Book: Песнь крови



Энтони Райан

Песнь крови

Купить книгу "Песнь крови" Райан Энтони

Папе, который заставлял меня никогда не сдаваться.

Часть I

Тень ворона

Кружит над моим сердцем,

И поток моих слез застывает.

Из сеордской поэзии,автор неизвестен

Рассказ Вернье

У него было много имен. Ему еще не сравнялось и тридцати, но история уже сочла уместным наделить его титулами во множестве: он был Меч Королевства – для безумного короля, что натравил его на нас, Юный Ястреб – для тех, кто следовал за ним сквозь все испытания войны, Темный Меч – для его врагов из Кумбраэля и – но это я узнал много позже, – Бераль-Шак-Ур для загадочных племен Великого Северного леса, Тень Ворона на их наречии.

Но мой народ знал его лишь под одним именем, и это имя звенело у меня в голове непрестанно в то утро, когда его привели на причал: «Убийца Светоча. Скоро ты умрешь, и я это увижу. Убийца Светоча!»

Хотя он, несомненно, был выше большинства людей, я удивился, обнаружив, что он, вопреки всем слышанным мною рассказам, отнюдь не великан и что черты его лица, хотя и мужественны, вряд ли могут быть названы красивыми. Фигура его была мускулистой, однако массивных мышц, кои столь живо описывают рассказчики, я также не заметил. Единственной чертой его внешности, совпадающей с легендами, были глаза: черные, точно уголь, и пронзительные, как у ястреба. Говорили, будто глаза его раздевают душу донага, будто, встретившись с ним взглядом, ты не сумеешь утаить ни единого секрета. Я этому никогда не верил, но теперь, увидев его, понял, почему в это верят другие.

Узника сопровождал целый отряд императорской гвардии. Они ехали сомкнутым строем, с пиками наперевес, сурово оглядывая толпу в ожидании беспорядков. Толпа, однако, безмолвствовала. Люди останавливались поглядеть на него, когда он проезжал мимо, но не слышно было ни криков, ни оскорблений, никто в него ничем не швырял. Я вспомнил, что они знают этого человека, ибо он, хотя и недолго, правил их городом и командовал иноземной армией в его стенах, однако я не увидел на их лицах ни ненависти, ни жажды мести. Похоже, в основном они испытывали любопытство. Почему он здесь? Почему он вообще еще жив?

Отряд остановился у пристани, узник спешился – его должны были отвести на ожидающее его судно. Я отложил свои заметки, поднялся с бочонка из-под пряностей, служившего мне сиденьем, и кивнул капитану:

– Приветствую, сударь!

Капитан, закаленный гвардейский офицер с бледным шрамом вдоль челюсти и темной кожей уроженца южной Империи, ответил на кивок заученным официальным поклоном:

– Здравствуйте, господин Вернье.

– Насколько я понимаю, путешествие прошло без осложнений?

Капитан пожал плечами:

– Кое-где звучали угрозы. В Джессерии пришлось разбить несколько голов: местные хотели повесить труп Убийцы Светоча на шпиле своего храма.

Я гневно вскинул голову: да это же прямой бунт! Императорский указ был зачитан во всех городах, через которые должны были везти узника, и в указе недвусмысленно говорилось: Убийцу Светоча никто и пальцем не тронет!

– Император об этом узнает, – сказал я.

– Как вам угодно, но дело, право, пустяковое.

Он обернулся к узнику:

– Господин Вернье, разрешите представить: императорский узник Ваэлин Аль-Сорна.

Я вежливо кивнул высокому человеку. Его имя рефреном звучало у меня в голове: «Убийца Светоча, Убийца Светоча…»

– Приветствую, сударь, – через силу выдавил я.

Его черные глаза – пронзительные, испытующие – на миг встретились с моими. На миг я спросил себя: быть может, в чужеземных историях больше правды, чем кажется, быть может, во взгляде этого дикаря и впрямь есть какая-то магия? А вдруг он и в самом деле способен раздеть душу донага и вытянуть из нее правду? Со времен войны истории о сверхъестественных способностях Убийцы Светоча ходили во множестве. Он якобы может и говорить с животными, и повелевать Безымянными, и управлять погодой по своей воле. Оружие его закалено в крови поверженных врагов и никогда не ломается в битве. И, что хуже всего, он и его люди поклоняются мертвым, беседуют с тенями своих праотцев и тем призывают всяческую мерзость. Я не особо прислушивался к подобным побасенкам. Ведь если северяне владеют такой могучей магией, как же им удалось потерпеть столь сокрушительное поражение от наших рук?

– Здравствуйте, сударь.

Ваэлин Аль-Сорна говорил хрипло, с сильным акцентом: альпиранскому он выучился в темнице, а его голос, несомненно, огрубел после того, как он столько лет перекрывал им звон мечей и стоны павших, одерживая победы в сотнях битв, одна из которых стоила мне жизни моего ближайшего друга и будущего всей Империи.

Я обернулся к капитану:

– Отчего он в оковах? Император повелел, чтобы с ним обходились почтительно.

– Народу не нравилось видеть, что его везут не в цепях, – объяснил капитан. – Узник сам предложил надеть на него наручники, чтобы избежать беспорядков.

Он подошел к Аль-Сорне и снял с него оковы. Высокий принялся растирать запястья. Руки у него были в шрамах.

– Господин мой! – раздалось из толпы. Обернувшись, я увидел дородного мужчину в белом одеянии. Он торопился в нашу сторону, и лицо у него увлажнилось от непривычных усилий. – Постойте, пожалуйста!

Рука капитана потянулась было к сабле, однако Аль-Сорна остался невозмутим и улыбнулся навстречу толстяку.

– Здравствуйте, губернатор Аруан.

Толстяк остановился, утирая пот кружевным платком. В левой руке он держал длинный матерчатый сверток. Он кивнул капитану и мне, однако обратился к узнику:

– Господин мой, я уж и не чаял увидеть вас снова! Как поживаете?

– Хорошо, губернатор. А вы как?

Толстяк развел руками. Кружевной платок болтался у него на большом пальце, на каждом пальце, от указательного до мизинца, сверкали кольца с камнями.

– Я уж больше не губернатор! Всего лишь бедный купец. Торговля нынче не та, что прежде, но помаленьку пробавляемся.

– Господин Вернье, – кивнул мне Ваэлин Аль-Сорна, – позвольте вам представить Холуса Нестера Аруана, бывшего губернатора города Линеш.

– Польщен знакомством, сударь! – Аруан приветствовал меня неглубоким поклоном.

– Польщен знакомством, – вежливо ответил я. Так это, значит, тот самый человек, у которого Убийца Светоча отвоевал этот город. То, что Аруан не счел нужным покончить жизнь самоубийством от подобного бесчестья, после войны сделалось широко известно, однако император (да хранят его боги в его мудрости и милосердии!) даровал ему помилование в свете из ряда вон выходящих обстоятельств, в каких произошло вторжение Убийцы Светоча. Однако губернаторской должности Аруан лишился – столь далеко императорское милосердие не распространялось.

Аруан снова обернулся к Аль-Сорне:

– Рад, что вы благополучны. Я писал императору, моля его о пощаде.

– Знаю. Ваше письмо зачитывали на суде.

Из судебных записей мне было известно, что письмо Аруана, написанное с немалым риском для его собственной жизни, составляло часть доказательств необычайного великодушия и милосердия, проявленных Убийцей Светоча в ходе войны. Император терпеливо выслушал их все, прежде чем постановил, что узника судят за его преступления, а не за его добродетели.

– С дочкой вашей все хорошо? – спросил узник у Аруана.

– Все отлично, нынешним летом замуж пойдет. Бестолковый сынок корабела, но что может поделать бедный отец? По крайней мере, благодаря вам она жива и теперь может разбить отцовское сердце!

– Рад слышать. Про свадьбу, не про ваше разбитое сердце. Правда, подарить им мне нечего, кроме моих наилучших пожеланий.

– На самом деле, господин мой, я сам принес вам подарок.

Аруан взял длинный матерчатый сверток в обе руки и с необычайно торжественным видом вручил его Убийце Светоча.

– Я слышал, он вам вскоре понадобится снова.

Северянин отчетливо замялся, прежде чем взял сверток и развязал его своими изуродованными руками. Ткань упала, и перед нами явился меч непривычного вида: одетый в ножны клинок длиной в добрый ярд и прямой, в отличие от кривых сабель, какие предпочитают альпиранские солдаты. Одинокий выступ выгибался вдоль рукояти, образуя гарду, и единственным украшением оружия было простое стальное навершие. Эфес и ножны были усеяны множеством небольших зарубок и царапин, говорящих о том, что мечом непрерывно пользовались в течение многих лет. То было отнюдь не церемониальное оружие, и у меня голова пошла кругом, когда я вдруг осознал, что это – его меч. Тот меч, что он принес на наши берега. Тот меч, что сделал его Убийцей Светоча.

– Так вы хранили его у себя?! – с отвращением бросил я Аруану.

Толстяк холодно взглянул на меня.

– Это было самое меньшее, чего требовала моя честь, господин мой.

– Благодарю вас, – сказал Аль-Сорна прежде, чем я успел сказать еще что-то пренебрежительное. Он взвесил меч на руке. Гвардейский капитан приметно напрягся, когда Аль-Сорна выдвинул клинок из ножен примерно на дюйм[1] и попробовал лезвие пальцем. – Остер, как и прежде.

– За ним ухаживали как следует. Регулярно смазывали и точили. У меня при себе еще один небольшой подарок на память.

Аруан протянул руку. На ладони у него лежал одинокий рубин, хорошо ограненный камень средних размеров. Это наверняка был один из самых ценных камней в семейной сокровищнице. Я знал, за что именно Аруан так ему благодарен, но очевидное почтение, которое он испытывал к этому дикарю, и тошнотворное присутствие этого меча по-прежнему чрезвычайно меня раздражали.

Аль-Сорна, похоже, растерялся и покачал головой.

– Губернатор, я не могу…

Я подступил ближе и вполголоса произнес:

– Он оказывает вам куда большую честь, чем вы того заслуживаете, северянин. Ваш отказ оскорбит его и запятнает вашу честь.

Он на миг устремил на меня взгляд своих черных глаз, потом улыбнулся Аруану.

– Я не могу устоять перед подобной щедростью.

Он взял камень.

– Я сохраню его при себе навсегда.

– Надеюсь, что нет! – рассмеялся в ответ Аруан. – Человек хранит драгоценности только до тех пор, пока не понадобится их продать!

– Эй, вы там! – донесся голос с судна, стоящего у причала неподалеку от берега, внушительной мельденейской галеры. Судя по количеству весел и ширине корпуса, то было торговое судно, а не один из их знаменитых боевых кораблей. Коренастый человек с окладистой черной бородой, капитан, судя по красной повязке на голове, махал нам, стоя на носу. – Ведите Убийцу Светоча на борт, вы, собаки альпиранские! – кричал он с любезностью, свойственной мельденейцам. – Довольно копаться, отлив упустим!

– Нас ждет корабль, который доставит вас на острова, – сказал я узнику, собирая свои пожитки. – Капитана лучше не сердить.

– Так, значит, это правда? – сказал Аруан. – Вы отправляетесь на острова, чтобы сразиться за даму?

Тон его мне очень не понравился: в нем было многовато благоговения.

– Это правда.

Он обменялся коротким рукопожатием с Аруаном, кивнул капитану охранявшего его отряда и обернулся ко мне:

– Идемте, сударь?

* * *

– Слышь, писака, может, ты и первый в ряду тех, кто лижет пятки вашему императору, – капитан корабля ткнул меня пальцем в грудь, – но тут, на корабле, император – я. Сиди на месте, или всю дорогу простоишь привязанным к мачте!

Он проводил нас в нашу «каюту»: отгороженный занавеской кусок трюма у носа судна. В трюме воняло солью, трюмной водой и лежащими там грузами: прилипчивая, отвратительная смесь фруктов, вяленой рыбы и многочисленных специй, которыми славится Империя. Я с трудом сдерживал тошноту.

– Я – господин Вернье Алише Сомерен, императорский хронист, первый среди мудрейших, уважаемый слуга императора, – отвечал я, хотя платок, которым я зажимал рот, делал мою речь несколько неразборчивой. – Я еду как посол к владыкам кораблей и как официальный сопровождающий императорского узника. Ты будешь обращаться со мной почтительно, пират, а не то на борту в мгновение ока окажутся двадцать гвардейцев, которые высекут тебя на глазах у твоей команды.

Капитан подался ближе. Невероятно, но его дыхание смердело сильнее, чем воздух в трюме.

– Значит, у меня будет двадцать один труп, которые я скормлю косаткам, как только мы выйдем из гавани, писака!

Аль-Сорна потыкал ногой один из свернутых тюфяков, лежащих на палубе, и огляделся.

– Меня все устраивает. Нам понадобятся пища и вода.

Я ощетинился:

– Вы всерьез предполагаете ночевать в этой крысиной норе? Это же отвратительно!

– Поживите в темнице. Там крыс тоже хватает.

Он обернулся к капитану:

– Бочонок с водой на баке?

Капитан провел по бороде коротким и толстым пальцем, изучая взглядом высокого – несомненно, прикидывал, не издевается ли тот над ним и сумеет ли он его убить, если понадобится. На северном альпиранском побережье есть поговорка: лучше повернись спиной к кобре, но не к мельденейцу.

– Так это ты – тот самый, кому придется скрестить мечи со Щитом? На Ильдере против тебя ставят двадцать к одному. Как ты думаешь, стоит ли мне рискнуть хотя бы медяком, поставив его на тебя? Щит – лучший клинок на Островах, на лету муху пополам рубит.

– Такая известность делает ему честь, – улыбнулся Ваэлин Аль-Сорна. – Итак, бочонок?

– Там он. По фляге в день на человека, и не больше. Я не стану обделять команду ради таких, как вы. Есть можете из общего котла, коли не побрезгуете такими, как мы.

– Едал я с людьми и похуже. Если понадобится лишний человек на веслах, я в вашем распоряжении.

– А что, доводилось уже грести?

– Один раз.

– Без вас управимся, – хмыкнул капитан. Он повернулся, чтобы уйти, и буркнул через плечо: – Через час отходим, не путайтесь под ногами, пока не выйдем из гавани.

– Дикарь с островов! – кипятился я, распаковывая свои пожитки, раскладывая перья и чернильницу. Я убедился, что под моим тюфяком не прячется какая-нибудь крыса, сел и принялся составлять письмо к императору. Я намеревался сообщить ему во всех подробностях о том, как меня оскорбили. – Знайте: отныне ему не найти пристанища ни в одной альпиранской гавани!

Ваэлин Аль-Сорна сел, привалился спиной к корабельному борту.

– Вы знаете мой язык? – спросил он, перейдя на свой северянский.

– Я изучаю языки, – ответил я на том же наречии. – Я бегло говорю на семи языках Империи и могу объясниться еще на пяти.

– Впечатляет. А на сеордском говорите?

Я поднял взгляд от письма.

– На сеордском?

– Сеорда-силь Великого Северного леса. Слышали про такой народ?

– Мои сведения о северных дикарях не отличаются полнотой. Впрочем, я и не вижу причин восполнять упущенное.

– Вы так довольны своим невежеством – а ведь вы человек ученый…

– Думаю, что могу сказать от лица всего своего народа: нам всем было бы лучше, если бы мы не ведали о вас и поныне.

Он склонил голову набок, пристально меня разглядывая.

– Я слышу в вашем голосе ненависть.

Я ничего не ответил. Мое перо стремительно бегало по бумаге: я составлял стандартное вступление для письма к императору.

– Вы его знали, не так ли? – продолжал Ваэлин Аль-Сорна.

Перо остановилось. В глаза ему я смотреть не желал.

– Вы были знакомы со Светочем.

Я отложил перо и встал. Вонь трюма и близость этого дикаря внезапно сделались невыносимыми.

– Да, я его знал, – проскрежетал я. – Я знал его как лучшего из нас. Я знал, что он станет самым великим императором из всех, кого когда-либо видела наша страна. Но я ненавижу тебя не поэтому, северянин. Я ненавижу тебя оттого, что Светоч был мне другом, а ты его убил.

И я побрел прочь и взобрался по трапу на палубу, впервые в жизни жалея, что я не воин, что руки мои не бугрятся мышцами и сердце мое не твердо, как камень, что я не могу взять меч и осуществить кровавую месть. Но все это было мне не по силам. Тело мое было подтянутым, но не сильным, разум проворным, но не безжалостным. Я не был воином. Отомстить мне было не дано. Все, что я мог сделать для друга – это стать свидетелем смерти его убийцы и написать официальное завершение его истории, дабы угодить императору и оставить истину на вечное хранение в наших архивах.

* * *

Я простоял на палубе несколько часов, опираясь на фальшборт, глядя, как зеленоватые воды северного альпиранского побережья сменяются густой синевой внутреннего Эринейского моря, пока боцман бил в барабан, задавая ритм гребцам. Наше путешествие началось. Отойдя от берега, капитан велел поднять главный парус, и движение ускорилось: острый нос судна взрезал пологие волны, носовая фигура, традиционный крылатый змей мельденейцев, один из их бесчисленных морских богов, кивал зубастой головой, окутанный брызгами пены. Гребцы трудились два часа, потом боцман объявил перерыв, и они убрали весла и отправились обедать. Дневная вахта осталась на палубе, управляя парусами и выполняя мелкую повседневную работу, которой на корабле всегда довольно. Некоторые из них удостоили меня пары взглядов исподлобья, но заговорить со мной никто не пытался – милость, за которую я был им признателен.

Мы отошли от гавани на несколько лиг[2], когда показались они: черные плавники, взрезающие волны. Впередсмотрящий на мачте приветствовал их радостным криком: «Косатки!»



Я не мог бы сказать, сколько их было, слишком стремительно и плавно они двигались по морю, изредка выныривая на поверхность, выдыхая облако пара и снова исчезая. Только когда они подплыли ближе, я сумел осознать, как они огромны: более двадцати футов[3] от носа до хвоста. Мне прежде случалось видеть в южных морях дельфинов: серебристые игривые создания, которых можно научить несложным трюкам. Эти были другими: из-за своих размеров и темных, мерцающих теней, скользящих в волнах, они показались мне угрожающими, грозными воплощениями безразличной жестокости природы. Однако спутники мои явно относились к ним иначе: они выкрикивали приветствия, взобравшись на ванты, как будто приветствовали старых друзей. И даже вечно нахмуренная физиономия капитана словно бы смягчилась.

Одна из косаток взлетела над водой в великолепном облаке пены, извернулась в воздухе и обрушилась в море с грохотом, от которого весь корабль содрогнулся. Мельденейцы восторженно взревели. «Ах, Селиесен! – подумал я. – Какие стихи ты сложил бы по такому случаю!»

– Они почитают их священными.

Я обернулся и увидел, что Убийца Светоча стоит у борта рядом со мной.

– Говорят, когда мельденеец умирает в море, косатки уносят его душу в безбрежный океан за гранью мира.

– Суеверия! – фыркнул я.

– Но ведь у вашего народа есть свои боги, разве нет?

– У моего народа – да, а у меня – нет. Боги – миф, утешительная сказка для детей.

– Подобные речи сделали бы вас желанным гостем у меня на родине.

– Мы не у тебя на родине, северянин. И я не имею ни малейшего желания когда-либо там оказаться.

Еще одна косатка взмыла в воздух на добрые десять футов, прежде чем обрушиться вниз.

– Странное дело, – задумчиво сказал Аль-Сорна. – Когда наши корабли пересекали это море, косатки не обращали на нас внимания, и встречали только мельденейцев. Возможно, они разделяют те же верования.

– Возможно, – ответил я. – А возможно, они ценят дармовую кормежку.

Я кивнул на нос: там капитан швырял в море лососей, и косатки хватали их так проворно, что и не уследишь.

– Почему вы здесь, господин Вернье? – спросил Аль-Сорна. – Почему император отправил именно вас? Вы ведь не тюремщик.

– Император милостиво снизошел к моей просьбе о разрешении присутствовать при вашем грядущем поединке. Ну и, разумеется, сопроводить домой госпожу Эмерен.

– Вы приехали, чтобы увидеть, как я умру.

– Я приехал, чтобы составить рассказ об этом событии для императорского архива. В конце концов, я императорский хронист.

– Да, мне говорили. Гериш, мой тюремщик, был большим поклонником вашей истории войны с моим народом. Считал ее лучшим произведением альпиранской литературы. Для человека, который проводит свою жизнь в темнице, он был очень образованный. Бывало, часами просиживал напротив моей камеры и зачитывал мне страницу за страницей – особенно описания битв, очень они ему нравились.

– Тщательное исследование – ключ к искусству историка.

– В таком случае, печально, что вы все так переврали.

И я снова пожалел, что мне не дано силы воина.

– Переврал?

– Ужасно.

– Понятно. Быть может, если вы пораскинете своими дикарскими мозгами, вы сможете мне подсказать, в каких разделах я так ужасно наврал?

– О, в мелочах-то у вас все верно, по большей части. Если не считать того, что у вас сказано, будто я командовал Волчьим легионом. А на самом деле это был тридцать пятый пехотный полк, известный среди королевской стражи как «Бегущие волки».

– Вернусь в столицу – тотчас выпущу исправленное издание, – сухо ответил я.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

– «Вторжение короля Януса на северное побережье было лишь первым шагом в воплощении его куда более амбициозного замысла: захвата всей Империи».

Цитата была дословная. Его памятливость произвела на меня впечатление, но будь я проклят, если бы признался в этом.

– Простая констатация факта. Вы явились сюда, чтобы завоевать Империю. Янус был безумец, если думал, будто подобный план увенчается успехом.

Аль-Сорна покачал головой.

– Мы явились, чтобы захватить порты на северном побережье. Янусу нужны были торговые пути через Эринейское море. И безумцем он не был. Он был старым, отчаянным – но не безумным.

Я удивился: в его тоне отчетливо звучало сочувствие. А ведь Янус, в конце концов, был великим предателем – то была часть легенды об Убийце Светоча.

– А откуда это вам так хорошо известно, что было у него на уме?

– Он мне сам говорил.

– Говорил? Вам?

Я расхохотался.

– Я написал тысячу писем с запросами всем послам и чиновникам Королевства, кого только вспомнил. Немногие удосужились ответить, и все они сходились в одном: Янус никогда никому своих планов не поверял, даже родным.

– Но вы, тем не менее, утверждаете, будто он хотел завоевать всю вашу Империю.

– Логичный вывод, основанный на известных обстоятельствах.

– Логичный – быть может, но ошибочный. У Януса была королевская душа: он умел быть холодным и жестоким, когда надо. Но он не был алчным и не был мечтателем. Он понимал, что Королевству никогда не набрать достаточно людей и средств, чтобы завоевать вашу Империю. Мы пришли захватить порты. Он говорил, что это единственный способ обеспечить наше будущее.

– С чего бы это ему сообщать вам столь секретные сведения?

– У нас была… договоренность. Он говорил мне много такого, чего не сказал бы никому другому. Некоторые его приказы требовали объяснения, иначе я не стал бы их выполнять. Но, думаю, иногда ему просто было нужно перед кем-то выговориться. Даже королям бывает одиноко.

Я ощущал странный соблазн: северянин понимал, что я алчу тех сведений, которые он может мне дать. Мое уважение к нему росло, моя неприязнь – тоже. Он использовал меня, он хотел, чтобы я написал историю, которую он может поведать. Почему именно – я понятия не имел. Я понимал, что это имеет какое-то отношение к Янусу и к поединку, что ожидал его на островах. Быть может, он нуждался в том, чтобы облегчить душу перед смертью, оставить в наследство правду о себе, чтобы история запомнила его не только как Убийцу Светоча. Последняя попытка оправдать себя самого и своего покойного короля.

Я позволил молчанию затянуться, наблюдая за косатками до тех пор, пока они не наелись свежей рыбы и не уплыли к востоку. Наконец, когда солнце начало клониться к горизонту и тени удлинились, я произнес:

– Ну что ж, расскажите.

Глава первая

В то утро, когда отец Ваэлина отвез его в Дом Шестого ордена, над землей стелился густой туман. Мальчик сидел впереди, вцепившись в луку седла, наслаждаясь поездкой. Отец редко брал его покататься.

– А куда мы поедем, милорд? – спросил он у отца по дороге в конюшню.

Высокий мужчина ничего не ответил, лишь замялся на мгновение, прежде чем взвалить седло на одного из своих боевых скакунов. Ваэлин привык к тому, что отец почти никогда не отвечает на вопросы, и не увидел в этом ничего особенного.

Дом остался позади. Железные подковы цокали по булыжной мостовой. Через некоторое время миновали северные ворота, где на виселице раскачивались трупы в клетках, распространяющие тошнотворный запах тления. Мальчик давно научился не спрашивать, что сделали эти люди, чтобы заслужить подобное наказание: то был один из тех вопросов, на которые отец отвечал охотно, и от его рассказов Ваэлина бросало в пот и он плакал по ночам, всхлипывая от любого звука за окном: ему все казалось, что за ним вот-вот придут разбойники, мятежники или отрицатели, одержимые Тьмой.

За стенами булыжники скоро сменились мягкой землей, и отец пустил коня сперва легким галопом, а потом и в карьер. Ваэлин восторженно хохотал. На миг ему сделалось стыдно за свое веселье. Миновало всего два месяца, как скончалась матушка, и отцовская скорбь черным облаком висела над всем домом. Слуги держались робко, гости навещали редко. Но Ваэлину было всего десять, и к смерти он относился по-детски: по матери он скучал, но ее уход представлялся ему загадкой, величайшей тайной мира взрослых, и хотя мальчик плакал, но почему – он и сам не знал, а воровать у повара печенье и играть во дворе с деревянным мечом он так и не перестал.

Они скакали всего несколько минут, потом отец натянул повод, хотя для Ваэлина все закончилось слишком быстро, он был готов мчаться так вечно. Они остановились у больших железных ворот. Решетка была высокая, выше, чем три человека, поставленных друг на друга, и каждый прут завершался острым наконечником. Над аркой ворот возвышалась железная фигура: воин, держащий меч перед собой, острием книзу, и лицо его – иссохший череп. Стены по обе стороны ворот были почти так же высоки, как сами ворота. Слева, на деревянной перекладине, висел медный колокол.

Отец Ваэлина спешился и снял с седла сына.

– Что это за место, милорд? – спросил он. Собственный голос казался ему громким, как крик, хотя говорил он шепотом. Тишина и туман вселяли тревогу, ему не нравились эти ворота и фигура на них. Он знал с ребяческой уверенностью, что пустые глазницы – ложь, обманка. Фигура следила и ждала.

Отец не ответил, подошел к колоколу, снял с пояса кинжал и ударил в колокол навершием рукояти. Звон звучал как дерзкий вызов тишине. Ваэлин зажал уши руками, пока звон не стих. Когда он поднял глаза, отец стоял над ним.

– Ваэлин, – сказал он своим хриплым голосом воина. – Помнишь ли ты наш девиз, которому я тебя научил? Наше семейное кредо?

– Да, милорд.

– Повтори его.

– «Верность – наша сила».

– Да. Верность – наша сила. Помни об этом. Помни, что ты мой сын и что я хочу, чтобы ты остался здесь. Тут тебя многому научат, ты станешь братом Шестого ордена. Но ты навсегда останешься моим сыном и будешь чтить мою волю.

За воротами захрустел щебень, и Ваэлин вздрогнул, увидев за решеткой высокую фигуру в плаще. Человек ждал их. Лица его было не видно в тумане, но Ваэлин съежился, понимая, что его изучают и оценивают. Он поднял взгляд на отца, увидел крупного мужчину с решительным лицом, с седеющей бородой, с глубокими морщинами на щеках и на лбу. В выражении отцовского лица было нечто новое, нечто, чего Ваэлин никогда прежде не видел и назвать бы не сумел. В грядущие годы он видел его на лицах тысяч людей и узнавал, как старого приятеля: страх. Его поразило, что отцовские глаза сделались необычайно темными, темнее, чем у матушки. Таким он и запомнил отца на всю жизнь. Для других он был владыкой битв, первым мечом Королевства, героем Бельтриана, спасителем короля и отцом прославленного сына. Для Ваэлина он навсегда остался испуганным человеком, оставляющим сына у ворот Дома Шестого ордена.

Он ощутил, как большая отцовская рука подтолкнула его в спину.

– Ступай, Ваэлин. Ступай к нему. Он тебя не обидит.

«Врешь!» – яростно подумал Ваэлин, волоча ноги по земле, пока его вели к воротам. Когда они подошли ближе, лицо человека в плаще сделалось видно отчетливее: длинное и узкое, с тонкими губами и бледно-голубыми глазами. Ваэлин невольно уставился в эти глаза. Длиннолицый уставился на него в ответ, не обращая внимания на его отца.

– Как твое имя, мальчик?

Голос был тих – вздох в тумане.

Ваэлин так и не понял, отчего голос у него не дрогнул.

– Ваэлин, господин мой. Ваэлин Аль-Сорна.

Тонкие губы сложились в улыбку.

– Я не господин, мальчик мой. Я Гайнил Арлин, аспект Шестого ордена.

Ваэлин вспомнил многочисленные материнские наставления по части этикета.

– Прошу прощения, аспект.

За спиной раздался конский храп. Ваэлин обернулся и увидел, что отец уезжает прочь. Его боевой скакун быстро исчез в тумане, топот копыт по мягкой земле растаял в тишине.

– Он не вернется, Ваэлин, – сказал длиннолицый аспект. Он перестал улыбаться. – Ты знаешь, зачем он тебя сюда привез?

– Чтобы многому научиться и стать братом Шестого ордена.

– Да. Но никто не входит сюда иначе, чем по собственному выбору, будь то муж или мальчик.

Его вдруг охватило желание убежать, скрыться в тумане. Он возьмет и убежит. Отыщет шайку разбойников, они примут его к себе, он станет жить в лесу. Переживет множество захватывающих приключений, сделает вид, что он сирота… «Верность – наша сила».

Взгляд аспекта был бесстрастен, однако Ваэлин знал, что тот видит все его мысли насквозь. Позднее он не раз спрашивал себя, многие ли из мальчиков, которых притащили или заманили сюда вероломные отцы, решились сбежать, и, если да, пожалели ли они об этом после.

«Верность – наша сила».

– С вашего разрешения, я хотел бы войти, – сказал он аспекту. В глазах у него стояли слезы, но он их сморгнул. – Я хочу многому научиться.

Аспект протянул руку, чтобы отпереть ворота. Ваэлин обратил внимание, что руки у него все в шрамах. Ворота распахнулись, аспект жестом пригласил Ваэлина войти:

– Входи, маленький Ястреб. Отныне ты наш брат.

* * *

Ваэлин сразу понял, что Дом Шестого ордена на самом деле не дом, а крепость. Гранитные стены, мимо которых аспект вел его к главному входу, вздымались над ним, как утесы. На укреплениях расхаживали часовые, темные фигуры с боевыми луками в руках, поглядывая на него пустыми, затуманенными глазами. Вход представлял собой сводчатый проем, решетка была поднята, чтобы дать им пройти, и двое копейщиков стояли на страже, оба – старшие ученики лет по семнадцать, которые почтительно склонились при виде аспекта. Он едва обратил на них внимание и повел Ваэлина через двор, где другие ученики сметали солому с булыжной мостовой и из кузницы доносился звон молота о металл. Ваэлину уже доводилось видеть замки: отец с матерью как-то раз взяли его в королевский дворец. Он тогда был одет в свой парадный костюмчик и весь извертелся от скуки, пока аспект Первого ордена распинался о великодушии его величества. Но королевский дворец представлял собой ярко освещенный лабиринт статуй, гобеленов и чистого, полированного мрамора, с солдатами, в чьи кирасы можно было смотреться, как в зеркало. В том королевском дворце не воняло навозом и дымом и не было сотни темных дверей, вне сомнения, скрывающих мрачные тайны, которых мальчикам знать не следует.

– Скажи мне, Ваэлин, что тебе известно о нашем ордене, – велел аспект по пути в главную цитадель.

Ваэлин воспроизвел то, чему учила его матушка:

– «Шестой орден владеет мечом правосудия и разит врагов Веры и Королевства».

– Отлично! – аспект, похоже, был удивлен. – Тебя хорошо учили. Но что мы делаем такого, чего не делают прочие ордены?

Ваэлин замялся в поисках ответа, а они тем временем вошли в цитадель и увидели двух мальчиков лет по двенадцать, сражающихся на деревянных мечах: ясеневые деревяшки стучали друг о друга в стремительной череде выпадов, блоков и ударов. Мальчишки сражались в кругу, очерченном белым мелом, и каждый раз, как они приближались к границам круга, наставник, наголо бритый человек, похожий на скелет, хлестал их розгой. Мальчишки почти даже не вздрагивали от ударов, всецело поглощенные схваткой. Один мальчик сделал слишком глубокий выпад и пропустил удар в голову. Он отшатнулся, из раны хлынула кровь, и мальчик тяжело рухнул поперек меловой черты, получив еще один удар, на этот раз от наставника.

– Вы сражаетесь, – сказал Ваэлин аспекту. При виде насилия и крови сердце у него учащенно забилось.

– Да.

Аспект остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Мы сражаемся. Мы убиваем. Мы берем штурмом стены замков, пренебрегая стрелами и огнем. Мы выдерживаем натиск коней и копий. Мы прорубаем себе путь сквозь стену пик и захватываем вражеское знамя. Шестой орден сражается – но за что он сражается?

– За Королевство.

Аспект пригнулся, так, что их лица оказались на одном уровне.

– За Королевство, да, – но что важней Королевства?

– Вера?

– Ты как будто не уверен, маленький Ястреб. Быть может, тебя учили не так хорошо, как я думал.

У него за спиной наставник вздернул упавшего мальчишку на ноги, осыпая его оскорблениями.

– Ах ты, неуклюжий, бестолковый, вонючий болван! Ступай в круг! Еще раз упадешь – я позабочусь о том, чтобы ты вообще больше не встал!

– «Вера есть суть нашей истории и нашего духа, – процитировал Ваэлин. – Когда мы выходим Вовне, наша сущность соединяется с душами Ушедших, дабы они стали нашими провожатыми в той жизни. А мы платим им за это почестями и верой».

Аспект приподнял бровь.

– Ты неплохо знаешь основы веры.

– Да, сударь. Матушка много меня наставляла.

Лицо аспекта омрачилось.

– Твоя матушка…

Он запнулся, и его лицо вновь приобрело прежний вид бесстрастной маски.

– Тебе не следует больше упоминать о своей матери. Ни об отце, ни о других членах семьи. Отныне у тебя нет иной семьи, кроме ордена. Ты принадлежишь ордену. Ты понял?

Мальчик со ссадиной на голове упал снова, и теперь наставник его избивал: розга мерно вздымалась и опускалась, похожее на череп лицо наставника не выдавало никаких особых эмоций. Ваэлин видел подобное выражение у отца, когда тот лупил одну из своих гончих.

«Ты принадлежишь ордену». К его удивлению, сердцебиение замедлилось, и Ваэлин недрогнувшим голосом ответил аспекту:



– Я понял.

* * *

Наставника звали мастер Соллис. У него было худое, обветренное лицо и козьи глаза: серые, холодные и навыкате. Он бросил взгляд на Ваэлина и спросил:

– Знаешь, что такое «падла»?

– Нет, сударь.

Мастер Соллис подступил ближе, навис над ним. Сердце Ваэлина по-прежнему не желало биться чаще. От вида учителя, похожего на скелет, избивающего розгой мальчишку, распростертого на полу цитадели, его страх сменился исподволь накипающим гневом.

– Это дохлятина, малый! – сказал ему мастер Соллис. – Труп, брошенный на поле боя на съедение воронам и крысам. Вот она, твоя судьба, малый. Ты падла. Ты труп.

Ваэлин ничего не ответил. Козьи глаза Соллиса впились в него, но мальчик знал, что страха они не увидят. Он злился на мастера, а не боялся его.

В той же комнате, на чердаке северной башни, было еще девять мальчиков. Все они были ровесниками или почти ровесниками Ваэлина. Некоторые всхлипывали от одиночества и заброшенности, другие непрерывно улыбались: разлука с родителями была им в новинку. Соллис заставил их выстроиться, хлестнув розгой толстого мальчишку, который замешкался.

– Пошевеливайся, дерьмовая башка!

Он разглядел всех по очереди, подступая ближе, чтобы оскорбить каждого отдельно.

– Имя? – спросил он у высокого белобрысого мальчишки.

– Норта Аль-Сендаль, сударь!

– Не сударь, а мастер, балда дерьмовая!

Он перешел к следующему.

– Имя?

– Баркус Джешуа, мастер! – ответил толстяк, которому досталось розгой.

– Я смотрю, в Нильсаэле до сих пор разводят ломовых лошадей…

И так далее, пока не оскорбил их всех. Наконец наставник отступил назад и произнес небольшую речь:

– Несомненно, у ваших родных были свои причины отправить вас сюда, – сказал им Соллис. – Они хотели, чтобы вы выросли героями, они хотели, чтобы вы прославили их имя, они хотели хвастаться вами, попивая эль или шляясь по городу за шлюхами, а может быть, они просто хотели избавиться от крикливого ублюдка. Так вот: забудьте про них. Если бы вы были им нужны, вы бы сюда не попали. Теперь вы наши, вы принадлежите ордену. Вы научитесь сражаться, вы будете убивать врагов Королевства и Веры до самой своей смерти. Ничто другое значения не имеет. Ничто другое вас не касается. У вас нет семьи, у вас нет ни надежд, ни стремлений помимо ордена.

Он велел им взять грубые холщовые мешки, лежащие у них на кроватях, бегом спуститься по бесконечным лестницам башни, пересечь двор и в конюшне нагрести в мешки соломы, все это – под градом ударов розги. Ваэлин был уверен, что ему досталось больше остальных, и заподозрил, что Соллис нарочно теснит его туда, где солома более старая и сырая. Когда мешки были наполнены, Соллис погнал их обратно в башню и велел расстелить мешки на деревянных топчанах, которые должны были служить им кроватями. Потом, снова бегом – вниз, в подвалы цитадели. Наставник выстроил их. Дыхание мальчишек клубилось в стылом воздухе, тяжелое дыхание эхом отдавалось под сводами. Подвалы казались огромными, кирпичные сводчатые потолки по обе стороны исчезали во тьме. Ваэлин смотрел во мрак, бездонный, таящий в себе угрозу, и в нем снова мало-помалу просыпался страх.

– Вперед смотреть!

Розга Соллиса оставила у него на руке багровый рубец, и мальчик с трудом сдержал болезненный всхлип.

– Новый урожай, мастер Соллис? – осведомился жизнерадостный голос. Из тьмы появился очень крупный мужчина. В его ручище, размером с окорок, мерцал огонек масляной лампы. Ваэлин впервые в жизни видел человека, который был буквально поперек себя шире. Его туша была одета просторным плащом, темно-синим, как и у прочих мастеров, но с вышитой на груди алой розой. У мастера Соллиса на плаще никаких украшений не было.

– Еще один совок дерьма, мастер Греалин, – с обреченным видом ответил наставник толстяку.

Мясистое лицо Греалина расплылось в короткой улыбке.

– Как им повезло, что их наставником стали именно вы!

Повисла короткая пауза. Ваэлин ощутил напряжение, возникшее между этими двоими, и счел примечательным, что Соллис нарушил молчание первым.

– Им нужно снаряжение.

– Ну конечно!

Греалин подошел поближе, разглядывая мальчишек. Ступал он на удивление легко для такой массивной туши: будто скользил над каменным полом.

– Маленьким воинам понадобится вооружение для грядущих битв!

Он по-прежнему улыбался, но Ваэлин обратил внимание, что в изучающих их глазах никакого веселья не было. Он снова вспомнил отца: то, как он смотрел, когда они бывали на конной ярмарке и кто-нибудь из заводчиков пытался заинтересовать его своим жеребцом. Отец, бывало, ходил вокруг коня, объясняя Ваэлину, как выбрать хорошего боевого скакуна: про массивные мышцы, говорящие о том, что конь будет вынослив в стычке, но слишком медлителен в атаке, про то, что лучшие кони выходят из тех, в ком осталась некоторая толика непокорства после того, как их объездили.

– Глаза, Ваэлин! – говаривал он. – Ищи коня с искрой, с огоньком в глазах.

Может, именно это мастер Греалин и ищет – огонек в глазах? Прикидывает, кто из них выстоит, каковы они будут в атаке или в стычке.

Греалин остановился напротив хрупкого мальчика по имени Каэнис, которому досталась немалая часть худших Соллисовых оскорблений. Греалин пристально поглядел на него сверху вниз. Мальчик принялся переминаться с ноги на ногу: ему сделалось неуютно под этим взглядом.

– Как твое имя, маленький воин? – спросил у него Греалин.

Каэнису пришлось сглотнуть, прежде чем он ответил:

– Каэнис Аль-Низа, мастер.

– Аль-Низа… – задумчиво повторил Греалин. – Благородная семья, и довольно богатая, если память мне не изменяет. Земли на юге, породнились через брак с домом Хурниш… Далеконько тебя занесло от родного дома.

– Да, мастер.

– Ну, не переживай. Твой новый дом – это орден.

Он трижды хлопнул Каэниса по плечу. Мальчик поежился. Очевидно, после розги Соллиса он теперь боялся даже дружеского прикосновения. Греалин пошел дальше вдоль строя, расспрашивая мальчиков о том и о сем, утешая и ободряя. Все это время мастер Соллис похлопывал себя розгой по голенищу – тюканье палки по коже отдавалось эхом под сводами.

– А твое имя мне, кажется, известно, маленький воин, – туша Греалина нависла над Ваэлином. – Аль-Сорна. Мы с твоим отцом сражались бок о бок в Мельденейской войне. Великий человек. Ты похож на него.

Ваэлин распознал ловушку и, не колеблясь, ответил:

– У меня нет семьи, мастер. Только орден.

– Да, но орден и есть семья, маленький воин!

Греалин хохотнул и отошел.

– А мы с мастером Соллисом вам вроде как дядюшки.

И расхохотался еще громче. Ваэлин покосился на Соллиса – тот теперь смотрел на Греалина с неприкрытой ненавистью.

– За мной, юные храбрецы! – позвал Греалин и поднял над головой лампу, углубляясь в подвалы. – Смотрите, не заблудитесь: крысы не любят гостей, а некоторые из них побольше вас будут!

Он снова хохотнул. Идущий рядом с Ваэлином Каэнис тихонько всхлипнул, глядя расширенными глазами в бездонную черноту.

– Не обращай внимания, – шепнул Ваэлин. – Никаких крыс там нет. Тут слишком чисто, им есть нечего.

Он вовсе не был уверен, что это правда, но звучало отчасти ободряюще.

– Закрой рот, Сорна! – Розга Соллиса свистнула в воздухе у него над головой. – Пошевеливайся!

Они следовали за лампой мастера Греалина в черную пустоту подвалов, шаги и хохот толстяка смешивались, создавая сверхъестественное эхо, перемежаемое внезапными щелчками Соллисовой розги. Каэнис непрерывно стрелял глазами во все стороны – наверно, высматривал огромных крыс. Прошла как будто целая вечность, прежде чем они дошли до массивных дубовых дверей, вделанных в грубую кирпичную кладку. Греалин велел им ждать, снял с пояса ключи и отпер дверь.

– Ну, маленькие мужчины, – сказал он, распахнув ее настежь, – давайте вооружим вас для грядущих битв!

Помещение за дверью выглядело как огромная пещера, бесконечные стойки с мечами, копьями, луками, пиками и сотней иных видов оружия сверкали в свете факелов, а вдоль стен тянулись ряды бочонков и бесчисленные мешки с мукой и зерном.

– Мои скромные владения, – сказал им Греалин. – Я – хозяин подвалов и хранитель оружейни. В этих кладовых не найдется ни одного боба или наконечника стрелы, не учтенного мною, причем дважды. Если вам что-то нужно, я это добуду. И, если потеряете, ответ держать придется тоже передо мной.

Ваэлин заметил, что улыбаться он перестал.

Они выстроились напротив двери в кладовые, и Греалин вынес им снаряжение: десять серых миткалевых мешков, сквозь которые выпирали наружу разные предметы.

– Это дары ордена, маленькие мужчины, – жизнерадостно говорил им Греалин, идя вдоль строя и раскладывая мешки к ногам мальчиков. – Каждый из вас найдет в своей укладке следующее: один деревянный меч азраэльского образца, один охотничий нож двенадцати дюймов в длину, одну пару сапог, две пары портов, две рубашки холщовые, один плащ, одну фибулу, один кошелек, пустой, разумеется, и одну вот такую штучку…

Мастер Греалин поднес нечто поближе к лампе, и оно заблестело на свету, медленно вращаясь на цепочке. Это был медальон, серебряный кружок с изображением фигуры, в которой Ваэлин узнал воина с лицом как череп, стоящего на воротах у въезда в Дом ордена.

– Это знак нашего ордена, – продолжал мастер Греалин. – Изображение Сальтрота Аль-Дженриаля, первого аспекта ордена. Носите его не снимая: и когда спите, и когда моетесь, – всегда. Уверен, мастер Соллис знает немало наказаний для мальчиков, которые забывают его надеть.

Соллис ничего не ответил, но постукивание розги по сапогу звучало достаточно красноречиво.

– Другой мой дар – всего лишь несколько советов, – говорил мастер Греалин. – Жизнь в ордене сурова и зачастую коротка. Многих из вас выгонят еще до последнего испытания – быть может, выгонят всех, – а те, кто завоюет право остаться с нами, проведут свою жизнь, объезжая дозором дальние границы, сражаясь в бесконечных войнах с дикарями, разбойниками или еретиками, в которых вы, скорее всего, погибнете, если вам повезет, или останетесь калеками, если нет. Те немногие, кто останется в живых после пятнадцатилетней службы, сами станут командирами или вернутся сюда, чтобы наставлять тех, кто придет вам на смену. Такова жизнь, которую выбрали для вас ваши родные. Быть может, вам так не кажется, но это большая честь, цените ее. Слушайтесь мастеров, учитесь всему, чему мы можем вас научить, и всегда храните верность Вере. Запомните мои слова, и ваша жизнь в ордене будет долгой.

Он снова улыбнулся, развел пухлыми руками.

– Это все, что я могу вам сказать, маленькие воины. Ну а теперь бегите. Несомненно, мы скоро увидимся снова, когда вы растеряете свои драгоценные дары.

Он снова хохотнул и скрылся в кладовой. Эхо его хохота преследовало их, пока Соллис гнал их из подвалов своей розгой.

* * *

Столб был шести футов в высоту и выкрашен в красный цвет наверху, в синий посередине и в зеленый у подножия. Таких столбов было штук двадцать, они стояли по всему тренировочному полю немыми свидетелями их мук. Соллис расставил мальчишек напротив столбов и приказал бить деревянным мечом по тому цвету, который он назовет.

– Зеленый! Красный! Зеленый! Синий! Красный! Синий! Красный! Зеленый! Зеленый!..

У Ваэлина заболела рука уже после первых нескольких минут, но он продолжал рубить изо всех сил. Баркус после нескольких взмахов на миг опустил руку и был осыпан градом ударов розгой, которые стерли с его лица привычную улыбку. По лбу у него потекла кровь.

– Красный! Красный! Синий! Зеленый! Красный! Синий! Синий!..

Ваэлин обнаружил, что руке не так больно, если в последний момент изменить угол удара и как бы разрезать столб клинком вместо того, чтобы просто ударять по нему. Соллис подошел и встал позади него. Спина зачесалась в ожидании удара. Но Соллис постоял, посмотрел, хмыкнул и отошел, чтобы наказать Норту за то, что тот рубанул по синему вместо красного.

– Уши прочисти, шут гороховый!

Норта получил удар по шее и сморгнул слезы, не переставая сражаться со столбом.

Соллис заставил их упражняться так несколько часов. Свист его розги был резким контрастом мерному стуку мечей о столбы. Через некоторое время он заставил их поменять руки.

– Братья ордена сражаются обеими руками, – сказал он им. – Потеря конечности – не оправдание для трусости.

Еще один бесконечный час или даже больше – и он велел им остановиться и взял вместо розги деревянный меч. Этот меч, как и их собственные, был азраэльского образца: с прямым клинком и рукоятью в полторы ладони. Тонкий, изогнутый отросток гарды прикрывал рукоять, защищая пальцы. Ваэлин разбирался в мечах: в доме его отца, над камином в трапезном зале, их висело множество, и у мальчишки чесались руки их подержать, хотя он ни разу не решился к ним прикоснуться. Разумеется, те мечи были куда больше этих деревянных игрушек: клинки больше ярда[4] в длину, побитые и порубленные – их регулярно точили, но лезвия оставались неровными, оттого что точильный камень сглаживал многочисленные зарубки и зазубрины, полученные мечом на поле боя. Один из мечей всегда притягивал его взгляд сильнее остальных. Меч висел высоко, там, куда ему было не дотянуться, и клинок смотрел вниз, прямо ему в нос. Это был довольно простой клинок, азраэльский, как и большинство остальных, и не такой изысканный, как некоторые другие, но, в отличие от них, его клинок не носил следов правки: он был отполирован до блеска, но все зарубки, царапины и зазубрины, портящие сталь, так и остались нетронутыми. Ваэлин не решался спрашивать об этом у отца и потому отправился с этим к матушке, хотя трепет он испытывал почти такой же: он знал, что мать ненавидит отцовские мечи. Он нашел ее в гостиной, за чтением, как это часто бывало. Это было в самом начале ее болезни, лицо у нее сильно осунулось, и Ваэлин поневоле пялился на него. Когда он проскользнул в комнату, она улыбнулась и похлопала по сиденью рядом с собой. Она любила показывать ему свои книжки. Он смотрел картинки, а она рассказывала ему про Веру и Королевство. Мальчик сидел, терпеливо слушая историю Керлиса Неверного, обреченного на вечную погибель за то, что он отверг наставления Ушедших, пока она не умолкла достаточно надолго, чтобы он успел задать вопрос:

– Матушка, а отчего отец не правит свой меч?

Она остановилась на середине страницы, не глядя на сына. Молчание затянулось, и Ваэлин уже подумал было, что матушка решила перенять отцовское обыкновение просто не слышать его вопросов. Он хотел было извиниться и спросить разрешения уйти, когда она сказала:

– Это меч, который твой отец получил, вступив в королевское войско. Он много лет сражался им, пока рождалось Королевство, и, когда война была окончена, король сделал его мечом Королевства. Вот почему ты носишь имя Ваэлин Аль-Сорна, а не просто Ваэлин Сорна. Отметины на клинке – это история того, как твой отец сделался тем, кем он стал. Потому он и оставил его как есть.

– Сорна, очнись! – рявканье Соллиса вернуло его к действительности. – Так, крысья морда, ты будешь первым! – сказал он Каэнису, жестом приказав хрупкому мальчишке встать напротив себя. – Я буду нападать, вы обороняться. И так до тех пор, пока кто-то из вас не отразит удар.

А потом Соллис как будто расплылся – движение его было так стремительно, что и не уследишь, – его меч вылетел вперед и ударил Каэниса прямо в грудь прежде, чем тот успел хотя бы поднять свой меч. Мальчик растянулся на земле.

– Позор, Низа! – коротко бросил Соллис. – Теперь ты – как тебя там? Дентос.

Дентос был остролицый долговязый парнишка с жидкими волосами. Говорил он с густым западно-ренфаэльским выговором, который Соллис находил, мягко говоря, малоприятным.

– Дерешься ты не лучше, чем говоришь! – заметил он после того, как его ясеневый клинок стукнулся о ребра Дентоса, и тот, задыхаясь, рухнул наземь. – Джешуа, ты следующий!

Баркусу удалось увернуться от первого молниеносного выпада, но его ответный взмах не попал по мечу наставника, и он рухнул от удара, подсекшего ему ноги.

Следующие двое мальчишек быстро сменили друг друга, так же, как и Норта, хотя тому почти удалось увернуться от выпада – что, впрочем, не произвело на Соллиса особого впечатления.

– Этого маловато будет!

Он обернулся к Ваэлину:

– Давай покончим с этим, Сорна.

Ваэлин встал напротив Соллиса и стал ждать. Соллис встретился с ним взглядом – холодным взглядом, требующим внимания, бледные глаза приковывают к месту… Ваэлин ни о чем не думал, он просто сделал: шагнул в сторону, вскинул меч, и его клинок с громким треском отразил выпад Соллиса.

Ваэлин отступил назад, держа меч наготове для нового удара. Стараясь не обращать внимания на ошеломленное молчание остальных, думая только о следующей атаке мастера Соллиса – тот наверняка почувствовал себя униженным и разозлился… Но атаки не последовало. Мастер Соллис просто убрал свой деревянный меч и велел им собирать вещи и идти за ним в трапезную. Ваэлин опасливо наблюдал за ним, пока они шли через тренировочное поле и через двор, высматривая внезапное напряжение, предвещающее новый удар розгой. Но Соллис оставался мрачен и невозмутим. Ваэлину просто не верилось, что наставник проглотит обиду как ни в чем не бывало, и мальчик пообещал себе держаться начеку, чтобы неизбежное наказание не застигло его врасплох.

* * *

Обед их несколько удивил. В трапезной было полно мальчишек, и там царил гомон голосов, болтающих обо всякой ерунде, как то свойственно юношеству. За столы садились по возрасту, так что самые младшие сидели ближе к двери, там, где сильнее всего тянуло сквозняком, старшие же – в дальнем конце зала, ближе к столу мастеров. Мастеров было всего около тридцати – мужчины с суровым взглядом, в большинстве своем молчаливые, многие в шрамах, некоторые – с багровыми следами ожогов. У одного, который сидел на краю стола и спокойно ел свой хлеб с сыром, как будто весь скальп был содран с головы. Только мастер Греалин выглядел жизнерадостным и хохотал от души, сжимая в кулаке куриную ножку. Прочие мастера либо не обращали на него внимания, либо вежливо кивали в ответ на все шуточки, которые он отпускал.

Мастер Соллис подвел их к столу, ближайшему к двери, и велел садиться. За столом уже сидели группки мальчишек примерно их возраста. Те прибыли на несколько недель раньше и уже некоторое время занимались под руководством других наставников. Ваэлин обратил внимание, что некоторые смотрели на них свысока и с насмешкой, ухмыляясь и подталкивая друг друга, и ему это совсем не понравилось.

– Можете разговаривать свободно, – сказал им Соллис. – Ешьте сколько хотите, но не швыряйтесь едой. У вас час времени.

Потом наклонился и тихо сказал Ваэлину:

– Будешь драться – костей не ломать.

И с этими словами он удалился, чтобы присоединиться к остальным мастерам.

Стол ломился от блюд с жареной курицей, с пирожками, с фруктами, с хлебом, с сыром, даже со сладкими булками. Это пиршество представляло собой резкий контраст с суровым аскетизмом, который Ваэлин до сих пор видел здесь повсюду. Прежде ему всего раз случалось видеть так много еды в одном месте – это было в королевском дворце, и ему тогда почти ничего есть не разрешили. Поначалу они сидели молча, отчасти ошеломленные таким количеством яств, но в первую очередь просто от смущения: в конце концов, они тут были новичками.

– А как ты это сделал?

Ваэлин поднял глаза и обнаружил, что это Баркус, плотный нильсаэлец, обращается к нему из-за горы разделяющих их печений.

– Что?

– Ну, как ты сумел отразить удар?

Другие мальчишки пристально смотрели на него. Норта промокал салфеткой губу, рассеченную ударом Соллиса. Ваэлин не мог понять, завидуют они или злятся на него.

– Все дело в его глазах, – сказал он, потянулся за кувшином с водой и плеснул себе в простой оловянный кубок, стоящий рядом с его тарелкой.

– А что у него с глазами? – спросил Дентос. Он взял булочку и откусывал ее большими кусками. Когда он говорил, с губ у него фонтаном летели крошки. – Ты чо хочешь сказать, ты видел там Тьму?

Норта расхохотался, Баркус тоже, но остальные мальчишки, похоже, похолодели – все, кроме Каэниса, который положил себе немного курицы с картошкой и всецело сосредоточился на еде, как будто не обращая внимания на разговор.

Ваэлин заерзал на сиденье. Ему не нравилось быть в центре внимания.

– Он сковывает тебя взглядом, – пояснил он. – Он пялится на тебя, ты пялишься в ответ, застываешь на месте, и тут он атакует, пока ты еще соображаешь, что он задумал. Не смотрите ему в глаза, смотрите на ноги и на меч.

Баркус укусил яблоко и хмыкнул.

– Знаете, а он прав. Я так и подумал, что он пытается меня загипнотизировать.

– Что значит «загипнотизировать»? – спросил Дентос.

– Это похоже на магию, но на самом деле это просто фокус, – ответил Баркус. – В прошлом году на летней ярмарке был дядька, который заставлял людей думать, будто они свиньи. Они у него рыли носом землю, хрюкали и валялись в навозе.

– Как?!

– Не знаю. Это какой-то фокус. Он махал у них перед носом какой-то штучкой и что-то им шептал, а потом они делали все, что он им скажет.

– А как ты думаешь, мастер Соллис так может? – спросил Дженнис, мальчик, про которого Соллис сказал, что он похож на осла.

– О Вера, да кто его знает? Я слыхал, орденские мастера знают много Темных штучек, особенно в Шестом ордене.

Баркус придирчиво осмотрел куриную ножку и откусил большой кусок.

– Похоже, они и в готовке разбираются неплохо. Они заставляют нас спать на соломе и лупят с утра до вечера, но зато кормят от пуза.

– Ага, – согласился Дентос. – Совсем как собаку дяди Сима.

Все недоумевающе умолкли.

– Собаку дяди Сима? – переспросил Норта.

Дентос кивнул, деловито жуя пирожок.

– Ворчуна. Лучший бойцовый пес во всех западных графствах! Одержал десять побед, пока ему не разорвали глотку прошлой зимой. Уж как дядя Сим его любил! У него своих ребят было четверо, от трех разных баб, заметьте, но собаку эту он любил больше всех, и кормил Ворчуна раньше, чем любого из детей. И куски ему доставались самые лучшие, заметьте. Ребятам, бывало, похлебки нальет, а пса чистым мясом кормит!

Он криво усмехнулся.

– Старый паскудник.

Норта ничего не понял.

– Ну и при чем тут это? Какая разница, чем какой-то ренфаэльский мужик кормит свою собаку?

– Чтобы он лучше дрался, – объяснил Ваэлин. – От сытной еды вырастают сильные мышцы. Поэтому боевых коней кормят отборной пшеницей и овсом и на пастбище не выгоняют.

Он кивнул на еду на столе.

– Чем лучше нас будут кормить, тем лучше мы будем сражаться.

Он посмотрел Норте в глаза.

– И тебе, пожалуй, не стоит обзывать его «мужиком». Мы тут все мужики.

Норта холодно уставился на него в ответ.

– Ты не имеешь права тут верховодить, Аль-Сорна. Может, твой отец и владыка битв, но…

– У меня нет отца. И у тебя тоже.

Ваэлин взял булочку, в животе у него урчало.

– С этим покончено.

Они умолкли, сосредоточившись на еде. Вскоре за одним из столов завязалась драка, тарелки с едой полетели во все стороны, замелькали кулаки и ноги. Некоторые мальчишки тотчас ввязались в драку, другие сбежались посмотреть, подначивая дерущихся, большинство остались сидеть на своих местах, некоторые даже не смотрели в ту сторону. Драка продолжалась несколько минут, пока, наконец, один из мастеров, крупный человек с содранным скальпом, не подошел ее разнять, угрюмо и умело размахивая увесистой палкой. Мальчишек, которые были в самой гуще свалки, осмотрели на предмет серьезных увечий, утерли разбитые носы и губы и отправили обратно за стол. Одного избили до потери сознания, и двоим мальчишкам было велено отнести его в лазарет. Вскоре трапезная вновь заполнилась гулом голосов, как будто ничего и не случилось.

– Интересно, много ли битв нам придется повидать? – сказал Баркус.

– Цельную кучу, – ответил Дентос. – Ты же слышал, чего говорил толстый мастер.

– А говорят, войны в Королевстве – дело минувшее, – сказал Каэнис. Он впервые подал голос, и как будто опасался высказывать свое мнение. – Может быть, нам вовсе и не придется участвовать в битвах.

– Войнам конца не будет, – сказал Ваэлин. Так говорила его матушка – точнее, она кричала это отцу во время очередной ссоры. Это было до того, как отец уехал в последний раз, до того, как она заболела. Поутру приехал королевский гонец с запечатанным письмом. Отец его прочел и принялся собирать оружие, и велел конюху седлать его лучшего боевого коня. Мать Ваэлина расплакалась, и они с отцом ушли в ее гостиную, чтобы не ссориться при Ваэлине. Слов отца он не слышал – тот говорил тихо, пытаясь успокоить матушку. Но она ничего и слышать не желала.

– Вернешься – в спальню ко мне не приходи! – бросила она. – От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!

Отец сказал что-то еще, все тем же примирительным тоном.

– Ты и в прошлый раз так говорил! И в позапрошлый! – отвечала матушка. – И скажешь это еще и еще раз. Этим войнам не будет конца!

