией. — Н.Б.), прочие генералы-поручики и генералы-майоры ехали каждый из тех, коим повелено быть при дивизии Казанской, Нижегородской, Московской и прочих бунтом зараженных мест… и чтоб каждый из них взял с собой невеликий эскорт и везде бы объявляли, что войска идут за ними…» Это должно было внушить надежду сторонникам стабильности и самодержавной власти и страх сочувствующим самозванцу Пугачеву.

Самое деятельное участие принял Потемкин в назначении П.И. Панина в «спасители отечества» летом 1774 г., когда стране угрожало восстание Емельяна Пугачева. Считаясь с влиянием Н.И. Панина, он с его помощью рассчитывал еще более укрепить свое положение при дворе. Уже 7 марта Павел Панин в ответ на сообщение своего племянника князя А.Б. Куракина о фаворе Потемкина, высказывает мнение о неординарности нового любимца императрицы и предполагает, «что сей новый актер станет ролю свою играть с великой живностью и со многими переменами, если только утвердится». Потемкин, несомненно, прилагал все усилия к тому, чтобы занять ведущее место в системе власти, участвовать во внутренней и внешней политике и активно влиять на разработку и реализацию важных государственных проектов. 9 апреля 1774 г. скончался А.И. Бибиков, и войска, действовавшие против Пугачева, остались без начальника, в то время как бунт, охвативший всю заволжскую сторону, начал принимать все более и более грозные размеры. Перед этим П.А. Румянцев ослушался приказа Военной коллегии и не отпустил из армии А.В. Суворова под предлогом того, что тот находился «на посту в лице неприятеля». В начале июля 1774 г. Екатерина решилась поручить начальство князю П.М. Голицину, но курьер, ехавший с этим приказом, был остановлен в Нижнем Новгороде по причине небезопасности дороги.

Тем временем обстановка накалялась, пугачевщина грозила захватить все большие территории. В этих трудных обстоятельствах Екатерина решила собрать чрезвычайное заседание Совета при высочайшем дворе, членом которого уже стал Потемкин. Письмо графа Никиты Ивановича Панина своему брату Павлу в Москву живописует это заседание. Открылось оно заявлением самой императрицы о решении принять личное начальство над войсками и ехать «для спасения Москвы и внутренности империи». «Безмолвие между нами было великое, — пишет Никита Панин. — Государыня ко мне одному обратилась и с большим вынужденней требовала, чтоб я ей сказал, хорошо или дурно она сие сделает. Мой ответ был, что не только не хорошо, но и бедственно в рассуждении целости всей Империи…» Граф Панин сказал, что волнение «презрительной черни» не заслуживает столь решительных мер. Желание Екатерины поддержал Потемкин. Панин решился на следующий шаг для отвращения императрицы от ее решения. «После обеда, — продолжает Никита Панин, — взял новаго фаворита особенно и, облича дерзость его мыслей, которой ни лета, ни практика ему не могут дозволить, и повтори резоны, мною сказанные, угрожающие разрушением Империи, объявил ему, что на отвращение сего я решился ехать против Пугачева или ответствовать за тебя… Вот, мой любезный друг, каковым образом жребий твой решился». Панин-старший поспешил известить брата о его назначении, сообщив ему эту новость как решенное дело. Тем не менее Екатерина еще не отказалась от идеи ехать самой в Москву, видимо, Панин выставил определенные условия назначения своего брата во главе войск, вызывавшие у нее настороженность и опасения. Свидетельством этого является ее письмо к Потемкину, где звучит обеспокоенность далеко идущими планами Панина: «Увидишь, голубчик, из приложенных при сем штук, что господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельною властию в лучшей части империи…» Но Потемкин находит выход: он предлагает перехватить у Панина инициативу выдвижения его брата, и 29 июля 1774 г., в тот самый день, когда Екатерина подписывает полномочия Панину, направляет ему письмо. Потемкин напоминает генералу об их беседе в январе в Москве, когда Петр Панин говорил о своем желании «охотно принять команду войск, отряженных против бунтовщика и государственного злодея Пугачова», и сообщает, что именно он рекомендовал его императрице, а Н.И. Панин подтвердил желание своего брата. В этом же письме Потемкин предлагает не только помощь в политическом решении вопроса, но и напоминает о своих возможностях: «Ежели я найдусь к чему ни есть вам потребен, не щадите меня: я всякое ваше приказание с охотою исполню».

Реакция Екатерины и противодействие Потемкина не остались незамеченными для Н.И. Панина. Вслед за письмом фаворита он посылает тревожное сообщение брату, где пишет, что необходимость прибегнуть к его помощи против Пугачева воспринимается «внутренно крайним и чувствительным себе уничтожением, и следовательно, разстроганное сим чувствие обратилось все против меня…». Никита Панин высказывает недоумение изменением отношения к нему Потемкина, совсем недавно искавшего дружбу, но опытный политик видит в этом желание фаворита стать самостоятельной политической фигурой: «…а тот, которому бы надобно было мне служить подпорою уже от некотораго времени, забыл все свои предо мною обеты, и хотя, как я думаю, не сделался мне еще врагом, но по последней мере по рвению своего высокомерия и надменности оставил меня так, как и многих других, в которых увидел он, что более ему нет собственной нужды». Никита Панин чувствует угрозу своему положению при дворе с усилением влияния Потемкина. Возлюбленный Екатерины постепенно осваивался при дворе, подбирал команду верных сторонников, создавал себе придворную партию, которая стала бы гарантом его самостоятельности и независимости как политического деятеля. «Я уверен, мой любезный друг, — заключает он в письме в Москву с описанием назначения Павла, — что ты собственным своим прорицанием уже довольно постигнешь, в каком критическом положении я теперь и как очевидно извлекают меня из участвования в твоем деле, как будто бы в возмездие тому, что крайность привела к употреблению тебя, а из сего выходит самое притеснение и всем моим делам…»

При общих распоряжениях по усмирению Пугачевского бунта не забыты были и косвенные средства: два агента были посланы по непосредственному распоряжению Потемкина в Оренбург со значительной суммой денег. После решительного сражения Михельсона с мятежниками казачьи атаманы арестовали самозванца и выдали его отряду правительственных войск. С поимкой Пугачева восстание быстро угасло. Екатерина смогла убедиться в правильности своего выбора: Потемкин не только оказал ей должную помощь в скорейшем подавлении восстания, но и сумел нейтрализовать братьев Паниных. Их последующая переписка свидетельствует о постепенном охлаждении между Паниными и Потемкиным, чье положение к этому времени значительно укрепилось.

Докладные записки Потемкина этого периода на имя Екатерины с ее собственноручными резолюциями свидетельствуют о его большой осведомленности и участии в мероприятиях по поводу волнений в крестьянском сословии, в раздаче наград лицам, отличившимся во время подавления Пугачевского восстания. Имея большой опыт работы с депутатами-«иноверцами», Потемкин и тут хлопотал о назначении наград и льгот некоторым «инородцам» по аттестациям покойного генерала Бибикова и генералитета, причем на все предложения Потемкина императрица дала положительные резолюции.

Потемкин как наиболее приближенное лицо к Екатерине II был посвящен в секретные дела, связанные со следствием по восстанию Пугачева: он знакомился с материалами Казанской тайной комиссии, и императрица требовала от него не только высказывания своего мнения, но и действий. Пленный пугачевец, назвавшийся Мамаевым, заявил на допросе поручику Г.Р. Державину, что яицкие казаки послали в Петербург доверенных людей с ядом, чтобы отравить Екатерину и наследника Павла Петровича с женой. Императрица писала своему фавориту и советнику по этому поводу: «Я думаю, что гора родила мышь. Однако есть ли где сих шалунов отыскать должно, то чаю здесь, в Царском Селе… А приметы при сем посылаю». К этому же мнению пришел и Потемкин, сообщавший генерал-прокурору Сената князю А.А. Вяземскому (первому министру правительства Екатерины II) о своих планах в отношении опасных слухов, связанных с серьезнейшим политическим преступлением — покушением на жизнь членов императорского дома: «Мне кажется, что это не новое и, хотя больше на вздор, нежели на дело походит, однако ж в столь важнейшем пункте, как драгоценному здоровью касающемуся, не худо сделать строгое изыскание, что я здесь произвесть не оставлю».

Еще 10 мая Гуннинг доносил в Лондон: «Потемкин действительно приобрел гораздо больше власти, чем кто-либо из его предшественников». К великому удивлению большинства членов Совета при высочайшем дворе, куда входили самые важные лица империи, имевшие чины 1-го и 2-го классов (согласно «Табели о рангах»): граф Н.И. Панин, оба князя A.M. Голицины, граф З.Г. Чернышев, граф К.Г. Разумовский, князь Г.Г. Орлов, князь А.А. Вяземский, Потемкин занял место среди них. Когда он первый раз появился в Совете, 5 мая, у него был еще чин 3-го класса, но уже 30 мая 1774 г. последовал указ о назначении его вице-президентом Военной коллегии с чином генерал-аншефа. Хорошо осведомленный Гуннинг спешит донести в Лондон 21 июня: «Генерал Потемкин присоединен к графу Захару Чернышеву в Военный департамент. Это такой большой удар, нанесенный последнему…», причем дипломат считал именно Чернышева главной пружиной всех придворных интриг.

Потемкин сам просит Екатерину доверить ему какую-нибудь работу в Совете, и она находит повод: «Миленький, как ты мне анамнесь говорил, чтоб я тебя с чем-нибудь послала в Совет сегодни, то я заготовила записку, которую надлежит вручить кн. Вяземскому. Итак, есть ли идти хочешь, то будь готов в двенадцать часов или около того».

Первоначально Совет при высочайшем дворе был учрежден в 1768 г. Екатериной II для решения всех дел, связанных с начавшейся русско-турецкой войной. Собрания Совета обычно проходили два раза в неделю и чаще, по мере надобности. Каждый член по вверенной ему части должен был предлагать к рассуждению нужное по обстоятельствам, а прочие члены должны были «оговаривать предложенное своими мнениями и суждениями, не перебивая один другому речь и начиная в подавании голосов обыкновенно с младших членов, а при разсуждении, как кому придет мысль». В Совете, особенно в первое время его существования, довольно часто присутствовала сама императрица, а также присылала собственноручные записки, выражавшие ее волю или обращавшие внимание членов Совета на определенный интересующий ее вопрос. Совет являлся только совещательным органом, не имевшим никакой исполнительной власти, но выполнение его постановлений возлагалось на разные правительственные места и лица, причем те были обязаны сообщать о результатах.

Поступавшие в Совет бумаги разделялись на два разряда: одни для сведения, другие непосредственно для обсуждения. Последние поступали в Совет от разных учреждений или чиновников и касались всех наиболее важных вопросов внутренней и внешней политики России. По ходу обсуждения и принятия решений составлялись протоколы, которые в отсутствие Екатерины в Совете подносились ей на высочайшее рассмотрение.

Совет не принимал участия в разработке важнейших законодательных актов, но тем не менее они ему предъявлялись и принимались благожелательно. Таким образом, Совет занимался в основном текущими административными делами, и целью совещаний являлось осведомление административной верхушки о важнейших событиях и соотношение действий учреждений и должностных лиц.

Как свидетельствуют протоколы Совета, Потемкин неоднократно участвовал в прениях и высказывал свои предложения по вопросам размещения войск в Крыму, финансового управления, дипломатических отношений России с Турцией после заключения Кючук-Кайнарджийского мира. О заслугах Потемкина в заключении мира с Турцией двенадцать лет спустя вспоминала Екатерина II в беседе со статс-секретарем А.В. Храповицким: «Кн[язь] Вяземский, гр[аф] За[хар] Чернышев и Н.И. Панин во все время войны разные делали препятствия и остановки; решиться было должно дать полную мочь г[рафу] Румянцеву, и тем кончилась война. Много умом и советом помог к[нязь] Г.А. Потемкин. Он до бесконечности верен, и тогда-то досталось Чернышеву, Вяземскому, Панину…»

Потемкин был хорошо осведомлен о ходе переговоров с Турцией благодаря письмам своего армейского приятеля генерал-поручика Николая Васильевича Репнина. Его послания настолько насыщены информацией, что, по его словам, «церемониально уже негде кончить, места не осталось, а люблю Вас искренно»; старинный приятель мог позволить именовать могущественного фаворита «мой друг сердечной». 15 сентября 1774 г. Репнин сообщал из Фокшан, что по прибытии застал фельдмаршала Румянцева и его помощников больными лихорадками и горячками, которыми славился южный климат в XVIII в., да так сильно, что «из всего города сделалась больница». Наряду с описанием состояния дел, связанных с заключением 10 июля Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией и завершением посольства, Репнин сообщает, что проездом через Тулу «купил Вам, то есть шефу драгунскому, ефес палашной, а козаку запорожскому (Потемкин получил титул гетмана Запорожской Сечи, реорганизованной спустя несколько лет. — Н.Б.) Григорию Потемкину огниво, так нужную казаку вещь»; кроме этого приятель «из любопытства» посылал Потемкину из Севска чубуки из говяжьих костей, глиняные трубки, платок и мешок для табака — все это изготовляли жившие там пленные турки.

Преданный товарищ, храбрый военачальник, способный политик, талантливый государственный деятель — именно в Потемкине Екатерина нашла столь необходимое ей сочетание ума и верности. В письмах к нему и ко многим своим корреспондентам императрица не переставала восхищаться деловыми качествами своего любимца, его фантазии и инициативе, творческому подходу в решении тех или иных вопросов. «Генерал, у меня голова кружится от вашего проекта, — писала Екатерина однажды Потемкину. — Вы не будете иметь никакого покоя от меня после праздников, пока не изложите ваших идей на письме. Вы человек очаровательный и единственный; я вас люблю и ценю от всего моего сердца».

25 октября 1774 г. Совет при высочайшем дворе рассуждал по представлению Потемкина о местах, где необходимо расположить остающиеся в Крыму войска второй армии «для содержания татар в страхе», и счел нужным оставить 3 тысячи в Еникале и Керчи, а прочие расположить в Таганроге. Следующее заседание по этому вопросу состоялось 1 декабря, и в целях побуждения Турции к выполнению трактата «рассуждено» было, опять же по представлению Потемкина, расположить остающиеся около Крыма войска второй армии на зиму в новороссийских селениях. Участвовал Потемкин и в обсуждении реляций генерал-фельдмаршала графа П.А. Румянцева о полученных им сведениях, касающихся до военных приготовлений Порты Оттоманской против венского двора, а также министерских депеш. При рассмотрении 11 мая 1775 г. реляций Румянцева о неизбежной потери части денег, причитающихся России от Порты, в случае их перевода через Голландию, Потемкин представлял, «что лучше было бы оставить сии деньги для обращения в торговле, нежели отправлять теперь отсюда наши товары, и особливо железо, которое за всем облегчением дорого стоить будет, не зная еще точно, что из них там (в Порте. — Н.Б.) нужнее и потому выгоднее продано быть может, и, что отправляя в таком случае суда наши в Константинополь пустыми или с малым числом товаров, можно будет и на них отвезть несколько турецких пленных». Совет принял решение поручить А.А. Вяземскому рассмотреть этот вопрос более подробно, чтобы оставить хотя бы половину денег для торговли, а затем доложить императрице.

Участие Потемкина в реальном государственном управлении в 1774–1776 гг. контролировалось и регулировалось непосредственно самой Екатериной. Среди множества любовных записочек этого периода встречаются лаконичные замечания или указания императрицы, поручения, связанные не только с его прямыми обязанностями, но и дающие ему своеобразные уроки управления, поощряющие его инициативу. «Возись с полком, возись с офицерами сегодня целый день, — пишет ему Екатерина в марте 1774 г. и продолжает уже о личном, — а я знаю, что буду делать: я буду думать об чем? Для вирши скажешь: об нем». В другой записочке указание на неизвестное письмо Потемкина, в котором Екатерина «об Обрезкове все вычернила, а только оставила то, чтоб с канцелярией остался в фельдмаршалской диспозиции». (A.M. Обресков принимал деятельное участие в Фокшанском конгрессе. Когда Румянцев получил полномочия на ведение переговоров, он медлил с приездом и опоздал в деревушку Кючук-Кайнарджи, где был подписан мирный договор.) Коротенькое послание Екатерины: «Посылаю вам бумаги, которые вы желаете. Интерес, который вы к ним проявляете, может причинить мне лишь радость» — говорит о том, что она всячески поощряла желание Потемкина помогать ей и участвовать в решении насущных вопросов государственного управления. Однако фаворит все более и более времени уделял делам, что не раз служило помехой свиданиям. Об этом несколько записочек раздосадованной Екатерины: «Я искала к тебе проход, но столько гайдуков и лакей нашла на пути, что покинула таковое предприятие к вышнему моему сожалению…», и в другой раз: «Сердце мое, я пришла к вам, но, увидав в двери спину секретаря или унтер-офицера, убежала со всех ног. Все же люблю вас от всей души».

Фаворит и даже, возможно, тайный муж для Екатерины четко отделялся от чиновника, которому она, иногда и в достаточно резкой форме, давала уроки государственной деятельности и четкие рекомендации в решении тех или иных вопросов внутренней политики. Именно этим объясняется своеобразие ее посланий Потемкину. Недаром она называла его своим лучшим «выучеником». Одно из писем Екатерины II накануне награждения Потемкина орденом Св. Александра Невского (21.04.1774 г.) начинается обращением: «Миленький, здравствуй. Надобно правду сказать, куда как мы оба друг к другу ласковы», а затем уже о делах: «При сем прилагаю записки, кои я сегодни заготовила для объявления сего же дня. Прошу их ко мне возвратить, есть ли в них не найдешь, чего поправить. А есть ли что переменить находишь, напиши, милуша, душа моя». Упоминаемые документы относились, по-видимому, к заседанию Государственного Совета, состоявшемуся 24 апреля, где заслушалась реляция Бибикова об успехах правительственных войск и рапорт генерал-поручика князя Ф.Ф. Щербатова о смерти Бибикова и о принятии им команды. А вот и наставление государыни, основанное на житейском опыте и вызванное, вероятно, каким-либо неудачным высказыванием или поступком Потемкина: «Великие дела может исправлять человек, дух которого никакое дело потревожить не может. Меньше говори, будучи пьян. Нимало не сердись, когда кушаешь. Спечи дело, кое спеет трудно. Принимай великодушно, что дурак сделал».

Анализируя послания Екатерины к Потемкину за 1774–1777 гг., создается впечатление, что он не только выполнял свои обязанности по полученным должностям, но и являлся фактически личным секретарем императрицы, занимаясь ее различными деловыми поручениями. Посылая Потемкина в Совет, она давала ему распоряжения о передаче своих записок обер-прокурору Сената А.А. Вяземскому, изучении докладов Казанской тайной комиссии, советовалась по назначениям в Синоде, памятуя о работе Потемкина в этом учреждении; он участвовал в подготовке манифеста, объявлявшего «о преступлениях казака Пугачева» и манифеста о Мировиче. К этим манифестам относится резкая записка, в которой Екатерина отчитывает Потемкина за промедление в работе: «…понеже двенадцатый час, но не имели в возвращении окончания Манифеста, следственно, не успеют его переписывать, ни прочесть в Совете. И посему он остановит еще на несколько дней других. И до того дня, буде начертания наши угодны, просим о возвращении. Буде неугодны — о поправлении». В работе не должно быть промедления, он должен все успевать и на должном уровне, ведь сама Екатерина, начиная с раннего утра, занималась вопросами управления государства. Причем императрица должна была вникать абсолютно во все и не терпела, даже от близкого человека, когда что-либо оставалось вне ее поля зрения. Она писала фавориту в конце 1774 г.: «А репортиции без меня и, не показав мне, выпустить не должно… Да и ни один шеф Военной коллегии сие делать не мог. Я тебя люблю, а репортиции прошу казать». Екатерина не безрассудная женщина, выполняющая все предложения фаворита, она самодержавная монархиня, и ее решение должно быть единственным и окончательным.

Еще один пример практического «обучения» можно найти в переписке Екатерины и Потемкина. В марте 1775 г. императрица назначает родственников фаворита — братьев Михаила и Павла Сергеевичей Потемкиных — «для исследования и щета соляных дел». Соль была важной статьей дохода государственной казны. Военные расходы на борьбу с Портой и разорение губерний, охваченных пугачевским восстанием, привели к серьезному напряжению финансов России. И все же Екатерина решила сделать «подарок» населению, сбавив цену с продаваемой соли. Изучить состояние дел и было поручено братьям Потемкиным. Далее, как можно предполагать, сам Потемкин составил указ (он не сохранился), касающийся разбора злоупотреблений, связанных с солью, но он был критично оценен Екатериной: «…указ о соляном разбирательстве весьма пространен. Это первый его порок. Другой есть то, что дело еще до кончания века не кончится тем обрядом, и столько винных по всей империи сыщем, что более будет крика, нежели добра… И так, дабы добро зделано было, а вред, колико возможно, отвращен был, мое мнение есть указ переписать коротче и просто сказать, что как мое желание есть видеть устройство и порядок во всех частях и доходах и того для…» В заключение императрица сообщает, что поручила А.А. Вяземскому составить указ по этому вопросу и, по получении его проекта, «…который мне понравится, того и подпишу, или же из обеих сочиню своим лаконическим и нервезным штилем, в котором обыкновенно более дела, нежели слов». Как ни любит, как ни ценит Екатерина Потемкина, она ясно дает ему понять, что в делах государственных ему не будет послабления. Он должен совершенствовать свои способности и стремиться как можно лучше и организованнее исполнять порученные дела, превнося при этом свои инициативы и предложения. Но Потемкин, несмотря на преподанный урок, настаивал на своем варианте указа, где, по словам Екатерины, было некое «противуречие»; на это Екатерина довольно резко отвечала: «Прошу, написав указ порядочно, прислать к моему подписанию и притом перестать меня бранить и ругать тогда, когда я сие не заслуживаю». Последнюю точку в споре поставила императрица, издав 21 апреля 1775 г. указ о ставке «с продажи соли, с каждого пуда по 5 копеек», а накануне она велела Потемкину больше не возвращаться к этому вопросу.

Принимал участие Григорий Потемкин и в подготовке «Учреждения для управления губерний» — крупного и значительного законодательного акта екатерининского времени. Восстание Пугачева и его стремительное распространение по России показали несовершенство губернского управления, и всю весну и лето 1775 г. Екатерина работала над губернской реформой, привлекая к этому труду многих заинтересованных и опытных государственных деятелей. В числе них был и наш герой, которому в дальнейшей работе пришлось заниматься и непосредственной организацией местного управления на основе «Учреждения о губерниях». Уже на последнем этапе подготовки этого государственного акта Екатерине особенно важно было мнение фаворита, она писала: «Просим и молим при каждой статье поставить крестик таковой +, и сие значить будет апробацию вашу. Выключение же статьи просим означивать тако — #. Переменение же статьи просим прописать точно». Но императрица, вопреки мнению многих, не беспрекословно подчинялась воле Потемкина. Не он властвовал над ней, а Екатерина была абсолютной монархиней, самодержицей Всероссийской; ни один государь, стоявший во главе империи, никогда не отдавал своей власти фаворитам, они лишь позволяли пользоваться близостью к монарху. Получив от Потемкина бумаги по губернской реформе с его пометками и ознакомившись с его замечаниями, Екатерина поступает так, как считает необходимым: «вторые бумаги, касательно губерний, я тоже читала и об оном приказала с тобою объясниться, ибо число жителей по уездам некоторым вышло из прилагаемой препорции. Луче оные, то есть уезды, умножить».

Во время торжеств в Москве по случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира Потемкин получил знаменательную должность — он был назначен руководить Оружейной палатой в Кремле. 24 января 1775 г. состоялся указ о поручении «в главное смотрение» Потемкину «производимый разбор в Мастерской Оружейной палате». Вполне возможно, что назначение фаворита на этот пост носило парадный характер, но Екатерина прекрасно знала об увлечении Потемкина старинными вещами и редкими книгами. Князь был широко образованным человеком, знал несколько языков, увлекался музыкой, поэзией, философией; он был знаком и помогал многим деятелям культуры, литературы, искусства. В одном из писем Екатерина (наверное, после посещения 6 апреля 1775 г. Патриаршего дома, «где бывает мироварение») предлагает Потемкину: «Батинька, я тринадцать лет назад приказала Коллегии экономии, чтоб все, что мироварению надлежит, зделать серебряное. И теперь вижу, что варят в серебре, а понесут в церемонии всенародно миро в оловянных премерзких сосудах. Пришло мне на ум на сей случай: пока поспеют серебряные, не можно ли дать взаймы из Мастерской или Оружейной кувшины серебряные, но с тем, чтоб опять поставлены были в Грановитую к праздникам мирного торжества? И буде мысль моя Вам нравиться, прикажи по ней исполнить, слышишь, душа».

Торжества в Москве, посвященные подписанному 10 июля 1774 г. в болгарской деревушке Кючук-Кайнарджа мирному договору, должны были поставить Екатерину II в ряд чтимых народом законных монархов, действовавших на славу России. Мир с Портой Оттоманской закреплял новую расстановку сил на международной арене, увеличивая роль и влияние России на европейские дела. Значение этого события подчеркивала пышная церемония, продолжавшаяся несколько дней. Екатерина и весь двор заблаговременно прибыли в Москву и проводили время в работе, поездках, развлечениях. Московский генерал-губернатор князь Михаил Никитич Волконский почти каждый день докладывал императрице посредством «полицейских записок», часто через Григория Потемкина, о малейших происшествиях, случавшихся в эти дни в городе: 23 мая 1775 г. загорелась кровля на доме сенатора Маслова из-за искры, выскочившей из трубы; 23 и 24 мая вдруг пошел снег и покрыл все кровли, ударил небольшой мороз, но «болыпева вреда цвету не зделано», однако уже 25 мая ночью мороз «на деревьях цвет побил, мало нынешной год яблок будет»; 2 июня ночью в доме княгини Гагариной за Никитскими воротами в людских покоях от «небрежения поставленной пред образом лампады сделался пожар». Но в большинстве писем Потемкину говорится, что в городе, слава Богу, все спокойно, и приложенные «полицейские записки» должны проинформировать фаворита и императрицу о благополучном состоянии древней столицы и хорошей организации городского управления.

Во время отъезда императрицы в село Тайнинское в Москве случилось неприятное происшествие. О нем 19 мая генерал-прокурор Сената А.А. Вяземский известил письмом Григория Потемкина и просил передать приложенную реляцию Екатерине. Что же так обеспокоило высоких чиновников? По отъезде императрицы «один сумасшедший надворный советник Рогов» зашел в Московскую контору Синода и «писал странные указы». Вяземский был уверен в безумии этого человека, но проступок слишком серьезен — покушение на абсолютное право государыни издавать указы, а в те времена политический сыск работал очень тщательно, и по малейшему подозрению заводилось дело. В связи с этим Вяземский сообщает ближайшему к императрице человеку — Потемкину — о своих действиях: с Рогова и регистратора, видевшего «указы», взята подписка о неразглашении, приказано «сведать» у жены и слуги провинившегося, с кем он знаком и кто к нему «хаживал». На следующий день в 10 часов поутру московский генерал-губернатор князь М.Н. Волконский сообщил Григорию Потемкину, что знает провинившегося Рогова и он уже совершал странные поступки: «Этот самой тот Рогов, что по дежурстве моем вынимал шпагу пред караульным фрунтом во дворце».