А потом она снова расплакалась, и в доме воцарилась тишина до тех пор, пока отец не вышел от нее. Он мимоходом погладил Ваэлина по голове и сел на приготовленного для него коня. Когда он вернулся, четыре долгих месяца спустя, Ваэлин заметил, что родители спят в разных комнатах.

После трапезы настало время службы. Блюда и тарелки унесли прочь, и все сидели молча, пока аспект зачитывал догматы Веры – отчетливым, звонким голосом, разносящимся по всему залу. Невзирая на мрачное настроение, Ваэлин обнаружил, что слова аспекта, как ни странно, воодушевили его: они напомнили ему о матушке и о силе ее Веры, от которой она ни разу не отступилась за все время своей долгой болезни. Ваэлин мимоходом спросил себя, отправили бы его сюда, если бы она была жива – и абсолютно уверенно ответил, что она бы этого нипочем не допустила.

Завершив чтение, аспект велел им предаться молчаливым размышлениям и возблагодарить Ушедших за их благодеяния. Ваэлин обратился к матери, сказав ей, как он ее любит, и попросил не оставлять его в грядущих испытаниях. Он с трудом сдержал слезы.

* * *

Похоже, первым правилом орденом было, что самым младшим всегда достается самая противная работа. А потому после службы Соллис отвел их в конюшню, где они четыре часа выгребали навоз. Потом пришлось возить этот навоз в тачках на компостные кучи в огородах мастера Сментиля. Сментиль был очень высокий человек, который, похоже, не умел говорить и объяснял им, что от них требуется, лихорадочно размахивая перепачканными в земле руками и издавая странное, гортанное мычание, с помощью которого он давал понять, правильно они делают или нет. С Соллисом Сментиль общался иначе: с помощью сложной системы жестов, которые Соллис, похоже, понимал с ходу. Огороды были огромные: они занимали не меньше гектара земли за стенами и состояли из длинных ровных грядок с капустой, репой и прочими овощами. Там же был маленький садик, обнесенный каменной стеной. Поскольку на дворе был конец зимы, мастер как раз обрезал деревья, и одним из дел, которые поручили мальчишкам, было собрать обрезанные ветки на растопку.

Волоча корзины с растопкой в цитадель, Ваэлин решился задать мастеру Соллису вопрос:

– Мастер, а почему мастер Сментиль не говорит?

Он был готов получить в ответ удар розгой, но Соллис лишь косо взглянул на него. Они еще некоторое время шли молча, прежде чем Соллис ответил:

– Лонаки отрезали ему язык.

Ваэлин невольно содрогнулся. О лонаках он слышал – о них все слышали. Минимум один меч из коллекции его отца был привезен с войны с лонаками. Это были дикие люди, которые жили в горах далеко на севере и частенько совершали набеги на хутора и деревни Ренфаэля, грабя, насилуя и убивая с веселой свирепостью. Иногда их называли «люди-волки», потому что, по рассказам, у них росла шерсть и клыки, и они пожирали плоть своих врагов.

– А почему же он еще жив, мастер? – спросил Дентос. – Мой дядя Тэм воевал с лонаками, так он рассказывал, что они пленных живыми не выпускают.

На Дентоса Соллис посмотрел куда более косо, чем на Ваэлина.

– Он бежал. Он отважен и находчив, орден может гордиться им. Ну, довольно болтать!

Он хлестнул Норту розгой по ногам.

– Не волочи ноги, Сендаль!

После хозяйственных работ снова настал черед упражнений с мечом. На этот раз Соллис исполнял последовательность движений, а они должны были повторять за ним. Если кто-то ошибался, он заставлял их со всех ног бегать вокруг поля. Поначалу они только и делали, что ошибались, и им пришлось порядком побегать, но под конец правильно у них получалось уже чаще, чем неправильно.

Соллис объявил отбой, когда небо начало темнеть. Они вернулись в трапезную и поужинали хлебом с молоком. Разговоров было почти не слышно: все слишком устали. Баркус отпустил несколько шуточек, Дентос рассказал еще одну байку про своего очередного дядюшку, но никто особо не слушал. После ужина Соллис заставил их бегом подняться по лестнице в спальню и выстроил их, запыхавшихся, усталых, изнемогающих.

– Ваш первый день в ордене подошел к концу, – сказал он им. – Согласно уставу ордена, утром вы можете уйти, если хотите. Дальше будет только тяжелее, так что подумайте хорошенько.

И оставил их одних отдуваться при свете свечи и думать о завтрашнем утре.

– Как вы думаете, тут яйца на завтрак дают? – спросил Дентос.

Позднее, когда Ваэлин ворочался на своей соломенной постели, он обнаружил, что не может заснуть, несмотря на усталость. Баркус храпел, но уснуть мешало не это. Его мысли были поглощены колоссальной переменой, которая произошла в его жизни всего за один день. Отец отказался от него, сунул его в это место, где бьют и учат умирать. Очевидно, что отец ненавидит его, желает, чтобы это напоминание об умершей жене не попадалось ему на глаза. Что ж, он тоже умеет ненавидеть. Ненавидеть нетрудно, ненависть поможет ему выстоять, если любви матери окажется недостаточно. «Верность – наша сила»! Он беззвучно, насмешливо фыркнул. «Пусть верность будет твоей силой, отец. А моей – ненависть к тебе!»

Кто-то плакал в темноте, роняя слезы на соломенную подушку. Кто это был – Норта? Дентос? Каэнис? Не поймешь. Всхлипывания звучали заброшенным, бесконечно одиноким контрапунктом к размеренному, похожему на скрип пилы храпу Баркуса. Ваэлину тоже захотелось расплакаться, захотелось пролить слезы и упиться жалостью к себе. Но слез не было. Он лежал без сна, беспокойно ворочался, сердце так отчаянно колотилось от сменяющих друг друга приступов ненависти и гнева, что мальчик подумал, будто оно вот-вот прорвет ребра. Его охватил ужас, от ужаса сердце заколотилось еще отчаяннее, на лбу выступил пот, грудь залило потом… Это было кошмарно, невыносимо, надо выйти отсюда, убраться отсюда подальше…

«Ваэлин!»

Голос. Имя, произнесенное во тьме. Отчетливо, четко, как наяву. Сердцебиение тут же успокоилось, он сел, обводя взглядом темную комнату. Страха не было – голос был ему знаком. Голос его матери. Ее тень явилась к нему, явилась утешить его, утешить и спасти.

Больше она не появлялась, хотя он напрягал слух в течение часа. Больше он ничего не слышал. Но Ваэлин знал, что не ошибся. Она приходила.

Он улегся на неудобный колючий тюфяк, и усталость наконец взяла над ним верх. Плач утих, и даже Баркус стал храпеть потише. Ваэлин погрузился в безмятежный сон без видений.

Глава вторая

Ваэлин провел в ордене год к тому времени, как он впервые убил человека. Год жестоких уроков, преподанных жестокими наставниками, год суровых, монотонных, бесконечных трудов. Они просыпались в пятом часу и брались за меч – часами они рубили своими деревянными клинками столбы на тренировочном поле, пытались отражать удары мастера Соллиса и повторяли все усложняющиеся последовательности блоков и ударов, которым он их учил. Ваэлин по-прежнему успешнее всех парировал удары Соллиса, однако мастер часто находил способ обойти его защиту, и тогда мальчик летел на землю, ушибленный и расстроенный. Урок не позволять сковывать себя взглядом Ваэлин заучил твердо, но у Соллиса в запасе было много других уловок.

Фельдриан был полностью посвящен работе с мечом, но ильдриан был днем лука, когда мастер Чекрин, мускулистый и нешумный нильсаэлец, ставил их к мишеням, стрелять из маленьких, рассчитанных на детскую руку боевых луков.

– Ритм, мальчики, главное – поймать ритм, – говорил он. – Наложить – натянуть – спустить, наложить – натянуть – спустить…

Стрельба из лука давалась Ваэлину с трудом. Ему трудно было натягивать лук, трудно было целиться, тетива сбивала кончики пальцев, руки ныли от растущих мышц. Его стрелы часто попадали в край мишени или вовсе пролетали мимо. Ваэлин начинал страшиться того дня, когда ему предстояло выдержать испытание луком: всадить четыре стрелы в яблочко с расстояния в двадцать шагов, за время, пока оброненный платок падает на землю. Ему казалось, что это невозможно.

Дентос быстро выбился в лучшие стрелки: его стрелы редко промахивались мимо яблочка.

– Тебе уже доводилось этим заниматься, а, малый? – спросил у него мастер Чекрин.

– Да, мастер. Меня дядя Дрельт учил, он, бывало, браконьерствовал в лесах владыки фьефа, пока ему пальцы не отрубили.

К негодованию Ваэлина, вторым после Дентоса оказался Норта: его стрелы попадали в яблочко с завидной регулярностью. Напряжение между ними нарастало начиная с самого первого обеда, и надменность белобрысого парнишки дела не улучшала. Норта насмехался над другими ребятами, когда у них что-то не выходило, обычно за глаза, и постоянно говорил о своей семье, чего никто другой не делал. Норта говорил о землях своей семьи, об их многочисленных домах, о тех днях, которые он проводил с отцом на охоте или катаясь верхом. Он уверял, будто его отец – первый министр короля. Это отец научил его стрелять из лука – длинного тисового лука, вроде тех, из каких стреляют кумбраэльцы, не такого, как их составные боевые луки, сделанные из рога и ясеня. Норта считал, что длинный лук лучше составного – помимо всего прочего, так утверждал его отец. Отец Норты, похоже, разбирался во всем на свете.

Оприан был днем посоха. Посоху их учил мастер Хаунлин, тот обожженный человек, которого Ваэлин первым увидел тогда в трапезной. Они сражались друг с другом на деревянных посохах в четыре фута длиной. Позднее эти посохи сменятся пятифутовыми алебардами, которыми воины ордена сражались в тесном строю. Хаунлин был человек веселый, улыбчивый, любитель песен. Он часто что-нибудь напевал или декламировал, пока они упражнялись, – в основном солдатские песни или какие-нибудь любовные баллады. Пел он на удивление верно и звонко, напоминая Ваэлину менестреля, которого он видел при дворе.

Посохом Ваэлин овладел быстро: ему нравилось, как он свистит, когда им размахиваешь, нравилось, как посох ложится в руку. Временами посох нравился ему даже больше меча: с ним было легче управляться, и выглядел он как-то надежнее. Еще сильнее Ваэлин полюбил посох, когда обнаружилось, что Норте это искусство не дается совсем. Посох Норты то и дело вылетал у него из рук, выбитый ударом противника, и мальчик постоянно сосал отшибленные пальцы.

Кигриан был днем, который они сразу невзлюбили: в этот день им приходилось работать на конюшне, часами выгребая навоз, уворачиваясь от подкованных копыт и крепких конских зубов, а потом еще чистить бесчисленные предметы сбруи, развешанные по стенам. В конюшне распоряжался мастер Ренсиаль, питавший такое пристрастие к розге, что мастер Соллис по сравнению с ним выглядел довольно сдержанным. «Я сказал, начисть его, а не намажь, недоумок!» – шипел он на Каэниса, и его розга оставляла багровые рубцы на шее мальчика, который пытался втереть полировочную мазь в стремя. Насколько Ренсиаль был жесток с мальчишками, настолько же он был ласков с лошадьми. С ними он говорил шепотом, ласково поглаживая им бока. Отвращение Ваэлина к этому человеку слегка умерялось пустотой, которую он видел в его глазах. Мастер Ренсиаль любил лошадей больше, чем людей, руки у него постоянно подергивались, и он часто останавливался на середине своей тирады и уходил прочь, что-то бормоча себе под нос. По глазам было видно все: мастер Ренсиаль был безумен.

Ретриан сделался самым любимым днем для большинства мальчишек: это был день, когда мастер Хутрил учил их выживать в глуши. Он уводил их в долгие походы по лесам и холмам, показывал, какие растения можно есть, а из каких можно сделать яд для стрел. Они учились разводить костер без кремня и ловить силками кроликов и зайцев. Они часами лежали в подлеске, пытаясь остаться незамеченными, пока Хутрил их выслеживал: обычно он находил их за несколько минут. Ваэлину, как правило, удавалось скрываться дольше всех остальных, за исключением Каэниса. Из всех мальчишек, даже тех, кто вырос среди лесов и полей, Каэнис оказался самым приспособленным к жизни в глуши, а в особенности к искусству следопыта. Иногда они оставались ночевать в лесу, и тогда Каэнис неизменно возвращался с добычей первым.

Мастер Хутрил был одним из немногих наставников, кто никогда не прибегал к розге, однако наказать он тоже мог сурово: как-то раз он пустил Норту с Ваэлином бегать без штанов по крапиве за то, что повздорили о том, как лучше ставить силок. Говорил Хутрил негромко, но уверенно, и редко произносил больше слов, чем это было необходимо. Он, похоже, предпочитал язык жестов, которым пользовались некоторые мастера. Этот язык был похож на тот, с помощью которого безъязыкий мастер Сментиль общался с Соллисом, но он был менее сложный и им пользовались, когда поблизости враг или добыча. Ваэлин научился ему быстро, Баркус тоже, но Каэнис, казалось, впитал его мгновенно: его тонкие пальцы воспроизводили замысловатые жесты со сверхъестественной точностью.

Невзирая на то что Каэнис оказался самым способным, мастер Хутрил почему-то держался с ним отчужденно и хвалил его редко, если вообще хвалил. Иногда, во время ночных походов, Ваэлин ловил Хутрила на том, что мастер наблюдает за Каэнисом с другого конца лагеря. Но понять, о чем он думает, при свете костра было невозможно.

Хельдриан был самым тяжелым днем: они часами бегали по тренировочному полю, держа в каждой руке по увесистому камню, переплывали ледяную реку и учились сражаться без оружия у мастера Интриса, невысокого и плотного, но стремительного, как молния, человека с переломанным носом и несколькими выбитыми зубами. Интрис преподавал им секреты ударов руками и ногами, учил доворачивать кулак в последнее мгновение, учил выносить колено вверх перед прямым ударом ногой, блокировать удары, ставить подножки и бросать противника через плечо. Хельдриан доставлял удовольствие немногим: после этого дня все чувствовали себя слишком избитыми и измученными, чтобы радоваться вечерней трапезе. Одному только Баркусу это нравилось: его массивная туша хорошо была приспособлена к тому, чтобы гасить удары, он казался невосприимчивым к боли, и стоять с ним в паре не нравилось никому.

Эльтриан, по идее, был предназначен для отдыха и религиозных обрядов, однако для младших мальчишек это был день нудной и утомительной работы в прачечной или на кухне. Если повезет, мастер Сментиль брал их к себе, помогать в саду – там, на худой конец, можно было спереть пару яблок. Вечером их ждала дополнительная служба и наставления в основах Веры, ибо этот день был посвящен Вере, а потом – целый час безмолвной медитации, когда они сидели, склонив головы и погрузившись в собственные думы или же уступая неодолимой потребности в сне. Последнее было опасно: мальчика, которого застукают спящим, беспощадно лупили и отправляли на всю ночь дежурить на стене без плаща.

Для Ваэлина любимым временем каждого дня был час перед тушением огней. Вся дисциплина развеивалась, мальчишки болтали, орали и бесились. Дентос рассказывал очередные байки про своих дядюшек, Баркус смешил их своими шуточками или удивительно похоже изображал мастеров, Каэнис, обычно молчаливый, рассказывал какое-нибудь старинное предание – он знал их тысячу, если не больше, – пока они упражнялись в языке жестов или отрабатывали удары мечом. Ваэлин мало-помалу привык проводить больше времени с Каэнисом, чем с остальными – хрупкий, сдержанный и умный мальчик отдаленно напоминал ему мать. Каэниса его внимание удивляло, но в то же время радовало. Ваэлин подозревал, что до ордена его жизнь была довольно одинокой: Каэнис явно не привык иметь дело с другими мальчиками. Впрочем, о своей прежней жизни они не распространялись, в отличие от Норты, который так и не избавился от этой привычки, невзирая на то что другие мальчишки злились, а наставники время от времени лупили его за это. «У вас нет семьи, кроме ордена». Теперь Ваэлин видел, что аспект был прав: они действительно стали одной семьей, у них не было никого, кроме друг друга.

* * *

Первое испытание ждало их в месяце сантерине, почти через год после того, как Ваэлина оставили у ворот: испытание бегом. Им почти не рассказывали о том, что их ждет, кроме того, что после этого теста каждый год отсеивается больше ребят, чем после любого другого. Их выгнали во двор вместе с другими мальчишками того же возраста, всего около двух сотен. Им было велено взять с собой лук, колчан со стрелами, охотничий нож, флягу с водой и ничего больше.

Для начала аспект повторил с ними «Катехизис Веры», а потом сообщил им, что их ждет:

– Во время испытания бегом мы выясняем, кто из вас воистину достоин служить ордену. Вам выпала честь служить Вере в течение года, но в Шестом ордене никакая честь не дается незаслуженно. Вас увезут на лодке вверх по реке и высадят на берег в разных местах. Вы должны будете вернуться сюда к полуночи. Всем, кто не сумеет дойти вовремя, будет дозволено оставить себе свое оружие, и они получат по три золотых кроны.

Он кивнул мастерам и удалился. Ваэлин ощущал царящие вокруг страх и неуверенность, но сам их не разделял. Он выдержит испытание. Не может не выдержать. Ему же некуда идти.

– К реке, бегом! – рявкнул Соллис. – Не отставать! Поживей, Сендаль, тут тебе не бальный зал!

У берега ждали три баржи: просторные плоскодонные лодки с черным корпусом, под красными холщовыми парусами. Такие баржи можно было часто видеть в устье реки Корвиен: они развозили по побережью уголь с южных копей, питая неисчислимое множество печей Варинсхолда. Лодочники были отдельной кастой: они носили черные платки на шее и серебряную серьгу в левом ухе и славились как выпивохи и задиры, когда не за работой. Многие из азраэльских матушек пугали непослушных дочек: «Гляди, будь хорошей девочкой, а не то за лодочника выйдешь!»

Соллис перекинулся несколькими словами с хозяином их баржи, жилистым дядькой, с подозрением косившимся на толпу молчаливых мальчишек, вручил ему кошелек с монетами и рявкнул им, чтобы они поднимались на борт и собирались в центре палубы.

– И ничего там не трогать, недоумки!

– А я никогда еще на море не был, – заметил Дентос, когда они уселись на жесткие доски палубы.

– Это не море, – сообщил ему Норта. – Это река.

– Вот мой дядя Джимнос ушел в море, – продолжал Дентос, не обращая внимания на Норту, как и большинство из них. – А назад так и не вернулся. Маманя говорила, его кит сожрал.

– А кто такой «кит»? – спросил Микель, пухлый парнишка-ренфаэлец, который ухитрился сохранить лишний жирок, несмотря на месяцы изнурительных тренировок.

– Зверь такой огромный, в море живет, – ответил Каэнис. Он обычно знал ответы на большинство вопросов. Он ткнул Дентоса в бок: – И людей он не ест. Твоего дядю, наверное, акула сожрала, некоторые из них действительно вырастают огромные, с кита ростом.

– А тебе-то откуда знать? – фыркнул Норта, как обычно, когда Каэнис осмеливался высказать свое мнение. – Ты их видел, что ли?

– Видел.

Норта вспыхнул и умолк, ковыряя охотничьим ножом отошедшую щепку на палубе.

– А когда, Каэнис? – спросил Ваэлин у друга. – Когда ты видел акул?

Каэнис слегка улыбнулся, что с ним бывало редко.

– Около года назад, на Эринейском море. Мой… в общем, меня как-то раз взяли на море. Я видел множество существ, которые живут в море: и тюленей, и косаток, и рыб столько, что и не перечесть. И акул тоже. Одна подплыла к самому нашему кораблю. В ней было футов тридцать от носа до хвоста. Один моряк сказал, что они питаются косатками и китами, а то и людьми, если кому не посчастливится свалиться в воду, когда они поблизости. Рассказывают даже, что они таранят корабли, чтобы их потопить, и потом съедают команду.

Норта пренебрежительно хмыкнул, но остальные слушали как завороженные.

– А пиратов ты видел? – с жаром спросил Дентос. – Говорят, Эринейское море ими так и кишит!

Каэнис покачал головой:

– Пиратов не видел. Со времен войны они не тревожат корабли нашего Королевства.

– Какой войны? – спросил Баркус.

– Мельденейской, той, про которую мастер Греалин все время рассказывает. Король отправил флот и сжег самый большой мельденейский город, а в Эринейском море пираты же все мельденейцы, вот они и поняли, что с нами лучше не связываться.

– Может, тогда разумнее было бы сжечь их флот? – задумчиво спросил Баркус. – Тогда бы вообще пиратов не было…

– Кораблей они всегда новых понастроить могут, – сказал Ваэлин. – А сожженный город остается в воспоминаниях, которые переходят от отца к сыну. Так они нас уж точно не забудут.

– А можно было еще просто перебить их всех, – угрюмо предложил Норта. – Не будет пиратов – не будет и пиратства.

Откуда ни возьмись, свистнула розга мастера Соллиса и огрела Норту по руке, заставив выпустить нож, по-прежнему воткнутый в палубу.

– Сендаль, я сказал ничего не трогать!

Он перевел взгляд на Каэниса.

– А ты, Низа, стало быть, путешественник?

Каэнис потупился.

– Я только раз путешествовал, мастер.

– В самом деле? И далеко ли ты побывал?

– На острове Венсель. Мой… э-э… один из пассажиров ездил туда по делу.

Соллис хмыкнул, наклонился, выдернул из палубы нож Норты и бросил его мальчику.

– Убери в ножны, пижон! Он тебе понадобится острым, и очень скоро.

– А вы там бывали, мастер? – спросил у него Ваэлин. Ваэлин был единственным, кто решался о чем-то спрашивать у Соллиса, рискуя получить взбучку. Соллис мог отлупить – или рассказать что-то интересное. И никогда не угадаешь заранее, чем кончится дело, пока не задашь вопрос. – Вы там были, когда сожгли мельденейский город?

Соллис посмотрел на него, Ваэлин встретился взглядом с его светлыми глазами. В глазах был вопрос, пытливость. Ваэлин впервые догадался, что Соллис думает, будто ему известно больше, чем на самом деле – думает, будто отец много ему рассказывал о своих сражениях и что Ваэлин нарочно пытается его задеть своими вопросами.

– Нет, – ответил Соллис. – Я тогда был на северной границе. Вот мастер Греалин наверняка сможет ответить тебе на любые вопросы о той войне.

Он отошел и стегнул другого мальчишку, чья рука уже тянулась к бухте каната.

* * *

Баржи поплыли на север, вдоль длинной излучины реки. Ваэлин рассчитывал просто вернуться к Дому ордена по берегу, но об этом нечего было и думать: путь вышел бы слишком долгим. Если он хочет вернуться вовремя, идти придется через лес. Он опасливо смотрел на темную массу деревьев. Хотя уроки мастера Хутрила приучили их к лесам, мысль о том, чтобы идти через чащобу вслепую, все равно была неприятной. Ваэлин знал, как легко мальчику заблудиться в лесу и ходить кругами несколько часов напролет.

– Иди на юг, – шепнул Каэнис ему в самое ухо. – Спиной к Северной звезде. Иди на юг, пока не выйдешь к реке, и ступай вдоль берега, пока не увидишь пристань. Тогда тебе придется переплыть реку.

Ваэлин взглянул на него и увидел, что Каэнис беззаботно глазеет на небо, как будто ничего и не говорил. Оглядевшись и увидев скучающие лица однокашников, Ваэлин понял, что они не слышали этого совета. Каэнис был готов помочь ему – но не остальным.

После трех часов плавания мальчишек начали одного за другим спускать за борт, без особых церемоний. Соллис просто выбирал мальчишку наугад и приказывал ему прыгать в воду и плыть к берегу. Из их группы первым отправился за борт Дентос.

– Увидимся в Доме, Дентос! – подбодрил его Ваэлин.

Дентос, в кои-то веки молчаливый, слабо улыбнулся в ответ, закинул лук за плечо и сиганул через борт в реку. Он быстро выплыл на берег, остановился, чтобы отряхнуться от воды, и, коротко махнув рукой, скрылся в лесу. Следующим был Баркус – он напоказ побалансировал на бортике и задом наперед кувырнулся в реку. Несколько мальчишек одобрительно захлопали. Микель пошел следом, но не без опаски.

– Мастер, а я, наверно, так далеко не доплыву… – запинаясь, выдавил он, глядя на темные воды реки.

– Тогда постарайся утонуть без шума, – сказал Соллис и вытолкнул его за борт. Микель шумно плюхнулся в реку и ушел под воду, казалось, на целую вечность. Все вздохнули с облегчением, увидев, как он вынырнул на некотором расстоянии от них, отфыркиваясь и размахивая руками. Наконец Микель собрался с духом и погреб к берегу.

Каэнис был следующим. Ваэлин пожелал ему удачи, Каэнис кивнул и молча прыгнул за борт. Вскоре после него отправился Норта. Он явно не без труда сдерживал страх и сказал Соллису:

– Мастер, если я не вернусь, я бы хотел, чтобы моему отцу дали знать…

– У тебя нет отца, Сендаль. Прыгай.

Норта с трудом сдержал гневный ответ, взобрался на борт и, секунду поколебавшись, нырнул.

– Сорна, твоя очередь.

Ваэлин гадал, имеет ли значение то, что он отправляется последним и, значит, идти ему придется дольше всех. Он подошел к борту, перекинув через плечо натянутый лук, и подтянул ремень колчана, чтобы тот не свалился с него в воде. Мальчик ухватился обеими руками за борт и приготовился прыгать в реку.

– Остальным не помогать, Сорна! – предупредил его Соллис. Другим мальчишкам он ничего подобного не говорил. – Думай о том, чтобы вернуться самому, а другие пусть сами о себе беспокоятся.

Ваэлин нахмурился:

– Простите, мастер?

– Ты все слышал. Что бы ни случилось, это их судьба, а не твоя.

И Соллис дернул головой в сторону реки.

– Вперед!

Было ясно, что больше он ничего не скажет, так что Ваэлин покрепче ухватился за бортик и перемахнул через него. Он упал в реку ногами вперед и окунулся в ледяную воду. Ваэлин поборол панику, на миг охватившую его, когда он ушел под воду с головой, потом забил ногами и всплыл на поверхность. Вырвавшись на воздух, он глубоко вдохнул и поплыл к берегу. Берег вдруг сделался куда дальше, чем казалось. К тому времени, как мальчик поднялся на ноги на каменистом берегу, баржи миновали его и ушли далеко вверх по течению. Ваэлину показалось, что мастер Соллис по-прежнему стоит у борта и смотрит ему вслед, но он не был уверен, так ли это.

Он скинул с плеча лук и пропустил тетиву между большим и указательным пальцами, чтобы отжать воду. Мастер Чекрин говорил, что от мокрой тетивы не больше проку, чем от безногой собаки. Мальчик осмотрел свои стрелы, убедился, что вода не просочилась под навощенную крышку колчана, и проверил, на месте ли нож. Выжал воду из волос и окинул взглядом лес, не видя ничего, кроме сплошной массы теней и листвы. Ваэлин знал, что сейчас он стоит лицом на юг, но собьется с направления, как только стемнеет. Для того чтобы последовать совету Каэниса и сориентироваться по Северной звезде, придется взобраться на дерево, и не раз, а в темноте это не так-то просто.

Хорошо еще, что испытание проводилось летом. И все же ему начинало становиться холодно в мокрой одежде. Мастер Хутрил их научил, что лучший способ высохнуть, не имея возможности развести огонь – это пуститься бегом. Тепло тела обратит всю воду в пар. Ваэлин направился вперед ровной трусцой, стараясь не ускоряться: он знал, что в ближайшие часы силы ему еще понадобятся. Вскоре его объял прохладный лесной сумрак, и мальчик поймал себя на том, что инстинктивно вглядывается в тени – привычка, которую он приобрел за многие часы охоты и скрадывания добычи. Ему пришли на ум слова мастера Хутрила: «Умный враг прячется в тени и сидит незаметно». Ваэлин подавил невольную дрожь и побежал дальше.

Бежал он в течение часа, все той же ровной трусцой, не обращая внимания на усиливающуюся боль в ногах. Вместо речной воды он вскоре взмок от пота, и ему перестало быть холодно. Ваэлин проверял направление, время от времени поглядывая на солнце, и боролся с ощущением, что время идет быстрее, чем должно бы. Мысль о том, что его могут вытолкать за ворота с горстью монет и идти будет некуда, одновременно ужасала и не укладывалась в голове. На миг он представил себе не менее кошмарное зрелище: как он является к отцовскому порогу, стискивая в кулачке свои жалкие монетки и умоляя пустить его домой. Ваэлин отмахнулся от этого видения и пустился дальше.

Одолев миль пять, он устроил привал: присел отдохнуть на поваленном дереве, отхлебнул из фляжки и перевел дух. Он думал о том, как там его товарищи: бегут вперед, так же, как он, или бредут, заблудившись в лесу? «Остальным не помогать». Что это было, предупреждение или угроза? Конечно, в лесу таилось немало опасностей, но ничего такого, что могло бы представлять серьезную угрозу для мальчиков из ордена, закаленных многомесячными тренировками.

Ваэлин поразмыслил об этом, ответа не нашел, заткнул фляжку и встал, по-прежнему окидывая взглядом тени… И застыл.

Всего в каких-то десяти ярдах от него сидел волк. Ярко-зеленые глаза наблюдали за мальчиком с безмолвным любопытством. Шкура у волка была серебристо-серая. Он был очень большой. Ваэлин никогда прежде не видел волка так близко – ему приходилось встречать лишь смутные тени, пробегающие мимо в утреннем тумане, и то очень редко – слишком близко тут было от города. Мальчика поразило, какой он огромный и какая силища в этих мышцах, что виднеются под мехом. Волк склонил голову набок, когда Ваэлин посмотрел ему в глаза. Страшно мальчику не было. Мастер Хутрил рассказывал им, что истории про волков, которые крадут младенцев и убивают мальчишек-пастухов, – это все сказки. «Не трогай волка, и он тебя не тронет», – говаривал наставник. Но все равно, волк был такой здоровенный, и глаза у него…

Волк сидел молча и неподвижно, слабый ветерок шевелил серебристо-серую массу меха, и Ваэлин ощутил, как в его мальчишеском сердце пробудилось какое-то новое чувство.

– Какой ты красивый! – шепотом сказал он волку.

Зверь исчез мгновенно: повернулся и прыгнул в гущу листвы так проворно, что и не уследишь. И все это почти беззвучно.

Ваэлин ощутил, как его губы раздвигаются в непривычной улыбке, и надежно сохранил воспоминание о волке в своем сердце: он знал, что никогда этого не забудет.

* * *

Лес назывался Урлиш: густая чаща в двадцать миль шириной и семьдесят миль длиной, тянущаяся от северных стен Варинсхолда до подножий гор на границах Ренфаэля. Поговаривали, что лес этот дорог королю, чем-то он пленил его душу. Рубить деревья в Урлише без королевского повеления запрещалось, и лишь тем семьям, что жили в его пределах на протяжении трех поколений, дозволено было там остаться. Из своих скудных сведений об истории Королевства Ваэлин знал, что один раз сюда приходила война: великая битва между ренфаэльцами и азраэльцами гремела среди деревьев день и ночь напролет. Азраэльцы победили, и владыка Ренфаэля вынужден был преклонить колено перед королем Янусом. Вот почему его наследники зовутся теперь владыками фьефа и вынуждены давать королю деньги и солдат, когда тот ни захочет. Это рассказала ему мать, когда поддалась на уговоры рассказать ему побольше об отцовских подвигах. Именно в той битве отец завоевал расположение короля и получил звание меча Королевства. В подробности мать не вдавалась, сказала просто, что его отец великий воин и сражался очень храбро.

Ваэлин поймал себя на том, что на бегу невольно обшаривает взглядом лесную подстилку, надеясь увидеть отблеск металла, отыскать какую-нибудь памятку о той битве: наконечник стрелы, а может, кинжал или даже меч. Он подумал, разрешит ли Соллис оставить находку себе, решил, что вряд ли, и уже принялся придумывать, куда бы ее можно было запрятать в Доме…

Трень!

Мальчик кувырнулся, перекатился, вскочил на ноги и спрятался за стволом дуба. Стрела прошелестела в папоротниках. Для такого мальчишки, как он, звон тетивы был недвусмысленным предупреждением. Ваэлин не без труда заставил колотящееся сердце успокоиться и напряг слух, ожидая дальнейших сигналов опасности.

Кто там, охотник? Может, его за оленя приняли? Но Ваэлин тотчас отмел эту мысль. Он не олень, любой охотник заметил бы разницу. Кто-то пытается его убить. Мальчик осознал, что сбросил с плеча лук и наложил тетиву – все это машинально. Он прислонился спиной к стволу и принялся ждать, вслушиваясь в звуки леса. Пусть лес подскажет, кто за ним охотится. «У природы есть голос, – говаривал Хутрил. – Научитесь его слышать, и тогда вы нипочем не заблудитесь и никто не сможет застать вас врасплох».

Ваэлин изо всех сил вслушивался в голос леса: вздохи ветра, шелест листвы, скрип сучьев. Птицы молчали. Значит, хищник поблизости. Может быть, это один человек, может быть, их несколько. Он застыл в ожидании хруста сучка под ногой или скрипа кожаной подошвы, которые выдали бы противника, но ничего слышно не было. Если враг и предпринимал что-то, он умел маскировать шум. Но у Ваэлина были и другие чувства, кроме слуха. Лес мог рассказать ему о многом. Мальчик прикрыл глаза и осторожно вдохнул через нос. «Ты не втягивай воздух, как свинья из корыта, – как-то раз объяснил ему Хутрил. – Дай носу время разобрать запахи. Не спеши».

Он предоставил носу делать свое дело, разбирать смешанные ароматы цветущих колокольчиков, гниющих растений, помета животных… и пота. Мужского пота. Ветер дул слева и нес с собой этот запах. Но определить, что делает лучник: выжидает или движется, – было невозможно.

Звук был слабый-слабый, всего лишь шорох ткани, но для Ваэлина он прозвучал, как крик. Он на корточках выпрыгнул из-за дуба, одним движением натянул лук и спустил стрелу и тотчас шмыгнул назад в укрытие. Наградой ему был короткий возглас боли и изумления.

Он на миг застыл. «Остаться или бежать?» Побуждение бежать было чрезвычайно сильно. Темные объятия леса внезапно сделались гостеприимным убежищем. Но он знал, что бежать нельзя. «Орден не отступает!» – говаривал Соллис.

Мальчик выглянул из-за дуба. Ему потребовалась целая секунда, чтобы разглядеть свою стрелу, оперенную перьями чайки: она торчала вертикально над ковром лесных папоротников примерно в пятнадцати ярдах от него. Ваэлин наложил на тетиву вторую стрелу и, припав к земле, принялся пробираться в ту сторону, непрерывно озираясь в поисках других врагов. Уши чутко вбирали голос леса, ноздри подергивались.

Мужчина был одет в грязные зеленые клетчатые штаны и тунику, в руке он сжимал ясеневый лук с наложенной на тетиву стрелой с вороньим пером. За спиной у него был меч, в сапоге нож, а Ваэлинова стрела торчала у него в шее. Он был совсем мертвый. Подступив ближе, Ваэлин увидел кровавое пятно, расползающееся от раны на горле. Крови было много. «В большую жилу попал, – понял Ваэлин. – А я-то думал, что плохо стреляю!»

Он пронзительно расхохотался, потом содрогнулся, и его затошнило. Он рухнул на четвереньки и принялся неудержимо блевать.

Далеко не сразу шок и тошнота отступили достаточно, чтобы он начал отчетливо соображать. Этот человек, этот мертвый человек, пытался его убить. Но почему?! Он его никогда прежде не видел. Может, это разбойник? Какой-нибудь бездомный головорез, который принял одинокого мальчишку за легкую добычу?

Он заставил себя снова посмотреть на убитого, обратил внимание на то, какие хорошие на нем башмаки, как пошита одежда. Поколебавшись, мальчик поднял правую руку мертвеца, безвольно лежащую на тетиве. Это была рука лучника: жесткие ладони и мозоли на кончиках первых двух пальцев. Этот человек зарабатывал на жизнь стрельбой из лука. Вряд ли простой разбойник мог быть так опытен и так хорошо одет.

В голову пришла внезапная тошнотворная мысль: «А вдруг это часть испытания?»

На миг Ваэлин в это почти поверил. Действительно, лучший способ отсеять мякину. Наводнить лес убийцами и посмотреть, кто выживет. «А уж сколько золотых монет они на этом сберегут!» И все же Ваэлин не мог заставить себя поверить в это по-настоящему. Орден жесток – но они не убийцы.

Тогда почему?

Мальчик покачал головой. Это была тайна, и он не сумеет разрешить ее, оставаясь здесь. А где один убийца, там могут оказаться и другие. Он вернется в Дом ордена и спросит совета у мастера Соллиса… если, конечно, выживет. Он поднялся на трясущиеся ноги, сплюнул последние остатки своего завтрака, в последний раз взглянул на убитого, подумал, не прихватить ли его меч или нож, но решил, что это будет ошибкой. Почему-то он подозревал, что ему, возможно, придется отрицать, что он знает об этом убийстве. Это заставило его призадуматься, не вытащить ли стрелу из горла убитого, но мальчик не мог себя заставить взяться за то, чтобы выдирать древко из мертвой плоти. Он ограничился тем, что обрезал своим охотничьим ножом конец древка с оперением: перья чайки были верным знаком, что этот человек убит членом ордена. Когда мальчик ухватился за стрелу и почувствовал, как она скребется обо что-то внутри, а потом принялся пилить древко и услышал влажный, чавкающий звук, его сызнова затошнило. Управился он быстро, но ему показалось, что это заняло целую вечность.

Обломок с оперением он сунул в карман и, пятясь, отошел подальше от трупа, затирая башмаком свои следы. Потом повернулся и побежал дальше. Ноги налились свинцом, и Ваэлин несколько раз споткнулся, прежде чем тело заново вспомнило гладкую, размашистую побежку, которой оно обучилось за месяцы тренировок. Безжизненные, безвольно расслабленные черты мертвеца то и дело всплывали перед мысленным взором мальчика, но он каждый раз отмахивался и безжалостно подавлял это воспоминание. «Он пытался меня убить! Я не стану горевать о человеке, который хотел убить мальчишку». Но он обнаружил, что не может забыть слов, которые его мать некогда бросила отцу: «От тебя разит кровью, меня тошнит от этого запаха!»

* * *

Ночь, казалось, наступила мгновенно – вероятно, оттого, что он ее страшился. Он поймал себя на том, что ему в каждой тени мерещатся лучники, и не раз он нырял в укрытие, спасаясь от убийц, которые при более пристальном взгляде оборачивались кустами или пнями. С тех пор как Ваэлин застрелил убийцу, он отдыхал лишь однажды: быстро, судорожно глотнул воды, укрывшись за толстым буковым стволом, непрестанно озираясь в поисках врагов. Бежать казалось безопаснее, по движущейся мишени попасть труднее. Но и это смутное ощущение безопасности развеялось, когда сгустилась тьма: это было все равно, что бежать в пустоте, где каждый шаг сулит угрозу болезненного падения. Дважды он спотыкался и летел наземь, путаясь в оружии и собственном страхе, и наконец вынужден был смириться с тем, что дальше придется идти шагом.

Ориентируясь по Северной звезде каждый раз, как он находил прогалину или взбирался на дерево, мальчик видел, что держит путь четко на юг, но много ли он успел пройти и сколько еще осталось, он определить не мог. Ваэлин все отчаяннее вглядывался вперед, не переставая надеяться, что сквозь деревья вот-вот блеснет серебром река. И вот как-то раз, остановившись, чтобы снова сориентироваться, он увидел огонь. Мигающее оранжевое пятнышко в иссиня-черной массе стволов.

«Беги дальше!» Мальчик едва не послушался инстинктивного приказа, он уже повернул и сделал еще шаг в сторону юга – но остановился. Никто из орденских мальчиков не стал бы разводить огонь во время испытания, у них просто не было на это времени. Возможно, это было просто совпадение: мало ли, кто-то из королевских лесничих заночевал в лесу. Но что-то заставило Ваэлина усомниться в этом: нечто в глубине души нашептывало, что это не так. Странное было ощущение, чем-то похожее на музыку.

Ваэлин развернулся, скинул с плеча лук, наложил стрелу и принялся осторожно красться вперед. Он понимал, что рискует: приближается к неизвестному огню и притом позволяет себе задерживаться, когда крайний срок возвращения в Дом, должно быть, уже близок. Но ему надо было все выяснить.

Пятнышко мало-помалу превращалось в костер, мигающий алым и золотым в непроглядной тьме. Мальчик остановился, снова открываясь песне леса, охотясь на ночные звуки, пока, наконец, не уловил то, что искал: голоса. Мужские. Взрослые. Двое мужчин. Спорят.

Он подобрался ближе, той охотничьей походкой, которой научил их мастер Хутрил: приподнять стопу на волосок от земли, продвинуть ее вперед и вбок и опустить не прежде, чем осторожно ощупаешь почву в поисках всяких сучков и прутиков, которые мгновенно могли бы тебя выдать. По мере того, как он подходил все ближе, голоса звучали отчетливее, подтверждая его подозрения. Двое мужчин яростно спорили.

– И до сих пор кровит! – жалобно проскулил один – говорящего все еще не было видно. – Глянь, хлещет, как из резаного борова!

– Ну так не расковыривай, дурья твоя башка! – рассерженное шипение. Этого Ваэлину было видно: коренастый дядька сидел справа от костра. При виде меча у него за спиной и лука, прислоненного к дереву так, чтобы быть под рукой, по спине у мальчика поползли мурашки. «Это не совпадение!» На земле, между обутыми в сапоги ногами дядьки, лежал раскрытый мешок, и дядька пристально рассматривал его содержимое, периодически устало переругиваясь с напарником.

– Мерзкий щенок! – продолжал скулить невидимый нытик, не обращая внимания на увещевания коренастого. – Надо же, мертвым прикинулся! Гнусный, подлый щенок!

– Тебя ж предупреждали, что они живучие, – сказал коренастый. – Надо было вогнать в него еще одну стрелу, для верности, а потом уж подходить вплотную.

– Так я ж ему прямо в шею угодил, нет? Ему должно было хватить. Видел я, как взрослые мужики от такой раны валились наземь, словно мешок с мукой. А тут этот мелкий говнюк! Жаль, что мы его так быстро придушили, а то бы…

– Скотина ты гнусная, – бросил коренастый довольно беззлобно. Он все более озабоченно разглядывал содержимое своего мешка, хмуря широкий лоб. – Знаешь чо, а по-моему, это все-таки не тот.

Ваэлин, изо всех сил стараясь заставить свое сердце биться ровнее, перевел взгляд на мешок. Внутри было что-то круглое, на нижней половине темнело влажное пятно. Мальчик внезапно с беспощадной, ледяной ясностью осознал, что там, и испугался, что сейчас грохнется в обморок: лес вокруг поплыл, и он с трудом удержался от того, чтобы ахнуть от ужаса – этот звук сулил ему верную и быструю смерть.

– Ну, дай позырить, – сказал нытик и впервые появился в поле зрения Ваэлина. Он был невысокий, жилистый, остролицый, с жиденькой бороденкой на костлявом подбородке. Левую руку он поддерживал правой, и с окровавленной повязки сквозь паучьи пальцы непрерывно сочилась кровь. – Да нет, он небось! Кому еще-то быть? – с отчаянной надеждой сказал он. – Ты же слыхал, чего сказал тот, другой.

«Тот, другой»? Ваэлин напряженно вслушивался. Ему по-прежнему было дурно, но сердце билось ровнее, успокаиваясь от нарастающего гнева.

– У меня от него мороз по коже, – содрогнувшись, ответил коренастый. – Я бы ему не поверил, даже если бы он сказал, что небо голубое!

Он снова сощурился, заглянул в мешок, потом сунул в него руку и достал то, что там лежало. Коренастый держал голову за волосы, с нее капала кровь, а он крутил ее из стороны в сторону, вглядываясь в искаженные, безвольно расслабленные черты. Ваэлина бы снова стошнило, если бы было чем. «Микель! Они убили Микеля…»

– А может, и тот, – задумчиво произнес коренастый. – После смерти-то лица меняются. Но особого семейного сходства я тут не вижу.

– Ну, Брэк-то точно узнает. Он говорил, что уже видел мальчишку раньше.

Нытик снова скрылся в тени.

– А кстати, где он? Пора бы уж ему подойти.

– Угу, – согласился коренастый, возвращая свой трофей в мешок. – Сдается мне, что он не придет.

Нытик помолчал, потом буркнул:

– Эти мне мелкие говнюки из ордена!

«Брэк… У него, значит, было имя». Ваэлин мимоходом подумал, станет ли кто-нибудь носить траурный медальон по этому Брэку, есть ли у него вдова, или мать, или брат, которые возблагодарят его за прожитую жизнь и за добро и мудрость, которые он оставил после себя. Нет, вряд ли: все же Брэк был наемным убийцей, он прятался в лесу, чтобы убивать детей. Брэка никто оплакивать не станет… и этих двоих тоже. Мальчик стиснул лук и поднял его, целясь в горло коренастому. Этого он убьет, а второго только ранит, выстрелит ему в ногу или в живот. После этого он заставит его говорить, а потом убьет и его тоже. «За Микеля!»

В лесу раздался рык. Поблизости кто-то таился, кто-то могучий и грозный.

Ваэлин стремительно развернулся, натянул лук – но было поздно. Тяжкая гора мышц снесла его, лук вылетел у него из руки. Мальчик потянулся было за ножом, инстинктивно отбиваясь ногами – но отбиваться оказалось не от кого. Вскакивая на ноги, он услышал крики, вопли боли и ужаса, и что-то влажное брызнуло ему в лицо, и глаза защипало. Мальчик пошатнулся, ощутил железный вкус крови, лихорадочно протер глаза – и растерянно уставился на стоянку, где теперь воцарилась тишина. В свете костра он увидел два желтых глаза, горящих на окровавленной морде. Глаза встретились с ним взглядом, волк моргнул – и исчез.

В голове крутились беспорядочные, разрозненные мысли. «Он шел за мной по следу… Какой ты красивый… Пошел за мной, чтобы убить этих двоих… Красивый волк… Они убили Микеля… Не вижу семейного сходства…

А ну, прекрати!!!»

Он заставил свои мысли угомониться, глубоко вздохнул и успокоился достаточно, чтобы подойти ближе к костру. Коренастый лежал навзничь, его руки тянулись к глотке, которой у него больше не было, на лице застыл ужас. Нытик успел пробежать несколько шагов, прежде чем его догнали. Голова у него была выворочена под острым углом к плечам. Судя по тому, какая вонь от него исходила, под конец ужас взял над ним верх. Волка и след простыл – только шорох в подлеске, качающемся на ветру.

Мальчик нехотя обернулся к мешку, который так и лежал у ног коренастого. «Что я могу сделать для Микеля?»

* * *

– Микель погиб, – сказал Ваэлин мастеру Соллису. С лица у него капала вода. Когда ему оставалось несколько миль, пошел дождь, и он был мокрым насквозь, когда поднялся в гору, к воротам. Он словно оцепенел от усталости и пережитого в лесу потрясения и сумел выдавить из себя всего несколько ключевых слов: – В лесу убийцы.

Соллис подхватил Ваэлина: мальчик пошатнулся, ноги внезапно отказались его держать.

– Сколько?

– Трое. Те, кого я видел. Они тоже мертвы.

Он протянул Соллису обрезанный хвостовик своей стрелы.

Соллис попросил мастера Хутрила подежурить на воротах и повел Ваэлина внутрь. Вместо того чтобы отвести его в комнату мальчиков в северной башне, мастер привел его к себе, в небольшую комнатку в бастионе южной стены. Соллис развел огонь, велел Ваэлину снять мокрую одежду и протянул ему одеяло, чтобы мальчик согрелся, пока огонь начинал лизать поленья в очаге.

– Так, – сказал он, протянув Ваэлину кружку горячего молока. – Теперь расскажи, что произошло. Все, что вспомнишь. Ничего не пропускай.

И Ваэлин рассказал ему про волка, и про человека, которого убил он сам, и про нытика, и про коренастого… и про Микеля.

– Где?

– Что, мастер?

– Ну… останки Микеля.

– Я их похоронил.

Ваэлин подавил приступ дрожи и отхлебнул еще молока. Тепло обожгло ему нутро.

– Вырыл яму ножом. Не мог придумать, что еще с ними делать.

Мастер Соллис кивнул и уставился на обломок стрелы, который держал в руке. Его бледные глаза были непроницаемы. Ваэлин огляделся. Комната выглядела совсем не такой голой, как он ожидал. На стенах висело оружие: алебарда, длинное копье с железным наконечником, какая-то палица с каменным набалдашником и еще несколько ножей и кинжалов разного вида. На полках стояло несколько книг, и, судя по отсутствию пыли, мастер Соллис держал их тут не для красоты. На дальней стенке висело нечто вроде ковра, сделанное из козьей шкуры, растянутой на деревянной раме. Шкура была украшена странной смесью схематично нарисованных человеческих фигурок и непонятных знаков.

– Боевое знамя лонаков, – сказал Соллис. Ваэлин отвел взгляд с таким чувством, будто он подглядывал. К его удивлению, Соллис продолжал: – У лонаков мальчики с малолетства становятся частью военных отрядов. У каждого отряда – свое знамя, и все члены отряда на крови клянутся умереть, обороняя его.

Ваэлин вытер с носа каплю воды.

– Мастер, а что означают эти знаки?

– Перечисление битв, в которых участвовал отряд, сколько голов они захватили, какие почести даровала им их верховная жрица. У лонаков страсть к истории. Детей наказывают, если они не в состоянии рассказать наизусть сагу своего клана. Говорят, у них одна из обширнейших библиотек на свете, хотя никто из чужаков ее никогда не видел. Они обожают свои легенды и часами могут сидеть у костра, слушая шаманов. Особенно они любят героические повествования, байки о том, как немногочисленный отряд выстоял и одержал победу над превосходящими силами противника, как отважный воин-одиночка отправился в поход во чрево земли за утерянным талисманом… о том, как мальчик сразился в лесу с наемными убийцами и одолел их при помощи волка.

Ваэлин взглянул на него пристально:

– Это не байка, мастер.

Соллис подкинул в огонь новое полено. Над очагом взлетели искры. Он, не глядя на Ваэлина, потыкал в поленья кочергой и сказал:

– В языке лонаков нет слова «тайна». Ты не знал? Для них все достаточно важно, чтобы это записать, запомнить и пересказывать снова и снова. В ордене такого поверья не существует. Мы сражались в битвах, после которых на поле оставалось лежать больше сотни трупов, и все же нигде об этом не упомянуто ни словом. Орден сражается, но зачастую он сражается в тени, без славы, без награды. И знамен у нас нет.

Он бросил обломок Ваэлиновой стрелы в огонь. Мокрые перья зашипели в пламени, потом скукожились и исчезли.

– Микеля задрал медведь. Медведи в Урлише встречаются редко, но несколько этих зверей все еще бродит в чаще. Ты нашел останки, доложил об этом мне. Завтра мастер Хутрил принесет их, и мы предадим нашего павшего брата огню и возблагодарим его за дарованную жизнь.

Ваэлин не удивился и не был потрясен. Было очевидно, что тут есть нечто, чего ему знать не положено.

– Мастер, почему вы предупредили меня, чтобы я не помогал другим?

Соллис некоторое время смотрел в огонь, и Ваэлин уже решил, что он не ответит, когда мастер сказал:

– Предавая себя ордену, мы рвем все связи с родной кровью. Мы это сознаем, чужаки – нет. Иногда даже орден не может быть защитой от вражды, бушующей за нашими стенами. Мы не всегда можем тебя защитить. Мы не думали, что на других тоже могут напасть.

Кулак, в котором Соллис сжимал кочергу, побелел, на щеке вздулся желвак от сдерживаемого гнева.

– Я ошибался. И Микель поплатился за мою ошибку.

«Отец, – подумал Ваэлин. – Они хотели меня убить, чтобы нанести ему рану. Кто бы они ни были, они не знают моего отца».

– А как же волк, мастер? Почему волк стремился мне помочь?

Мастер Соллис отложил кочергу и задумчиво потер подбородок.

– Этого я не понимаю. Я много где побывал и многое видел, но никогда я не видел, чтобы волк убивал людей и чтобы волк убивал не ради еды.

Он покачал головой.

– Волки себя так не ведут. Тут все не так просто. Тут замешана Тьма.

Ваэлина затрясло еще сильнее. «Тьма…» Слуги в доме его отца иногда говорили о ней, обычно вполголоса, когда думали, что их никто не слышит. Это то, о чем говорят, когда случается то, чего случаться не должно: когда родятся младенцы с родимыми пятнами, обезображивающими лицо, когда у собаки рождаются котята, а в море находят дрейфующие корабли без команды. Тьма…

– Двое твоих братьев вернулись прежде тебя, – сказал ему Соллис. – Ступай, скажи им про Микеля.

Очевидно, беседа была окончена. Соллис ему больше ничего не скажет. Это было понятно и печально. Мастер Соллис знал много интересных историй и умных вещей, он разбирался не только в том, как правильно держать меч или под каким углом следует рубить человека по глазам, но Ваэлин подозревал, что большую часть того, что он знает, никто и никогда не услышит. Мальчику хотелось побольше узнать о лонаках, их боевых отрядах и их верховной жрице, ему хотелось узнать о Тьме, но Соллис не отрываясь смотрел в огонь, погруженный в собственные мысли, как, бывало, его отец. И потому Ваэлин встал и ответил: «Хорошо, мастер». Он допил свое теплое молоко, закутался в одеяло, собрал мокрую одежду и направился к двери.

– Никому об этом не говори, Сорна.

Голос Соллиса звучал повелительно – таким тоном, какой мастер использовал прежде, чем пустить в ход розгу.

– Никому ни о чем не рассказывай. Эта тайна может стоить тебе жизни.

– Хорошо, мастер, – повторил Ваэлин. Он вышел в стылый коридор и направился в северную башню, ежась и кутаясь в одеяло. Холод был такой, что мальчик боялся упасть, не дойдя до лестницы, но молоко, которым напоил его мастер Соллис, согрело и насытило его достаточно, чтобы у него хватило сил пройти свой путь.

Ввалившись в дверь, он обнаружил в комнате Дентоса и Баркуса. Оба бессильно сидели на своих топчанах, на лицах у них отражалась усталость. Как ни странно, после прихода Ваэлина они оживились, вскочили и бросились приветствовать его, хлопая по спине и осыпая натянутыми шутками.

– Что, Сорна, заблудился в темноте? – усмехнулся Баркус. – Ты бы меня, может, и обошел, кабы меня не унесло течением.

– Течением? – переспросил Ваэлин, застигнутый врасплох теплой встречей.

– Я раньше времени полез в воду, – объяснил Баркус. – Выше по течению, перед тесниной. Ну я вам скажу, я думал, что тут мне и конец! Меня выбросило на берег прямо напротив ворот. Но Дентос все равно успел раньше.

Ваэлин бросил одежду на свой топчан и подошел к огню, наслаждаясь его теплом.

– Так ты, значит, был первым, Дентос?

– Ага. Я-то думал, первым будет Каэнис, но его мы пока не видели.

Ваэлина это тоже удивило: Каэнис в лесу чувствовал себя увереннее, чем все они, вместе взятые. Впрочем, ему недоставало силы Баркуса и проворства Дентоса.

– Ну, по крайней мере, остальных мы обошли, – заметил Баркус, имея в виду мальчишек из других групп. – Из них еще никто не вернулся. Ленивые олухи!

– Ага, – подтвердил Дентос. – Я нескольких из них обогнал по пути. Они выглядели растерянными, как девственница в борделе.

Ваэлин нахмурился.

– А что такое «бордель»?

Те двое насмешливо переглянулись, и Баркус сменил тему.

– Мы тут на кухне несколько яблок сперли.

Он откинул свое одеяло и продемонстрировал добычу.

– И пирожков еще. Когда остальные вернутся, устроим пир.

Он поднес ко рту яблоко и смачно его укусил. Все мальчишки сделались заядлыми ворами, воровали тут все, любая мелочевка очень быстро пропадала с концами, если не была надежно спрятана. Соломы в их тюфяках давно не осталось – ее заменили лоскуты материи или мягкой кожи. За воровство карали жестоко, но никто не читал нотаций на тему о том, что это безнравственно или бесчестно, так что вскоре мальчики сообразили, что наказывают их не за то, что они воруют, а за то, что попадаются. Баркус был у них самым ловким воришкой, особенно когда дело касалось еды, и Микель ему немногим уступал, хотя он был больше по части одежды… «Микель…»

Ваэлин уставился в огонь и закусил губу, решая, как лучше высказать заготовленную ложь. «Это плохо, – решил он. – Трудно врать своим друзьям».

– Микель погиб, – сказал он наконец. Он не сумел придумать, как сказать это помягче, и скривился от внезапно сгустившейся тишины. – Он… его медведь задрал. Я… я нашел то, что от него осталось.

Он услышал, как у него за спиной Баркус выплюнул откушенное яблоко. Раздался шорох: Дентос тяжело опустился на койку. Ваэлин скрипнул зубами и продолжал:

– Завтра мастер Хутрил принесет тело, чтобы мы могли предать его огню.

В очаге треснуло полено. Холод почти отступил, кожа у него начинала чесаться от жара.

– Чтобы мы могли возблагодарить его за прожитую жизнь.

Никто ничего не сказал. Ваэлину показалось, что Дентос плачет, но ему не хватило духу обернуться и посмотреть. Через некоторое время он отошел от огня, подошел к своей койке, разложил вещи сушиться, снял с лука тетиву и повесил на место колчан.

Отворилась дверь, вошел Норта, весь промокший, но торжествующий.

– Четвертый! – воскликнул он. – А я-то думал, последним приду!

Ваэлин никогда еще не видел его таким веселым. Это выбило его из колеи. Как и то, что Норта не обратил внимание на их печаль.

– Я заблудился, даже дважды! – со смехом сообщил Норта, бросая вещи на топчан. – И волка видел!

Он подошел к огню, растопырил пальцы, вбирая тепло.

– Так перепугался, что с места двинуться не мог!

– Ты видел волка? – переспросил Ваэлин.

– Ну да! Здоровенная такая зверюга. Но он, похоже, уже был сыт. У него морда была в крови.

– А что это был за медведь? – спросил Дентос.

– Чего?

– Черный или бурый? Бурые крупнее и злее. А черные обычно людей вообще избегают.

– Да не медведь! – сказал озадаченный Норта. – Я говорю, волк это был!

– Не знаю, – сказал Ваэлин Дентосу. – Я же его не видел.

– А тогда откуда ты знаешь, что это был медведь?

– Микеля медведь разорвал, – сказал Баркус Норте.

– По следам от когтей, – сказал Ваэлин, осознав, что обмануть товарищей будет сложнее, чем он думал. – Он… его на куски разорвали.

– Прямо на куски? – с отвращением воскликнул Норта. – Микеля – на куски?

– Потому что дядя говорил, что в Урлише бурые не водятся, – тусклым голосом сказал Дентос. – Они только на севере живут.

– Ручаюсь, это был тот самый волк, что я видел! – в ужасе прошептал Норта. – Волк, которого я видел, он и сожрал Микеля. Он бы меня сожрал, если бы не был сыт!

– Волки людей не едят, – сказал Дентос.

– А может, он бешеный был! – Норта, ошеломленный, плюхнулся на койку. – Меня едва не сожрал бешеный волк!

И так оно и пошло дальше: мальчишки возвращались один за другим, усталые и промокшие, но счастливые оттого, что прошли испытание, и улыбки их тут же исчезали, как только они узнавали новости. Дентос с Нортой спорили про волков и медведей, Баркус разделил свою скудную добычу, и ее съели в угрюмом молчании. Ваэлин кутался в свое одеяло, стараясь забыть обмякшие, безжизненные черты Микеля и то ощущение мертвого тела сквозь мешковину, когда он вырыл в земле неглубокую могилку…

Он проснулся через несколько часов, дрожа от холода. К тому времени, как глаза привыкли к темноте, последние обрывки сна улетучились из его разума. Судя по тому немногому, что осталось в памяти, этот сон было лучше поскорее забыть. Другие мальчишки спали, Баркус храпел, для разнообразия – негромко, поленья в очаге почернели и еле тлели. Мальчик выбрался из постели, чтобы заново разжечь огонь: темнота в комнате внезапно показалась ему страшнее лесного мрака.

– Дрова кончились, брат.

Он обернулся и увидел, что Каэнис сидит на своей койке. Он был одет, мокрая одежда блестела в свете луны, сочащемся сквозь ставни. Лица его не было видно в темноте.

– А ты когда вернулся? – спросил Ваэлин, растирая онемевшие руки. Он и не подозревал, что тело может быть таким холодным.

– Давно уже.

Голос Каэниса звучал вяло и монотонно, без эмоций.

– Про Микеля слышал?

Ваэлин принялся расхаживать взад-вперед, надеясь хоть как-то разогреть мышцы.

– Да, – ответил Каэнис. – Норта говорит, это был волк. Дентос говорит, что медведь.

Ваэлин нахмурился: в голосе брата звучали насмешливые нотки. Потом пожал плечами. Все реагировали по-разному. Дженнис, ближайший друг Микеля, вообще расхохотался: просто-таки заржал от души, и все смеялся и смеялся, пока Баркус не дал ему пощечину.

– Медведь, – сказал Ваэлин.

– Что, правда?

Ваэлин был уверен, что Каэнис не шелохнулся, но ему почудилось, что брат вопросительно склонил голову.

– Дентос говорит, это ты его нашел. Это, наверно, было ужасно.

«Кровь Микеля была густой и липкой, она сочилась из мешка и пачкала руки…»

– А я думал, ты будешь уже здесь, когда я приду.

Ваэлин плотнее закутался в одеяло.

– Я проспорил Баркусу день работы в саду на то, что ты всех обгонишь.

– Я бы и обогнал. Но отвлекся. Я нашел в лесу одну загадку. Быть может, ты мне поможешь ее разгадать? Как ты думаешь, откуда там взялся мертвец со стрелой в горле? Со стрелой без оперения.

Ваэлина неудержимо заколотило, так что одеяло соскользнуло на пол.

– Говорят, леса кишат разбойниками… – выдавил он.

– Да уж, кишат так кишат. Я нашел там еще двоих. Но эти умерли не от стрелы. Быть может, их задрал медведь, как и Микеля. Может, даже тот же самый медведь.

– Б-быть м-может…

«Что это такое? – Ваэлин поднял руку, посмотрел на подергивающиеся пальцы. – Это не от холода. Это что-то другое…» Он внезапно ощутил почти неудержимое желание рассказать Каэнису все, облегчить душу, найти утешение в откровенности. В конце концов, ведь Каэнис его друг. Лучший друг. Кому и рассказать, как не ему? Раз за ним охотятся убийцы, ему понадобится друг, который прикрывал бы ему спину. Они могли бы сражаться с ними вместе…

«Никому ни о чем не рассказывай… Эта тайна может стоить тебе жизни». Слова Соллиса замкнули его уста, укрепили решимость. Да, Каэнис его друг, это правда, но он не может рассказать ему, как все было на самом деле. Это слишком серьезное, слишком важное дело, чтобы шептаться о нем с мальчишками.

По мере того как решимость росла, дрожь отступала. Не так уж тут и холодно. Страх и ужас ночных событий оставили на нем свой след, след, который, возможно, не исчезнет никогда, но он встретит его лицом к лицу и одолеет его. Другого выхода не было.

Ваэлин подобрал с пола одеяло и залез обратно на топчан.

– Урлиш действительно опасное место, – сказал он. – Ты бы лучше переоделся, брат. Мастер Соллис завтра высечет тебя до крови, если ты простынешь и не сможешь тренироваться.

Каэнис сидел молча и неподвижно. С губ у него сорвался тихий вздох, похожий на медленное шипение. Вскоре он поднялся, разделся, аккуратно, как всегда, разложил одежду, бережно развесил оружие и забрался в постель.

Ваэлин растянулся на койке, молясь, чтобы сон поскорее забрал его. Пусть уж лучше сны. Он жаждал, чтобы эта ночь поскорее закончилась, жаждал ощутить тепло утреннего света, который разгонит всю кровь и весь страх, что теснили его душу. «Вот это и есть участь воина? – думал он. – Прожить жизнь, дрожа в темноте?»

Каэнис заговорил почти шепотом, но Ваэлин услышал его вполне отчетливо.

– Я рад, что ты жив, брат. Я рад, что ты сумел пройти через лес.

«Товарищество! – осознал Ваэлин. – Это тоже – участь воина. Ты делишь свою жизнь с теми, кто готов умереть за тебя». Страх и тошнотворная тяжесть в животе от этого не исчезли, но его печаль сделалась менее острой.

– Я тоже рад, что тебе это удалось, Каэнис, – шепотом ответил он. – Извини, что не смог тебе помочь решить твою загадку. Поговори лучше с мастером Соллисом.

Усмехнулся Каэнис или вздохнул – этого Ваэлин так и не узнал. Много лет спустя он думал о том, насколько меньше боли довелось бы испытать ему и многим другим, если бы он только расслышал тогда, если бы он знал наверняка, что это было. Но тогда Ваэлин решил, что это был вздох, и принял то, что сказал Каэнис, за чистую монету, простую констатацию факта:

– О, думаю, в будущем нас ждет еще немало загадок!

* * *

Они возвели погребальный костер на тренировочном поле, нарубив в лесу дров и уложив их, как показал мастер Соллис. От тренировок их на этот день освободили, но работа была нелегкой. Ваэлин обнаружил, что мышцы у него болят оттого, что он несколько часов грузил свеженарубленные дрова на повозку, которая должна была отвезти их в Дом, но устоял перед искушением пожаловаться. Ради Микеля стоило потрудиться хотя бы день. Мастер Хутрил вернулся в середине дня, ведя в поводу лошадку с навьюченным на нее тугим свертком. Мальчики оставили работу и проводили его взглядом по пути к воротам, глядя на обернутое мешковиной тело.

«Это с нами не в последний раз, – осознал Ваэлин. – Микель просто первый. А кто следующий? Дентос? Каэнис? Я?»

– Надо было у него спросить, – сказал Норта, когда мастер Хутрил скрылся в воротах.

– О чем спросить? – сказал Дентос.

– Волк это был или ме…

Он пригнулся, еле успев увернуться от полена, которым запустил в него Баркус.

Мастера уложили тело на костер под вечер, когда мальчики, числом более четырех сотен, вышли на тренировочное поле и молчаливо построились по группам. Когда Соллис с Хутрилом отошли в сторону, вперед вышел аспект, высоко держа в костлявой, изуродованной шрамами руке пылающий факел. Он встал вплотную к костру и окинул взглядом собравшихся учеников. Лицо его было таким же непроницаемым, как и всегда.

– Мы собрались, дабы засвидетельствовать кончину сосуда, который служил вместилищем нашему павшему брату на протяжении его жизни, – сказал он, вновь продемонстрировав жутковатую способность говорить тихо и вяло, но так, что его слышали все. – Мы собрались, дабы возблагодарить его за все его добрые и отважные поступки и простить его за все, что он сотворил в минуту слабости. Он был наш брат и пал, служа ордену. Это честь, которая рано или поздно выпадет каждому из нас. Ныне он пребывает с Ушедшими, и дух его присоединится к ним, дабы руководить нами в нашем служении Вере. Подумайте же о нем, возблагодарите его и простите его, и запомните его, отныне и навеки.

Он опустил факел, поднес его к мелко наструганным яблоневым щепкам, которых они натолкали в щели между поленьями. Вскоре пламя начало разгораться, огонь и гарь потянулись вверх, дух горящей плоти перешиб сладкий аромат яблоневого дыма.

Ваэлин смотрел на пламя, пытался вспомнить какие-нибудь добрые и отважные поступки Микеля, надеясь сохранить какое-нибудь воспоминание о благородстве или сострадании, которое он пронесет через всю жизнь, но вместо этого все время невольно вспоминал, как Микель с Баркусом, сговорившись, подсыпали перцу в одну из торб с овсом на конюшне. Мастер Ренсиаль надел торбу на морду недавно купленному жеребцу, и тот едва не затоптал его насмерть и забрызгал слюной с головы до ног. Был ли это отважный поступок? Наказание, несомненно, было жестоким, хотя Микель с Баркусом потом клялись, что дело того стоило, а в замутненном разуме мастера Ренсиаля этот инцидент все равно скоро исчез, погрузившись в туманную трясину его памяти.

Мальчик смотрел на то, как пламя вздымается все выше, пожирая изуродованную плоть и кости, которые некогда были его другом, и думал: «Прости меня, Микель. Прости, что ты умер из-за меня. Прости, что я не был рядом и не сумел тебя спасти. Если сумею, я когда-нибудь узнаю, кто прислал в лес этих людей, и он заплатит мне за твою смерть. Прими мою благодарность на прощание!»

Он огляделся и увидел, что большинство мальчишек уже разошлись, отправившись ужинать, но их группа по-прежнему стояла здесь, даже Норта, хотя Норта, похоже, скорее скучал, чем горевал. Дженнис тихо плакал, обняв себя за плечи, слезы струились по его щекам.

Каэнис положил руку на плечо Ваэлину.

– Надо поесть. Наш брат ушел.

Ваэлин кивнул.

– Я вспоминал тот случай на конюшне. Помнишь? Тогда, с торбой.

Каэнис чуть заметно улыбнулся.

– Помню! Мне было так завидно, что это не я придумал.

Они побрели в трапезную. Баркус вел Дженниса, тот по-прежнему плакал, остальные обменивались воспоминаниями о Микеле, а пламя у них за спиной все полыхало, уничтожая тело. Наутро они обнаружили, что угли и пепел убрали, и на траве остался только обугленный круг от костра. А по мере того, как месяцы и годы сменяли друг друга, исчез и круг.

Глава третья

Дни шли за днями. Мальчики тренировались, сражались, учились. Лето сменилось осенью, вслед за осенью наступила зима с проливными дождями и резкими ветрами, которые вскоре уступили место метелям, обычным для Азраэля в месяце олланазур. После погребального костра имя Микеля почти не упоминалось, они не забывали его, но не говорили о нем: он ушел. В начале зимы, когда ворота миновала очередная партия новичков, мальчики испытали странное чувство: они уже не были самыми младшими, отныне самая противная и грязная работа доставалась кому-то другому. Ваэлин смотрел на новеньких и удивлялся: неужто и он когда-то выглядел таким же маленьким и одиноким? Он был уже не ребенок, это он знал – все они перестали быть детьми. Они выросли, изменились. Они были не такими, как обычные мальчишки. А его отличие было еще глубже, чем у прочих: ему уже довелось убить человека.

Со времени лесного испытания ему плохо спалось, и не раз он пробуждался в темноте, взмокший и дрожащий, от видения, в котором безвольно обмякшее, безжизненное лицо Микеля спрашивало, отчего он его не спас. Иногда вместо Микеля являлся волк. Волк смотрел молча, слизывал с морды кровь, и в глазах у него стоял вопрос, которого Ваэлин не понимал. И даже убийцы, окровавленные и истерзанные, являлись и с ненавистью бросали ему в лицо обвинения, от которых он выныривал из сна с непримиримыми воплями: «Убийцы! Мерзавцы! Чтоб вам сгнить!»

– Ваэлин!

Будил он обычно Каэниса. Иногда и других тоже, но обычно Каэниса.

Ваэлин что-нибудь врал, говорил, что ему снилась мать, чувствуя себя виноватым за то, что использует память о ней, чтобы скрывать правду. Потом они немного разговаривали, пока Ваэлин не ощущал, что устал и его клонит в сон. Каэнис оказался подлинным кладезем бесчисленных историй, он знал наизусть все предания о Верных и многие иные тоже – особенно повесть о короле.

– Король Янус – великий человек! – то и дело повторял он. – Он построил наше Королевство мечом и Верой.

Ему никогда не надоедало снова и снова слушать о том, как Ваэлин однажды видел короля Януса и как высокий рыжеволосый человек положил ему руку на голову, взъерошил волосы и с гулким смехом сказал: «Надеюсь, ты унаследовал руку своего отца, мальчик!» На самом деле короля Ваэлин почти не помнил: ему было всего восемь лет, когда отец вытолкнул его вперед на дворцовой аудиенции. Зато он хорошо помнил дворцовую роскошь и богатые одеяния собравшейся знати. У короля Януса были сын и дочь, серьезный мальчик лет семнадцати, и девочка, ровесница Ваэлина, которая, насупясь, смотрела на него из-за отцовской длинной мантии, отороченной горностаем. Королевы у короля к тому времени уже не было, она умерла прошлым летом, все говорили, что сердце у него разбито и новой супруги он никогда не возьмет. Ваэлин помнил, что девочка – мать назвала ее «принцессой» – задержалась, когда король прошел дальше, приветствуя следующего гостя. Она холодно смерила Ваэлина взглядом. «Я за тебя замуж не пойду! – насмешливо бросила она. – Ты грязнуля!» И вприпрыжку бросилась за отцом, не оборачиваясь. Отец Ваэлина рассмеялся – такое с ним бывало нечасто – и сказал:

– Не тревожься, малый. Этим наказанием я тебя не обременю.

– Ну а какой он был? – жадно выспрашивал Каэнис. – Он правда шести футов росту, как рассказывают?

Ваэлин пожал плечами:

– Он был высокий. А насколько – сказать не могу. И на шее у него были странные багровые метины, как будто он обжегся.

– Когда ему было семь лет, его поразила «красная рука», – сказал ему Каэнис своим тоном рассказчика. – В течение десяти дней он метался в горячке и кровавом поту, от чего и взрослому мужчине умереть впору, пока наконец болезнь отступила, и он снова окреп. Даже «красная рука», которая принесла смерть во все семьи в стране, не сумела одолеть Януса! Хоть он и был еще дитя, дух его был слишком силен, и болезнь его не сломила.

Ваэлин предполагал, что Каэнис должен знать немало историй и о его отце: за время, проведенное в ордене, он осознал истинную славу владыки битв, – но никогда не просил Каэниса что-нибудь рассказать об этом. Для Каэниса отец Ваэлина был легендой, героем, который был правой рукой короля на протяжении всех Объединительных войн. Для Ваэлина это был всадник, скрывшийся в тумане два года назад.

– А как зовут его детей? – спросил Ваэлин. Почему-то о придворной жизни родители ему почти ничего не рассказывали.

– Королевского сына и наследника престола зовут принц Мальций, и говорят, что он весьма прилежный и добросовестный юноша. Дочь короля зовут принцесса Лирна, и многие полагают, что с возрастом она превзойдет красотой даже свою мать.

Порой Ваэлина тревожило то, как вспыхивали глаза у Каэниса, когда он говорил о короле и его семье. Только тогда он переставал задумчиво хмуриться, как обычно – словно в эти минуты он вообще не думал. Ваэлину случалось видеть такое выражение лица у людей, которые благодарили Ушедших: как будто их обычная личность на время отступала в сторону, оставляя одну только Веру.

* * *

Когда зима вступила в свои права и землю замело снегом, началась подготовка к испытанию глушью. Походы с мастером Хутрилом сделались дольше, его уроки стали подробнее и серьезнее, он заставлял мальчиков бегать по снегу, пока у них не начинали болеть все мышцы, и сурово наказывал за небрежность и невнимательность. Но мальчики понимали, как важно научиться всему, чему только можно. Теперь они пробыли в ордене уже достаточно долго, и старшие ребята временами снисходили до того, чтобы давать советы, которые обычно сводились к грозным предупреждениям о грядущих опасностях. Испытание глушью представало одним из самых серьезных. «Все думали, что он совсем пропал, но на следующий год нашли его тело, примерзшее к дереву… Он наелся огненных ягод и выблевал все свои потроха… Забрел в логово дикого кота и выбрался наружу, держа в руках собственные кишки…» Разумеется, все эти байки были сильно преувеличены, но по сути они не лгали: во время каждого испытания глушью кто-нибудь из мальчиков погибал.

Когда пришло время, их стали уводить по очереди, небольшими группами, на протяжении месяца, чтобы было меньше шансов, что они встретятся и станут помогать друг другу вынести все эти мучения. Это испытание каждому из мальчиков предстояло пройти в одиночку. Сперва их увезли на барже вверх по реке, но недалеко, а потом они долго ехали на телеге по унылой, занесенной снегом дороге, которая вилась по поросшим редколесьем холмам за Урлишем. Через каждые пять миль мастер Хутрил останавливал телегу, отводил одного из мальчиков в лес, потом возвращался и снова брал вожжи. Когда наступил черед Ваэлина, его провели вдоль ручья, текущего по уединенной лощине.

– Кремень у тебя с собой? – спросил мастер Хутрил.

– Да, мастер.

– Веревка, свежая тетива, запасное одеяло?

– Да, мастер.

Хутрил кивнул, помедлил. Его дыхание клубилось в морозном воздухе.

– Аспект велел передать тебе его слова, – сказал он, помолчав. Ваэлину показалось странным, что Хутрил избегает встречаться с ним взглядом. – Он говорит, что, поскольку за тобой, скорее всего, будут охотиться всякий раз, как ты покинешь стены Дома, ты можешь вернуться вместе со мной, и испытание тебе зачтется.

Ваэлин утратил дар речи. Неожиданное предложение аспекта, вкупе с тем, что это был первый раз, когда кто-то из мастеров счел нужным упомянуть о том, что он пережил тогда в лесу, совершенно его ошеломило. Ведь испытания – не просто зверские пытки, выдуманные от скуки наставниками-садистами. Это часть ордена, установленная его основателем четыреста лет тому назад. Все это время они сохранялись в неизменном виде. То были не просто заветы основателя – то была часть Веры. Мальчик невольно ощутил, что отказаться от испытания и остаться после этого в ордене было бы не просто нечестно, не говоря уже о том, что это было бы неуважение к товарищам, – это было бы кощунством! Он поразмыслил еще немного, и в голову ему пришла еще одна мысль. «А что, если это часть испытания? Что, если аспект желает проверить, не откажусь ли я от испытания, от которого мои братья отказаться не могут?» Но мальчик взглянул в лицо мастеру Хутрилу, который по-прежнему старался не смотреть ему в глаза, и увидел нечто, что заставило его убедиться: нет, его не обманывают, предложение сделано всерьез. Это был стыд. Хутрил считал это предложение оскорбительным.

– Я боюсь противоречить мнению аспекта, мастер, – сказал Ваэлин, – но, мне кажется, никакой убийца не решится отправиться в эти холмы зимой.

Хутрил снова кивнул, вздохнул с облегчением, и на губах у него появилась еле заметная улыбка – а улыбался он нечасто.

– Далеко не забредай, слушай голос холмов, следы выбирай только самые свежие.

С этими словами он вскинул на плечо свой лук и зашагал обратно к телеге.

Ваэлин проводил его взглядом. Он чувствовал себя ужасно голодным, несмотря на то что с утра наелся до отвала. Мальчик был рад, что ухитрился перед отъездом украсть на кухне немного хлеба.

В соответствии с наставлениями Хутрила Ваэлин немедленно принялся строить себе убежище: он отыскал удобный закуток между двумя скалами, которые могли служить стенами, и принялся собирать хворост для крыши. Поблизости нашлось несколько сломанных сучьев, которые можно было использовать, но вскоре ему пришлось рубить недостающие ветви со стоящих вокруг деревьев. Он соорудил еще одну стену из снега, скатав из него большие комья, как его учили. Управившись с работой, он вознаградил себя булочкой, причем заставил себя не заглотать ее в мгновение ока, как ни голоден он был, а откусывать по кусочку и тщательно пережевывать, прежде чем глотать.

Теперь надо было развести костер. Он выложил кружок из булыжников у входа в шалаш, выгреб из середины весь снег и наполнил ямку прутиками и веточками, которые заранее подготовил, ободрав с них мокрую от снега кору и обнажив сухую древесину. Он высек несколько искр из кремня – и вскоре уже грел руки над костерком. «Еда, укрытие и тепло, – повторял мастер Хутрил. – Без них человеку не выжить. Все прочее – так, роскошь».

Первая ночь, проведенная в шалаше, была беспокойной: ему не давал спать вой ветра и холод, от которого одеяло, повешенное поперек входа в убежище, почти не защищало. Мальчик решил, что завтра выстроит шалаш понадежнее, и убивал время, пытаясь расслышать в вое ветра голоса. Рассказывали, будто ветра залетают Вовне, и что Ушедшие с их помощью посылают весточки Верным. Некоторые нарочно часами стояли на холме, пытаясь услышать советы или утешения от утраченных близких. Ваэлин еще никогда не слышал голосов в вое ветра и гадал, кто бы мог к нему обратиться таким образом. Мать, наверное, хотя она больше не являлась к нему со времен той первой ночи в стенах ордена. Может быть, Микель, а то еще убийцы, которые могли бы изливать ветру свою злобу. Но в ту ночь никаких голосов он не услышал и наконец забылся неверным, зябким сном.

Следующий день он встретил, собирая тонкие ветки, чтобы сплести из них дверь для убежища. Работа была долгая и непростая, пальцы, и без того онемевшие от холода, заболели от усталости. Остаток дня мальчик провел на охоте, наложив на тетиву стрелу и оглядывая снег в поисках следов. Ему показалось, что ночью через лощину пробежал олень, но след наполовину замело и идти по нему было невозможно. Он нашел свежие следы козы, но они вели к крутому уступу, на который мальчик вряд ли сумел бы вскарабкаться до наступления темноты. Под конец пришлось ограничиться парой ворон, которые неосторожно сели слишком близко к его убежищу, да расставить силки для неосторожных кроликов, которым взбредет в голову побегать по снегу.

Мальчик ощипал ворон и оставил перья для растопки, насадил птиц на вертел и зажарил их над костром. Мясо оказалось сухим и жестким. Ваэлин сразу понял, почему ворона не дичь. Наступила ночь, и ему ничего не оставалось, как свернуться клубочком у огня, пока тот не прогорел, а потом спрятаться в убежище. Сплетенная им дверь защищала лучше одеяла, но все равно холод пробирал до костей. В животе громко бурчало, но ветер завывал еще громче. Никаких голосов он по-прежнему не слышал.

Утром ему посчастливилось больше: он подстрелил снежного зайца. Мальчик гордился своей добычей: стрела поразила зверька, когда тот торопился в свою норку. Ваэлин за час освежевал и выпотрошил добычу и с громадным удовольствием зажарил ее на костре, жадно глядя на растопленное сало, текущее по шкворчащей тушке. «Лучше бы назвали это «испытанием голодом»!» – подумал мальчик, когда его пустой живот издал особенно непристойное урчание. Ваэлин съел половину мяса, вторую половину спрятал в дупле, которое счел удобным тайником. Дупло находилось довольно высоко над землей, ему пришлось вскарабкаться на дерево, чтобы до него добраться, а ствол был слишком тонким, чтобы выдержать грабителя-медведя. Ему стоило немалого труда удержаться и не слопать все мясо за раз, но Ваэлин понимал, что, если он так поступит, на следующий день ему, возможно, придется обойтись без обеда.

Остаток дня он провел на охоте, но без успеха: силки, как назло, стояли пустыми, и пришлось ему удовлетвориться тем, что он нарыл корешков из-под снега. Найденные коренья оказались совсем не сытными, Ваэлину пришлось долго их варить, прежде чем они сделались хоть чуточку съедобными, однако же червячка заморить он сумел. Единственное, в чем ему повезло – он нашел корень яллина, несъедобный, зато содержащий на редкость вонючий сок, который должен был помочь защитить запасы и шалаш от волков или медведей.

Он брел обратно к своему убежищу после очередной бесплодной вылазки, когда снег повалил всерьез, и вскоре ветер уже нес хлопья, превращая снегопад в метель. Ваэлин успел добраться к себе прежде, чем метель сделалась такой густой, что и дороги не найдешь, плотно закрыл вход в убежище сплетенной из веток дверью и стал греть заледеневшие руки в заячьей шкуре, из которой он сделал себе муфту. Развести костер в пургу было нельзя, и ему ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать, дрожа и шевеля пальцами, спрятанными в мех, чтобы они не застыли.

Ветер завывал громче, чем когда-либо, неся голоса Извне. «Что это?!» Он выпрямился, затаил дыхание, насторожил уши. Это был голос, голос в ветре. Слабый, жалобный. Мальчик застыл, дожидаясь, когда голос послышится снова. Непрерывный вой ветра выводил его из себя: каждая новая нотка как будто сулила, что таинственный голос вот-вот послышится снова… Ваэлин ждал, беззвучно дыша, но ничего не слышал.

Мальчик покачал головой, снова лег, закутался в одеяло, пытаясь свернуться как можно плотнее…

– …Будь ты проклят!..

Он резко сел. Сна и след простыл. Ошибки быть не могло. В ветре действительно звучал голос! Вот он послышался снова, на этот раз почти сразу, но сквозь вой ветра до Ваэлина донеслось всего несколько слов:

– …Слышишь?.. Будь ты проклят!.. Ни о чем не жалею… Я… не жалею…

Голос был слабый, но в нем отчетливо слышалась ярость. Послание, отправленное этой душой через бездну, было исполнено ненависти. Ему ли оно предназначено? Ваэлин почувствовал, как ледяной ужас стиснул его, будто в огромном кулаке. «Убийцы. Брэк, и те двое». Его трясло все сильнее, но уже не от холода.

– …Ни о чем! – ярился голос. – Ничто… сделал… ничего! Ты слышишь?

Ваэлину казалось, будто он знает, что такое страх. Он думал, будто пережитое в лесу закалило его, сделало его почти неуязвимым для ужаса. Он ошибался. Мастера рассказывали о людях, которым доводилось обмочиться – так сильно одолел их страх. До сих пор Ваэлин не верил, что такое бывает – теперь поверил.

– …И я унесу свою ненависть с собою Вовне! Если ты проклял мою жизнь, смерть мою ты проклянешь тысячекратно!..

Ваэлина тут же перестало трясти. «Смерть? С чего бы Ушедшей душе говорить о смерти?» В голову ему пришла совершенно очевидная мысль, и ему сделалось так стыдно, что он порадовался, что никто его не видит: «Кто-то бродит там в бурю, пока я тут сижу и трясусь».

Ему пришлось откапывать путь наружу: метель намела перед входом сугроб в три фута высотой. После некоторых усилий он все-таки сумел выбраться навстречу ярости пурги. Ветер резал, как ножом, и прохватывал плащ насквозь, как будто тот был бумажный. Снег колол лицо, будто гвоздями, вокруг почти ничего не было видно.

– Эге-гей! – окликнул Ваэлин, чувствуя, что слова растворяются в реве бури сразу, едва сорвавшись с губ. Он набрал в грудь побольше воздуху, наглотавшись при этом снегу, и попробовал еще раз: – Эгей!!! Кто здесь?!

Сквозь пургу почудилось какое-то движение, смутная тень за белой стеной. И все исчезло прежде, чем мальчик сумел понять, что это было. Он снова набрал воздуху в грудь и принялся пробиваться туда, где ему померещилось движение, проваливаясь по колено в холодные сугробы. Несколько раз он споткнулся, но наконец отыскал их: две фигуры, сбившиеся вместе, наполовину занесенные снегом, большая и маленькая.

– Вставайте! – крикнул Ваэлин, толкнув фигуру побольше. Человек застонал, повернулся, снег осыпался с обмороженного лица, бледно-голубые глаза уставились на мальчика из-под этой ледяной маски. Ваэлин слегка отшатнулся. Он никогда прежде не видел такого пристального взгляда. Даже мастер Соллис не умел смотреть так: будто душу вынимал. Рука машинально стиснула спрятанный под плащом нож.

– Если вы останетесь здесь, через несколько минут замерзнете насмерть! – крикнул он. – У меня тут шалаш!

Он махнул туда, откуда пришел.

– Идти можете?

Глаза все смотрели на него. Ледяное лицо оставалось неподвижным. «Ну, удача мне не изменила! – грустно подумал Ваэлин. – Только я мог в разгар снежной бури наткнуться на безумца!»

– Я могу идти.

Голос мужчины больше походил на рык. Он кивнул на маленькую фигурку рядом с ним.

– А вот ей нужна помощь.

Ваэлин подошел к фигурке поменьше, рывком поднял ее на ноги, услышал болезненное оханье. Когда фигурка выпрямилась, с нее свалился капюшон, и мальчик увидел бледное, острое личико и копну каштановых волос. Девушка оставалась на ногах не больше секунды – она тут же рухнула на него.

– Идем! – буркнул мужчина, взяв ее за руку и закинув ее себе на плечи. Ваэлин взял вторую руку девушки, и они втроем побрели к убежищу. Это заняло целую вечность: пурга все усиливалась, хотя и казалось, будто сильнее уж некуда, и Ваэлин понимал, что, если они остановятся хоть на миг, смерть не заставит себя долго ждать. Добравшись до убежища, он разгреб заново нанесенный сугроб и затолкал туда девушку, а потом жестом предложил заходить мужчине. Тот покачал головой:

– Нет, мальчик, сначала ты.

Ваэлин услышал в его рыке адамантово-твердые нотки и понял, что спорить бесполезно, а вдобавок и опасно. Он заполз в укрытие, заодно затолкав поглубже девушку и прижавшись к ней как можно теснее. Мужчина быстро нырнул следом, заполнив своим телом все оставшееся пространство, и вставил на место дверь.

Они лежали все вместе, их смешанное дыхание заполняло убежище клубами пара, легкие у Ваэлина горели от утомительной ходьбы по сугробам, руки неудержимо тряслись. Он спрятал их под плащ, надеясь, что не обморозился. Неодолимая усталость начала охватывать его, затмевая взгляд по мере того, как он скатывался навстречу забытью. Последним, что он запомнил, был мужчина рядом с ним, выглядывающий наружу сквозь щель в двери. Прежде, чем изнеможение окончательно взяло над ним верх, Ваэлин услышал, как мужчина пробормотал:

– Значит, еще немного. Еще чуть-чуть…

* * *

Он вынырнул на поверхность. Голова у него раскалывалась. Тонкий солнечный луч, который бил сквозь крышу прямо ему в глаза, заставил болезненно вскрикнуть. Рядом с ним пошевелилась во сне девушка. Ее сапожок оставил синяк у него на голени. Мужчины в укрытии не было, а через вход сочился сильный и весьма аппетитный аромат. Ваэлин решил, что хочет наружу.

Он обнаружил, что мужчина печет на костре овсяные лепешки на железной сковородке. Запах еды вызывал мучительный приступ голода. Сейчас, без ледяной маски, лицо мужчины оказалось худощавым, изборожденным глубокими морщинами. Гнев, затмевавший его взгляд накануне, во время пурги, теперь исчез, сменившись жизнерадостным дружелюбием, которое Ваэлина несколько выбивало из колеи. Он решил, что этому человеку где-то между тридцатью и сорока, но наверняка сказать было трудно, потому что в лице его виднелась мудрость, а во взгляде – серьезность, говорящая об обширном и глубоком жизненном опыте. Ваэлин старался держаться подальше, опасаясь, что, если подойдет поближе, то не выдержит и ухватит лепешку.

– Я сходил за нашими вещами, – сказал мужчина, кивнув на два облепленных снегом мешка. – Вчера нам пришлось их бросить в нескольких милях отсюда. Слишком тяжело было.

Он снял лепешки с огня и протянул сковороду Ваэлину.

Рот у Ваэлина наполнился слюной, но он замотал головой.

– Мне нельзя.

– Ты из ордена, да?

Ваэлин кивнул молча – говорить он не мог, так ему хотелось лепешку.

– А зачем бы еще мальчишке жить здесь одному?

Мужчина грустно покачал головой.

– Однако, если бы не ты, мы с Селлой сейчас бы упокоились в сугробе.

Он встал, подошел и протянул руку:

– Благодарю, молодой человек.

Ваэлин пожал руку, почувствовав жесткую мозоль во всю ладонь. «Воин?» Ваэлин окинул мужчину взглядом и усомнился в этом. Все мастера по-особому выглядели и двигались, они отличались от обычных людей. Этот человек был другим. Он был силен, но выглядел иначе.

– Эрлин Ильнис, – представился мужчина.

– Ваэлин Аль-Сорна.

Мужчина вскинул бровь.

– Это имя принадлежит семье владыки битв.

– Да, я об этом слышал.

Эрлин Ильнис кивнул и оставил эту тему.

– И сколько дней тебе осталось?

– Четыре. Если я до тех пор не умру с голоду.

– Тогда прошу прощения, что мы помешали твоему испытанию. Надеюсь, это не уменьшило твои шансы на успех.

– Это неважно, главное, чтобы вы мне не помогали.

Мужчина присел на корточки и принялся завтракать. Он резал лепешки на кусочки ножиком с узким лезвием и клал их в рот. Не в силах это терпеть, Ваэлин отправился за своей зайчатиной, спрятанной в дупле. К дереву пришлось пробираться по колено в снегу, но вскоре он вернулся в лагерь с добычей.

– Много лет не видывал подобной бури, – негромко заметил Эрлин, когда Ваэлин принялся жарить мясо. – Когда погода стала портиться, я счел это дурным предзнаменованием. Мне всегда казалось, что за такой вьюгой должна последовать или война, или мор. Но теперь мне кажется, что это просто погода испортилась.

Ваэлина тянуло болтать, это позволяло отвлечься от непрерывного бурчания в животе.

– Мор? Вы имеете в виду «красную руку»? Но вы же не могли ее застать, вы не такой старый.

Мужчина слегка улыбнулся.

– Я… скажем так, много странствовал. Мор приходит в разные земли, в разных обличьях.

– В разные земли? – переспросил Ваэлин. – Сколько же вы их повидали?

Эрлин задумчиво погладил подбородок, покрытый колючей седой щетиной.

– Честно говоря, я даже и сказать не могу. Я видел роскошь Альпиранской империи и развалины леандренских храмов. Я бродил темными тропами Великого Северного леса и скитался по бескрайним степям, где эорхиль-силь охотятся на больших лосей. Я повидал множество городов, островов и гор. Но всюду, куда бы я ни пришел, меня неизменно встречает буря.

– Так вы не из Королевства?

Ваэлин был озадачен. Выговор у мужчины был странный, с призвуками гласных, которые резали ухо, и все же отчетливо азраэльский.

– Нет, родился-то я тут. В нескольких милях к югу от Варинсхолда есть деревенька, такая маленькая, что у нее и названия-то нет. Там и живет моя родня.

– А почему вы ушли? Зачем вы странствовали по чужим землям?

Мужчина пожал плечами:

– У меня была уйма времени, и я не знал, чем еще заняться.

– А почему вы так злились?

Эрлин пристально взглянул на него.

– Что-что?

– Я вас услышал. Я подумал было, что это голос ветра, голос одного из Ушедших. Вы злились, я это слышал. Я вас потому и нашел.

На лице Эрлина отразилась глубокая, почти пугающая печаль. Так глубока была эта печаль, что Ваэлин снова подумал, не довелось ли ему спасти безумца.

– Глядя в лицо смерти, человек способен наговорить немало глупостей, – сказал Эрлин. – Когда станешь настоящим братом, наверняка еще наслушаешься от умирающих самого нелепого вздора.

Девушка выползла из шалаша, кутаясь в шаль, заморгала, ослепленная ярким солнцем, Ваэлин впервые рассмотрел ее как следует и обнаружил, что ему трудно оторвать от нее взгляд. Безупречный бледный овал лица был обрамлен светло-каштановыми кудрями. Она была на пару лет старше Ваэлина и на пару дюймов выше. Он только теперь осознал, как давно не встречал ни одной ки, и ему сделалось как-то не по себе.

– С добрым утром, Селла! – приветствовал ее Эрлин. – Если хочешь есть, у меня в мешке есть еще лепешки.

Она натянуто улыбнулась, опасливо косясь на Ваэлина.

– Это Ваэлин Аль-Сорна, – сказал ей Эрлин. – Послушник Шестого ордена. Мы ему очень обязаны.

Девушка неплохо сумела это скрыть, но Ваэлин все же заметил, что она напряглась, когда Эрлин упомянул об ордене. Она обернулась к Ваэлину, и ее руки запорхали, делая замысловатые, плавные жесты. На лице у нее застыла бессмысленная улыбка. «Немая», – понял мальчик.

– Она говорит, нам очень повезло, что мы встретили тут, в глуши, столь отважную душу, – перевел Эрлин.

На самом деле она сказала «Скажи ему, что я сказала «спасибо», и идем отсюда». Ваэлин решил лучше не говорить, что он понимает язык жестов.

– Пожалуйста! – сказал он. Девушка кивнула и отошла к мешкам.

Ваэлин принялся есть, разрывая еду грязными пальцами, не заботясь о том, что мастер Хутрил пришел бы в ужас от подобного зрелища. Пока он ел, Эрлин с Селлой переговаривались на языке жестов. Их жесты выглядели отточенными и делались так бегло и гладко, что Ваэлину было даже стыдно за свои неуклюжие попытки подражать мастеру Сментилю. Но, невзирая на беглость их беседы, Ваэлин заметил, что руки девушки двигаются резко и нервозно, а жесты Эрлина выглядят более сдержанными и успокаивающими.

«Он знает, кто мы?» – спросила она.

«Нет, – ответил Эрлин. – Он ребенок. Отважный и умный, но ребенок. Их учат сражаться. В ордене им ничего не рассказывают об иных верах».

Она бросила короткий, опасливый взгляд в сторону Ваэлина. Он улыбнулся в ответ, слизывая жир с пальцев.

«Он нас убьет, если узнает?» – спросила она у Эрлина.

«Он нас спас, не забывай об этом». Эрлин остановился, у Ваэлина возникло ощущение, что мужчина старается не глядеть в его сторону. «И он иной, – сказали его руки. – Другие братья Шестого ордена не похожи на него».

«Чем он иной?»

«Он глубже. В нем больше чувства. Разве сама не видишь?»

Девушка покачала головой.

«Я вижу только опасность. Я уже много дней не вижу ничего другого». Она ненадолго остановилась, нахмурила гладкий лоб. «Он носит имя владыки битв».

«Да. Думаю, это его сын. Я слышал, он отдал сына в орден после смерти жены».

Ее жесты сделались лихорадочными, напористыми. «Надо уходить, немедленно!»

Эрлин заставил себя улыбнуться Ваэлину. «Успокойся, а не то он что-нибудь заподозрит».

Ваэлин встал и пошел к ручью, чтобы смыть жир с пальцев. «Беженцы, – думал он. – Но откуда? И что это за разговоры об иных верах?» Он не впервые пожалел, что рядом нет кого-нибудь из мастеров, с кем можно было бы посоветоваться. Соллис или Хутрил знали бы, что делать. Может быть, следует каким-то образом задержать их здесь? Одолеть их, связать… Но вряд ли он сумеет это сделать. С девушкой-то справиться нетрудно, но Эрлин был взрослый мужчина, и сильный к тому же. И Ваэлин подозревал, что драться он умеет, хотя и не воин по ремеслу. Все, что он может – это наблюдать за их разговором, чтобы разузнать побольше.

Запах он уловил случайно: ветер переменился и донес его издалека, слабый, но отчетливый: запах конского пота. «Наверно, где-то близко, раз я его чувствую. Несколько лошадей. Едут с юга».

Мальчик торопливо вскарабкался по южному склону лощины, окинул взглядом южные холмы. Он быстро увидел их: темная группка всадников, примерно в полумиле к юго-востоку. Человек пять или шесть, и три охотничьих пса. Они остановились, определить на таком расстоянии, что они делают, было трудно, но Ваэлин подозревал, что они ждут, пока псы возьмут след.

Он заставил себя неторопливо спуститься обратно к шалашу. Девушка сидела, угрюмо вороша костер палкой, Эрлин подтягивал лямки на своей котомке.

– Мы скоро уходим, – заверил его Эрлин. – Мы не станем долго обременять тебя своим присутствием.

– На север путь держите? – спросил Ваэлин.

– Да. На ренфаэльское побережье. У Селлы там семья.

– А вы ей не родственник?

– Просто друг и спутник.

Ваэлин подошел к шалашу, достал из него лук, натянул тетиву, забросил за плечо колчан, чувствуя, как все сильнее нервничает девушка.

– Мне надо на охоту.

– Конечно-конечно. Жаль, что мы не можем поделиться с тобой своей едой.

– Во время испытания запрещено принимать помощь от кого бы то ни было. А потом, по-моему, у вас нет лишней еды.

«Это точно!» – раздраженным жестом заметила девушка.

– Ну что ж, тогда, наверное, пора прощаться, – сказал Эрлин, подошел и протянул руку Ваэлину. – Прими еще раз мою благодарность. Нечасто доводится встретить столь благородную душу. Уж поверь мне, я-то знаю…

Ваэлин вскинул руки. Его жесты выглядели неуклюжими по сравнению с их жестами, но значение было вполне понятно: «К югу отсюда всадники. С собаками. Почему?»

Селла зажала рот рукой, ее бледное личико побелело от страха. Рука Эрлина дернулась к кривому ножу за поясом.

– Не надо этого делать, – посоветовал Ваэлин. – Просто объясните, почему вы спасаетесь бегством. И кто вас преследует.

Эрлин с девушкой обменялись безумными взглядами. Руки у девушки дернулись – она хотела что-то сказать, но сдержалась. Эрлин взял ее за руку. Ваэлин не знал, то ли он хочет ее успокоить, то ли заставить молчать.

– Значит, вас учат языку жестов, – ровным тоном заметил Эрлин.

– Нас много чему учат.

– А про отрицателей вам рассказывают?

Ваэлин нахмурился, вспоминая одно из скупых разъяснений отца. Он тогда впервые увидел городские ворота и трупы, гниющие в развешанных по стенам клетках.

– Отрицатели – это святотатцы и еретики. Они отрицают то, что Вера истинна.

– А знаешь ли ты, Ваэлин, что бывает с отрицателями?

– Их убивают и вывешивают на городской стене в клетках.

– Их вывешивают на стене еще живыми и оставляют умирать от голода. Языки им вырезают, чтобы их вопли не тревожили прохожих. И все это – лишь потому, что у них другая вера.

– Вера одна, других не бывает.

– Бывают и другие веры, Ваэлин! – Эрлин говорил яростно и непримиримо. – Я же тебе говорил, что странствовал по всему миру. Вер на свете без счета, и богов без счета. Способов поклоняться божественному больше, чем звезд на небе.

Ваэлин покачал головой – он счел этот довод несущественным.

– Так, значит, вы и есть они? Отрицатели?

– Нет. Я держусь той же Веры, что и ты.

Эрлин коротко, горько хохотнул.

– В конце концов, у меня нет выбора. Но у Селлы – свой путь. Она верит в иное, но не менее крепко, чем мы с тобой. Но если люди, которые за нами охотятся, ее схватят, они будут ее мучить, а потом убьют. Ты считаешь, это справедливо? Ты считаешь, отрицатели заслуживают подобной участи?

Ваэлин пристально посмотрел на Селлу. Лицо у нее было искажено страхом, губы тряслись, но в глазах ужаса не было. Глаза ее смотрели на Ваэлина, не мигая, гипнотизируя, вопрошая – ему вспомнился мастер Соллис во время того первого урока фехтования.

– Ты меня не заморочишь, – сказал он ей.

Девушка глубоко вздохнула, мягко вынула свои руки из рук Эрлина и знаками сказала: «Я не пытаюсь тебя заморочить. Я кое-что ищу».

– Что именно?

«То, чего я не видела прежде, – она обернулась к Эрлину. – Он нам поможет».

Ваэлин открыл было рот, чтобы возразить, но обнаружил, что слова застыли у него на губах. Она была права: он им поможет. Это решение было несложным. Так было правильно, он это знал. Он им поможет, потому что Эрлин благороден и смел, а Селла хорошенькая и что-то такое в нем разглядела. Он им поможет потому, что знает: они не заслуживают смерти.

Он ушел в укрытие и вернулся с корешком яллина.

– Нате! – он бросил его Эрлину. – Разрежьте его пополам и натрите соком руки и ноги. По чьему следу они идут?

Эрлин неуверенно понюхал корешок.

– А что это?

– Он замаскирует ваш запах. Так кого из вас они преследуют?

Селла похлопала себя по груди. Ваэлин заметил у нее на шее шелковый платок. Он указал на платок и сделал знак отдать его ему.

«Это моей матери!» – возразила она.

– Тогда она порадуется, что он спас тебе жизнь.

Поколебавшись, девушка развязала платок и отдала ему. Мальчик повязал его себе на запястье.

– Мерзость какая! – пожаловался Эрлин, намазывая сапоги соком яллина и кривясь от дурного запаха.

– Вот и собаки так думают, – сказал ему Ваэлин.

После того, как Селла тоже намазала себе сапоги и руки, он отвел их в самую густую чащу, что была поблизости. В нескольких сотнях ярдов от лагеря была пещерка, достаточно глубокая, чтобы укрыться вдвоем, но плохо скрытая от опытного глаза. Ваэлин надеялся, что те, кто на них охотится, не подберутся достаточно близко, чтобы их увидеть. Когда они забились в пещерку, Ваэлин взял у Селлы корень яллина и измазал землю и деревья вокруг его соком.

– Сидите тут тихо. Услышите собак – не двигайтесь, не вздумайте бежать. Если я не вернусь через час, ступайте на юг, два дня идите в ту сторону, потом поверните на запад и отправляйтесь на север по дороге вдоль побережья, только в города не заходите.

Он уже собрался было уйти, как вдруг Селла потянулась к нему. Ее рука зависла в воздухе, не коснувшись его. Она как будто бы боялась до него дотронуться. Они снова встретились взглядом – на этот раз ее глаза ни о чем не вопрошали, а просто светились благодарностью. Ваэлин мельком улыбнулся в ответ и бросился прочь. Он со всех ног помчался навстречу охотникам. Редкие деревья мелькали мимо, голод терзал тело, ноющее от напряжения. Но мальчик заставил себя забыть о боли и бежал, бежал, и платок у него на запястье развевался по ветру.

Потребовалось добрых пять минут быстрого бега, прежде чем Ваэлин услышал собак: отдаленный, пронзительный лай, который перерос в резкое, грозное гавканье, когда псы приблизились. Ваэлин устроился на стволе поваленной березы, прикинув, что тут будет удобнее защищаться, поспешно сдернул платок с руки, повязал его на шею и спрятал под рубашку. И стал ждать, наложив стрелу на тетиву и выдыхая клубы пара – он судорожно втягивал воздух в легкие и старался унять дрожь в конечностях.

Собаки налетели быстрее, чем он рассчитывал: три черных силуэта вырвались из кустов в двадцати ярдах от него и, рыча, скаля желтые зубы, взрывая борозды в снегу, понеслись прямо на него. Их вид слегка ошеломил Ваэлина: псы были незнакомой породы. Куда крупнее, проворнее и мускулистее любой охотничьей собаки, что ему доводилось видеть. Даже ренфаэльские гончие на орденской псарне по сравнению с ними казались карманными собачонками. Страшнее всего были их глаза: ослепительно желтые, полные ненависти, они как будто горели, пока псы надвигались на него, роняя слюну из оскаленных пастей.

Его стрела пронзила глотку первому из псов – зверь рухнул в снег с изумленным, жалобным визгом. Ваэлин хотел было выстрелить еще раз, но второй пес налетел на него прежде, чем мальчик успел выхватить стрелу из колчана. Пес прыгнул, лапы с острыми когтями оцарапали ему грудь, сверкнули клыки, целясь ему в горло. Ваэлин рухнул от толчка, выронил лук, правой рукой выхватил из-за пояса нож и нанес удар снизу вверх в тот самый миг, как его спина коснулась земли – вес собаки помог вонзить клинок ей в грудь, нож проломил ребра и хрящ и вошел в сердце, из пасти брызнула густая черная кровь. Преодолевая тошноту, Ваэлин вскинул ноги, оттолкнул содрогающееся тело, перевернулся и вскочил, направив нож на третьего пса, готовясь к атаке.

Но пес не бросился на него.

Зверь уселся, прижав уши, пригнув голову к земле, пряча глаза. Поскуливая, он приподнялся, подвинулся поближе и снова сел, глядя на Ваэлина странным, испуганным и в то же время каким-то выжидающим взглядом.

– Надеюсь, ты достаточно богат, малый! – произнес хриплый, низкий голос. – Ты задолжал мне за трех собак!

Ваэлин крутанулся, не опуская ножа, и увидел лохматого, плечистого человека, который выбрался из кустов – судя по вздымающейся груди, он бежал со всех ног следом за псами. За спиной у него был пристегнут меч азраэльского образца, на плечах – грязный темно-синий плащ.

– За двух собак, – сказал Ваэлин.

Человек насупился, сплюнул и ловким, наработанным движением потянул из-за спины свой меч.

– Это же воларские травильные собаки, говнюк ты этакий! От третьего мне теперь никакого проку.

Он подошел ближе, ступая по снегу знакомыми танцующими шагами, опустив острие меча, слегка согнув руку.

Пес зарычал, низко и угрожающе. Ваэлин рискнул бросить на него взгляд, ожидая увидеть, что зверь снова надвигается на него, но обнаружил, что желтые, полные ненависти глаза собаки устремлены на человека с мечом, и губы дрожат над оскаленными зубами.

– Вот видишь! – воскликнул мужчина. – Видишь, что ты наделал? Четыре года возни с этими ублюдками – и все псу под хвост!

И тут Ваэлин внезапно осознал то, что ему следовало понять сразу, как только он увидел этого человека. Мальчик медленно поднял левую руку, демонстрируя, что она пуста, сунул руку под рубашку, достал свой медальон и показал его мужчине.

– Прошу прощения, брат.

На лице мужчины мельком отразилась растерянность. Ваэлин понял, что он не удивился при виде медальона, а просто прикидывает, можно ли убить мальчишку, несмотря на то что тот из ордена. Но, в конце концов, решать ему так и не пришлось.

– Спрячьте ваш меч, Макрил, – произнес резкий голос с выговором образованного человека. Ваэлин обернулся и увидел всадника, выезжающего из-за деревьев. Остролицый человек в седле радушно кивнул мальчику, подъезжая ближе. Конь под ним был серый азраэльский гунтер[5] из южных земель, длинноногая порода, которая славится скорее выносливостью, чем пылкостью духа. Всадник натянул поводья, не доезжая до Ваэлина нескольких шагов, и доброжелательно посмотрел на него сверху вниз. Возможно, эта доброжелательность была даже неподдельной. Ваэлин обратил внимание на цвет плаща: плащ был черный, Четвертого ордена.

– Добрый день, маленький брат, – приветствовал его остролицый.

Ваэлин кивнул в ответ и спрятал нож в ножны.

– И вам добрый день, мастер.

– Мастер? – всадник слабо улыбнулся. – Ну какой же я мастер!

Он взглянул на оставшегося пса – тот теперь рычал на него.

– Боюсь, мы подсунули тебе нежеланного спутника, маленький брат.

– Какого спутника?

– Воларские травильные собаки – необычная порода. Они бывают невообразимо свирепы, но у них существует жесткая иерархия. Ты убил его вожака стаи и того, кто должен был занять его место. Теперь он воспринимает тебя как своего вожака. Он слишком молод, чтобы бросить тебе вызов, поэтому он будет верно тебе служить – до поры до времени.

Ваэлин взглянул на пса, увидел рычащую слюнявую гору мышц и клыков с замысловатой сеткой шрамов на морде и с шерстью, слипшейся от всякого сора и дерьма.

– Он мне не нужен, – сказал мальчик.

– Раньше надо было думать, мелкий засранец! – буркнул у него за спиной Макрил.

– Ох, Макрил, не будьте таким занудой! – укоризненно сказал ему остролицый. – Вы лишились нескольких псов – ничего, добудем других.

Он наклонился, протянул руку Ваэлину.

– Тендрис Аль Форне, брат Четвертого ордена, служитель совета по еретическим преступлениям.

Ваэлин пожал протянутую руку.

– Ваэлин Аль-Сорна. Послушник Шестого ордена, в ожидании посвящения.

– Ах да, конечно! – Тендрис выпрямился в седле. – Испытание глушью, не так ли?

– Да, брат.

– Да уж, не завидую я вашему ордену с его испытаниями! – Тендрис сочувственно улыбнулся. – А вы вспоминаете свои испытания, брат? – спросил он у Макрила.

– Только в кошмарах.

Макрил кружил по поляне, не отрывая глаз от земли, время от времени присаживаясь, чтобы получше разглядеть какой-то след на снегу. Ваэлин видел, как мастер Хутрил делает то же самое, но куда изящнее. Когда Хутрил шел по следу, он излучал вдумчивое спокойствие. Макрил был полной его противоположностью: подвижный, дерганый, беспокойный.

Скрип снега под копытами возвестил о прибытии еще трех братьев Четвертого ордена. Все они были на азраэльских гунтерах, как и Тендрис, и все выглядели суровыми и закаленными, как люди, которые большую часть жизни проводят на охоте. Когда Тендрис представил Ваэлина, все трое приветствовали мальчика коротким взмахом руки и принялись прочесывать местность вокруг.

– Должно быть, они проходили здесь, – сказал им Тендрис. – Псы, наверно, почуяли что-то еще, кроме сытного обеда в лице нашего юного брата.

– А нельзя ли спросить, брат, что вы ищете? – осведомился Ваэлин.

– Погибель нашего Королевства и нашей Веры, Ваэлин, – печально ответил Тендрис. – Мы ищем Неверных. Это труд, возложенный на меня и присутствующих здесь братьев. Мы охотимся на тех, кто стремится отложиться от Веры. Ты, быть может, удивишься, что бывают подобные люди, но поверь мне: они существуют.

– Тут ничего нет, – сказал Макрил. – Никаких следов, ничего, что могли бы почуять собаки.

Он пробрался через высокий сугроб и подошел вплотную к Ваэлину.

– Кроме тебя, брат.

Ваэлин нахмурился.

– С чего бы собакам преследовать меня?

– Ты никого не встречал во время своего испытания? – спросил Тендрис. – Например, мужчину с девушкой?

– Эрлина и Селлу?

Макрил с Тендрисом переглянулись.

– Когда? – требовательно спросил Макрил.

– Позавчера вечером.

Ваэлин гордился тем, как гладко он лжет: нечестность давалась ему все лучше.

– Шел сильный снег, они нуждались в убежище. Я приютил их у себя в шалаше.

Он взглянул на Тендриса.

– Я поступил дурно, брат?

– В доброте и щедрости нет ничего дурного, Ваэлин.

Тендрис улыбнулся. Ваэлина слегка встревожило то, что улыбка выглядела искренней.

– Они по-прежнему у тебя в шалаше?

– Нет, ушли на следующее утро. Они почти ничего не говорили, девушка вообще молчала.

Макрил невесело хмыкнул.

– Она не может говорить, малый.

– Она подарила мне вот это, – Ваэлин вытащил из-под рубашки шелковый платок Селлы. – В благодарность, так сказал ее спутник. Я решил, что не будет ничего дурного в том, чтобы его взять. Он совсем не греет. Если вы на них охотитесь, может, собаки его и почуяли?

Макрил наклонился поближе, понюхал платок, раздувая ноздри, впился взглядом в глаза Ваэлина. «Он не верит ни единому слову», – понял мальчик.

– Мужчина не говорил тебе, куда они направляются? – спросил Тендрис.

– На север, в Ренфаэль. Он говорил, у девушки там родня.

– Он солгал, – сказал Макрил. – Нет у нее никакой родни.

Сидящий рядом с Ваэлином пес зарычал громче. Макрил медленно отступил назад. Да что же это за пес такой, что его собственный хозяин боится?

– Послушай, Ваэлин, это очень важно, – сказал Тендрис и наклонился в седле, пристально глядя на Ваэлина. – Эта девушка хоть раз к тебе прикасалась?

– Прикасалась, брат?

– Да. Дотрагивалась ли она до тебя хоть пальцем?

Ваэлин вспомнил, как неуверенно Селла потянулась к нему, и осознал, что она действительно ни разу к нему не прикоснулась, хотя в тот момент, когда она что-то в нем нашла, взгляд ее был таким проникновенным, что Ваэлину и впрямь показалось, будто она его коснулась – коснулась изнутри.

– Нет. Ни разу.

Тендрис выпрямился и удовлетворенно кивнул.

– Ну, тогда тебе и впрямь повезло.

– Повезло?

– Эта девка – ведьма из отрицателей, малый! – сказал Макрил. Он уселся на поваленную березу и жевал стебель сахарного тростника, который откуда-то взялся в его обветренном кулаке. – Она одним прикосновением своей хорошенькой ручонки может вывернуть тебе душу наизнанку.

– Наш брат имеет в виду, что эта девушка обладает неким могуществом, способностью, пришедшей из Тьмы, – пояснил Тендрис. – Ересь Неверных временами проявляется весьма странно.

– Что же это за могущество?

– Мы лучше не станем обременять тебя подробностями.

Он тронул повод коня и направил его на край поляны, высматривая следы.

– Так ты говоришь, они ушли вчера утром?

– Да, брат.

Ваэлин старался не смотреть на Макрила, зная, что коренастый следопыт пристально и недоверчиво вглядывается в него.

– Они пошли на север.

– Хм… – Тендрис взглянул на Макрила. – Сумеем ли мы выследить их без собак?

Макрил пожал плечами:

– Может быть. После вчерашней метели это будет не так-то просто.

Он откусил еще кусок сахарного тростника и выкинул его в снег.

– Я поищу в холмах к северу отсюда. А вы лучше берите остальных и проверьте земли к западу и к востоку. Может быть, они попытались заложить петлю, чтобы сбить нас со следа.

Он напоследок еще раз враждебно взглянул на Ваэлина и бегом бросился в кусты.

– Что ж, брат, пора нам прощаться, – сказал Тендрис. – Уверен, мы с тобой еще встретимся, когда ты пройдешь все свои испытания. Кто знает, быть может, в моем отряде найдется место для молодого брата с отважным сердцем и зорким глазом!

Ваэлин посмотрел на трупы двух псов. По белому снежному покрову расползались струйки крови. «Они бы убили меня. Они на это и натасканы. Не просто идти по следу. Если бы они нашли Селлу и Эрлина…»

– Кто знает, какими путями поведет нас Вера, брат, – сказал он Тендрису. Ему не хватало духу на то, чтобы говорить иначе как нейтральным тоном.

– Воистину так! – Тендрис кивнул, признав мудрость его слов. – Ну что ж, да пребудет с тобой удача!

Ваэлин был так изумлен тем, что его план и впрямь сработал, что, лишь когда Тендрис был уже на краю поляны, спохватился, что не задал чрезвычайно существенного вопроса.

– Брат! А что мне с собакой-то делать?

Тендрис пришпорил коня, подняв его в легкий галоп, и оглянулся через плечо.

– Умный человек ее бы убил. Отважный оставил бы себе.

Он расхохотался, вскинул на прощание руку и исчез за деревьями. Скачущий конь поднял облако снежной пыли, искрящейся в лучах зимнего солнца.

Ваэлин опустил взгляд на пса. Пес смотрел на него преданно, вывалив длинный розовый язык из влажной от слюны пасти. Мальчик снова обратил внимание на то, сколько шрамов у него на морде. Этот зверь был еще молод, но жизнь ему явно выпала нелегкая.

– Меченый, – сказал ему Ваэлин. – Я буду звать тебя Меченый.

* * *

Собачье мясо оказалось жестким и жилистым, но Ваэлину было не до того, чтобы перебирать харчами. Меченый непрерывно скулил, пока Ваэлин кромсал одну из туш, отрезая у самого большого пса заднюю ногу. Пока Ваэлин волок добычу обратно в лагерь, резал мясо полосками и жарил его на костре, пес держался в сторонке. И только когда мясо было съедено, а остаток Ваэлин запрятал в дупло, собака осмелилась подойти поближе и, сопя, привалилась к ногам мальчика, ища ободрения. Несмотря на всю свирепость, к каннибализму воларские псы были явно не склонны.

– Даже и не знаю, чем тебя кормить, раз своих сородичей ты не ешь, – задумчиво сказал Ваэлин, неумело гладя Меченого по голове. Пес явно не привык к ласке и в первый раз, когда Ваэлин попытался его погладить, опасливо шарахнулся.

В лагере он провел около часа: готовил, разводил костер, отгребал снег от шалаша и боролся с искушением пойти и посмотреть, ушли Эрлин с Селлой или по-прежнему сидят в пещерке. С тех пор как Тендрис ускакал прочь, Ваэлина не покидало ощущение, что что-то не так: подозрение, что тот чересчур легко принял его слова на веру. Разумеется, он мог и ошибаться. Тендрис показался ему одним из тех братьев, чья Вера тверда и несокрушима. Если это так, тогда ему даже и в голову прийти не могло, что его брат лжет, и к тому же лжет, покрывая отрицателей. С другой стороны, мог ли человек, который всю жизнь выслеживает еретиков по всему Королевству, остаться столь наивным и чуждым цинизму?

Не зная ответа на эти вопросы, Ваэлин не мог рисковать, проведывая беглецов. В ветре не было ничего, что могло бы предупреждать об опасности, песнь глуши не менялась, намекая на засаду, однако мальчик упорно сидел в лагере, жевал собачье мясо и гадал, что ему делать с непрошеным подарком.

Меченый казался на удивление жизнерадостным зверем, если принять в расчет, что его натаскивали охотиться на людей. Он носился по лагерю, играл с палочками или косточками, которые выкапывал из-под снега, и притаскивал их Ваэлину, который быстро выяснил, что пытаться их отобрать – дело утомительное и бесполезное. Мальчик совершенно не был уверен, что ему позволят оставить собаку себе, когда он вернется в орден. Мастер Джеклин, хранитель псарни, вряд ли захочет держать подобную зверюгу среди своих ненаглядных гончих. Скорее всего, псу перережут глотку, как только он появится в воротах.