Начало празднования заключения Кючук-Кайнарджийского мира ознаменовалось торжественным въездом 9 июля 1775 г. Екатерины II в Москву в золоченой карете, запряженной восьмеркой богато убранных лошадей, в сопровождении наследника престола Павла с супругой и двора. Вечером состоялась всенощная служба в Успенском соборе древнего Кремля. На следующий день императрица и весь двор присутствовали на торжественной церемонии литургии и благодарственном молебне в Успенском соборе Кремля, а затем прошло награждение героев войны в Грановитой палате. По окончании церемонии пышный кортеж отправился в Пречистенский дворец. Ехавший за каретой Екатерины II верхом, в красном плаще, Григорий Потемкин — тоже герой этой войны — разбрасывал в народ серебряные памятные жетоны с надписями: «Мир с турками» и «Приобретен победами».

Москвичи и гости из других городов, приехавшие посмотреть на грандиозный праздник, были ослеплены блеском двора Екатерины II, величием монархини, оглушены пушечной «салютацией», громом оркестров, многоголосьем московских колоколов и в первую очередь подвешенного накануне самого большого колокола звонницы Ивана Великого. Для народных гуляний, начавшихся 21 июля 1775 г., было подготовлено Ходынское поле. Сценарий придумала сама императрица, а для постройки комплекса увеселительных сооружений призвала необычного архитектора — знаменитого Василия Баженова. Свои идеи о порядке празднования победы над Оттоманской Портой Екатерина изложила иностранным корреспондентам, чтобы и просвещенная Европа узнала о достижениях русского оружия.

Самое подробное письмо с описанием предстоящего праздника было адресовано, конечно же, барону Гримму, в котором Екатерина передавала свой разговор с архитектором В.И. Баженовым: «…в трех верстах от города есть луг; вообразите себе, что этот луг — Черное море, что из города доходят до него двумя путями; ну, так один из этих путей будет Дон, а другой — Днепр; при устье первого вы построите обеденный зал и назовете его Азовом, при устье другого вы устроите театр и назовете его Кинбурном. Вы обрисуете песком Крымский полуостров, там поставьте Керчь и Еникале, две бальные залы; налево от Дона вы расположите буфет с вином и мясом для народа, против Крыма вы зажжете иллюминацию, чтобы представить радость двух империй о заключении мира. За Дунаем вы устройте фейерверк, а на той земле, которая должна представлять Черное море, вы расставите освещенные лодки и суда; берега рек, в которые обращены дороги, вы украсите ландшафтами, мельницами, деревьями, иллюминированными домами, и вот у вас будет праздник без вымыслов, но зато прекрасный, а особливо естественный… Направо от Дона будет ярмарка, окрещенная именем Таганрога». Эту идею государыни Баженов и его команда воплотили в жизнь с блеском и поразительной фантазией. Они устроили на Ходынском поле турецкие крепости и европейские дворцы, минареты и колокольни, причудливые павильоны и галереи, построенные в различных архитектурных стилях, морские суда, с которых зрители смотрели фейерверк и иллюминацию, «изобретенные» мастером Матвеем Мартыновым и исполненные Михаилом Немовым. Несколько поколений москвичей вспоминали об этом празднестве, вернувшем на время городу его древнюю славу столицы, рассказывали детям и внукам о фонтанах вина и пива, пирамидах с жареными быками и прочей снедью, предназначенных для угощения простого народа, о выступлениях балансеров, канатоходцев, искусных театральных представлениях и пышном маскараде.

Григорий Потемкин был поражен великолепным исполнением грандиозного замысла Екатерины. В XVIII в. формируется традиция отмечать знаменательные события и путешествия государей по стране великолепными торжествами, несущими в себе и определенные идеологические функции представления в художественном виде подданным и соседним государствам величия и могущества Российской империи, незыблемости и значимости самодержавия. Опыт, полученный в 1775 г. в Москве, Потемкин с блеском использовал во время разработки сценария путешествия Екатерины II в Новороссию и Крым в 1787 г., после чего его фантазии досужие иностранцы назвали «потемкинскими деревнями». Приметил Потемкин во время посещения Ходынского поля в свите императрицы и еще один важный момент: силуэт Крымского полуострова, обрисованный на поле песком, навел его на мысли об опасности существования такого соседа у южных границ России. «А вот если бы дойти до моря, чтобы оно разделяло нас с Турцией, так и безопаснее будет и земли там плодородные», — задумался тогда Григорий Потемкин.

10 октября 1775 г. в Кремле состоялся парадный прием турецкого посла, вручившего Екатерине II грамоту о вечном мире и подарки от султана. В день аудиенции в Кремле от Никольских ворот до Красного крыльца Кремлевского дворца была расставлена казацкая конная команда, лейб-гусарский эскадрон и лейб-гвардии гренадерские роты под предводительством Юрия Владимировича Долгорукова. Обыкновенный во дворце лейб-гвардии караул был умножен элитной гренадерской ротой лейб-гвардии Преображенского полка, и фрунт стоял у Красного крыльца, а кавалергарды расположились в Грановитой палате по обеим сторонам от дверей до трона без ружей и в богатом уборе. В передней комнате до Грановитой палаты, там, где должен был пройти турецкий чрезвычайный и полномочный посол, также были поставлены лейб-гвардии Преображенского полка гренадеры без ружей.

Уже утром в Кремлевский дворец в силу учиненных повесток съехались статс-дамы, фрейлины и прочие знатные дамские особы, одетые в так называемое русское платье и робронды, знатное духовенство, придворные кавалеры, первых пяти классов мужские особы и состоящие при дворе чужестранные министры, военные штаб и обер-офицеры, знатное дворянство — кавалеры были в обыкновенном цветном платье. Двор ждал приезда посла, Их императорские высочества Павел с супругой в начале второго «изволили пойти на золотую решетку в тайник», чтобы оттуда наблюдать церемонию аудиенции. Когда объявили, что прибыл посол, его торжественно препроводил в Грановитую палату обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, где на троне под балдахином восседала Екатерина II во всем императорском уборе, в малой короне. Слева от нее стоял Ее императорского величества генерал-адъютант, Военной коллегии вице-президент и разных орденов кавалер его сиятельство граф Григорий Александрович Потемкин. На троне с правой стороны от императрицы был поставлен специальный стол, покрытый золотой парчой, для «положения приемной от посла Султанской грамоты». Несколько поодаль от трона полукругом расположились приглашенные персоны. Церемония аудиенции окончилась в 3 часа дня.

Вечером Екатерина, переодевшись в русское платье, осматривала султанские подарки, а на следующий день в честь турецкого чрезвычайного и полномочного посла был дан бал, во время которого, как отмечает «Камер-фурьерский журнал», он несколько раз выходил в комнату «для отдохновения», курил табак и имел беседу с генерал-фельдмаршалом П.А. Румянцевым-Задунайским. 27 ноября в Пречистенском дворце состоялся маскарад, посол и его свита прибыли в турецком платье. Их потчевали «конфектами, кофеем и сорбетом», затем посол был «трактован вечерним столом». Во время посольского трактования (приема) Ея императорское величество «соизволила из дверей смотреть в маске малое время». Екатерина и ее двор веселились на этом маскараде до 4-го числа пополуночи.

Подарки турецкого султана пополнили коллекцию Оружейной палаты. Сохранившаяся коллекция документов XVII— XVIII вв., известная под названием «Архив Оружейной палаты», представляет великолепную возможность не только для изучения состава музея, но и для исследования процесса управления этим учреждением Григорием Потемкиным. Особого внимания заслуживают журналы и протоколы заседаний присутствия палаты, благодаря которым мы имеем информацию обо всех словесных приказаниях Потемкина и их исполнении. Уже через два дня после своего назначения он посылает в порученное ему ведомство по принятой системе управления «Предложение», в котором «предлагает» представить ему подлинники книг и описей «всем имеющимся в палате вещам», а также собрать всех мастеров, необходимых для осмотра, оценки и исправления вещей, хранящихся в Мастерской и Оружейной палатах. В тот же день в журнале конторы записано решение о посылке рапорта Потемкину с приложением описных книг и реестра мастеров, служителей и купцов серебряного ряда, определенных для оценки. 27 января Потемкин прибыл лично и осматривал «государственные регалии и знатныя богатыя разных уборов вещи», а на другой день «смотрел Уложение Алексея Михайловича в серебряном ковчеге». Надо полагать, что осмотр царских регалий был непосредственным образом связан с подготовкой торжеств по случаю заключения мира, и на Потемкина была возложена задача их организации. 30 января последовало новое «предложение» князя конторе, в котором он сообщает о разделении комиссии о разборе вещей на две экспедиции: первая должна была работать под руководством лейб-гвардии Преображенского полка секунд-майора Толстого, вторая поручалась полковнику Колюпанову. При этом на все время «разбора» в палатах должен был быть выставлен караул Преображенского полка. В заключение Потемкин приказывал о «всем порядке и целости обоих палат» докладывать ему.

Под руководством Потемкина (он занимал пост «главного смотрителя» Мастерской и Оружейной палат до самой смерти) началась работа по приведению в порядок и изучению церковной утвари, образов, уникальных вещей, старопечатных и рукописных книг, некоторые из которых, как свидетельствуют документы, князь брал к себе для прочтения. В 1784 г. выяснилась необходимость создания новой, более полной описи рукописных книг, которая была составлена асессором Новоселовым и охватывала в хронологическом порядке 1103 книги за 1589–1722 гг.

Отличительной чертой Мастерской и Оружейной палат под управлением Потемкина было совершенствование функций государственного хранилища ценностей и зарождение музея «Оружейная палата», что выражалось в увеличении количества посетителей сокровищницы. По несколько часов в день продолжались осмотры «государственных регалий и прочих богатых вещей» знатными персонами, иностранными послами, иногда в сопровождении самого Потемкина. Так, за 11 октября 1775 г. есть запись в журнале о его словесном распоряжении: «чтоб в Мастерской, и Оружейной, и в Грановитой палатах везде очистить для того, что завтрашний день в десятом часу пополуночи изволит смотреть вещей Ее императорское величество». В тот же день должен был быть допущен в палаты и знаменитый архитектор Василий Баженов, для «рисования булав, буздыханов, пернатов, топориков и протчих… вещей». Документы Оружейной палаты сохранили любопытное свидетельство о посещении и осмотре царских сокровищ императором Священной Римской империи Иосифом II, приехавшим в Россию для встречи с императрицей под именем графа Фалькенштейна. «Июня 7 дня, воскресенье, — зафиксировал журнал Оружейной и Мастерской палат за 1780 г., — надворный советник Райкович прибыл пополуночи в 8-м часу и находился в Казенной Мастерской и Оружейной полатах, что в Московском Кремлевском дворце вверху за золотою решеткою, в которую прибыл его светлость генерал-аншеф государственной Военной коллегии вице-президент, Мастерской и Оружейной полат верховный начальник и разных орденов кавалер князь Григорей Александрович Потемкин пополуночи в 9-м часу. И осмотря хранящиеся во оных полатах короны и скипетры, и прочия регалии, и золотую и серебряную посуду, и все вещи, сколько во оных полатах есть, и спрося, все ли в готовности и в тех полатах, кои со оружеными и конюшенными вещми, вышел в Успенский собор, в котором тогда отправлялась Божественная литургия. И по тем и паки во 2-м часу пополудни во оные прибыл с прибывшим в Москву графом Фанкенштейном (Фалькен-штейном. — Н.Б.) ис его свитою, причем были генерал-порутчик и кавалер Михаила Михайлович Измайлов и генерал-порутчик и губернатор граф Остерман, и сенатской обер-прокурор князь Волконский, и прочие генералы и его преосвещенства Платон Московский и Калужский. И как во оных так и в состоящих к Потешному дворцу со оружейными и конюшенными вещми казенных полатах оной граф Фанкенштейн все находящиеся вещи изволил смотреть. И вышли из оных полат пополудни в 3-м часу, и те полаты заперты и запечатаны казенною надвороного советника Райковича печатьми. Определено о том записать в журнал впредь для ведома». Столь важная миссия Г.А. Потемкина лишний раз показывает, насколько сильным было его положение при дворе и сколь велико его участие не только в решении внутриполитических, но и внешнеполитических задач, стоящих перед Российской империей. Посещение Оружейной палаты в сопровождении Потемкина, осмотр хранилища и особенно знаменитой грамоты императора Максимилиана, адресованной русскому царю Ивану III, где он обращался к русскому царю — «цесарь», позволили укрепить союз государств и впоследствии создать антитурецкую коалицию Австрии и России.

Особый интерес проявлял Потемкин к церковным вещам и книгам, находящимся под его «смотрением». Еще в 1774 г. он брал для переделки ризу Чудова монастыря, а находясь во главе Оружейной палаты, князь заботился о сохранности и описании церковной утвари. По предложению Потемкина часть ветхих вещей, которые, по его мнению, «столь обременяют смотрителей, что и взыскать не можно», были розданы по церквям, а для «украшения “большого Успенского собора” из Оружейной палаты отданы образа».

20 декабря 1775 г. Екатерина и императорский двор отправились в Петербург, в Царское Село императрица прибыла в ночь с 23-е на 24-е, причем последние 164 версты от Новгорода она ехала без остановки, разместившись в дорожных почивальных санях; впереди посменно сидели два кавалергарда, а сзади — по два придворных лакея. Уже в конце января 1776 г. в отношениях Екатерины с Потемкиным начался кризис, не оставшийся без внимания сторонних наблюдателей. В это время императрица сближается со своим новым секретарем П.В. Завадовским, рекомендованным именно Потемкиным. Любопытно, что он сумел сделать самостоятельную карьеру уже после окончания фавора: много занимался вопросами просвещения и организацией системы образования, а при Александре I стал первым российским министром образования. Английский поверенный в делах Оак доносит в Лондон в январе 1776 г.: «Императрица начинает видеть в другом свете вольности, которые позволяет себе ее любимец…» Читая переписку Екатерины с Потемкиным за февраль — июнь 1776 г., понимаешь, что это один из самых драматичных моментов, во всяком случае в жизни фаворита: он не раз срывается, угрожая уйти со всех постов, или настаивает на удалении Завадовского. Проявляя поразительное терпение, Екатерина делает все, чтобы сохранить Потемкина в системе власти: «Прочитав, душатка, твои письмы, нетрудно решиться: останься со мною. Политичны же твои предложения все весьма разумные»; и в другом письме: «Когда ни поступки, ни слова не могут служить доказательством, тогда или воображение наполнено пустотою и своенравием, либо подозрением равномерно пустым, как бы то ни было, не имев на сердце, ни за душой оскорбительной для тебя мысли, пребываю в надежде, что бред сей наискоре кончится, чему истинная пора». Надо признаться, Потемкину было чего опасаться: он хорошо знал всемирную и русскую историю, да и видел судьбу Григория Орлова и других. Он мог лишиться всего.

Трагичность ситуации, нерешительность Потемкина и его неровное поведение было замечено многими при дворе. Эти смутные дни в жизни фаворита Екатерина Михайловна Румянцева описывала в письмах к мужу, им небезразлично было положение Григория Александровича при дворе — уйдет он, и неизвестно, чего ожидать от нового фаворита. «…Ты, батюшка, пишешь, чтобы я тебе писала, что найду примечательного, — докладывает фельдмаршалу графу Румянцеву 27 февраля 1776 г. из Царского Села его жена, пристально следящая за придворной жизнью, — истинно сказать, что так мудрено, непонятно здесь видеть, а заочно, чаю, и мудренее кажется. Григорий Александрыч по наружности так велик, велик, что захочет, то сделает. Третьего дня, в вечеру уже это было, на братнином дежурстве, чтобы конную гвардию отдали в команду, что как полк весь этот опустился. Это было поутру, что дала приказ писать, а там остановили, опять в вечеру послали, а многие уверяют, что горячность уже прошла, та, которая была, и он совсем другую жизнь ведет; вечера у себя в карты не играет, а всегда там прослуживает, у нас же на половине такие атенции в угодность делает, особливо по полку, что даже что на покупку лошадей денег своих прислал 4000 р., и ходит с представлениями, как мундиры переменять и как делать и все на апробацию. Вы его бы не узнали, как он нонеча учтив предо всеми. Веселым всегда и говорливым делается, видно, что сие притворное только; со всем тем, чего бы он ни захотел и ни попросил, то, конечно, не откажут». Потемкину не только не отказывали в просьбах, но Екатерина искала всяческие способы, чтобы смягчить горечь разрыва. 2 мая 1776 г. она писала русскому посланнику в Варшаве графу Стакельбергу: «Желая отблагодарить князя Потемкина за заслуги, оказанные им государству, и намериваясь предоставить ему герцогство Курляндское», далее следовала инструкция императрицы о том, как довести дело «до объявления герцогского стула вакантным». Но проект этот так и не был реализован.

Екатерина II — мудрая самодержица и опытный руководитель — не хотела терять столь способного «выученика», чей потенциал обещал большие выгоды для России. Свидетельством окончательного примирения и понимания Потемкиным своего положения является его письмо Екатерине, где он сам формулирует свое жизненное кредо: «Моя душа бесценная, ты знаешь, что я весь твой и у меня только ты одна. Я по смерть тебе верен, интересы твои мне нужны, как по сей причине, так и по своему желанию. Мне всево приятнее твоя служба и употребление заранее моих способностей…»

Фаворит не упал, как ожидали многие, его могущество и влияние возрастало соразмерно производимым успехам в решении вопросов государственного управления, внутренней и внешней политики, проведения военных реформ. С каждым днем Екатерина получала новые подтверждения правильности своего выбора.

Продолжал исполнять Григорий Потемкин при дворе и должность генерал-адъютанта, представляя нередко, как когда-то его Григорий Орлов, новых любимцев Екатерине II, но теперь почти все они были его протеже. В целях обеспечения безопасности и спокойствия в покоях императрицы в сентябре 1779 г., во время своего дежурства во дворце, он сообщил капралу караульного Кавалергардского корпуса «Дворцовый приказ»: «Строжайше наблюдать, чтоб в той комнате, где кавалергардский пост состоит, от приходящих в оную, какого б звания и чина ни были, подобающее двору благочиние соблюдаемо было, и чтоб не токмо ни малейшаго безчинства, но и шуму не происходило, в чем как самому господину капралу и часовым строго смотреть, и есть ли бы кто выходить стал из благопристойности, то о таковых немедленно докладывать дежурному генерал-адъютанту». К приказу был приложен список почти из 200 человек, допускаемых во дворец, в том числе разрешалось «во время балов и концертов пропускать во внутренния комнаты княгиню Дашкову и детей ея, дочь и сына Семеновскаго полку капитана», — Потемкин неизменно благоволил к Екатерине Романовне.

Незыблемость положения в окружении императрицы, его политическое влияние и значение постепенно становились аксиомой придворной жизни, и при всех тех колкостях, которые позволяли себе многие вельможи и фавориты Екатерины II в переписке с другими лицами, в официальной жизни и письмах к светлейшему соблюдалась необходимая почтительность и соответствующий пиетет. В 1778 г. сменивший Потемкина в покоях императрицы П.В. Завадовский пишет П.А. Румянцеву из Петербурга о том, что «князь ГП (Григорий Потемкин. — Н.Б.) не имеет против себя балансу». Неизменность доверия Екатерины и продолжение ее благосклонности удивляют многих, такого еще не бывало при дворе: меняется фаворит, прежний уходит в тень. А здесь Потемкин получает все новые и новые знаки внимания императрицы, Завадовский пишет о добрых словах Екатерины по случаю заложения города Херсона и ее желании изготовить специальную медаль на память этого происшествия. Не без тени зависти он замечает: «Во все века редко Бог производил человека столь универсального, каковым есть князь Потемкин: везде он и все он…»

Часто сопровождал письма Екатерины к Потемкину в 1783–1784 гг. своими записочками очередной фаворит императрицы — 22-летний конногвардеец Александр Дмитриевич Ланской. Отличавшийся скромностью и мягкостью, он находился «в случае» с конца 1770-х годов и имел огромное влияние на Екатерину, испытывавшую к нему самые нежные чувства. Скромностью и сентиментальностью отличаются его коротенькие записочки к всесильному вельможе, обращения — самые почтительные: «любезнай дядюшка», «батюшка князь». Александр Ланской сообщает Потемкину о состоянии здоровья императрицы, интересуется самочувствием князя, поздравляет с праздниками, благодарит за письма и присылаемые фрукты, подчеркивает свою «истинную привязанность» к Потемкину. Это письма не соперника в мнении Екатерины, а преданного союзника, понимающего значение и влияние светлейшего. Снова императрица берется за переделку покоев для нового фаворита в одном из дворцов, оставляя комнаты и для Потемкина, еле заметным на бумаге красным карандашом она набрасывает поручения дворцовым чиновникам: «1. чтоб протопить зимой мои новыя комнаты и те, кои подо мной, чтоб не сыры были; 2. средней комнаты между спалны нынешной князя Потемкина и А. Дм. Ланс[кого] зделать двери в сад, дверей же общих; вышесказанные спален в той средней комнаты закладывать кирпичей… 5. картины, кои над диваном поставить по будущей леты под новыми моими комнатами в покои А. Дми. Ланс[ого] в третьей комнате от дверей дома. В той же комнате отградить для постели место перегородкою, как в Петербурге у него спальня отгорожена».

Летом 1784 г. Ланской опасно заболел и умер от «злокачественной горячки в соединении с жабой» на двадцать седьмом году жизни. Эта смерть так поразила сердце могущественной государыни, что многие ее приближенные опасались за жизнь Екатерины. Именно Потемкин с графом Федором Орловым, как писала императрица барону Гримму, утешали ее: «Они начали с того, что принялись выть заодно со мною, тогда я почувствовала, что мне с ними по себе, но до конца было еще далеко». В продолжение целого года носила императрица траур по своему любимцу. Горечью потери делилась она с Гриммом: «Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделявший мои огорчения, когда они случались, и радовавшийся моим радостям»; любящая женщина надеялась, что он «будет опорой моей старости».

15 июля 1786 г. начался роман Екатерины с 28-летним адъютантом всесильного князя Потемкина Александром Матвеевичем Дмитриевым-Мамоновым. Еще 12 февраля 1784 г. отец будущего фаворита Матвей Дмитриев-Мамонов благодарит светлейшего за пожалование сына в генерал-адъютанты и «особливую милость» к сыну. 27 февраля 1785 г. он снова пишет к князю: «Все, что имеет сын мой со дня определения ево в службу и до нынешняго настоящего времени, то имеет он от Вас единаго, и Ваша светлость были ему покровителем, что и обязывает не только меня, но и всю мою семью к вечной Вам благодарности». Рекомендованный Потемкиным фаворит пришелся по душе императрице, ей нравится характер Дмитриева-Мамонова, его склонность к занятиям музыкой и гравированию. Он также с неизменным почтением писал к своему светлейшему покровителю: «…беру я смелость повторить Вам прежние мои уверения о том наисмерейшем почтении и совершенной преданности, с коими во всю жизнь мою пребуду вашей светлости милостивого государя всепокорнейшим слугою». В записочках к Екатерине Дмитриев-Мамонов не раз говорил о своей любви и адресовал к ней самые нежные слова. «Скажи мне, — обращался к императрице фаворит, — что меня очень любишь, и верь, что я с моей стороны верно, искренно и нежно люблю тебя».

Но и в этом романе Екатерина не нашла успокоения: фаворит увлекся 15-летней фрейлиной Дашенькой Щербатовой. Верный помощник Потемкина Гарновский, неизменно информировавший князя о придворной жизни в столице, когда тот занимался делами на юге России, в начале 1789 г. настойчиво просит князя приехать в Петербург. Князь выступил миротворцем, и на время отношения Екатерины с фаворитом восстановились, но вскоре выяснилось, что Дмитриев-Мамонов обручился с княжной Щербатовой, и императрица настояла на свадьбе. Сердце ее вновь страдало: сила ли обстоятельств, обманчивость ли мужчин или недостатки характеров, но Екатерина все время оказывалась одна. Только Потемкин по-прежнему оставался верным, преданным другом и помощником, все знающим и все понимающим человеком, на которого она всегда могла положиться. Ему будет поручено решение важнейших стратегических вопросов внутренней политики: освоение бескрайних южных земель, строительство городов и портов, превращение этого района в мощную сельскохозяйственную и промышленную область страны. Его деятельность будет способствовать постепенному расширению территории Российской империи до берегов Черного моря — естественных границ, а это, в свою очередь, решит и важнейшие внешнеполитические задачи укрепления мощи государства. Теперь Екатерина выпустила своего «выученика» на простор государственной деятельности, и он должен доказывать каждый день, что способен и может успешно управлять огромным краем, быть крупным политическим и государственным деятелем.


Глава 9.

ГОСУДАРЕВ НАМЕСТНИК

Разрыв мужчины и женщины, как правило, приводит к расставанию навсегда, люди прекращают видеться, вычеркивают некогда близких из своей жизни. Бывает и иначе, если их связывают еще и дружеские, уважительные отношения. Екатерина постаралась сохранить Потемкина как хорошего советчика и использовать потенциал своего любимца в области государственного управления. Перестав занимать покои фаворита, Григорий Потемкин оставил за собой уголок в сердце императрицы и на долгие годы стал для нее необходимым помощником в делах государственных. Отныне для милого друга приготовлены важнейшие поручения, его совет необходим по самым сложным вопросам жизни страны и ее роли в мировой политике, курьеры с письмами Екатерины II и ответами светлейшего несутся по бескрайним просторам Российской империи, загоняя лошадей. В посланиях императрицы теперь основное место отводится насущным проблемам управления, но сохраняется неизменно ласковое обращение, доверительный тон, ее интересует здоровье часто болеющего на юге Потемкина.

Справедливости ради надо заметить, что письма Екатерины к другим губернаторам и наместникам, конечно же, не сравнимые по тональности с адресованными к князю, также носили в некотором роде характер личных посланий. Она писала о своем здоровье, о событиях при дворе, обсуждала вопросы, не относящиеся напрямую к роду их деятельности или территории. Вот прекрасный образец — письмо Екатерины II рижскому генерал-губернатору графу Ю.Ю. Броуну от 10 марта 1785 г. из Москвы, где наряду с рабочими вопросами говорится о здоровье императрицы и ее трудах:

«…Я приказала Сенату потребовать от вас копию с распоряжений шведского правительства в Лифляндии, касающихся надворных и земских судов, дабы по ним, насколько это возможно, устроить внутри империи судебные места, которыя причиняют мне много хлопот и еще далеки от моих предположений, но я все таки духом падать не буду. Здоровье мое меня нисколько не тревожит; я встаю, самое позднее, в 6 часов и сижу до 11 в моем кабинете, куда ко мне приходит не тот, кто у меня в милости, но кому, по его званию, есть до меня дело, и часто приходят лица, которых я еле знаю по имени. Кто у меня в милости, тех я приучила уходить, если дело их не касается. После обеда нет ничего, а вечером я вижусь, кому охота придти, и отправляюсь спать, самое позднее, в половине одиннадцатого…»

В таком положении дел можно увидеть феномен фаворитизма как метода управления. Не будучи связанными с императрицей интимными отношениями, чиновники высшего эшелона власти пользовались ее личной симпатией и доверием, что в большой степени влияло на назначение их на должности. В свою очередь, они чувствовали себя ответственными не только как государственные служащие, но и как доверенные лица Екатерины II, ведь от них требовалось эффективное исполнение должности и верность монархине.