После полудня они отправились на охоту. Ваэлин ожидал новых бесполезных поисков, но вскоре Меченый встал на след. Пес коротко тявкнул и понесся по снегу. Ваэлин затрусил следом. Вскоре нашелся и тот, кто оставил след: замерзшая туша маленького оленя, очевидно, погибшего во время вчерашней бури. Как ни странно, туша была не тронута. Меченый терпеливо сидел возле туши, опасливо поглядывая на приближающегося Ваэлина. Мальчик выпотрошил тушу, бросил внутренности Меченому – пес пришел в бурный восторг, чем застал Ваэлина врасплох. Он весело тявкнул и принялся пожирать мясо, давясь и лихорадочно клацая челюстями. Ваэлин поволок оленя обратно в лагерь, размышляя об удивительной перемене в своем положении. Еще вчера он буквально умирал с голоду, а сегодня у него уже вдоволь еды, и все это меньше чем за сутки. На самом деле, теперь еды у него было столько, что ему и не съесть до тех пор, как мастер Хутрил вернется, чтобы отвезти его обратно в Дом ордена.

Быстро стемнело. Безоблачная, лунная ночь обратила снег в складки голубоватого серебра и развесила над головой обширную панораму звездного неба. Будь тут Каэнис, он сумел бы перечислить все созвездия, но Ваэлин знал только немногие, самые приметные: Меч, Оленя, Деву. Каэнис рассказывал ему легенду, в которой говорилось, будто это первые души Ушедших забросили звезды на небо Извне, в дар грядущим поколениям, и создали узоры, дабы указывать живущим их пути. Многие уверяли, будто способны читать послание, написанное на небе, и большинство из них, судя по всему, обитало на ярмарках, предлагая указать тебе путь за пригоршню медяков.

Он как раз размышлял о том, что означает Меч, указывающий на юг, когда смутное ощущение, что что-то не так, превратилось в холодную уверенность. Меченый напрягся, приподнял голову. Ни запаха, ни звука, ни единого знака не предвещало опасности, и все-таки что-то было неправильно.

Ваэлин обернулся, посмотрел через плечо на неподвижную листву у себя за спиной. «Надо же, какой тихий! – поразился он. – Ни один убийца не способен двигаться так беззвучно».

– Если вы голодны, брат, у меня тут мяса вдосталь, – сказал он вслух. И снова отвернулся к огню, подкинул в костер еще несколько поленьев. Вскоре послышался скрип снега под ногами, Макрил обошел Ваэлина и присел на корточки напротив него, вытянув руки к огню. На Ваэлина он даже не смотрел, зато исподлобья уставился на Меченого.

– Надо было убить эту проклятую тварь, – проворчал он.

Ваэлин нырнул в свое убежище, достал кусок мяса.

– Оленина!

Он бросил мясо Макрилу.

Коренастый мужчина насадил мясо на нож и собрал горку камней, чтобы укрепить его над огнем, потом раскатал по земле свой спальный мешок и сел на него.

– Хорошая ночь, брат, – сказал Ваэлин.

Макрил хмыкнул, снял башмаки и принялся растирать ноги. Вонь была такая, что Меченый встал и убрался подальше.

– Я сожалею, что брат Тендрис не счел возможным поверить мне на слово, – продолжал Ваэлин.

– Он тебе поверил.

Макрил выковырял что-то у себя между пальцев на ногах и швырнул это в огонь. Оно лопнуло и зашипело.

– Он истинный слуга Веры. Не то что я, подозрительный, гнусный подзаборник. Потому-то он меня при себе и держит. Не пойми меня неправильно, он человек одаренный и разносторонний, лучший наездник, какого я видел в своей жизни, и сведения из отрицателя способен вытрясти быстрее, чем ты успеешь высморкаться. Но в некоторых отношениях он сущее дитя. Верным он доверяет. Ему кажется, будто все Верные держатся одного мнения, того же, что и он сам.

– А вы другого мнения?

Макрил поставил башмаки сушиться к огню.

– Я охотник. Следы и знаки, запахи и звуки, и огонь в крови, что вспыхивает, когда убиваешь добычу. Вот моя Вера. А твоя какая, а, парень?

Ваэлин пожал плечами. Он подозревал, что в нарочитой откровенности Макрила таится ловушка, что охотник заманивает его в сети, вынуждая признаться в том, о чем лучше бы помолчать.

– Я следую Вере, – ответил он, стараясь говорить как можно убедительнее. – Я брат Шестого ордена.

– В ордене братьев много, и все они разные, и все ищут свой путь в Вере. Не обманывай себя тем, будто орден состоит из праведников, которые каждую свободную минуту только и делают, что пресмыкаются перед Ушедшими. Мы солдаты, малый. Солдатская жизнь тяжела, удовольствий в ней немного, а страданий предостаточно.

– Аспект говорит, что есть разница между солдатом и воином. Солдат сражается за деньги или из преданности. А мы сражаемся за Веру, и война – наш способ оказывать почести Ушедшим.

Лицо Макрила помрачнело, в желтом свете пламени оно выглядело угловатой, волосатой маской, и взгляд его был отстраненным, погруженным в невеселые воспоминания.

– Война? Война – это кровь, дерьмо и люди, обезумевшие от боли, которые зовут маму, истекая кровью. Никаких почестей в том нет, малый.

Он перевел взгляд, посмотрел в глаза Ваэлину.

– Вот увидишь, злосчастный щенок. Ты увидишь это все своими глазами.

Ваэлину вдруг сделалось не по себе. Он подбросил в огонь еще одно полено.

– Почему вы охотились за той девушкой?

– Она отрицательница. И к тому же из самых гнусных отрицателей, ибо ей дана сила искажать души праведников.

Он коротко, иронически хохотнул.

– Так что, думаю, если она повстречается со мной, мне-то ничего не грозит.

– Что же это за сила такая?

Макрил пощупал мясо пальцами и принялся есть, откусывая небольшие кусочки и старательно их разжевывая прежде, чем проглотить. Это были отработанные и механические действия человека, который не вкушает пищу, а просто поглощает ее, как топливо.

– Это мрачная история, малый, – сказал он между двумя кусками. – Как бы тебе кошмары сниться не начали.

– Кошмары мне уже снятся.

Макрил приподнял лохматую бровь, но ничего по этому поводу не сказал. Вместо этого он доел мясо, порылся в мешке и выудил маленькую кожаную фляжку.

– «Братний друг», – пояснил он, отхлебнув глоток. – Кумбраэльское бренди, смешанное с красноцветом. Не дает потухнуть пламени у тебя в животе, пока ты дежуришь на стене на северной границе, ожидая, когда дикари-лонаки перережут тебе глотку.

Он протянул фляжку Ваэлину. Тот покачал головой. Спиртное братьям не воспрещалось, но наиболее Верные мастера смотрели на это косо. Некоторые утверждали, что все, что затмевает разум, стоит на пути Веры, что чем меньше человек помнит о своей жизни, тем меньше он сможет взять с собой Вовне. Очевидно, брат Макрил этого мнения не разделял.

– Так ты, значит, хочешь знать про ведьму.

Он расслабился, привалился спиной к скале, время от времени прихлебывая из фляжки.

– Ну так вот, рассказывают, что ее арестовали по приказу совета, по доносу о деяниях Неверных. Обычно подобные людишки несут полную чушь. О том, что они, якобы, слышали голоса Извне, не принадлежащие Ушедшим, о том, что они будто бы умеют исцелять болящих, говорить со зверями и так далее. В основном это просто перепуганные крестьяне, которые обвиняют друг друга в своих бедах. Но иной раз попадаются и такие, как она.

У них в деревне вышла нехорошая история. Они с отцом были чужаками, из Ренфаэля. Держались особняком, он зарабатывал на пропитание писцом. Местный землевладелец потребовал от него подделать какие-то бумаги, что-то по поводу прав наследства на какое-то там пастбище. Писец отказался. Несколько дней спустя его нашли с топором в спине. Землевладелец был родственником местного судьи, так что дело замяли. А два дня спустя он пришел в местный трактир, покаялся в совершенном преступлении и перерезал себе глотку от уха до уха.

– И в этом обвинили ее?

– Судя по всему, их видели вместе в тот же день, и это выглядело странно, потому что они друг друга терпеть не могли еще до того, как этот ублюдок прикончил ее отца. Говорят, она к нему прикоснулась, этак хлопнула по руке. То, что она немая, да еще и из пришлых, усугубило дело. Ну и то, что она чересчур хорошенькая и больно умная, ей тоже на пользу не пошло. В деревне всегда говорили, что с ней что-то нечисто, какая-то она не такая. Но в деревне всегда так говорят.

– И вы ее арестовали?

– О нет! Мы с Тендрисом охотимся только на тех, которые убегают. Братья из Второго ордена обыскали дом и нашли доказательства отрицательской деятельности. Запретные книги, изображения богов, травы, свечки, ну, все как обычно. Оказалось, они с отцом были приверженцами Солнца и Луны – мелкой секты. Секта довольно безобидная, они не пытаются обращать в свою ересь посторонних, и все же отрицатель есть отрицатель. Ее забрали в Черную Твердыню. На следующую ночь она бежала.

– Бежала? Из Черной Твердыни?

Ваэлин заподозрил, что Макрил над ним издевается. Черная Твердыня была приземистая, уродливая крепость в центре столицы. Ее камни были пропитаны сажей расположенных по соседству плавилен. Она славилась как место, куда люди уходят и не возвращаются – разве только затем, чтобы взойти на эшафот. Если человек вдруг пропадал и соседям становилось известно, что его забрали в Черную Твердыню, они переставали обсуждать, когда он вернется, – на самом деле о нем просто переставали говорить. Бежать оттуда никогда никому не удавалось.

– Да как же такое может быть? – удивился Ваэлин.

Макрил как следует отхлебнул из фляжки, прежде чем продолжил:

– Ты никогда не слышал о брате Шасте?

Ваэлин припомнил несколько наиболее жутких историй про войну, рассказанных мальчишками постарше.

– Шаста-Топор?

– Он самый. Легенда ордена, здоровенный громила, ручищи как стволы, кулачищи как окорока, говорят, он убил больше сотни человек, прежде чем его отправили служить в Черную Твердыню. Вот уж был герой так герой… и самый тупой мудак, какого я видел в своей жизни. И злобный вдобавок, особенно как напьется. Вот его-то и приставили к ней тюремщиком.

– А я слышал, что он был великий воин, который много сделал для ордена, – заметил Ваэлин.

Макрил фыркнул.

– Орден держит в Черной Твердыне свои реликвии, малый. Тех, кто сумел выжить в течение пятнадцати лет, но при этом слишком глуп или чересчур безумен, чтобы сделаться мастером или командором, посылают в крепость, стеречь еретиков, даже если они для этого совершенно не годятся. Я навидался подобных Шаст: здоровенных, уродливых, грубых идиотов, у которых в голове нет ни единой мысли, кроме как о следующей битве или следующей кружке эля. Обычно они на свете долго не заживаются, так что возиться с ними не приходится, но, если они достаточно большие и сильные, они зависают в воздухе, как дурной запах. Вот и Шаста завис достаточно долго, чтобы его отправили в Черную Твердыню, помоги нам Вера.

– И что, – осторожно поинтересовался Ваэлин, – этот олух забыл запереть ее камеру, она взяла и ушла?

Макрил расхохотался. Смех у него был резкий и неприятный.

– Да нет, не совсем так. Он вручил ей ключи от главных ворот, снял свой топор со стены своей каморки и принялся убивать прочих братьев, что стояли на карауле. Успел зарубить десятерых, прежде чем один из лучников всадил в него достаточно стрел, чтобы умерить его прыть. И даже после этого он убил еще двоих, прежде чем ему выпустили кишки. Странно то, что умер он с улыбкой на устах, и перед смертью сказал нечто вроде: «Она ко мне прикоснулась!»

Ваэлин осознал, что его пальцы теребят тонкую ткань Селлиного платка.

– Она прикоснулась к нему? – переспросил он. Перед глазами у него стояли каштановые кудри и тонкое личико.

Макрил снова как следует отхлебнул из фляжки.

– Так говорят. Не знал природы ее Темного наваждения, ясно? Если она коснется тебя – ты ее навеки.

Ваэлин лихорадочно припоминал все моменты, когда он оказывался рядом с Селлой. «Я втолкнул ее в шалаш – прикоснулся ли я к ней тогда? Нет, она была хорошо закутана в одежду… Однако она протягивала ко мне руку… И я ощутил ее прикосновение, мысленно. Может быть, именно так она ко мне и прикоснулась? Может быть, я поэтому ей помог?» Ваэлину хотелось расспросить Макрила поподробнее, но он понимал, что это была бы глупость. Следопыт и так уже относится к нему с подозрением. Хоть он и пьян, а расспрашивать его дальше будет неразумно.

– Вот с тех пор мы с Тендрисом за ней и охотимся, – продолжал Макрил. – Уже четыре недели. И ближе, чем сейчас, мы к ней ни разу подобраться не сумели. А все из-за того ублюдка, который при ней. Клянусь, уж я заставлю его как следует повизжать, прежде чем он сдохнет!

Он хохотнул и снова отхлебнул из фляги.

Ваэлин поймал себя на том, что его рука тянется к ножу. Он испытывал глубокую неприязнь к брату Макрилу – слишком уж сильно он напоминал тех убийц в лесу. И кто знает, какие выводы он сделал?

– Он говорил мне, что его зовут Эрлин, – сказал Ваэлин.

– Эрлин, Реллис, Хетрил, – да у него сотня имен!

– Кто же он на самом деле?

Макрил нарочито пожал плечами:

– Кто его знает? Он помогает отрицателям. Помогает им прятаться, помогает бежать. Он тебе говорил про свои странствия? От Альпиранской империи до храмов Леандрена.

Ваэлин стиснул в кулаке рукоять ножа.

– Да, говорил.

– Звучит впечатляюще, а? – Макрил громко, раскатисто рыгнул. – Я ведь тоже постранствовал, знаешь ли. До хрена постранствовал. И на Мельденейских островах побывал, и в Кумбраэле, и в Ренфаэле. Уж сколько я бунтовщиков, еретиков и изгоев перебил по всей стране! Мужчин, женщин, детей…

Ваэлин наполовину вытянул нож из ножен. «Он пьян, это будет не так уж трудно…»

– Как-то раз мы с Тендрисом обнаружили целую секту, несколько семей, поклоняющихся одному из своих божков, в амбаре в Мартише. Тендрис разъярился, когда он в таком состоянии, с ним лучше не связываться. Велел нам запереть двери и полить амбар ламповым маслом, а потом выбил искру… Я и не думал, что детишки могут так громко орать.

Нож почти уже вышел из ножен, когда Ваэлин заметил нечто, что остановило его руку: в бороде у Макрила блестели серебристые капли. Следопыт плакал.

– Как же долго они орали!

Он поднес фляжку к губам, но обнаружил, что она опустела.

– Твою мать!

Он крякнул, поднялся на ноги и, пошатываясь, убрел в темноту. Некоторое время спустя из темноты донесся отчетливый звук льющейся в сугроб мочи.

Ваэлин понимал, что, если он собирается это сделать, делать надо сейчас. «Перерезать этому ублюдку глотку, пока он мочится!» Достойный конец для такого мерзавца. «Сколько еще детей он убьет, если оставить его в живых?» Но слезы смутили Ваэлина: слезы говорили о том, что Макрил ненавидит то, чем ему приходится заниматься. И к тому же он брат ордена… Нехорошо как-то убивать человека, чью судьбу ему, быть может, предстоит разделить много лет спустя. Он внезапно сказал себе, яростно и непреклонно: «Я стану воином, но не убийцей! Я буду убивать в честном бою, но не обращу меча против невинных. Детей я убивать не стану!»

– А что, Хутрил все еще на месте? – проговорил Макрил заплетающимся языком, вернувшись и плюхнувшись на свой спальник. – По-прежнему учит вас, говнюков, следы читать?

– Да, Хутрил на месте. Мы благодарны ему за его наставления.

– В жопу его наставления! Видишь ли, эта должность должна была быть моей. Командор Лилден говорил, что я лучший следопыт в ордене. Говорил, когда он станет аспектом, то вернет меня в Дом, чтобы я стал мастером по лесной части. А потом этот придурок словил брюхом мельденейскую саблю, и аспектом избрали Арлина. Он меня всегда недолюбливал, святоша сраный. И выбрал мастером Хутрила, легендарного молчуна из леса Мартише. А меня отправил охотиться на еретиков вместе с Тендрисом.

Он откинулся на спину. Глаза у него были полузакрыты. Голос упал до шепота.

– А я разве об этом просил? Я просто хотел научиться читать следы… Как мой старик… просто хотел быть следопытом…

Ваэлин дождался, пока он заснул, и подбросил еще дров в костер. Меченый пробрался обратно в лагерь и устроился рядом с мальчиком, опасливо покосившись на Макрила. Ваэлин чесал пса за ушами. Ложиться спать ему не хотелось: он знал, что ему теперь будут сниться пылающие амбары и вопящие дети. Желание убить Макрила развеялось, но ему все равно было неуютно ночевать рядом с этим человеком.

Он провел еще час, сидя рядом с Меченым и глядя на звезды. По ту сторону костра молча спал пьяный Макрил. Даже удивительно, как мало шума производил следопыт: не храпел, не кряхтел, не ворочался и даже не посапывал во сне. Интересно, это специальный навык, и можно ли ему научиться? Или это особый инстинкт, который вырабатывается у всех братьев за годы службы? Несомненно, умение спать беззвучно способно продлить жизнь воину. Когда глаза начали сами закрываться от усталости, мальчик уполз в шалаш и закутался в одеяло. Меченый лег между ним и входом. Ваэлин решил, что Макрил вернулся не затем, чтобы его убить, и все же лишняя осторожность не помешает. А он вряд ли попытается напасть, если ему придется сперва встретиться с собакой.

Ваэлин плотнее прижался к теплому боку пса. Хорошо все-таки, что он его оставил. Иметь в качестве друга травильную собаку – не худший вариант…

* * *

К утру Макрил исчез. Ваэлин тщательно искал, но так и не нашел никаких признаков того, что следопыт тут вообще был. Пещерка, где он оставил Селлу и Эрлина, была пуста, как он и ожидал. Мальчик снял с шеи платок Селлы, рассмотрел замысловатый узор, вытканный на шелке, золотые нити, образующие различные знаки. Некоторые выглядели смутно узнаваемыми: месяц, солнце, птица, – другие были незнакомыми. Видимо, какие-то символы ее отрицательских верований. Тогда лучше будет от платка избавиться, любой мастер, который такое найдет, сурово его накажет, хорошо еще, если обойдется обычной трепкой. Но платок был так хорош, так искусно соткан, и золотая нить блестела, как новенькая… Ваэлин понимал, что Селле будет ужасно жалко, если он пропадет, в конце концов, это ведь платок ее матери…

Мальчик вздохнул, затолкал платок в рукав и вознес безмолвную молитву Ушедшим, прося помочь этим двоим благополучно добраться туда, куда они идут. Он вернулся в лагерь в глубокой задумчивости. Надо было придумать, что он скажет мастеру Хутрилу. Ему требовалось время, чтобы придумать убедительную ложь. Меченый скакал впереди, весело хватая пастью снег.

* * *

Обратно с мастером Хутрилом они ехали молча. Ваэлин оказался единственным мальчиком в телеге. Он спросил, где же остальные. Мастер сквозь зубы ответил: «Плохой год. Пурга». Ваэлин содрогнулся, отгоняя панические мысли о судьбе товарищей, и залез на телегу. Хутрил тронулся дальше. Меченый поскакал следом за телегой по глубоким колеям, оставшимся в снегу. Хутрил выслушал рассказ Ваэлина молча. Пока Ваэлин, запинаясь, излагал свою частично выдуманную историю, мастер бесстрастно смотрел на собаку. Мальчик, в целом, придерживался той же версии, которую он рассказал Тендрису, только не стал упоминать о приходе Макрила. Единственный раз Хутрил как-то отреагировал на рассказ, услышав имя следопыта: он вскинул бровь. А в остальном ничего не сказал, и, когда Ваэлин договорил, повисло молчание.

– Э-э… я предлагаю взять собаку в Дом, мастер, – сказал Ваэлин. – Мастер Джеклин может найти ей применение.

– Это решать аспекту, – ответил Хутрил.

Поначалу казалось, что аспект скажет по этому поводу еще меньше мастера Хутрила. Он сидел за своим большим дубовым столом и молча взирал на Ваэлина поверх сложенных домиком пальцев, пока мальчик снова излагал свою историю, отчаянно надеясь, что ничего не перепутал. От того, что в углу сидел мастер Соллис, было нисколько не легче. Ваэлин прежде всего раз бывал в покоях аспекта, когда ему поручили отнести какой-то документ. Он обнаружил, что с тех пор гора книг и бумаг только выросла. Комната была набита, наверное, сотнями книг, полки с книгами возвышались от пола до потолка, а во всех свободных местах громоздились свитки и стопки документов, перевязанных ленточками. Библиотека матушки Ваэлина по сравнению с этим смотрелась бы довольно жалко.

Ваэлин был изумлен тем, как мало интереса вызвал Меченый. Мастера выглядели озабоченными, а кроме того, на них и в обычное-то время нелегко было произвести впечатление. Соллис встретил его во дворе, когда он слезал с телеги, одарил Меченого мимолетным нелюбопытным и неприязненным взглядом и сказал:

– Пока что вернулись Низа и Дентос, остальные должны быть завтра. Оставь свои вещи здесь и следуй за мной в комнаты аспекта. Он тебя ждет.

Ваэлин предположил, что аспект потребует объяснений, почему он вернулся с испытания с огромным свирепым зверем, и, когда аспект попросил рассказать о том, как прошло испытание, заново повторил свой рассказ.

– Ты, похоже, недурно питался, – заметил аспект. – Обычно мальчики возвращаются куда более худыми и слабыми.

– Мне повезло, аспект. Меч… собака помогла мне тем, что отыскала по следу оленя, погибшего во время метели. Я счел, что это не будет нарушением условий испытания – нам ведь разрешено пользоваться всем, что мы найдем в глуши.

– Да…

Аспект сплел свои длинные пальцы и положил руки на стол.

– Ты весьма находчив. Жаль, что ты не сумел помочь брату Тендрису в его поисках. Это один из наиболее ценных слуг Веры.

Ваэлин подумал о сожженных детях и заставил себя кивнуть с серьезным видом.

– Это правда, аспект. Его ревностность произвела на меня глубокое впечатление.

Ваэлин услышал, как Соллис издал какой-то звук у него за спиной – то ли хмыкнул, то ли фыркнул насмешливо.

Аспект улыбнулся – на его исхудалом лице улыбка выглядела странно. Но улыбка выражала сожаление.

– Со времени начала вашего испытания за стенами нашей обители произошли… кое-какие события, – сказал он. – Потому я и призвал тебя сюда. Владыка битв оставил королевскую службу. Это вызвало некоторый разлад в Королевстве, поскольку владыка битв был весьма популярен среди простого народа. По такому случаю, а также в знак признательности за его службу король даровал ему свою милость. Знаешь ли ты, о чем идет речь?

– О даре, аспект.

– Да, о королевском даре. Все, что угодно, что во власти короля. Владыка битв избрал себе дар, и король ждет, что мы выполним его обещание. Однако наш орден не повинуется королю. Мы обороняем Королевство, однако служим Вере, а Вера выше Королевства. Однако же король обратился к нам с просьбой, и отказать ему не так-то просто.

Ваэлин поежился. Аспект явно чего-то ждал от него, а он понятия не имел, чего именно. В конце концов, когда молчание сделалось невыносимым, он произнес:

– Я понимаю, аспект.

Аспект обменялся коротким взглядом с мастером Соллисом.

– Ты все понял, Ваэлин? Ты сознаешь, что это означает?

«Я больше не сын владыки битв», – подумал Ваэлин. Он не знал, что об этом думать – на самом деле он не был уверен, что он вообще что-то думает на этот счет.

– Я брат ордена, аспект, – сказал он. – События за стенами обители не касаются меня, пока я не пройду испытание мечом и не отправлюсь в мир, дабы защищать Веру.

– Твое присутствие здесь демонстрирует преданность владыки битв Вере и Королевству, – объяснил аспект. – Но он отныне не владыка битв, и теперь он желает, чтобы ему вернули сына.

Ваэлин удивился: он не испытал ни радости, ни изумления, у него не екнуло сердце и не защекотало в животе от восторга. Он был всего лишь озадачен. «Владыка битв желает, чтобы ему вернули сына». Он вспомнил дробь копыт по сырой земле, тающую в утреннем тумане, вспомнил суровый и властный голос отца: «Верность – наша сила».

Он заставил себя посмотреть в глаза аспекту.

– Вам угодно отослать меня, аспект?

– То, что мне угодно, здесь роли не играет. Пожелания мастера Соллиса также не имеют значения, хотя, можешь быть уверен, он выразил их вполне недвусмысленно. Нет, Ваэлин, решать только тебе. Поскольку приказывать нам король не может, а священное правило ордена гласит, что никого из учеников нельзя вынудить покинуть орден, кроме тех, кто не выдержал испытания или отрекся от Веры, король предоставляет выбор тебе.

Ваэлин с трудом удержался от горького смешка. «Выбор? Мой отец уже сделал выбор. Теперь выбор за мной».

– У владыки битв нет сына, – сказал он аспекту. – А у меня нет отца. Я брат Шестого ордена. Мое место здесь.

Аспект опустил взгляд в стол и внезапно сделался куда старше, чем всегда казалось Ваэлину. «Сколько же ему лет?» Сказать было трудно. Двигался он так же плавно и непринужденно, как и прочие мастера, но его вытянутое лицо выглядело изможденным и обветренным от многих лет, проведенных под открытым небом, и глаза у него были старые, наполненные тяжким опытом. И еще в них была печаль – сожаление, с которым он обдумывал ответ Ваэлина.

– Аспект, – сказал мастер Соллис, – мальчик нуждается в отдыхе.

Аспект поднял голову, посмотрел Ваэлину в глаза своим старческим, усталым взглядом.

– Это твой окончательный ответ?

– Да, аспект.

Аспект улыбнулся. Ваэлин видел, что улыбка эта искусственная.

– Мое сердце ликует о тебе, юный брат. Отведи свою собаку к мастеру Джеклину, думаю, он обрадуется ей куда больше, чем ты можешь ожидать.

– Спасибо вам, аспект.

– Спасибо тебе, Ваэлин, можешь идти.

* * *

– Воларская травильная собака! – благоговейно ахнул мастер Джеклин. Меченый уставился на него снизу вверх, озадаченно склонив набок покрытую шрамами голову. – Я таких лет двадцать не видел, если не больше!

Мастер Джеклин был жизнерадостный, жилистый человек немного за тридцать, и движения у него были более дерганые и менее выверенные, чем у прочих мастеров, такие, как у псов, о которых он так преданно заботился. Одеяние его было грязнее, чем у кого-либо из тех, кого доводилось видеть Ваэлину: все в земле, сене и смеси собачьей мочи и кала. Воняло от него воистину впечатляюще, но мастеру Джеклину, похоже, все было нипочем, и то, что это кому-то может не нравиться, его тоже нимало не тревожило.

– Так ты говоришь, его собратьев по стае ты убил? – переспросил он у Ваэлина.

– Да, мастер. Брат Макрил сказал, что из-за этого я теперь сделался его вожаком.

– О да! Насчет этого он прав. Собаки – те же волки, Ваэлин, они живут стаями, но инстинкты у них притуплены, стаи, в которые они сбиваются, временные, и они быстро забывают, кто у них вожак, а кто нет. Но травильные собаки – они иные, в них осталось достаточно волчьего, чтобы чтить законы стаи. Но при этом они куда свирепее любого волка, такими уж их вывели сотни лет назад. Воларцы оставляли на развод только самых злобных щенков. Иные говорят, что к их выведению приложила руку сама Тьма. Они каким-то образом изменились, сделались чем-то большим, чем собака, и чем-то меньшим, чем волк, но при этом не похожими ни на тех, ни на этих. Когда ты убил вожака стаи, пес тебя признал, счел тебя более сильным и достойным вожаком. Но такое бывает не всегда. Повезло тебе, парень, это точно.

Мастер Джеклин достал из поясной сумки кусочек вяленой говядины и наклонился, протягивая ее Меченому. Ваэлин обратил внимание, как опасливо и настороженно держится мастер. «Ему страшно! – осознал потрясенный мальчик. – Он боится Меченого!»

Меченый осторожно принюхался, неуверенно посмотрел на Ваэлина.

– Видел? – сказал Джеклин. – У меня не возьмет! Держи, – он бросил лакомство Ваэлину. – Попробуй ты.

Ваэлин протянул мясо Меченому. Тот сцапал мясо и мгновенно его заглотал.

– Мастер, а почему он называется «травильной собакой»? – спросил Ваэлин.

– Воларцы держат рабов – много рабов. Если раб сбегает, его приводят назад и отрубают ему мизинцы. Если он сбежит снова, за ним посылают травильных собак. Собаки не приводят его назад – они его приносят, у себя в брюхе. Собаке не так-то просто убить человека. Человек куда сильнее, чем ты думаешь, и куда хитрее любой лисы. Чтобы убить человека, собака должна быть сильной и проворной и, вдобавок, умной и свирепой, очень свирепой.

Меченый улегся к ногам Ваэлина и пристроил голову ему на башмаки, медленно постукивая хвостом по каменному полу.

– А по-моему, он довольно дружелюбный…

– К тебе-то – да. Но не забывай, что он убийца. Его за этим и вывели.

Мастер Джеклин прошел в глубину просторного каменного склада, отведенного под псарню, и отворил вольер.

– Держать его буду здесь, – сказал он через плечо. – Заведи его сюда сам, а то он тут не останется.

Меченый послушно подошел к вольеру следом за Ваэлином, зашел внутрь, покрутился на охапке соломы и улегся.

– Кормить его тоже тебе придется, – сказал Джеклин. – Убирать за ним, и так далее. Дважды в день.

– Конечно, мастер.

– И еще его надо выгуливать, много. Вместе с другими собаками я его выводить не смогу, порвет он их.

– Я позабочусь об этом, мастер.

Мальчик зашел в вольер, погладил Меченого по голове и получил в ответ порцию слюнявых поцелуев и объятий, так что аж на ногах не устоял. Ваэлин рассмеялся и вытер лицо.

– Я все гадал, захотите ли вы его видеть, мастер, – сказал он Джеклину. – Я думал, может, вы прикажете его убить.

– Его? Убить? О Вера, да ни за что! Какой же кузнец согласится выкинуть меч искусной работы? Он положит начало новой кровной линии, от него родится много-много щенков, и есть надежда, что они окажутся такими же могучими, но более покладистыми.

Ваэлин провел на псарне еще час, накормил Меченого и убедился, что ему хорошо на новом месте. Когда пришло время уходить, Меченый принялся душераздирающе скулить, но мастер Джеклин сказал Ваэлину, что пса нужно приучить оставаться одного, так что мальчик даже не обернулся, закрыв дверцу вольера. Потеряв его из виду, Меченый завыл.

* * *

Вечер прошел тихо. В комнате царило молчаливое напряжение. Мальчики делились историями о пережитых трудностях. Каэнис, который, как и Ваэлин, даже отъелся за время жизни в глуши, нашел себе убежище в дупле старого дуба, но его атаковал рассерженный филин. Дентос, который и в лучшие-то времена толстым не был, теперь заметно исхудал. Он с трудом пережил эту неделю, питаясь кореньями и теми немногими птицами и белками, которых ему удалось-таки изловить. На товарищей, как и на мастеров, история Ваэлина, похоже, не произвела особого впечатления. Как будто пережитые трудности воспитывали безразличие.

– А что такое «травильная собака»? – только и спросил Каэнис.

– Воларская зверюга, – буркнул Дентос. – Гнусные твари. Для собачьих боев они не годятся: кидаются на тех, кто их стравливает.

Он внезапно оживился и обернулся к Ваэлину:

– Слушай, а пожрать ты не притащил?

Ночь они провели в некоем трансе, порожденном усталостью. Каэнис все точил свой охотничий нож, Дентос грыз вяленую дичь, которую Ваэлин припрятал под плащом, откусывая по крохотному кусочку – все они знали, что так лучше после того, как долго голодаешь: если сразу налопаться, тебя только стошнит.

– Я уж думал, это никогда не кончится! – сказал наконец Дентос. – Я правда думал, что так там и помру.

– Никто из братьев, с кем я выехал вместе, еще не вернулся, – заметил Ваэлин. – Мастер Хутрил говорит, это все из-за пурги.

– Я начинаю понимать, отчего в ордене так мало братьев.

Следующий день был, пожалуй, наименее утомительным из всех, что они пережили до сих пор. Ваэлин ожидал возвращения к суровому повседневному распорядку, но вместо этого мастер Соллис провел утро, обучая их языку жестов. Ваэлин обнаружил, что его скромные навыки заметно улучшились после недолгого общения с Селлой и Эрлином, с их плавными жестами, хотя и ненамного, так что до Каэниса ему по-прежнему было далеко. Вторую половину дня посвятили мечному бою. Мастер Соллис ввел новое упражнение: молниеносно метал в них гнилые овощи и фрукты, а они пытались отбиться от гнилья своими деревянными мечами. Получалось вонюче, но в то же время забавно: это куда сильнее походило на игру, чем большая часть их занятий, после которых они обычно получали в награду по несколько синяков и разбитый нос.

Ужин прошел в неловком молчании: в трапезной было куда тише обычного, и множество пустых мест словно бы не давало заводить разговоры. Мальчишки постарше поглядывали на них, кто сочувственно, кто с угрюмой насмешкой, но насчет отсутствующих никто ничего не говорил. Было как после смерти Микеля, только в большем масштабе. Некоторые мальчики уже погибли и не придут обратно, другим же только предстояло возвратиться, и от того, что они могут и не вернуться, в зале царило осязаемое напряжение. Ваэлин с остальными бурчали что-то насчет того, что после сегодняшней тренировки от них разит помойной ямой, но шутки получались не смешные. Они спрятали под плащами по нескольку яблок и булочек и пошли к себе в башню.

Уже стемнело, а никто так и не вернулся. Ваэлин с упавшим сердцем начал осознавать, что они – это все, что осталось от группы. Нет больше Баркуса, который их всех смешил, нет больше Норты, который изводил их изречениями своего папочки… От этих мыслей кровь стыла в жилах.

Они уже ложились спать, когда на каменной лестнице послышались шаги. Все замерли в опасливом ожидании.

– Два яблока за то, что это Баркус! – сказал Дентос.

– Принято! – откликнулся Каэнис.

– Всем привет! – весело поздоровался Норта, сбрасывая свои пожитки на кровать. Он выглядел более худым, чем Каэнис или Ваэлин, однако же не казался таким истощенным, как Дентос. Глаза у него были красные от усталости. И все же он выглядел веселым, даже торжествующим.

– Баркуса еще нет? – спросил он, скидывая одежду.

– Нет, – ответил Каэнис и улыбнулся Дентосу – тот недовольно скривил губы.

Когда Норта стянул через голову рубашку, Ваэлин заметил на нем нечто новое: ожерелье из каких-то продолговатых бусин.

– Ты это нашел? – спросил Ваэлин, указывая на ожерелье.

Лицо Норты вспыхнуло самодовольством, смешанным с чувством победы и предвкушения.

– Медвежьи когти! – ответил он. Ваэлин оценил, как небрежно Норта это сказал: небось, часами репетировал… Ваэлин решил промолчать: пусть Норта расскажет обо всем по своей воле. Но Дентос все испортил.

– Ты нашел ожерелье из медвежьих когтей, – сказал он. – Ну и что? Ты его небось снял с какого-нибудь бедолаги, застигнутого пургой, а?

– Нет! Я его сделал из когтей медведя, которого сам же и убил.

Норта продолжал раздеваться, демонстрируя напускное равнодушие к их реакции. Но теперь Ваэлин отчетливо видел, как он наслаждается этим моментом.

– Он убил медведя! Да чтоб я сдох! – насмешливо бросил Дентос.

Норта пожал плечами:

– Хотите верьте, хотите нет, мне-то какое дело.

Воцарилось молчание. Дентос с Каэнисом не желали задавать вопросов, которые напрашивались сами собой, хотя оба явно сгорали от любопытства. Пауза затянулась, и Ваэлин решил, что слишком устал, чтобы нагнетать напряжение.

– Ну же, брат, – сказал он, – пожалуйста, расскажи, как ты убил медведя?

– Стрелой в глаз. Он вздумал покуситься на оленя, которого я подстрелил. Я не мог этого стерпеть. В общем, если кто вам скажет, что медведи зимой спят, знайте, что это вранье.

– Мастер Хутрил говорил, что они просыпаются, только если их потревожить. Должно быть, тебе попался весьма необычный медведь, брат.

Норта устремил на него странный взгляд, холодный и надменный – что было привычно, – и в то же время понимающий, что ему было совсем не свойственно.

– Должен сказать, я удивлен, что ты здесь, брат. Я встретил в глуши охотника, весьма грубого мужлана, разумеется, и пьяницу вдобавок, насколько я могу судить. Он поделился со мной многими новостями о том, что творится в большом мире.

Ваэлин ничего не ответил. Он не хотел говорить товарищам о королевской милости, дарованной его отцу, но было похоже, что Норта не оставит ему выбора.

– Владыка битв ушел с королевской службы, – сказал Каэнис. – Ну да, мы слышали.

– Поговаривают, что он попросил короля о милости: дозволить ему забрать сына из ордена, – вставил Дентос. – Но ведь у владыки битв нет сына, а стало быть, и забирать ему некого.

«Они все знают! – понял Ваэлин. – Они знали с тех пор, как я вернулся. Вот отчего они были такие тихие. Они все гадали, когда же я уеду. Мастер Соллис, должно быть, сказал им, что я останусь на сегодня…» Интересно, можно ли вообще в ордене сохранить хоть что-то в секрете?

– Может быть, – отвечал Норта. – Будь у владыки битв сын, он был бы счастлив возможности вырваться из этого места и вернуться в лоно семьи. Нам о таком даже мечтать не приходится.

И снова молчание. Дентос с Нортой свирепо уставились друг на друга, Каэнис неловко заерзал. Наконец Ваэлин сказал:

– Должно быть, то был великолепный выстрел, брат. Попасть стрелой в глаз медведю. Он напал на тебя?

Норта скрипнул зубами, сдерживая свой гнев.

– Да.

– А ты, значит, сумел сохранить присутствие духа. Это делает тебе честь.

– Спасибо, брат. Ну а тебе есть о чем рассказать?

– Я повстречал двух беглых еретиков, одна из которых обладает властью подчинять души людей, убил двух воларских травильных собак и еще одну оставил себе. Ах да, и еще я познакомился с братом Тендрисом и братом Макрилом, они охотятся на отрицателей.

Норта бросил рубашку на кровать и остался стоять, уперев в бока свои мускулистые руки и рассеянно хмурясь. Он прекрасно владел собой: его глубокого разочарования было почти не заметно, но Ваэлин его все-таки видел. Это должен был быть момент его наивысшего торжества: он убил медведя, а Ваэлин уходит из ордена. Это должна была быть одна из счастливейших минут в его юной жизни. А оказалось, что Ваэлин не воспользовался возможностью вырваться на волю – возможностью, которой так жаждал Норта, – а по сравнению с его приключениями подвиг Норты выглядел бледновато. Наблюдая за ним, Ваэлин удивился тому, как он сложен. Хотя Норте было всего тринадцать, уже сейчас сделалось понятно, каким он станет в зрелости: выпуклые мышцы и резкие, точеные черты лица. Его отец, королевский министр, мог бы гордиться таким сыном. Живи он своей жизнью вне ордена, это была бы жизнь, полная любовных похождений и подвигов, которые разыгрывались бы на глазах восхищенного двора. И вот вместо этого он обречен проводить свою жизнь в битвах, в скудости и тяготах, на службе Вере. Жизнь, которую он не выбирал.

– А шкуру ты снял? – спросил Ваэлин.

Норта озадаченно и раздраженно насупился.

– Чего?

– Шкуру-то с медведя ты снял?

– Нет. Надвигалась пурга, и я не мог доволочь его до своего убежища, я только лапу отрубил, чтобы добыть когти.

– Разумный шаг, брат. Весьма впечатляющее достижение.

– Ну, я не знаю, – сказал Дентос. – Каэнис вон филина добыл, это тоже круто.

– Филина? – переспросил Ваэлин. – Да я же воларскую травильную собаку привел!

Они еще некоторое время добродушно переругивались – даже Норта присоединился к ним, отпуская ядовитые замечания по поводу худобы Дентоса. Они снова сделались единой семьей, но семья эта оставалась неполной. Спать они легли позже обычного, оттого что боялись пропустить приход следующего товарища, но усталость все же взяла над ними верх. Ваэлин в кои-то веки спал, не видя снов, пробудился же он с испуганным криком, инстинктивно шаря вокруг в поисках охотничьего ножа. Остановился он, только разглядев массивную фигуру на соседнем топчане.

– Баркус? – сонно спросил он.

Фигура что-то буркнула в ответ и не шелохнулась.

– Ты когда вернулся?

Ответа не было. Баркус сидел неподвижно. Его молчание встревожило Ваэлина. Он сел, борясь с сильным желанием снова зарыться в одеяло.

– Ты в порядке? – спросил он.

Снова молчание. Оно тянулось так долго, что Ваэлин уже подумал, не стоит ли сходить за мастером Соллисом. Но наконец Баркус ответил:

– Дженнис погиб.

В его голосе не было слышно никаких чувств, и от этого мороз продрал по коже. Баркус был из тех мальчиков, которые всегда испытывают какое-нибудь чувство, будь то радость, гнев или удивление, оно всегда было при нем, написанное у него на лице крупными буквами и отчетливо слышное в голосе. А тут не было ничего, голый факт.

– Я нашел его примерзшим к дереву. На нем не было плаща. Думаю, он сам этого хотел. Он был сам не свой с тех пор, как погиб Микель.

Микель, Дженнис… Сколько их будет еще? Останется ли под конец хоть кто-нибудь? «Мне следовало бы разозлиться, – подумал Ваэлин. – Ведь мы всего лишь дети, а эти испытания нас губят». Но злости он не испытывал – только печаль и усталость. «Отчего я не могу их ненавидеть? Отчего я не чувствую ненависти к ордену?»

– Ложись спать, Баркус, – сказал он другу. – Утром мы возблагодарим нашего брата за прожитую жизнь.

Баркус содрогнулся и обхватил себя за плечи.

– Я боюсь того, что могу увидеть во сне.

– Я тоже. Но мы члены ордена, а значит, с нами Вера. Ушедшие не хотят, чтобы мы страдали. Они посылают нам сны, чтобы руководить нами, а не чтобы причинять нам боль.

– Я был голоден, Ваэлин! – В глазах у Баркуса сверкнули слезы. – Я хотел есть, и я даже не подумал о том, что бедный Дженнис мертв, и как же нам будет его не хватать, и все такое. Я просто принялся рыться в его одежде, надеясь отыскать что-нибудь съестное. У него ничего не было, и тогда я проклял его, проклял своего погибшего брата.

Ваэлин сидел растерянный и слушал, как Баркус плачет в темноте. «Испытание глушью, – думал он. – Испытание сердца и духа. Голод проверяет нас на прочность – всех по-разному».

– Ты же не убил Дженниса, – сказал он наконец. – Нельзя проклясть душу, что присоединилась к Ушедшим. И даже если наш брат тебя слышал, он понял, что испытание было слишком тяжким.

Уговаривать Баркуса пришлось долго, но примерно час спустя он все же лег в постель – усталость пересилила горе и взяла свое. Ваэлин снова улегся в постель, зная, что теперь ему не уснуть и на следующий день он будет неуклюжим и бестолковым. «Завтра мастер Соллис снова примется лупить нас розгой», – сообразил он. Мальчик лежал без сна и думал об испытании, о погибшем товарище, о Селле, об Эрлине и о Макриле, который плакал, как только что плакал Баркус. Есть ли в ордене место подобным мыслям? Внезапная, непрошеная мысль явилась и поразила его: «Вернись к отцу, и ты сможешь думать что хочешь!»

Он заворочался в постели. Откуда она только взялась? «Вернуться к отцу?»

– Нет у меня отца!

Ваэлин не заметил, что сказал это вслух, пока Баркус не застонал и не принялся метаться во сне. Каэнис на другом конце комнаты тоже забеспокоился, тяжело вздохнул и натянул одеяло на голову.

Ваэлин глубже забился в кровать, ища утешения, заставляя себя заснуть, цепляясь за мысль: «Нет у меня отца!»

Глава четвертая

Пришла весна. Занесенное снегом тренировочное поле потемнело и покрылось густой зеленой травой, а мастер Соллис все мучил их своими наставлениями. Их умения росли вместе с синяками. Ближе к концу месяца онасур у них начались новые занятия: подготовка к испытанию знанием под руководством мастера Греалина.

Каждый день они толпой спускались в похожие на пещеру подвалы и там слушали его повествования об истории ордена. Говорил Греалин хорошо: он был прирожденный рассказчик. Перед ними, как наяву, вставали великие подвиги, героические деяния, поборники справедливости. Большинство мальчиков слушали как завороженные. Ваэлину тоже нравились рассказы Греалина, но его интерес несколько умалялся тем, что во всех этих историях говорилось о великих свершениях или битвах и ни словом не упоминалось об отрицателях, о том, как их преследуют, точно диких зверей, или заточают в Черную Твердыню. В конце каждого урока Греалин задавал им вопросы о том, что они сегодня услышали. Мальчики, которые отвечали верно, получали в награду сладости, а если кто-то не мог ответить на вопрос, мастер Греалин лишь качал головой и грустно упрекал нерадивых. Он был наименее жестоким из всех наставников, никогда их не порол, наказывая лишь словом или жестом, никогда не ругался – в отличие от всех прочих мастеров: даже немой мастер Сментиль виртуозно изображал грязную брань жестами.

– Ваэлин, – сказал Греалин, поведав им об осаде замка Баслен из времен первой Объединительной войны, – кто удерживал мост, чтобы братья успели закрыть ворота у него за спиной?

– Брат Нолнен, мастер.

– Молодец, Ваэлин, вот тебе кусок ячменного сахара.

Ваэлин еще обратил внимание, что каждый раз, угощая их, мастер Греалин и себя не забывает.

– Ну-с, – сказал он, и его внушительные брыли затряслись оттого, что он ворочал во рту языком ячменный сахар, – а как звали того, кто командовал войском Кумбраэля?

Он обвел их взглядом, выискивая очередную жертву.

– Дентос!

– Э-э… Верлиг, мастер!

– Ох ты!

Мастер Греалин показал ириску и печально покачал своей массивной головой.

– Дентос награды не заслужил! Кстати, напомни мне, маленький брат, сколько наград ты получил на этой неделе?

– Ни одной… – пробормотал Дентос.

– Прошу прощения, Дентос, что ты сказал?

– Ни одной, мастер! – громко ответил Дентос. Голос его разнесся эхом по подвалам.

– Ни одной. Да. Ни одной. Насколько я припоминаю, ты и на прошлой неделе не получил ни одной награды. Верно ли это?

У Дентоса был такой вид, словно он предпочел бы получить трепку от мастера Соллиса.

– Да, мастер.

– Хм…

Греалин сунул ириску в рот и смачно зачавкал. Подбородки у него заколыхались.

– А жаль. Ириски и впрямь превосходные. Каэнис, может быть, ты сумеешь нас просветить?

– На осаде замка Баслен войском Кумбраэля командовал Верулин, мастер.

Каэнис всегда отвечал четко и правильно. Ваэлин временами подозревал, что историю ордена Каэнис знает не хуже мастера Греалина, если не лучше.

– Совершенно верно. На тебе засахаренный орешек.

– Ублюдок! – кипятился потом Дентос за ужином в трапезной. – Жирный, хитрожопый ублюдок! Ну и кого волнует, что там совершил какой-то урод две сотни лет тому назад? Кому и зачем это сейчас надо, а?

– Уроки прошлого руководят нами в настоящем, – процитировал Каэнис. – Знания о тех, кто жил прежде нас, крепят нашу Веру.

Дентос исподлобья уставился на него через стол.

– Да иди ты!.. Это все оттого, что этот здоровенный балабол так тебя любит. «Да, мастер Греалин, – он на удивление точно передразнил мягкий голос Каэниса, – битва при нужнике длилась два дня, и в ней погибли тысячи таких же бедолаг, как мы. Дайте мне леденец на палочке, я вам еще и задницу вытру!»

Сидевший рядом с Дентосом Норта мерзко захихикал.

– Попридержи язык, Дентос! – предупредил Каэнис.

– А то что? Ты уморишь меня очередной нудной побасенкой про короля и его бастардов?..

Каэнис неуловимым для глаза движением перемахнул через стол и отточенным ударом пнул Дентоса в лицо. Брызнула кровь, голова у Дентоса откинулась назад, оба клубком покатились по полу. Драка была короткой, но кровавой: навыки, приобретенные тяжким трудом, делали их всех слишком опасными бойцами, и потому драк они обычно старались избегать даже во время самых жарких споров. К тому времени, как их растащили, у Каэниса был выбит зуб и вывихнут палец. Дентос выглядел не лучше: у него был сломан нос и несколько ребер.

Обоих отвели к мастеру Хенталю, целителю ордена, и тот принялся штопать драчунов, пока они мрачно зыркали друг на друга с противоположных коек.

– Что произошло? – спросил у Ваэлина мастер Соллис, пока они ждали снаружи.

– Братья не сошлись во мнениях, мастер, – сказал ему Норта. Это был стандартный ответ в подобных ситуациях.

– Я не тебя спрашивал, Сендаль! – рявкнул Соллис. – Возвращайся в трапезную! И ты тоже, Джешуа.

Баркус с Нортой поспешно удалились, озадаченно оглянувшись на Ваэлина. Мастера обычно не особенно интересовались причинами мальчишеских драк. В конце концов, мальчишки есть мальчишки, они всегда дерутся.

– Ну? – спросил Соллис, когда они ушли.

Ваэлин хотел было соврать, но холодная ярость в глазах мастера Соллиса подсказала ему, что это очень плохая идея.

– Это из-за испытания, мастер. Каэнис наверняка его сдаст. А Дентос провалит.

– Ну и что ты намерен предпринять по этому поводу?

– Я, мастер?!

– Здесь, в ордене, у каждого из нас своя роль. Большинство из нас воюют, некоторые ловят еретиков по всему Королевству, иные уходят в тень, чтобы вершить свои тайные дела, кое-кто воспитывает и учит, и немногие, очень немногие, становятся командирами.

– И вы… хотите, чтобы я стал командиром?

– Аспект, похоже, полагает, что такова твоя роль, а он редко ошибается.

Мастер оглянулся через плечо на комнату мастера Хенталя.

– А тот, кто сложа руки смотрит на то, как его братья избивают друг друга в кровь, командиром не станет. И тот, кто позволяет им проваливать испытания, – тоже. Сделай с этим что-нибудь.

Он повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Ваэлин привалился головой к каменной стенке и тяжело вздохнул. «Стать командиром… Или моя ноша без того недостаточно тяжела?»

– А вы с каждым годом становитесь все злее и злее! – весело сказал Ваэлину мастер Хенталь, когда мальчик вошел в комнату. – Были времена, когда мальчишки по третьему году могли друг другу, самое большее, синяков насажать. Мы вас явно слишком хорошо обучаем!

– Мы благодарны вам за ваши наставления, мастер, – заверил его Ваэлин. – Могу ли я поговорить с братьями?

– Как хочешь.

Он прижал ватный шарик к носу Дентоса.

– Сиди и держи, пока кровь не остановится. И не глотай кровь, выплевывай. Да смотри, в тазик плюй, а не на пол, а то пожалеешь, что твой брат тебя не убил!

И он вышел, оставив мальчиков в напряженном молчании.

– Ты как? – спросил Ваэлин у Дентоса.

– Ос собад! – прохрипел Дентос, хлюпая кровью.

Ваэлин обернулся к Каэнису. Тот баюкал перебинтованную руку.

– А ты?

Каэнис посмотрел на свои перевязанные пальцы.

– Мастер Хенталь все вправил. Сказал, поболит и пройдет. Но за меч я взяться не смогу примерно неделю.

Он помолчал, отхаркнулся и сплюнул большой сгусток крови в тазик рядом со своей койкой.

– Остаток зуба пришлось вырвать. Он натолкал туда ваты и дал мне красноцвета, чтоб не болело.

– И что, помогло?

Каэнис слегка поморщился.

– Не особо.

– Вот и хорошо. Поделом тебе.

Лицо у Каэниса вспыхнуло от гнева.

– Да ты слышал, что он сказал?..

– Я слышал, что он сказал. Я слышал и то, что ты сказал перед этим. Ты видел, что у него неприятности, и вздумал ему нотации читать.

Он обернулся к Дентосу:

– А ты мог бы быть поумнее и не нарываться. У нас предостаточно возможностей калечить друг друга на тренировках. Можешь делать это там, раз уж тебе так хочется.

– Од бедя достад, – пробулькал Дентос. – Тоже бде, убник нашедся!

– Раз он такой умный, возможно, тебе стоит у него поучиться. Он много знает, ты нуждаешься в знаниях, к кому и обратиться, как не к нему?

Он сел рядом с Дентосом.

– Ты же знаешь, что, если ты не выдержишь этого испытания, тебе придется уйти. Ты что, этого хочешь? Вернуться в Ренфаэль, помогать дядюшке натаскивать собак для боев и рассказывать пьянчугам в кабаках, как ты чуть было не стал братом Шестого ордена? Это наверняка произведет на них большое впечатление.

– Заткдись, Баэлид!

Дентос наклонился, и из его носа в тазик, стоящий у ног, упала огромная кровавая сопля.

– Вы оба знаете, что я не был обязан тут оставаться, – сказал Ваэлин. – Знаете, почему я остался?

– Ты ненавидишь своего отца, – сказал Каэнис, отступая от общепринятых правил.

Ваэлин, который не сознавал, что его чувства настолько очевидны, с трудом сдержался, чтобы не сказать резкость.

– Я не мог просто взять и уйти. Я не смог бы жить вне ордена и постоянно ждать, что в один прекрасный день до меня дойдут вести о том, что случилось с остальными, и думать о том, что, быть может, если бы я был с вами, ничего бы и не случилось. Мы потеряли Микеля, мы потеряли Дженниса. Мы не можем потерять кого-то еще.

Он встал и направился к двери.

– Мы уже не мальчишки. Я не могу заставить вас что-то делать. Все зависит от вас.

– Прости меня, – сказал Каэнис, остановив его. – За то, что я сказал про твоего отца.

– У меня нет отца, – напомнил ему Ваэлин.

Каэнис рассмеялся. По губе у него заструилась кровь.

– Ну да, и у меня тоже.

Он обернулся и бросил окровавленную тряпку в Дентоса.

– А как насчет тебя, брат? Есть у тебя отец?

Дентос расхохотался, громко и заливисто. По лицу у него струились багровые ручейки.

– Да я бы не признал этого урода, даже если бы он дал мне фунт золота!

Они долго-долго хохотали все вместе. Боль отступила и была забыта. Они хохотали и не говорили о том, как им больно.

* * *

Обучение Дентоса они взяли на себя. От мастера Греалина он так ничему и не научился и потому каждый вечер после занятий они пересказывали ему историю ордена и заставляли повторять ее снова и снова, пока Дентос не заучивал все наизусть. Это было скучное и утомительное занятие, особенно после многочасовых тренировок, когда всем хотелось спать, но мальчишки взялись за дело с угрюмой решимостью. Поскольку самым сведущим был Каэнис, основной груз лег именно на него. Каэнис оказался добросовестным, хотя и не особо терпеливым наставником. Обычно он отличался мирным нравом, но то, что память Дентоса упорно отказывалась удерживать больше нескольких фактов за раз, буквально выводило его из себя. Баркус предания ордена знал неплохо, но не то чтобы отлично, ибо предпочитал байки позабавнее – например, легенду о брате Йельне, который, лишившись оружия, заставил врага свалиться в обморок, испустив необычайно зловонные газы.

– Ну, уж про брата-пердуна его точно не спросят! – с отвращением говорил Каэнис.

– А почему бы и нет? – возражал Баркус. – Это же тоже исторический факт!

На удивление, самым способным учителем оказался Норта. Истории в его изложении выглядели чересчур примитивно, но зато запоминались с ходу. Норта обладал удивительной способностью заставлять Дентоса лучше запоминать услышанное. Вместо того чтобы просто рассказывать предания и заставлять Дентоса повторять их слово в слово, он прерывался, задавал вопросы, заставлял Дентоса задуматься над смыслом истории. Кроме того, он забывал о своей обычной язвительности и пренебрегал многочисленными возможностями посмеяться над невежеством своего ученика. Обычно Ваэлин всегда находил, за что осудить Норту, но тут он вынужден был признать, что Норта не менее всех остальных стремится сохранить целостность их группы. Жизнь в ордене и без того была тяжкой, а без друзей она бы сделалась и вовсе невыносимой. Но, хотя методы Норты оказались плодотворными, его выбор преданий был слишком узок. В то время как Баркус тяготел к юмору, а Каэнис любил нравоучительные истории, демонстрирующие величие Веры, Норта предпочитал трагическое. Он со смаком повествовал о поражениях ордена, о падении цитадели Улнар, о гибели великого Лесандера, которого многие считали лучшим из воинов, когда-либо служивших в ордене, павшего жертвой запретной любви к женщине, которая и предала его врагам. Историям Норты о горе и несчастьях, казалось, не будет конца. Некоторых из них Ваэлин даже не слышал, и время от времени он задавался вопросом, не выдумывает ли белокурый брат все это из головы.

Ваэлин, которому, помимо всего прочего, приходилось каждый вечер ходить на псарню, навещать Меченого, взял на себя задачу в конце каждой недели проверять, чему Дентос успел научиться за это время, все быстрее забрасывая его вопросами. Зачастую это занятие казалось безнадежным: Дентос делал успехи, но они пытались всего за несколько недель преодолеть годы, проведенные в блаженном неведении. Тем не менее ему все-таки удалось получить несколько наград от мастера Греалина, который не выразил особого изумления – разве что бровь приподнял.

Наступил месяц пренсур. Оставшееся им время ужалось до нескольких дней, и мастер Греалин известил их, что занятия окончены.

– Знание – это то, что создает нас, маленькие братья, – сказал он им. На этот раз он не улыбался и говорил абсолютно серьезно. – Именно оно делает нас теми, кто мы есть. То, что нам известно, влияет на все, что бы мы ни делали, на любое решение, которое мы принимаем. За эти несколько дней постарайтесь как следует подумать обо всем, что вы здесь узнали, и не только об именах и датах. Размышляйте о причинах, размышляйте о смысле услышанного. То, что я вам рассказывал, есть суть нашего ордена: то, что он значит, то, чем он занимается. Испытание знанием станет труднейшим для многих из вас. Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого.

Он снова улыбнулся, но на этот раз серьезно, а потом расплылся в своей обычной веселой улыбке.

– Ну а теперь последние награды для моих маленьких воинов!

Он достал большой мешок сластей и пошел вдоль ряда, раздавая горсти конфет в их протянутые руки.

– Кушайте, маленькие мужчины! Жизнь брата не так уж сладка.

Греалин тяжело вздохнул, повернулся и убрел обратно в кладовую, тихо притворив за собой дверь.

– К чему это он? – вслух поинтересовался Норта.

– Брат Греалин вообще очень странный человек, – пожал плечами Каэнис. – Меняю медовый леденец на сладкий горошек!

Норта фыркнул.

– Сладкий горошек стоит не меньше трех медовых леденцов!

Ваэлин устоял перед искушением начать меняться своими сластями и отнес их на псарню. Меченый радостно прыгал и тявкал, когда Ваэлин подбрасывал конфеты в воздух, чтобы он их ловил. Меченый поймал все до единой.

* * *

Испытание началось утром фельдриана, за два дня до летнего солнцестояния. Те, кто выдержит испытание, получали в награду не только право остаться в ордене: их еще и отпускали на большую летнюю ярмарку в Варинсхолде. За все время пребывания в ордене это был первый раз, когда им предстояло вырваться из-под его опеки. Ну а те, кто провалится, получат свои золотые монеты и приказ убираться на все четыре стороны. На этот раз старшие мальчишки не пугали их предстоящим испытанием и не подшучивали над ними. Ваэлин обратил внимание, что, если упомянуть при старших испытание знанием, они только смотрят исподлобья и раздают увесистые подзатыльники. Интересно, отчего они так злятся, в конце концов, это же всего лишь несколько вопросов?

– Единственный из братьев, кто прошел насквозь Великий Северный лес? – спросил он у Дентоса по дороге в трапезную.

– Лесандер! – гордо ответил Дентос. – Это вообще легкотня.

– Четвертый аспект ордена?

Дентос помолчал, морща лоб в поисках ответа.

– Кинлиал?

– Ты спрашиваешь или отвечаешь?

– Отвечаю.

– Молодец. Правильно.

Ваэлин хлопнул его по спине, шагая через двор.

– Дентос, брат мой, я думаю, ты все-таки выдержишь сегодня это испытание!

На испытание их вызвали во второй половине дня. Они выстроились у входа в помещение в южной стене. Мастер Соллис сурово предупредил, чтобы они вели себя как следует, и сказал Баркусу, что он первый. Баркус хотел было отпустить какую-то шуточку, но суровый взгляд Соллиса остановил его, и он только слегка кивнул товарищам и вошел. Соллис затворил за ним дверь.

– Ждите здесь, – приказал он. – Когда закончите, ступайте в трапезную.

И удалился, оставив их пялиться на прочную дубовую дверь, ведущую в помещение.

– А я думал, он сам будет проводить испытание, – сказал Дентос довольно слабым голосом.

– А что, похоже? – спросил Норта. Он подошел к двери, наклонился и прижался ухом к доскам.

– Слышно что-нибудь? – шепнул Дентос.

Норта покачал головой и выпрямился.

– Какой-то бубнеж, и все. Дверь слишком толстая.

Он сунул руку под плащ и достал сосновую дощечку размером примерно фут на фут, испещренную многочисленными отметинами, с двухдюймовым кружком, намалеванным в центре черной краской.

– Ну что, в ножички?

В последние несколько месяцев ножички сделались их любимой игрой: простейшее состязание в ловкости, во время которого они поочередно кидали метательные ножи, стараясь попасть как можно ближе к центру мишени. Победитель получал в награду все прочие ножи, брошенные в мишень. Существовали разные варианты игры: иногда мишень прислоняли к подходящей стене, иногда подвешивали на веревке к потолочной балке, так что приходилось попадать в раскачивающуюся цель. Бывало еще, что мишень подбрасывали в воздух, а иной раз запускали кувырком. Метательные ножи были в ордене чем-то вроде расхожей монеты, их можно было сменять на лакомства или услуги, и популярность брата, сумевшего набрать много таких ножичков, неизменно возрастала. Сами по себе эти ножички были очень простенькими, дешевыми вещицами: треугольными лезвиями в шесть дюймов длиной, с куцей рукояткой, чуть шире наконечника стрелы. Мастер Греалин стал выдавать их мальчикам в начале третьего года обучения, по десять штук на брата. Запас возобновлялся каждые полгода. Пользоваться ими специально никто не учил: мальчишки просто смотрели на старших и обучались, играя. Лучшие лучники предсказуемо оказались и наиболее ловкими метателями. Дентос с Нортой набрали больше всего ножичков, а Каэнис дышал им в затылок. Ваэлин выигрывал не чаще одного раза из десяти, но видел, что постепенно набивает руку, в отличие от Баркуса, который не мог выиграть буквально ни единого состязания. В результате Баркус ревниво берег свои ножички, хотя и навострился выменивать новые на добычу от своих многочисленных краж.

– Ах ты срань долбаная! – вскипел Дентос: его ножик, вместо того чтобы попасть в цель, выбил искры из каменной стенки. Очевидно, нервозность заставила его промахнуться.

– Ты вылетаешь! – сообщил Норта. Если игрок промахивался мимо мишени, он выходил из игры и лишался ножа.

Следующим кидал Ваэлин. Его ножичек вонзился во внешний край кружка – обычно он метал хуже. Нож Каэниса попал ближе к центру, но выиграл все же Норта, чей нож воткнулся всего на палец от центра.

– Нет, мне это слишком хорошо дается, – заметил он, забирая ножички. – Пожалуй, мне стоит бросить играть, а то это просто нечестно по отношению к остальным.

– Иди в задницу! – огрызнулся Дентос. – Я у тебя тыщу раз выигрывал!

– Это я просто поддавался, – скромно заметил Норта. – Иначе бы ты бросил играть.

– Ах так?

Дентос выхватил нож из-за пояса и метнул его в мишень одним плавным движением. Это был, пожалуй, лучший бросок, какой доводилось видеть Ваэлину: нож вонзился точно в центр доски, по самую рукоятку.

– Ну-ка, попробуй метнуть лучше, пижон! – сказал Дентос Норте.

Норта приподнял бровь.

– Да, брат, сегодня удача тебе улыбнулась!

– Какая, в жопу, удача? Метать будешь или нет?

Норта пожал плечами, достал нож и прищурился, глядя на мишень. Он медленно отвел руку назад, а потом выкинул ее вперед неуловимым для глаза движением. Нож мелькнул серебряной вспышкой. Послышался звон металла о металл, нож отскочил от рукоятки ножа Дентоса и отлетел на несколько футов.

– Ну что ж!

Норта подошел и поднял свой ножик. Острие у него погнулось от удара.

– Я так понимаю, теперь он твой, – сказал Норта, протягивая ножик Дентосу.

– Будем считать, что это ничья. Ты попал бы в центр, если бы там не торчал мой нож.

– Но он там торчал, брат. И я не попал.

Норта стоял, протягивая нож, пока Дентос не взял его.

– Этот я менять не стану, – сказал он. – Он будет мне талисманом, ну, на удачу. Как тот шелковый платочек, про который Ваэлин думает, будто мы его не замечаем.

Ваэлин сердито фыркнул.

– От вас, уродов, ничего не скроешь!

Оставшееся время они играли в летящую доску: метали ножи в мишень, которую Ваэлин подкидывал в воздух. Каэнису эта игра давалась лучше прочих, и он успел выиграть целых пять ножей к тому времени, как появился Баркус.

– А мы уж думали, ты там навсегда останешься! – сказал Дентос.

Баркус был какой-то притихший. Он лишь коротко и сдержанно улыбнулся в ответ, повернулся и быстро зашагал прочь.

– Жопа! – выдохнул Дентос, на глазах теряя обретенную было уверенность.

– Держись, брат! – Ваэлин хлопнул его по плечу. – Скоро все закончится.

Его бодрый тон скрывал серьезные опасения. Поведение Баркуса его встревожило, напомнив то, как угрюмо замолкали старшие мальчишки каждый раз, как речь заходила об этом испытании. Он снова задумался над тем, отчего же это испытание вызывает подобную реакцию, и ему вспомнились слова мастера Греалина: «Никакое иное испытание не обнажает душу мальчика сильнее этого».

Подходя к двери, он собрался с духом. В голове у него вертелся сто один вопрос, который ему могут задать. «Главное, не забыть, – настойчиво твердил он себе, – что Карлист был третьим аспектом ордена, а не вторым! Это распространенная ошибка, потому что предыдущий брат, занимавший эту должность, был убит всего через два дня после инаугурации». Мальчик перевел дух, заставил уняться дрожь в руках, повернул массивную бронзовую ручку и вошел.

Помещение было маленькое, неприметная комнатенка с низким сводчатым потолком и единственным узким оконцем. По комнате были расставлены свечи, но они почти не рассеивали гнетущего мрака. За большим дубовым столом сидели трое: три человека в одеждах другого цвета, не темно-синих, какие носил он сам. Эти трое не принадлежали к Шестому ордену. Волнение Ваэлина усилилось, он не сумел сдержаться и заметно вздрогнул. «Что же это за испытание такое?»

– Ваэлин, – обратилась к нему одна из чужаков, белокурая женщина в сером платье. Она тепло улыбнулась и указала на пустой стул напротив стола: – Садись, пожалуйста!

Мальчик взял себя в руки и сел на стул. Трое чужаков молча изучали его, давая тем самым возможность и ему разглядеть их. Мужчина в зеленом одеянии был толст и лыс, с жидкой бороденкой, окаймляющей губы и подбородок, и, хотя по части тучности ему было далеко до мастера Греалина, ему недоставало прирожденной мощи брата. Его розовое мясистое лицо блестело от пота, щеки тряслись оттого, что он жевал. По левую руку от него на столе стояла миска с вишней, и губы, испачканные алым соком, изобличали его чревоугодие. На Ваэлина он смотрел со смешанным любопытством и нескрываемым пренебрежением. Мужчина в черном, напротив, был худ до истощения, хотя такой же лысый. Выражение лица его внушало куда большие опасения, чем лицо толстяка: та же маска яростной и слепой набожности, что Ваэлин видел у брата Тендриса.

Но наибольшее его внимание привлекла женщина в сером. Ей, похоже, было за тридцать, ее угловатое лицо, обрамленное золотисто-белокурыми локонами, ниспадающими на плечи, выглядело приятным и смутно знакомым. Но особенно Ваэлина заинтриговали ее глаза, горящие теплотой и сочувствием. Ему вспомнилось бледное личико Селлы и та доброта, которую он увидел в ней, когда она решила не прикасаться к нему. Но Селлу терзал страх, в то время как эту женщину просто невозможно было представить настолько уязвимой. В ней чувствовалась сила. Та же сила, которую он видел в аспекте и мастере Соллисе. Ваэлин обнаружил, что помимо собственной воли пялится на нее.

– Ваэлин, – спросила она, – знаешь ли ты, кто мы?

Пытаться угадать смысла не было.

– Не знаю, миледи.

Толстяк крякнул и сунул в рот вишенку.

– Еще один невежественный щенок! – сказал он, шумно чавкая. – Вас, маленьких дикарей, не учат ничему, кроме искусства резни, так, что ли?

– Нас учат защищать Верных и Королевство, сударь.

Толстяк прекратил жевать. Его презрение внезапно сменилось гневом.

– Вот мы и посмотрим, что вы знаете о Вере, молодой человек! – ровным тоном произнес он.

– Я – Элера Аль-Менда, – сказала белокурая женщина. – Аспект Пятого ордена. А это – мои собратья-аспекты, Дендриш Хендрил из Третьего ордена, – она указала на толстяка в зеленом, – и Корлин Аль-Сентис из Четвертого ордена.

Тощий человек в черном торжественно кивнул.

Ваэлин был несколько ошеломлен, очутившись в столь высоком обществе. Три аспекта в одной комнате, и все три говорят с ним! Он понимал, что ему следовало бы чувствовать себя польщенным, но вместо этого испытывал лишь леденящую неуверенность. Что же три аспекта из других орденов станут спрашивать его об истории его собственного?

– Ты гадаешь о том, при чем тут заученные тобой факты из захватывающей истории Шестого ордена с его бесчисленными кровавыми банями, – толстяк Дендриш Хендрил сплюнул вишневую косточку в изящно вышитый платочек. – Твои мастера сбили тебя с толку, мальчик. Мы не станем задавать вопросы про давно усопших героев или битвы, о которых лучше не вспоминать. Это не то знание, что нам нужно.

Элера Аль-Менда с улыбкой посмотрела на собрата-аспекта.

– Дражайший мой брат, думаю, нам стоит подробнее объяснить, в чем состоит испытание.

Глаза у Дендриша Хендрила слегка сузились, но он ничего не ответил и вместо этого потянулся за новой вишней.

– Испытание знанием, – продолжала Элера, снова обернувшись к Ваэлину, – уникально в том отношении, что все братья и сестры, проходящее обучение в каждом из орденов, обязаны его пройти. Здесь мы испытываем не силу, не ловкость и не памятливость. Мы проверяем знание: знание самого себя. Чтобы служить твоему ордену, недостаточно хорошо владеть оружием, точно так же и служители моего ордена нуждаются не только в искусстве исцеления. Это твоя душа делает тебя тем, кто ты есть, твоя душа руководит твоим служением Вере. Это испытание покажет нам – и тебе самому, – ведома ли тебе природа твоей собственной души.

– И не трудись лгать, – посоветовал Дендриш Хендрил. – Тут солгать все равно не получится, а попытаешься солгать – провалишь испытание.

Ваэлин почувствовал себя еще неувереннее. Ложь обеспечивала ему безопасность. Лгать сделалось необходимо, иначе было не выжить. Эрлин и Селла, волк в лесу и убитый им убийца… Все тайны окутаны ложью. Борясь с паникой, мальчик все же заставил себя кивнуть и сказать:

– Я понял, аспект.

– Ничего ты не понял, парень. Ты уже обосрался от страха. Я отсюда чую.

Улыбка аспекта Элеры несколько поблекла, но она все же не сводила глаз с Ваэлина.

– Тебе страшно, Ваэлин?

– Это часть испытания, аспект?

– Испытание началось, как только ты переступил порог. Ответь мне, пожалуйста.

«Лгать нельзя…»

– Я… несколько тревожусь. Я не знаю, чего ждать. И не хочу покидать орден.

Дендриш Хендрил фыркнул.

– Скорее уж, боишься встретиться со своим отцом! Думаешь, он будет рад тебя видеть?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин.

– Твой отец хотел, чтобы тебя вернули ему, – сказала Элера. – Разве это не говорит о том, что ты ему небезразличен?

Ваэлин неловко поежился. Он так долго избегал воспоминаний об отце или подавлял их, что теперь ему было тяжко отвечать на подобные вопросы.

– Я не знаю, что это значит. Я… я почти не знал его до того, как попал сюда. Он часто уезжал, сражался за короля, а когда он бывал дома, то почти не разговаривал со мной.

– Так ты, значит, его ненавидишь? – осведомился Дендриш Хендрил. – Да, это я могу понять!

– Я не испытываю к нему ненависти. Я его не знаю. Он мне не родной. Моя семья здесь.

Тут впервые заговорил тощий, Корлин Аль-Сентис. Голос у него был грубый и хриплый.

– Во время испытания бегом ты убил человека, – сказал он, впившись своим свирепым взглядом в глаза Ваэлина. – Тебе это понравилось?

Ваэлин был ошеломлен. «Они знают! Что же еще им известно?»

– Аспекты делятся информацией, парень, – сказал ему Дендриш Хендрил. – На том и стоит наша Вера. Единство целей, объединяющее доверие. Оттого и Королевство наше зовется Объединенным. И тебе стоит не забывать об этом. Не тревожься: твои грязные делишки дальше нас не пойдут. Отвечай же на вопрос аспекта Сентиса.

Ваэлин перевел дух, стараясь унять гулкий стук в груди. Он вспомнил испытание бегом, звон тетивы, спасший его от стрелы убийцы, вялую, безжизненную маску, в которую превратилось лицо убитого, тошноту, которая накатила, пока он пилил стрелу ножом…

– Нет. Мне это не понравилось.

– Ты об этом жалеешь? – не отставал Корлин Аль-Сентис.

– Этот человек пытался меня убить. У меня не было выбора. Я не могу жалеть о том, что остался в живых.

– Так это все, что тебя заботит? – спросил Дендриш Хендрил. – Главное, в живых остаться?

– Меня заботят мои братья, меня заботит Вера и Королевство…

«Меня заботит судьба Селлы-отрицательницы и Эрлина, который помогал ей скрыться. Но я не могу сказать, что особенно забочусь о вас, аспект».

Мальчик напрягся, ожидая упрека или наказания, но трое аспектов ничего не сказали, лишь обменялись непроницаемыми взглядами. «Они слышат ложь! – осознал Ваэлин. – Но не мысли». От них можно скрыть многое, и лгать не придется. Молчание станет его щитом.

Следующей заговорила аспект Элера, ее вопрос оказался самым неприятным из всех, что были заданы до сих пор.

– Помнишь ли ты свою мать?

Смятение Ваэлина внезапно сменилось яростью.

– Входя в этот дом, мы оставляем позади семейные узы!..

– Не дерзи, парень! – оборвал его аспект Хендрил. – Мы спрашиваем, ты отвечаешь. Только так, и не иначе.

У Ваэлина заныла челюсть – так сильно он стискивал зубы, сдерживая гневный ответ. Пытаясь обуздать свой гнев, он проскрежетал:

– Конечно, я помню свою мать.

– Я тоже ее помню, – сказала аспект Элера. – Она была добрая женщина и многим пожертвовала ради того, чтобы выйти за твоего отца и произвести на свет тебя. Она, как и ты, избрала жизнь в служении Вере. Она некогда была сестрой Пятого ордена и пользовалась большим уважением за свое искусство целительницы. Ей предстояло стать одной из мастеров нашего Дома. Быть может, со временем она сделалась бы и аспектом. По велению короля она отправилась вместе с его войском, когда оно выступило в поход во время первого восстания в Кумбраэле. Она повстречала твоего отца, когда тот лежал раненный после битвы в Святилищах. Она лечила ему раны, и между ними возникла любовь, и она покинула орден, чтобы выйти замуж. Знал ли ты об этом?

Ваэлин, онемевший от потрясения, сумел только молча покачать головой. Его детские воспоминания о жизни вне ордена потускнели от времени и от того, что он намеренно подавлял их, однако он помнил, как у него время от времени возникали подозрения, что его родители – люди различного происхождения: очень уж по-разному они говорили, и корявая, безграмотная речь отца слишком сильно контрастировала с гладкой и точной речью матери. Кроме того, отец плохо умел вести себя за столом, часто забывал о ноже и вилке, лежащих рядом с тарелкой, и хватал еду руками, искренне удивляясь, когда матушка мягко укоряла его: «Прошу тебя, дорогой, ты же не в казарме!» Но Ваэлину и в голову не приходило, что когда-то она тоже служила Вере…

– Будь она жива, – голос аспекта Элеры вернул его к действительности, – допустила бы она, чтобы ты отдал свою жизнь ордену?

Искушение солгать было почти непреодолимым. Ваэлин знал, что сказала бы матушка, что бы она почувствовала, увидев его в этом одеянии, с лицом и руками, разбитыми и ссаженными в кровь на тренировках, как ей было бы больно. Но если сказать это вслух, это сделается реальностью, и от этого уже не спрячешься. Но Ваэлин понимал, что это ловушка. «Они хотят, чтобы я солгал, – осознал он. – Хотят, чтобы я провалился».

– Нет, – ответил он. – Она ненавидела войну.

Вот, он это сказал. Он ведет жизнь, которой его мать ни за что бы для него не хотела, он не чтит ее память…

– Она тебе сама это говорила?

– Нет, она говорила это моему отцу. Она не хотела, чтобы он уезжал на войну с мельденейцами. Она говорила, что ее тошнит от запаха крови. Она бы ни за что не хотела такой жизни мне.

– И что ты чувствуешь по этому поводу? – настойчиво спросила Элера.

Он машинально, не раздумывая ответил:

– Я чувствую себя виноватым.

– И все-таки ты остался, когда была возможность уйти.

– Я чувствовал, что мне следует быть здесь. Следует остаться с моими братьями. Следует узнать все то, чему может научить меня орден.

– Почему?

– Я… я думаю, потому, что так надо. Это то, чего требует от меня Вера. Я знаю меч и посох, как кузнец знает молот и наковальню. Я силен, проворен, ловок, и я…

Он запнулся, зная, что должен произнести это вслух, хотя ему этого ужасно не хотелось.

– И я умею убивать, – договорил он и посмотрел ей в глаза. – Я умею убивать, не колеблясь. Мне было суждено сделаться воином.

В комнате воцарилась тишина – слышно было только чавканье Дендриша Хендрила, жующего очередную вишню. Ваэлин посмотрел по очереди на каждого из них, удивляясь тому, что все они как будто избегали встречаться с ним взглядом. Реакция Элеры Аль-Менды его просто потрясла: она сидела, глядя на свои сцепленные руки, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот расплачется.

Наконец Дендриш Хендрил нарушил молчание:

– Довольно, мальчик. Ты можешь идти. Смотри, ничего не говори своим товарищам, когда будешь выходить.

Ваэлин неуверенно поднялся.

– Испытание окончено, аспект?

– Да. Ты его выдержал. Поздравляю. Уверен, ты станешь гордостью Шестого ордена.

Его ядовитый тон недвусмысленно говорил о том, что, с его точки зрения, это не комплимент.

Ваэлин направился к двери, радуясь свободе: атмосфера в комнате была гнетущая, и под взглядами трех аспектов ему было не по себе.

– Брат Ваэлин!

Холодный, хриплый голос Корлина Аль-Сентиса остановил его, когда он уже потянулся к дверной ручке.

Ваэлин подавил тяжкий вздох и заставил себя развернуться. Корлин Аль-Сентис устремил на него свой пронзительный взгляд фанатика. Аспект Элера не поднимала глаз, Дендриш Хендрил взглянул на него рассеянным, скучающим взглядом.

– Да, аспект?

– Она к тебе прикоснулась?

Ваэлин, разумеется, сразу понял, кого он имеет в виду. Глупо было надеяться, что он сумеет избежать подобного вопроса.

– Вы имеете в виду Селлу, аспект?

– Да, Селлу-убийцу, отрицательницу и адептку Тьмы. Ведь ты помог тогда в глуши ей и предателю, не правда ли?

– Я тогда еще не знал их истинной сути, аспект.

Правда, скрывающая ложь. Ваэлин почувствовал, как на спине у него выступил пот. Только бы по лицу ничего не заметили!

– Это были всего лишь незнакомцы, застигнутые пургой. «Катехизис милосердия» велит нам относиться к незнакомцу как к брату.

Корлин Аль-Сентис приподнял голову, его немигающий взгляд сделался пристальным.

– Я не знал, что здесь преподают «Катехизис милосердия».

– Здесь его не преподают, аспект. Катехизису меня учила моя… моя матушка.

– Ах да. Эта дама была исполнена милосердия. Ты не ответил на мой вопрос.

Лгать нужды не было.

– Она не прикасалась ко мне, аспект.

– Ведома ли тебе сила ее прикосновения? И то, что она делает с душами людей?

– Брат Макрил мне рассказал. Воистину, мне повезло, что я сумел избегнуть подобной участи.

– Воистину.

Взгляд аспекта смягчился, но не намного.

– Тебе, возможно, кажется, что испытание было суровым, но ты сознаешь, что впереди тебя ждут куда более суровые испытания. Жизнь в твоем ордене легкой не была никогда. Многие из твоих братьев впадут в безумие или будут искалечены прежде, чем Ушедшие призовут их к себе. Ведаешь ли ты это?

– Да, аспект, – кивнул Ваэлин.

– Твое решение остаться, когда ты мог бы уйти, не запятнав свое имя, делает тебе честь. Твоя преданность Вере не будет забыта.

Ваэлин, непонятно почему, почувствовал в этих словах угрозу – угрозу, которой, возможно, сам аспект даже и не заметил. Однако мальчик заставил себя ответить:

– Спасибо, аспект.

Выйдя за порог, он тихо прикрыл за собой дверь, привалился к ней спиной и шумно, с облегчением выдохнул. И лишь через несколько секунд обнаружил, что остальные выжидательно смотрят на него. Они выглядели озабоченными, особенно Дентос.

– Помоги мне Вера! – прошептал Дентос, явно устрашенный видом Ваэлина.

Ваэлин распрямился, заставил себя слабо улыбнуться и зашагал прочь, стараясь не бежать.

* * *

Испытание знанием повергло в уныние всех, кроме Дентоса. Каэнис сделался молчалив, Баркус говорил односложными репликами, Норта стал агрессивно-язвительным, а Ваэлин так глубоко ушел в воспоминания о матери, что до конца дня блуждал как в каком-то сумрачном тумане: он потом смутно вспоминал, как бросал Меченому объедки, отвергая все его попытки поиграть, а после присоединился к товарищам, которые рассеянно играли в ножички на тренировочном поле.

– Ну и фигня же это испытание, – сказал Дентос, единственный из всех сохранивший подобие хорошего настроения, запуская ножик в небеса, навстречу мишени, подброшенной Баркусом. Его жизнерадостность раздражала тем сильнее, что он как будто не замечал настроения товарищей. – Ну, в смысле, они же меня даже ничего не спрашивали об ордене, все про маманю да про то, где я вырос. Эта дама-аспект, Элера как ее там, спросила, не тоскую ли я по дому. Тоскую? Да кому захочется вернуться в эту помойную яму!

Он подобрал мишень, вытащил застрявший в ней ножик и подбросил мишень в воздух для броска Норты. Норта промахнулся – и так сильно промахнулся, что его нож едва не угодил Дентосу в голову.

– Эй, осторожнее!

– Кончай трепаться про испытание! – потребовал Норта тоном, не сулившим ничего хорошего.

– А что такого-то? – рассмеялся Дентос, неподдельно озадаченный. – Мы же все его прошли, верно? Мы все остаемся здесь и сможем пойти на летнюю ярмарку!

Ваэлин удивился: почему ему до сих пор не пришло в голову, что испытание они все прошли успешно? «Да потому, что я совсем не чувствую себя победителем», – осознал он.

– Дентос, нам просто не хочется об этом говорить, – сказал он. – Нам это далось далеко не так легко, как тебе. Давай больше не упоминать об этом, ладно?

Общим счетом шесть мальчиков из других групп провалили испытание и вынуждены были уйти. На следующее утро ребята смотрели, как они уходят: темные, сутулящиеся фигурки в тумане, молчаливо бредущие к воротам со своими жалкими пожитками, которые им дозволено было оставить себе. По двору эхом разносилось всхлипывание. Трудно было сказать, кто из мальчиков плачет и один плачет или все. Казалось, это тянулось долго-долго, даже после того, как фигурки исчезли из виду.

– Уж я-то слез проливать не стал бы, это точно! – заметил Норта. Они стояли на стене, плотно кутаясь в плащи, дожидаясь, пока жаркие солнечные лучи развеют туман и в трапезной подадут завтрак.

– Хотелось бы знать, куда они теперь? – сказал Баркус. – И есть ли им куда пойти?

– В королевскую стражу, – ответил Норта. – Там полно изгоев из ордена. Может, оттого-то они нас так и ненавидят.

– Да ну в жопу! – буркнул Дентос. – Я-то знаю, куда бы я подался. Прямиком в гавань. И устроился бы на один из тех больших торговых кораблей, что идут на запад. Дядюшка Фантис плавал на корабле на Дальний Запад, а когда вернулся, денег у него было как грязи. Шелка, снадобья… Единственный богатый человек за всю историю нашей деревни. Хотя проку ему с этого было мало: года не прошло, как он помер от черной немочи, которую подцепил у какой-то портовой девки.

– Да на корабле никакой жизни нет, насколько я слышал, – возразил Баркус. – Кормят плохо, порют то и дело, вкалывать заставляют от зари до зари. Наверно, все как в ордене, не считая кормежки. Нет, я бы ушел в леса и сделался знаменитым разбойником! Собрал бы собственную банду головорезов, но только мы бы никого резать не стали. Просто отбирали бы у путников золото и драгоценности, и то только у богатых. У бедных и грабить-то нечего.

– Да, брат, вижу, ты все тщательно продумал, – сухо заметил Норта.

– Ну, надо же все заранее спланировать. А ты? Ты бы куда подался?

Норта отвернулся к воротам, по-прежнему окутанным утренним туманом. Лицо у него было исполнено такой тоски, какой Ваэлин никогда прежде не видел.

– Домой, – тихо сказал он. – Я бы просто вернулся домой.

Глава пятая

Примерно через неделю после испытания знанием мастер Соллис отвел их в просторное, темное, похожее на пещеру здание во дворе. Внутри было жарко, разило дымом и металлом. Там их ждал мастер Джестин, главный кузнец ордена, который редко показывался наружу. Это был крупный человек, от которого веяло силой и уверенностью в себе. Он стоял, сложив на груди могучие руки, его волосатое тело было испещрено множеством розовых шрамов от брызг раскаленного металла, вылетевших из горна. Ваэлин был ошеломлен мощью этого человека. Интересно, чувствует ли ее он сам?

– Мастер Джестин скует вам мечи, – сообщил Соллис. – Ближайшие две недели вы будете работать под его началом и помогать в кузнице. К тому времени, как вы покинете кузницу, у каждого из вас будет меч, который вы станете носить все то время, что проведете в ордене. Не забывайте, что мастер Джестин далеко не так добр и милостив, как я, так что слушайтесь его как следует.

Оставшись наедине с кузнецом, мальчики стояли молча, а он рассматривал их, меряя своими ярко-голубыми глазами каждого по очереди.

– Ты! – кузнец ткнул толстым чумазым пальцем в Баркуса, который разглядывал свежеоткованные алебарды. – Тебе уже доводилось бывать в кузнице.

Баркус замялся.

– Мой па… я вырос рядом с кузницей в Нильсаэле, мастер.

Ваэлин приподнял бровь, переглянувшись с Каэнисом. Баркус строго соблюдал правила и ничего или почти ничего не рассказывал о своем детстве, и теперь мальчики были удивлены, обнаружив, что его отец был мастеровым. Мальчишки, у чьих отцов было свое ремесло, редко оказывались в ордене: мальчику, у которого есть будущее, ни к чему искать свою судьбу на стороне.

– Как мечи куют, когда-нибудь видел? – спросил у него мастер Джестин.

– Нет, мастер. Ножи, лемехи для плугов, много-много подков, пару флюгеров…

Баркус хихикнул. Мастер Джестин остался невозмутим.

– Флюгер-то сковать – дело непростое, – сказал он. – С этим не всякий кузнец управится. Такое дозволено ковать только настоящим мастерам. Такое уж правило в гильдии: ковать металл, читающий песнь ветра, – это редкое мастерство. А ты не знал, что ли?

Баркус отвел глаза, и Ваэлин понял, что он почему-то чувствует себя пристыженным. Ваэлин видел, что между Баркусом и кузнецом нечто произошло: что-то такое, чего им, остальным, не понять. Видимо, это имело отношение к этому месту и ремеслу, которым тут занимаются, но Ваэлин знал, что Баркус об этом говорить не станет. Он по-своему был не менее скрытен, чем остальные.

– Нет, мастер, – только и ответил он.

– Это место, – сказал мастер Джестин и развел руками, указывая на всю кузницу разом, – это место – часть ордена, но принадлежит оно мне. Я тут король, аспект, командор, лорд и мастер. Играм тут не место. Шалостям тоже. Тут можно только работать и учиться. Орден требует, чтобы вы владели искусством работы с металлом. Чтобы как следует владеть оружием, необходимо постичь природу его изготовления, стать частью ремесла, которое производит его на свет. Мечи, которые вы здесь изготовите, будут спасать вам жизнь и оборонять Веру во все грядущие годы. Трудитесь на совесть, и получите меч, на который можно положиться, надежный клинок с лезвием, которым можно рассечь стальную пластину. А станете работать спустя рукава – ваш меч сломается в первом же бою, и тогда вам конец.

Он снова обернулся к Баркусу. Его холодный взгляд сделался вопрошающим.

– Вера есть источник нашей силы, однако наше служение требует стали. Сталь есть тот инструмент, которым мы служим Вере. Все ваше будущее – это сталь и кровь. Это понятно?

Все пробормотали, что понятно, но Ваэлин понял, что вопрос был адресован исключительно Баркусу.

Остаток этого дня они подбрасывали уголь в горн и таскали в кузницу связки железных заготовок из тяжело груженной телеги во дворе. Мастер Джестин стоял у наковальни, и его молот не переставая отбивал певучий ритм по металлу. Время от времени кузнец поднимал глаза, отдавая короткие распоряжения среди фонтанов искр. Ваэлин находил эту работу унылой и монотонной, горло у него драло от дыма, уши глохли от непрестанного звона молота.

– Теперь-то я понимаю, Баркус, отчего тебе не нравилась жизнь в кузнице, – заметил он в конце дня, когда мальчики устало плелись к себе в спальню.

– Да уж, это точно! – согласился Дентос, массируя ноющие руки. – Как по мне, куда лучше целый день из лука стрелять!

Баркус ничего не ответил и весь вечер молчал, пока прочие устало ворчали. Ваэлин видел, что он едва слышит их и что его мысли по-прежнему поглощены вопросами, которые задал ему мастер Джестин: тем, что он спросил на словах, и тем, что он спросил взглядом.

* * *

На следующий день они снова вернулись в кузницу и снова принялись таскать и ворочать, на этот раз мешки с углем в большое помещение, которое служило топливным складом. Мастер Джестин почти ничего не говорил – он был занят тем, что тщательно осматривал каждую из железных заготовок, которые они принесли накануне: кузнец по очереди подносил каждую заготовку к свету, проводил по ней пальцами и либо удовлетворенно хмыкал и кидал обратно в общую груду, либо раздраженно цокал языком и откладывал в небольшую, но растущую кучу брака.

– Что он там высматривает? – поинтересовался Ваэлин, который, кряхтя, затаскивал на склад очередной мешок. – Железка и есть железка, все они одинаковые!

– Примеси, – ответил Баркус, бросив взгляд на мастера Джестина. – Заготовки откованы другим кузнецом, по всей вероятности, не таким искусным, как наш мастер. Вот он и проверяет, чтобы убедиться, что изготовивший их кузнец добавил в них не слишком много некачественного железа.

– А как он определяет?

– На ощупь, в основном. Эти заготовки сделаны из многих слоев железа, скованных вместе, а потом скрученных и расплющенных. В результате на металле остается узор. Хороший кузнец может отличить качественную заготовку от некачественной просто по этому узору. Я слышал про таких, которые отличали даже по запаху!

– А ты так можешь? В смысле, на ощупь, а не по запаху?

Баркус расхохотался, и Ваэлин уловил в его смехе нотку горечи.

– Да мне и за тыщу лет так не научиться!

В полдень явился мастер Соллис и велел им отправляться на тренировочное поле, тренироваться на мечах: сказал, что им нельзя терять навыки. После тяжкого труда в кузнице они еле ворочались, и Соллис пускал розгу в ход куда чаще обычного, хотя Ваэлин заметил, что бьет она далеко не так больно, как прежде. Он мимоходом задался вопросом, не смягчает ли мастер Соллис удары нарочно, но тут же отмахнулся от этой мысли. Это не мастер Соллис становится мягче, это они становятся жестче. «Он нас выковал, – осознал Ваэлин. – Он наш кузнец».

* * *

– Пора разжигать горн, – сказал им мастер Джестин, когда они вернулись в кузницу, наскоро умяв свой обед. – Про горн вам следует помнить только одно.

Он протянул руки, демонстрируя многочисленные шрамы поверх бугристых мускулов.

– Он горячий.

Он заставил их опорожнить несколько мешков угля в кирпичное кольцо, служившее горном, потом велел Каэнису его разжечь: для этого необходимо было заползти снизу и подпалить дубовую щепу в специальном отверстии. Ваэлин от такого поручения был бы не в восторге, но Каэнис без колебаний заполз под горн с горящей свечкой в руке. Через несколько секунд он вынырнул обратно, чумазый, но целый и невредимый.

– Похоже, неплохо разгорелось, мастер, – доложил он.

Мастер Джестин, не обратив на него внимания, присел на корточки, наблюдая за разгорающимися углями.

– Ты!

Он кивнул на Ваэлина: кузнец никогда не звал их по имени, явно считая необходимость заучивать имена бесполезной помехой.

– К мехам. И ты тоже, – он указал пальцем на Норту. Баркусу, Дентосу и Каэнису было велено стоять и ждать других поручений.

Вскинув свой тяжелый квадратный молот, мастер Джестин взял из груды рядом с наковальней одну из железных заготовок.

– Клинок азраэльского образца куется из трех заготовок, – сообщил он мальчикам. – Из толстой куется сердцевина, и из двух потоньше – края лезвия. Эта, – он продемонстрировал им заготовку, – предназначена для лезвия. Заготовке необходимо придать нужную форму, прежде чем она будет сварена с остальными. Лезвие меча ковать сложнее всего, оно должно быть тонким, но прочным, оно должно хорошо резать, но при этом выдерживать удары других клинков. Посмотрите на металл, внимательно посмотрите!

Он сунул заготовку под нос каждому по очереди. Его грубый, неровный голос почему-то звучал завораживающе.

– Видите вот тут черные пятнышки?

Ваэлин пригляделся повнимательнее и действительно разглядел на темно-сером фоне железа крохотные черные вкрапления.

– Это называется «звездное серебро», потому что, когда его нагревают в огне, оно сияет ярче небес, – продолжал Джестин. – Но это не серебро, это разновидность железа, редкая разновидность. Его добывают в земле, как и все металлы, в нем нет ни капли Тьмы. Но именно благодаря ему мечи ордена прочнее прочих. Благодаря ему ваши клинки выдержат удары, от которых иные разлетятся вдребезги, и, если вы будете достаточно искусно ими владеть, смогут рубить кольчуги и доспехи. Это наша тайна. Берегите ее как зеницу ока!

Он махнул Ваэлину и Норте, давая знак качать меха, и стал наблюдать, как их усилия мало-помалу вознаграждаются: черная масса угля начала светиться оранжево-красным.

– А теперь, – сказал он, поднимая молот, – смотрите внимательно, пробуйте и учитесь!

Ваэлин с Нортой обливались по́том, ворочая тяжелую деревянную рукоятку мехов – с каждым новым потоком воздуха, который они направляли в горн, в кузнице становилось все жарче. И воздух делался все гуще, так что даже дышать стало трудно.

«Ну же, давайте дальше, ради святой Веры!» – стонал про себя Ваэлин. Скользкие от пота руки нещадно ныли, а мастер Джестин все ждал… ждал… ждал…

Наконец, удовлетворившись, кузнец взял заготовку железными щипцами и, сунув ее в горн, дождался, пока оранжево-красное свечение передалось металлу и растеклось по всей его длине. Потом Джестин вынул заготовку и положил ее на наковальню. Первый удар был легким, не более чем постукиваньем. Из заготовки вылетело маленькое облачко искр. Потом кузнец взялся за работу всерьез. Молот взлетал и падал с четкостью барабанной дроби, искры летели фонтаном, молот временами расплывался в воздухе – с такой скоростью Джестин им махал. Как ни странно, поначалу светящаяся заготовка почти не менялась, хотя к тому времени, как мастер Джестин снова сунул ее в горн и нетерпеливо махнул Ваэлину и Норте, чтобы они качали сильнее, заготовка вроде бы немного удлинилась.

Казалось, это тянулось не менее часа, хотя на самом деле прошло, наверное, минут десять. Мастер Джестин бил молотом по заготовке, возвращал ее в горн, снова бил. Ваэлин обнаружил, что мечтает оказаться на тренировочном поле: лучше уж рукопашный бой на мерзлой земле, чем эта пытка. Когда наконец мастер Джестин дал им знак остановиться, они оба, пошатываясь, отошли от мехов и высунули голову за дверь, алчно хватая сладостный воздух.

– Этот ублюдок нас уморить норовит! – выдохнул Норта.

– А ну, давайте сюда! – рявкнул мастер Джестин, и мальчики бросились обратно. – Давайте, привыкайте к настоящей работе! Глядите сюда.

Он показал им заготовку. Первоначально это был круглый пруток, теперь она превратилась в трехгранную полоску металла длиной около ярда.

– Вот, это лезвие. Пока оно выглядит грубым, но, будучи сварено со своими собратьями, оно сделается острым, сверкающим и грозным.

К мехам было велено встать Дентосу и Каэнису, и мастер Джестин взялся за вторую заготовку. Звон молота гулко вторил их тяжелому дыханию. Закончив второе лезвие, кузнец взялся за толстую центральную заготовку. Его удары сделались сильнее и резче. Он вытянул заготовку в длину, вровень с лезвиями, потом сформировал выпуклую грань вдоль нее. К тому времени, как он закончил, Каэнис с Дентосом валились с ног, и к мехам встали Баркус с Ваэлином. Кузнец стянул все три заготовки скобой у основания и приготовился соединять их.

– Сварка заготовок – главное испытание для кузнеца-мечника, – сообщил им Джестин. – Научиться этому труднее всего. Ударишь слишком сильно – испортишь клинок, ударишь слишком слабо – заготовки не соединятся.

Он взглянул на Ваэлина с Баркусом.

– Качайте сильнее, огонь нужен жаркий! Не отлынивать!

За работой Ваэлин молился только о том, чтобы все поскорее закончилось, но обратил внимание, что Баркус не сводит глаз с мастера Джестина. Баркус равномерно поднимал и опускал руки, как будто не замечая боли, и его внимание было неотрывно приковано к тому, что происходило на наковальне. Поначалу Ваэлин удивился: что там такого интересного? Ну, лупит человек молотком по железке, тоже мне, зрелище. Ничего особенно таинственного Ваэлин тут не видел. Но, проследив направление взгляда Баркуса, он и сам поневоле увлекся тем, как клинок обретает форму, как три заготовки сливаются воедино под ударами молота. Время от времени, когда мастер Джестин вынимал клинок из горна, на лезвиях вспыхивали искорки звездного серебра, сияя так ярко, что мальчик вынужден был отводить глаза. Он верил в то, что сказал кузнец: что звездное серебро – это обычный металл, – но все равно ему делалось как-то не по себе.

– Ты! – мастер Джестин кивнул Норте, заканчивая формировать острие. – Подтащи ведро поближе!

Норта послушно подтащил тяжелое деревянное ведро поближе к наковальне. Ведро было налито почти вровень с краями, и, когда Норта бухнул его на место, вода выплеснулась ему на ноги.

– Вода соленая, – сообщил им Джестин. – Клинок, закаленный в рассоле, всегда будет прочнее, чем тот, что закален в пресной воде. Отойдите, сейчас закипит.

Он крепко ухватился за хвостовик клинка и погрузил клинок в ведро. Вода забурлила, повалил пар – жар стал уходить в воду. Кузнец держал клинок в воде, пока кипение не улеглось, потом вынул исходящий паром меч и выставил его на всеобщее обозрение. Клинок был черным, металл был покрыт нагаром, однако мастер Джестин, похоже, остался им доволен. Лезвия вышли прямыми, острие – совершенно симметричным.

– Ну а теперь начинается настоящая работа, – сказал мастер Джестин. – Ты! – он обернулся к Каэнису. – Раз ты разжигал горн, можешь взять его себе.

– Э-э… – протянул Каэнис: он явно не мог решить, считать это за честь или за проклятье. – Спасибо, мастер…

Джестин отнес клинок в дальний конец кузницы и положил его на верстак рядом с большим ножным точилом.

– Только что откованный клинок, считай, еще не родился, – сообщил кузнец мальчикам. – Его надо заточить, отполировать, довести…

Он поставил Каэниса к точилу и велел вращать его педалью, научив выдерживать правильный ритм, считая «раз-два, раз-два». Потом велел увеличить скорость и поднести клинок к точилу. Фонтаном полетели искры, Каэнис испуганно отпрыгнул, но Джестин велел ему стать на место и показал, как держать руки, чтобы заточка шла под нужным углом, и как водить клинком поперек камня, чтобы он оказался заточен на всю длину.

– Да, вот так, – буркнул он через некоторое время, когда Каэнис почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы точить клинок самостоятельно. – По десять минут на каждое лезвие, потом покажешь, что у тебя вышло. Остальные – назад к горну. Ты и ты – к мехам…

И так они трудились и потели у горна, семь долгих дней качания мехов, заточки лезвий и полировки готовых клинков до тех пор, пока весь нагар не сотрется и металл не засверкает серебром. Невредимым не ушел ни один. У Ваэлина остался на руке багровый шрам в том месте, куда брызнуло расплавленным металлом. Боль и вонь собственной горящей кожи были на редкость тошнотворными. Прочие тоже пострадали подобным же образом. Хуже всех пришлось Дентосу: он зазевался у точила, и искры полетели ему прямо в глаза. От искр осталась россыпь черных шрамиков у левого глаза, но зрение, по счастью, не пострадало.

Но, невзирая на изнеможение, риск получить увечье и монотонный труд, Ваэлин помимо своей воли обнаружил, что начинает увлекаться этим процессом. В этом была особая красота: постепенное рождение клинков под молотом мастера Джестина, ощущение лезвия, касающегося точильного камня, узор, проступающий на отполированном клинке, темные разводы на серо-голубоватой стали, как будто пламя горна каким-то образом застыло в металле.

– Это из-за соединения заготовок, – объяснял Баркус. – Там, где соединяются разные виды металла, остается знак. Наверно, на орденских клинках это особенно заметно, благодаря звездному серебру.

– Мне нравится, – сказал Ваэлин, поднимая полуотполированный клинок к свету. – Очень… интересно выходит.

– Это же просто металл, – Баркус вздохнул и снова отвернулся к точилу, на котором он правил свой собственный меч. – Знай себе кали, куй да точи. Ничего таинственного тут нет.

Ваэлин следил за приятелем, работающим у точила, за тем, как ловко движутся его руки, как умело он наводит кромку. Когда пришла очередь Баркуса, мастер Джестин даже не стал ему ничего показывать, просто отдал клинок и ушел восвояси. Кузнец каким-то образом видел, что Баркус и так все умеет. Они почти не разговаривали, лишь изредка односложно хмыкали или говорили «угу», так, словно много лет работали вместе. Однако Баркусу эта работа, похоже, не доставляла ни удовольствия, ни удовлетворения. Он брался за все с готовностью и мог посрамить своим умением любого из них, но на лице его все то время, что они находились в кузнице, отражалось несвойственное Баркусу угрюмое долготерпение, и веселел он лишь тогда, когда они возвращались на тренировочное поле или в трапезную.

На следующий день пришло время насаживать эфесы. Эфесы были изготовлены заранее, они были почти одинаковые. Мастер Джестин насадил их на клинки и закрепил тремя железными гвоздями, проходящими сквозь хвостовик. Мальчишкам же было поручено спилить шляпки гвоздей, чтобы они были заподлицо с дубовыми рукоятями.

– Вот и все, – сказал им Джестин под вечер. – Мечи ваши. Носите их с честью.

Это был единственный раз, когда он вел себя почти как другие мастера. Сказав это, он снова отвернулся к горну и не произнес больше ни слова. Мальчики остались стоять в нерешительности, держа в руках мечи и гадая, надо ли что-нибудь говорить в ответ.

– Э-э… – сказал Каэнис, – спасибо вам за наставления, мастер…

Джестин снял с наковальни недоделанный наконечник копья и принялся раздувать меха.

– Проведенное здесь время стало для нас очень… – начал было Каэнис, но Ваэлин ткнул его в бок и указал на дверь.

Когда они уже уходили, Джестин снова подал голос:

– Баркус Джешуа!

Они остановились. Баркус обернулся. Лицо у него сделалось настороженное.

– Да, мастер?

– Эта дверь для тебя всегда открыта, – сказал Джестин, не оборачиваясь. – Помощник мне пригодится.

– Извините, мастер, – сказал Баркус бесцветным тоном, – боюсь, мои занятия не оставляют на это времени.

Джестин отпустил меха и положил копейный наконечник в горн.

– Ну, когда устанешь от крови и дерьма, я по-прежнему буду здесь, и кузница тоже. Мы будем ждать.

* * *

Баркус пропустил вечернюю трапезу, чего на их памяти не случалось еще ни разу. Ваэлин отыскал его на стене после того, как навестил Меченого на псарне.

– Вот, принес тебе кой-каких объедков.

Ваэлин протянул ему узелок, в котором лежал пирог и несколько яблок.

Баркус кивнул вместо «спасибо», не сводя глаз с реки. Вниз по реке, к Варинсхолду, шла баржа.

– Ты хочешь знать, в чем дело, – сказал он, помолчав. Его тон, против обыкновения, не был ни шутливым, ни ироническим. Ваэлин похолодел, обнаружив в нем еле заметный оттенок страха.

– Только если ты сам захочешь рассказать, – ответил он. – У всех нас есть свои тайны, брат.

– Вроде того, почему ты так бережешь этот платочек? – Баркус указал на платок Селлы, который Ваэлин носил на шее. Ваэлин затолкал платок под одежду, похлопал Баркуса по плечу и повернулся, чтобы уйти.

– Это впервые случилось, когда мне исполнилось десять, – сказал Баркус.

Ваэлин остановился, ожидая продолжения. Баркус по-своему мог быть не менее скрытным, чем все остальные. Он либо станет рассказывать, либо нет, понукать и уговаривать его бесполезно.

– Отец приставил меня к работе в кузнице, когда я был еще маленьким, – продолжал Баркус, помолчав. – Мне там нравилось, нравилось смотреть, как он кует металл, нравилось, как светится в горне раскаленное железо. Некоторые говорят, будто ремесло кузнеца полно тайн. Для меня все это было так просто, так очевидно. Я все понимал с ходу. Отцу меня даже и учить-то особо не приходилось. Я просто знал, что делать. Я видел, какую форму примет металл, еще до того, как опустится молот, сразу знал, будет лемех резать землю или станет застревать и не отвалится ли подкова с копыта всего через несколько дней. Отец мною гордился, я это знал. Он у меня был не особо разговорчивый, не то что я, я-то в мать пошел, но я знал, что он гордится. Мне хотелось, чтобы он гордился мною еще сильнее. В голове у меня роились идеи: я представлял себе ножи, мечи, топоры, которые только и ждут, чтобы их выковали. И я точно знал, как их сделать и какой именно металл для этого потребуется. И вот однажды ночью я пробрался в кузницу, чтобы выковать одну вещь. Охотничий нож, безделицу, как мне казалось. Подарок для отца к Зимнепразднику.

Он помолчал, глядя в ночь. Баржа уходила все дальше вниз по реке, фигуры матросов на палубе выглядели смутными и призрачными в свете носового фонаря.

– И вот, значит, ты сделал нож, – подсказал Ваэлин. – Но твой отец… он рассердился, да?

– Да нет, не рассердился, – с горечью ответил Баркус. – Он перепугался. Клинок был прокован в четыре слоя, чтобы вышел прочнее, лезвие достаточно острое, чтобы разрезать шелк или пробить доспех, и такое блестящее, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Легкая улыбка, появившаяся было у него на губах, тут же исчезла.

– Он выкинул его в реку и велел мне никогда никому об этом не рассказывать.

Ваэлин удивился.

– Но ведь ему бы следовало гордиться! Его сын сделал такой нож! Чего же он испугался?

– Отец многое повидал в жизни. Он путешествовал с войском лорда, служил на купеческом корабле в восточных морях, но никогда еще не видел ножа, откованного в кузнице с холодным горном.

Ваэлин удивился еще сильнее.

– А тогда как же ты…

Но что-то в лице Баркуса заставило его остановиться.

– Нильсаэльцы – замечательные люди во многих отношениях, – продолжал Баркус. – Закаленные, дружелюбные, гостеприимные. Но больше всего на свете они боятся Тьмы. У нас в деревне жила когда-то старуха, которая умела исцелять прикосновением – по крайней мере, так говорили. Ее уважали за ее труды, но всегда боялись. И когда пришла «красная рука», она ничего не смогла сделать, чтобы ее остановить. Десятки людей умерли, каждая семья в деревне кого-нибудь потеряла, а она сама даже не заразилась. И ее заперли в доме и дом подожгли. Развалины так и стоят на прежнем месте, ни у кого не хватило духу там построиться.

– Но как же ты сделал тот нож, Баркус?

– До сих пор не знаю. Я помню, как ковал металл на наковальне, помню молот у себя в руке. Помню, как насаживал рукоятку. Но, хоть убей, не могу припомнить, чтобы я разжигал горн. Как будто, стоило мне взяться за работу, я потерял себя самого, словно я был всего лишь орудием, вроде молота… словно что-то иное работало моими руками.

Он потряс головой: это воспоминание явно его тревожило.

– После этого отец меня в кузню больше не пускал. Отвел меня к старому Калусу, коннозаводчику, сказал, что, уж как он ни бился со мной, а кузнеца из меня не выйдет. И обещал ему по пять медяков в месяц за то, чтобы он обучил меня своему ремеслу.

– Он пытался тебя защитить, – сказал Ваэлин.

– Да я знаю. Но для ребенка это все выглядело совсем иначе. Как будто… как будто он испугался того, что я сделал, и боится, как бы я его не опозорил. Я даже подумал, вдруг он мне завидует. Ну и я решил ему доказать, показать ему, на что я способен на самом деле. Я дождался, пока он уехал на летнюю ярмарку, торговать, и вернулся в кузню. Там и работать-то было особо не с чем, старые подковы да гвозди. Большую часть запасов отец увез с собой на ярмарку. Но я взял то, что он оставил, и сделал нечто… нечто особенное.

– И что же? – спросил Ваэлин, представляя себе могучие мечи и сверкающие топоры.

– Солнечный флюгер.

Ваэлин нахмурился.

– Это как?

– Ну, как обычный флюгер, только вместо направления ветра показывает на солнце. Где бы на небе оно ни находилось, ты всегда будешь знать, сколько времени, даже если небо в тучах. А когда солнце садится, он показывает на землю и следит за ним под землей. Я его еще и красивым сделал, с пламенем, вырывающимся из оси, и все такое.

Ваэлин мог только догадываться, сколько должна стоить такая штука и сколько шуму она могла наделать в деревне, где все боятся Тьмы.

– И что с ним стало?

– Не знаю. Наверно, отец его пустил в переплавку. Он возвращается с ярмарки, а я стою и показываю ему, что я сделал. Очень я был собой доволен. Он велел мне собираться. Мать была в гостях у тетки, так что ему не пришлось с ней объясняться. Вера знает, что он ей сказал, когда она вернулась и увидела, что меня нет. Мы три дня провели в дороге, потом сели на корабль до Варинсхолда и оттуда приехали сюда. Он какое-то время поговорил с аспектом и оставил меня у ворот. Сказал, что если я хоть кому-нибудь проболтаюсь, что я умею делать, меня точно убьют. Сказал, тут я буду в безопасности.

Он коротко хохотнул.

– Трудно поверить, что он думал, будто делает мне добро. Иногда я думаю, что он просто заблудился по дороге к Дому Пятого ордена.

Ваэлин отмахнулся от воспоминания о топоте копыт и, вспомнив историю Селлы, сказал:

– Он был прав, Баркус. Никому не рассказывай. Может, и мне-то рассказывать не стоило.

– А ты что, меня убить собираешься, что ли?

Ваэлин мрачно улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, не сегодня.

Они стояли на стене в дружеском молчании и провожали взглядом баржу, пока она не миновала поворот и не скрылась из виду.

– А знаешь, он небось знает, – сказал Баркус. – Ну, мастер Джестин-то. Он небось нюхом чует, что я умею.

– Ну откуда же ему это знать?

– Да потому, что я и сам в нем чую то же самое.

Глава шестая

На следующий день они впервые вышли на тренировку со своими новыми мечами. Ваэлину показалось, будто половина урока ушла на то, что их учили правильно привязывать меч за спиной, так, чтобы быстро выхватывать его через плечо.

– Туже, Низа! – Соллис резко дернул за поясной ремень Каэниса, тот охнул от боли. – Если эта штука разболтается в бою, ты об этом скоро узнаешь. Где тебе врагов убивать, если ты в собственной перевязи путаешься!

Потом они провели больше часа, обучаясь правильно выхватывать меч: плавным, стремительным движением. Это было куда труднее, чем казалось, если смотреть на мастера Соллиса. Надо было оттянуть большим пальцем кожаный ремешок, плотно удерживающий меч в ножнах, и вытащить меч, не зацепившись и не порезавшись. Их первые попытки выходили настолько неуклюжими, что Соллис заставил их дважды обежать вокруг всего поля на полной скорости. Непривычная тяжесть мечей делала их медлительными.

– Живей, Сорна! – подхлестнул Соллис спотыкающегося Ваэлина. – И ты, Сендаль, чего ноги волочишь?

Потом заставил их попробовать еще раз.

– Делайте это как следует! Чем быстрее меч окажется у вас в руке и вы будете готовы к бою, тем меньше вероятность, что какой-нибудь ублюдок выпустит вам кишки наружу.

После еще нескольких забегов и нескольких выволочек Соллис, наконец, решил, что у них начинает получаться. Почему-то сегодня от него больше всего доставалось Ваэлину и Норте: розга обрушивалась на них чаще, чем на всех прочих. Ваэлин подозревал, что это наказание за какую-нибудь забытую провинность. За Соллисом такое иногда водилось: он частенько припоминал былые проступки несколько недель или месяцев спустя.

Когда урок был окончен, он выстроил мальчишек и сделал объявление:

– Завтра вас, мелких засранцев, отпустят одних на летнюю ярмарку. Возможно, городские мальчишки примутся вас задирать, чтобы показать себя. Постарайтесь никого не убить. Местные девицы тоже могут вами заинтересоваться. Держитесь от них подальше. Сендаль, Сорна, вы никуда не идете. Я вам покажу, как отлынивать от дела!

Ваэлин, раздавленный разочарованием и несправедливостью, только беспомощно уставился на наставника. Норта же сумел выразить свои чувства в полной мере.

– Да вы что, издеваетесь, что ли? – вскричал он. – Остальные ничем не лучше нас. С чего это мы вдруг никуда не идем?

Позднее, когда Норта сидел на койке и нянчил разбитую и ноющую челюсть, гнев его ничуть не остыл.

– Этот ублюдок всегда ненавидел меня сильнее всех вас!

– Да он всех ненавидит, – возразил Баркус. – Вам с Ваэлином сегодня просто не повезло.

– Нет, это все из-за того, что мой отец – первый министр! Я в этом уверен.

– Раз уж твой папаша – такая важная шишка, отчего же он не может вытащить тебя из ордена? – осведомился Дентос. – Ну, раз тебе тут так не нравится?

– А я почем знаю?! – взорвался Норта. – Я ж его не просил отправлять меня в эту дыру! Я не просил, чтобы меня морозили, десять раз чуть не убили, лупцевали каждый день, я не просился жить в этой конуре с каким-то мужичьем…

Он умолк и съежился на своем топчане, зарывшись головой в подушку.

– Я думал, мне позволят уйти после испытания знанием, – сказал он, говоря больше сам с собой. Его голос был еле слышен. – Когда увидят, что у меня на душе. Но эта проклятущая баба сказала, что я пребываю там, где нужно для Веры! Я даже принялся врать напропалую, но меня все равно не отпустили. Этот жирный кабан, Хендрил, сказал, что Шестому ордену полезно иметь в своих рядах человека моего происхождения…

И он умолк, по-прежнему пряча лицо. Баркус хотел было похлопать его по плечу, но Ваэлин остановил его, покачав головой. Он достал из-под своей кровати маленькую дубовую шкатулку – свое самое ценное имущество, не считая платочка Селлы, – украденную с телеги купца, который неосторожно оставил ее у ворот. Ваэлин отпер шкатулку и достал кожаный кисет, где лежали все монеты, которые он нашел, выиграл и наворовал за все эти годы. Он бросил кисет Каэнису:

– Принеси мне ирисок! И пару мягких кожаных башмаков, если найдешь такие, что будут мне по ноге.

* * *

Утро выдалось туманное, густая бледно-голубая мгла висела над окрестными полями, ожидая, пока летнее солнце развеет ее своими жаркими лучами. Ваэлин с Нортой уныло сидели за утренней трапезой, в то время как остальные старались не слишком уж явно радоваться тому, что идут на ярмарку.

– А как думаете, медведи там будут? – небрежно спросил Дентос.

– Наверно, – сказал Каэнис. – На летней ярмарке всегда медведи. Пьянчуги борются с ними за деньги. И куча всяких других забав. Когда я туда ездил, там был маг из Альпиранской империи, который играл на флейте и заставлял змею танцевать.

Ваэлина возили на ярмарку каждый год до того, как отец отдал его в орден, и в его памяти сохранились яркие воспоминания о плясунах, жонглерах, лотошниках, акробатах и тысяче прочих чудес среди множества запахов и звуков. До сих пор он даже не сознавал, как отчаянно ему хочется повидать все это снова, прикоснуться к воспоминаниям детства и посмотреть, действительно ли это похоже на тот водоворот красок и веселья, который он помнил.

– Там и король будет, – сказал он Каэнису, вспоминая виденный вдали королевский павильон, откуда Янус и его семейство смотрели на многочисленные состязания, проходящие на турнирном поле. Там были скачки, борьба, кулачные бои, стрельба из лука, и победители получали из рук короля алую ленту. Казалось бы, невеликая награда за такие труды, но победители выглядели вполне довольными.

– Может быть, тебе удастся подобраться достаточно близко, чтобы он вытер о тебя ноги, – заметил Норта. – Тебе бы это понравилось, верно?

Каэнис остался невозмутим.

– Я не виноват, что тебя не пустили на ярмарку, брат, – мягко ответил он.

У Норты сделался такой вид, будто он собирается ответить очередным оскорблением, но вместо этого он отодвинул тарелку, встал из-за стола и пошел прочь из трапезной. Лицо у него было искажено гневом.

– Ему это и впрямь нелегко далось, – заметил Баркус.

После завтрака Ваэлин простился с друзьями во дворе. Ему было приятно, что они изо всех сил стараются не показывать, как им не терпится.

– Я, это… – нехотя сказал Каэнис, – хочешь, я тоже останусь?

Ваэлин был изрядно тронут: он же знал, как отчаянно Каэнису хочется посмотреть на короля.

– Если ты не пойдешь, кто же мне башмаки-то купит?

Он пожал ребятам руки и помахал им вслед, когда они пошли к воротам.

Сам Ваэлин пошел навестить Меченого и, к своему удивлению, обнаружил, что его пес завел себе новую подружку: суку азраэльского волкодава, почти такую же рослую, как и он сам, хотя далеко не такую мускулистую.

– Она забралась к нему в вольер ночью, несколько дней тому назад, – объяснил мастер Джеклин. – Вера ее знает как. Удивительно, что он ее сразу не разорвал. Наверно, ему сделалось скучно одному. Пожалуй, оставлю их как есть, глядишь, через несколько месяцев щенки будут.

Меченый, как обычно, радостно распрыгался при виде Ваэлина. Сука держалась настороженно, но, увидев, как радуется ему Меченый, осмелела. Ваэлин принялся кидать им объедки и обратил внимание, что сука не ест, пока не поест Меченый.