На светлейшего князя Григория Александровича Потемкина была возложена важнейшая задача в области внутренней политики государства — обеспечение безопасности южных границ России и освоение приобретенных после первой русско-турецкой войны земель. Заслуги Потемкина в обустройстве России в той или иной степени признавали не только положительно относящиеся к нему историки, но и критики.

В результате заключения Кючук-Кайнарджийского мира в 1774 г. была в основном реализована программа русской внешней политики в отношении Турции и Крыма, разработанная в период 1760–1770 гг. Черное море и проливы стали доступны для русского торгового судоходства. На русское купечество распространялись все права и привилегии, которыми пользовались в Турции представители других держав, и перед русской внешней торговлей открылись новые широкие перспективы. По Кючук-Кайнарджийскому договору в состав России вошла территория между Бугом и Днепром, а также крепости Керчь, Еникале и Кинбурн. Были подтверждены древние права России на территорию Кабарды, вступившей в русское подданство еще в середине XVI в.; Азов и приазовские земли, завоеванные при Петре I, окончательно закреплялись за Россией. Крымское ханство отделилось от Оттоманской империи и провозглашалось независимым.

Укрепление стратегических позиций России в Северном Причерноморье после подписания Кючук-Кайнарджийского мира сделало излишним существование знаменитой казацкой вольницы — Запорожской Сечи как заслона против внешних врагов; кроме этого, наличие автономных окраин потенциально угрожало целостности и безопасности государства. 4 июня 1775 г. укрепленная Запорожская Сечь была окружена войсками под командованием генерал-поручика П.А. Текели и сдалась без сопротивления. Уничтожение Запорожской Сечи было «вверено в диспозицию» Григорию Потемкину. Уже 18 июня генерал Текели получает от Потемкина ордер с предписанием: собрать церковную утварь и, описав ее, прислать к нему, сделать перепись населения по слободам, назначить места для желающих поселиться в Днепровской провинции, как стали именовать Запорожскую Сечь, а «затверделых в грубости старшин, также и самых распутных пьяниц стараться всеми возможными образами удалить…». И только 3 августа 1775 г. последовал высочайший манифест об уничтожении Запорожской Сечи. Ее земли вошли в состав двух новых губерний — Новороссийской и Азовской, образованных из прежней Новороссийской губернии (существовавшей в 1764–1775 гг.), новых приобретений и земель Войска Донского.

Новороссийская губерния была учреждена в 1764 г. с центром в городе Кременчуге. Ее управление первоначально было поручено генерал-поручику А.П. Мельгунову, а незадолго до заключения Кючук-Кайнарджийского мира, указом 31 марта 1774 г., Г.А. Потемкину. 16 января 1775 г. штат Потемкина по его представлению был уравнен со штатом малороссийского генерал-губернатора, что свидетельствовало о значимости полученной должности и новом высоком статусе фаворита. Вскоре после Кючук-Кайнарджийского мира состоялось новое районирование на юге. По указу 14 февраля 1775 г. была создана Азовская губерния, включившая в свой состав часть Новороссийской губернии (Бахмутский уезд), новые приобретения по Кючук-Кайнарджийскому договору и «все жилища» Войска Донского, сохранявшего фактически свою автономию. Одновременно Герольдмейстерской конторе Сената предписывалось организовать подбор кадров в губернскую и воеводскую канцелярии из находящихся не у дел военных чинов и сочинить гербы для новых городов.

Новороссийская губерния включала в себя бывшую Ново-Сербию с Новослободским полком и 15 сотен Левобережной Украины. В связи с тем, что часть Азовской губернии между Днепром и Бугом, а также Кинбурн не соприкасались с остальными частями губернии, 20 октября 1775 г., после ликвидации Запорожской Сечи, был издан новый указ о границах Азовской и Новороссийской губерний. Кинбурн вместе с «углом земли» между Днепром и Бугом и территорией Запорожья отошел к Новороссийской губернии. Тогда же к ней были присоединены два сотенных местечка Миргородского полка — Потоки и Омельник — и пять сотен Полтавского полка вместе с Полтавой, Будищем и Решетиловкой. К Азовской губернии дополнительно были отнесены местечки Старые и Новые Водолаги и город Тор с его уездом, взятые из Слободской губернии.

Таким образом, в состав Новороссийской и Азовской губерний, существовавших до 1784 г., входили: некоторые старые районы Украины, полоса недавней колонизации к северу от запорожских земель (бывшие Ново-Сербия и Славяносербия), запорожские земли и пустынный край, приобретенный в Русско-турецкую войну 1768–1774 гг. Кроме упомянутых губерний и Днепровской линии (11.01.1776 г.) Потемкину было поручено управление Астраханской и Саратовской губерниями (23.02.1775 г.), Войском Донским (февраль 1775 г.). Одновременно он стал командиром всех войск, поселенных в Астраханской, Новороссийской и Азовской губерниях, наместником которых он был назначен в 1775 г. В Новороссийское наместничество входили Саратовская, Астраханская, Новороссийская и Азовская губернии.

Должность генерал-губернатора или государева наместника определялась «Учреждением о губерниях» (1775 г.), хотя оно еще не распространялось на эти пограничные районы. Статья 81 знаменитого екатерининского «Учреждения» (в его подготовке участвовал и Потемкин) гласила, что «должность генерал-губернатора есть строгое и точное взыскание чинить со всех ему подчиненных мест и людей, о исполнении законов и определенного их звания и должностей». Однако в круг обязанностей наместника входило и пресечение всяких злоупотреблений, и принятие мер в случае голода или недостатка припасов, и сохранение государственной безопасности в пограничных местах, а в случае возмущения — принятие мер к его усмирению и т.п. Все это указывает на двоякий характер должности. Исторические обстоятельства того времени придали ей такой оттенок, вследствие которого она не могла оставаться обыкновенным губернским установлением. Наместники, пользующиеся личной дружбой и полной доверенностью императрицы, действовали совершенно самостоятельно, сосредотачивая в своих руках не только главный местный, но и общий административно-политический надзор. Они сделались представителями не только местной администрации, но и политическими деятелями, проводниками государственных соображений. При этом высшая власть издавала общие распоряжения, а наместник с учетом «исторических условий», удобства и необходимости реализовывал их, привнося свое субъективное мнение. Личный состав наместников был действительно замечателен. Г.А. Потемкин, П.А. Румянцев, А.П. Мельгунов, Я.Е. Сивере — таковы доверенные лица Екатерины II. Чрезвычайная власть, вверенная им, принесла значительную пользу для проведения государственных указов, совершенствования управления, развития регионов и прекращения социальных выступлений.

До присоединения Крыма в новых областях на юге России существовало отличное от общероссийского, установленного «Учреждением», управление военно-гражданского образца: губерниями руководили военные губернаторы, территория делилась на полки, действовали одновременно военная и гражданская власти.

Ни о чьей государственной деятельности не высказывалось столько критических мнений и едких замечаний, как о работе Потемкина на посту наместника южных губерний. Говорили о том, что он ничего не делал, занимался только развлечениями и мечтал превратить степные просторы в собственное княжество. При организации руководства вверенных ему губерний Потемкин мог использовать три возможных модели управления, с разной степенью своего личного вклада.

Первая предполагала непосредственное участие в создании нормативных актов, на основе которых строилась система местного аппарата, а Потемкин через личную канцелярию мог руководить губерниями, составляя доклады Екатерине на основе получаемых рапортов.

Вторая модель управления подразумевает, что формированием основных нормативных актов, органов местного управления и проведением всей работы занимается канцелярия Потемкина, а он подключается только на этапе докладов императрице.

Третью модель можно определить, как «потемкинские деревни», т.е. личное участие Потемкина носит декоративный характер.

Изучая нормотворческую документацию и другие материалы, связанные с управлением губерниями, можно с полной уверенностью сказать, что Потемкин использовал первую модель, замкнув на себе решение всех вопросов жизнедеятельности губерний. Подтверждением высказанного нами суждения могут служить многочисленные доношения губернаторов, сопровождавшиеся экстрактами из судебных дел, различными ведомостями о доходах и расходах по губерниям, ценах на основные продукты (хлеб и т.п.), штатах, содержавшихся колодников (арестантов), родившихся и умерших и т.д. Иногда в день Григорий Александрович Потемкин успевал просматривать до 80–100 документов, вникнуть в суть рассматриваемых вопросов, подготовить черновые наброски посланий императрице, продиктовать распоряжения-ордера чиновникам в столицу и подчиненным в губернии. Как бы удивились злословы, увидев кипу бумаг на столе князя, датированную одним днем.

Вот любопытный образчик легендарной истории, повествующей об анекдотической бездеятельности Потемкина, рожденной в среде людей, видевших и оценивавших только внешнюю сторону событий, не зная о трудных часах в работе князя. Как вспоминали, на Потемкина часто находила хандра. Он по целым суткам сидел один, никого к себе не пуская, в совершенном бездействии. Однажды, когда князь был в таком состоянии, накопилось множество бумаг, требовавших немедленного его разрешения, но никто не смел войти к нему с докладом. Молодой чиновник по имени Петушков, подслушав толки, вызвался представить нужные бумаги князю для подписи. Служащие канцелярии поручили ему это сложное задание с охотою и с нетерпением ожидали, что из этого будет. Петушков с бумагами вошел прямо в кабинет. Потемкин сидел в халате, босой, нечесаный, грызя ногти в задумчивости. Петушков смело объяснил ему, в чем дело, и положил перед ним бумаги. Потемкин молча взял перо и подписал их одну за другою. Петушков поклонился и вышел в переднюю с торжествующим лицом: «Подписал!..» Сослуживцы к нему кинулись, глядят: все бумаги в самом деле подписаны. Петушкова поздравляют: «Молодец! Нечего сказать». Но кто-то всматривается в подпись — и что же? На всех бумагах вместо князь Потемкин — подписано: Петушков, Петушков, Петушков… Вот из таких исторических рассказов-легенд складывался образ Потемкина-фаворита, занимавшего должности без способностей и талантов, человека бездеятельного и ленивого.

Читать и анализировать скучные делопроизводственные бумаги, рисующие каждодневные заботы чиновников разного уровня по управлению и развитию государства, конечно же, менее интересно, чем собирать исторические анекдоты и легенды. Но приходит время, когда интерес к подлинной истории побеждает стереотипы и ставит все на свои места. Необычайно интересно наблюдать живой процесс деятельности Потемкина на посту наместника, его методы и приемы управления новыми, только вошедшими в состав Российской империи землями, где он мог в полной мере проявить свои таланты и реализовать самые фантастические идеи.

Необходимо отметить, что Астраханская и Саратовская губернии, не являясь непосредственно пограничными, не претерпели значительных изменений в своем управлении. Вступив в звание генерал-губернатора Астраханской губернией, Потемкин в первую очередь поставил себе задачу «разсмотреть положение границ ея, и защиту оных от обыкновенных соседственных набегов» и представил 11 апреля 1776 г. свой доклад Екатерине II. Говоря о расположении иррегулярных войск, Потемкин высказывает три серьезных замечания к существующей системе прикрытия границы: «1) что дистанция, занимаемая Моздокским казатским полком, поселенным по самому Тереку в пяти станицах весьма слаба; 2) что от Моздока до Азова, простирающаяся на 500 верст граница, против черкес и кубанцев, совсем не прикрыта; 3) что, напротив того, внутренняя ея с другими губерниями граница по Волге безплодным образом Волгским войском заселена так, что оное, пользуясь исключительными привилегиями, по положению места своего, никакой военной службы не отправляет, а угнетается единственно мелкими и до прямой службы совсем не принадлежащими». Как действенную меру, Потемкин предлагает заселить указанные им опасные места в обороне границы «Волгским войском» и поселить несколько слобод из военных отставников, объединив все эти войска в один корпус и наименовать его Астраханским казачьим войском.

Получив одобрение императрицы, Потемкин отправил Астраханскому губернатору И.В. Якоби ордер с планом переселения людей и создания Астраханского казачьего войска, которое надо привести в такое положение, чтобы оно могло «заграждать» границу от «хищных соседей». Астраханская губерния в это время являлась форпостом российского государственного управления на Кавказе, что придавало ей особую значимость. Процесс вхождения народов Северного Кавказа в состав Российской империи был сложным и многотрудным.

Нередко силой правительственных войск государство подавляло сопротивление некоторых горских «князцов и узденей», после чего они приносили присягу на верность и «кабардинские владелцы и уздени и весь черный народ» подписывали «Обязательства», в которых говорилось: «…всех пленных, которыя в прошедшее замешательство захвачены под крепостми и по лини/и/ на дорогах, забранных под Калинивской станицей чеченцами, как они злодейство сие учинили по поводу вашему и вместе с вашими владелцами и узденями… равно и пограбленные до сего у кизлярских и моздокских обывателей у грузин и армян вещи и товары отыскать и возвратить вам, при нынешней же претензии безоговорочно, а сверх того и всех пленников российских, какие прежде сего захватены и какие толко в Кабарде есть без изъятия до одного представить подполковнику Таганову вашему приставу, а с ними доставить и дезертиров, которые из войск российских бежали к вам в прошлое лето».

Здесь же кавказским народам предписывалось «все, что угодно будет Ея императорскому величеству приказать, должны вы так, как и в присяге вашей сказано, исполнять повелении Ея и отнюдь не имеете противу речить, а принимать всякое премудрое Ея величества установление за святое правило, разумея, что вы вечно подданныя Ея величества… Все, что усмотрено будет к лутчему поправлению благосостояние вашего и что, ежели впредь придложено будет от главнаго вашего началника принимать всякое к тому учреждение з благодарным духом и не препятствовать…». У подлинного татарского обязательства были приложены «старших владелцов и узденей чернилные печати и чернаго народа палцы».

В 1777–1779 гг. по предложению Г.А. Потемкина была создана укрепленная линия от Моздока до земель Войска Донского, состоявшая из крепостей, между которыми располагались редуты, посты и заставы. Именно светлейшему князю предстояло заниматься налаживанием добрососедских отношений между горскими народами и русскими переселенцами, занимавшими земли новой укрепленной линии, организовывать систему управления. В декабре 1779 г. «Малой Кабарды черного народа старшины и все того народа общество» принесли присягу.

В утверждение клятвы кабардинские владельцы «целовали Коран» и прикладывали вместо печатей и подписей «пальцы» за себя и за весь свой народ. Сначала кавказская знать сама занималась решением вопросов управления на своих землях, а русские военные чиновники под управлением Потемкина обеспечивали жизнедеятельность крепостей Моздокской линии, безопасность жителей, улаживали взаимоотношения горских народов с поселенцами и вмешивались в юрисдикцию «владельцев» в случае, когда они не справлялись со спорными вопросами. На Северном Кавказе постепенно складывалась система русской администрации, развивались торговые связи между населением Кавказского наместничества и горскими жителями, которые, с определенными трудностями, включались в политическую и экономическую жизнь Российской империи. Заслуга Потемкина в том, что организовано это было по возможности мирно и взаимовыгодно.

Потемкин стал инициатором переселения на укрепленную линию между Моздоком и Азовом иностранных колонистов, в основном немцев, поселенных в 1760-е гг. около Саратова. 16 сентября 1778 г. генерал-прокурор Сената князь А.А. Вяземский писал ему, что «согласно словесному моему с Вашею светлостию объяснению» он подал соответствующий доклад императрице, и тот был удостоен «высочайшей конфирмации». Для реализации идеи Потемкина в саратовские колонии будет послан нарочный от Канцелярии опекунства иностранцев, он займется отбором колонистов, одновременно будет составлена смета на организацию переселения и строительство новых домов, обзаведение скотом, семенами и «прочим нужным для хлебопашества»; все материалы в обязательном порядке пройдут «апробацию» государева наместника в новых землях. Князь Вяземский также предлагал Потемкину «для лутче же достоверности в сем предприятии от общества желающих к переселению колонистов человек двух или трех свозить и на те места, куда их переселять назначается, дабы они сами доброту земли и все свои выгодности наперед знать могли». Кроме этого, в Сенате была составлена ведомость о «числе душ, объявивших желание к переселению в Кавказское наместничество» по 22 губерниям Российской империи; всего высказало такое желание 39 698 человек (26 229 мужчин и 13 469 женщин).

Осенью 1776 г. губернатор Астраханской губернии И.В. Якоби, а также губернаторы Новороссийской губернии М.В. Муромцев и Азовской — В.А. Чертков получили секретные ордера Потемкина, предписывающие им всячески помогать графу П.А. Румянцеву-Задунайскому, командовавшему всеми войсками «к стороне Крыма» в его требованиях, «касающихся до земских распорядков», что было связано со сложной политической обстановкой на южных рубежах государства.

В целях поощрения лиц, доставляющих информацию о соседних землях, Потемкин весной 1777 г. представил Екатерине II доклад, основанный на рапорте И.В. Якоби, просившего разрешения награждать недорогими часами и тульской работы вещами людей, употребляемых для разных «разведываний».

Заботясь о «народном удовольствии» жителей Астраханской губернии, Потемкин обратился в Сенат за разрешением сложить таможенную пошлину с вывоза, привозимого из Персии, хлеба и красного дерева, называя основную причину, — удаленность и пограничное состояние города Астрахани. Сенат разрешил беспошлинный привоз не только хлеба и красного дерева, но и любого строевого и дровяного леса, что, несомненно, благоприятно сказалось на развитии края.

Следующим шагом Потемкина по управлению Астраханской губернией стала полная смена состава правления, кроме прокурора, о чем он доложил в июне 1776 г. рапортом Сенату. В нем называется причина столь решительных мер: «…известясь из репорта Астраханской губернской канцелярии, — пишет Потемкин, — о запущенных бывшими в оной присутствующими разных годов не решенных интересных челобитчиковых и апелляционных делах… не оставил предписать той канцелярии], чтобы для решения всех запущенных дел присутствующия съезжались каждой день сверх положенного времяни в присутствие после обеда, и о успехах того решения присылали краткие ведомости, сколько когда ими решено будет». Обращаясь в Сенат, Потемкин просит в случае поступления жалоб на замедление в рассмотрении дел «приписать» их предыдущему составу правления, на что Сенат решил считать распоряжения Потемкина основательными. В 1776 г. в Сенате при обсуждении плана города Саратова, составленного предыдущим Астраханским генерал-губернатором П.Н. Кречетниковым после пожара, было определено предоставить осуществление плана на усмотрение Потемкина.

В ходе организации вновь учреждаемого Саратовского наместничества И.В. Якоби по приказу Потемкина подготовил ему 12 ноября 1780 г. для рассмотрения два списка чиновников, желающих вступить в штат (в одном те, которые уже находятся на службе в губернии, в другом — претенденты из отставных или других губерний). Отличительной чертой местного управления Саратовской губернии было введение в штат представителей иностранных колонистов. Кроме того, учитывая, что в это время Саратовская губерния являлась основным источником соли для всего государства, Якоби предлагал учредить особый департамент при казенной палате.

По присланному от Потемкина расписанию наместничество делилось на 10 уездов. Колонисты пока оставались в ведомстве опекунской конторы, а земли распределялись по уездам с тем, чтобы по окончании устройства поселений на «линии» объединить их в одну округу. Торжественное открытие Саратовского наместничества состоялось 3 февраля 1781 г. с принесением присяги дворянством и купечеством, о чем на следующий день И.В. Якоби рапортовал Потемкину, а тот доложил императрице.

При вступлении в дела, относящиеся к организации Новороссийской и Азовской губерний, Потемкин потребовал у подчиненных губернаторов Муромцева и Черткова, находящихся на местах, полные статистические сведения о состоянии губерний и свои предложения по устройству границ, строительству крепостей и созданию должных условий для заселения и экономического развития земель. Уже 29 июля 1775 г. губернатор Азовской губернии Василий Чертков рапортовал, что «повеленное описание, план и прочее до сей губернии относящиеся сведения доставить он неумедлит». Здесь же он сообщал о препятствиях в строительстве «новой линии» (Днепровской) и писал, что «если построение сей линии да и других крепостей в Новороссийской губернии не будет прямо зависеть от распоряжений вашего высокографского сиятельства, как главного повелителя обеих губерний, то время… будет проходить больше в отвращении различных в работах препятствий и во многих, да иногда и излишних, неминуемых переписках с разными местами…».

9 сентября того же года Потемкин доложил Екатерине, что поручил генералу-поручику П.А. Текели и губернаторам В. Черткову и Муромцеву «разсмотреть границы того края и положить число нужное крепостей для обороны пределов и в преграждение могущих быть от тамошних соседей покушений, соображая укрепления оных с образом войны и вооружения окрестных тех народов». 18 сентября Потемкин писал о поручении, данном своим подчиненным, членам Сената, особо указывая на то, что они должны были, «войдя во все наиподробнейшия тех мест обстоятельства и сообразив чувствуемыя жителями изнеможении, с тою пользою, каковая по пограничности оных ожидаема быть должна» представить «общее свое мнение» о районировании земель и устройстве укрепленных мест. Согласуясь с мнением своих подчиненных, Потемкин предложил императрице построить одну крепость на стечении рек Буга и Днепра, а вторую — на Никитинском перевозе. Ее резолюция: «наименовать первую Херсон, а другую — Словенск». Посылая рапорт в Сенат, Потемкин приложил описание границ Новороссийской и Азовской губерний.

В развитие указа Екатерины II от 8 марта 1776 г. об укреплении границ губерний от возможных нарушений мира со стороны Турции Потемкин предлагал: во-первых, определить губернское правление в крепости Словенске, положение которой «столь полезно, что служит она не только к отвращению всяких набегов, но и к достаточному сопротивлению, а особливо противу легкако и не имеющаго всех нужных снарядов неприятеля…»; кроме этого, «окруженное ретрашементом предместье может служить к довольному помещению не только мещан, но и к безопасному убежищу в случае нужды сельских жителей… Сия крепость прикрывать будет тамошней перевоз чрез Днепр и впадающую в оной речку Подпольную».

Во-вторых, по мнению Потемкина, основанному на донесениях губернаторов, выбранное место для постройки Херсона с гаванью «за мелкостию там воды» не подходит. Он задумывает устроить крепость при Глубокой пристани, «где в разных кварталах как морские, так и сухопутные силы со всеми их принадлежностями, в разных отделениях расположась, удобно защищены будут, где и главной для оных крепостей арсенал полагается».

В-третьих, Потемкин полагает необходимым «для занятия пространства между Словенским и Херсоном и ради прикрытия нужнаго там чрез Днепр перевоза» устроить крепость под названием Новогригорьевская.

В-четвертых и в-пятых, для удобной связи между крепостями Херсон и Екатеринск и «ради распространяющихся по реке Бугу с довольным успехом ретраншированных селений вербованных казак арнаут» необходимо устроить две крепости — Новоалександровскую и Новопавловскую, названные, по всей вероятности, в честь сына и внука императрицы.

Последним пунктом Потемкин представляет постройку крепости Екатерининской, «под которую занимается самое наивыгоднейшее пред протчими в той околичности место, где ныне состоит Екатерининский шанец с прибавлением к нынешним его линеям некоторых нужных укреплений потому, что в пункте сем смыкаются польския и турецкия границы».

Потемкин планирует построить указанные крепости за пять лет и посылает реестры о необходимых суммах и количестве мастеровых людей для производства работ, расписывая все погодно. Главным инженером при крепостях Новороссийской губернии и Днепровской линии генерал-губернатор считает необходимым назначить находящегося при Днепровской линии в должности инженер-подполковника Шалыгина, показавшего себя опытным специалистом.

Одно из первых предложений по изысканию средств на обустройство губерний было сделано в апреле 1776 г. Потемкин предлагал денежные средства, оставшиеся после уничтожения Запорожской Сечи (120 000 р.), использовать на составление городского капитала, из него жители губерний по установленным правилам могли получать на распространение «домостроительства и торговли в разсуждении заселяемых ими степных почти мест».

Осуществление планов Потемкина продвигалось не без трудностей. Так, например, 27 августа 1776 г. он сделал выговор генералу А.И. Медеру, которому в 1775 г. было поручено строение крепостей. Как пишет в ордере князь, вместо успехов «не могу еще поныне получить от вас и проектов тем крепостям с сметами… Итак, подтверждая в последний раз, ожидаю скорейшаго отправления от вас проектов и смет…».

Вскоре после образования Новороссийской и Азовской губерний было разработано несколько проектов по их устройству. Они были составлены губернатором Азовской губернии В.А. Чертковым (1726–1793) по поручению Г.А. Потемкина и на основании его рекомендаций. Василий Алексеевич Чертков принадлежал к древнему дворянскому роду. В 1748 г. он поступил на государственную службу и в 1764 г. был произведен в бригадиры с назначением обер-комендантом крепости Св. Елизаветы, построенной по ходатайству сербского генерал-майора Хорвата для защиты сербских переселенцев. В 1771 г. он был пожалован в генерал-майоры и с 1776 по 1782 г. исполнял должность Азовского губернатора, был командиром Днепровской линии, а с 1777 г. — генерал-поручиком поселенных в Азовской губернии регулярных и иррегулярных полков и шефом Пики-нерского Луганского полка. Надо заметить, что В.А. Чертков, кроме хорошего знания обстановки в губернии, обладал и литературным талантом. Его перу принадлежит комедия «Кофейный дом» (1770) и «Обряд при Высочайшем шествии Екатерины II через Харьковское наместничество» (1787).

Проекты, составленные Чертковым, оказали большую помощь Потемкину, показав мнение человека, хорошо знакомого с местными проблемами. Начиная государственную деятельность, Потемкин еще не имел сформировавшейся собственной канцелярии, и Чертков стал одним из первых его сподвижников, творчески воплощая распоряжения и предлагая нововведения. Дальнейшая карьера губернатора Азовской губернии сложилась удачно. В 1782 г. Василий Алексеевич был назначен генерал-губернатором Воронежского и Харьковского наместничеств и в 1787 г., в день торжественного посещения Харькова императрицей Екатериной II, пожалован брильянтовым перстнем и 6000 руб. на подъем во вновь вверенную ему Саратовскую губернию.

К сожалению, проекты Черткова не датированы, поэтому нельзя однозначно говорить о том, что первично: его предложения или план Потемкина? Скорее всего, это было творческое развитие идей двух талантливых личностей.

В первой записке Чертков предлагал построить новые города: Екатеринослав, Павлоград и Мариуполь. «Состоящие в оной губернии, — писал Чертков, — обширные пустые земли для заселения раздавать желающим всякого звания и чина людям, пользующимся дворянским правом…» По мнению губернатора, на поселение следует принимать как вышедших из внутренней России, так и из-за границы, и выдавать им на «обзаведение в домоводстве» на каждую семью определенную сумму, провиант, семена и оказывать другую необходимую помощь. Чертков считал необходимым учреждение в губернии училищ, госпиталей и др.