– Она его боится, – заметил мальчик.

– Ну еще бы! – весело ответил мастер Джеклин. – И все равно их водой не разольешь. С суками такое бывает: выберут себе кобеля и ни за что от него не отстанут, что он ни делай. Совсем как бабы, ага?

Он расхохотался. Ваэлин понятия не имел, о чем он, но все же рассмеялся из вежливости.

– А ты, значит, на ярмарку не идешь? – продолжал Джеклин, отходя, чтобы бросить еды трем нильсаэльским терьерам, которых он держал в дальнем конце псарни. Это были обманчиво милые собачки, с короткими заостренными мордочками и большими карими глазами, но стоило зазеваться, как они немилосердно вцеплялись в протянутую руку. Мастер Джеклин держал их для охоты на зайцев и кроликов – в этом им не было равных.

– Мастер Соллис счел, что я отлыниваю от дела во время тренировки на мечах, – объяснил Ваэлин.

Джеклин неодобрительно цокнул языком.

– Надо стараться изо всех сил, иначе не выйдет из тебя настоящего брата. Вот в мое время за лень кнутом пороли. За первую провинность – десять ударов, а за каждую следующую – на десять больше. Бывало, каждый год десять, а то и двенадцать братьев помирали от порки.

Он ностальгически вздохнул.

– Но все равно, жалко, что тебе пришлось пропустить ярмарку. Там всегда есть хорошие собаки на продажу. Я и сам туда пойду, как тут управлюсь. Но народищу будет уйма – там же еще и казнь, помимо всего прочего. Нате вам, маленькие чудовища!

Он швырнул в вольер терьеров кусочки мяса, вызвав взрыв отчаянного тявканья и рычания, пока собачонки сражались за еду. Мастер Джеклин хохотнул, глядя на эту грызню.

– Казнь, мастер? – переспросил Ваэлин.

– Что? Ну да, король своего первого министра вешает. Измена и взятки, все как обычно. Так что толпень будет ого-го. Этого ублюдка все Королевство ненавидит. Налоги, понимаешь?

Во рту у Ваэлина пересохло, и сердце провалилось куда-то в живот. «Отец Норты. Сегодня казнят отца Норты. Вот почему Соллис нас не пустил. А меня оставил затем, чтобы это выглядело не так подозрительно… Чтобы я был здесь, когда придут вести».

Он невольно пристальнее всмотрелся в мастера Джеклина.

– Мастер Соллис был здесь сегодня утром? – осведомился он.

Джеклин не смотрел на него – он по-прежнему улыбался, не сводя глаз с собак.

– Мастер Соллис – мудрый человек. Мало вы его цените.

– То есть это мне придется ему сказать?! – проскрежетал Ваэлин.

Джеклин ничего не ответил. Он держал кусок ветчины над прутьями клетки и хмыкал каждый раз, как терьеры подпрыгивали, пытаясь его достать.

– Э-э… – Ваэлин запнулся, прокашлялся и принялся пятиться к выходу. – Я пойду, мастер?

Джеклин, не оборачиваясь, махнул рукой, с любовью глядя на грызущихся терьеров.

– Ах вы, маленькие чудовища…

Пересекая двор, Ваэлин ощущал, как груз ответственности буквально вдавливает его в булыжники мостовой. Он внезапно почувствовал, что ненавидит Соллиса и аспекта. «Командиром? – с горечью думал он. – Не хочу я быть командиром!»

Но по мере того, как он нехотя поднимался по винтовой лестнице, ведущей в комнату в башне, внутри зрела другая мысль, растущее подозрение, вызванное воспоминанием о лице Норты, когда тот уходил из трапезной. Тогда Ваэлин увидел только гнев, но теперь он понял, что там было нечто еще, какая-то решимость, решение…

Он застыл на полпути, когда до него дошло. «О Вера, только не это!»

Оставшиеся ступеньки он миновал бегом, ворвался в спальню и от ужаса заорал в голос:

– Норта-а!!!

Никого. «Может, он в конюшне. Он же любит лошадей…»

И тут он увидел, что окно открыто, а на кроватях нет ни простыней, ни одеял. Высунувшись в окно, Ваэлин увидел, что связанное белье свисает вниз футов на двадцать, а дальше еще пятнадцать футов до крыши сторожки у северных ворот и оттуда еще десять футов до земли. Для Норты, как и для всех остальных, это не было серьезным препятствием. Не успевший развеяться утренний туман позволил ему уйти под носом у дежуривших на стене братьев, большинство из которых к тому же предвкушали завтрак.

На миг Ваэлин подумал было, не стоит ли разыскать мастера Соллиса или аспекта, но отказался от этой мысли. Норту наверняка жестоко накажут, а у него все равно уже как минимум полчаса форы. К тому же Ваэлин даже не знал, в Доме ли Соллис и аспект – может, они тоже на ярмарке. К тому же в голове у него звенела жуткая мысль: «А что, если он успеет туда раньше? Что, если он увидит?»

Ваэлин проворно взял флягу с водой, пару ножей, привязал за спину меч. Подошел к окну, крепко ухватился за связанную Нортой веревку и принялся спускаться. Как он и думал, это оказалось нетрудно, через несколько секунд он уже был на земле. Туман почти развеялся, и следовало остерегаться, чтобы его не заметили. Ваэлин стоял, прижавшись к стене, пока брат, дежурящий на стене, скучающий парень лет семнадцати, не отошел подальше, а потом опрометью рванул к лесу. На тренировочном поле это было бы небольшое расстояние: всего каких-нибудь двести ярдов, – но сейчас, когда за спиной была стена и Ваэлин каждую секунду ожидал услышать окрик или даже свист стрелы, ему показалось, будто он пробежал добрую милю. Так что он испытал большое облегчение, очутившись в прохладной тени деревьев и немного замедлив бег. Этот темп все равно был довольно утомительным, но времени терять было нельзя. Примерно полмили Ваэлин бежал по лесу, потом свернул к дороге.

Дорога была более оживленной, чем когда бы то ни было: крестьяне с телегами, нагруженными припасами на продажу, семьи, раз в год выбравшиеся на люди, поглазеть на состязания и представления. В этом году обещанная казнь первого министра, несомненно, добавляла перчику грядущим развлечениям. Никого из путников эта перспектива не страшила. Ваэлин повсюду видел веселые, жизнерадостные лица. Он даже обогнал повозку, полную людей, которых он по топорам принял за дровосеков. Они хором распевали частушки о предстоящем событии.

Как у Артиса Сендаля

Много денег насчитали,

Доложили королю

И отправили в петлю!

– Эй, орденский, куда так торопишься? – окликнул пробегающего мимо Ваэлина один из дровосеков, и, пошатываясь, запрокинул глиняную бутылку. – Не боись, без нас этого ублюдка все равно не повесят! А то кто ж ему дров нарубит для костра-то?

Остальные дровосеки разразились хохотом, а Ваэлин помчался дальше, подавив желание посмотреть, как этот пьянчуга будет рубить дрова с переломанными пальцами.

Он услышал ярмарку прежде, чем увидел ее: глухой рев за соседним холмом, тысячи голосов, сливающихся воедино. Ребенком он подумал, будто это чудовище, и в страхе прижался к матери. «Ну-ну, не бойся, – сказала матушка, погладила его по голове и мягко заставила его посмотреть вперед, когда они поднялись на холм. – Гляди, Ваэлин. Гляди, сколько народу!»

Тогда ему показалось, будто все Королевство собралось здесь, на просторной равнине у стен Варинсхолда, под ласковыми лучами летнего солнца. Огромная толпа занимала несколько акров. Теперь мальчик с изумлением обнаружил, что толпа даже больше, чем ему запомнилось. Ярмарка тянулась вдоль всей западной стены города, над толпой висели дым и чад, ларьки и яркие шатры вздымались над сплошным ковром тел. Для паренька, который последние четыре года почти безвылазно провел в тесной крепости ордена, зрелище было головокружительное.

«Ну и как мне его тут найти?» – подумал Ваэлин. За спиной раздавалось пение пьяных дровосеков: повозка снова догоняла его, и дровосеки не уставали радоваться смерти первого министра. «Не надо его искать, – сообразил Ваэлин. – Искать надо виселицу. Он будет там».

* * *

Толпа внушала ему странное чувство: радостное возбуждение, смешанное с нервной дрожью. Толпа окутала его массой движущихся тел и непривычных запахов. Повсюду были лотошники, их вопли были еле слышны из-за шума. Торговали всем, от сластей до посуды. Там и сям группки зевак собирались вокруг музыкантов и уличных актеров, жонглеров, акробатов и факиров. Одних вознаграждали криками и аплодисментами, других провожали уничижительным хохотом. Ваэлин старался не отвлекаться, но поневоле останавливался поглазеть на наиболее впечатляющие зрелища. Там был человек с громадными мышцами, выдыхающий пламя, и темнокожий человек в шелковом одеянии, который вытаскивал всякие безделушки из ушей зрителей… Ваэлин останавливался на несколько секунд, потом вспоминал, зачем он здесь, и виновато отправлялся дальше. Когда он остановился, зачарованный видом полуобнаженной гимнастки, он почувствовал у себя под плащом чью-то руку. Рука шарила ловко, вкрадчиво, почти незаметно. Ваэлин ухватил наглеца левой рукой за запястье и дернул вперед, подставив левую лодыжку. Воришка тяжело растянулся на земле, охнув от удара. Это был мальчишка, маленький, тощий, одетый в лохмотья. Он смотрел на Ваэлина снизу вверх и, скалясь, отбивался свободной рукой, отчаянно пытаясь вырваться.

– Ага, ворюга! – расхохотался кто-то в толпе. – Будешь знать, как у орденских по карманам шарить!

Услышав про орден, мальчонка задергался еще сильнее и принялся царапать и кусать руку Ваэлина.

– Прибей его, брат, – посоветовал другой прохожий. – Чем меньше воров в городе, тем лучше.

Ваэлин не обратил внимания на совет и поднял мальчишку в воздух. Это было нетрудно: мальчонка был кожа да кости.

– Упражняться надо больше! – сказал ему Ваэлин.

– Чтоб ты сдох! – бросил мальчонка, яростно извиваясь. – Ты не настоящий брат! Ты из ихних мальчишек. Ты ничем не лучше меня!

– А ну, дай-ка я ему врежу! – сказал какой-то дядька, выбравшись из толпы и нацелившись дать мальчонке в ухо.

– Убирайся, – велел ему Ваэлин. Дядька, пухлый и рыхлый, с окладистой бородой, промокшей от эля, и мутным взглядом крепко выпившего человека, оценивающе взглянул на Ваэлина и поспешно подался прочь. В свои четырнадцать лет Ваэлин уже был выше большинства взрослых мужчин, а орденское воспитание сделало его жилистым и широкоплечим одновременно. Ваэлин обвел взглядом еще нескольких зевак, которые остановились поглазеть на маленькую уличную драму. Все они быстро подались прочь. «Дело не во мне, – догадался Ваэлин. – Они боятся ордена!»

– Пусти, ур-род! – сказал мальчишка. Страха и ярости в его голосе было поровну. Он устал вырываться и безвольно повис в руке Ваэлина, лицо его выглядело чумазой маской бессильного гнева. – У меня, между прочим, друзья есть, такие люди, с которыми лучше не связываться!..

– У меня тоже есть друзья, – сказал Ваэлин. – Одного я как раз ищу. Где тут виселица?

Мордашка мальчишки озадаченно нахмурилась.

– Чо-о?

– Ну, виселица, на которой сегодня первого министра вешать будут. Где она?

Насупленные брови мальчишки расчетливо выгнулись.

– А скока дашь?

Ваэлин стиснул руку покрепче.

– Могу запястье сломать.

– Проклятый орденский ублюдок! – угрюмо буркнул мальчишка. – Ну и ладно, ломай! Можешь вообще всю руку оторвать! Какая разница-то?

Ваэлин посмотрел ему в глаза, увидел там страх и ярость, но и кое-что еще, что заставило его разжать руку: вызов. У мальчишки было достаточно гордости, чтобы не поддаваться собственному страху. Ваэлин увидел, какая ветхая на нем одежонка, увидел босые ноги, покрытые грязью. «Может, у него ничего и нет, кроме гордости».

– Я сейчас тебя отпущу, – предупредил он мальчишку. – Но если вздумаешь сбежать, я тебя поймаю.

Он притянул мальчишку ближе, так что они очутились лицом к лицу.

– Веришь, нет?

Мальчишка слегка отшатнулся и торопливо закивал:

– Угу!

Ваэлин поставил его на землю и выпустил его руку. Он видел, что мальчишка борется с инстинктивным порывом рвануть прочь. Он потер руку, чуть подался назад.

– Как тебя звать? – спросил Ваэлин.

– Френтис, – опасливо ответил мальчишка. – А тебя?

– Ваэлин Аль-Сорна.

В глазах мальчишки промелькнуло узнавание. Даже он, находящийся на самом дне столичной иерархии, слышал о владыке битв.

– Вот, – Ваэлин выудил из кармана метательный ножик и бросил его мальчонке. – Больше мне заплатить нечем. Отведешь меня к виселице – получишь еще два.

Мальчонка с любопытством уставился на нож.

– А чой-та?

– Нож, метательный.

– А убить им кого-нибудь можно?

– Только после долгих тренировок.

Мальчишка потрогал острие ножа, ойкнул и сунул окровавленный палец в рот: ножик оказался острей, чем выглядел.

– Научи, – пробубнил он, не вынимая пальца изо рта. – Научишь, как его метать, тогда и отведу.

– Потом, – сказал Ваэлин. И, видя, что мальчишка ему не верит, добавил: – Даю слово.

Слово члена ордена, похоже, имело некоторый вес в глазах Френтиса. Его подозрения развеялись, но не до конца.

– Сюда, – сказал он, повернулся и направился в толпу. – Не отставай!

Ваэлин следовал за мальчишкой сквозь толпу, временами терял его в давке, но несколько шагов спустя неизменно находил: Френтис нетерпеливо топтался на месте и бурчал, чтобы он не отставал.

– Вас чо, совсем не учат, как людей преследовать? – осведомился он, пока они пробирались через особенно густую толпу зевак, собравшуюся вокруг пляшущих медведей.

– Нас сражаться учат, – ответил Ваэлин. – Я… я не привык, когда так много народу. Четыре года в городе не был.

– Везет тебе! Я бы свое правое яйцо отдал, век бы не видать этой помойки.

– Так ты ведь больше нигде и не бывал?

Френтис посмотрел на него, как на идиота.

– Да у меня ж своя баржа! Я могу поплыть, куда захочу.

Казалось, они целую вечность пробирались сквозь толпу, пока наконец Френтис не остановился и не указал на деревянные воротца, вздымающиеся над головами в сотне ярдов впереди.

– Вон она! Там-то его, бедолагу, и вздернут. А за что его вешают-то, ваще?

– Не знаю, – честно ответил Ваэлин. Он вручил мальчишке обещанные два ножичка. – Приходи в Дом ордена вечером в эльтриан, я тебе покажу, как их метать. Жди у северных ворот, я тебя разыщу.

Френтис кивнул. Ножи стремительно исчезли в его лохмотьях.

– Так ты смотреть останешься? Как вешать будут?

Ваэлин подался прочь, обшаривая глазами толпу.

– Надеюсь, что нет.

Он бродил добрые четверть часа, заглядывая в лицо каждому встречному в поисках Норты, но так никого и не нашел. Впрочем, ничего удивительного: все они умели скрываться от посторонних глаз и делаться незаметными, всего лишь одним из множества прохожих. Ваэлин остановился у кукольного театра, чувствуя, как живот начинает крутить от страха. «Где же он?!»

– О благословенные души Ушедших! – говорил кукольник нарочито-трагическим тоном, ловко дергая за ниточки, так, что кукла на сцене изобразила отчаяние. – Хоть я и Неверный, даже такой негодяй, как я, не заслуживает подобной участи!

«Керлис Неверный…» Ваэлин знал эту историю, это была одна из любимых легенд его матушки. Керлис отрекся от Веры и был обречен жить вечно, пока Ушедшие не смилостивятся и не допустят его Вовне. Говорили, будто он и по сей день скитается по земле, ища Веры и не находя ее.

– Ты сам избрал свою судьбу, о Неверный, – нараспев проговорил кукольник, потряхивая деревянными головками, изображающими Ушедших. – Не нам тебя судить. Ты сам себя осудил. Отыщи свою Веру, и тогда мы примем тебя…

Ваэлин, на миг отвлекшись на мастерство кукольника и искусно изготовленных марионеток, заставил себя снова повернуться к толпе. «Ищи! – говорил он себе. – Сосредоточься! Он тут. Должен быть тут».

И вдруг его взгляд остановился на одном лице из публики: человеке немного за тридцать, с худощавым, жестким лицом и печальными глазами. Какой знакомый взгляд… «Эрлин! – в изумлении подумал Ваэлин. – Он вернулся сюда. Он что, с ума сошел?»

Эрлин, казалось, был полностью поглощен представлением, его грустные глаза ничего вокруг не замечали. Ваэлин гадал, что же ему делать. Заговорить с ним? Пройти мимо, как ни в чем не бывало?.. Убить его? В голове закрутились мрачные мысли, внушенные тревогой. «Я помог ему и девушке. Если его поймают…» Лишь воспоминание о лице девушки и ее платок на шее вернули ему здравомыслие и привели в чувство. «Лучше уйти, – подумал Ваэлин. – Безопаснее сделать вид, что я его вообще не видел…»

И тут Эрлин поднял голову, встретился с ним взглядом, глаза у него расширились – он узнал Ваэлина. Эрлин еще раз бросил взгляд на кукол. На его лице отразилось непонятное смешение чувств. Потом он повернулся и исчез в толпе. Ваэлина охватило желание последовать за ним, узнать, как поживает Селла, но не успел он сделать и шага, как за спиной у него раздался шум и звон клинков. Это было ярдах в пятидесяти, у самой виселицы.

Вокруг места происшествия плотно клубилась толпа, и Ваэлину пришлось протискиваться через нее. Люди охали от боли и осыпали его оскорблениями – мальчик торопился, и потому особо не церемонился.

– Чего он хотел-то? – спрашивал кто-то в толпе.

– Пытался прорвать оцепление, – отвечал другой голос. – Странное дело. Казалось бы, уж от кого-кого, а от брата такого ожидать не приходится!

– Как вы думаете, его тоже повесят?

И вот наконец Ваэлин миновал толпу и застыл как вкопанный при виде открывшейся перед ним сцены. Их было пятеро – солдат двадцать седьмого конного полка, судя по черным перьям на мундирах, за которые их прозвали Черными Ястребами. Черные Ястребы считались любимцами короля за подвиги, совершенные во время Объединительных войн, и им часто доверяли честь нести охрану во время разных событий и торжественных мероприятий. Один из них, самый здоровенный, держал за горло Норту: мясистая рука стискивала шею мальчишки, а двое его товарищей пытались удержать Норту за руки. Четвертый стоял чуть в стороне, со вскинутым мечом, готовясь нанести удар.

– Да подержите же вы этого ублюдка, ради Веры! – кричал он. Все они были в ссадинах и порезах: очевидно, схватить Норту удалось не так-то легко. Пятый солдат упал на колени, зажимая рану на руке, из которой хлестала кровь. Лицо у него было серое от боли и искаженное от ярости.

– Убейте этого козла! – рычал он. – Он меня калекой оставил!

Ваэлин увидел, что человек с мечом уже заносит руку, и принялся действовать не раздумывая. Последний его метательный нож вылетел у него из руки прежде, чем он осознал, как выхватил его из-за пазухи. Это был лучший бросок, какой когда-либо удавался Ваэлину: нож вонзился в руку с мечом чуть повыше запястья. Меч тотчас упал на землю, а его владелец потрясенно уставился на блестящую полоску металла, что торчала из его конечности.

Ваэлин уже устремился вперед. Его меч с шелестом вылетел из ножен за спиной. Один из людей, державших за руки Норту, увидев атакующего Ваэлина, отпустил пленника и потянулся за собственным мечом, что висел на поясе. Норта тотчас воспользовался предоставленной возможностью и локтем ударил солдата в лицо. Тот пошатнулся и с размаху налетел на ногу подпрыгнувшего в воздух Ваэлина. Солдат по инерции пробежал еще несколько шагов, с кровью, обильно хлещущей изо рта и из носа, и тяжело рухнул наземь.

Норта выдернул из-за пояса метательный нож и пырнул им стоящего позади. Клинок глубоко вонзился в бедро солдата, который душил Норту, и тот поневоле выпустил добычу. Ваэлин подскочил и ударил солдата в висок эфесом меча. Солдат упал. Оставшийся Черный Ястреб выпустил Норту и пятился назад, загораживаясь мечом, который дрожал у него в руках.

– Вы… Вы нарушаете королевское перемирие! – выдавил он. – Вы а-аресто…

Норта молниеносно ринулся вперед, нырнул под меч и ударил солдата кулаком в лицо. Еще два удара, и тот рухнул.

– Ястребы? – Норта плюнул на солдата, лежащего без сознания. – Овцы вы, а не ястребы!

Он обернулся к Ваэлину. Глаза у него сверкали истерической решимостью.

– Спасибо тебе, брат! Идем! – Он порывисто устремился вперед. – Надо спасти моего от…

Ваэлин ударил его под ухо – прием, которому они с таким трудом обучились под руководством мастера Интриса. Этот прием заставлял человека потерять сознание, но не причинял серьезного вреда.

Ваэлин опустился на колени рядом с товарищем, пощупал пульс у него на шее.

– Прости меня, брат, – прошептал он, убрал меч в ножны и поднял Норту, не без труда взвалив на плечо его обмякшее тело. Ваэлин был крупнее Норты, но все равно брат весил изрядно. Ваэлин двинулся навстречу ошеломленным зевакам и сделал им знак расступиться. Никто из них не сказал ни слова.

– А ну, стоять!

От этого крика тишина разлетелась вдребезги, как стекло. Шокированная толпа очнулась и загомонила изумленно и непонимающе.

– Пятерых Ястребов уложили, а их всего-то двое…

– Никогда такого не видел!

– А ведь это измена, солдата-то бить. Королевский указ гласит…

– Стоять!!! – снова раздался этот голос, перекрывая шум толпы. Оглянувшись, Ваэлин увидел всадника, пробивающегося на лошади сквозь давку, временами помогая себе хлыстом.

– Дорогу! Дорогу! – командовал он. – Именем короля! Дорогу!

Выбравшись из толпы, всадник остановил коня, и Ваэлин сумел разглядеть его как следует. Высокий мужчина на вороном боевом скакуне ренфаэльской чистокровной породы. На всаднике был парадный мундир с черным пером на груди, а на голове – офицерский шлем с невысоким султаном. Худощавое, чисто выбритое лицо всадника под поднятым забралом окаменело от ярости. Судя по звезде о четырех лучах на латном нагруднике, это был лорд-маршал королевской стражи. Следом за всадником появился отряд пеших Черных Ястребов. Отряд развернулся, обнажив мечи и разгоняя толпу пинками и ударами кулаков. Некоторые занялись своими пострадавшими товарищами, бросая мстительные взгляды на Ваэлина. Солдат, которому в руку попал нож Ваэлина, откровенно плакал от боли.

Видя, что путь к отступлению перекрыт, Ваэлин аккуратно уложил Норту на землю и шагнул в сторону, загораживая собой товарища от всадника.

– Это что такое? – осведомился маршал.

– Я отвечаю только перед орденом, – заявил Ваэлин.

– Ты будешь отвечать мне, орденский пащенок, или я повешу тебя на ближайшем дереве на твоих собственных кишках!

Ваэлин с трудом сдержал порыв выхватить меч, когда Черные Ястребы принялись стягиваться ближе. Он понимал, что всех их ему не одолеть – как минимум, нескольких придется убить, а Норте этим вряд ли поможешь.

– Могу ли я узнать ваше имя, милорд? – спросил он, отчаянно пытаясь выиграть время и надеясь, что голос у него не дрожит.

– Сперва сам назовись, пащенок!

– Ваэлин Аль-Сорна, брат Шестого ордена, ожидающий посвящения.

Имя прокатилось по толпе, точно волна.

– Сорна…

– Сынок владыки битв…

– Можно было догадаться, живая копия…

Когда всадник услышал это имя, глаза у него сузились, но выражение лица осталось все таким же свирепым.

– Лакриль Аль-Гестиан, – сказал он. – Лорд-маршал двадцать седьмого конного и мечного полка Королевства.

Он выслал коня вперед и подъехал поближе, глядя сверху вниз на неподвижное тело Норты.

– А это кто?

– Брат Норта, – ответил Ваэлин.

– Мне доложили, что он пытался спасти изменника. Интересно, с чего бы брату ордена так поступать, а?

«Он знает, – понял Ваэлин. – Он знает, кто такой Норта».

– Не могу вам сказать, лорд-маршал, – отвечал он. – Я всего лишь увидел, как убивают моего брата, и воспрепятствовал этому.

– Ага, как же, убивают его! – бросил один из Черных Ястребов, побагровев от гнева. – Этот засранец сопротивлялся законному аресту!

– Он принадлежит ордену, – сказал Ваэлин Аль-Гестиану. – Как и я. Мы отвечаем перед орденом. Если вы полагаете, будто мы совершили нечто противозаконное, вам следует обратиться к нашему аспекту.

– Королевский закон распространяется на всех, мальчик, – ответил Аль-Гестиан ровным тоном. – На братьев, на солдат, на владык битв.

Он смотрел прямо в глаза Ваэлину.

– И тебе с твоим братом придется отвечать перед законом.

Он подал своим людям знак взять их.

– И держи руки подальше от оружия, мальчик, иначе тебе придется отвечать уже перед Ушедшими!

Видя надвигающихся Черных Ястребов, Ваэлин поднял руку к рукояти меча. Может быть, если ранить нескольких из них, поднимется суматоха, и ему удастся скрыться в толпе вместе с Нортой. В орден после этого, конечно, возврата не будет: там не привечают тех, кто дерется с королевской стражей. «Ну, в разбойники уйду, – подумал Ваэлин. – Вряд ли это так уж страшно».

– Полегче, малый! – предупредил один из Черных Ястребов, закаленный сержант с обветренным лицом. Он медленно подступал к Ваэлину, опустив меч книзу, с кинжалом в левой руке. По тому, как он двигался и как владел своим телом, Ваэлин сделал вывод, что это самый опасный из его противников. – Не хватайся за меч, – продолжал сержант. – Хватит на сегодня крови. Сдавайтесь по-хорошему, и мы с вами во всем разберемся, тихо и культурно.

Судя по сдерживаемой ярости на лицах прочих Ястребов, Ваэлин сильно сомневался, что с ним и с Нортой и впрямь обойдутся «культурно».

– Я не хочу проливать крови, – предупредил он сержанта, обнажая меч. – Но пролью, если вы меня вынудите.

– Время на исходе, сержант, – протянул Аль-Гестиан, подавшись вперед в седле. – Кончайте с этим…

– Ух ты, вот это зрелище! – пробасили из толпы, и люди, издавая протестующие возгласы, раздались перед троицей, пробивавшейся вперед.

Сердце у Ваэлина подпрыгнуло. Это был Баркус, и с ним Каэнис и Дентос. Баркус широко улыбался Ястребам – сама любезность во плоти. Напротив, Каэнис с Дентосом смотрели на солдат с нескрываемой сосредоточенной враждебностью – взглядом, отработанным за годы сурового учения. Мечи у всех троих были наголо.

– Просто замечательное зрелище, – продолжал Баркус, и все трое встали плечом к плечу с Ваэлином. – Стайка Ястребов, которые только и ждут, чтобы их ощипали!

– Проваливайте отсюда, малый! – бросил Аль-Гестиан Баркусу. – Это не ваша забота!

– Мы услыхали какой-то шум, – сообщил Баркус Ваэлину, не обращая внимания на Аль-Гестиана. Он посмотрел на распростертого на земле Норту. – Чо, сбежал-таки?

– Угу. Сегодня казнят его отца.

– Да мы слышали, – сказал Каэнис. – Это печально. Говорят, он был неплохой человек. Однако король справедлив, должно быть, у него есть на то свои причины.

– Ты это Норте скажи, – заметил Дентос. – Бедолага! Это они его так?

– Да нет, – сказал Ваэлин. – Я не мог придумать, как еще его остановить.

– Мастер Соллис будет нас лупцевать целую неделю без перерыва! – проворчал Дентос.

Они умолкли, глядя на Ястребов. Те смотрели на мальчишек, лица их были полны злобы и гнева, но подойти к ним солдаты не пытались.

– Боятся, – заметил Каэнис.

– Еще бы! – сказал Баркус.

Ваэлин рискнул бросить взгляд на Аль-Гестиана. Этот человек явно не привык, чтобы ему перечили. Маршала буквально трясло от ярости.

– Эй, ты! – он ткнул пальцем в одного из кавалеристов. – Отыщи капитана Хинтиля. Скажи, пусть приведет свою роту.

– Целую роту! – Баркус, казалось, пришел в неподдельный восторг. – Какая честь для нас, милорд!

В толпе засмеялись. Гнев Аль-Гестиана сделался еще более осязаемым.

– За это с вас живьем шкуру снимут! – рявкнул он, едва не переходя на визг. – Не думайте, будто король дарует вам легкую смерть!

– Вы опять говорите от имени моего отца, лорд-маршал?

Из толпы зевак выступил высокий, рыжеволосый молодой человек. Одежда на нем была скромная, но отлично пошитая, и было нечто странное в том, как толпа расступалась перед ним, отводя глаза и склоняя головы. Некоторые даже опустились на одно колено. Оглянувшись по сторонам, Ваэлин с изумлением обнаружил, что Каэнис и все Ястребы поступили так же.

– На колени, братья! – прошипел Каэнис. – На колени перед принцем!

«Принцем?» Ваэлин снова посмотрел на высокого, припоминая серьезного юношу, которого видел при дворе много лет назад. Принц Мальций сделался почти таким же рослым и широкоплечим, как его отец. Ваэлин огляделся в поисках охраняющих его стражников, но с принцем, похоже, никого не было. «Принц, который ходит один среди своего народа?» – удивился он.

– Ваэлин! – настойчиво шепнул Каэнис.

Ваэлин собрался было преклонить колени, но принц махнул рукой.

– Не нужно, брат. Прошу вас, встаньте все.

Он улыбнулся, обводя взглядом коленопреклоненную толпу.

– Тут же грязно! Итак, милорд, – он обернулся к Аль-Гестиану, – что тут произошло?

– Насилие и измена, ваше высочество! – провозгласил Аль-Гестиан, выпрямляясь. Левое колено у него было в грязи. – Эти мальчишки напали на моих людей, пытаясь освободить арестованного.

– Не хрен врать! – взорвался Баркус. – Мы пришли на помощь нашим братьям, когда на них напали…

Принц вскинул руку. Баркус умолк. Мальций молча окинул взглядом всю сцену, увидел окровавленных Ястребов, лежащего без сознания Норту…

– Скажите, брат, – сказал он Ваэлину, – не вы ли тот, кого лорд-маршал называет изменником?

Ваэлин обратил внимание, что принц почти не сводит глаз с Норты.

– Я не изменник, ваше высочество, – ответил Ваэлин, стараясь, чтобы в его голосе не было слышно ни страха, ни гнева. – И братья мои тоже. Они пришли сюда, только чтобы защитить меня. Если кому-то и следует нести ответ за то, что здесь произошло, то только мне.

– А что же ваш брат, что лежит без сознания? – принц Мальций подступил ближе, почему-то продолжая очень пристально глядеть на Норту. – Ему нести ответ не следует?

– Его… поступки были вызваны горем, – запнувшись, ответил Ваэлин. – Он будет отвечать перед нашим аспектом.

– Сильно ли он ранен?

– Его ударили по голове, ваше высочество. Примерно через час должен очнуться.

Принц еще немного постоял, глядя на Норту, потом отвернулся и негромко сказал:

– Когда он очнется, передайте ему, что я скорблю вместе с ним.

Он отошел и обратился к Аль-Гестиану:

– Это весьма серьезное дело, лорд-маршал. Весьма серьезное.

– Это правда, ваше высочество.

– Настолько серьезное, что для того, чтобы его полностью разрешить, потребовалось бы отложить казнь. Мне не хотелось бы объясняться с королем по этому поводу. Быть может, вам угодно объяснить ему это вместо меня?

Аль-Гестиан на секунду встретился глазами с принцем, между ними отчетливо сверкнула взаимная неприязнь.

– Мне не хотелось бы без нужды отнимать время у короля, – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы.

– Я благодарен вам за предупредительность.

Принц Мальций обернулся к Ястребам:

– Отнесите этих раненых в королевский павильон, их осмотрит врач его величества. Лорд-маршал, мне говорили, что у западных ворот устроили пьяный дебош, это дело требует вашего присутствия. Не смею вас более задерживать.

Аль-Гестиан поклонился и снова сел в седло. Когда он проезжал мимо Ваэлина и его товарищей, на лице у него было отчетливо написано, что он намерен с ними поквитаться.

– С дороги! – крикнул он, взмахнув хлыстом в сторону толпы, пробиваясь вперед.

– Доставьте вашего брата в орден, – сказал принц Мальций Ваэлину. – И позаботьтесь о том, чтобы рассказать вашему аспекту о случившемся первыми, пока ему не рассказал об этом кто-нибудь еще.

– Мы так и поступим, ваше высочество, – заверил его Ваэлин, кланяясь как можно ниже.

В сотне ярдов уже слышалась ровная, монотонная барабанная дробь, и толпа стихала по мере того, как барабанный бой становился громче. Ваэлин видел поверх голов ряд копий, которые колебались в такт грому барабана, постепенно продвигаясь к темному силуэту виселицы.

– Унесите его прочь! – велел принц. – Даже если он без чувств, незачем ему тут находиться.

Когда они пробирались сквозь примолкшую толпу: Ваэлин и Каэнис несли Норту, а Дентос с Баркусом прокладывали путь, – барабанная дробь внезапно стихла. Воцарилось молчание, настолько густое, что Ваэлин физически ощутил висящее в воздухе предвкушение толпы, пригибающее его к земле. Издалека донесся стук, и толпа взорвалась восторженными воплями: тысячи кулаков взметнулись в воздух, на лицах отражалась маниакальная радость.

Каэнис смотрел на ликующую толпу с неприкрытым отвращением. Ваэлин не слышал слова, которое он произнес, но по губам уверенно прочел: «Быдло!»

* * *

Как только они очутились в стенах ордена, Норта исчез, очутившись на попечении мастеров. По тому, как опасливо косились на них другие мальчишки и как недовольно смотрели мастера, было ясно, что новости об их приключениях опередили их.

– Мы о нем позаботимся, – сказал мастер Чекрин, избавляя их от Норты. Он без труда поднял его на своих мускулистых руках. – А вы отправляйтесь к себе в спальню. Без приказа никуда не выходить и ни с кем не разговаривать.

Чтобы убедиться, что они исполнят это в точности, мастер Хаунлин лично проводил их в северную башню. Обычная любовь обожженного к пению на этот раз, похоже, уступила обстоятельствам. Дверь за ними захлопнулась, но Ваэлин был уверен, что мастер остался караулить снаружи. «Так мы что, теперь пленники?» – подумал он.

Оказавшись в спальне, они положили свои вещи и стали ждать.

– Ты мне башмаки купил? – спросил Ваэлин у Каэниса.

– Не успел. Извини.

Ваэлин пожал плечами. Молчание затягивалось.

– А Баркус едва девку не подцепил у палатки с элем! – выпалил Дентос. Он всегда плохо переносил молчание. – И аппетитная же девка была! Титьки что твои дыни. Скажи, брат?

Баркус уничтожающе уставился на брата через комнату.

– Заткнись, – коротко сказал он.

Снова воцарилось молчание.

– А ты знаешь, что, если на этом попадешься, то получишь свои монеты? – сказал Ваэлин Баркусу. Время от времени у ворот ордена появлялись девицы из Варинсхолда и окрестных деревень, с огромным пузом или с орущим младенцем в подоле. Виновного брата наскоро сочетали браком – обряд проводил сам аспект, – и выдавали ему положенные монеты плюс еще две, одну на девицу, вторую на ребенка. Как ни странно, многие парни, похоже, бывали совсем не прочь покинуть орден при подобных обстоятельствах, в то время как другие до последнего уверяли, будто они тут ни при чем. Но проверка на правду, проводимая Вторым орденом, быстро выводила виноватых на чистую воду.

– Да не было там ничего такого! – рявкнул Баркус.

– Да ты с ней лизался, как ненормальный! – расхохотался Дентос.

– Ну, я выпимши был. К тому же все внимание доставалось не мне, а Каэнису!

Ваэлин обернулся к Каэнису и увидел, что друг медленно краснеет.

– Что, правда?

– Правда, правда! На него девки так и вешались! «Ой, какой хорошенький!»

Ваэлин с трудом сдержал смех. Каэнис залился краской по самые уши.

– Ну, он наверняка мужественно сопротивлялся!

– Не знаю, не знаю, – задумчиво сказал Дентос. – Боюсь, еще немного, и через девять месяцев к воротам принесли бы целый отряд хорошеньких ублюдков. Хорошо еще, какой-то пьянчуга подошел и начал орать, что, мол, Ястреба с орденскими дерутся.

Воспоминание о драке снова заставило всех умолкнуть. И наконец Баркус сказал вслух то, о чем думали все:

– Как вы думаете, его не убьют?

* * *

В комнате успело стемнеть, прежде чем дверь отворилась и вошел мастер Соллис. На лице наставника отражался невероятный гнев.

– Сорна, – проскрежетал он, – ты идешь со мной! Остальным принесут еду с кухни, и всем спать!

Мальчикам ужасно хотелось узнать, как там Норта, но лицо Соллиса, бывшее мрачнее тучи, заставило их промолчать. Ваэлин спустился следом за ним по лестнице, пересек двор и подошел к западной стене, все это время не переставая ожидать, что наставник вот-вот достанет розгу. Ваэлин предполагал, что его ведут к аспекту, но вместо этого они пришли в лазарет, где мастер Хенталь ухаживал за Нортой. Норта лежал в постели, лицо у него выглядело безжизненным, полузакрытые глаза смотрели мутно, ничего не видя. Это зрелище Ваэлину было знакомо: иногда мальчикам, получившим серьезную травму, приходилось давать сильное снадобье, которое снимало боль, но одновременно заставляло терять связь с миром.

– Красноцвет и тенелист, – объяснил мастер Хенталь, когда вошли Ваэлин с Соллисом. – Когда он очнулся, то впал в неистовство. Сильно ударил аспекта, прежде чем мы сумели его обуздать.

Ваэлин подошел к кровати, посмотрел на брата. На сердце сделалось тяжко. «Он выглядит таким беспомощным…»

– С ним все будет в порядке, мастер?

– Мне уже доводилось видеть подобное: человек впадает в неистовство, мечется… Такое обычно бывает с людьми, которые слишком много воевали. Скоро он уснет. А когда проснется, он будет слаб, но снова придет в себя.

Ваэлин обернулся к Соллису:

– Аспект уже вынес свое решение, мастер?

Соллис взглянул на мастера Хенталя. Тот кивнул и вышел из комнаты.

– Дело не требует решения, – ответил Соллис.

– Но мы же ранили королевских солдат…

– Да. Если бы вы внимательнее прислушивались к моим наставлениям, вы бы их убили.

– Лорд-маршал…

– Лорд-маршал не распоряжается здесь. Норта не подчинился приказу и должен понести заслуженное наказание. Однако аспект полагает, что он уже достаточно наказан. Что до тебя, твое неподчинение было совершено ради твоего брата. Ты не заслуживаешь осуждения.

Мастер Соллис подошел к головам кровати и положил ладонь на лоб Норты.

– Лихорадка уляжется, когда выветрится красноцвет. Но он все равно будет это чувствовать: боль, подобную ножу, застрявшему во внутренностях. Подобная мука может превратить мальчика либо в мужчину, либо в чудовище. По моему мнению, чудовищ в ордене и так уже было предостаточно.

И только теперь Ваэлин понял гнев Соллиса. «Он не на нас злится! – осознал мальчик. – Он гневается на то, что король сделал с отцом Норты, и на то, что это сделало с Нортой. Мы его мечи, он нас кует. Король испортил один из его клинков».

– Мы с братьями будем рядом, – сказал Ваэлин. – Его боль будет нашей болью. Мы поможем ему вынести это.

– Смотрите же, не оплошайте.

Соллис поднял глаза, его взгляд был еще более пристальным, чем обычно.

– Когда брат сбивается с пути, есть только один способ это исправить, а убивать брата брату негоже.

* * *

Норта очнулся поутру. Его стон разбудил Ваэлина, который сидел при нем всю ночь.

– Что?.. – Норта огляделся вокруг замутненными глазами. – А что случилось?..

Он увидел Ваэлина и умолк. В его глазах вспыхнуло воспоминание, он потянулся к голове и нащупал шишку на затылке.

– Ты меня ударил, – сказал он. Ваэлин видел, как Норта мало-помалу осознает ужасную истину, как он бледнеет и сникает под тяжестью горя.

– Мне очень жаль, Норта, – сказал Ваэлин. Больше ему ничего в голову не пришло.

– Зачем ты меня остановил? – прошептал сквозь слезы Норта.

– Тебя бы убили.

– Они оказали бы мне услугу.

– Не надо так говорить. Вряд ли душа твоего отца смогла бы счастливо существовать Вовне, зная, что ты последовал за ним так скоро.

Норта некоторое время плакал молча, Ваэлин смотрел на него, и сотни пустых слов сочувствия умирали у него на губах. «Мне просто нечего сказать, – осознал он. – Ну что тут скажешь?»

– Ты видел, как это было? – спросил наконец Норта. – Он сильно мучился?

Ваэлин вспомнил стук упавшей доски и восторженный рев толпы. «Жутко, должно быть, уходить Вовне, зная, что так много людей радуются твоей смерти!»

– Это произошло быстро.

– Говорили, будто он обкрадывал короля. Мой отец никогда бы такого не сделал, он был предан королю и служил ему верно!

Ваэлин ухватился за единственное утешение, которое пришло ему в голову.

– Принц Мальций просил передать тебе, что он скорбит вместе с тобой.

– Мальций? Он там был?

– Он нам помог, заставил Ястребов нас отпустить. По-моему, он тебя узнал.

Лицо Норты слегка смягчилось, выражение сделалось отсутствующим.

– Когда я был маленький, мы, бывало, вместе катались верхом. Мальций был учеником моего отца и часто бывал у нас дома. Мой отец воспитывал многих мальчиков из знатных домов. Он славился своими познаниями в государственном управлении и дипломатии…

Норта нащупал на столике тряпицу и вытер слезы.

– Какое решение вынес аспект?

– Он считает, что ты уже достаточно наказан.

– Значит, мне не светит даже вырваться из этого места…

– Нас обоих отправили сюда по воле наших отцов. Я выполнил желание своего отца и остался здесь, хотя и не знаю, для чего он отдал меня в орден. У твоего отца, видимо, тоже были серьезные причины отправить тебя сюда. Таково было его желание при жизни, таким оно останется и теперь, когда он вместе с Ушедшими. Быть может, тебе следует отнестись к этому с уважением.

– Что же, значит, я так и буду гнить здесь, в то время как земли моего отца конфискованы, а семья моя осталась в нужде?

– Уменьшится ли нужда твоей семьи, если ты будешь с ними? Может, у тебя есть богатства, которые им помогут? Подумай, какая жизнь тебя ждет за пределами ордена. Ты окажешься сыном изменника, королевские солдаты будут жаждать тебе отомстить. У твоей семьи и без тебя довольно невзгод. Орден отныне для тебя не тюрьма, а убежище.

Норта рухнул обратно на кровать, в изнеможении и горе глядя в потолок.

– Прошу тебя, брат, разреши мне побыть одному.

Ваэлин встал и пошел к двери.

– Не забывай, что ты не одинок. Братья не дадут тебе пасть жертвой горя!

Выйдя за дверь, он остался стоять снаружи, прислушиваясь к судорожным, мучительным рыданиям Норты. «Сколько боли!» А вот если бы его отца должны были повесить, стал бы он сражаться так отчаянно, пытаясь его спасти? «И стал бы я хотя бы плакать?»

* * *

В тот вечер он забрал Меченого с псарни и пошел с ним к северным воротам. Там Ваэлин принялся кидать псу мячик и ждать прихода Френтиса. Меченый, что ни день, становился все сильнее и проворнее. На собачьем корме мастера Джеклина, изготовленном из мясного фарша, костного мозга и давленых фруктов, пес раздался и заматерел, а поскольку Ваэлин заставлял его много бегать, он при этом не толстел и оставался сильным. Несмотря на свой свирепый вид и пугающие размеры, Меченый по-прежнему оставался все таким же веселым и лизучим щенком-переростком.

– Ты же его обычно в лес водишь? – спросил Каэнис, выскользнув из тени сторожки. Ваэлин слегка разозлился на себя за то, что не почуял присутствия брата, но Каэнис умел необычайно искусно прятаться и получал извращенное удовольствие, внезапно появляясь из ниоткуда.

– Слушай, тебе обязательно надо так делать? – осведомился Ваэлин.

– Я тренируюсь.

Примчался Меченый с мячиком в зубах, бросил мячик к ногам Ваэлина и поприветствовал Каэниса, обнюхав его башмаки. Каэнис осторожно погладил собаку по голове. Он, как и прочие братья, никак не мог избавиться от страха перед этим зверем.

– Норта еще спит? – спросил Каэнис.

Ваэлин покачал головой. Ему не хотелось говорить о Норте: от рыданий брата в груди стоял тугой ком, который не спешил рассасываться.

– Ближайшие несколько месяцев будут нелегкими, – продолжал Каэнис со вздохом.

– А когда нам бывало легко?

Ваэлин швырнул мячик в сторону реки, и Меченый помчался за ним с радостным лаем.

– Извини, что тебе не довелось повидать короля.

– Зато я принца видел. С меня и этого довольно. Он станет великим человеком!

Ваэлин покосился на Каэниса, уловив в его глазах знакомый блеск. От слепой преданности друга королю ему всегда делалось не по себе.

– Ну… да, он выглядит очень впечатляюще. Уверен, в один прекрасный день он станет хорошим королем.

– Он поведет нас навстречу величию!

– Величию, брат?

– Ну конечно! Король честолюбив, он хочет, чтобы Королевство сделалось еще могущественнее, возможно, таким же могущественным, как Альпиранская империя. Будут битвы, Ваэлин. Великие, славные битвы, и мы увидим их, будем в них сражаться!

«Война – это кровь и дерьмо… Никаких почестей в том нет». Это были слова Макрила. Ваэлин понимал, что для Каэниса они ничего не значат. Каэнис много знал и временами демонстрировал пугающую проницательность, но он был мечтатель. В голове у него хранилась библиотека из тысяч легенд, и он, похоже, во все это верил. Герои, негодяи, принцессы, ожидающие спасения, чудовища и волшебные мечи. Все это обитало у него в голове, такое же живое и реальное, как его собственные воспоминания.

– Кажется, у нас разные представления о величии, брат, – заметил Ваэлин, когда Меченый прискакал с мячом в зубах.

Они прождали еще час, но мальчишка так и не пришел.

– Он, наверное, продал эти ножи, – сказал Каэнис, когда Ваэлин объяснил ему, в чем дело. – Или надрался пьяный и лежит в канаве, или проиграл их в карты. Скорее всего, ты его больше не увидишь.

Они пошли обратно к конюшне. Ваэлин подкидывал мячик в воздух, а Меченый его ловил.

– Я скорее поверю, что он потратил деньги на башмаки, – сказал он, оглянувшись на ворота.

Часть II

Что есть тело?

Тело есть оболочка, колыбель души.

Что есть тело без души?

Разложившаяся плоть, ничего более. Чти уход возлюбленных тобою, предавая их оболочки огню.

Что есть смерть?

Смерть – всего лишь врата, ведущие Вовне, к воссоединению с Ушедшими. Она есть конец и начало одновременно. Страшись ее и приветствуй.

Из «Катехизиса Веры»

Рассказ Вернье

– То был Кровавый Цветок, не так ли? – спросил я. – Этот лорд-маршал с летней ярмарки.

– Аль-Гестиан? Он самый, – ответил Убийца Светоча. – Хотя это прозвище он получил только во время войны.

Я провел черту под отрывком, который только что записал, и обнаружил, что чернила у меня заканчиваются.

– Минутку, – сказал я, вставая, чтобы открыть свой сундучок и достать новую бутылку и еще бумаги. Я уже исписал несколько страниц и опасался, что мои запасы могут иссякнуть. Открыть сундук я решился не сразу: к нему был прислонен его ненавистный меч. Видя, что мне не по себе, он взял оружие и положил его себе на колени.

– Лонаки придерживаются суеверия, будто их оружие вбирает в себя души врагов, которых оно убило, – сказал он. – Они дают имена своим палицам и ножам, воображая, будто те одержимы Тьмой. Мой народ подобных иллюзий не питает. Меч – всего лишь меч. Убивает человек, а не клинок.

Зачем он мне это говорил? Быть может, хотел, чтобы я возненавидел его еще сильнее? Видя его могучую, изуродованную шрамами руку, лежащую на рукояти меча, я вспомнил, как Селиесен, после того, как император официально нарек его Светочем, в течение нескольких месяцев проходил суровое обучение в императорской гвардии и научился умело, даже искусно обращаться с саблей и пикой. «Светоч должен быть воином, – говаривал он мне. – Боги и народ рассчитывают на это». Императорские гвардейцы считали его за одного из своих, и он вместе с ними участвовал в походе против воларцев, за лето до того, как Янус направил к нашим берегам свои войска. Его отвага в бою снискала немало похвал. Но против Убийцы Светоча ему это ничем не помогло. Я знал, что наступит миг, когда северянин примется повествовать о том, что произошло в этот ужасный день, и, хотя мне доводилось слышать немало рассказов об этом событии, перспектива услышать об этом от самого Аль-Сорны представлялась одновременно жуткой и чрезвычайно соблазнительной.

Я снова сел, открыл бутылку с чернилами, окунул перо и разгладил свежий лист, лежащий на столе.

– Тьма, – сказал я. – Что такое Тьма?

– Полагаю, ваш народ зовет это «магией».

– Быть может. Я зову это суевериями. Вы верите в подобные вещи?

Он ответил не сразу. У меня сложилось впечатление, что он тщательно обдумывает свои слова.

– У этого мира немало неизведанных граней.

– О войне рассказывают немало историй. Историй, в которых северянам вообще, и вам в частности, приписывают владение могущественной магией. Некоторые утверждают, будто именно магия позволила вам затуманить разум наших солдат на Кровавом холме и будто стены Линеша вы преодолели с помощью колдовства.

Его губы скривились в слабой усмешке.

– На Кровавом холме магия была ни при чем: просто люди, охваченные слепым гневом, ринулись на верную смерть. Что касается Линеша, то в водостоке, ведущем в сторону гавани и воняющем дерьмом, никакого особого колдовства не было. Кроме того, любого офицера королевской стражи, который хотя бы намекнул на идею воспользоваться Тьмой, скорее всего, повесили бы на ближайшем дереве его же собственные люди. Тьма считается неотъемлемой частью культов, отрицающих Веру.

Он снова помолчал, опустил взгляд на меч, лежащий у него на коленях.

– Если вам угодно, могу рассказать одну сказку. Сказку, которую мы рассказываем своим детям, чтобы предостеречь их от опасностей Тьмы.

Он посмотрел на меня, приподняв брови. Я считаю себя историком, а не собирателем всяческих мифов и басен, однако подобные истории зачастую проливают некий свет на истинную суть событий, хотя бы тем, что демонстрируют заблуждения, которые многие принимают за разум.

– Что ж, расскажите, – ответил я, пожав плечами.

Когда он заговорил снова, голос у него переменился: он говорил серьезным и одновременно берущим за душу тоном опытного рассказчика.

– Садитесь-ка потеснее и послушайте историю о ведьмином ублюдке. Но эта сказка не для тех, кто слаб духом и может обмочиться со страху. Это самая жуткая и ужасная из всех историй, и, когда она закончится, вы, возможно, станете проклинать меня за то, что я ее вам поведал.

В самой мрачной чаще самого мрачного из лесов древнего Ренфаэля, задолго до дней Королевства, стояла одна деревушка. А в деревушке той жила ведьма, прекрасная собою, но сердцем чернее черной ночи. Милой и доброй знали ее в деревне, но в душе она была злобной и завистливой. Ибо женщину эта терзала алчность, алкала она плотских наслаждений, алкала золота и алкала смерти. Тьма завладела ею с самых юных лет, и она предавалась ее гнусностям охотно и самозабвенно, отрицая Веру и получая взамен могущество – могущество покорять мужчин, воспламенять их желания и заставлять их совершать ужасные деяния во имя ее.

Первым подпал под ее чары деревенский управляющий, человек добрый и щедрый, разбогатевший благодаря собственной бережливости и тяжким трудам, разбогатевший достаточно, чтобы возбудить алчность ведьмы. Каждый день она проходила мимо его конторы, исподтишка выставляя себя напоказ и всячески раздувая пламя его страсти, пока не превратилось оно в ревущий пожар, который напрочь выжег ему разум и сделал его добычей ее замысла, нашептанного Тьмой: ведьма велела ему убить свою жену и взять ее в жены вместо нее. И вот в один роковой вечер управляющий подлил яду, что зовется «охотничья стрела», в ужин своей жены, и наутро бедняжка уж не дышала.

Жена управляющего была уже немолода и частенько болела, так что в деревне сочли, будто она умерла от естественных причин. Но уж ведьма-то, конечно, знала, в чем дело, и скрывала свою радость за слезами, когда несчастную погубленную женщину предавали огню, а сама все это время с помощью Тьмы взывала к управляющему: осыпь, мол, меня дарами, и буду я твоей. И он принялся осыпать ее дарами: подарил было ей хорошего коня, и самоцветы, и золото, и серебро, но ведьма была хитра и от всего отрекалась, изображая, как будто бы негодует оттого, что мужчина взялся ухаживать за такой молодой девушкой, да еще и вскоре после смерти жены. Ох, как она его терзала, призывая его и тут же отвергая все его ухаживания. Вскоре ее жестокость свела его с ума, и, ища спасения от рабского подчинения Тьме и ее похоти, бедняга ушел в лес, да и повесился там на высоком суку могучего дуба, поведав в записке о своем злодеянии и сообщив, что причиной его безумия стала ведьма.

Разумеется, деревенские жители этому не поверили. Ведь она была такой милой, такой доброй! Уж наверно, управляющего свела с ума его собственная любовь к юной девице. Его предали огню и постарались поскорее забыть это ужасное происшествие. Но, разумеется, ведьма не собиралась сидеть сложа руки: на этот раз она положила глаз на деревенского кузнеца, статного и красивого малого с сильными руками и сильным сердцем. Но даже его сердце не устояло перед ее Темной силой!

Она поселилась поодаль от деревни, все ради того, чтобы предаваться своим гнусным занятиям вдали от любопытных глаз. Подобно тому, как эта ведьма способна была сбить с пути сердце мужчины, умела она и изменять направление ветра, и, когда кузнец отправился в лес жечь уголь, ведьма призвала северный вихрь, чтобы тот снес снег с горных вершин и заставил кузнеца искать убежища в ее хижине. И там, хоть кузнец и сопротивлялся изо всех своих немалых сил, ведьма принудила его возлечь с нею. То был черный, злой союз, от которого предстояло родиться ее ужасному ублюдку.

Однако стыд разрушил ее чары: стыд порядочного мужчины, которого принудили изменить своей жене. Стыд сделал его глухим к ее соблазнительным речам, что вела она поутру, и к угрозам, что она выкрикивала, когда кузнец бежал назад в деревню, где он, по глупости, никому не сказал о том, что произошло.

Ну а ведьма – она принялась выжидать. Черное семя взрастало в ее чреве, а она ждала. Зима уступила место весне, поля заколосились, а она все ждала. И вот, когда крестьяне наточили серпы для жатвы, а гнусное создание выбралось наружу между ее ног, она взялась за дело.

Разразилась буря, подобной которой не видывали ни прежде, ни потом. Возвестили о ней пепельно-серые тучи, что закрыли все небо с севера до юга, с запада до востока, и принесли с собой ветер и дождь в ужасающем изобилии. В течение трех недель хлестал дождь и дул ветер, а крестьяне ежились в пугливом ожидании, и вот, наконец, когда буря улеглась, они решились выйти на поля и увидели, что урожай погиб весь, до последнего акра. Единственное, что им предстояло пожинать в этот год – это голод.

Они направились в лес, надеясь набить животы хотя бы дичью, однако обнаружили, что все зверье разбежалось, изгнанное Темными нашептываниями ведьмы. Детишки плакали оттого, что были так голодны, старики болели и один за другим уходили Вовне, а ведьма все это время таилась в своей хижине в лесах, ибо у нее-то с ее ублюдком еды было всегда вдоволь: неосторожные звери легко попадались в тенета, раскинутые Тьмой.

И лишь кончина возлюбленной матушки кузнеца наконец-то исторгла из него истину. Он во всем покаялся перед собравшимися жителями деревни, поведав им о замыслах ведьмы и о том, как он поддался ее чарам и породил откормленного ублюдка, с которым она бродила по лесам, дразня их умирающих с голоду детей его радостным смехом. Крестьяне проголосовали и порешили единогласно: ведьму надобно изгнать!

Поначалу она пыталась использовать свою силу, чтобы их переубедить. Она пыталась оболгать кузнеца, обвиняя его в ужаснейшем преступлении: изнасиловании. Но ее сила не помогла теперь, когда они видели правду, теперь, когда они слышали, сколько яда во всей той лжи, что она им рассказывает, как злобно сверкают ее глаза, выдавая гнусность, что прячется за смазливым личиком. И вот они с пылающими факелами прогнали ведьму прочь, и хижина ее сгорела от их праведного гнева, сама же ведьма бежала в леса, прижимая к груди своего гадкого пащенка, и наконец-то бросила притворяться и прокляла их… и обещала отомстить.

И вот, когда крестьяне вернулись по домам и принялись, как могли, переживать надвигающуюся зиму, ведьма отыскала себе логово в темной чаще леса, там, где прежде не ступала нога человека, и принялась обучать свое отродье Тьме.

Шли годы, деревенька хоронила своих мертвых и никак не желала умирать. С прошествием лет ведьма сделалась всего лишь воспоминанием, байкой, какую рассказывают зимними ночами, чтобы попугать детишек. Росли хлеба, лето сменялось зимой, а зима – летом, и казалось, что в мире снова все стало как следует. О, как слепы были они, как беззащитны перед надвигавшейся бурей! Ибо ведьма превратила своего ублюдка в чудовище, с виду всего лишь худенького, оборванного мальчонку, одичавшего в глуши, на самом же деле одержимого всею Тьмой, какую только она сумела в него влить, сперва с порченым молоком из ее груди, потом с наставлениями, что она нашептывала ему в своем вонючем логове, а под конец и со своей собственной кровью. Ибо она пожертвовала собой, эта ведьма, эта одержимая ненавистью баба: когда он достаточно подрос, она взяла нож, и взрезала себе запястья, и заставила его пить кровь. И он пил и пил вдоволь, пока от ведьмы не осталась одна сухая шкурка, сама же она ушла в пустоту, которая ждет Неверных. Однако же она не уставала радоваться, зная, что месть ее грядет.

Начал он с животных, любимых домашних зверушек, которых он утаскивал среди ночи, а поутру их находили замученными насмерть. Потом он взялся за теляток и поросяток: их отрубленные головы торчали на кольях плетней на каждом углу деревни. Крестьяне устрашились, не подозревая о подлинной опасности, которая их ожидает, и принялись выставлять караулы, жечь факелы и держать оружие под рукой, когда смеркалось. Все это им ничем не помогло.

После животных взялся он за детишек, малюток, что едва научились ходить, и младенцев, что лежали в люльках. Всех, кого мог, он утаскивал с собой, и судьба их была кошмарной. Разъяренные, обезумевшие крестьяне обшаривали лес, охотники искали следы, все известные берлоги проверили, поставили капканы, чтобы поймать это невидимое чудовище. Но так никого и не нашли. И так оно продолжалось всю осень и часть зимы: еженощная дань мучениями и смертью. И тут, когда зимние морозы начали крепчать, он наконец-то явился сам: попросту взял да и пришел в деревню среди бела дня. Но теперь страх их был столь велик, что никто не поднял на него руки, и они взмолились перед ним. Они умоляли пощадить их детей и их самих, они сулили ему все, что у них есть, лишь бы он оставил их в покое.

И ведьмин ублюдок расхохотался. То не был смех обычного ребенка, подобный смех вообще не могло исторгнуть из себя ни одно человечье горло. И, услышав этот смех, жители деревни поняли, что обречены.

Он призвал молнию, и деревня сгорела. Люди кинулись было к реке, однако он заставил ее разлиться от дождей, река вышла из берегов, и людей унесло течением. Но его мести все было мало, и он призвал ветер с далекого севера, чтобы ветер сковал их льдом. И когда река схватилась льдом, он пошел по льду и отыскал лицо своего отца, кузнеца, навеки застывшее от ужаса.

Никто не ведает, что стало с ним после, хотя иные говорят, что самыми холодными ночами на месте, где некогда стояла та деревня, слышится смех, разносящийся по лесам, ибо так бывает с теми, кто целиком и полностью предался Тьме: не дано им освободиться от жизни, и путь Вовне закрыт для них во веки веков.

Аль-Сорна умолк, лицо его сделалось задумчивым, и он снова посмотрел на меч, лежащий у него на коленях. У меня возникло ощущение, что эта отвратительная история чем-то для него важна: он рассказывал ее с такой серьезностью, что было очевидно: он видит в ней некий смысл, которого я не постигаю.

– И вы всему этому верите? – спросил я.

– Говорят, в сердце каждого мифа содержится зерно истины. Быть может, со временем какой-нибудь ученый господин, вроде вас, и обнаружит, какая истина стояла за этим.

– Фольклор – не моя сфера.

Я отложил в сторону лист, на котором записывал историю о ведьмином ублюдке. Миновало несколько лет, прежде чем я перечитал ее снова, и к тому времени у меня были причины горько пожалеть о том, что я не последовал содержащимся в ней намекам.

Я протянул руку за свежим листом и выжидательно взглянул на него.

Он улыбнулся.

– Ну, давайте я вам расскажу, как впервые познакомился с королем Янусом.

Глава первая

В месяце пренсуре они начали заниматься верховой ездой. Кони их были сплошь жеребцы, не старше двух лет: юным всадникам – юные лошади. Коней выдавали под строгим наблюдением мастера Ренсиаля, который, по счастью, в тот день вел себя менее странно, чем обычно, хотя, подводя мальчиков к выделенным им коням, он непрерывно что-то бормотал себе под нос.

– Да, большой, да, – рассуждал он, меряя взглядом Баркуса. – Силу надо.

Он взял Баркуса за рукав и подвел его к самому крупному коню, массивному гнедому жеребчику ростом не менее семнадцати ладоней[6].

– Вычисти его и проверь подковы.

Каэниса подвели к легконогому темно-гнедому, а Дентоса – к коренастому коню, серому в яблоках. Жеребец Норты был вороной, с белой звездочкой во лбу.

– Быстрый… – бормотал мастер Ренсиаль. – Быстрый всадник – быстрый конь.

Норта смотрел на коня молча – с тех пор, как он вышел из лазарета, он почти на все так реагировал. На постоянные попытки товарищей втянуть его в разговор он либо пожимал плечами, либо вообще никак не отзывался. Оживал он только на тренировочном поле: теперь он как-то особенно яростно размахивал мечом и алебардой, и все они из-за этого ходили в порезах либо в синяках.

Ваэлину достался крепкий рыжеватый жеребчик с россыпью шрамов на боках.

– Отловленный, – сказал ему мастер Ренсиаль. – Не породистый. Дикий конь из северных земель. Еще не полностью укрощен, твердая рука нужна.

Конь Ваэлина оскалился и звонко заржал, осыпав его брызгами пены. Ваэлин невольно попятился. Верхом он не садился с тех пор, как оставил дом своего отца, и теперь необходимость сесть на лошадь его несколько пугала.

– Сегодня поухаживайте за ними, в седло сядете завтра, – наставлял их мастер Ренсиаль. – Заслужите их доверие, и они понесут вас в битву, а если не добьетесь их доверия, то вам конец.

Он умолк, взгляд его сделался расплывчатым, что обычно предвещало либо новый залп бессвязного бормотания, либо вспышку ярости. Мальчики поспешно повели коней в конюшню, чистить.

На следующее утро они начали учиться верховой езде, и в ближайшие четыре недели почти ничем другим и не занимались. Норте, который ездил верхом с малолетства, это давалось лучше всех: он во всех состязаниях неизменно обгонял товарищей и относительно легко преодолевал любые препятствия, которые устраивал для них мастер Ренсиаль. Состязаться с ним удавалось только Дентосу: тот сидел в седле как прирожденный всадник.

– Я ж, бывало, летом, что ни месяц, в скачках участвовал, – объяснял он. – Маманя выигрывала кучу денег, ставя на меня. Она говаривала, что я, мол, и ломовую лошадь бежать заставлю.

Каэнису и Ваэлину верховая езда давалась неплохо, хотя и не без труда, а вот Баркус быстро обнаружил, что эти уроки ему не нравятся.

– Такое ощущение, что меня лупили по заднице тысячей молотов! – простонал он как-то вечером, укладываясь на постель лицом вниз.

Прочие же вскоре привязались к своим скакунам, дали им имена и понемногу научились разбираться в их повадках. Ваэлин дал своему жеребцу имя Плюй, потому что тот вечно плевался в ответ на все попытки мальчика завоевать его доверие. Плюй постоянно пребывал в дурном настроении, имел привычку размахивать копытами во все стороны и внезапно дергать головой. Попытки завоевать его расположение с помощью сахарных палочек или яблок не помогали унять врожденную злобность этой скотины. Единственным утешением было то, что с другими Плюй вел себя еще хуже. И, невзирая на скверный норов, конь оказался резвым и басстрашным: он часто хватал зубами других лошадей, когда они неслись навстречу друг другу, и никогда не чурался схватки.

Уроки конного боя оказались весьма мучительным занятием. Их учили выбивать друг друга из седла копьем или мечом. Из-за того, что Норта хорошо ездил верхом и вдобавок в последнее время обрел вкус к драке, все они регулярно падали и получали множество мелких травм. Кроме того, они начали обучаться нелегкому искусству стрельбы из лука с коня, неотъемлемой части испытания конем, которое им предстояло пройти менее чем через год. Ваэлину и обычная-то стрельба из лука давалась нелегко, а уж попасть в тюк сена с расстояния двадцати ярдов, извернувшись при этом в седле, представлялось почти невозможным. Норта же попал в цель с первой попытки и потом не промахивался.

– Научи меня, а? – попросил его Ваэлин, опечаленный очередной безнадежной тренировкой. – А то я почти не понимаю, что говорит мастер Ренсиаль.

Норта уставился на него пустым, равнодушным взглядом, к которому они уже успели привыкнуть.

– Это оттого, что он псих, который несет всякий бред, – ответил он.

– Ну да, у него явно проблемы, – с улыбкой согласился Ваэлин. Норта ничего на это не сказал. – Так если бы ты согласился помочь…

Норта пожал плечами:

– Ну, если хочешь…

Оказалось, что никакого особого секрета там не было: надо было просто больше тренироваться. Каждый вечер, после ужина, они упражнялись по часу, а то и больше, и Ваэлин раз за разом промахивался мимо, а Норта его наставлял:

– Не вставай на стременах перед тем, как выстрелить… тетиву оттягивай до самого подбородка… Стреляй, когда почувствуешь, что копыта лошади оторвались от земли… Целься выше…

Миновало пять дней, прежде чем Ваэлин наконец-то сумел попасть в тюк, и еще три дня, прежде чем он набил руку достаточно, чтобы попадать в цель почти каждый раз.

– Спасибо тебе, брат, – сказал он как-то вечером, когда они возвращались в конюшню. – Вряд ли я бы сумел научиться этому без твоей помощи.

Норта бросил на него непроницаемый взгляд.

– Ну, я ведь был у тебя в долгу, не так ли?

– Мы же братья. Какие между нами могут быть долги?

– Послушай, ты что, и впрямь веришь всему этому вздору, который несешь?

В тоне Норты не было яда – всего лишь вялое любопытство.

– Мы называем друг друга «братьями», но ведь кровь в наших жилах разная. Мы просто мальчишки, которых помимо их воли засунули в этот орден. Тебе не приходило в голову, что было бы, если бы мы встретились в другом месте? Кем бы мы стали, друзьями или врагами? Наши отцы были врагами – ты это знал?

Ваэлин покачал головой, надеясь, что, если он промолчит, этот разговор закончится быстрее.

– О да! Когда я был маленьким, я нашел в доме своего отца потайной уголок, откуда можно было подслушивать разговоры у него в кабинете. Он часто говорил о твоем отце, и без особой любви. Он говорил, что это крестьянин-выскочка и что мозгов у него не больше, чем у боевого топора. Он говорил, что Сорну следует держать под замком, пока его услуги не потребуются для войны, и что он понять не может, почему король вообще прислушивается к советам подобного олуха.

Они остановились лицом друг к другу. Глаза у Норты горели знакомой жаждой драки. Плюй почуял напряжение, вскинул голову и заржал.

– Ты нарочно пытаешься меня разозлить, брат, – сказал Ваэлин, похлопывая коня по шее, чтобы его успокоить. – Но ты забываешь: у меня нет отца. Так что твои речи не имеют смысла. Отчего ты теперь не радуешься ничему, кроме битвы? Отчего ты так жаждешь драки? Это помогает тебе забыться? Облегчает твои страдания?

Норта дернул коня за повод и поехал дальше к конюшне.

– Ничего оно не облегчает. Но забыться – да, помогает, хотя бы на время.

Ваэлин пустил коня легким галопом и обогнал Норту.

– Ну так давай наперегонки – может, это тоже поможет забыться?

Он понесся во весь опор, направляясь к главным воротам. Естественно, Норта обошел его на целый корпус, но при этом он улыбнулся.

* * *

В конце месяца дженисласур, через неделю после пятнадцатого дня рождения Ваэлина, которого никто не отмечал, его вызвали к аспекту.

– Ну и что на этот раз? – удивился Дентос. Дело было за утренней трапезой, и у Дентоса изо рта брызнули на стол крошки. Вести себя за столом он так и не научился. – Похоже, ты ему нравишься, он тебя то и дело к себе зовет!

– Так Ваэлин же любимчик аспекта! – сказал Баркус нарочито серьезным тоном. – Это все знают. Помяните мое слово, со временем он и сам сделается аспектом!

– Идите в задницу, вы оба, – ответил Ваэлин, вставая из-за стола и запихивая в рот яблоко. Он понятия не имел, зачем его вызывают к аспекту. Возможно, по какому-то еще деликатному вопросу, имеющему отношение к его отцу или новой угрозе его жизни. Ваэлин не раз удивлялся тому, что с ходом времени сделался совершеннно неуязвим для подобных страхов. В последние месяцы кошмары его оставили, и теперь он мог вспоминать мрачные происшествия во время испытания бегом с холодной рассудочностью, хотя бесстрастные размышления ничем не помогли ему разгадать тайну.

К тому времени, как Ваэлин дошел до дверей аспекта, он успел сгрызть большую часть яблока и спрятал огрызок под плащом, прежде чем постучаться. Огрызок он собирался скормить Плюю – и наверняка получить вместо благодарности очередной залп слюней.

– Входи, брат! – донесся из-за двери голос аспекта.

Аспект стоял возле узкого окна, откуда открывался вид на реку, и улыбался своей еле заметной улыбкой. Ваэлин приветствовал его было почтительным кивком, но остановился, увидев второго присутствующего в комнате: тощего, как скелет, мальчишку в лохмотьях, чьи босые, грязные ноги болтались в воздухе, не доставая до пола с высокого стула, на котором он неловко пристроился.

– Это он, он! – воскликнул Френтис, вскакивая на ноги при виде Ваэлина. – Это тот самый брат, что меня и надоумил! Сын владыки битв!

– У него нет отца, мальчик, – возразил ему аспект.

Ваэлин мысленно выругался, затворяя за собой дверь. «Отдать ножи уличному мальчишке, какой позор! Можно ли было ожидать такого от брата?»

– Знаешь ли ты этого мальчика, брат? – спросил аспект.

Ваэлин взглянул на Френтиса. На чумазой физиономии отражалось возбуждение.

– Да, аспект. Он помог мне во время… недавних затруднений.

– Видали? – сказал Френтис аспекту. – Я ж вам говорил! Говорил же я, что он меня знает!

– Этот мальчик просит дозволения вступить в орден, – продолжал аспект. – Готов ли ты поручиться за него?

Ваэлин уставился на Френтиса с ужасом и изумлением.

– Ты хочешь в орден?

– Ага! – ответил Френтис, только что не подпрыгивая от возбуждения. – Хочу! Хочу быть братом!

– Да ты что… – Ваэлин запнулся и не сказал «рехнулся, что ли?». Он перевел дух и обратился к аспекту: – Поручиться за него, аспект?

– У этого мальчика нет семьи, некому говорить от его имени и официально передать его в руки ордена. А наши правила требуют, чтобы за всех мальчиков, вступающих в орден, кто-нибудь поручился, либо родители, либо, если это сирота, то некто, достойный доверия. Вот, этот мальчик назвал тебя.

«Поручился?» А ему об этом никто не говорил…

– А за меня тоже поручились, аспект?

– Разумеется.

«Отец разговаривал с ними, прежде чем привезти меня сюда? За сколько же дней или недель он это устроил? Как долго он знал об этом и ничего мне не говорил?»

– Скажи ему, что я гожусь в братья! – настаивал Френтис. – Скажи, что я тебе помог!

Ваэлин тяжело вздохнул и посмотрел в отчаянные глаза Френтиса.

– Простите, аспект, можно мне немного поговорить с мальчиком наедине?

– Пожалуйста. Я буду в цитадели.

Когда аспект удалился, Френтис начал снова:

– Ну скажи же ему! Скажи, что из меня получится хороший брат!

– Ты что, думаешь, это игрушки, что ли? – перебил Ваэлин. Он подступил к мальчишке вплотную, сгреб его за лохмотья на тощей груди и подтянул к себе. – Что ты рассчитываешь тут найти? Безопасность, еду, крышу над головой? Ты что, не знаешь, что это за место?

Глаза у Френтиса расширились от страха. Он отпрянул и тоненьким голоском ответил:

– Тут учат на братьев…

– Да, тут учат! Нас тут бьют, заставляют каждый день драться друг с другом, подвергают испытаниям, из которых можно и не выйти живым! Мне всего пятнадцать, а у меня на теле больше шрамов, чем у любого бывалого королевского стражника! Когда я пришел сюда, в моей группе было десять мальчиков, теперь осталось пятеро. О чем ты меня просишь? Дать согласие на твою смерть?

Он отпустил Френтиса и повернулся, чтобы уйти.

– Я его не дам. Возвращайся в город. Дольше проживешь.

– Да если я туда вернусь, я и до вечера не доживу! – воскликнул Френтис. В его голосе звучал ужас. Он рухнул на стул и жалостно всхлипнул. – Некуда мне больше идти! Если ты меня выставишь – все, я покойник. Парни Хунсиля меня наверняка прикончат.

Ваэлин уже взялся за ручку двери, но остановился.

– Хунсиля?

– Он заправляет всеми бандами в квартале, всеми карманниками, шлюхами и головорезами, все ему отстегивают по пять медяков в месяц. Я в том месяце заплатить не сумел, так его парни меня отлупили.

– А если ты не сумеешь заплатить в этом месяце, он тебя убьет?

– Да нет, платить уж поздно. Тут уже не о деньгах речь, а о егойном глазе.

– О его глазе?

– Угу, о правом. Его больше нет.

Ваэлин с тяжелым вздохом обернулся к нему:

– Те ножи, что я тебе дал.

– Угу. Я не мог дождаться, когда ты меня научишь. И стал тренироваться сам. И неплохо натренировался! Ну и решил попробовать на Хунсиле, подкараулил его в переулке напротив кабака, дождался, пока он выйдет, и…

– Ну, попасть в глаз – это хороший бросок.

Френтис слабо улыбнулся.

– Так я-то целился в глотку…

– А он знает, что это был ты?

– А как же! Этот ублюдок все знает!

– У меня есть деньги. Не так уж много, но братья дадут мне еще. Мы можем пристроить тебя на корабль, юнгой. На корабле тебе будет куда безопаснее, чем тут.

– Я про это уже думал. Не, не хочу. Не люблю кораблей, меня укачивает, даже когда я переплываю реку на плоскодонке. А потом, я слыхал, моряки с юнгами та-акое вытворяют…

– Я уверен, что тебя они не тронут, если мы об этом позаботимся.

– Но я же хочу быть братом! Я видел, что вы сделали с теми Ястребами. Вы, с тем вторым парнем. Никогда еще не видал ничего подобного! Я тоже так хочу. Я хочу быть как вы.

– Почему?

– Потому что тогда ты не кто-нибудь, с тобой приходится считаться. В кабаках, между прочим, до сих пор только и разговору, как сынок владыки битв Черных Ястребов уделал. Ты теперь почти такой же знаменитый, как и твой папаня.

– Так тебе этого хочется? Стать знаменитым?

Френтис заерзал на стуле. Очевидно, его не так уж часто спрашивали о том, что он думает по какому-нибудь поводу, и такое пристальное внимание выбивало его из колеи.

– Не знаю… Я хочу быть человеком, который что-то значит, не просто карманником. Не могу же я всю жизнь шарить по карманам!

– Ну а тут ты, скорее всего, не найдешь ничего, кроме преждевременной смерти.

Френтис теперь был совсем не похож на мальчишку: наоборот, он вдруг сделался таким старым и умудренным жизнью, что Ваэлин едва не почувствовал себя ребенком рядом со стариком.

– Так а мне и всегда ничего другого не светило.

«Могу ли я так поступить? – спросил себя Ваэлин. – Могу ли я обречь его на такое?» Ответ пришел мгновенно: «У него, по крайней мере, был выбор. И он выбрал жить здесь. На что я обреку его, если отошлю прочь?»

– Что тебе известно о Вере? – спросил у него Ваэлин.

– Это то, во что люди верят, что с тобой будет после смерти.

– И что будет после смерти?

– Ты присоединишься к прочим Ушедшим, а они, ну это, они нам помогают.

«Не «Катехизис Веры», конечно, зато коротко и ясно».

– А ты в это веришь?

Френтис пожал плечами:

– Ну, вроде…

Ваэлин подался вперед и уставился ему в глаза.

– Когда аспект спросит тебя, никаких «вроде», отвечай «да». Орден сражается в первую очередь за Веру, потом уже за Королевство.

Он выпрямился.

– Пошли, найдем его.

– Так ты ему скажешь, чтобы он меня взял?

«Да простит меня душа моей матушки!»

– Да.

– Ух ты, здорово! – Френтис вскочил и бросился к двери. – Спасибо!

– Не благодари меня за это, – сказал ему Ваэлин. – Никогда.

Френтис посмотрел на него озадаченно.

– Ладно… А когда мне меч дадут?

* * *

До очередного набора новичков оставалось еще месяца три, так что Френтиса пока что приставили к работе. Он бегал по поручениям, работал на кухне и в саду, чистил денники. Ему дали койку в их спальне в северной башне – аспект счел, что оставить его одного в другом месте будет негостеприимно.

– Это Френтис, – представил его товарищам Ваэлин. – Он новенький. Он будет жить с нами до конца года.

– А он не слишком мал? – осведомился Баркус, смерив Френтиса взглядом. – Тут же сплошь кожа да кости!

– На себя посмотри, жирдяй! – огрызнулся Френтис и тут же попятился.

– Прелесть какая, – заметил Норта. – У нас будет собственный уличный мальчишка!

– А чего его к нам поселили? – поинтересовался Дентос.

– Потому что так приказал аспект, и потому, что я ему обязан. И ты тоже, брат, – сказал Ваэлин Норте. – Если бы не он, ты бы сейчас болтался в клетке на стене.

Норта набычился, но больше ничего не сказал.

– Это тот, которого ты вырубил, – сказал Френтис. – Тот, что пырнул ножом Черного Ястреба. Хорошо пырнул, между прочим. Так нам, значит, дозволено резать королевских стражников?

– Нет! – отрезал Ваэлин и оттащил его к его топчану: бывшей кровати Микеля, которая все эти годы так и стояла пустой после его смерти. – Спать будешь тут. Тюфяк и одеяло тебе выдаст в подвалах мастер Греалин. Я тебя скоро туда отведу.

– И меч он мне тоже даст?

Парни расхохотались.

– А как же! – сказал Дентос. – Самый лучший, из самого что ни на есть прочного ясеня!

– Ну, я хочу настоящий! – надулся Френтис.

– Настоящий меч надо еще заслужить, – объяснил ему Ваэлин. – Так же, как заслужили его мы. А теперь я хочу поговорить с тобой насчет воровства.

– Не-не, я тут ничего воровать не буду! Все, я завязал, клянусь!

Ребята снова покатились от хохота.

– Тоже мне, брат! – сказал Баркус.

– Здесь у нас воровство… – Ваэлин постарался подобрать нужное слово, – считается приемлемым, но есть свои правила. Ни у кого из нас воровать нельзя, и у мастеров тоже.

Френтис взглянул на него с подозрением.

– Это что, тоже вроде испытания, да?

Ваэлин скрипнул зубами. Он начинал понимать, отчего мастер Соллис питает такое пристрастие к своей розге.

– Нет. У других членов ордена воровать можно, при условии, что этот человек не мастер и не принадлежит к твоей группе.

– Да ну? И что, ничего за это не будет?

– Нет, конечно. Если попадешься, с тебя шкуру спустят. Но не за то, что воровал, а за то, что попался.

На губах Френтиса появилась чуть заметная улыбочка.

– Ну, до сих пор я попался всего один раз. Больше такого не случится!

* * *

Ваэлин ожидал, что тяготы орденской жизни заставят Френтиса быстро разочароваться, но не тут-то было. Мальчишка охотно выполнял любую порученную работу, стрелой носился по Дому, во все глаза наблюдал за ними во время тренировок и постоянно ныл, чтобы они научили его всему, что умеют сами. Обычно братья охотно выполняли его просьбы и показывали ему, как владеть мечом и как сражаться без оружия. Учить метать ножи его особенно не пришлось: вскоре Френтис уже мог потягаться в этой игре с Дентосом и Нортой. Воспользовавшись случаем, эти трое быстренько организовали состязание по метанию ножей и собрали кругленькую сумму ножичками, которые потом честно поделили на всех.

– А почему я не могу оставить их себе? – ныл Френтис, пока ребята подсчитывали барыши.

– Да потому, что ты еще не настоящий брат, – объяснил ему Дентос. – Вот когда станешь братом, будешь все выигрыши оставлять себе. А покамест будешь делиться с нами, в благодарность за наши добрые наставления.

Самое удивительное, что Френтис совершенно не боялся Меченого. Прочие ребята относились к псу с опаской, Френтис же безбоязненно играл и возился с этим зверем и только хихикал, когда тот швырял его, точно игрушку. Ваэлин поначалу беспокоился, но потом увидел, что Меченый ведет себя достаточно осторожно: он ни разу не цапнул Френтиса и даже не поцарапал.

– Для него этот мальчишка – все равно что щенок, – объяснил мастер Джеклин. – Наверно, он думает, что этот щенок твой. Он его воспринимает как старшего брата.

Кроме того, Френтис заслужил еще одно отличие: он стал единственным, кого ни разу не вздул мастер Ренсиаль. Распорядитель конюшен почему-то никогда не поднимал на него руку, только указывал, что следует сделать, и молча наблюдал за ним, пока работа не была закончена. Выражение лица при этом у Ренсиаля было еще более странным, чем обычно: странное сочетание удивления и сожаления. Видя это, Ваэлин заботился о том, чтобы Френтис как можно реже бывал в конюшне.

– А что не так с мастером Ренсиалем? – спросил Френтис как-то вечером, когда Ваэлин показывал ему основные блоки. – У него с головой не все в порядке?

– Я про него почти ничего не знаю, – ответил Ваэлин. – В своих лошадях он разбирается, это точно. А насчет того, что творится у него в голове – очевидно, что тяготы жизни в ордене способны делать странные вещи с человеческим рассудком.

– Думаешь, и с тобой такое когда-нибудь случится?

Вместо ответа Ваэлин с размаху нанес удар сверху вниз в голову Френтису, мальчишка еле отразил его своим деревянным клинком.

– Не зевай! – бросил Ваэлин. – Мастера с тобой не станут миндальничать, как я!

Месяцы, проведенные с Френтисом, пролетели быстро. Его энергичность и слепая восторженность заставляли парней забывать о своих горестях: даже Норта как будто оживал в то время, которое он проводил с мальчиком, обучая его стрельбе из лука. Как и тогда, когда Норта занимался обучением Дентоса перед испытанием знанием, Ваэлин обратил внимание, что Норта от природы наделен даром наставника: там, где прочие ребята, в особенности Баркус, нет-нет да и проявляли раздражение, Норта, казалось, обладал бесконечным терпением.

– Хорошо, – говорил он, когда Френтису удавалось всадить стрелу в ярде от мишени. – А теперь постарайся не только тянуть тетиву на себя, но и толкать лук в противоположную сторону, тогда тебе будет проще его натянуть.

Именно благодаря Норте Френтис оказался единственным мальчиком в группе, который сумел попасть в мишень во время своей первой официальной тренировки.

– А можно мне остаться с вами? – спросил Френтис вечером накануне того дня, когда ему предстояло переселиться в спальню своей новой группы.

– Ты должен стать частью группы, – сказал Ваэлин. Они были на псарне и смотрели на Меченого, который ревниво охранял свою беременную суку. Он теперь не давал подходить к своему вольеру никому, кроме них двоих: когда сука забеременела, пес превратился в свирепого защитника. Он иногда бросался даже на мастера Джеклина, если тот подходил слишком близко.

– Почему-у? – спросил Френтис. Ныть он почти отучился, но все-таки жалобные нотки еще слышались в его голосе.

– Потому что мы не можем пройти с тобой все обучение с начала до конца, – ответил Ваэлин. – Твоими братьями станут те мальчики, с которыми ты познакомишься завтра. Вы вместе будете помогать друг другу готовиться к испытаниям. Так принято в ордене.

– А если я им не понравлюсь?

– Такие вещи тут не имеют особого значения. Связь, что нас объединяет, куда прочнее дружбы.

Он ткнул Френтиса в бок.

– Не тревожься! Ты уже знаешь куда больше, чем они, они будут обращаться к тебе за помощью и советами. Ты, главное, не задавайся особо.

– А вы все по-прежнему будете меня учить?

Ваэлин покачал головой.

– Твоим наставником будет мастер Хаунлин. Теперь тебя будет учить он. Мы не имеем права вмешиваться. Он человек справедливый и за розгу лишний раз не хватается, главное, его не доводить. Слушайся его хорошенько.

– А мне можно будет по-прежнему воровать для вас?

Вот об этом Ваэлин не задумывался. Им действительно будет сильно не хватать Френтисова умения непринужденно добывать довольно ценные предметы. У них теперь было полно запасной одежды, денег, амулетов, ножичков и тысяч других полезных мелочей, которые делали орденскую жизнь несколько более сносной. Френтис сдержал слово: он так ни разу и не попался, хотя другие мальчишки не преминули связать появление Френтиса с начавшейся волной пропаж. Однажды вечером это привело к особенно кровавой драке в трапезной. По счастью, у ребят теперь было достаточно и сил, и умения, чтобы постоять за себя, даже перед старшими ребятами, так что подобные инциденты более не повторялись, хотя мастер Соллис все же велел Ваэлину на время поунять Френтиса.

– Нет, теперь ты будешь воровать для своей группы, – не без сожаления ответил ему Ваэлин. – Но ты можешь с нами меняться.

– А я думал, мне с вами теперь и разговаривать будет нельзя…

– Да нет, разговаривать можно. Давай будем встречаться здесь… ну, скажем, каждый вечер эльтриана.

– А мастер Джеклин разрешит мне взять одного щенка себе?

Ваэлин взглянул на Меченого, обратил внимание на опасливую враждебность в его глазах. Он понимал, что, если сейчас попытаться войти в вольер, то даже для него без пары укусов дело не обойдется.

– По-моему, это не от него зависит.

Глава вторая

Испытание схваткой наступило после Зимнепраздника, в середине месяца веслина. Они сменили свои мечи на деревянные и вместе с остальными пятьюдесятью мальчиками примерно их возраста разделились на два равных отряда. На тренировочном поле в мерзлую землю воткнули копье, украшенное алым вымпелом. Ваэлин с удивлением увидел, что по краям поля выстроились все прочие мастера, даже мастер Джестин, который редко покидал пределы своей кузницы.

– Война – наш священный долг, – говорил аспект выстроившимся напротив мальчикам. – Это смысл существования нашего ордена. Мы сражаемся, защищая Веру и Королевство. Сегодня вас ждет битва. Один отряд будет пытаться захватить этот вымпел, второй будет его оборонять. Мастера станут наблюдать за ходом битвы. Все братья, кто не проявит в бою должного мужества и умения, завтра будут вынуждены покинуть орден. Сражайтесь же как следует, не забывайте, чему вас учили. Смертельные удары запрещены.

Пока аспект уходил с поля, оба отряда смотрели друг на друга со смешанным трепетом и восторгом. Все понимали, что, хотя смертельные удары запрещены и клинки у них деревянные, битва будет кровавой.

Мастер Соллис вышел на поле, выдал отряду Ваэлина пучок красных ленточек и велел им повязать их себе на левую руку. По соседству мастер Хаунлин раздавал их временным противникам белые ленточки.

– Вы будете нападать, белые – обороняться, – сказал им Соллис. – Битва будет окончена, когда копье окажется в руках у одного из вас.

Пока их белоленточные противники выстраивались неплотным строем перед копьем, Ваэлин увидел, как аспект приветствует трех незнакомых наблюдателей. Двое были мужчинами, один высокий и широкоплечий, второй – поджарый и жилистый, с длинными черными волосами, развевающимися на ветру. Третья фигурка была маленькая, закутанная в меха, и цеплялась за руку широкоплечего.

– А кто это, мастер? – спросил он, когда Соллис протянул ему ленточку. Но сегодня явно был неподходящий день для расспросов.

– Об испытании думай, парень! – и Соллис сердито отвесил ему оплеуху. – Рассеянность тебя погубит!

Когда все повязали ленточки на руки, они выстроились, глядя на защитников, стоявших примерно в сотне ярдов. Почему-то казалось, будто их стало больше, чем раньше.

– Что будем делать, Ваэлин? – спросил Дентос, выжидающе глядя на него.

Ваэлин собирался было пожать плечами, как вдруг обнаружил, что они все смотрят на него в ожидании: не только ребята из его группы, а вообще все. Единственным исключением казался Норта. Он беспечно подкидывал свой деревянный меч и ловил его на лету. Казалось, будто ему скучно. Ваэлин попытался было составить план. Сражаться их учили, а тактике – нет. Он краем уха слышал про обходные маневры и лобовые атаки, но понятия не имел, как все это работает. Большая часть слышанных им историй о битвах сводилась к тому, как отважные братья завоевывали победу благодаря своей личной доблести, да и в тех историях они обычно штурмовали городскую стену или обороняли мост, но никак не копье. «Копье… А зачем нам вообще это копье?»

– Ваэлин! – нетерпеливо окликнул его Каэнис.

– Это же не битва, на самом деле, – сказал Ваэлин, размышляя вслух.

– Что-что?

«Битвы заканчиваются не тогда, когда кто-то завладеет копьем. Они заканчиваются, когда одно войско уничтожит другое. Вот почему это называется «испытание схваткой». Они просто хотят посмотреть, как мы сражаемся, только и всего. А копье само по себе ничего не значит».

– Бросимся прямо на них, – сказал Ваэлин в полный голос, стараясь говорить уверенно и решительно. – Атакуем в центр их строя, жестко и быстро. Надо прорвать строй, и тогда копье наше.

– Не особенно тонкая стратегия, брат, – заметил Норта.

– Может быть, ты предпочтешь командовать сам?

Норта склонил голову и улыбнулся.

– Мне это и в голову не приходило! Я уверен, что твой план разумен.

– Строимся! – приказал Ваэлин. – Держим плотный строй. Баркус, ты пойдешь впереди вместе со мной, и ты, Норта, тоже. И еще вы двое, – он выбрал двух массивных парней, про которых знал, что они агрессивнее прочих. – Каэнис, Дентос, держитесь поближе, не давайте им подойти, когда мы будем пробиваться к копью. Вы, остальные, – слышали, что сказал аспект? Если не хотите завтра утром получить свои монеты, выберите себе врага и повалите его наземь, а когда управитесь, ищите следующего.

В ответ Ваэлин с изумлением услышал радостный клич – мальчишки ответили нестройным воплем, и к небу взметнулся небольшой лес деревянных мечей. Ваэлин присоединился к общему кличу, размахивая мечом, крича и чувствуя себя ужасно глупо. В это трудно поверить, но в ответ ребята заорали еще громче, некоторые даже принялись выкрикивать его имя.

Он продолжал кричать и тогда, когда они начали наступать, сперва шагом. Сотня ярдов, отделявшая их от врага, казалось, уложилась в несколько ударов сердца.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Он перешел на легкий бег, рассчитывая сберечь как можно больше сил для драки.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Некоторые мальчишки почти срывались на визг, и Каэнис в их числе. Они бежали все быстрее, они уже миновали больше половины расстояния, отделявшего их от врага. Судя по всему, его маленькому войску не терпелось добраться до противника. Некоторые даже вырвались вперед.

– Спокойнее! – крикнул Ваэлин. – Держать строй!

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Он оглянулся и увидел лица, искаженные яростью. «Это от страха, – понял Ваэлин. – Они прячут за яростью свой страх». Сам он никакой ярости не испытывал. На самом деле, главное, что его волновало – это как бы не заполучить еще одного шрама. Ему только что сняли швы после предыдущего раза, с глубокой раны на бедре, которую он заработал в результате неудачного падения с лошади.

– Ва-э-лин! Ва-э-лин!

Теперь уже все рвались вперед, их строй начинал рассыпаться. Дентос, невзирая на приказ, очутился впереди, вопя в порыве восторженного пыла.

«Ох, ради Веры!..» Ваэлин изо всех сил устремился вперед, указывая мечом в центр вражеского строя.

– В атаку! В атаку!!!

Два отряда сошлись с силой, сокрушающей кости. Плечо у Ваэлина заныло и онемело, как будто он с разгону врезался в дерево, хотя ему и удалось опрокинуть двоих защитников. Поначалу казалось, будто их натиск проложит им путь прямиком к копью: пятеро или шестеро защитников рухнули под весом атакующего строя, и Баркус пробежался по их распростертым телам, прорываясь к вымпелу. Однако противники быстро пришли в себя, и вскоре оба отряда принялись рубиться со свирепостью, которой никто из них прежде не испытывал. Ваэлин обнаружил, что на него наседают сразу двое, отчаянно размахивая своими ясеневыми мечами: в пылу битвы оба сразу забыли многое из того, чему их учили. Ваэлин отбил один удар, увернулся от другого, потом подрубил ноги одному из мальчишек, заставив того рухнуть наземь. Второй сделал выпад, но чересчур сильно подался вперед. Ваэлин перехватил его руку с мечом, ударил лбом в лоб, и противник осел на землю.

По мере того, как битва разгоралась и какофония треска дерева и сдавленных стонов делалась все громче, наблюдать за ходом событий становилось все труднее. Время будто рассыпалось на осколки, бой превратился в серию обрывочных кровавых стычек. Товарищей Ваэлин видел лишь мельком. Баркус разил мечом во все стороны, держа его обеими руками, с тошнотворным чваканьем попадая в тех, кто имел неосторожность подойти к нему слишком близко. У Дентоса была кровь на лбу. Он лишился меча, дрался на кулаках с парнем на добрый фут выше себя и, похоже, побеждал. Каэнис прыгнул противнику на спину и теперь пытался задушить его мечом. Он сумел повалить врага наземь, прежде чем один из защитников ударил его башмаком по голове, и Каэнис распростерся на земле. Ваэлин принялся проталкиваться к нему, прорубая себе путь сквозь давку, и увидел, что Каэнис лежит на земле и отчаянно отбивается мечом от того парня, которого пытался придушить. Ваэлин пнул парня в живот, стукнул его мечом по виску, и парень рухнул на землю, где и пролежал до конца сражения.

– Ну что, брат, ощущаешь величие? – спросил он у Каэниса, протягивая ему руку, чтобы помочь встать.

– Пригнись! – крикнул в ответ Каэнис.

Ваэлин припал на колено и ощутил порыв ветра: меч пронесся у него над головой, чудом его не задев. Он извернулся, сделал подсечку, чтобы сбить нападающего с ног, и огрел его мечом по носу. После этого они с Каэнисом сражались вместе, спина к спине, спотыкаясь о раненых и бесчувственных товарищей и врагов, пока не очутились в нескольких ярдах от копья. Один из защитников, видя последний шанс проявить свою отвагу, очертя голову ринулся на них, вопя и размахивая мечом. Каэнис отразил его первый удар, а Ваэлин опрокинул его на землю ударом в плечо и поморщился, услышав отчетливый треск сломанной кости.

И вот все закончилось: не осталось больше врагов, не с кем было драться. Только стенающие мальчишки, еле держащиеся на ногах или катающиеся по земле рядом со своими неподвижными братьями. И Норта, стоящий с копьем в руках. Кровь струилась из ран у него на лице и на голове. Когда Ваэлин подошел, он улыбнулся, и густая алая капля выступила у него из разбитой губы.

– Твой план был хорош, брат.

Ваэлин подхватил Норту, когда тот пошатнулся. Ваэлин еще никогда в жизни не чувствовал себя таким усталым. Руки налились свинцом, от всего этого насилия в животе остался тошнотворный ком. Ваэлин обнаружил, что понятия не имеет, сколько времени все это длилось на самом деле. Может быть, час, а может, всего несколько минут. Он как будто очнулся от особенно изматывающего кошмара. Ваэлин с облегчением увидел, что Баркус и Дентос были среди тех десяти мальчишек, которые еще держались на ногах, хотя Дентос стоял лишь благодаря тому, что массивная рука Баркуса поддерживала его за ворот.

– Что говоришь, брат? – громко сказал Ваэлин, так, чтобы мастера слышали, подавшись ближе, словно хотел расслышать слова Дентоса, хотя Дентосу сейчас явно было не до разговоров. – Да! Воистину славная битва!

– Испытание завершено! – объявил, шагая через поле, мастер Соллис. – Отведите раненых в лазарет. Тех, кто лежит без чувств, не трогайте, о них позаботятся мастера.

– Идем, – сказал Ваэлин Норте. – Пусть тебя заштопают.

– Это было бы неплохо, – ответил Норта. – Но я не уверен, что могу идти.

Он снова пошатнулся, и Ваэлину пришлось его подхватить. Они с Каэнисом вдвоем вывели Норту с поля. Копье он так из рук и не выпустил. Баркус шел следом, а Дентос болтался у него в руках, волоча ноги по земле.

– Брат Ваэлин! – окликнул его аспект, стоящий рядом с тремя незнакомцами.

Ваэлин остановился, стараясь удержать Норту на ногах.

– Да, аспект?

– Наши гости изъявили желание познакомиться с тобой.

Аспект указал на троих незнакомцев. Ваэлин теперь как следует разглядел маленькую фигурку: это была девушка, закутанная в черный мех, как и мужчина, за чью руку она цеплялась. Она была примерно его ровесницей, но невысокая, бледнокожая, черноволосая… и очень хорошенькая. На Ваэлина она почти не смотрела, не отрывая взгляда от теряющего сознание Норты. Ваэлин не мог определить, что означает выражение ее лица: восхищение или страх.

– Брат Ваэлин, это Ванос Аль-Мирна, – сказал аспект. Крупный мужчина выступил вперед и протянул ему руку. Ваэлин неловко пожал ее, едва не уронив при этом Норту. Услышав имя крупного мужчины, Каэнис напрягся, но Ваэлину оно ничего не говорило. Он смутно припоминал, что отец вроде бы упоминал это имя, говоря с матушкой, это было незадолго до того, как его назначили владыкой битв, но Ваэлин не помнил, о чем тогда шла речь.

– Я знал твоего отца, – сказал Ванос Аль-Мирна Ваэлину.

– У меня нет отца, – автоматически ответил Ваэлин.

– Говори с лордом Ваносом поуважительнее, Ваэлин, – сказал аспект с тонкой улыбкой на губах. – Перед тобой меч Королевства, владыка башни Северных пределов. Его присутствие – большая честь для нас.

Ваэлин увидел, как по губам Ваноса Аль-Мирны скользнула тень улыбки.

– Ты хорошо сражался, – сказал он.

Ваэлин кивнул на Норту:

– Мой брат сражался лучше, он захватил копье.

Аль-Мирна бросил на Норту пристальный взгляд, и Ваэлин понял, что он знал и его отца тоже.

– Этот парень сражается, не ведая страха. Для солдата это не всегда достоинство.

– Мы все не ведаем страха, служа Вере, милорд.

«Хороший ответ, – решил Ваэлин. – Жалко, что это неправда».

Владыка башни обернулся и махнул рукой жилистому, длинноволосому мужчине. У мужчины были черные волосы и бледная кожа, такие же, как у девушки, но черты лица были другие: высокие скулы и орлиный нос.

– Это мой друг, Гера Дракиль из сеорда-силь.

«Сеорда!» Ваэлин даже и не думал, что ему доведется своими глазами увидеть одного из них. Сеорда-силь были весьма таинственным народом. Говорили, что они никогда не покидают пределов Великого Северного леса и чураются чужаков. Именно из-за сеорда-силь народ Королевства считал лес таким мрачным и загадочным местом и старался туда не ходить. Бытовало множество рассказов о злосчастных путниках, которые забрели в лес, да так никогда и не выбрались.

Гера Дракиль кивнул Ваэлину. Лицо у него было непроницаемым.

– А это, – лорд Ванос подтянул девушку поближе, заставив ее вымученно улыбнуться, – моя дочь, Дарена.

Девушка с улыбкой посмотрела на Ваэлина. И отчего это у него сразу вспотели ладони?

– Брат. Ты, похоже, единственный, кто вышел из схватки целым.

Ваэлин осознал, что она права. Все тело у него ныло, а к утру наверняка разноется еще сильнее, но ни одной раны на нем не было.

– Удача улыбается мне, миледи.

Девушка снова взглянула на Норту. Лицо у нее сделалось озабоченным.

– С ним все будет в порядке?

– Он в порядке, – ответил Каэнис – как показалось Ваэлину, несколько резковато.

Норта поднял голову, мутным взглядом уставился на девушку и растерянно нахмурился.

– Ты из лонаков, – сказал он и повернул голову в сторону Ваэлина. – Мы на севере, да?

– Спокойно, брат.

Ваэлин похлопал Норту по плечу и испытал облегчение, когда тот снова уронил голову.

– Мой брат не в себе, – сказал он девушке. – Приношу свои извинения.

– За что? Я из лонаков.

Девушка обернулась к аспекту:

– Я немного владею целительством. Если я могу чем-нибудь помочь…

– У нас весьма опытный врач, миледи, – ответил аспект. – Но все равно, благодарю вас за беспокойство. А теперь нам пора вернуться в мои покои и дать братьям возможность позаботиться о своих товарищах.

Он повернулся и направился прочь. Владыка башни последовал за ним, но остальные двое немного задержались. Гера Дракиль окинул их всех долгим взглядом, переводя глаза с Дентоса, обмякшего в руках Баркуса, на окровавленный нос Каэниса, потом на обвисшую фигуру Норты. На его лице, прежде непроницаемом, отразилось вполне узнаваемое отвращение.

– Иль лонахим хеарин мар дуролин, – грустно сказал он, и пошел прочь.

Девушку, Дарену, похоже, его слова смутили. Она коротко взглянула на них на прощание и повернулась, чтобы тоже уйти.

– Что он сказал? – спросил Ваэлин, заставив ее остановиться.

Девушка замялась. Ваэлин подумал, не станет ли она отрицать, что понимает по-сеордски, хотя он видел, что она все поняла.

– Он сказал: «Лонаки со своими псами обращаются лучше».

– Это правда?

Девушка слегка поджала губы, и Ваэлин успел заметить сердитую гримаску прежде, чем она отвернулась.

– Да, наверное.

Голова Норты запрокинулась назад, и он ухмыльнулся Ваэлину.

– Хорошенькая! – сказал он и окончательно потерял сознание.

* * *

– Как же получилось, что у владыки башни Северных пределов дочь из лонаков? – спросил Ваэлин у Каэниса.

Они шагали по стене. Шла послеполуночная стража. Одним из минусов четвертого года обучения в ордене было то, что с этих пор им регулярно приходилось дежурить на стенах. Сегодня народу на стене было мало: слишком много братьев лежали в лазарете или были слишком тяжело ранены, чтобы выйти в караул. Баркус оказался в их числе. Когда мальчишки дошли до спальни, он продемонстрировал глубокую рану у себя на спине.

– По-моему, у кого-то из них в меч был вбит гвоздь! – простонал он.

Норту уложили в постель и, как могли, промыли ему раны. По счастью, большинство ран оказались не настолько серьезными, чтобы их нужно было зашивать, и ребята решили, что лучше всего будет перевязать ему голову и оставить его отсыпаться. Дентосу пришлось хуже: ему, похоже, снова сломали нос, и он то и дело терял сознание. Ваэлин решил, что его надо отправить в лазарет вместе с Баркусом: зашить его рану им было не по силам. Дентоса замотавшийся мастер Хенталь уложил в постель, а Баркусу зашил рану, смазал ее корровым маслом, вонючим, но эффективным средством от заражения, и разрешил идти. Ваэлин с Каэнисом оставили его присматривать за Нортой, а сами в свою очередь отправились на стену.

– Ванос Аль-Мирна – человек непростой, его так сразу не раскусишь, – сказал Каэнис. – Но бунтаря вообще понять трудно.

– Бунтаря?

– В Северные пределы его сослали двенадцать лет тому назад. За что – наверняка никто не знает, но говорят, он осмелился оспаривать королевское слово. Он тогда был владыкой битв, и король Янус, хоть он и милостив и справедлив, однако бунта со стороны столь высокопоставленного приближенного он стерпеть не мог.

– Однако он здесь.

Каэнис пожал плечами:

– Король славится умением прощать. К тому же ходят слухи о том, что на севере, за лесом и равнинами, произошло великое сражение. По-видимому, Аль-Мирна разгромил войско варваров, что явились из-за льдов. Должен признаться, что не очень-то этому верю, но возможно, он вернулся, чтобы доложить королю о победе.

«Он был владыкой битв прежде моего отца», – осознал Ваэлин. Теперь он вспомнил – хотя сам был тогда совсем мал, – как отец вернулся домой и сообщил матушке, что будет владыкой битв. Она закрылась у себя в комнате и стала плакать.

– А его дочь? – спросил он, стремясь избавиться от этого воспоминания.

– Говорят, она лонакский найденыш. Он нашел ее потерявшейся в лесу. По-видимому, сеорда позволяют ему путешествовать по лесу.

– Должно быть, они относятся к нему с большим уважением.

Каэнис фыркнул.

– Уважение дикарей недорого стоит, брат мой!

– Тот сеорда, что приехал с Аль-Мирной, похоже, тоже не испытывает особого уважения к нашим обычаям. Быть может, с его точки зрения, это мы – дикари.

– Ты придаешь слишком большое значение его словам. Орден принадлежит Вере, и не таким, как он, судить о Вере. Хотя, должен признаться, мне любопытно, для чего владыка башни привел его поглазеть на нас.

– Думаю, он пришел не за этим. Подозреваю, у него какое-то дело к аспекту.

Каэнис пристально взглянул на Ваэлина.

– Дело? Да о чем они могут говорить между собой?

– Нельзя же оставаться совершенно глухим к миру за стенами, Каэнис. Владыка битв оставил свой пост, первый министр казнен. И вот теперь владыка цитадели явился на юг. Наверное, это что-нибудь да значит.

– В Королевстве всегда что-нибудь да происходило. Вот почему наша история так богата преданиями.

«Преданиями о войне», – подумал Ваэлин.

– Быть может, – продолжал Каэнис, – у Аль-Мирны были другие причины приехать сюда – личные причины.

– Например?

– Он сказал, они с владыкой битв были товарищами. Может быть, он желал лично посмотреть на твои успехи.

«Мой отец прислал его сюда, чтобы он посмотрел на меня? – удивился Ваэлин. – Зачем? Убедиться, что я еще жив? Посмотреть, сильно ли я вытянулся? Подсчитать, сколько на мне шрамов?» Он не без труда сдержал знакомую волну горечи, поднявшуюся в груди. «Зачем ненавидеть чужого человека? У меня нет отца, и ненавидеть мне некого».

Глава третья

На следующее утро всего двое мальчиков получили монеты: обоих сочли либо трусливыми, либо не проявившими должного умения в бою. Ваэлину казалось, что пролитая во время испытания кровь и сломанные кости не стоили подобного результата, но орден никогда не позволял себе усомниться в своих ритуалах: в конце концов, они были частью Веры. Норта оправился быстро, Дентос тоже, а вот глубокому шраму у Баркуса на спине, похоже, предстояло остаться при нем на всю жизнь.

По мере того, как крепчали зимние морозы, их обучение становилось все более специализированным. Уроки фехтования у мастера Соллиса становились все сложнее, и, кроме того, их теперь учили сражаться с алебардой в плотном строю. Их учили ходить строем и совершать перестроения, они отрабатывали множество команд, превращающих группу отдельных бойцов в слаженный боевой отряд. Обучиться этому было непросто, и немало мальчиков отведали розги за то, что путали право и лево или постоянно сбивались с ноги. Потребовалось несколько месяцев тяжелого труда для того, чтобы они наконец начали улавливать суть того, чему их учат, и еще пара месяцев, прежде чем их усилия вроде бы удовлетворили мастеров. И все это время они продолжали заниматься верховой ездой, по большей части по вечерам, в убывающих сумерках. Они подыскали себе свой собственный ипподром: четыре мили по тропе вдоль реки, и назад вокруг внешней стены. Там по пути было достаточно препятствий и неровностей, чтобы выполнить жесткие требования мастера Ренсиаля. Именно во время одного из таких вечерних заездов Ваэлин и познакомился с девочкой.

Он неправильно зашел на прыжок через ствол поваленной березы, и Плюй, со свойственным ему норовом, вздыбился и сбросил его на жесткую мерзлую землю. Ваэлин услышал, как товарищи смеются над ним, уносясь вперед.

– Ах ты, мерзкая кляча! – негодовал Ваэлин, поднимаясь на ноги и потирая ушибленный бок. – Ты только и годишься, что на колбасу!

Плюй презрительно ощерился, порыл копытом землю, потом трусцой отбежал в сторону и принялся щипать какие-то совершенно несъедобные кусты. Во время одного из своих недолгих просветлений мастер Ренсиаль предупреждал их, чтобы они не приписывали человеческих чувств животному, у которого и мозгов-то всего с детский кулачок.

– Лошади заботятся исключительно о других лошадях, – говорил Ренсиаль. – Мы ничего не знаем о том, что их тревожит и печалит, точно так же, как и они ничего не знают о человеческих мыслях.

Глядя на то, как Плюй старательно поворачивается к нему задом, Ваэлин задался вопросом, прав ли был мастер. Быть может, его лошадь все же обладает необычной способностью демонстрировать чисто человеческое равнодушие?

– Твоя лошадка тебя не очень-то любит.

Он поспешно нашел ее взглядом – рука сама потянулась к оружию. Девочке было лет десять. Она была закутана в меха от холода, бледное личико смотрело на него снизу вверх с нескрываемым любопытством. Она появилась из-за раскидистого дуба. Руки в варежках сжимали букетик бледно-желтых цветочков, в которых Ваэлин узнал зимоцветы. Их много росло в окрестных лесах, и городские иногда приходили их собирать. Зачем – он понять не мог: мастер Хутрил говорил, что в пищу они не годятся, и как лекарство тоже.

– Думаю, он предпочел бы вернуться к себе на равнины, – ответил Ваэлин, подошел к поваленной березе и сел, чтобы поправить перевязь.

К его изумлению, девочка подошла и села рядом.

– Меня зовут Алорнис, – сказала она. – А ты – Ваэлин Аль-Сорна.

– Ну да.

Ваэлин успел привыкнуть, что после летней ярмарки его узнают, пялятся на него и тычут пальцами каждый раз, как он оказывается поблизости от города.

– Маменька говорила, чтобы я с тобой не разговаривала, – продолжала Алорнис.

– Да ну? Почему это?

– Не знаю. Наверно, папеньке это не понравится.

– Тогда, может, лучше не надо?

– Ну я же не всегда делаю, как мне говорят. Я девочка непослушная. Я вообще не такая, как положено девочке.

Ваэлин невольно улыбнулся.

– Отчего же?

– Ну, я не люблю шить, не люблю кукол и делаю всякое, что мне не положено, картинки рисую, которые мне не положено рисовать, и соображаю лучше мальчишек, а они от этого чувствуют себя глупыми.

Ваэлин хотел было рассмеяться, но заметил, как серьезно она это говорит. Девочка как будто изучала его, ее глаза так и бегали, разглядывая его лицо. Наверное, он почувствовал бы себя неловко, но почему-то это было очень приятно.

– Зимоцветы, – сказал он, кивнув на цветы. – А зимоцветы тебе собирать положено?

– О да! Я собираюсь их нарисовать и написать, что это за цветы. У меня дома толстая книга с цветами, я их все сама нарисовала. А папенька меня научил, как они называются. Он очень хорошо разбирается в цветах и растениях. А ты в цветах и растениях разбираешься?

– Немного. Я знаю, какие из них ядовитые и какие полезные, какие можно есть и использовать как лекарство.

Она нахмурилась, глядя на букетик в своих варежках.

– А эти есть можно?

Ваэлин покачал головой.

– Нет, и лечить ими нельзя. На самом деле совершенно бесполезные цветы.

– Это же часть природной красоты! – сказала она, и на ее гладком лобике появилась небольшая морщинка. – Значит, не такие уж они бесполезные.

На этот раз Ваэлин рассмеялся, просто не мог удержаться.

– Что ж, это верно!

Он огляделся по сторонам в поисках родителей девочки.

– Ты ведь не одна здесь?

– Маменька тут неподалеку. А я спряталась за дубом, чтобы посмотреть, как ты поедешь мимо. Ты так смешно свалился!

Ваэлин оглянулся на Плюя – тот демонстративно отвернул голову.

– Мой конь тоже так считает.

– А как его зовут?

– Плюй.

– Какое некрасивое имя!

– Он и сам не красавец. Хотя моя собака еще страшнее него.

– Да, про собаку твою я слышала. Она ростом с лошадь, ты приручил ее после того, как сражался с ней день и ночь напролет во время испытания глушью. Я и другие истории про тебя слышала. Я их все записала, но эту книгу мне от маменьки с папенькой приходится прятать. Я слышала, что ты в одиночку одолел десятерых и что тебя уже избрали следующим аспектом Шестого ордена.

«Десятерых? – удивился Ваэлин. – В последний раз было семеро… Глядишь, к тому времени, как мне стукнет тридцать, их будет целая сотня!»

– Их было четверо, – сказал он девочке, – и я был не один. А следующего аспекта избирают только после того, как предыдущий умрет или отречется от должности. И пес мой совсем не с лошадь, и я вовсе не сражался с ним день и ночь напролет. Если бы мне пришлось сражаться с ним хотя бы пять минут, я бы проиграл.

– У-у… – девочка заметно приуныла. – Значит, мне придется переписывать все заново…

– Ну извини.

Она слегка пожала плечиками.

– Когда я была маленькая, маменька говорила, что ты приедешь к нам и будешь мне братом, но ты так и не приехал. Папенька очень расстроился.

На него накатила такая волна растерянности, что голова пошла кругом. На миг Ваэлину показалось, будто мир вокруг поплыл, земля заходила ходуном, грозя опрокинуть его.

– Что-что?

– Алорнис!!!

Через лес к ним торопилась женщина, красивая женщина с курчавыми черными волосами, в простом шерстяном плаще.

– Алорнис, иди сюда!

Девочка недовольно надулась.

– Ну вот, сейчас она меня заберет!

– Прошу прощения, брат, – запыхавшись, сказала женщина, когда подошла вплотную. Она ухватила девочку за руку и притянула ее к себе. Несмотря на то что женщина была явно взволнована, Ваэлин обратил внимание, как ласково она обращается с девочкой, как заботливо она обняла ее обеими руками. – Моя дочь чрезмерно любопытна. Надеюсь, она не слишком вас утомила.

– Так ее зовут Алорнис? – переспросил Ваэлин. Растерянность сменилась ледяным оцепенением.

Руки женщины крепче обняли девочку.

– Да.

– А вас, сударыня?

– Хилла, – она заставила себя улыбнуться. – Хилла Джастил.

Это имя ему ничего не говорило. «Я не знаю эту женщину». Он видел в выражении ее лица что-то еще, кроме тревоги за дочь. «Она меня узнала. Она знает меня в лицо». Ваэлин перевел взгляд на девочку, пристально вглядываясь в ее черты. «Хорошенькая, вся в маму, мамин подбородок, мамин нос… глаза другие. Черные глаза». Понимание налетело ледяным вихрем, развеяло оцепенение, сменив его чем-то холодным и колючим.

– Сколько тебе лет, Алорнис?

– Десять лет восемь месяцев, – незамедлительно ответила девочка.

– Значит, почти одиннадцать… Мне было одиннадцать лет, когда отец привез меня сюда.

Он обнаружил, что руки у девочки пусты, и увидел, что она обронила цветы.

– Я всегда хотел знать, почему он это сделал.

Он наклонился, подобрал зимоцветы, стараясь не поломать стебельки, и, шагнув вперед, присел перед Алорнис на корточки.

– Смотри, не забудь!

Он улыбнулся девочке, и она улыбнулась в ответ. Ваэлин постарался как можно лучше запечатлеть в памяти ее лицо.

– Брат… – начала было Хилла.

– Вам не стоит тут оставаться.

Мальчик выпрямился, подошел к Плюю и крепко ухватил его под уздцы. Конь явно почувствовал настроение Ваэлина и безропотно позволил ему сесть в седло.

– В этих лесах зимой бывает опасно. Впредь собирайте цветы где-нибудь в другом месте.

Он видел, что Хилла прижала к себе дочку, пытаясь одолеть свой страх. Наконец женщина сказала:

– Спасибо, брат. Мы постараемся.

Он позволил себе бросить еще один взгляд на Алорнис и пустил Плюя в галоп. На этот раз он без заминки перемахнул через бревно, и они с Плюем исчезли в лесу, оставив позади девочку и ее мать.

«Я всегда хотел знать, почему он это сделал… Теперь знаю».

* * *

Шли месяцы. Зимние морозы сменились весенней капелью. Ваэлин старался не болтать лишнего. Он тренировался, он наблюдал за подрастающими щенками Меченого, он выслушивал радостную болтовню Френтиса о том, как ему живется в ордене, ездил на своем норовистом жеребце и почти все время молчал. Этот холод, эта цепенящая пустота, оставшаяся после встречи с Алорнис, не покидали его. Ее лицо стояло перед мысленным взором Ваэлина: ее черты, ее черные глаза. «Десять лет восемь месяцев…» Его матушка умерла чуть меньше пяти лет тому назад. «Десять лет восемь месяцев».

Каэнис пытался его разговорить, расшевелить его одной из своих историй: повестью о битве в лесу Урлиш, где войска Ренфаэля и Азраэля сутки напролет бились в кровавой схватке. Это было еще до создания Королевства, когда Янус был еще не королем, а всего лишь лордом, когда Четыре Фьефа были еще раздроблены и дрались друг с другом, точно коты в мешке. Но Янус объединил их мудрым словом, острым мечом и силой своей Веры. Потому Шестой орден и участвовал в той битве: ради Королевства, которым станет править король, для которого Вера будет превыше всего. Именно атака Шестого ордена смяла строй ренфаэльцев и принесла победу Азраэлю. Ваэлин слушал без комментариев. Эту историю он уже слышал.

– …И когда Тероса, владыку Ренфаэля, привели к королю раненным и закованным в цепи, он пренебрежительно сплюнул и потребовал, чтобы его казнили, ибо это лучше, чем преклонить колени перед щенком-выскочкой. Король Янус удивил всех, разразившись хохотом. «Я не требую от тебя преклонять колени, брат мой! – отвечал он. – И умирать я от тебя не требую. Мало пользы принесешь ты Королевству, если умрешь». На это владыка Терос ответил…

– «Твое Королевство – мечта безумца!» – перебил Ваэлин. – Король же снова расхохотался, и спорили они так еще сутки напролет, пока наконец спор не превратился в обсуждение. И в конце концов владыка Терос узрел мудрость королевских намерений. И с тех пор сделался он самым преданным вассалом короля.

Лицо у Каэниса вытянулось.

– Так я тебе все это уже рассказывал…

– Пару раз, не больше.

Они стояли недалеко от реки и смотрели, как Френтис и его товарищи-новички играют со щенками Меченого. Сука родила шестерых, четырех кобельков и двух сучек. Они выглядели безобидными комочками сырого меха, когда она вылизывала их на полу конуры. Щенки быстро росли: они уже сейчас были в половину роста обычной собаки, хотя резвились и спотыкались о собственные лапы они совсем как любые другие щенки. Френтису разрешили дать им имена, но его выбор оказался несколько примитивным.

– Кусай! – кричал он, размахивая палочкой, своему любимому щенку, самому крупному из всех. – Сюда, малыш!

– В чем дело, брат? – спросил у Ваэлина Каэнис. – Отчего ты все время молчишь?