Его второй проект, подготовленный совместно с губернатором Н. Языковым, — «Учреждение оборонительное или военное, относящееся к страже и обороне границ», посвящен обеспечению безопасности границ Азовской губернии. Для «соблюдения внутренняго спокойствия» губернаторы считали первоочередным содержать в оборонительном состоянии границу с крымскими и кубанскими татарами по рекам Конские Воды, Берде и Ее. Для этого необходимо кроме уже строящихся крепостей на Днепровской линии перегородить реки плотинами через пять или семь верст между крепостями, а также и в Таганрогском уезде, поселить слободы из определяемых к переходу из России однодворцев. «На случай, естли б каким ни есть образом, — говорилось в 5-м пункте плана, — какия-либо хищники сквозь таковую линию прокрались во внутренности, смежно с теми государственными селениями, основать таковые же однадворческих с равным укреплением четырнадцать пятидесятдворовых слобод». Поселенные таким образом однодворцы должны были снабжаться порохом и амуницией, чтобы в случае «нужды» составить пехотную ландмилицию (поселенные войска), «удобную к отражению всяких набегов». Губернаторы подробно перечисляли, какие полки следует расположить в крепостях и селениях по Днепровской линии, «все ети воинския команды не токмо будут содержать пограничную стражу и обуздают неистовыя предприятия хищников, но в случае каких-либо безпокойств составят в обеих частях нарочитыя деташаменты, кои сами собою, особливо безпорядочно толпамы воюющим, не только достаточно сопротивляться, но и сильной отпор зделать», — считали авторы «Учреждения».

На основе собранных данных и проектов Потемкин в 1778 г. представил Екатерине II «Учреждение по Новороссийской и Азовской губерниям». Оно состоит из семнадцати глав с приложением примерных штатов губернских учреждений. «Учреждение» очень подробно определяет границы губерний и состав городов.

В Новороссийской губернии предполагалось вновь построить города Херсон, Ольга, Никополь, Владимир; крепости Новопавловскую, Новогригорьевскую по Бугу. Кроме названных, оставались губернский город Славянск (Кременчуг), Новые Сенжары, Полтава, Днепроград; крепости Св. Елизаветы, Овлиопольская. В Азовской губернии должны были возникнуть города: Екатеринослав, Павлоград и Мариуполь. Среди старых упоминаются крепости Александровская, Белевская; города Тор, Бахмут и др. Крепости Керчь и Еникале должны были находиться под особым военным управлением в связи с отдаленным положением.

Отдельная глава «Учреждения» посвящена раздаче земель под поселение, так как «польза государственная требует необходимо, чтобы все лежащие в праздне… земли были, конечно, заселены…». Землю следовало отводить в вечное и потомственное владение всем, кроме помещичьих людей и государственных поселян, и освобождать их от налогов на 10 лет. В селениях, городах и крепостях должны были быть построены по одной церкви на казенные деньги, а в предместьях церкви строились по желанию обывателей на их иждивение.

В четвертой главе «О способах к населению земель людьми» определялось, что «на поселение принимать всем губерниям людей, выводимых из-за границы, равным образом и свободных, ни за кем по крепостям и другим правам не состоящих». За переселение крестьян на новые земли дворяне награждались чинами. Предполагалось установить специальные льготы для поощрения к земледелию бывших запорожцев. Кроме них льготы на 5 лет были установлены для однодворцев.

Особое место уделяется в «Учреждении» сохранению и разведению лесов, что связано со степным положением губерний. Специальная глава «О дозволении строить мельницы, о фабриках и заводах и каким образом в каких местах жилые дома строить» разрешала отводить земли под фабрики и заселять их, но только выходцами из-за границы. Для прочности и безопасности от пожаров рекомендовалось в городах и крепостях строить казенные и партикулярные здания из камня или кирпича, для чего поощрялось заведение кирпичных и черепичных заводов.

«Внутреннее земское правление в уездах ведать и управлять исправникам; в казенных местечках и слободах определенным урядником, а под оными в каждом селении особливо быть по выбору обществом, и в званиях тоих обычаем по одному атаману или по выборному войту, да по одному десятскому» — так определялась система управления в государственных селениях.

Одновременно «Учреждение» затрагивало вопросы записи в купеческие и мещанские цеха, проведения ревизий, создания сельских и казенных магазинов для продовольствия на случай неурожая, содержания дорог, мостов и перевозов, организацию почт, школ, госпиталей, типографии и аптек. Определялись источники доходов с губерний и состав городового капитала.

Кроме «Учреждения» сохранились несколько черновых записок подобного содержания. Можно предположить, что они являлись основой для его разработки или сопровождающими его документами.

Необходимо рассмотреть еще один очень любопытный проект, относящийся к разработке планов по устройству земель, присоединенных к Российской империи в 1774 г. Это «Мнение о Новой России», которое структурно имеет много общего с «Учреждением». Однако существуют и определенные различия. «Мнение» предполагает разделить Новую Россию на две губернии: Азовскую (Екатеринославскую) и Кременчугскую (Елизаветградскую). Особое внимание уделялось укреплению границ губерний, для чего предполагалось построить укрепленную линию с крепостями и определялось количество гарнизонов в них. Всего должно было быть 479 воинских и государственных селений. Более подробно во «Мнении» разбирается система управления губерниями и преимущества, предоставлявшиеся определенным чинам.

Рассмотрев содержание нескольких проектов по устройству Новороссийской и Азовской губерний, можно говорить о глубокой разработке проблем административного, экономического и культурного освоения края его наместником — Григорием Александровичем Потемкиным — и подчиненными ему чиновниками.

Своеобразие государственного устройства Новороссийской и Азовской губерний как пограничных земель хорошо видно и из мнения, возможно, принадлежащего перу генерал-прокурора Сената А.А. Вяземского. Ему, например, Потемкин 23 марта 1776 г. посылал для рассмотрения и сведения реестр провинций в Новороссийской и Азовской губерниях, а может быть, и свои планы об устройстве губерний. Автор мнения считает необходимым разделить штаты на две части, «составя из оных: 1-е Земское или внутреннее учреждение, со внесением всего до земского устройства принадлежащего; 2-е Оборонительное или воинское учреждение, в котором должно содержаться все относящееся к обороне и военным распоряжениям». Часть провинций, в основном уже довольно заселенных, автор считает возможным разделить по Уложению о губерниях 1775 г., а малозаселенные земли, такие как, например, Кинбурн, должны состоять «под особым правлением».

9 декабря 1781 г. Екатериной II был подписан указ Потемкину о распоряжениях по случаю предстоящего открытия Новороссийской и Азовской губерний, в нем говорилось о необходимости составить план по предполагаемым губернским и уездным городам и определить сроки их открытия.

В развитие этого указа и как ориентир для формирования Управы Благочиния в мае этого же года Екатерина подписала указ о «сочинении таковых штатов каждому городу вверенных им (генерал-губернаторам. — Н.Б.) губерний… на основании полицейского устава…». К рескрипту был приложен примерный штат полиции Санкт-Петербурга, Москвы и прочих городов. Штаты губерний ежегодно печатались в адрес-календарях по сведениям, поступавшим из губернских канцелярий в Петербург. Посмотрим на примере Новороссийской губернии за 1781 г., какая же структура местного управления была создана Потемкиным. Губернская канцелярия помещалась в Кременчуге, во главе ее стоял генерал-майор, Днепровского пикинетного полку шеф, губернатор Н.Д. Языков. При нем: секретарь провинциальный Иван Белоусович; губернские товарищи: коллежские советники В.Ф. Нелюбов, Е.И. Седнев; прокурор подполковник В.Т. Золотницкий. Кроме этого, в губернской канцелярии служили секретари, казначей, землемер, пограничные комиссары, обер-провиантмейстер, доктор, штаб-лекарь, аптекарь, лекарь, архитектор, земский комиссар, почтмейстер и валтмейстер. В каждой провинции были должности воеводы, прокурора, казначея, секретаря, землемера. В полках действовала полковая канцелярия и суд.

Губернская канцелярия Азовской губернии помещалась в Екатеринославе (ранее в Азове), возглавлял ее губернатор В.А. Чертков. При ней были заведены специальные должности для управления переселенцами, так, например, «при албанских делах: писменных дел правитель, для переводу греческого языка по албанским делам, для переводу турецкого, татарского и других азиатских языков, для словесных переводов». Была создана специальная межевая экспедиция (для отвода новых земель), в которую входили: землемер, межевщики, пограничные комиссары. Существовали также Комиссии о поселении выведенных из Крыма христиан, должности «присутствующих в Армянском магистрате, греческом суде, в католическом суде». В Таганрогском порту находился портовый директор и цолнер (таможенный надзиратель). Делопроизводство велось на русском и частично на языках народов, населявших данную территорию.

Особое внимание в 1779 г. было уделено Потемкиным организации границ Войска Донского. Еще 18 февраля 1775 г. Потемкин отправил свое «предложение» на Дон в верхние и нижние юрты всем атаманам и казакам, наказному атаману Алексею Иловайскому и всему Войску Донскому, где сообщил о полученной конфирмации на его доклад о преимуществах Войска Донского. Для правления всех земских дел, по предложению Потемкина, учреждалось войсковое гражданское правительство, ему вверялось все хозяйственное внутреннее распоряжение, сбор доходов и расходов и все относящееся к промыслам, торговле и прочее, подлежащее гражданскому суду, на основе «генерального во всем государстве установления, с соблюдением данных оному войску привилегий». Учреждаемое правительство должно было находиться под управлением самого Потемкина. Военные дела поручались войсковому атаману, он также подчинялся князю. Всем старшинам и полковникам Войска Донского объявлялись штаб-офицерские чины.

12 августа 1776 г. Потемкин подал в Сенат рапорт, уведомлявший о полученном представлении канцелярии Войска Донского. В нем говорилось о той «великой нужде» в работах, которую терпят старшины и иные чины, будучи часто в походах; в связи с чем они просят разрешить покупать в «великороссийских местах крепостных людей». Потемкин, обращаясь в Сенат, поддерживал их просьбу (ее рассмотрели в марте 1777 г.). Защищая интересы казаков, он просил Сенат о сборе подушного оклада только с состоящих в войске «налицо».

Неудивительно, что, входя во все проблемы функционирования Войска Донского, Потемкин лично занимался проектом устройства его границ с губерниями. В ноябре 1779 г. он подал доклад Екатерине II, в котором говорилось: «Всемилостивейшая государыня! Для прекращения безпрестанных споров, бывших у Войска Донскаго с разными владельцами в разсуждении смежности владеемой Войском Донским земли с разными губерниями, в прошлом, в 1766, году отправлен был для обмежевания оных и для утверждения границы генерал-майор Медер, которой по причине бывшей войны не мог оное окончить, а потому и отправлен был туда по прозьбе онаго Войска для размежевания земель подполковник Герман с командою, которой с желаемым успехом окончав порученное ему дело и добровольным обоих сторон согласием, уничтожа все бывшия до сего споры и доставя обоюдное спокойствие, представил сочиненную им генеральную о всей Войска Донскаго земле карту с показанием, какия земли и рыболовныя косы уступает Войско по разным весьма нужным местам в Азовскую губернию и какия именно места в замене первых получает. Я, поднося как оную карту, так и описание границ и уважая подвиг Войска Донскаго уступкою весьма нужных мест в пользу как греческих колоний, так и для поселенных полков, а особливо стремительность онаго к успокоению всех бывших до сего споров, с большею с своей стороны уступкою.

Не могу оставить без уважения того артикула, в котором оное согласится не могло, в разсуждении устья реки Дона, где, так называемая, государева тоня[5], от самаго ими покорения Азова одному оному Войску принадлежала, а потому, находя средство сие, доставляющее Войску Донскому прямое благоденствие, достойным правосуднаго Вашего императорскаго величества воззрения, приемлю смелость всеподданнейше просить об утверждении сего добровольнаго с обеих сторон размежевания ко всегдашнему оных спокойствию оставлением помянутой государевой тони Войску Донскому и о высочайшей конфирмации как оной карты, так и подносимого при сем описания».

Войско Донское имело общую границу с Азовской губернией от устья реки Миуса по берегу Азовского моря до устья реки Кальмиуса, далее по левому берегу до вершины, затем по хребту между Кальмиусскими и Торскими вершинами на устье Корсунского колодезя по левому берегу речки Булавина и до вершины реки Каменки и далее до реки Донец. Определены были границы уездов для крепостей Таганрога, Святого Дмитрия, Азова и задонской стороны. Без замечаний Потемкина остались границы Войска Донского со Слободской и Белгородской губерниями. Внимание его привлекло описание границы с вверенной ему Астраханской губернией, в части от Грачевской крепости с калмыцким кочевьем. Здесь Потемкин добавляет на полях, что «…как порядочной границы не было, а только именным указом 1756 года запрещено было калмыкам приближаться к Дону; то на основании помянутаго указа полагается ныне для обоюднаго спокойствия граница вновь, отделяющая калмык от Дона на тридцать верст в гору…». Это должно было способствовать обеспечению безопасности жителей и служить к сокращению столкновений между казаками и калмыками. Последним было разрешено иметь «прибежище» около Дона в глубокую осень и в жестокую зиму только с тем, чтобы они «никаких обид казакам не делали, а напротив того, к Войску Донскому за назначенную границу, — как далее приписано рукой Потемкина, — с согласия с калмыцкими владельцами конныя и скотския табуны по случаю нужды для пазбы гонять и для звериной ловли выезжать…».

Во втором варианте описания донской границы также есть замечания и исправления Потемкина. Так, например, в пункте, относящемся к упоминаемой уже в донесении Потемкина «государевой тоне», он добавляет, что она принадлежала Войску с «самого взятья Азова», и отмечает особую значимость в решении этого вопроса для казаков.

Одновременно с созданием целостной системы безопасности границ новых земель и организации действенной системы управления губерниями Потемкин должен был заселить прежде довольно пустынные земли и обеспечить их быстрое хозяйственное развитие.

С 1776 г. начинается новый этап в колонизации Новороссии. Независимость Запорожской Сечи уничтожена. Крымское ханство стало фактически вассалом России. Турция значительно ослаблена и не может претендовать на возврат Новороссийских земель. Все это создало исключительно благоприятные условия для ускоренного заселения плодородных земель Северного Причерноморья. Характерно, что в 70-е годы решающую роль в деле освоения новых земель начинает играть так называемая «помещичья колонизация». Помещики, получая огромные массивы земель, поселяли на них в основном добровольно пришедших сюда украинских крестьян.

В 1776–1778 гг. правительство не издавало никаких специальных законодательных актов, регулирующих переселенческое движение, хотя в августе 1778 г. начался перевод в Азовскую губернию христиан (греков и армян) Крымского ханства.

В 1779 г. были опубликованы три «Жалованные грамоты» христианам греческого, армянского и римско-католического закона, вышедшим из Крыма в Азовскую губернию на поселение. Переселенцы освобождались на 10 лет от всех государственных податей и повинностей; все их имущество перевозилось за счет казны; каждый новосел получал на новом месте 30-десятинный надел земли; государство строило для неимущих «поселян» дома и снабжало их продовольствием, семенами на посев и рабочим скотом; все переселенцы навсегда освобождались «от военных постов» и «дачи в войско рекрут». На перевод из Крыма греков и армян было затрачено 75 092 руб. и, кроме того, 100 тыс. руб. в виде компенсации «за утрату подданных» получили крымский хан, его братья, беи и мурзы. Деньги, как видно из именного указа императрицы Г.А. Потемкину, отпускались из канцелярий опекунства иностранцев Саратова и других городов. По указу 1783 г. в «селениях греческих, армянских и римских законов» позволялось иметь «греческого и римского закона суды, армянский магистрат».

Г.А. Потемкин стремился к заведению школ и гимназий для детей переселенцев, в которых сохранялось бы преподавание на национальных языках. Уже в 1776 г. он приказал В.А. Черткову позаботиться о «школе для малолетних (албанцев. — Н.Б.), где бы не токмо первоначальные, но и вышния науки на греческом, российском, татарском и итальянском языках все нужное преподавалось, с таким различием, чтобы сироты и бедных отцов дети обучались на казенном, а достаточные на своем собственном иждивении содержаны были…». Здесь же Потемкин писал о необходимости больницы с аптекой.

Еще в 1775 г. в Россию начинают возвращаться из-за границы «беглые воинской службы». 5 мая 1779 г. был опубликован манифест «О вызове воинских нижних чинов, крестьян и посполитых людей, самовольно отлучившихся за границу». Всем этим лицам объявлялось «прощение» и предлагалось в течение двух лет вернуться на родину; им были обещаны земли, личная свобода и временное освобождение от податей. Помещичьи крестьяне могли не возвращаться к своим помещикам, а переходить на положение государственных крестьян. По всей вероятности, беглые недостаточно активно возвращались на родину, так как 21 апреля 1780 г. был опубликован новый манифест, продлевавший срок их переселения и расширявший предоставляемые привилегии и льготы.

В отношении беглых крепостных правительство проводило противоречивую политику: с одной стороны, оно старалось удовлетворить помещиков, желавших разыскать и вернуть своих беглых крепостных, с другой — исходило из более широких интересов дворянского государства, нуждавшегося в заселении окраин в целях упрочения границ. Это противоречие нашло свое отражение в следующем ордере Г.А. Потемкина новороссийскому губернатору Муромцеву от 31 августа 1775 г.: «…являющимся к вам разного звания помещикам с прошениями о возврате бежавших в бывшую Сечь Запорожскую крестьян объявить, что как живущие в пределах того войска люди неизъемлемо все и вообще под именем того войска вступили… в военное правление и общество, то и не может ни один из оных возвращен быть…». Однако в том же ордере сообщалось о намерении правительства бороться с крестьянскими побегами в будущем.

Указом 25 июня 1781 г. о переселении государственных и помещичьих крестьян из внутренних губерний в Азовскую и Новороссийскую губернии Северного Причерноморья было, наконец, официально дозволено заселение Новороссии переселенцами из внутренних губерний. По этому указу предписывалось перевести до 24 000 экономических крестьян «добровольно и по собственному их желанию», а также до 26 000 помещичьих крестьян «на розданные и впредь раздаваемые помещикам земли».

Таким образом, в 1776–1782 гг. наблюдались исключительно высокие темпы прироста населения Новороссии, главным образом за счет заселения помещичьих земель. За небольшой период (примерно 7 лет) население края (в границах начала XIX в.) почти удвоилось (возросло на 79,82%). Особые законы, изданные еще в 1763–1764 гг., регулировали положение иностранных колонистов. Иностранцы могли селиться в городах или сельских местностях, индивидуально или колониями. Им разрешалось заводить мануфактуры, фабрики и заводы, для чего они могли покупать крепостных людей и крестьян. Колонисты могли открывать торги и ярмарки без обложения пошлинами. Ко всему этому добавлялись различные ссуды, льготы и иные поощрения. Была специально учреждена канцелярия опекунства иностранцев.

В период между Кючук-Кайнарджийским миром и присоединением Крыма контингент иностранных колонистов имел свою специфику: среди них было большое количество подданных Оттоманской империи. После Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. началось массовое переселение в Россию молдаван, волохов, болгар, албанцев, греков и поляков. Во время пребывания русского флота в Архипелаге многие греки и албанцы поступили на русскую службу, а по окончании войны заявили о своем желании поселиться в России. Они размещались в основном в Таганроге, Керчи и Еникале. Русское правительство предоставило им денежную ссуду для переезда и различные льготы. На строительство для них домов, гостиного двора, магазинов и других зданий в Керчи и Еникале, как видно из ордера Г.А. Потемкина генерал-майору и обер-коменданту Борзову, предназначалась особая сумма.

В 1776 г. началось переселение в южную Россию польских евреев, привлекавшихся сюда правительственными указами в целях оживления ремесла и торговли. Особую группу составили шведские переселенцы из Эстляндии с острова Даго (Хиума). В 1782 г. в Херсоне и Павлоградском уезде поселились 61 корсиканский солдат и несколько греков и итальянцев с захваченного испанцами острова Минорки.

По указу от 16 ноября 1781 г. на территории Новороссии была произведена первая по счету ревизия, учитывающая одновременно и на общих основаниях население этого района. Она показала значительное увеличение общей численности населения. Прирост составил 35,5 тыс. душ м.п. (1781 г. — 157 526 душ м.п., 1783 г. — 193 451 душа м.п.), причем в это число входят и переселенцы, и естественный прирост, и какая-то часть населения, учтенная благодаря повышению качества произведенной переписи.

Официальное законодательство и непосредственная деятельность Потемкина способствовали переселению в основном зажиточных крестьян из центральных районов и иностранных переселенцев, способных к ремеслу и земледелию. Такая колонизация вновь приобретенного края оказала непосредственное влияние на хозяйственное освоение Новороссии, хотя оно несколько отставало от темпов ее заселения.

Начиная с эпохи Потемкина можно говорить о значительном росте земледелия. После приобретения Россией берегов Азовского, а затем и Черного морей и устройства портов экономическая жизнь Новороссии вошла в новую эпоху оживленной торговли, вовлекшей в свою сферу и земледелие путем организации экспорта русской пшеницы в Западную Европу.

Необходимость скорейшего освоения Новороссии, в особенности стратегически важных пограничных районов, побудила правительство оставить в силе изданный 22 марта 1764 г. «План о раздаче в Новороссийской губернии казенных земель к их заселению». Этим планом, подготовленным Новороссийским губернатором A.M. Мельгуновым и братьями Н.И. и П.И. Паниными, определялась вся земельная политика на юге России в течение последней трети XVIII в. Согласно «Плану» вся земля разбивалась на участки из 26 десятин (на земле с лесом) и 30 десятин (на безлесой земле). Получить землю («участок») в наследственное владение могли «всякого звания люди» при условии поступления их на военную службу или записи в крестьянское сословие. В разделе «О преимуществах» торжественно объявлялось, что поселенцы, независимо от того, откуда они пришли, будут пользоваться всеми правами «старинных российских подданных».

План 1764 г. привел к созданию в Северном Причерноморье помещичьего землевладения. «Всякого звания людям» было дано право получить в собственность крупные земельные имения (не более 1440 десятин) при условии заселения их за свой счет вольными людьми из-за границы в течение трех лет. Незаселенные участки возвращались в казну. По истечении льготных лет (от 6 до 16) владелец имения должен был платить в казну поземельный сбор с каждого участка (30 десятин), однако, «вполы» государственного поселения (т.е. по 2,5 коп. за десятину). Это уменьшение объяснялось тем, что «помещики своим коштом должны заселять» выделенные им земли.

В целях развития промышленности и торговли земля давалась всем желающим также для заведения мануфактур: «Всякому дозволяется заводы и фабрики заводить, и к тому удобные места давать; а особливо такие фабрики и заводы, с которых вещи на сооружение полков потребны; т.е. суконные, полотняные, конские, овчарные и другие полезные; на все оные на вспоможение заимообразно из казны давать деньги, взимая по шести процентов в год» (гл. VI, п. 4).

После Кючук-Кайнарджийского мира в развитие «Плана» 1764 г. были изданы новые постановления, вызванные расширением колонизируемой территории. 28 апреля 1781 г. азовский губернатор В.А. Чертков довел до сведения Азовской губернской канцелярии о следующем распоряжении Г.А. Потемкина: земля по-прежнему предоставляется «всякого звания и чина людям», однако «пользующимся дворянским правом»; она дается им при условии, что в течение 10-летнего льготного срока они должны поселить на каждые 1500 дес. не менее 15 дворов. Исходя из распоряжений Потемкина, местные администраторы издавали собственные инструкции, разъясняющие отдельные пункты «Плана» и дополнявшие его постановления.

По мере заселения края в нем все шире распространялось земледелие. В обзоре состояния Азовской губернии в 1782 г. отмечалось начало земледельческих работ на «обширном пространстве плодовитых и тучных земель, которые прежде бывшими запорожцами оставлены были в небрежении».

В процессе хозяйственного освоения Северного Причерноморья возникали новые населенные пункты, в том числе и города. Для массовой застройки новых городов и ремонта старых крепостей необходимо было развитие добычи строительных материалов: камня, извести, глины и строительство кирпичных и черепичных заводов. Многочисленные переселенцы, притекавшие в южную Россию, несли туда свои знания и технические навыки. Это способствовало развитию ремесла и мануфактурной промышленности, что, в свою очередь, стимулировало рост городов.

В основании и развитии южных городов большое значение имели административные соображения. В соответствии с ними особое внимание уделялось губернским и областным центрам, чем, собственно, и объясняется вложение колоссальных средств в строительство таких городов, как Кременчуг, Екатеринослав I (в дальнейшем Новомосковск), Екатеринослав II, Симферополь, Вознесенск. Именно в них намечалось сконцентрировать наибольшее число общественных зданий различного назначения и превратить их в крупные экономические и политические центры южного края.

В связи с поселением на Азовском побережье греков, выведенных из Крыма в 1779 г., при устье Кальмиуса появился город Мариуполь. Еще в 1776 г. В. Чертков, по поручению Г.А. Потемкина осматривая местность в районе рек Кальчик и Каль-миус, писал ему о выгодах основания города по реке Кальмиус. «Рассмотря препровождаемое… в оригинале поданное от его преосвященства готфийского и каффийского митрополита Игнатия, за подписанием его и депутатов от выехавших из Крыма греков, обязательное свидетельство, что они для заведения города и поселения хлебопашцев признают земли и места достаточными и способными», — писал Г.А. Потемкин в ордере на имя В.А. Черткова 29 сентября 1779 г. Грекам были предоставлены определенные льготы: «кроме греков до минования 10 льготных лет, никому другой нации никаких земель ни под селения, ни под строение домов и прочаго не отводить и рыбными… никому не пользоваться… приказать им отвесть заблаговременно (на осень и зиму. — Н.Б.) квартиры в Бахмутском уезде».

Мариуполь был назван в честь императорского высочества благоверной государыни и великой княгини Марии Федоровны, жены наследника престола Павла Петровича. Особенностью формирования города являлось то, что греки, несмотря на этническую общность, были выходцами из различных частей Крыма и отличались друг от друга некоторыми обычаями, особенностями быта и даже языком. В связи с этим они селились компактными группами, что стало причиной возникновения различных районов города.

Губернатор Азовской губернии В.А. Чертков докладывал Г.А. Потемкину о необходимости построить в Мариуполе каменную церковь во имя святой Марии Магдалины и четыре каменные дома из специальной таможенной суммы, определенной на строение городов всей губернии. Впоследствии эта церковь стала соборной. В конце XVIII в. жители города, помимо церкви Марии Магдалины, соорудили Харлампиевский, Рождественско-Богородицкий и Успенский храмы. При основании города в Успенскую церковь греками была перенесена чудотворная икона Божьей Матери; в 1786 г. в каменной церкви святых мучеников Федора Стратилата и Федора Тирона, построенной греками, как докладывал Г.А. Потемкин Екатерине II, «сделался пожар, от которого вся внутренность церковная с сосудами и утварью сгорела».

В Мариуполе находился греческий суд, учрежденный в 1780 г., в котором по штату был один председатель, четыре заседателя, «городничий из них же грек» и т.д. В 1781 г. В.А. Чертков докладывал Г.А. Потемкину, что часть домов в Мариуполе уже построена, другие же или только начаты, или еще не достроены. Из ведомости, приложенной к рапорту, видно, что в городе и предместье была уже выстроена одна церковь, 54 казенных и столько же частных домов, шесть казенных и 60 частных лавок; для людей, еще не отстроившихся, были сооружены 473 казенные землянки.

В конце столетия Мариуполь значительно окреп экономически. В 1795 г. в нем имелись: 21 табачная, одна кожевенная, три войлочные фабрики, один кирпичный завод, четыре кузнецы, десять мельниц, а также 163 торговых заведения, три кофейни и постоялых двора, четыре харчевни, несколько складов. Здания в городе были одноэтажные и имели скромный облик. В Мариуполе проживало 2623 человека (кроме дворян, чиновников и священников). Заметно увеличилось число жилых строений. Из камня было выстроено 118, из земляного кирпича — 121, из дерева — 213, а из плетня — 17 домов.

Для вновь устраиваемых городов были разработаны общие правила застройки, впрочем, не всегда соблюдавшиеся из-за нехватки материалов и времени. В указанном проекте «Мнения о Новой России» имеется специальная глава «О строениях», в которой говорится, что «в губернских и провинциальных городах и крепостях для казенных потребностей, как то: по одной церкви, цейхгаузы, пороховые погреба, караульни, губернские и провинциальные канцелярии, казенные школы, сиротские дома и госпитали, губернские, обер-комендантские, офицеров дворы, а для нижних чинов казармы строить каменные, а по крайней мере мазанки из кирпича и покрыть железом или черепицей, а по нужде гонтом или дранью; заборы же в каменных столбах решеткою; в предместье делать строение деревянное или плетеное, набивая глиною и покрывая крыши гонтом или дранью».

Яркой страницей в истории Новороссии стало строительство Херсона, начатое в 1778 г. по указанию Г.А. Потемкина. Здесь решено было устроить верфь для сооружения судов для будущего Черноморского флота, кроме того, Херсону отводилась роль главного торгового города Южной России, складочного пункта для товаров Украины. Близостью турецкой крепости Очаков и владений крымского хана объясняется выбор для Херсона места в значительном отдалении (70 верст) от открытого моря, где Днепр недостаточно глубок. Об этом еще 17 сентября 1778 г. предупреждал П.А. Румянцев князя Г.А. Потемкина: «Место тамошнее может быть удобным для назначенных строений, но неудобным к выводу судов…» Решено было спускать порожние суда на камелях в Глубокую пристань (50 верст от моря) и там нагружать товары. Г.А. Потемкин, докладывая об этом решении, предлагал проект канала и гавани Днепровской, предусматривающий переводить корабли без камелей. Проект этот так и не осуществился. Руководство строительством Херсона было возложено на генерал-цейхмейстера и генерал-капитана флота Ивана Абрамовича Ганнибала (дядя матери А.С. Пушкина); однако Екатерина II писала Г.А. Потемкину: «Ты прав: без тебя Херсон не будет построен…» 11 сентября 1779 г. И. Ганнибал докладывал Г.А. Потемкину, что уже начали производиться земляные работы в цитадели и «…цивильное в крепости строение равно успевает…». По указу императрицы мастеровых и работных людей для сооружения Херсона «надобно было брать из полков». Она же приказывала Г.А. Потемкину, что «Адмиралтейство должно находиться под защитой укреплений», должны были быть построены специально и дома для команд и мастеровых.

Долгое время в петербургском высшем свете ходили слухи о ссоре Ганнибала с могущественным вельможей. Прибыв весной 1783 г. в Херсон, Потемкин обнаружил, что дела в адмиралтействе обстоят из рук вон плохо, и о своем недовольстве деятельностью начальника крепости Ганнибала доложил императрице 16 мая: «Ох, матушка, как Адмиралтейство здесь запутано и растащено… Поверьте, что работать начали с того только дня, как я приехал. Я все неустройства приписываю к одной лености, но леность и беспечность непростительные, превосходящие всякую меру». Иван Абрамович в это время уже приехал в Петербург и, как пишет Екатерина II, «уверил меня, что крепость совершенно в безопасном положении противу нечаянного нападения, и что корабли отстраиваются…»; за сообщение об исправной службе он получил орден Св. Владимира 1-й степени. В результате И.А. Ганнибал был вынужден уйти в отставку.

Замыслы и планы Г.А. Потемкина не всегда совпадали с реальными возможностями государства. Не хватало материалов, рабочих и финансов. В письме Потемкину, написанном в 1783 г., Екатерина II сожалела, что «в Херсоне строения военные и си-вильная не таковы, как желалось; надеюсь, что усердием все исправлено будет». Примерно в это же время стало известно о желании императрицы посетить вновь приобретенные земли, в том числе и Херсон. Потемкин энергично начал предпринимать меры к благоустройству города. Осенью 1783 г. он вел активную переписку с полковником К. Гаксом о ходе строительства в городе. В письмах к нему от 3 августа и 14 октября Г.А. Потемкин особо указывал на необходимость «к совершенному окончанию гошпиталя и чтоб прочность оного ответствовала назначенной к употреблению на то немалой суммы…». 7 октября К. Гакс докладывал князю, что за 1783 г. были сделаны фундаменты для гауптвахты, архиерейского дома, домов священников, городовой школы и другим строениям. Планы фасадов должен был рассмотреть и утвердить сам Потемкин. Он уделял внимание даже мелочам, рекомендуя построить две бани — для больных и здоровых, настаивая на скорейшей постройке пивоварен и т.д.

В связи с возведением крепости, города и адмиралтейства в Херсоне появились кирпичные заводы, предприятия по обжигу извести, добыче камня и глины. Росту города активно содействовала торговля. В 1782 г. был издан указ о свободной торговле хлебом и мясом, с 1785 г. действовала коммерческая верфь. Херсон являлся также крупным административным и культурным центром. Кроме уездных учреждений здесь размещались управления морского и военного ведомств.

В 1784 г. Г.А. Потемкин был вынужден сменить инженера К. Гакса, как не справившегося с требуемым объемом работ. С 1 февраля 1784 г. руководство застройкой города возглавил инженер Н.И. Корсаков, он привез с собой архитектора Буржуа. Однако строительство продвигалось с трудом; Г.А. Потемкин докладывал Екатерине II в конце 1784 г. о недостатках в крепостном строении, отсутствии магазинов и госпиталей. «Я, — писал он, — употребил все способы к умножению зданий…»

Старания Потемкина были оценены императрицей. Во время путешествия по Новороссии и Крыму в 1787 г. она писала своему внуку Константину: «…здешний город очень выстроился; из моих окошек вижу направо крепость, противу окошек адмиралтейские магазины, а налево — три военных корабля…» Графу Я.А. Брюсу она сообщала, что «не токмо военные, но и гражданские строения все в лучшем виде, одним словом, Херсон почитать можно между самыми лучшими городами нашими».

Дали свою оценку и иностранцы, сопровождавшие Екатерину II. В письме к Г.А. Потемкину граф А.Ф. Сегюр, посол Франции в России, восторгался Херсоном, как и другими городами, которые они посетили. Он же говорил в своих записках о почти уже оконченной крепости, казармах на 800 000 человек, адмиралтействе со всеми принадлежностями, арсенале, публичных зданиях, воздвигаемых в разных местах. Особенно Сегюру понравились «несколько церквей прекрасной архитектуры». Строительство города не замедлялось и после посещения его Екатериной II. 26 мая 1790 г. Г.А. Потемкин приказывал архитектору Старову: «В Херсоне купол на соборной церкви переделать наподобие того, что на моей круглой зале в Петербурге, и колокольню назначить. В фасадах колонны, где есть, поправить, чтобы рвы проходили ровно».

Путешествуя в 1799 г. по Крыму и Бессарабии, Павел Сумароков посетил Херсон. Впечатление о городе он оставил в своих записках. Кроме большого количества каменных зданий военного и гражданского назначения имелись и деревянные постройки. Путешественник отмечает планомерность застройки города, великолепную отделку домов и качество постройки укреплений в адмиралтействе и крепости.

В 1778 г. при устье реки Кильчени (правый приток Самары) был основан город Екатеринослав. Постепенно обнаружилось нездоровое местоположение Екатеринослава, что повлекло перенесение города на Днепр. Однако в районе Екатеринослава I населенный пункт сохранился и получил название г. Новомосковска.

Князь Г.А. Потемкин связывал с Екатеринославом II самые честолюбивые надежды и мечтал о создании не просто города — столицы края, прославляющего Екатерину, но и города, осуществляющего репрезентативную функцию власти, влияющую визуально на восприятие ее мощи и силы. Он писал в своем проекте: «…где же инде, как в стране, посвященной славе Вашей, быть городу из великолепных зданий? А потому я и предпринял проекты составить, достойные высокому сего града названию. Во-первых, представляется тут храм великолепный в подражание Святого Павла в Риме, посвященный Преображению Господню в знак того, что страна сия из степей бесплодных преображена попечениями Вашими в обильный ветроград, и обиталище зверей — в благоприятное пристанище людям, из всех стран текущим.

Судилище, наподобие древних базилик в память полезных ваших узаконений. Лавки полукружием на подобие Пропилеи или преддверия Афинского с биржею и театром посредине.

Палаты государския, где жить и генерал-губернатору, во вкусе греческих и римских зданий, имея посередине великолепную и пространную сень. Архиепископия при соборной церкви Преображения с дикастериею и духовной школой.

Как сия губерния есть военная, то призрение заслуженным престарелым воинам — дом инвалидный со всеми возможными выгодами и с должным великолепием… Университет купно с академиею музыкальною или консерваториею…»

Уделяя большое внимание культурному развитию края и распространению просвещения, Потемкин разработал проект «О училище Екатеринославском», в нем говорится: «что как край сей удален от столицы, где знатныя училища находятся, в близости же народов как своих, так и чужестранных, склонных весьма к учению, то в благодение… народам и в соответствии высокому имени сего города благоволите всемилостивейшая] гос[ударыня] основать Екатеринославскую академию…» В дальнейшем Г.А. Потемкин передал в Екатеринославский университет свою личную библиотеку. Он возлагал особые надежды на этот очаг культуры. При университете должны были открыться академии художеств и музыки, хирургическое училище и народная школа.

Для осуществления своих планов Потемкин привлек лучших архитекторов. Еще в 1783 г. на юг прибыл знаменитый зодчий М.Ф. Казаков с архитекторами И. Егоровым и И. Селеховым. В 1786 г. был утвержден новый проект, выполненный К. Геруа. Город занимал высокий холм между Днепром и Долгой балкой и был расчленен прямоугольной сеткой улиц, направление которых соответствовало прямому углу излучины Днепра. Центр планировался в виде большой прямоугольной площади, смещенной к реке. Ее предполагалось застроить по проектам К. Геруа большими общественными зданиями, перечисленными Потемкиным в «Начертании города Екатеринослава».

В указе Екатерины II отмечалось, что «проект всем тамошним публичным зданиям вмещают в себя все надобности и выгоды при наблюдении красоты и прочности тут приличных, а потому и позволяет произвести оные в действие». Однако проект К. Геруа, кроме чрезвычайной грандиозности, имел и ряд других существенных функциональных и композиционных недостатков. Как иностранец, архитектор недостаточно учитывал специфику русского городского быта. Не было предусмотрено устройство отдельных площадей различного назначения, как то: рыночной, сенной, соборной и т.д.

8 том же 1786 г. началась заготовка строительных материалов, нашли средства для проведения работ, их должен был возглавить один из ближайших помощников Потемкина на юге М.Л. Фалеев. Тогда же было выделено финансирование на содержание Екатеринославского университета, открытого согласно указу 1784 г., но так и не начавшего свою образовательную деятельность при жизни его устроителя Потемкина. Университет должен был разместиться на Монастырском острове.

9 мая 1787 г. во время путешествия Екатерины II в Крым состоялась торжественная закладка Екатеринослава. На этой церемонии присутствовал австрийский император Иосиф II и многочисленные иностранные послы. Вот как это торжество описывает граф Л.-Ф. Сегюр: «9 мая — в царском шатре отслужили молебен, и государи, в присутствии архиепископа, совершили закладку собора нового города в чрезвычайно красивой местности». Будущим жителям выдавались строительные материалы и устанавливались льготы, а 5 июля 1787 г. была учреждена «Экспедиция для строения губернского города Екатеринослава».

Во время своего первого визита на юг Украины в 1787 г. архитектор И.Е. Старое составил проект дворца для Г.А. Потемкина. Огромное здание (длиной около 120 м) разместилось на высоком берегу Днепра, главным фасадом обращенное к городу. Особенностями здания являлись отсутствие парадного двора и фронтальность композиции, чем подчеркивалась общественная значимость дворца правителя в структуре губернского центра. Возле дворца английский садовник Уильям Гульд разбил сад, о котором писал князю: «…дом будет иметь отменные выгоды, а сад будет отвечать оному во всем своей полезностью и приятностью». Там же размещались две оранжереи, но к 1794 г. они пришли в ветхость и разрушились.

Великолепный план К. Геруа по застройке Екатеринослава величественными и монументальными зданиями не смог реализоваться по вполне объективным причинам. Невозможно одним росчерком пера, пусть и поддержанного всемогущественным князем Г.А. Потемкиным, создать за короткий срок то, для чего требуются годы даже при благоприятных местных условиях. В 1790 г. к проектированию Екатеринослава был привлечен И.Е. Старос. 15 февраля 1790 г. датирован первый проект зодчего, разработанный в Яссах и через месяц утвержденный Г.А. Потемкиным. Достоинством планировки являлись хорошо продуманные размеры кварталов, их удачное по масштабу соотношение с широкими улицами и просторными площадями. Наряду с планом города Старос спроектировал основные общественные здания. Русско-турецкая война замедлила строительство города. Возводились лишь административные здания. Слева от потемкинского дворца были сооружены деревянные дома для губернатора и канцелярии. Неподалеку от казначейства располагалась группа деревянных зданий, перенесенных из Екатеринослава I вместо постройки каменных, где разместились присутственные места и палаты.

Уже после смерти Г.А. Потемкина екатеринославский наместник В.В. Каховский докладывал Екатерине II о состоянии города: «По сему разбиты ныне кварталы, означены места, где быть каким строениям, и раздается под строение домов частным людям… Восемь каменных небольших домов строятся по планам, врученным мне от покойного генерал-фельдмаршала (Г.А. Потемкина. — Н.Б.). При генерал-губернаторском доме не велел он строить никаких служб, видно, что предполагал обратить оной в публичное здание. Построение моста в сем городе почитал он нужным». В 1792 г. в Екатеринославе было уже 546 казенных строений.

Деятельность Потемкина в области внутренней политики, и конкретно в управлении вверенных ему губерний, в период между заключением Кючук-Кайнарджийского мира и присоединением Крыма — это организация своеобразной базы для дальнейшего расширения территории Российской империи и превращения Северного Причерноморья в цветущий и плодоносный край. Обеспеченная надежными границами, эта территория сделалась объектом интенсивной колонизации в условиях политики льгот и поощрений для переселенцев, а результатом стали известные сдвиги в экономике края, развитии сельского хозяйства и промышленности. Согласно ведомости, составленной 27 марта 1783 г., с момента занятия Потемкиным своей должности по 1783 г. существенно увеличилось количество жителей в Новороссийской и Азовской губерниях.

Значителен личный вклад Потемкина в разработку и осуществление проектов устройства новых губерний. Уже на этом этапе он выработал свой собственный метод руководства, позволявший достаточно быстро и эффективно решать вопросы организации органов власти, хозяйственного обеспечения. Активно участвуя во внутренней политике, Потемкин становится одной из центральных ключевых фигур в государстве, имеющей громадное влияние, основанное уже не только на личной привязанности императрицы, а и на вполне определенных результатах его деятельности, которые считал весомыми и сам князь.

В 1783 г. он писал Екатерине, подводя некоторые итоги своего управления краем: «При определении меня по высочайшей милости генерал-губернатором нашел я в обеих губерниях Новороссийской и Азовской 150 тысяч жителей. Во время моего правления столь много осчастливлен беспрерывными милостями В[ашего] и[мператорского] в[еличества] край Екатеринославский, что, несмотря на все безпокойства войною и пребыванием войск, заразительной 6ол[езнью] и саранчи, число жителей умножилось по приложенной у сего ведомости знатным числом, посев хлеба и домостроительство год от года приходит в лутчее состояние. Я не оставлю поощерять хлебопашество и принуждаю садить деревья. Он (Екатеринославский край. — Н.Б.) приведен уже в единообразное положение установленных В[ашим] имп[ераторским] ве[личеством] наместничеств и все жители с благодарностию чувствуют плоды монарших Ваших попечений».


Глава 10.

«ДАР БЕСКРОВНЫЙ…»

Одним из неоспоримых достижений Потемкина, признаваемым как сторонниками, так и критиками князя, в области внешней и внутренней политики является «бескровное» присоединение Крымского полуострова к Российской империи в 1783 г. Его современник С.Н. Глинка поэтически, может быть немного высокопарно, осветил этот исторический факт в своих «Записках»: «…заботы его были о древнем царстве Митридатовом, и он это царство принес России в дар бескровный. Чего не успели сделать века от покорения Казани и Астрахани, чего не успел сделать Петр I, то один совершил этот великан своего времени. Он смирил и усмирил последнее гнездо владычества монгольского».

В результате заключения Кючук-Кайнарджийского мира Крымское ханство отделилось от Оттоманской империи и провозглашалось независимым, о чем говорилось в 3-м пункте мирного договора: «Все татарские народы: крымские, буджатские, кубанские, едисанцы, жамбуйлуки и едичкулы без изъятия от обеих империй имеют быть признаны вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти, но пребывающими под самодержавной властью собственного их хана чингисского поколения, всем татарским обществом избранного и возведенного, который да управляет ими по древним их законам и обычаям, не отдавая отчета ни в чем никакой посторонней державе, и для того ни российский двор, ни Оттоманская Порта не имеют вступаться как в избрание и в возведение помянутого хана, так и в домашние, политические, гражданские и внутренние их дела ни под каким видом…» Однако ситуация в Крыму была неопределенна и сложна. Турция, хоть и согласилась на признание независимости Крыма, готовилась к новой войне. Турецкий султан, являясь верховным халифом, держал в своих руках религиозную власть и утверждал новых ханов, что оставляло возможность реального влияния на Крымское ханство. В итоге татары в Крыму разделились на две группы — русской и турецкой ориентации, столкновения между ними доходили до настоящих сражений.

Еще в 1771 г. ханом был избран султан Сагиб Гирей из древней алчингизской фамилии, а его младший брат Шагин Гирей — в калги-султаны. После вывода из Крыма российских войск в 1774 г. Оттоманская Порта согласилась почтить независимое ханство публичным посольством. Затем Турция в 1775 г. повлияла на крымцев с целью избрания угодного ей султана Девлет Гирея ханом, на что Россия, хотя и возражала, но смотрела спокойно до 1777 г. По свидетельству очевидца крымских событий И.М. Цебрикова, «всероссийский двор, видя, что турки, весьма хитро свергнув хана Сагибы, по завоевании им восстановленнаго, утвердили Девлета ханом, все устроить в авантаж Порты обещавшего, и которой под предлогом вольности, стал было, России недоброжелательствовать, того ж 1777 г. принужденным нашелся в осень секретно двинуть корпус войск в Крым, и со стороны своей посредством нагайских орд калгу Шагин Гирея чрез остров Тамань в Крым ввел, где силою войск утвержден он над всею областью татар законным ханом…».

Повествование Цебрикова о крымских событиях до сих пор было неизвестно исследователям. Между тем оно дает очень точный анализ противостояния России и Турции в крымском вопросе и действий Потемкина по присоединению Крыма, что позволяет по-новому оценить роль князя.

Личность Шагин Гирея очень своеобразна для Востока. Он учился в Салониках и Венеции, знал несколько языков и был человеком не только с европейским образованием, но и с европейскими взглядами. Став ханом, Шагин Гирей попытался осуществить свою грандиозную мечту: преобразовать ханство в черноморскую империю, европеизировав общество, но делал это он не считаясь с национальными татарскими обычаями. Экономическая слабость Крыма, поспешность в проведении реформ, нежелание считаться с традициями — все это вызвало широкое недовольство, вылившееся в ноябре 1777 г. в бунт.

В декабре 1777 г. после высадки в Крыму назначенного в Стамбуле ханом Селим Гирея III восстание охватило весь Крымский полуостров. Началась гражданская война. Русское правительство пристально следило за событиями. 6 ноября на заседании Государственного совета Потемкин заявил, что нужно сделать все необходимые приготовления для возможной войны и быть в состоянии нанести сильный удар. Совет высказался за всевозможные меры к сохранению мира, но, поддержав князя, рекомендовал быть готовыми к войне с Турцией из-за Крыма. Восставшие против Шагин Гирея татары были разбиты русскими войсками, а хану была оказана денежная помощь для укрепления его власти.

В конце апреля 1778 г. командование Крымским корпусом принял на себя А.В. Суворов. Ему предписывалось препятствовать возможной высадке турецких десантов, не доводя дело до войны. Он должен был поддерживать Шагин Гирея и одновременно, выполняя поручение Потемкина, организовать вывод из Крыма христианского населения на новые земли в Новороссийскую и Азовскую губернии. Шагин Гирей пытался воспрепятствовать этой акции: он даже покинул Бахчисарай и кочевал в окрестностях своей столицы, посылая жалобы Румянцеву на Суворова и резидента А.Д. Константинова, якобы допускавших самоуправство и нарушение обязательств русского правительства. Но Румянцев и Потемкин поддержали Суворова, и к 16 сентября 1778 г. в Россию было выведено более 30 тысяч армян и греков.

Таким образом, в Крыму складывалась следующая ситуация: Россия формально признавала независимость ханства, но в то же время Потемкин предпринимал шаги по его ослаблению, пользуясь недовольством татарской знати по отношению к нововведениям Шагин Гирея.

10 марта 1779 г. Россия и Турция подписали новую Анайлы-Кавакскую конвенцию, по которой Россия должна была вывести свои войска из полуострова и, подобно Турции, не вмешиваться во внутренние дела ханства.

Осенью 1781 г. ситуация в Крыму опять обострилась и привела к новому восстанию против Шагин Гирея. Его возглавили старшие братья хана — Батырь Гирей и Арслан Гирей. Как писал современник, никто точно не знал причин возмущения, султаны подняли мятеж «с зависти ль, либо по подыскам Порты или же под существенным предлогом, которой братья главным претекстом объявили, что они, видя народ, в Крыму обитающ, отягощенным новым от него Шагина в разных видах установлением…», а кроме того, «как уже весна наступала, в кое время обыкновенно крымцы к бунту по теплоте свободу имели». В конце мая 1782 г. тревожные известия достигли Потемкина, который получил письмо от своего родственника М.С. Потемкина из Петербурга: «Казалось бы, на самое короткое время отсюда отлучились (в это время князь был в Москве. — Н.Б.), а с двух сторон так важные пришли известия. Судьба не допускает Вас быть в удалении».

В июне уже Екатерина шлет Потемкину письмо, призывая его к действию: «Не токмо желание мое узнать о твоем добром состоянии принуждает меня послать к тебе сего нарочного, но и самая нужда по делам: в Крыму татары начали снова немалые безпокойства, от коих хан и Веселицкий уехали водою в Керчь… Теперь нужно обещанную защиту дать хану, свои границы и его, нашего друга, охранить. Все сие мы б с тобою в полчаса с тобою положили на меры, а теперь не знаю, где тебя найти». Князь поспешил в Петербург.

3 августа императрица в письме к Шагин Гирею обещала направить ему на помощь военные силы для усмирения мятежников и утверждения его безопасности и предлагала хану прибыть в Петровскую крепость, куда должен был приехать и Потемкин, имевший необходимые полномочия. Потемкин считал, что новый бунт — это следствие «неминуемого и всегдашнего подстрекания татар против России», усилившегося из-за привязанности хана к России. Князь настаивал на введении войск в Крым, и «естли Вам не подать помощи ему, сим некоторым образом дознают, будто бунтовщики имели право возстать на хана… Я Вас уверить могу, что татар большое число, увидя войски, отопрутся от прозьбы Порте вознесенной и вину всю возложат на начальников возмущения».

8 августа 1782 г. Потемкин направился на юг, где 23 сентября встретился с Шагин Гиреем в Петровской крепости. В беседе с ханом князь передал ему личное послание императрицы, которая решила ввести войска в Крым, рискуя при этом пойти на открытый конфликт с Турцией, и посоветовал Шагин Гирею, «дабы по приведении в порядок крымских дел будущею весною побывать и на Кубане, чтоб и тамошния народы персонально привесть в лутчее состояние».

Через четыре дня генерал-поручик граф Де Бальмен получил приказание Потемкина вступить в Крым, причем особое внимание он должен был уделить отношению к местному населению: «Вступая в Крым и выполняя все, что следовать может к утверждению Шагин Гирея паки на ханство, обращайтесь, впрочем, с жителями ласково, наказывая оружием, когда нужда дойдет сонмища упорных, но не касайтесь казнями частных людей. Казни же пусть хан производит своими, — писал Потемкин, — если в нем не подействует дух кроткий монархини нашей, который ему сообщен. Естли б паче чаяния жители отозвалися, что они лучше желают войти в подданство Ея императорскому величеству, то отвечайте, что вы, кроме спомоществования хану, другим ничем не уполномочены, однако ж мне о таком произшествии донесите… Сообщите мне и примечания ваши о мыслях и движении народном, о приласкании которого паки подтверждаю».

Хан, получивший военную помощь России и обнадеженный Потемкиным, двинулся к Перекопу. Толпы мятежников разбегались при подходе русских полков. Однако русский дипломатический агент Я.И. Рудзевич, донося Потемкину 30 октября 1782 г. «об успокоении большей части черни и о просьбе мурз защитить их от гнева хана», сделал весьма важное замечание: «Но Шагин Гирею никто бы не повиновался без русских войск».

Потемкин и сам, побывав в эти дни в Крыму, убедился, что личность Шагин Гирея вызывает недовольство у татарской знати, она, возможно, с большим желанием восприняла бы протекторат России, нежели такую «независимость». Особое влияние на настроение крымских жителей оказала та необычайная жестокость, с которой Шагин Гирей расправился с мятежниками. Батыр и Арслан Гирей были брошены своими сторонниками и захвачены в плен. Только вмешательство Потемкина и Екатерины спасло их от казни по приказанию хана.

29 декабря состоялась казнь двух старшин и 10 мулл, обвиненных в сопротивлении, что подробно описал Цебриков в своем сочинении: «Халым и все другие убеждали чернь о прощении, особливо Халым неробко выгаваривал, дабы опомнились, и из черни многия их из рук в руки перехватывали, не смея нихто приступить к начальному убийству. Но когда адним штапом велено к зборищу приступить 30 донским казакам, то по долгом смятении, адин из бешлеев, взявши камень, сперва бросил в голову Халыма, а потом и зборище, тем поощерясь, в 12 часу днем всех 11 человек насмерть побили. Халымов труп публично татара похоронили в городе Карасубазаре».

Столь жестокая казнь, учиненная Шагин Гиреем вопреки манифестам Екатерины II о «человеколюбии и щадении повинную приносящим», стала известна высочайшему двору и самому Потемкину. Хан надеялся утаить эти события или сгладить их с помощью Рудзевича, в данном случае сыгравшего роль так называемого «двойного агента». При начале подавления мятежа против хана Потемкин дал Рудзевичу секретный ордер, чтобы он «испытал у крымцов мысли, могут ли они предшествовать отзывом и желанием в российское подданство». Суть своей миссии Рудзевич открыл хану и стал тайно помогать ему в противостоянии с Потемкиным; и, как писал Цебриков, он «все рачение употреблял к затмению возчатаго князем о подданстве прознаменования… и донесений, хотя пред всеми об оных оглашал, к князю ни чрез кого не отправлял…».

Постоянная угроза со стороны Турции (для нее Крым являлся возможным плацдармом в случае нападения на Россию) вынуждала строить мощные укрепленные линии на южных рубежах страны и отвлекала силы и средства от хозяйственного освоения пограничных губерний. Потемкин, являясь наместником этих областей, видя всю сложность и нестабильность политического положения в Крыму, пришел к окончательному выводу о необходимости присоединения его к России. Это завершало территориальное расширение империи на юг до естественных границ и создавало единую экономическую область — Северное Причерноморье.

В декабре 1782 г., возвратясь из Херсона, Потемкин обратился к Екатерине II с известным меморандумом, в котором подробно высказал свою точку зрения, особо указав на благоприятную для действий внешнеполитическую ситуацию:

«Крым положением своим разрывает наши границы, — заявлял Потемкин. — Нужна ли осторожность с турками по Бугу или с стороны Кубанской — в обеих сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего хан нынешний туркам неприятен: для того что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать в сердце.

Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу — вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубани сверх частных крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда тут готово.

Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна. Мореплавание по Черному морю свободное. А то, извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще в прибавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах.

Всемилостивейшая государыня! Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный — да кому? Туркам. Сие Вас еще больше обязывает. Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет, запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду.

Хану пожалуйте в Персии что хотите — он будет рад. Вам он Крым поднесет нынешную зиму, и жители охотно принесут о сем прозьбу. Сколько славно приобретение, столько Вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах так скажет: вот, она могла, да и не хотела или упустила. Есть ли твоя держава — кротость, то нужен в России рай. Таврический Херсон! из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость християнского правления».

План Потемкина можно назвать совершенным политическим проектом государственного деятеля, где он представил весь возможный спектр доказательств для подтверждения своего предложения — от экономических до патетических. Причем всей предыдущей работой по заселению Новороссии, устройству крепостей и хозяйственному развитию Потемкин готовил базу для включения Крыма в состав Российской империи. Именно ему принадлежала главная и решающая роль в присоединении благодатного полуострова.

Предложение Потемкина находилось в русле знаменитого Греческого проекта, в свое время приписываемого князю на основании сочинения его племянника А.Н. Самойлова «Жизнь и деяния генерал-фельдмаршала князя Г.А. Потемкина-Таврического». На самом деле авторство Греческого проекта, предусматривающего восстановление Византийской империи со столицей в Константинополе и русским ставленником на троне, принадлежит другому выдающемуся государственному деятелю Екатерининской эпохи — личному секретарю императрицы А.А. Безбородко, на которого были возложены дела по сношениям с Востоком. Екатерина II и Потемкин постоянно выступали эллинофилами: второй внук Екатерины был назван Константином, Потемкиным был основан Херсон, в Петербурге открылся кадетский корпус для малолетних греков. Иностранные дипломаты сообщали: императрица грезит Византией.

Вместе с Потемкиным и Безбородко обсуждала она проекты нового геополитического устройства. 10 сентября 1782 г. их изложил Безбородко в своей знаменитой записке, ставшей основой самого знаменитого частного письма Екатерины II Иосифу Австрийскому, вошедшего в историю под именем Греческого проекта, где императрица предлагала окончательный раздел Турецкой империи.

По мнению некоторых, это письмо «с рассуждениями о разделе Турции лишено черт реальной политической программы, которую бы разрабатывали и собирались выполнять. Легкость, с которой разрешались в этом письме острые проблемы международных отношений, заставляет смотреть на письмо как на провокационный шаг русской дипломатии, как на документ макиавеллистической политики». Да, можно согласиться, что плана действий проект не содержал; сама Екатерина в то же время вполне трезво писала Потемкину: «Политический состав Оттоманской империи разными обстоятельствами… еще отдален от конечного его разрешения».

Действительно создается впечатление, что в отношении Турции и, в частности, Крымского полуострова существовало две программы действий: одна в виде Греческого проекта носила некий иллюзорный отвлекающий характер, а вторая, высказанная Потемкиным, была вполне реальна и осуществима. Свидетельством принятия окончательного решения императрицей после получения меморандума Потемкина может служить «секретнейший» рескрипт на его имя от 14 декабря 1782 г. В нем говорится: «Известно, что одним из главнейших поводом к распрям нашим с турками от давняго времени служил полуостров Крымский, из недр коего не однажды обезпокоены были границы наши. Преобразование его в вольную и независимую область обратилося только в новые для нас заботы со знатными издержками. Опыты времени, от 1774 года прошедшаго, доказывают, что таковая независимость мало свойственна татарским народам, ибо, чтоб удержать ее, надлежит почти всегда нам быть вооруженными, и посреди мира изнурять войска трудными движениями, неся большие убытки как бы во время войны, без всякой надежды заменить оные.

При малейшем со стороны нашей послаблении турки, пользуяся единоверием татар и разными связями, предуспевают там толико умножать свою силу, что почти всякий раз паки к войне прибегать должно, дабы только дела поставить в прежней степени. Таковое бдение над Крымскою независимостию принесло уже нам более семи миллионов чрезвычайных расходов, не считая непрерывнаго изнурения войск и потери в людях, как превосходят всякую цену».

После изложения хорошо известных Потемкину причин Екатерина объявляет ему свою волю «на присвоение того полуострова… с полною нашею доверенностию и с совершенным удостоверением, что вы к исполнению сего не упустите ни времени удобнаго, ни способов, от вас зависящих… От благоразумия вашего зависеть будет воспользоваться подобными случаями (в рескрипте указаны шесть «случаев», которые могут служить поводом к присоединению полуострова. — Н.Б.); а между тем удостоверены мы, что вы, доводя и наклоняя тамошния дела к желаемому нами состоянию и к прямой цели нашей, не упустите употребить все способы завести посреди татарских народов ближайшия связи, поселить в них доброхотство и доверие к стороне нашей, и, когда потребно окажется, склонить их на принесение нам просьбы о принятии их в подданство наше».

Решающие события происходят в 1783 г. Весной было решено, что Потемкин отправится на юг и будет лично руководить присоединением Крымского ханства к России. 8 апреля императрица подписывает манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу», над которым она работала совместно с Потемкиным. Этот документ должен был храниться в тайне до того часа, когда присоединение ханства станет свершившимся фактом. В тот же день Потемкин поспешил на юг; по дороге он получил неожиданное известие об отречении Шагин Гирея от ханства, о чем Екатерина отзывается без сожаления: «И о том жалеть нечего, только прикажи с ним обходиться ласково и со почтением, приличным владетелю…» Такова была обычная политика русских самодержцев, все владельцы и вельможи присоединенных земель входили в корпус российского дворянства и получали достойное содержание.

Прибыв в Херсон, Потемкин вступает в переговоры с Шагин Гиреем и окончательно приходит к выводу о необходимости устранения хана с политической арены, о чем сразу сообщает Екатерине: «Главная теперь надобность настоит в удалении хана из Крыму, в чем я не вижу большого затруднения, как и в присоединении Крыма к державе Вашего императорского величества, — пишет он из Херсона 16 мая. — Но Кубанская сторона будет не без затруднения. Обширность места, разноколенные орды и близость горских народов затруднят несколько исполнение». Учитывая возможные замедления, Потемкин распорядился продвинуться на Кубань А.В. Суворову и своему родственнику П.С. Потемкину.

Получив приказания князя, Суворов занял войсками укрепления бывшей Кубанской линии и стал готовиться привести ногайцев к присяге в назначенный Потемкиным день — 28 июня, день восшествия Екатерины II на престол.

Командующий Кавказским корпусом П.С. Потемкин должен был принимать присягу в верховьях Кубани. Уже 10 июня Потемкин отправляет Суворову 60 экземпляров высочайших манифестов о присоединении Крыма и «плакаты» самого князя с переводами на турецкий. «Ваше превосходительство, — инструктирует князь Суворова, — по вступлении вашем в пределы Кубанские имеете манифесты и плакаты обнародовать и держась правил в плакате изображенных наблюсть с крайнею точностию, чтоб татарские народы в краю Кубанском о верности подданства Ея императорскому величеству целовали Алкоран в присутствии определенных от вас штаб и обер-офицеров, и чтоб начальники и старшины приложили свои печати на посылаемых при сем экземплярах присяги. От вашего благоразумия и искуснаго распоряжения будет зависеть единовременное произведение сего в действие во всей Кубани способами наиудобнейшими».

Лейтмотивом всех ордеров Потемкина этого периода является указание командирам войск, находящихся в Крыму, обращаться с жителями дружелюбно, «не чинч отнюдь обид»; в противном случае нарушителям грозит взыскание от князя «по всей строгости законов».

Прогнозы Потемкина оказались верными, за исключением быстрого и спокойного удаления хана. Шагин Гирей, отрекшись от ханства, начал сложную политическую игру, затягивая свой отъезд из Крыма под разными предлогами. Он рассчитывал, что в обострившейся политической обстановке русскому правительству придется вновь обратиться к его услугам — восстановить на престоле и отказаться от присоединения Крыма. Потемкин, оценив положение, подтягивал войска и через своих агентов вел агитацию среди правящей верхушки ханства о переходе в российское подданство.

14 июня, вслед за Суворовым, манифест и «плакат» были отправлены в Крым Де Бальмену, ему Потемкин приказал особо обратить внимание на соблюдение «строгой на всех постах, при обнародовании манифеста, воинской предосторожности и примечании за поступками татар, не дозволяя делать собраний народу, сие я разумею о военных сборищах». О своем желании как можно спокойнее, миролюбивее и с наименьшими столкновениями провести присоединение Крыма пишет Потемкин и к Безбородко, сообщая о своих действиях по удалению хана из Крыма: «сие я для того делаю, чтобы покорение татар было добровольное».

Потемкин действует решительно, войска занимают важнейшие пункты на полуострове, не встречая недовольства жителей. Хан готовится к отъезду, ему и сопровождающим 16 июня выписаны «пашпорты», но уже 18-го в ордере Де Бальмену Потемкин возмущенно пишет об интригах Шагин Гирея: «Хану хочется пробовать играть со мною, но я ему докажу, что для меня высочайшие интересы святые». В тот же день князь выговаривает русскому резиденту при хане С.Л. Лашкареву за нерешительные действия: «Государь мой, Сергей Лазаревич. В донесениях ваших, хотя преподаете вы мне известия о касающемся до хана, но нет во оных ничего такого, чтобы означало конец известному делу. Мне нужны от вас решительныя о намерениях ханских уведомления, и удивительно, что, ведая обстоятельства дел, взялись вы донести мне требование ханское о переезде в Тамань, тогда когда его здесь я ожидаю». И далее собственноручная приписка князя: «в Тамань поездка вот что значит: хан хочет чрез сие держать татар в нерешимости, что едет вон, или нет».

Напряженная ситуация не позволяет Потемкину ни на минуту ослабить контроль за ситуацией. 16 июня 1783 г. он сообщает хану, что поспешит приехать к нему навстречу в Крым, чтобы самому проводить его в Тамань, но в то же время твердо подтверждает необходимость выезда Шагин Гирею за пределы ханства. Из записки Цебрикова становятся известны подробности поведения хана, который под видом болезни откладывал выезд. «После Шагин Гирей хан, — рассказывает очевидец, — ободрясь от уныния, употреблял под предлогом выезда и слабости разныя виды, показывающия действы пред советом, что чужд в предании отечества… С начала июня, принимая лекарствы, уверив, будто существенно за тем не выезжает, но он утверждал себя, чтоб и вовся не ехать, особливо не сделав наперед попытки к дальнему стремлению в сопротивлении; естли ж бы потом и выехать, чтился показать, дабы свет увидел, что выезд его есть принужденным, а не собственной его воли, и прогаваривал, что за удовольство вменил бы случившееся ему насилие, иначе же патентаты Европы сочтут его прямым предателем отечества и вновь утвержденнаго татарам бытия, что все умел, употребляя, скрыть… Шагин Гирей, будучи в Катармасарае, метавсь долго разсуждением, каким бы образом конечное показать противоборствование за Крым, всюды однако обретал непроходимыя притекания; узнавши ж о присылке в июне месяце манифестов в формальном присоединении Крымского полуострова, Таманского острова и Кубанской стороны к российскому самодержавству, неотступно требовал у князя Потемкина соглашения об отъезде на Тамань, где, как в уединенном месте, поисправя здоровье, потом в Россию отправитца».

Завершает свою записку о присоединении Крыма Цебриков любопытным наблюдением, первым (документ написан в 1784 г.), возможно, указывая на существовавшее противостояние Потемкина и Шагин Гирея, показывающее, «колико каждой защищал собственную славу, которой перетяжение суть силы судьбой и времянем определенныя».

Судьба Шагин Гирея была решена. Проведя около девяти месяцев в Тамани, он был вынужден 15 мая 1784 г. покинуть этот город и 22 июля прибыл в Воронеж, где поселился в уединенном загородном доме.

«Противоборствование» окончилось 28 июня 1783 г., когда был обнародован манифест Екатерины II и состоялась торжественная присяга крымской знати. Ее принимал лично Потемкин на плоской вершине скалы Ак Кая под Карасубазаром. Крымским жителям объявили манифест о присоединении полуострова к России, в котором императрица обещала:

«Возвещая жителям тех мест силою нашего императорского манифеста таковую бытия их перемену, обещаем свято и непоколебимо за себя и приемников престола нашего содержать их в равне с природными нашими подданными, охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную их веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно; и дозволить напоследок каждому из них состояния все те правости и преимущества, каковыми таковые в России пользуются…» Сначала присягали мурзы, беи, духовные лица, а затем уже и простое население. Торжества сопровождались угощеньями, играми, скачками и пушечным салютом.

Тем временем двор и императрица оставались в неведении. Поездка Потемкина в Крым, его плохое самочувствие, свирепствовавшие там язва и чума, подготовка к присяге в Крыму — все это задерживало отправку донесений, что вызывало немалое беспокойство императрицы. 15 июля она пишет Потемкину: «Ты можешь себе представить, в каком я должна быть безпокойстве, не имея от тебя ни строки более пяти недель… Я ждала занятия Крыма, по крайнем сроке, в половине июля, а я о том не более знаю, как и Папа Римский».

Это письмо разминулось с посланием Потемкина, отправленным из лагеря при Карасубазаре 10 июля, содержащим долгожданное известие об окончательном разрешении крымской проблемы. «Все знатные уже присягнули, — сообщает князь, — теперь за ними последуют и все. Вам еще то приятнее и славнее, что все прибегли под державу Вашу с радостию. Правда, было много затруднения по причине робости татар, которые боялись нарушения закона, но по уверениям моим, зделанным их присланным, теперь так покойны и веселы, как бы век жили у нас». В послании от 29 июля Потемкин более подробно рассказывал своей монаршей покровительнице о приведении крымской знати к присяге и причине задержки победоносного сообщения о присоединении полуострова:

«Но причина сему была та, что граф Бальмен от 14-го числа июня обнадеживал меня чрез всякого курьера о публикации манифестов и, протянув до последнего числа того месяца, дал знать, наконец, что татарские чиновники не все собрались еще. Я, видя, что съезд их зависел от их воли, и тут недоставало того, что я ему еще с дороги предписывал сими словами: “возьмите тон военного начальника”, решился поскакать сам и чрез три дни объявил манифесты, не смотря, что не все съехались. Говорено было мне всюду, что духовенство противиться будет, а за ними и чернь, но вышло, что духовные приступили из первых, а за ними и все».

16 июля 1783 г. последовало официальное донесение Потемкина с представлением А.В. Суворова, П.С. Потемкина, Де Бальмена и С.Л. Лашкарева к наградам. Оно дублировалось письмами к идеологу Греческого проекта А.А. Безбородко и послу в Турции Я.И. Булгакову, а также рапортом графу П.А. Румянцеву-Задунайскому. К последнему было обращено и личное послание Потемкина, где он высказывал своему учителю благодарность за подготовку почвы для удачного присоединения Крыма. «Все удачи, какие мы не имеем, — писал Потемкин 31 июля 1783 г., — суть следствие того страха, который вы в мусульманов вкоренили. Позвольте мне назваться обязанным вам…»

Итак, мы видим, что политика Потемкина, направленная на наиболее миролюбивое и дружелюбное отношение войск к населению, высказывание уважения и соответствующих знаков внимания татарской знати, оказала должное воздействие и привела к «бескровному» присоединению Крыма. Так же мирно и торжественно прошло присоединение Кубани: две крупнейшие ногайские орды — Едисанская и Джамбулуцкая — присягнули на верность России. В доношении Екатерине II от 16 июля 1783 г. Потемкин определил политические мотивы добровольной присяги крымских жителей: во-первых, он уверил их, что пущенный от турок слух о сборе рекрут в полуострове «пустой»; во-вторых, князь просил выполнить их просьбу о взимании подати не по душам, как во всей России, а «с земли и со всего — десятину, что учинит гораздо более доходу, да для них честнее». «И ежели это будет, то поверьте, что можно тогда в Анатолию послать Манифесты, и там примут подданство», — восторженно заключал Потемкин, говоря, что и турецкие подданные были бы готовы присягнуть российской государыне на этих условиях.

Наследник престола великий князь Павел Петрович также получил письмо от Потемкина с уведомлением о «приведении Крыма в подданство». Предназначенный встать во главе государства он прекрасно понимал все выгоды и преимущества, получаемые государством, и писал главному герою знаменательного события: «Таковая весть не могла мне быть неприятна, поелику сим достигли до предположенного Ея величеством намерение, о чем с моей стороны вас поздравляю самих». При всей сложности взаимоотношений наследника престола и фаворита, о чем так много говорилось и говорится, Павел умел признавать заслуги светлейшего князя.

Вот так, благодаря мудрым, политически продуманным действиям неутомимого Потемкина Россия укрепила свои южные границы и получила новые плодородные земли, которые в скором времени стали житницей России, ее прекрасным украшением.

После присоединения Крыма к России многие татары стали покидать полуостров и переселяться в Турцию. Для освоения края были нужны рабочие руки, поэтому наряду с официальным разрешением и выдачей всем желающим соответствующих документов (паспортов) администрация стремилась удержать как можно больше жителей на занимаемой территории. Отмечаемый отток населения имел и еще одну важную причину, связанную со специфическим источником пополнения количества жителей в прежние времена — каждый год в Крым приводили пленных христиан, так называемый ясырь. Так, например, в результате набега Бахти Гирея летом 1717 г. татары разорили Пензенский, Саратовский, Саранский, Верхний и Нижний Ломовские уезды и взяли в плен около 18 000 человек. Крым в XVIII столетии был крупнейшей перевалочной базой работорговли, и там использовался рабский труд пленников. Естественно, когда этот специфический демографический источник был истреблен, количество населения на полуострове уменьшилось. Крымские мурзы очень возмущались тем, что по распоряжению Потемкина должны были освободить христианских пленников. Население полуострова начало уменьшаться еще до присоединения его к России. Это было связано с военными потерями, чумой, свирепствовавшей во время войны, и, наконец, с «замешательствами» после отделения Крымского ханства от Оттоманской империи. Жители разных национальностей, в том числе и татары, в трудные времена искали пристанища в России или Турции, перебирались за Кубань.

Переселение из внутренних областей России и приглашение на жительство иностранцев началось несколько позднее, а пока, заботясь о сохранении спокойствия в Крыму, Потемкин писал Суворову 1 июля: «По присоединении ныне народа татарскаго к державе Е[я] и[мператорского] в[еличест[ва] крайне нужно дать оному чувствовать все выгоды теперешняго его состояния». В связи с этим князь настоятельно рекомендует: «строго наблюсть, чтобы наши обращались с ними ласково и благосклонно, так как с собратиями своими и с верными Ея величеству подданными. Да не дерзнет никто безпокоить их в местах их пребывания под жестоким за то наказанием; но жесточайшему подвергнется, яко мятежник церковный, кто осмелится пренебречь уважение к священным их местам и нарушить молитвы мусульманов. Некие недоброхоты разсевают между ними, будто они переселены будут невольно в другие страны. Дайте знать народу несообразность таких плевел и уверте их, что сии известия, а равно и о рекрутском с них наборе совсем ложны и неосновательны, и что под высочайшею Е[я] и[мператорского] в[еличест[ва] державою будут они наслаждаться прямым благоденствием и тишиною».

Этот ордер Суворову можно назвать программным заявлением Потемкина в отношении к татарскому населению. Соответствующие указы гарантировали свободу вероисповедания, религиозные центры сохранялись, Потемкин даже восстановил «сороковину» — налог, который население платило мусульманскому духовенству до отмены ее Шагин Гиреем. Работая в Синоде и выступая опекуном «инородцев»-мусульман в Уложенной комиссии, Потемкин сумел понять характерные особенности приверженцев мусульманской веры. Бережное отношение к чужой вере, соблюдение прав татарской знати, привлечение местных жителей при создании органов местного управления — проведение такой политики, определенной Потемкиным, привело к достаточно бесконфликтному вхождению и дальнейшему развитию Крыма в составе Российской империи; это дало возможность с первых дней приступить к районированию и хозяйственному освоению крымских территорий. В то время как в центральных районах Российской империи усиливалось крепостничество, здесь, в пограничной области, укреплялась особая форма помещичьего землевладения, основанная в значительной мере на обычае, который со временем перешел в договорные отношения и вольный наем.

С целью показать крымским татарам, что правительство лояльно и уважительно относится к представителям мусульманской веры, Потемкин в 1785 г. послал таврического чиновника Велшаха-мурзу в Казань, «чтобы видеть образ жизни и благоденственное пребывание татар казанских». В письме к графу И.А. Остерману он просит «ознакомить ево с лучшими из магометан казанских и дать ему способ видеть жизнь и преимущества, которыми пользуются татары внутри России, при свободном отправлении своей религии. Я не сумневаюсь, что житель таврический в бытность свою у вас удостоверится в спокойном и безбедственном пребывании своих единоверцев, и будет иметь объявить при возвращении своем в Тавриду».

При всех призывах к лояльности Потемкин был реальным политиком и понимал, что при сохранении в Крыму большинства татарского населения и оппозиционных сил возможно иное развитие ситуации и сохраняется опасность возмущений и сопротивления, что значительно осложнит ситуацию на юге и положение Российской империи на международной арене. В одном из писем к Екатерине он открыто высказывался: «Сей полуостров еще будет лутче во всем, ежели мы избавимся татар на выход их вон. Много можно обрести способов. Ей-Богу, они не стоят земли, а Кубань для них жилище пристойное».

С чувством выполненного долга Потемкин уже 16 июля 1783 г. пишет императрице о первых предпринятых им шагах по топографическому описанию Крыма, просит о льготах крымским жителям, советует императрице ассигновать средства на содержание мечетей, школ и фонтанов, «дабы угодить магометанам». Особый восторг вызывает у князя необыкновенное плодородие почв: «Теперь только могу доложить, что редко можно найти так плодородную землю: нонешний год не в силах будут всего урожая убрать». Подробное описание Крыма должно было послужить основанием к введению там губернского управления в соответствии с российскими законами.

Сложным и напряженным временем стал для Потемкина 1783 г. Кроме забот о политическом устройстве присоединения Крымского полуострова к Российской империи его мучили жестокие южные лихорадки, подрывавшие и так слабое здоровье князя. Это очень заботило Екатерину, она в каждом письме спрашивала: как он себя чувствует? прошла ли лихорадка? 23 сентября Потемкин сообщал императрице, что поспешил уехать из Кременчуга в Нежин, спасаясь из города, «наполненного лихорадками». «Едва в неделю довезли меня до Нежина, — пишет князь, — и здесь принужден я несколько дней остаться, чтоб собрать остатки ослабевших сил своих и укрепиться на дальнейший путь, которого я уже продолжать не мог. Не знаю, всемилостивейшая государыня, чем кончатся мучения мои, но между тем все дела и войски, всевысочайше мне вверенные, так распоряжены, что не учинил я и не учиню никакого по оным упущения, и коль скоро получу облегчение, то и на службе Вашего императорского величества». Даже в болезни Потемкин заботился о выполнении повелений своей монархини, жил государственными интересами. В ответ обеспокоенная Екатерина просила своего верного и преданного наместника беречь себя: «Бога прошу, да сохранит дни твои и даст тебе силы душевные и телесные. Мне чрезвычайно печально твое состояние… Ничему так не дивлюсь, как в крайней болезни скачешь. Тем болезни умножаешь. Больному покой нужен», — увещевает государыня проявляющего излишнее рвение Потемкина.

Признание Портой присоединения Крыма к России последовало только через восемь с лишним месяцев. До тех пор положение в Крыму было чрезвычайно напряженным. Как видно из ордера Потемкина на имя командовавшего войсками на Крымском полуострове генерала Де Бальмена, опасность со стороны Турции оставалась: «Неизвестно еще, на что решится сия держава, получа известие о присоединении области Крымской к России, а потому и нужно поставить себя во всю военную осторожность ».

Одновременно с непростым процессом присоединения Крыма к России заботы Потемкина были обращены на решение еще одного важнейшего внешнеполитического вопроса — он был активным участником подготовки и заключения Георгиевского трактата 1783 г., по которому царство Картли-Кахети (Грузия) добровольно и на вечные времена вошло под покровительство России. Георгиевский трактат имел большое значение и для России, и для народов Кавказа.

Этим актом царь Ираклий II «именем своим» и «наследников и преемников своих» официально объявил, что Восточная Грузия навсегда отказывается признавать верховную власть и покровительство Персии или иной другой державы, кроме России. Россия же обязывалась защищать Восточную Грузию от внешних врагов и заботиться о возвращении ей захваченных врагами земель, которые впредь будут оставаться во владении грузинских царей.

В инструкции Екатерины II, сообщенной Г.А. Потемкину графом А.А. Безбородко в конце 1782 или в начале 1783 г., говорилось: «Мнение Ея величества было, чтоб:

1-е, чрез вашу светлость заключить с грузинскими царями союзный трактат, не именуя их подданными, но союзниками, от империи Всероссийской покровительствуемыми.

2. Поборов денежных не принять никаких, ниже половины с металлов и минералов, а оставить все то в пользу царей грузинских, а принять только ежегодную присылку шелку, вин и лошадей».

Кроме двух главных пунктов инструкция Екатерины II содержала еще 4 пункта, и она интересовалась мнением Г.А. Потемкина по ним:

3) сколько выделить грузинским царям «субсидий денежныя по числу войск во время войны, а на первое время сумму некоторую…»; 4) нежелательной признавалась связь царя Ираклия с австрийским императором: «Отклонить всякое их знакомство с императором»; 5) ставились вопросы «о войсках и о всем прочем»; 6) не считал ли Потемкин необходимым «…мир между царями Ираклием и Соломоном постановить ясный и точный, учиня себя как ручателем оного, так и арбитром в случае взаимных вновь жалоб».

Изменение международного положения России после заключения Кючук-Кайнарджийского мира вернуло на повестку дня рассмотрение вопроса о вхождении части Грузии в состав России. Дипломатические переговоры об этом начались еще в 1772 г. Защита интересов грузинских граждан со стороны России теперь была возведена в ранг международной политики, о чем свидетельствуют многочисленные доклады русских послов из Константинополя.

Грузия должна была стать верной союзницей России в решении кавказской проблемы, связанной с тем, что благодаря ряду причин султанской Турции в течение трех столетий сравнительно легко удалось искоренить христианство среди горских племен Кавказа, насадить ислам (его суннитскую секту) среди местной знати и тем самым обеспечить себе поддержку и затянуть решение кавказской проблемы. Разумеется, Ираклий II — глава православного государства — хорошо понимал политику Турции в Южной и Западной Грузии и неслучайно писал русскому правительству о том, что в Ахалцихском крае многие недавно были вынуждены принять магометанство и надо срочно принимать меры, чтобы других не заставили сделать то же.

Весной 1783 г. в Георгиевске генерал П.С. Потемкин получил через подполковника Тамара посланный Григорием Потемкиным проект договора с Картли-Кахетским царством и отправил его 9 мая в Тифлис с тем же подполковником. В письме к Ираклию II дальний родственник могущественного фаворита поздравлял царя с решением Екатерины II принять его земли в свое покровительство и просил выделить своих послов для отправления в Георгиевск. Далее он обещал, что вспомогательные войска войдут в Грузию сразу же после подписания договора, а мусульманским ханам будет послано предупреждение.

В Тбилиси более месяца изучали проект двухстороннего договора, и в конце июня 1783 г. был окончательно решен вопрос представительства от Грузии. Первым послом был назначен князь Иоанн Багратиони, вторым — князь Гарсеван Чавчавад-зе, ассистентом — ректор Телавской семинарии архимандрит Гайоз. В представительство вошли также секретарь посольства и 20 служителей.

Уполномоченным со стороны России был назначен князь Г.А. Потемкин, ему разрешалось, в случае надобности, «избрать и снабдить полною мочью от себя, каго он заблагоразсудит». Обрадованный высокой доверенностью, Г.А. Потемкин, отдававший в те дни все свои силы на устройство политической ситуации в Крыму, не смог принять участия в переговорах и поручил это своему родственнику, главнокомандующему Кавказской линией генералу Павлу Сергеевичу Потемкину. Тем не менее светлейший князь ни на минуту не упускал из своего внимания ход переговоров по заключению Георгиевского трактата и активно обсуждал кавказские дела в переписке с Екатериной и грузинской стороной.

18 июля 1783 г. в 8 часов вечера грузинские послы вступили в Георгиевскую крепость с соблюдением установленного церемониала. Спустя два дня началась работа посольств. В приемной главнокомандующего полномочные представители царя Ираклия II были приняты со всем подобающим почетом, а затем началось первое заседание, носившее характер праздничной встречи, на котором речами обменялись Г. Чавчавадзе и П. Потемкин. В 5 часов того же дня началось второе заседание, его открыл вступительным словом Павел Потемкин. Подчеркнув, что императрица решила заключить договор на льготных для Грузии условиях (русское правительство отказывалось принять дань и часть доходов), он огласил и вручил Иоанну Багратиони полномочие императрицы на имя Г.А. Потемкина и от него — на свое имя. Конечно, послы приняли такую замену, поскольку было известно и о родственной связи двух государственных деятелей, и о том, что братья Михаил и Павел Потемкины — преданные сторонники и доверенные лица вельможного фаворита.

24 июля 1783 г. представители вновь встретились с утра, а в час дня торжественно подписали договор — сперва П. Потемкин, а затем И. Багратиони и Г. Чавчавадзе. После подписания представители обменялись текстами договора: П.С. Потемкин получил грузинский подлинник с русским «переводом», а И. Багратиони и Г. Чавчавадзе — русский подлинник с грузинским «переводом». Г. Чавчавадзе произнес речь и выразил благодарность русской стороне, особенно князю Г.А. Потемкину, за заботу о завершении дела. Вечером весь город торжественной иллюминацией отмечал это событие.

В тот же день, 24 июля 1783 г., Павел Потемкин послал подлинник договора, список грузинских князей и дворян, а также протоколы заседаний Г.А. Потемкину для рассмотрения и сообщил, что 25 июля представители Грузии осмотрят лагерь главнокомандующего, а 27 июля отправятся на родину.

Образец присяги, которую должен был принести царь Картли-Кахети после утверждения Трактата, был подписан теми же уполномоченными и заверен их печатями в Георгиевске 24 июля 1783 г. В документе сказано, что царь Картли-Кахети от своего имени и от имени своих преемников обещает русскому императору и его преемникам быть верными русской империи, признает ее верховную власть, отказывается признать верховную власть других государей и врагов России будет считать своими врагами.

В середине августа 1783 г. представители возвратились в Грузию, где были восторженно встречены. Полковник С. Бурнашев, занимающийся вопросами организации оборонительных укреплений в Грузии, писал князю Григорию Потемкину: «Его светлость царь Ираклий по возвращении своих послов из крепости Егорьевской показывается весьма довольным. Знатные земли здешней ласкают себя видами частными, а народ благословляет руку, избавляющую их от лезгинов».

20 августа 1783 г. царь Ираклий назначил торжественный церемониал в ознаменование подписания договора, на который был приглашен полковник С. Бурнашев. Он самым подробным образом оповестил своего начальника князя Потемкина о празднике, устроенном в Тифлис. В 9 часов утра у церкви Успения Богородицы собралась знать и множество народа. В 11 часов сам царь Ираклий в сопровождении царевичей и вельмож вошел в церковь, и началась литургия. Архимандрит Гайоз «приходит с докладом к царю», а службу отправлял католикос с митрополитом и двумя архиереями, а также представителями духовенства. После окончания службы «была пушечная пальба»; потом в царском дворце устроили пир. «В вечеру царский дом был иллюменован, — писал Бурнашев, — в городе все лавки были отперты, но завешены парчами, ситцами и разными шелковыми материами, освещены зделанными из бумаги цветной фонарями и множеством восковых и простых свеч, что и составляло преузорочные першпективные галерей, пред каждой почти лавкой была азиатическая музыка, песни арабские и плясание. Народ ходил по сим улицам с изъявлением великой радостью толпами, что и продолжалось во всю ночь». Сравнивая торжества, устроенные царем Ираклием, с празднествами, проводимыми в Российской империи по случаю важных событий в жизни страны или посещением городов императрицей, понимаешь, что пышность и сказочность церемониала присуща этому времени.

Далее С. Бурнашев рассказывал, что «21-го числа была такая ж иллюменация с приумножением возженных в городе во многих местах факелов и фонарей, пред царским домом был фейерверк, состоящий из ракет, фонтанов, шверморов и шлагов. Народной маскарад ходил по улицам, все вообще жители и самые престарелые безпрестанно при биении в бубны плескали руками, и кажется, что народ день от дня представляет себе в новых свое благоденствие, сие веселие продолжалось до света».

Уже 5 августа 1783 года Потемкин торжественно поздравлял свою государыню с благополучным завершением переговоров и значительными внешнеполитическими достижениями России. Студент Московского университета, любитель и знаток древней философии и истории, он по достоинству мог оценить достигнутые результаты и возможные перспективы для развития государства:

«Матушка государыня! Вот, моя кормилица, и грузинские дела приведены к концу. Какой государь составил толь блестящую эпоху, как Вы. Не один тут блеск. Польза есть большая. Земли, на которые Александр и Помпеи, так сказать, лишь поглядели, та Вы привязали к скипетру российскому, а таврический Херсон — источник нашего християнства, а потому и людкости (человечности, гуманности. — Н.Б.), уже в объятьях своей дщери. Тут есть что-то мистическое.

Род татарский — тиран России некогда, а в недавних времянах стократный разоритель, коего силу подсек царь Иван Васильевич. Вы же истребили корень. Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровию, и прикажи историкам заготовить больше чернил и бумаги» — так поэтически характеризует Потемкин цивилизаторскую миссию России на южных рубежах и завершение естественного процесса развития государства, начатого еще в XVI столетии.

В августе 1783 г. Георгиевский трактат был доставлен в Петербург и одобрен. Вскоре основной текст (13 статей) был отпечатан в типографии на русском языке (для оглашения в империи и отправления представителям России за границей), а 21 сентября 1783 г. Екатерина II ратифицировала договор и отправила в Грузию.

Включение Крымского полуострова в состав Российской империи и заключение Георгиевского трактата коренным образом изменили положение на юге страны. Новороссийская и Азовская губернии стараниями Потемкина стали уже внутренними областями, границы государства сместились к морю до естественных пределов, что, несомненно, сказалось на повышении их обороноспособности. Россия получила выход к морю и возможность иметь на Черном море военный флот, организация которого была осуществлена в дальнейшем под руководством талантливейшего из фаворитов Екатерины Великой.

Восторженно приветствовали жители Российской империи «дар бескоровный» — присоединение древней Тавриды. Правда, у некоторых иностранных свидетелей вызывали удивление методы, с их точки зрения, дикие, какими пользовалось российское правительство. В 1786–1787 гг. Россию посетил предтеча антиколониальной войны Южной Америки за освобождение от испанского гнета, профессиональный военный креол Франсиско де Миранда и оставил немало критических замечаний о российской действительности. Тем не менее он был обласкан Екатериной II и получил разрешение носить форму полковника русской армии. После одного из разговоров с господином Поджио (тот служил хану во время присоединения Крыма), Франсиско де Миранда записал в своем дневнике: «Из этого разговора я извлек интереснейшие сведения: оказывается, русские заставили выехать оттуда 65 тысяч с лишним греческих и армянских семей (христиан, по их утверждению) с целью заселения Екатеринославской губернии. В результате Крым пришел в запустение, его земледелие сошло на нет, а тот край, который намеревались заселить, уже обезлюдел, ибо никто из этих несчастных бедняг там не остался: все они либо погибли, либо бежали в пограничные страны Азии. Возможно ли, что еще творятся подобные бессмысленные дела, — возмущался просвещенный иностранец и борец за независимую республику в Южной Америке (будущую Венесуэлу), — и что деспотизм не осознает пагубных последствий несправедливости и насилия? Тем не менее господин адъютант… старался убедить нас, что это был выдающийся политический шаг, а также будто князь Потемкин по свойственной ему беззаботности поступал иногда необъяснимым образом… Будь проклята эта порода, аминь!»

Политика всегда была неблагодарным занятием, методы ее жестоки и, наверное, во многом деспотичны, но и иностранный путешественник не был посвящен во все перипетии и сложности многовековых взаимоотношений России и Крыма, не знал подробности событий и судил только по рассказу одного человека. Жизнь доказала правоту Екатерины II и Потемкина, Новороссия и Крым наполнились жителями и стали достоянием государства.


Глава 11.

ВО ГЛАВЕ ЮЖНЫХ ГУБЕРНИЙ

В результате присоединения Крыма Новороссийская и Азовская губернии в значительной степени утратили свое военно-стратегическое значение. Указом от 30 марта 1783 г. решено было распространить на них Учреждение о губерниях 1775 г. В связи с тем, что ни одна из них не располагала положенным количеством населения (по закону необходимо 300–400 тыс. жителей), было решено объединить их в Екатеринославское наместничество. Г.А. Потемкин был назначен генерал-губернатором, в его подчинении, в качестве непосредственного правителя края, находился Т. Тутолмин, вскоре замененный И.М. Синельниковым. До построения Екатеринослава губернским городом решено было считать Кременчуг (весной 1789 г. правления начали переводиться в Новый Екатеринослав). Территория наместничества была разделена на 15 уездов.

Предложение Потемкина о разделении Екатеринославского наместничества на 15 уездов основывалось на разрешении Екатерины II, данном в указе на имя Сената от 30 марта 1783 г., увеличить или умножить количество уездов в зависимости от «пространства» земли и количества людей. К этому времени в Новороссийской губернии число жителей увеличилось на 138 596 человек и достигло 210 508 человек, а в Азовской соответственно на 79 872 и общее число — 162 098. Таким образом, число жителей в двух губерниях было свыше 370 тысяч, что определило количество уездов, и, как пишет Потемкин, «с таковым при том разпоряжением, чтоб по недостаточному в некоторых обширных уездах числу народа не все теперь вообще учреждать во оных уездныя присутственныя места, но только необходимо нужныя…». Суды и расправы, «сим местам принадлежащия», предполагалось производить в присутственных местах ближайшего уезда.

Что же представляло собой Учреждение о губерниях, которое было распространено на новые территории?

7 ноября 1775 г. Екатериной II были утверждены 28 глав Учреждения о губерниях, последующие 3 главы — 4 января 1780 г. Новое положение о губерниях укрепило абсолютистскую монархию и удовлетворило требования дворянства о привлечении его представителей к местному управлению. Созданный в результате реформы аппарат управления на местах оказался способным проводить политику центральной власти, а также сдерживать народные выступления и просуществовал с некоторыми изменениями при Павле I до буржуазных реформ 60-х годов XIX столетия, а затем в несколько преобразованном виде и до октября 1917 г.

Учреждение о губерниях ввело новое административно-территориальное деление, в его основу был положен демографический принцип — численность податного населения. Экономические связи и национальные особенности почти не учитывались. В целях более оперативного управления губерниями было проведено их разукрупнение. Вместо прежних 23 было образовано 50 губерний с числом жителей от 300 до 400 тыс. ревизских душ, а провинция как промежуточная территориальная единица была ликвидирована.

Новое местное управление, согласно Учреждению, отличали от прежнего две характерные черты: разделение органов власти по функциям на административные, финансово-экономические и судебные и усиление роли в управлении на местах выборных представителей от дворянства. Отделение административной власти от судебной — принцип, характерный не для феодального, а уже для буржуазного строя. Абсолютистскими правительствами он использовался в данном случае формально. Именно такой, формальный, характер носило и разделение властей, поскольку суд оставался в зависимости от наместников и губернаторов.

Структура местного самоуправления выглядела теперь следующим образом. Главным административным органом в губернии стало губернское правление. Этот орган получил всю полноту исполнительной власти: в его компетенцию входили обнародование законов и контроль за их соблюдением, поддержание порядка в губернии. Возглавлял правление губернатор, фактически он управлял единолично.

Аналогичным губернскому правлению органом в уезде был нижний земский суд, состоявший из капитан-исправника и двух-трех заседателей, но, в отличие от губернского правления, члены нижнего земского суда не назначались, а избирались дворянским собранием уезда на 3 года. Дворянские уездные собрания были созданы еще для выборов депутатов в Уложенную комиссию 1767 г. и положили начало дворянским уездным, а затем и губернским обществам, узаконенным Жалованной грамотой дворянству 1787 г. В административное управление города принципиальных изменений не было внесено. Власть здесь по-прежнему оставалась в руках городничих и комендантов из дворян.

Финансово-хозяйственные органы губернии и уезда состояли из казенной палаты и уездного казначейства. В эти учреждения были переданы сбор и учет доходов и расходов губерний и уездов, чем раньше занимались Камер- и Ревизион-коллегии. Затем компетенция казенных палат значительно расширилась — к ним перешли функции Мануфактур- и Берг-коллегий и некоторых других центральных учреждений. Организация финансово-экономических органов на местах была новостью. Их появление объясняется развитием экономики страны и формированием капиталистического способа производства, влиянием этих факторов на крепостное хозяйство, выразившимся в первую очередь в росте дворянского предпринимательства.

В результате реформы 1775 г. была создана четко оформленная система сословных судов: уездный суд в уезде и верхний земский суд в губернии — для дворян, городовой суд и губернский магистрат — для горожан, нижняя и верхняя расправы — для государственных крестьян. Такая система судебных органов укрепила сословную структуру общества. Новым учреждением в системе местного управления были Приказы общественного призрения. Наделенные административно-полицейскими функциями, они осуществляли также «попечение и надзирание» за народными школами, сиротскими домами, больницами, аптеками, богадельнями.

Над всей этой пирамидой сословных учреждений возвышался генерал-губернатор, он же главнокомандующий, государев наместник. Под властью наместников, как правило, объединялось 2–3 губернии, которые образовывали наместничество. Наместник был поставлен над всеми органами власти и суда и осуществлял надзор за исполнением законов, за учреждениями и должностными лицами. Он имел право вмешиваться в судебные решения, останавливать исполнение приговоров. В его подчинении находились войска, располагавшиеся на территории губернии. Наместники непосредственно назначались императрицей и отчитывались перед ней, а, находясь в столице, заседали вместе с сенаторами. Указом императрицы от 24 августа 1783 г. генерал-губернаторы должны были два раза в месяц составлять краткие донесения о состоянии губерний, что позволяло Екатерине II и ее правительству всегда быть в курсе происходящих в стране событий и оперативно решать возникающие проблемы. Но увлеченный лавиной дел, Потемкин не всегда укладывался в сроки, и в одном из писем 30 декабря 1787 г. Екатерина сетовала, что «в сей час ровно месяц, как от Вас не имею ни строки. Из каждой губернии, окроме имени моего носящей (т.е. Екатеринославской. — Н.Б.), получаю известия двойжды в месяц, а от Вас и из армии ни строки, хотя сей пункт есть тот, на который вся мысль и хотение устремлены. Это заставляет меня умирать не одною, а тысячью смертей».

Учреждением должности наместников (генерал-губернаторов) с чрезвычайно широкими полномочиями Екатерина II стремилась компенсировать проведенную ею известную децентрализацию управления. Большие полномочия и неограниченная власть в губернии давали возможность генерал-губернаторам действовать более оперативно в решении возникающих проблем, что приводило к определенным результатам.

Важным дополнением к реформе 1775 г. являлся «Устав благочиния» 1782 г. В каждом городе учреждалась Управа благочиния во главе с полицмейстером в губернских городах и с городничими — в уездных. Управа благочиния охраняла в городе порядок, принуждала жителей к соблюдению решений местных судов и властей, занималась городским благоустройством, осуществляла надзор за торговлей и правильностью мер и весов и т.п.

Реформа 1775 г. решила очень важный для абсолютистского государства вопрос: создала на местах гибкую и более совершенную организацию власти, ликвидировала чрезмерную централизацию управления.

Для сосредоточения управления духовная власть была также реорганизована. В Азовской и Новороссийской губерниях была учреждена новая епархия под названием Славянского и Херсонского архиепископства (1775 г.).

Чтобы представить себе систему управления Екатеринославского наместничества, можно посмотреть на его штат в 1788 г.: в Екатеринославском наместническом правлении — генерал-губернатор князь Г.А. Потемкин-Таврический; правитель наместничества И.М. Синельников, генерал-майор и ордена Св. Владимира 2-й степени кавалер; советники — коллежский советник и ордена Св. Владимира 4-й степени кавалер A.M. Титов, надворный советник Д.Д. Шмаков; секретарь, титулярный советник Дмитрий Смольянинов.

В палате уголовного суда — председатель полковник и ордена Св. Владимира кавалер И.М. Синельников, советники и секретари. Кроме палаты уголовного суда были палата гражданского суда и казенная, их состав был идентичен. При правлении существовали экспедиции: винная, соляная, «щетная». В наместничестве действовали «совестный», верхний земский суды; общий надзор осуществлял губернский прокурор В.Т. Золотницкий, при нем были два стряпчих (казенных и уголовных дел). В губернском магистрате были предусмотрены должности: председателя, обер-провиантмейстера, стряпчего и губернского секретаря. Приказ общественного призрения возглавлял сам правитель наместничества И.М. Синельников.

В отличие от городового управления на территории России в новых городах должности занимали в основном военные чины, что было связано с постоянной угрозой со стороны Турции.

Утверждая господство в Крыму, правительство делало ставку на татарское дворянство, в котором видело свою опору. В декабре 1783 г. из представителей крымской знати было сформировано Таврическое областное правление, находившееся под общим руководством начальника русских войск И.А. Игельстрома. Правители отдельных округов или уездов (каймаканы) были оставлены на своих постах, так же как и судьи (кадии); решение о каждом каймакане принимал лично Потемкин. Одного из них князь так представлял крымскому правительству: «Будучи известен о добрых свойствах и благоразумном поведении каймакана Козловского Али-аги, подтверждаю его в настоящим звании и надеюсь, что исправляемо им будет с порядком и справедливостью».

14 июня 1784 г. в Карасубазаре прошло первое заседание Таврического областного правления. Указом Екатерины II от 2 февраля 1784 г. была утверждена Таврическая область под управлением Потемкина, включающая в себя полуостров Крым, степь к северу от Перекопа (между Днепром, Конскими Водами и Бердой) и полуостров Тамань. В указе было сказано: «полуостров Крым с землею, лежащей между Перекопом и границ Екатеринославского наместничества, учреждая областью, под именем Таврической, покуда умножение населения и разных нужных заведений подадут удобность устроить ее губернию, препоручаем оную в управление нашему генералу, Екатеринославскому и Таврическому генерал-губернатору князю Потемкину, которого подвигом и самое наше и всех сих землях предположение исполнено, представляя ему разделить ту область на уезды, назначить города, приуготовить к открытию в течение нынешнего года, и о всех подробностях, к тому относящихся, донести нам и Сенату нашему».

Получив в свое управление Таврическую область, Потемкину пришлось заниматься решением подобных вопросов, что и при районировании Новороссийской и Азовской губерний. Различие заключалось в нескольких пунктах:

— во-первых, на обширных степных землях почти не было крупных городов, которые могли бы стать базой для развития края, следовательно, при определении уездов необходимо было выбрать подходящие места для устройства населенных пунктов и там в первую очередь создать органы местного управления;

— во-вторых, в связи с тем, что граница стала проходить по морскому побережью, отпала необходимость строить города-крепости на укрепленных линиях. На первое место встал вопрос устройства морских портов, для ведения торговли и организации военного флота и верфей.

К 1784 г. Потемкин — уже сформировавшийся опытный государственный деятель, успешно управляющий губерниями и Военной коллегией. К этому времени у него сложилась своя «команда» подчиненных, а вернее соратников, прекрасно понимающих его замыслы и распоряжения и способных творчески их реализовывать. Правителем канцелярии с апреля 1784 г. стал деятельный чиновник Василий Степанович Попов. Образование он получил в Казанской гимназии, по окончании которой, в 1767 г., поступил на военную службу. Не имея склонности к строевой службе, Попов сумел раскрыть свои таланты в канцелярской работе. Замеченный князем В.М. Долгоруковым-Крымским (ему он понравился искусным изложением канцелярских бумаг), Попов был взят в 1771 г. в секретари и с этого времени не разлучался с князем. Особо следует заметить, что он вместе с Долгоруковым находился в Крыму еще до заключения Кючук-Кайнарджийского мира и, следовательно, был очень хорошо осведомлен по всем крымским делам. Это помогало Василию Попову в дальнейшем оперативно и эффективно решать многие вопросы. Он сумел стать необходимым помощником Потемкину, заведовал его походной канцелярией, ведя переписку и исполняя не только служебные, но и личные распоряжения. Благодаря своим способностям и покровительству Потемкина B.C. Попов достиг высших ступеней государственной иерархии и заслужил репутацию самого близкого и преданного человека «великолепного князя Тавриды». После смерти Потемкина Попов в 1792 г. был назначен начальником Императорского кабинета Екатерины II, а затем служил при Павле I и Александре I.

С назначением B.C. Попова на должность правителя потемкинской канцелярии в его функции вошло ведение всех текущих дел по управлению с последующим докладом князю и исполнение его распоряжений. Административные лица обращались к Попову, причем в письмах высказывали иногда со всей откровенностью свои просьбы, мысли, требования, личные пожелания и взгляды с тем, чтобы он мог более подробно информировать Потемкина.

По заведенному правилу губернаторы должны были периодически представлять рапорты о состоянии вверенных им территорий, а в военное время Потемкин ужесточил свои требования к чиновникам. 17 апреля 1788 г. он писал командовавшему в Крыму корпусом М.В. Каховскому: «Я выхожу из терпения, не получая от вас обыкновенных 3-х дневных рапортов, которые вам отправлять ко мне по средам и субботам предписываю, хотя бы и ничего там не случилось. Сей порядок наблюдаем быть должен и в случае отсутствия вашего». В данный период большое значение приобретает личное присутствие Потемкина в губерниях, в отличие от времени до присоединения Крыма, когда могущественный фаворит осуществлял руководство, находясь при дворе. О решении князя руководить областью на месте сообщил в марте 1784 г. А.А. Безбородко графу С.Р. Воронцову: «Князь Потемкин отправился в губернии в субботу с тем, чтоб в июне возвратиться. Он полагает первые четыре или пять месяцев года всегда проживать в своих наместничествах». Теперь уже Потемкин основывался не только на докладах и донесениях губернаторов, а лично объезжал Крым и Тамань с тем, чтобы разработать планы разделения области на уезды, устройства новых населенных мест, определить земли для раздачи помещикам и поселения новых жителей и т.д.

Тогда же, например, им было определено место для построения Севастопольской крепости, о чем он сообщил Екатерине в письме от 29 июля 1783 г.: «По отправлении курьера поеду в Ахтияр для положения, как укреплять; и как о сем месте, равно и о всей пограничной системе, представлю мое мнение». В другом донесении императрице Потемкин уведомляет о своих многочисленных поездках по Крыму для осмотра «нужных мест» и обещает прислать «представления». В любую погоду по бездорожью, загоняя лошадей, спешил наместнический кортеж от города к городу, от крепости к крепости. Потемкин часто и тяжело болел, и почти в каждом послании заботливая государыня, помнившая приступы жестокой лихорадки еще в те времена, когда Потемкин был в соседних покоях, писала: «береги свое здоровье», «со здоровьем не шути». Он был нужен ей еще на долгие годы.

Начиная работу по организации системы управления в Таврической области, Потемкин предварительно изучил историю развития Крыма, сложившуюся систему управления; он даже обратился через B.C. Попова к известному сочинителю и издателю Н.И. Новикову, с которым учился вместе в Московском университете, с просьбой разыскать сведения о татарских родах «в российском дворянстве для полезного в новоприобретенных провинциях употребления». Все это легло в основу чернового проекта доношения Потемкина к Екатерине с предложением установить в Тавриде «правление по образу во всей России… установленному», сопровождавшееся краткими ведомостями о числе доходов, городов, деревень и количестве жителей. «Херсон Таврической, сколько известно по истории, — писал бывший ученик Московского университета, — населен пришедшими из Азии народами, кои именовались таврами, от горы Тавра, где они жили, потом наполнился оной разными народами из Греции… а во время крестоносных походов генуесцами и венецианами, с которыми множество армян жило, а, наконец, татары из сонма Али-Джингис-Хана тут окоренились, а как… они поселились поколениями… то и управление земское по сему же разделилось безо всякого соображения разстояния мест и числа народа». Обоснованность данного проекта свидетельствует о глубоких исторических познаниях Потемкина и желании решать вопросы управления с учетом традиций и обычаев народов Крыма.

Исходя из этих соображений, Потемкин представил Екатерине II записку с планом территориального деления Таврической области на уезды, где должны были открыться присутственные места, установленные по «Учреждениюо губерниях». Предполагалось разделить область на семь «округ»: Феропольская, Левкопольская, Евпаторийская, Перекопская, Днепровская, Мелитопольская и Фанагорийская. Уже одни названия этих уездов говорят о том, что в первые годы районирование основывалось на имевшихся областях и населенных пунктах. Суд и расправа должны будут расположиться в назначаемых присутственных местах. «Сверх же оных, — предлагает Потемкин, — города приморския могут иметь свои ратуши для облегчения коммерции. Весьма полезным представляю я, — продолжает князь, развивая свои взгляды на национальную политику в Крыму, — не только в избирательных, но частию и в самых областных местах употребить к заседанию известных старшин крымских со всемилостивейшим им пожалованием чинов новым званиям соответствующих, тем паче что многие из них исполнены желания быть в высочайшей Вашего императорского величества службе».

В личном письме Екатерина высказала полное одобрение планам Потемкина: «Я сей час подписала все касательно Тавриды, только прошу тебя не терять из вида умножения доходов той области и губернии Екатеринославской, дабы выплачивали издержки на них употребленные». Одобрила императрица и политику Потемкина, направленную на привлечение в органы управления представителей татарского населения, разрешив «употребить к заседанию из тамошних старшин достойнейших» с определением им соответственных чинов. Давать чины руководитель южных губерний мог и татарским мурзам, и чиновным людям, желающим вступать в военную службу.

Вскоре за учреждением Таврической области Потемкин представил на высочайшую апробацию ее штат. «Оный разполагал я, — пишет Потемкин, лично рассматривавший списки чиновников, — таким образом, чтобы сия область в управлении своем ни малой пред другими губерниями не имела отмены, и чтоб при том нынешние члены правительства Крымскаго и прочие чиновники поступили на места по соображению их настоящих званий и по уважению преданности их и усердия к высочайшему Вашего императорскаго величества престолу». В последовавшем указе предписывалось: «чтобы в числе асессоров и советников определены были несколько человек из жительствующих в области». Накануне войны в 1787 г. последовал ряд секретных указов, в которых императрица рекомендовала князю наблюдать за народами, «пребывающими магометанского закона», а также были высланы муллы и кадии, подстрекающие татар уезжать за границу, при этом она советовала «не чинить напрасных прищепок, притеснений и другого рода злоупотребления». 22 февраля 1784 г. последовал указ, дававший высшему сословию Крыма все права и преимущества российского дворянства, кроме «права покупать, приобретать и иметь крепостных или подданных христианского вероисповедания».

Изучив состав местных органов, мы убеждаемся в том, что Потемкин стремился привлечь к управлению всех представителей социальных групп и национальностей. Подтверждают это и официальные данные из «Ведомостей о чинах, находящихся в штате области Таврической». Областным правителем был действительный статский советник В.В. Каховский, назначенный 16 февраля 1784 г. (с сентября 1788 г. — С. Жигулин, а В.В. Каховский — правитель Екатеринославского наместничества); при нем состояли советники: коллежский советник Мекмедша Мурза Ширинский, надворный советник П.С. Максимович. В должности секретаря — коллежский протоколист Фаддей Симковский. В областном правлении служили коллежские протоколисты: Федор Щербинин, Андрей Неженцев, корнет Корнилий Павленков; переводчик Али-мулла. Директором экономии был надворный советник Карл Иванович Таблиц (автор воспоминаний о службе в Таврической области). В связи с тем, что в области было несколько портов, в местное правление была введена должность советника для таможенных дел, а наличие соляных разработок (под Перекопом) вызвало необходимость назначить специального советника для надзирания за соляными магазинами. Важно подчеркнуть, что и в судебном органе — Верхней расправе — заседателями были представители местного населения — татары: Хайридин-бай, Фузулла-бай, Осман-бай, переводчиком служил грек Анастасий Львов. Мы можем отметить и элемент демократичности в устройстве местных органов. Так, заседателями в этой же Верхней расправе были представители из поселенных солдат — сержанты Андрей Черепанов и Данила Кательников.

Окончательное оформление органов управления пришлось на начало 1787 г. Как следует из донесения Потемкина, 29 января в Таврической области были открыты предписанные учреждения и введен обряд правления, существующий на территории всей России. В это же время прошли выборы судей и заседателей, и, как замечает князь, «собранное разных вер и наций мещанство и поселяне слышали с удивлением о праве своем избирать судей… Достойно примечания, — продолжает он с удовлетворением, — что ни один из ученых кадиев и мулл не был удостоен от жителей выбора, и сей род тунеядцов, пожирающих в роскоши труды чуждые, не мог потому участвовать во всеобщей радости». Екатерина с одобрением отнеслась к деятельности Потемкина, направленной на наиболее рациональное устройство Таврической области с учетом местной специфики. Именно о национальном своеобразии, необходимости обязательно учитывать его в организации городового управления докладывал Потемкин в июле 1787 г. К этому времени во вновь заводимых и старых городах, где должны были быть по штату магистраты, жили переехавшие сюда греки, армяне, татары, евреи. Из их состава были выбраны бургомистры и ратманы, а должности секретарей и младших канцеляристов, которые должны были вести судопроизводство на русском языке и на определенном уровне, оставались вакантными. Чтобы привлечь людей на эти места, Потемкин предложил, пока «не распространится там торговля и не умножится купечество», определить им жалованье из казны, таким образом, введя их в штат Таврической области.

В местном управлении крымских городов большое количество должностей, в основном мелких, заняли представители татарской знати и отставные военные. В 1787 г., после посещения Екатериной II Северного Причерноморья, в Крыму провели первые дворянские выборы, на них были избраны уездные предводители дворянства: Симферопольским — Абдувели-ага Тепегокрайский; Феодосийским — майор Атай-мурза Ширинский. Все места депутатов, заседателей, как дворянских опек, так верхних и нижних земских судов, были замещены молодыми мурзами с чинами. Вплоть до 1840 г. большинство выборных мест по Крыму было занято мурзами.

В составе городового управления также учитывалось разнообразие национального состава населения. Это отчетливо видно на примере управления Севастополем по данным 1784 и

1788 гг. 1784 г.: «В магистрате: бургомистры из греков Синадин Кудров, Дмитрий Казы; ратманы-греки; расправный судья титулярный советник Борис Алексеев; сельские заседатели из поселенных солдат: И. Сидельников, из волох — Николай Ботежат». Через четыре года в аппарате городового управления сохраняются местные кадры: «В Севастопольском городовом магистрате: бургомистры Синадин Кудров, Дмитрий Казы; ратманы Юрий Фриза Фоты, Музганати, Яний Кушури, Христо Кукурати…»

С 1785 г. по указу Сената в типографии Иоганна Шнора специально для Таврического наместничества печатались книги и «высочайшие узаконения» на татарском, турецком, арабском и персидском языках. В самый разгар войны с турками, в 1790 г., по настоянию Потемкина был издан Коран, который, по его мнению, «при сношении ныне с турками может… с пользою быть употреблен».

Создание единой системы местного управления с привлечением представителей различных социальных слоев и национальностей, получивших определенные льготы, несомненно, способствовало целенаправленному проведению Г.А. Потемкиным правительственной политики по государственному управлению края, а также заселению и хозяйственному освоению Северного Причерноморья, что значительно упрочило положение Российской империи на новых землях в условиях сохраняющейся военной угрозы.

Потемкин, при освоении Крыма, следовал той же схеме, что и в Новороссии, используя как проверенные методы, так и нововведения, ориентированные на специфику Тавриды. Во-первых, он определил границы новой территориальной единицы по реке Кальмиусу, включая и донские селения, а к Тамани предложил присоединить часть Кубани. Следующим шагом Потемкина была организация потока переселенцев, особенно опытных специалистов, способных ускорить развитие сельского хозяйства и промышленности. Одновременно разрабатывались и реализовывались планы крепостей и городов. Они должны были служить не только обороне новых земель, но и стать промышленными и культурными центрами Крымского полуострова.

Несмотря на успокаивающий характер манифестов 1783 и 1784 гг. и их обещания, среди татар с чисто стихийной силой развивалась эмиграция. По данным академика и географа В. Зуева, посетившего Крымское ханство в 1782 г., здесь было не более 50 тыс. жителей м.п. Если принять во внимание, что перед приездом Зуева в Крым там была произведена перепись населения, то цифра эта представляется вполне вероятной. Данные путешественника совпадают с выводами, к которым пришел И.А. Игельстром в декабре 1783 г., собирая по поручению Г.А. Потемкина сведения от каймаканов (правителей административных единиц). В результате получилось 55 917 душ м.п.

Осознавая необходимость достижения достаточного для развития края количества населения, Потемкин писал Екатерине в своем докладе от 10 августа 1785 г.: «Но сия пространная и изобильнейшая земля в России не имеет еще ни десятой доли жителей по ея препорции, и для того я осмеливаюсь всеподданейше просить о подаянии следующих к населению способов…»

В ходе поисков новых жителей для Южной России Г.А. Потемкин решил сформировать дополнительные отряды поселенных солдат из заштатных церковников. Он предлагал перевести в Таврическую область «дьячков заштатных, которых Синод отдаст на поселение», и превратить их в «военных поселян». Потемкин видел в этом двойную пользу: «…получатся и хлебопашцы, и милиция, которая вся обратится в регулярные казацкие сотни и будет неисчерпаемым источником воинов не на счет рекрут». Правительственный указ о переводе церковников предписывал предоставить им земли, а также «снабжение… на построение домов и на хозяйственное заведение при четырехлетней льготе от всякой подати». Одним из способов привлечения жителей Потемкин считал снятие пошлинного сбора в самом полуострове.

Необходимость заселения Крыма вызывалась как хозяйственными, так и стратегическими задачами: пограничные районы важно было укрепить и обеспечить продовольственными ресурсами; размещаемые войска нуждались в жилищах. В 80-х годах продолжал действовать поощрительный указ от 25 июля 1781 г. о переводе экономических крестьян. Переселение крепостных крестьян в Крым происходило значительно медленнее, чем в Новороссийскую и Азовскую губернии. Переселенцы получали на новых местах «льготу от податей на полтора года с тем, чтобы в течение сего времени подати платили за них жители прежнего их селения», за это тем отдавали землю выбывающих. Указ от 6 июля 1783 г. отмечал, что срок освобождения от уплаты податей повышается до 6 лет. В 1787 г. крестьянам, испытывающим недостаток в земле, разрешили переселяться в южные губернии без каких-либо определенных условий.

В августе 1786 г. к Потемкину обратился А.А. Вяземский и представил ведомость казенных жителей, желающих переселиться из внутренних областей России (Тамбовской, Рязанской, Костромской, Калужской, Псковской, Воронежской и др.) в Кавказское наместничество. При этом Вяземский, по распоряжению Екатерины, спрашивал Потемкина о том, есть ли необходимость переселить часть людей в Екатеринославское наместничество из тех губерний, из которых бы «препроводить их водяным путем удобнее…». Еще одну категорию лиц, направляемых на поселение в Таврическую область, составляли отставные солдаты, неспособные к службе.

Для того чтобы переселенцы были в состоянии устроиться на новых местах и со временем сделаться исправными налогоплательщиками, Потемкин решил предоставить им рабочий скот, земледельческие орудия, готовые избы (для каждой семьи). В одном из своих ордеров на имя В.В. Каховского князь писал: «Из оставшегося после выехавших за границу татар разного скота извольте… волов, коров и лошадей приказать раздать новым поселянам, стараясь в сем случае не столько соблюсти равенство, сколько сделать нужное пособие бедным и неимущим». Поддерживая «бедных и неимущих», Потемкин руководствовался трезвым расчетом: ему не нужны на юге разорившиеся крестьяне, не способные нести положенных повинностей, государству требуются зажиточные подданные, и надо дать людям возможность разбогатеть.

Конечно, жизнь диктовала свои правила, и многие объявленные льготы и пособия остались, в значительной части, на бумаге. Не хватало рабочего скота и орудий, условия жилья не соответствовали обещанным — люди жили в землянках и т.д. Это осознавал и сам Г.А. Потемкин. В одном из ордеров он рекомендовал В.В. Каховскому обратить внимание и принять все возможные меры для исправления замеченных профессорами домоводства В.П. Прокоповичем и М.Е. Ливановым недостатков в казенных селениях Таврической области.

Кроме украинцев и русских, Г.А. Потемкин стремился привлечь в колонизуемые районы и представителей других народов. Указом от 14 августа 1783 г. одобрялось его предложение о переводе с Волги в крымскую степь дербетовых калмыков, с 1783 г. началось расселение кочевников-ногаев, едисаев. Потемкин несколько раз посылал специальных агентов в Турцию для склонения казаков-некрасовцев, некогда бежавших из России, к «возвращению на родину». Несколько затормозила темпы переселенческого движения вторая русско-турецкая война. В течение второй половины 1787 г. перевод крестьян на юг еще продолжался, 11 сентября 1787 г. даже был опубликован сенатский указ, позволявший «отпускать однодворцев для поселения в Екатеринославском наместничестве». Летом этого же года Екатерина II в своей записке к Г.А. Потемкину разрешила обращать «однодворцев, поселенных по бывшей Украинской линии, в службу казачью по примеру Донского войска» и прощать беглых с «разрешением им селиться в Екатеринославской области», что было подтверждено указом 3 июля 1787 г. Эти правительственные меры были ответом на две записки Потемкина, где он просил «высочайшего повеления о вопрошении по губерниям и записке желающих переселиться в здешнее наместничество (Екатеринославское. — Н.Б.) и Тавриду. Число охотников, — как справедливо считал князь, — будет, конечно, весьма велико, особливо же из однодворцов, землями крайне нуждающихся». Во втором документе Потемкин предполагал со временем обратить однодворцев, составляющих вооруженную и обученную ландмилицию, в казачье войско, чтобы они не «пришли совсем в состояние мужицкое». И, как он писал Екатерине: «Из сего вдруг зделается Екатеринославское казацкое войско, годное ко всякому употреблению, какое впредь заблагорозсуждено будет». В состоянии открытия военных действий Потемкиным были усилены меры, направленные на «обселение» границ войсками, для чего однодворцы, старообрядцы и мещане городов Екатеринославской губернии обращались в «казацкое состояние», и принявшие военное звание по примеру Донского войска могли получить земли по Бугу и Днепру и пользоваться определенными выгодами.

Начиная с 1788 г. перевод населения на юг был воспрещен. 24 февраля 1788 г. специальным указом прекращалось всякое переселение крестьян «казенного ведомства» в южные пограничные губернии «до будущего повеления… по настоящим военным обстоятельствам». Действие этого закона было отменено только по именному указу от 11 октября 1793 г.

В период после присоединения Крымского ханства возросли темпы и иностранной колонизации, и в частности земледельческой, не связанной с несением воинской службы. Греки, румыны и представители других народов, несмотря на многочисленные препятствия, перебирались в Крым. Колонисты вербовались также и в Польше — это были преимущественно польские украинцы.

23 декабря 1791 года был издан указ о том, что право «гражданства и мещанства» предоставляется евреям только в Белоруссии, Екатеринославском наместничестве и Таврической области, чем было положено начало «черты еврейской оседлости». До 1772 г. еврейский вопрос в Российской империи имел лишь маргинальное значение, так как до первого польского раздела постоянное еврейское население отсутствовало и не возникало никакой необходимости вносить изменения в традиционную политику. В результате трех польских разделов 1772–1795 гг. и присоединения к России земель Белоруссии, Правобережной Украины, Литвы и Курляндии, плотно заселенных евреями, они оказались в числе подданных крупнейшей империи. С этого времени государство вынуждено было решать скоротечно возникшую проблему политического, юридического и бытового устройства почти миллионной массы еврейского населения.

В силу исторически сложившегося груза давнишней антиеврейской традиции, протянувшейся от эпохи Ивана Грозного, и довольно распространенной в высших аристократических кругах XVIII столетия юдофобии, взгляды того или иного государственного деятеля на еврейский вопрос можно считать своего рода «лакмусовой бумажкой» его политической зрелости. Потемкин, не из-за какой-то своей особой терпимости, а только исходя из интересов государства, участвовал в разработке политики Екатерины II по еврейскому вопросу и охотно принимал на вверенных ему землях еврейских поселенцев.

Политике Екатерины II в еврейском вопросе была присуща вполне объяснимая с точки зрения существовавшего враждебного к евреям общественного мнения непоследовательность. С одной стороны, провозглашалась цель — интеграция евреев с основным населением страны и включение их в политическую и социально-экономическую жизнь государства как полноправных подданных, а с другой — на них накладывались тяжелые дискриминационные ограничения. Одна тенденция была направлена на извлечение максимальной пользы из экономической деятельности евреев, составлявших важный элемент в экономике западного края и способствовавших хозяйственному развитию юга России, а противоположная ей — стремление власти не вызывать недовольства в общественном мнении. Находясь под воздействием идей «просвещенного абсолютизма» XVIII в., Екатерина II стремилась править еврейским населением как религиозным меньшинством, равным перед законом с остальными подданными, но в то же время просвещенная государыня разделяла распространенные предрассудки в отношении иудеев. Потемкин, который при всей религиозности, был как политический деятель чрезвычайно веротерпимым человеком, без сомнения влиял на умонастроения императрицы и много сделал для включения евреев в жизнь России. Возможно, на терпимое отношение светлейшего к еврейскому населению его белорусских имений и переселенцев в южные губернии повлияло и то, что род Потемкиных еще с давних времен польского подданства имел тесные взаимоотношения с еврейскими предпринимателями. Смоленские земли, откуда происходило многочисленное и разветвленное генеалогическое древо Потемкиных, на разных этапах российской истории входили в состав Речи Посполитой.

Одной из затей Потемкина было создание «Израилевского конного его высочества герцога Фердинанда Брауншвейгского полка», полностью сформированного из евреев. В 1786 г. был образован эскадрон — отдельное подразделение будущего полка, формирование и подготовка его проходили в белорусском местечке Кричев, принадлежавшем князю. Кричевское графство, входившее до первого раздела Польши в состав Речи Посполитой (владение надворного маршала графа Мнишека), было выделено Потемкину из Дворцового ведомства. Свою хозяйственную деятельность новый владелец согласовывал с общим развитием экономики российского государства, и здесь быстро стали возникать разные виды мануфактур: заводы, фабрики, лесопильные мельницы. Многие из них, как, например, стекольный завод в деревне Ушаки, кожевенный в деревне Задобрости, медный в деревне Грязивецкой Рудне, были отданы Потемкиным англичанам в аренду сроком на 10 лет. Мало кому известно, что именно в Кричеве старинный приятель могущественного вельможи архитектор Иван Старов к приезду Екатерины II возвел сохранившийся до наших дней дворец, оригинально решив композицию здания: оно построено в виде двух переплетенных вензелей — Е (Екатерина) и П (Потемкин).

Среди знакомых и экономических партнеров Потемкина было большое количество людей еврейского происхождения: крещеных и некрещеных, интеллигентов и коммерсантов. Один из них — Нота Хаймович Ноткин, крупный предприниматель и общественный деятель — стал даже в некотором роде идейным продолжателем политики Потемкина в деле привлечения новых поселенцев в южные губернии России. В конце 1790-х гг. в одной из своих записок-проектов Ноткин предложил переселить «евреев колониями на плодородные степи для размножения там овец, земледелия и прочего», а также завести «по близости черноморских портов» фабрики, «на которых мастеровые люди были бы обучены из сего народа». Спустя несколько лет, уже после смерти Потемкина, идеей предпринимателя о поселении евреев на пустующих казенных землях воспользовался сенатор-поэт Г.Р. Державин, по поручению императора Павла I занявшийся решением еврейского вопроса в государстве. Позднее, уже при внуке Екатерины Великой Александре I, первое «Положение о евреях» от 9 декабря 1804 г. юридически зафиксировало образование в среде еврейского населения класса земледельцев, что дало новый толчок начавшейся в 1807–1809 гг. еврейской земледельческой колонизации в Херсонскую губернию.

В июле 1785 г. был опубликован манифест Екатерины II, приглашавший в Россию иностранных колонистов. Он продолжил политику государства по привлечению зарубежной трудовой силы, начало которой положил манифест-призыв 1764 г. Потемкин обратился к императрице с просьбой дать указания министрам, находящимся при иностранных дворах, опубликовать в газетах за границей объявления о приглашении иностранцев в Тавриду; особо он просил «напечатать о том, что все таковые поселенцы будут иметь все выгоды и преимущества, которыми пользуются в наместничестве Екатеринославском». Этот призыв встретил живой интерес за рубежом у различных слоев населения, по тем или иным причинам недовольных своим положением. К ним относились, в частности, ремесленники и торговцы города Данцига (Гданьска). Вместе с первой партией данцигских колонистов в Россию явились депутаты от данцигских меннонитов. Меннонитами назывались сектанты-анабаптисты голландского происхождения, известные как образцовые земледельцы. Депутаты изложили свои просьбы Г.А. Потемкину и получили от него согласие на предоставление им ряда льгот. Они просили беспрепятственного и свободного богослужения, 10-летнего освобождения от всех податей, разрешения заводить фабрики в городах и деревнях, «вступать в торговлю и в художескую обществу». Это о них писал русский поверенный в делах в Данциге Семен Соколовский Г.А. Потемкину в 1786 г.: «…с сими переведенцами (меннонитами. —Н.Б.) действительно можно Россию поздоровить: ибо сии люди в деревнях, в коих я во время последней прусской войны сам нередко бывал, суть не только добронравны, честные граждане, но и искуссные и весьма прилежные земледельцы…» В том же году коллежский асессор и поверенный по принятию колонистов Георг Траппе, уполномоченный Г.А. Потемкиным, обещал меннонитам, желающим переселиться, «…для их пропитания… получать им в месяц каждому по 4 голландских червонца… путевые деньги от казны водою и сухим путем не токмо до Херсона, но и будущей весной возвратно сюда назад… свободные квартиры как в пути, так и во время пребывания в Херсоне…» и т.д. На основании льгот, предоставленных колонистам, в 1789 г. в Екатеринославский уезд прибыло 228 семейств прусских меннонитов. В начале 1790 г. они построили здесь восемь колоний: Хортицкую, Кронсвейде, остров Хортицкий, Эплаге, Неебург, Шенгорст, Розенталь, Неедорф.

Колонистов из Западной Европы было не так уж много: корсиканцы, польские евреи, албанцы, поляки, шведы. Пленные шведы были поселены в Екатеринославской губернии, и Г.А. Потемкин особо интересовался, сколько в их числе «офицеров, тоже солдат и ремесленников». Часть из них пожелала возвратиться на родину, и «на исправление им одеяния и обуви» было предписано «употребить до 3 тыс. руб.». Более двухсот человек склонил Потемкин остаться в подданстве России, как он писал, «лучших мореходцев и мастеровых, переженя и по-селя их в шведской колонии на Днепре». В 1783 г. из Царьграда в Херсон были переселены «минорские колонисты», а в 1788 г. к Потемкину обратились «голландские патриоты» с просьбой поселиться в России. Широко практиковалось привлечение на поселение военных, отставленных от албанской команды. Так, например, в 1785 г. 31 человек объявил желание остаться на жительство в городах Крыма в «купеческом промысле». Кроме вышеперечисленных, существовали и более мелкие колонии: одно селение швейцарцев на Днестровском лимане, иозефстальские поселенцы, итальянцы, цыгане, ведущие кочевой образ жизни.

Официальное законодательство и непосредственная деятельность Г.А. Потемкина способствовали переселению в Северное Причерноморье в основном крестьян из центральных районов и иностранных переселенцев, способных к ремеслу и земледелию. Колонизация такими переселенцами вновь приобретенного края, инициированная и всячески поощряемая правительством в лице Потемкина, оказала благоприятное влияние на хозяйственное освоение Новороссии, хотя оно несколько отставало от темпов ее заселения.

Совершенно по-другому выглядит переселение на новые земли старообрядцев, находившееся в тесной взаимосвязи с общей политикой Потемкина по отношению к этой категории жителей Российской империи. Оно стало поворотным моментом в истории старообрядчества.

Уже при первом появлении раскола в середине XVII в. после церковной реформы патриарха Никона и отделении его от православной церкви у старообрядцев ощущался недостаток в законных лицах, необходимых для совершения таинства и церковного богослужения. С этой целью они начали «сманивать» попов у православных. Со временем правительственные меры пресекли бегство попов, и недостаток в священниках побудил значительную часть старообрядцев совершать обряды без их содействия. Это привело к образованию двух направлений в старообрядчестве: беспоповцев, из семи таинств оставивших только два — крещение и покаяние, и остальных, которые не изменили своим верованиям и совершали обряды по старым книгам. Они пытались получить архиереев из Греции или Кавказа, но безуспешно. Отсутствие епископа приводило к отсутствию попа, что в свою очередь выливалось в невозможность совершать церковные таинства, а особенно исповедь. Потемкин, хорошо информированный в данном вопросе, был государственным чиновником в полном смысле этого слова и понимал, что нецелесообразно превращать такое большое количество людей в политически опасную нестабильную группу. Одновременно в среде старообрядцев возникла идея о соединении представителей поповского и беспоповского согласий под руководством одного пастыря. Первым мысль о единоверии и единении с православной церковью выдвинул старец Никодим, который нашел себе влиятельных покровителей в лице Гавриила, митрополита Санкт-Петербургского, и Платона, митрополита Московского, а из светских особ — в графе Румянцеве-Задунайском и князе Потемкине.

По совету графа Румянцева Никодим и поп Михаил Калмык обратились к Екатерине и Синоду через Потемкина с просьбой назначить им особого архиерея и, таким образом, воссоединиться с православной церковью, в чем при личной беседе императрица обнадежила старца. В апреле 1783 г. Никодим подал Потемкину прошение старообрядцев. Они просили его содействия в рассмотрении Синодом «соединения» на основании определенных пунктов: разрешить «двоеперстно сложение», прислать из Синода «поставленного из великороссийской породы сельского епископа» в Слободской Успенский монастырь, позволить всем желающим соблюдать старообрядчество и др. В заключение Никодим обращался к князю, говоря о его важной роли в судьбе раскольников: «коего благого дела и ваша светлость будете виновником…» На варианте, датированном 26 февраля 1784 г., имеются примечания Потемкина на некоторые пункты старообрядцев:

ПОТЕМКИН …… СТАРООБРЯДЦЫ

1. Клятва касается только до непокорящихся святой церкви, а которые присоединяются, те не надлежат. …… Прои