Ваэлин смотрел, как Кусай сбил Френтиса с ног и принялся вылизывать ему лицо. Мальчишка радостно хихикал.

– Ему тут хорошо, – заметил Ваэлин.

– Жизнь в ордене и в самом деле пошла ему на пользу, – согласился Каэнис. – Похоже, он подрос на добрый фут с тех пор, как пришел сюда. И он быстро все схватывает. У мастеров он на хорошем счету: ему никогда не приходится ничего повторять дважды. По-моему, его еще даже ни разу не высекли.

– Интересно, как же ему жилось до сих пор, что здесь ему хорошо?

Ваэлин обернулся к Каэнису.

– Он сам захотел прийти сюда. В отличие от всех нас. Он так выбрал. Его не втолкнул в ворота не любящий его отец.

Каэнис подошел ближе и понизил голос.

– Твой отец хотел, чтобы ты вернулся, Ваэлин. Помни об этом. Ты, как и Френтис, сам выбрал остаться здесь.

«Десять лет восемь месяцев… Маменька говорила, что ты приедешь к нам и будешь мне братом… но ты так и не приехал…»

– Зачем? Зачем он хотел, чтобы я вернулся?

– Жалел о содеянном? Чувствовал себя виноватым? Зачем вообще люди что-то делают?

– Аспект как-то раз сказал мне, что мое присутствие здесь демонстрирует преданность моего отца Вере и Королевству. Если он поссорился с королем, возможно, забрав меня, он продемонстрировал бы обратное.

Каэнис помрачнел.

– Как плохо ты о нем думаешь, брат! Нас, конечно, учили оставить свои семьи в прошлом, и все же дурное это дело, когда сын ненавидит отца.

«Десять лет восемь месяцев…»

– Чтобы ненавидеть человека, его надо знать.

Глава четвертая

Начало лета принесло с собой традиционный недельный обмен братьями и сестрами с другими орденами. Выбирать орден, куда ты хочешь отправиться, можно было самим. Мальчики из Шестого ордена обычно менялись местами с братьями из Четвертого ордена, с которым им теснее всего придется сотрудничать после посвящения. Но Ваэлин вместо этого выбрал Пятый.

– Пятый орден? – нахмурился мастер Соллис. – Орден Тела. Орден целителей. Ты действительно хочешь туда?

– Да, мастер.

– Да чему ты вообще можешь там научиться? А главное, что ты сможешь им предложить?

Он похлопал розгой руку Ваэлина, испещренную шрамами, полученными на тренировках, и следами от расплавленного металла, заработанными в кузнице мастера Джестина.

– Эти руки – не для целительства!

– У меня на то свои причины, мастер.

Ваэлин понимал, что нарывается на порку, но такие вещи его уже давно не пугали.

Мастер Соллис крякнул и зашагал дальше вдоль строя.

– А ты, Низа? Тоже хочешь присоединиться к своему брату, пойти утирать лобики болящим и страждущим?

– Я предпочел бы Третий орден, мастер.

Соллис смерил его пристальным взглядом.

– Писаки и книжники…

Он грустно покачал головой.

Баркус с Дентосом выбрали самый надежный вариант: Четвертый орден, в то время как Норта с нескрываемым удовольствием попросился во Второй.

– Орден Созерцания и Просветления, – бесцветно произнес Соллис. – Тебе хочется провести неделю в ордене Созерцания и Просветления?

– Я чувствую, что моей душе пойдет на пользу время, проведенное в медитации над великими таинствами, мастер, – ответил Норта, демонстрируя ровные зубы в серьезной-пресерьезной улыбке. Ваэлину впервые за несколько месяцев захотелось расхохотаться.

– Ты хочешь сказать, что хочешь провести неделю, сидя на жопе ровно, – сказал Соллис.

– Да, мастер, медитация обычно осуществляется в сидячем положении.

Ваэлин расхохотался – просто не сумел удержаться. Три часа спустя, наматывая сороковой круг по периметру тренировочного поля, он все еще хихикал.

* * *

– Брат Ваэлин?

Встретивший его у ворот человек в сером плаще был стар, тощ и лыс, но Ваэлина поразили его зубы: жемчужно-белые и безукоризненно ровные, совсем как у Норты. Старый брат был во дворе один, он протирал шваброй темно-коричневое пятно на булыжной мостовой.

– Мне нужно доложить о себе аспекту, – сказал Ваэлин.

– Да-да, нас предупредили, что ты придешь.

Старый брат поднял щеколду на калитке и распахнул ее.

– Нечасто братья из Шестого приходят учиться у нас!

– Вы тут одни, брат? – спросил Ваэлин, входя в калитку. – Я предполагаю, что в таком месте, как тут, охрана нужна непременно.

В отличие от Шестого, Дом Пятого ордена был расположен в стенах столицы: большое крестообразное здание вздымалось над трущобами южных кварталов, и его беленые стены сияли маяком среди тусклой массы теснящихся друг к другу, скверно построенных домишек, которыми изобиловали окрестности порта. Ваэлин никогда прежде не бывал в южных кварталах, но быстро понял, почему люди, у которых есть что красть, стараются сюда не заглядывать. В замысловатой паутине темных проулков и заваленных отходами улочек была масса возможностей устроить засаду. Ваэлин аккуратно пробирался по грязи, не желая явиться в Пятый орден в грязных сапогах, перешагивал через скорчившиеся фигуры пьянчуг, отсыпающихся после вчерашнего грога, и не обращал внимания на нечленораздельные возгласы тех, кто то ли перепил, то ли не допил. Там и сям вялые шлюхи провожали его равнодушным взглядом, но предлагать свои услуги не пытались: у орденских мальчишек денег все равно нет.

– Ой, да нас тут никто не беспокоит, – ответил старик. Затворяя калитку, Ваэлин обнаружил, что на ней и замка-то нет. – Я эти ворота уже больше десяти лет караулю, ни одного случая не припомню.

– А зачем же вы тогда караулите?

Старый брат посмотрел на него с удивлением.

– Это же орден целителей, брат. Люди приходят сюда за помощью. Должен же их кто-то встретить!

– А-а! – сказал Ваэлин. – Ну да, конечно.

– Но все-таки моя старушка Бесс всегда при мне.

Старик зашел в кирпичный домик, служивший ему сторожкой, и вынес большую дубовую палицу.

– Просто на всякий случай.

Он вручил дубину Ваэлину, явно рассчитывая услышать мнение знатока.

– Ну…

Ваэлин взвесил дубину на руке, помахал ею и вернул старику.

– Это доброе оружие, брат.

Старику это, похоже, польстило.

– Я ее сам вырезал, когда аспект поручил мне караулить ворота! А то руки-то у меня сделались чересчур неловкими, чтобы вправлять кости или зашивать раны, видишь, какое дело?

Он повернулся и быстро зашагал к Дому.

– Идем, идем, отведу тебя к аспекту.

– А вы тут много времени провели, да? – спросил Ваэлин, шагая следом.

– Да нет, всего лет пять, не считая обучения, конечно. Большую часть своего служения я провел в южных портах. Надо тебе сказать, что нет такой заразы на этом свете, которую не сумел бы подцепить моряк.

Вместо того чтобы провести Ваэлина к большим дверям напротив, старый брат обогнул здание и вошел туда с черного хода. За дверью оказался длинный коридор с голыми стенами. Там сильно пахло чем-то едким и одновременно чем-то сладким.

– Уксус и лаванда, – пояснил старик, видя, как Ваэлин морщит нос. – Изгоняет дурные испарения.

Он провел Ваэлина мимо многочисленных комнат, где, похоже, ничего не было, кроме пустых коек, и привел в круглое помещение, от пола до потолка облицованное белой кафельной плиткой. На столе в центре помещения лежал обнаженный извивающийся молодой человек. Двое крепких братьев в серых плащах удерживали его, в то время как аспект Элера Аль-Менда изучала неумело перевязанную рану у него на животе. Кричать человеку не давал кожаный ремень, которым был стянут его рот. По периметру комнаты возвышались ступенчатые ряды скамей, на которых сидели разновозрастные братья и сестры в серых одеяниях, наблюдающие за происходящим. Когда вошел Ваэлин, по залу прошло движение – все обернулись посмотреть на него.

– Аспект! – окликнул старик, повысив голос – в зале оказалось неимоверно гулкое эхо. – Брат Ваэлин Аль-Сорна из Шестого ордена!

Аспект Элера подняла голову от раны молодого человека. Она улыбнулась. На лбу у нее красовалось пятно свежей крови.

– О, Ваэлин, как ты вырос!

– Аспект, – Ваэлин ответил официальным поклоном, – я прибыл в ваше распоряжение.

Молодой человек на столе выгнулся дугой, из-под кляпа пробился жалобный стон.

– Я сейчас как раз имею дело со случаем, не терпящим отлагательства, – объяснила аспект Элера, беря со стоящего рядом столика ножницы и принимаясь срезать с раны грязные бинты. – Этот человек получил удар ножом в живот сегодня под утро. Видимо, ввязался в спор из-за благосклонности какой-нибудь юной дамы. Учитывая, какое количество эля и красноцвета было у него в крови на тот момент, больше мы ему дать не могли: это бы его убило. Так что нам приходится работать, невзирая на его мучения.

Она отложила ножницы и протянула руку. Молодая сестра в сером одеянии вложила ей в ладонь инструмент с длинным лезвием.

– Вдобавок ко всем прочим его несчастьям, – продолжала аспект Элера, – кончик лезвия обломился и остался у него в животе, и теперь его необходимо извлечь.

Она обвела взглядом слушателей, сидящих на скамьях.

– Кто-нибудь может мне сказать почему?

Большинство слушателей подняли руки, и аспект кивнула седоволосому мужчине в первом ряду.

– Да, брат Иннис?

– Из-за заражения, аспект, – ответил мужчина. – Сломанное лезвие может отравить рану и вызвать воспаление. Кроме того, оно могло застрять поблизости от кровеносного сосуда или какого-нибудь органа.

– Отлично, брат. Итак, нам необходимо прозондировать рану.

Она наклонилась над молодым человеком, левой рукой развела края раны, а правой ввела зонд. Молодой человек заорал так, что кляп вылетел у него изо рта, и аудитория заполнилась воплями. Аспект Элера слегка отстранилась и посмотрела на двух крепких братьев, которые удерживали молодого человека на столе.

– Держите его крепче, братья!

Молодой человек принялся бешено вырываться. Ему удалось высвободить одну руку, он колотился головой о стол и яростно брыкался, едва не задевая аспекта. Она была вынуждена отступить на несколько шагов.

Ваэлин подступил к столу, зажал молодому человеку рот ладонью, придавил его голову к столу и склонился над ним, глядя ему в глаза.

– Боль, – сказал он, удерживая взгляд парня, – боль – это пламя.

Глаза у парня наполнились страхом при виде нависающего над ним Ваэлина.

– Сосредоточься. Боль – это пламя внутри твоего разума. Видишь ее? Видишь?!

Парень жарко дышал в ладонь Ваэлину, но вырываться перестал.

– Пламя становится слабее. Оно опадает. Оно горит ярко, но оно маленькое. Видишь его? – Ваэлин наклонился ближе. – Видишь?

Молодой человек чуть заметно кивнул.

– Сосредоточься на нем, – сказал ему Ваэлин. – Не давай ему разгораться.

И он продолжал держать парня, разговаривал с ним, глядя ему в глаза, пока аспект Элера работала над его раной. Парень скулил, взгляд его норовил убежать прочь, но Ваэлин заставлял его вернуться, пока не услышал тупой лязг металла, упавшего в тазик, и аспект Элера не сказала:

– Сестра Шерин, иглу и кетгут, пожалуйста.

* * *

– Мастер Соллис хорошо вас учит.

Они были в комнате аспекта Элеры. Комната была еще больше забита книгами и бумагами, чем у аспекта Арлина. Но, в то время как комната аспекта Шестого ордена выглядела так, будто там царит хаос, тут все было тщательно организовано и безупречно чисто. Стены увешаны налезающими друг на друга диаграммами и рисунками, графиками, почти непристойными изображениями тел, лишенных кожи или мышц. Ваэлин поймал себя на том, что поневоле пялится на картинку на стене над столом: человека с раскинутыми конечностями, взрезанного от паха до горла. Края разреза были разведены в стороны, обнажая органы, каждый из которых был изображен чрезвычайно отчетливо.

– Простите, аспект? – переспросил он, отводя взгляд.

– Та техника контроля над болью, которую ты использовал, – объяснила аспект. – Соллис всегда был самым способным из моих учеников.

– Учеников, аспект?

– Ну да. Мы вместе несли службу на северо-восточной границе, много лет тому назад. И в спокойные дни я обучала братьев из Шестого ордена техникам расслабления и контроля над болью. Просто так, чтобы убить время. Брат Соллис всегда слушал меня внимательнее всех.

«Они были знакомы, они служили вместе». Мысль о том, что они когда-то общались, выглядела невероятной, но аспекты не лгут.

– Я благодарен мастеру Соллису за его наставления, аспект.

Это казалось самым безопасным ответом.

Он снова бросил взгляд на картинку, и она посмотрела на нее через плечо.

– Примечательное произведение, тебе не кажется? Это подарок мастера Бенрила Лениаля из Третьего ордена. Он провел тут неделю, зарисовывая больных и свежих покойников. Он говорил, что хочет нарисовать картину, изображающую страдания души. Подготовительная работа для его фрески в память о «красной руке». Разумеется, мы с удовольствием предоставили ему доступ в наши корпуса, и, когда он закончил, свои наброски он подарил нашему ордену. Я использую их, чтобы посвящать начинающих братьев и сестер в тайны тела. Иллюстрациям к нашим старым книгам недостает точности и отчетливости.

Она снова обернулась к Ваэлину:

– Ты хорошо показал себя нынче утром. Я чувствую, что прочие братья и сестры многому научились на твоем примере. А вид крови тебя не тревожит? У тебя не кружится голова, ты не падаешь в обморок?

Что она, издевается?

– Я привычен к виду крови, аспект.

Ее взгляд на миг затуманился, потом она вновь расплылась в своей привычной улыбке.

– Я просто передать не могу, как радуется мое сердце. Ты вырос таким сильным, и притом душе твоей не чуждо сострадание. Но мне следует знать, зачем ты пришел сюда?

Врать он не мог – кому угодно, только не ей.

– Я думал, что вы дадите ответы на мои вопросы.

– Какие именно вопросы?

Ходить вокруг да около не имело смысла.

– Когда мой отец завел побочного ребенка? Почему меня отправили в Шестой орден? Почему наемные убийцы искали моей смерти во время испытания бегом?

Она прикрыла глаза. Лицо ее было бесстрастным, дышала она глубоко и ровно. Она простояла так несколько минут, Ваэлин уже начал сомневаться, что она снова заговорит. Но потом увидел одинокую слезу, ползущую у нее по щеке. «Техника контроля над болью…» – подумал он.

Она открыла глаза, встретилась с ним взглядом.

– К сожалению, я не могу ответить на твои вопросы, Ваэлин. Но будь уверен, что твое служение мы примем с благодарностью. Я считаю, что ты многому сумеешь научиться. Ступай в западное крыло, к сестре Шерин.

* * *

Сестра Шерин была та самая молодая женщина, которая ассистировала аспекту в выложенной плиткой аудитории. Когда Ваэлин ее нашел, она накладывала повязки на живот раненого в одной из палат западного крыла. Кожа у раненого имела нездоровый сероватый оттенок, тело блестело от пота, однако дыхание у него, похоже, выровнялось, и он, по-видимому, больше не страдал от боли.

– Он выживет? – спросил у нее Ваэлин.

– Думаю, да.

Сестра Шерин зафиксировала повязку зажимом и принялась мыть руки в тазике.

– Хотя служение в ордене приучает к мысли, что смерть зачастую опровергает наши ожидания. Возьмите это, – она кивнула на кучку окровавленной одежды, лежащую в углу. – Это надо постирать. Надо же ему будет во что-то одеться, когда он покинет больницу. Прачечная в южном крыле.

– Прачечная?

– Ну да.

Она смотрела на него с чуть заметной улыбкой. Ваэлин помимо собственной воли обратил внимание на ее внешность. Сестра Шерин была стройная, темные кудри собраны в хвост на затылке, лицо по-девичьи миловидное, но в глазах стояло нечто, говорящее о богатом не по годам жизненном опыте. Ее губы отчетливо выговорили:

– Прачечная.

Ваэлину было не по себе от ее присутствия, его слишком сильно занимал изгиб ее скул и форма ее губ, блеск ее глаз, удовольствие от разговора с нею. Он поспешно собрал одежду и отправился разыскивать прачечную. Ваэлин с облегчением обнаружил, что самому ему это стирать не придется, и, после прохладного приема, оказанного сестрой Шерин, был несколько ошеломлен бурным приветствием братьев и сестер, что находились в заполненной паром прачечной.

– Брат Ваэлин! – пророкотал огромный человек, похожий на медведя, с волосатой грудью, покрытой капельками пота. Он хлопнул Ваэлина по спине – будто молотом огрел. – Десять лет жду, когда же кто-нибудь из братьев Шестого ордена пожалует к нам сюда, и вот наконец один из них явился, да не кто-нибудь, а самый знаменитый из их сынов!

– Я очень рад, что пришел сюда, брат, – заверил его Ваэлин. – Мне бы вот одежду постирать…

– Об чем речь!

Одежду тотчас вырвали у него из рук и швырнули в одну из огромных каменных ванн, над которыми трудились прачки.

– Сейчас сделаем! Иди сюда, давай знакомиться со всеми.

Медведь оказался не простым братом, а мастером. Звали его Гарин, и когда он не дежурил в прачечной, то обучал послушников всяким подробностям насчет костей.

– Костей, мастер?

– Да, мой мальчик. Как они устроены, как они работают, как они соединяются вместе. И как их чинить. Я на своем веку столько вывихнутых рук вправил, что уже и счет им потерял. Тут весь секрет – в запястье. Я тебя научу, если только руку тебе не сломаю.

Он расхохотался, и его хохот без труда заполнил просторную прачечную.

Остальные братья и сестры столпились вокруг, приветствуя Ваэлина, на него сыпались многочисленные имена, вокруг мелькали лица, и все они были как-то подозрительно рады его видеть и при этом осыпали его градом вопросов.

– А скажи, брат, – спросил один из братьев, худой человек по имени Курлис, – правда ли, что мечи ваши делаются из звездного серебра?

– Это легенда, брат, – сказал ему Ваэлин, вовремя спохватившись, что тайну мастера Джестина следует хранить. – Наши мечи очень хорошей работы, но они из обычной стали.

– А вас что, правда заставляют жить в глуши? – спросила молодая сестричка, пухлая девушка по имени Хенна.

– Всего десять дней. Это одно из наших испытаний.

– А вас выгоняют, если вы не выдержите испытания, да?

– Если останешься в живых – то да, выгоняют.

Это сказала сестра Шерин, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди.

– Ведь я права, да, брат? Многие из ваших братьев умирают во время испытаний? Мальчишки всего одиннадцати лет от роду?

– Суровая жизнь требует сурового учения, – ответил Ваэлин. – Наши испытания готовят нас к роли защитников Веры и Королевства.

Она вскинула бровь.

– Что ж, если мастеру Гарину вы здесь больше не нужны, нам нужно помыть пол в учебном классе.

И Ваэлин вымыл пол в учебном классе. Потом он вымыл полы во всех палатах западного крыла. Когда он управился, Шерин усадила его кипятить смесь чистого спирта с водой и промывать в ней инструменты, которые аспект использовала, оперируя рану того молодого человека. Шерин объяснила ему, что это убивает заразу. Оставшуюся часть дня Ваэлин провел в подобных же занятиях, отчищая, моя и протирая. Руки у него были жесткие, но вскоре он обнаружил, что от этой работы они начали шелушиться, и кожа покраснела от мыла и горячей воды к тому времени, как сестра Шерин сказала, что он может идти ужинать.

– А когда меня будут учить целительству? – спросил Ваэлин. Она находилась в учебном классе и раскладывала разнообразные инструменты на белой салфетке. Ваэлин потратил добрых два часа на то, чтобы как следует их начистить, и теперь они ярко блестели в свете, падающем в окно.

– Учить вас ничему не будут, – ответила она, не поднимая глаз. – Вы будете работать. А если я сочту, что вы не будете мешать, я позволю вам понаблюдать, когда я буду кого-нибудь лечить.

В голове у Ваэлина возникло сразу несколько ответов. Некоторые были едкие, некоторые остроумные, но любой из них заставил бы его выглядеть капризным ребенком.

– Как вам угодно, сестра. В котором часу я вам понадоблюсь?

– Мы беремся за работу в пятом часу.

Она демонстративно принюхалась.

– Но прежде, чем взяться за работу, вам следует хорошенько вымыться. Заодно это поможет вам избавиться от вашего естественного запаха, довольно ядреного, надо заметить. У вас в Шестом ордене, что, вообще не моются?

– Мы каждые три дня плаваем в реке. Она очень холодная, даже летом.

Шерин ничего не сказала и уложила на салфетку странный предмет: две параллельных лопасти, соединенных винтом.

– А это что? – спросил Ваэлин.

– Реберный расширитель. Он помогает добраться до сердца.

– До сердца?!

– Иногда, если сердце остановилось, его можно заставить биться снова с помощью осторожного массажа.

Он посмотрел на ее руки, на тонкие пальцы, совершающие точные, выверенные движения.

– И вы это умеете?

Она покачала головой.

– До подобного искусства мне еще расти и расти. Наша аспект это умеет, она почти все умеет.

– Когда-нибудь она и вас научит.

Она посмотрела на него опасливо.

– Ступайте есть, брат.

– А вы не пойдете?

– Я ем позже остальных. У меня еще есть работа здесь.

– Тогда и я останусь. Мы можем поесть вместе.

Она даже почти не остановилась, протирая стальной лоток.

– Нет, спасибо, я предпочитаю есть в одиночестве.

Он вовремя сдержал разочарованный вздох.

– Как вам угодно.

* * *

За ужином его снова забрасывали вопросами. Это назойливое любопытство едва не заставило его подумать о том, что лучше уж сестра Шерин с ее равнодушием. Мастера Пятого ордена ели вместе с учениками, так что Ваэлин уселся рядом с мастером Гарином, вместе с группой начинающих братьев и сестер. Его удивило, что все послушники разного возраста: младшим было не больше четырнадцати, но попадались и люди за пятьдесят.

– В наш орден люди часто приходят уже в возрасте, – объяснял мастер Гарин. – Я и сам сюда вступил только в тридцать два года. А до того был в королевской страже, тридцатый пехотный полк, Кровавые Медведи. Да ты про них, небось, слышал.

– Их репутация делает им честь, мастер, – соврал Ваэлин, отродясь не слыхавший про такой полк. – А сестра Шерин здесь давно?

– Она-то тут с малых лет. Поначалу на кухне прислуживала. А учиться начала, только когда ей четырнадцать стукнуло. Моложе четырнадцати сюда не принимают. У вас-то в ордене не так, верно?

– Это всего лишь одно из многочисленных отличий, мастер.

Гарин расхохотался от души и откусил большой кусок куриной ноги. Кормили в Пятом ордене примерно так же, как и в Шестом, только меньше. Ваэлин несколько смутился, когда начал, как привык, стремительно поглощать огромные количества пищи и привлек этим насмешливые взгляды соседей по столу.

– У нас, в Шестом, есть надо быстро, – объяснил он. – А то, если станешь тянуть, ничего и не останется.

– А я слышала, что вас там голодом морят в наказание, – сказала сестра Хенна, толстушка, которую он видел в прачечной. Она задавала больше вопросов, чем другие, и каждый раз, как Ваэлин поднимал глаза, он обнаруживал, что она на него смотрит.

– У наших мастеров есть более практичные методы наказания, чем морить голодом, сестра, – ответил ей Ваэлин.

– Это когда вас заставляют биться насмерть? – спросил худой Иннис. Вопрос был задан с таким искренним любопытством, что Ваэлин даже обидеться не сумел.

– Испытание мечом бывает на седьмой год пребывания в ордене. Это наше последнее испытание.

– И вас правда заставляют сражаться друг с дружкой насмерть? – ужаснулась сестра Хенна.

Ваэлин покачал головой.

– Нам предстоит сразиться с тремя преступниками, приговоренными к смерти. Убийцами, разбойниками и так далее. Если они нас одолеют, их сочтут оправданными, ибо Ушедшие не хотят принимать их Вовне. А если мы одолеем их, нас сочтут достойными носить меч на службе ордену.

– Грубо, но просто, – заметил мастер Гарин, громко рыгнул и погладил себя по животу. – Обычаи Шестого ордена могут казаться нам суровыми, дети мои, но не забывайте, что они обороняют нашу Веру от тех, кто стремится ее уничтожить. В былые времена они сражались, чтобы защитить нас. Если бы не они, мы не могли бы дарить Верным уход и исцеление. Подумайте об этом.

Сидящие за столом закивали, и разговор на время перешел на другие темы. Интересы Пятого ордена вращались в основном вокруг бинтов, лекарственных трав, различных заболеваний и бесконечно популярной темы нагноений. Ваэлин задался вопросом, не должен ли он был взволноваться, обсуждая испытание мечом, но обнаружил, что не испытывает иичего, кроме легкого беспокойства. О грядущем испытании он знал с первых дней пребывания в ордене – все они о нем знали, это было ежегодное событие, поглазеть на которое собиралась значительная часть городского населения, и, хотя послушникам ордена запрещалось на нем присутствовать, он был наслышан о длительных поединках и о злосчастных братьях, которым недостало мастерства на то, чтобы выдержать последнее испытание. Однако по сравнению с тем, что ему уже довелось пережить, это казалось не более чем одной из многих опасностей, которые ждут впереди. Быть может, в этом и был смысл испытаний: сделать братьев неуязвимыми для опасностей, заставить принять страх как неотъемлемую часть своей жизни.

– А у вас есть испытания? – спросил он у мастера Гарина.

– Нет, мой мальчик. Тут испытаний нет. Послушники живут в Доме ордена в течение пяти лет, за это время их обучают нужным навыкам. Многие уходят, или их просят уйти, но те, кто останется, научатся лечить людей и будут приставлены к делу в меру своих способностей. Вот я, например, провел двадцать лет в столице Кумбраэля, заботясь о нуждах тамошней небольшой общины Верных. Тяжко это, брат: жить среди тех, кто отрицает Веру!

– Королевский указ гласит, что кумбраэльцы – наши братья по Королевству, до тех пор пока они не выносят своих верований за пределы своего фьефа.

– Ха! – бросил мастер Гарин. – Может, Кумбраэль и загнали в Королевство королевским мечом, но он по-прежнему стремится проповедовать свои ереси. Ко мне не раз и не два подходили их клирики-богопоклонники, которые стремились обратить меня в свою веру. Кумбраэль и теперь рассылает их за границу фьефа, ища где распространить свою ересь среди Верных. Боюсь, что в грядущие годы вашему и нашему ордену достанется немало работы в Кумбраэле.

Он грустно покачал головой.

– Это очень жаль: война всегда ужасна.

Ваэлину дали келью в южном крыле. В келье ничего не было, кроме кровати и одного-единственного стула. Он быстро разделся и юркнул в постель, наслаждаясь непривычным, но роскошным ощущением прикосновения свежего, чистого белья. Однако, невзирая на комфорт, Ваэлину не спалось: разговоры мастера Гарина о Кумбраэле встревожили его. «Война всегда ужасна». Однако в глазах мастера было нечто, говорящее о том, что в глубине души ему не терпится пойти войной на фьеф еретиков.

Кроме того, его беспокоила холодность сестры Шерин. Ей явно не хотелось иметь с ним дела – а Ваэлин обнаружил, что это чрезвычайно его огорчает, – и она не испытывала особого пиетета перед Шестым орденом – что его почему-то не огорчало совершенно. Он решил, что завтра все же постарается добиться ее расположения. Он будет делать все, что она попросит, ни о чем не спрашивая, ни на что не жалуясь. Ваэлин подозревал, что на меньшее она не согласится.

Однако сильнее всего ему мешало уснуть то, что аспект Элера отказалась ответить на его вопросы. Ваэлин был так уверен, что она даст ему все ответы, которых он столь жаждет, что возможность отказа даже не приходила ему в голову. «Она же знает! – думал он без тени сомнения. – Отчего же она мне не говорит?»

Он так и уснул с вопросами, крутящимися у него в голове. Но сон не принес ему ответов.

* * *

Он заставил себя подняться с постели на рассвете, вымылся с головы до ног в корыте во дворе и явился на работу задолго до наступления пятого часа. Шерин все равно пришла раньше.

– Принесите бинты из кладовой, – приказала она. – Скоро к воротам сойдутся люди, ищущие лечения.

Когда Ваэлин проходил мимо, она нахмурила брови.

– От вас пахнет… ну, чуть получше, и то хорошо.

Он улыбнулся напоказ, как делал это Норта.

– Благодарю, сестра.

Первым явился старик с негнущимися суставами, без конца рассказывающий о тех временах, когда он служил моряком. Сестра Шерин вежливо слушала его повествования, втирая бальзам ему в суставы. На прощание она дала банку снадобья ему с собой. Следующим пришел тощий молодой человек с трясущимися руками и красными глазами, который жаловался на сильные боли в животе. Сестра Шерин пощупала ему живот и пульс на запястье, задала несколько вопросов и сказала ему, что Пятый орден не снабжает наркоманов красноцветом.

– В задницу его себе засунь, сука орденская! – рявкнул на нее молодой человек.

– Попридержи язык! – воскликнул Ваэлин и шагнул вперед, намереваясь выкинуть его вон, но Шерин остановила его сердитым взглядом. Она бесстрастно слушала, как молодой человек не меньше минуты честил ее на все корки, опасливо поглядывая при этом на Ваэлина, а потом вылетел прочь, хлопнув дверью. Его брань разносилась по всему коридору.

– Я в защитниках не нуждаюсь, – сказала Шерин Ваэлину. – Ваш богатый опыт тут ни к чему.

– Прошу прощения, – ответил он, скрипнув зубами. Улыбнуться, как Норта, на этот раз не вышло.

К ним приходили люди любого возраста и вида: мужчины, женщины, матери с детьми, сестры с братьями, изрезанные, избитые или больные. Шерин как будто с первого взгляда инстинктивно понимала природу их страданий и трудилась без отдыха, не покладая рук. Она всех лечила одинаково заботливо и тщательно. Ваэлин смотрел, подавал бинты или лекарства, которые ему было велено, пытался чему-то учиться, но вместо этого не сводил глаз с Шерин. Его завораживало, как меняется у нее лицо за работой: суровость и отстраненность сменялись участием и добротой. Со своими подопечными она смеялась и шутила. Многих она явно хорошо знала. «Потому они к ней и ходят, – осознал он. – Ей не все равно».

Он тоже изо всех сил старался помогать: приносил, уносил, успокаивал тех, кому было страшно, неуклюже пытался утешать жен, сестер или детей, которые привели лечиться раненых. Большинству нужно было только дать лекарство или наложить несколько швов, некоторые, те, которых Шерин так хорошо знала, страдали хроническими заболеваниями, и времени на них уходило больше всего, потому что сестра подробно их обо всем расспрашивала, давала советы, выражала сочувствие. Дважды приносили тяжелораненых. Первым был мужчина с раздавленным животом, угодивший под телегу. Сестра Шерин пощупала пульс у него на шее и принялась ритмично давить ему на грудь, упираясь обоими кулаками в грудину.

– У него сердце остановилось, – объяснила она. И продолжала делать это, пока изо рта у человека не хлынула кровь. – Все, умер…

Она отступила от кушетки.

– Пригоните из кладовки каталку и отвезите его в морг. Морг в южном крыле. Да вытрите кровь у него с лица. Родным будет неприятно это видеть.

Ваэлину уже случалось видеть смерть, но все же он был поражен ее холодностью.

– Как, и все? Неужели вы больше ничего не можете сделать?

– У него по животу проехалась телега весом в полтонны. Его кишки превратились в кашу, а позвоночник – в пыль. Я тут ничего сделать не могу.

Второго тяжелораненого принесли королевские стражники – уже вечером. Это был крепкий мужик с арбалетным болтом в плече.

– Прошу прощения, сестрица, – извинился сержант, с помощью двух стражников взгромоздив свою ношу на стол. – Мы бы не стали отнимать у вас время на подобные пустяки, но, если у нас окажется еще один труп, нам здорово влетит от капитана.

Он с любопытством бросил взгляд на синее одеяние Ваэлина.

– Эй, брат, а ты, кажись, орденом ошибся!

– Брат Ваэлин прибыл к нам, чтобы учиться целительству, – сообщила сержанту сестра Шерин и склонилась над раненым, осматривая рану.

– С двадцати футов? – поинтересовалась она.

– Скорее, с тридцати! – один из стражников гордо хмыкнул, продемонстрировав свой арбалет. – Да еще на бегу!

– Ваэлин… – пробормотал сержант, пристально разглядывая юношу с головы до ног. – Аль-Сорна, верно?

– Да, это мое имя.

Трое стражников расхохотались. Это был неприятный смех. Ваэлин немедленно пожалел, что утром оставил меч у себя в келье.

– Тот маленький брат, что в одиночку положил десятерых Ястребов, – сказал стражник помладше. – А ты выше, чем рассказывали.

– Не десятерых, а… – начал было Ваэлин.

– Эх, жалко, я этого не видел! – перебил сержант. – Терпеть не могу этих чертовых Ястребов, вечно они пыжатся и важничают. Но, говорят, они замышляют страшную месть. Так что смотри в оба.

– Я всегда смотрю в оба.

– Брат, – перебила его Шерин, – мне нужен шовный материал, иголка, зонд, зазубренный нож, красноцвет и корровое масло, только не сок, а гель. Да, и еще тазик воды.

Ваэлин бросился выполнять поручение, радуясь случаю избавиться от внимания стражников. Он отправился в кладовку и нагрузил на поднос все необходимое. Вернувшись в смотровую, он обнаружил там свалку. Крепкий мужик был на ногах. Он забился в угол, его мускулистая рука стискивала горло сестры Шерин. Один из стражников лежал на полу, из бедра у него торчал нож. Остальные двое стояли, размахивая мечами и выкрикивая яростные угрозы.

– Выпустите меня отсюда! – требовал мужик.

– Ишь чего захотел! – орал в ответ сержант. – Отпусти ее, и мы тебя пощадим!

– Если я сяду, Одноглазый меня прикончит! Прочь с дороги, а не то я этой сучке…

Зазубренный нож, который принес Ваэлин, был тяжелее, чем он привык, но бросок был нетрудный. Горло мужика было выставлено напоказ, но в предсмертных судорогах он вполне мог свернуть сестре Шерин шею. Нож вонзился ему в предплечье, рука рефлекторно разжалась, и Шерин рухнула на пол. Ваэлин перемахнул через кушетку, раскидав по пути содержимое подноса, и вырубил мужика несколькими выверенными ударами по нервным узлам на лице и груди.

– Не надо! – выдохнула с пола Шерин. – Не убивайте его!

Ваэлин посмотрел на мужика, который осел на пол с пустыми глазами.

– Зачем мне его убивать?

Он помог ей подняться на ноги.

– Вы целы?

Она помотала головой и отстранилась.

– Уложите его обратно на кушетку, – сказала она Ваэлину хриплым голосом. – Сержант, не могли бы вы мне помочь отнести вашего товарища в другую комнату?

– Если бы ты пришиб этого ублюдка, брат, ты бы оказал ему большую услугу, – буркнул сержант, вместе с другим стражником поднимая на ноги своего раненого товарища. – Его завтра же вздернут на виселицу!

Ваэлину пришлось немало повозиться, поднимая здоровяка с пола: тот состоял в основном из мускулов и весил соответственно. Когда Ваэлин свалил его на кушетку, здоровяк застонал от боли, и глаза у него открылись.

– Если у тебя не припрятано еще одного ножа, я бы на твоем месте лежал тихо, – сказал ему Ваэлин.

Мужик вперился в него убийственным взглядом, но промолчал.

– А кто такой Одноглазый? – спросил у него Ваэлин. – И зачем ему тебя убивать?

– Я ему денег должен, – сказал здоровяк. Лицо у него покрылось по́том, он сильно морщился от боли.

Ваэлин вспомнил рассказы Френтиса о его уличной жизни и о том, как неудачно брошенный нож заставил его искать убежища в ордене.

– Налог?

– Три золотых. Я задержал плату. Мы все ему платим. А Одноглазый терпеть не может тех, кто платит без особого рвения…

Здоровяк закашлялся, на подбородок вытекла струйка крови. Ваэлин налил стакан воды и поднес ему к губам.

– Один мой знакомый когда-то рассказывал мне про человека, которому мальчишка выбил глаз метательным ножом, – сказал Ваэлин.

Здоровяк напился и кашлять перестал.

– Мальчишку звали Френтис. Жаль, что щенок не убил этого ублюдка. Одноглазый говорит, когда он его поймает, будет год с него живьем шкуру снимать.

Ваэлин решил, что ему рано или поздно придется переведаться с Одноглазым. Он пригляделся к болту, который по-прежнему торчал из плеча у здоровяка.

– За что это стражники тебя так?

– Застукали, когда я выходил со склада с мешком пряностей. Хороший был товар, кабы не попался, я бы на нем шесть золотых заработал, не меньше.

«Он умрет за мешок пряностей, – осознал Ваэлин. – Ну и еще за то, что пырнул ножом стражника и пытался задушить сестру Шерин…»

– Как тебя зовут?

– Галлис. Галлис-Верхолаз меня прозвали. Нет такой стенки, на которую я не мог бы взобраться.

Он, поморщившись, приподнял руку, в которой до сих пор торчал зазубренный нож.

– Хотя, похоже, больше мне по стенкам не лазить. Все, отлазился!

Он расхохотался и тут же скорчился от боли.

– Красноцвета не найдется, брат?

– Приготовьте настой, – это вернулась сестра Шерин в сопровождении сержанта. – Одна часть красноцвета на три части воды.

Ваэлин взглянул на ее горло, покрасневшее и в синяках от пальцев Галлиса.

– Вам бы тоже не мешало показаться целителю.

В глазах у нее на миг вспыхнул гнев, и Ваэлин понял, что сестра с трудом сдержала резкий ответ. Он не мог понять, отчего она злится: то ли оттого, что оказалась не права, то ли оттого, что он спас ей жизнь.

– Пожалуйста, брат, приготовьте настой, – хрипло повторила она.

С Галлисом она провозилась больше часа: напоила его красноцветом, потом вынула из плеча арбалетный болт, перепилив древко, затем расширив рану и аккуратно вытянув зазубренный наконечник. Галлис изо всех сил вцепился зубами в кожаный ремень, сдерживая крик. Затем Шерин занялась ножом, который вонзился ему в руку. Его вынуть оказалось сложнее: нож застрял вплотную к крупному кровеносному сосуду. Но после десяти минут работы все же удалось вынуть и его. Наконец она зашила раны, предварительно промазав их корровым гелем. К тому времени Галлис лишился чувств и заметно побледнел.

– Он потерял много крови, – сказала Шерин сержанту. – Его пока не следует трогать.

– Ну, сестра, долго-то мы ждать не можем, – сказал сержант. – Завтра утром он должен предстать перед судом.

– На пощаду ему рассчитывать не стоит? – спросил Ваэлин.

– У меня в соседней комнате человек, которому проткнули ногу ножом, – ответил сержант. – К тому же этот ублюдок пытался убить сестру!

– Что-то не припомню такого, – сказала Шерин, моя руки. – А вы, брат?

«Стоит ли человеческая жизнь мешка с пряностями?»

– Совершенно не помню.

Лицо у сержанта побагровело от гнева.

– Это всем известный ворюга, пьянь и красноцветник. Он бы всех нас перебил, лишь бы выбраться отсюда!

– Брат Ваэлин, – спросила Шерин, – когда человек имеет право убивать?

– Когда борется за жизнь, – тут же ответил Ваэлин. – Убивать не ради защиты жизни есть отрицание Веры.

Сержант презрительно скривился.

– Слабодушные орденские засранцы! – буркнул он и вышел из комнаты.

– Вы же понимаете, что они его все равно повесят? – спросил у нее Ваэлин.

Шерин вынула руки из кровавой воды, и Ваэлин протянул ей полотенце. Она посмотрела ему в глаза – впервые за этот день, – и сказала с твердостью, от которой аж мороз подрал по коже:

– Я не допущу, чтобы кто-то умер из-за меня.

* * *

Ужинать Ваэлин не пошел, понимая, что после сегодняшних событий он сделался еще популярнее, и чувствуя себя не в силах выносить все эти бесконечные вопросы и проявления восхищения. Вместо этого он укрылся в сторожке у брата Селлина, престарелого привратника, который встретил его накануне утром. Старый брат был, похоже, рад обществу, не задавал вопросов и ни словом не упоминал о событиях минувшего дня, за что Ваэлин был ему благодарен. Вместо этого он, по настоянию Ваэлина, принялся рассказывать о своей жизни в Пятом ордене, доказывая, что не надо быть воином, чтобы насмотреться на войну досыта.

– Вот это я заполучил на палубе «Морского задиры», – Селлин продемонстрировал ему странный шрам в форме подковы на внутренней стороне предплечья. – Я зашивал рану в брюхе мельденейского пирата, а он вдруг возьми да и укуси меня – чуть не до костей прокусил! Это было сразу после того, как владыка битв спалил их город, так что ему, думаю, было на что злиться. Наши матросы швырнули его в море.

Он поморщился, вспоминая это.

– Я умолял их не делать этого, но люди способны на ужасные вещи, когда у них кровь разыграется!

– А как вы вообще очутились на боевом корабле? – спросил Ваэлин.

– О, я же много лет был личным целителем владыки флота, лорда Мерлиша. Он всегда питал ко мне слабость, с тех пор как я за несколько лет до того вылечил его от сифилиса. Настоящий был капитан старой закалки, море любил как родную матушку, матросов своих любил и даже мельденейцев уважал – говорил, лучших моряков на свете нет. Когда владыка битв сжег их город, у него просто сердце разрывалось. Ну и погрызлись же они из-за этого, я тебе скажу!

– Они поссорились?

Ваэлину сделалось любопытно. Брат Селлин был одним из немногих людей, кто не стал с самого начала знакомства тыкать ему в нос тем, что владыка битв – его отец. На самом деле, он, похоже, об этом просто не подозревал. Хотя Ваэлин предполагал, что старик просто столько времени прослужил Вере, что привычка отделять ее служителей от их семейных связей сделалась его второй натурой.

– О да! – продолжал Селлин. – Владыка флота Мерлиш обозвал его мясником, убийцей невинных душ, сказал, что он навеки опозорил Королевство. Все, кто это слышал, подумали было, что владыка битв схватится за меч, но он только сказал: «Верность – моя сила, милорд».

Селлин вздохнул, отхлебнул из кожаной фляжки, в которой, как подозревал Ваэлин, содержалось нечто подобное той жидкости, которую брат Макрил называл «братним другом».

– Бедный старый Мерлиш! На обратном пути он всю дорогу не выходил из своей каюты, а когда мы пристали, отказался явиться к королю с докладом. Вскоре после этого он умер, сердце сдало по пути на Дальний Запад.

– А вы сами это видели? – спросил Ваэлин. – Вы видели, как горел город?

– Видел.

Брат Селлин сделал большой глоток из фляжки.

– Еще бы мне это не видеть! Зарево было видно за много миль. Но по-настоящему стыла кровь не от этого зрелища, а от звуков. Мы стояли на якоре за добрые полмили от берега, и даже там были слышны вопли. Тысячи людей – мужчины, женщины, дети, – кричащие в огне…

Он содрогнулся и отхлебнул еще.

– Простите, брат. Мне не следовало об этом расспрашивать.

Селлин пожал плечами:

– Что было, то прошло, брат. Нельзя вечно жить в прошлом. Можно только учиться у него.

Он посмотрел в сгущающиеся сумерки.

– Ступай-ка ты лучше, а то останешься без ужина.

Ваэлин нашел сестру Шерин в трапезной. Она ела в одиночестве, как то было у нее в обычае. Он сел напротив, ожидая, что она его укорит или вообще откажется сидеть с ним за одним столом, но Шерин ничего не сказала. На столе было довольно разных блюд, но Шерин ограничилась маленькой тарелкой с хлебом и фруктами.

– Можно мне? – спросил Ваэлин, указывая на еду.

Она пожала плечами, и он наложил себе ветчины и курицы и принялся жадно есть. Она посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

Он усмехнулся: ему сделалось приятно, что она недовольна, хотя самому же от этого стало неловко.

– Я проголодался.

На ее лице промелькнула слабая тень улыбки, и она отвела взгляд.

– У нас в Шестом ордене в одиночку никто не ест, – сказал ей Ваэлин. – У всех – своя группа. Мы живем вместе, едим вместе, сражаемся вместе. У нас есть причины называть друг друга братьями. Тут у вас, похоже, все иначе.

– Мои братья и сестры чтут мое уединение, – ответила она.

– Потому что вы какая-то особенная? Вы умеете то, чего они не умеют, да?

Она откусила яблоко и ничего не ответила.

– Как там вор? – спросил Ваэлин.

– Неплохо. Его перевели на верхний этаж. Сержант выставил у его двери двоих стражников.

– Вы собираетесь выступить на суде в его защиту?

– Ну конечно! Хотя было бы лучше, если бы и вы тоже выступили. Я чувствую, что ваше слово будет весить больше моего.

Он откусил ветчины, запил водой.

– Скажите, сестра, что вас заставляет так заботиться о таком человеке, как он?

Ее лицо посуровело.

– А что заставляет вас быть таким равнодушным?

На некоторое время за столом воцарилось молчание. Наконец он сказал:

– Вы знаете, что моя мать обучалась здесь? Она была сестрой, как и вы. Она покинула Пятый орден, чтобы стать женой моего отца. Она никогда мне не рассказывала, что служила здесь, никогда не говорила со мной об этой стороне своей жизни. Я пришел сюда за ответами. Я хотел узнать, кем была она, кем был я, кем был мой отец. Но аспект мне ничего говорить не хочет. Вместо этого она приставила меня к вам – думаю, это само по себе и есть ответ.

– Ответ на что?

– По крайней мере, на то, кем была моя мать. Возможно, отчасти и на то, кто такой я сам. Я не такой, как вы. Я не целитель. Я бы убил сегодня этого человека, если бы смог. Мне уже случалось убивать людей. А вы никого убить не можете, и она убивать не могла. Вот кто она была.

– А ваш отец?

«Тысячи людей – мужчины, женщины, дети, – кричащие в огне… «Верность – моя сила».

– Он – человек, который сжег целый город, потому что так велел король.

Ваэлин отодвинул тарелку и встал из-за стола.

– Я выступлю в защиту Галлиса перед судом. Увидимся в пятом часу.

* * *

Поутру оказалось, что перед судом выступать не придется: ночью Галлис сбежал. Охранники вошли в его палату на верхнем этаже и обнаружили, что комната пуста, а окно распахнуто. Снаружи была стена почти в тридцать футов высотой, и зацепиться там было особо не за что.

Ваэлин высунулся в окно и посмотрел вниз, во двор.

– Галлис-Верхолаз… – пробормотал он.

– С такими ранами, как у него, он и ходить-то толком не мог!

Сестра Шерин подошла ближе и принялась изучать стену. Ее близость одновременно пьянила и смущала Ваэлина, но сама Шерин этого как будто не замечала.

– Просто не представляю, как ему это удалось!

– Мастер Соллис говорит, человек не ведает своей подлинной силы, пока не испытает страха за свою жизнь.

– Сержант обещает, что выследит этого человека, даже если ему придется гоняться за ним всю оставшуюся жизнь.

Шерин отошла, оставив у Ваэлина смешанное чувство сожаления и облегчения.

– Наверное, он так и поступит. Либо я увижу его снова, когда его приволокут с очередной раной, которую мне придется исцелять.

– Если он достаточно умен, он сядет на ближайший корабль и к ночи будет уже далеко отсюда.

Шерин покачала головой.

– Отсюда не уходят, брат. Что бы им ни грозило, люди остаются здесь и продолжают жить прежней жизнью.

Ваэлин снова обернулся к окну. Южные кварталы просыпались навстречу новому дню, бледное утреннее небо было уже слегка тронуто дымом из труб, который будет висеть над крышами до самого заката, тени становились короче, выставляя напоказ улицы, заваленные дерьмом и отбросами, по которым там и сям были разбросаны фигурки пьяниц, одурманенных или бездомных. До ушей уже доносились слабые отголоски ссор и драк. Ваэлин задался вопросом, сколько еще людей принесут сюда сегодня.

– Но зачем? – спросил он вслух. – Зачем оставаться в таком месте, как это?

– Я же осталась, – сказала Шерин. – Вот и они тоже.

– Вы родились тут?

Она кивнула.

– Мне повезло: я прошла курс обучения всего за два года. Аспект предлагала мне на выбор любое место в Королевстве. Я выбрала это.

Судя по тому, как неуверенно она говорила, Ваэлин, вероятно, был первым, кому Шерин так много рассказала о своем прошлом.

– Потому что тут… ваш дом?

– Потому что я чувствовала, что мое место – здесь.

Она направилась к двери.

– Пора за работу, брат!

* * *

Следующие несколько дней были утомительными, но плодотворными – не в последнюю очередь благодаря тому, что Ваэлин работал при сестре Шерин. Нескончаемая процессия больных и раненых, тянувшаяся в двери, давала ему массу возможностей улучшить свои скромные навыки целителя, а Шерин стала делиться с ним своими знаниями, обучая его, как лучше зашивать рану и какие травы следует применять при головной боли или боли в животе. Однако вскоре сделалось очевидно, что ему не суждено перенять ее искусство: Шерин определяла болезни на глаз и на слух так уверенно, что это напоминало Ваэлину его собственное мастерство в обращении с мечом. По счастью, свои собственные навыки ему пускать в ход больше не приходилось: после первого дня уровень агрессии у пациентов заметно снизился. По южным кварталам разнесся слух, что в Доме Пятого ордена появился брат из Шестого, и большинство наиболее темных личностей, приходивших за лечением, благоразумно помалкивали и сдерживали свою склонность к насилию.

Единственным неприятным моментом во время пребывания в Пятом ордене было неослабевающее внимание со стороны прочих братьев и сестер. Ваэлин по-прежнему ужинал поздно вечером, вместе с сестрой Шерин, и вскоре они обнаружили, что к ним присоединилась стайка учеников, жаждущих послушать рассказы Ваэлина о жизни в Шестом ордене или о том, как он «спас сестру Шерин» – не прошло и нескольких дней, как эта история сделалась местной легендой. Как всегда, самой внимательной его слушательницей была сестра Хенна.

– А тебе разве не было страшно, брат? – спрашивала она, глядя на него расширенными карими глазами. – Когда этот огромный головорез хотел убить сестру Шерин? Тебя это не напугало?

Сидящая рядом с ним Шерин, которая до того стоически сносила это вторжение в ее трапезы, нарочно с громким звоном уронила нож на тарелку.

– Я… меня приучили обуздывать свой страх, – ответил Ваэлин и тут же осознал, как самодовольно это звучит. – Хотя, конечно, мне это удается хуже, чем сестре Шерин, – поспешно добавил он. – Она все это время оставалась абсолютно спокойной.

– Ой, да ее вообще ничто не волнует! – Хенна махнула рукой. – Так почему же ты его не убил?

– Сестра! – воскликнул брат Керлис.

Она потупилась, щеки у нее залились краской.

– Извините… – пробормотала она.

– Ничего, сестра, это неважно.

Ваэлин неуклюже похлопал ее по руке, отчего Хенна зарделась еще сильнее.

– У нас с братом Ваэлином сегодня было много работы, – сказала сестра Шерин. – Нам хотелось бы поужинать в тишине.

И, хотя она была никакая не начальница, ее слово явно имело вес: их собеседники немедленно разошлись по своим комнатам.

– Они вас уважают, – заметил Ваэлин.

Шерин пожала плечами:

– Может быть. Но меня тут не любят. Большинство братьев и сестер мне завидуют. Аспект меня предупреждала, что такое может случиться.

Судя по ее тону, ее это не особенно тревожило: Шерин просто констатировала факт.

– Быть может, вы слишком сурово их судите. Если бы вы больше с ними общались…

– Я здесь не ради них. Пятый орден – это всего лишь средство помогать людям, которым мне следует помогать.

– И места для дружбы тут нет? Ни единой души, которой можно было бы поведать тайные мысли, с кем разделить свою ношу?

Она опасливо взглянула на Ваэлина.

– Вы же сами сказали, брат: тут у нас все иначе.

– Ну что ж, может быть, вас это не радует, но, надеюсь, вы понимаете, что я вам друг?

Шерин промолчала. Она сидела неподвижно, не поднимая глаз от своей полупустой тарелки.

«Не такой ли была и моя мать? – подумал Ваэлин. – Быть может, она тоже испытывала отчуждение из-за того, что была очень способной? Может, и ей тоже завидовали?» Ему трудно было это представить. Он помнил дружелюбную, теплую, открытую женщину. Вряд ли она когда-то была такой закрытой и замкнутой, как Шерин. «Шерин стала такой из-за того, что происходило с ней там, за воротами, – осознал Ваэлин. – Там, в южных кварталах. Жизнь моей матери, наверно, была совсем другой». И тут он задался вопросом, который никогда прежде не приходил ему в голову. «А кем она была до того, как пришла сюда? Как ее девичья фамилия? Кто были ее родители?»

Озабоченный этими мыслями, он встал из-за стола.

– Спокойной ночи, сестра. Увидимся утром.

– Завтра ведь ваш последний день здесь, у нас, не так ли? – спросила она, подняв глаза на него. Глаза у Шерин, как ни странно, блестели ярче обычного. Можно было подумать, будто она плачет, хотя, конечно, это было совершенно немыслимо.

– Да, действительно. Но я все равно надеюсь успеть узнать что-нибудь еще, прежде чем покину ваш орден.

– Да…

Она отвернулась.

– Да, конечно. Спокойной ночи.

– И вам того же, сестра.

* * *

Однако Ваэлину не спалось. Он уселся, скрестив ноги, и принялся размышлять о том, что он ведь и впрямь почти ничего не знает о прошлом своей матери. Она была сестрой Пятого ордена, вышла замуж за его отца, родила ему сына и умерла. Вот и все, что ему известно. Кстати, и об отце он знает немногим больше. Солдат, возвеличенный королем за отвагу, позднее владыка битв, человек, который сжег город, имеет сына и дочь от разных матерей. Но кем он был прежде? Ваэлин понятия не имел, где родился его отец и кем был его дед. Солдатом? Крестьянином? Ни тем, ни другим?

Множество вопросов клубилось в него в голове, как тучи в бурю. Ваэлин прикрыл глаза и попытался контролировать дыхание, как учил его мастер Соллис – искусство, которому он, несомненно, научился у аспекта Пятого ордена. Что, в свою очередь, порождало новые вопросы… «Сосредоточься, – приказал он себе. – Дыши медленно и ровно…»

Час спустя сердцебиение замедлилось, и буря в голове улеглась. Очнулся он от негромкого, но настойчивого стука в дверь. Задержавшись, чтобы натянуть через голову рубашку, Ваэлин подошел к двери и обнаружил за ней сестру Хенну. Она робко улыбалась.

– Брат, – сказала она почти шепотом, – я тебя потревожила, да?

– Нет, я не спал.

«Зачем она пришла? Ведь не за очередной же историей?»

– Однако час поздний, сестра. Если тебе от меня что-нибудь нужно, с этим, наверно, можно обождать до утра?

– Что-нибудь нужно?

Она улыбнулась смелее и прежде, чем Ваэлин успел ее остановить, шагнула мимо него к нему в келью.

– Мне нужно попросить у тебя прощения, брат, за свои опрометчивые слова нынче вечером.

Успокоившееся было сердце Ваэлина снова заколотилось.

– Да не за что тут просить прощения…

– Ох, ну как же! – громким шепотом ответила она и подступила ближе, заставив его сделать шаг назад. Дверь захлопнулась. – Я такая глупая! Я все время говорю глупости. Оттого, что не думаю.

Она придвинулась еще плотнее, прижалась к нему, от прикосновения ее пышной груди Ваэлин сразу вспотел, и у него совершенно некстати зашевелилось в паху.

– Скажи, что прощаешь меня! – умоляюще воскликнула она. В голосе у нее слышались слезы. Она положила голову ему на грудь. – Обещай, что не станешь меня ненавидеть!

– Хм…

Ваэлин лихорадочно искал наиболее уместный ответ, но жизнь в ордене не подготовила его к подобным ситуациям.

– Не стану, конечно.

Он осторожно положил руки ей на плечи и отодвинул ее от себя, вымученно улыбнувшись.

– Не стоит тебе беспокоиться из-за подобной безделицы.

– Ах, но я ужасно беспокоюсь! – заверила Хенна еле слышным голосом. – Я так боялась, что обидела тебя – тебя, который…

Она пристыженно отвернулась.

– Это было просто невыносимо!

– Ты придаешь слишком большое значение моему мнению, сестра.

Он протянул руку, нащупывая дверную ручку.

– Ну все, ступай…

Она подняла руку, коснулась его груди, нащупывая мышцы под рубашкой.

– Какие крепкие… – пробормотала она. – Какой ты сильный…

– Сестра, – он положил руку поверх ее руки, – не надо, сестра…

И тут она поцеловала его, прижавшись всем телом, ее губы коснулись его губ прежде, чем он понял, что происходит. Ощущение было головокружительное: поток непривычных чувств захлестнул его тело. «Так нельзя, – думал он, в то время как ее язычок скользнул между его губ, – надо ее остановить. Немедленно… надо это прекратить… сейчас же…»

Звук, который его спас, поначалу был слабым – жалобная нотка в сквозняке, тянущем в окно. Ваэлин чуть было не пропустил его, всецело поглощенный губами сестры Хенны, но было в нем нечто, нечто знакомое, что заставило его остановиться и отстраниться.

– Что такое, брат? – спросила сестра Хенна. Ее шепот ласкал ему губы.

– Ты разве не слышишь?

Она слегка нахмурилась.

– Нет, я ничего не слышу!

Она хихикнула и снова прижалась к нему.

– Слышу только, как сердце у меня колотится, и у тебя тоже…

Звук становился громче – знакомый сигнал тревоги.

– Волчий вой, – сказал Ваэлин.

– Волки? В городе? – сестра Хенна снова хихикнула. – Это просто ветер, а может, собака…

– Собаки так не воют. И это не ветер. Это волк. Я как-то раз видел волка в лесу.

«Перед тем, как меня попытались убить».

Он бы наверняка ничего не заметил, если бы не потратил годы, вглядываясь в лица своих противников на тренировочном поле, выискивая малейшие намеки, тончайшие изменения выражения лица, предупреждающие о нападении. Вот и сейчас он увидел в ее глазах краткий промельк решимости.

– Это не повод для беспокойства, – сказала она, подняла левую руку и погладила его по щеке. – Забудь свои тревоги, брат. Позволь мне помочь тебе…

Правая рука с ножом вылетела из-под одежды, сталь ярко блеснула, целясь ему в шею. Движение было отработанное, выполненное со стремительностью и точностью, которые выдавали опытную руку.

Ваэлин увернулся, нож оцарапал ему плечо, он толкнул девушку в грудь раскрытой ладонью, она отлетела и врезалась в стену. Она стремительно оттолкнулась от стены, с лицом свирепой кошки прыгнула на него, целясь ногой ему в голову и вскинув нож, чтобы ударить его в живот. Ваэлин увернулся от удара в голову и перехватил ее запястье, крутанул, услышал хруст и с трудом подавил накатившее отвращение. «Это не девушка. Это не сестра. Это враг!»

Она ударила свободной рукой снизу вверх, раскрытой ладонью с поджатыми пальцами, целясь ему в основание носа. Благодаря урокам мастера Интриса Ваэлин знал, что удар этот смертельный. Он пригнулся, приняв удар в лоб, тряхнул головой и стиснул девушке шею, прижав ее к стене. Она билась и шипела, тянулась ногтями к его лицу. Он держал ее на вытянутой руке, запрокинув ей голову, почти оторвав пленницу от пола и стискивая руку, чтобы она не трепыхалась.

– Ты весьма искусна, сестра, – заметил он.

Из горла у нее вырвался стон боли и ярости. Ее кожа была горячей на ощупь.

– Может, расскажешь, где ты обучилась подобному мастерству и отчего ты сочла нужным упражняться в нем на мне?

Ее глаза, лихорадочно блестящие на лице, превратившемся в багровую маску, стрельнули в сторону дыры на его плече и виднеющегося в ней неглубокого пореза. Губы у нее скривились в жуткой, полной ненависти улыбке.

– К-как ты себя… чувствуешь, брат? – прохрипела она, брызжа слюной. – Ты уже… не успеешь ее… спасти.

И тут он почувствовал – почувствовал жар, поднимающийся в груди, и свежую струйку пота, ползущую по спине, и серую пелену, застилающую края поля зрения. «Яд! Клинок отравлен…»

Он подался ближе. Их лица разделяло всего несколько дюймов. Ваэлин заглянул в ее глаза, исполненные ненависти.

– Кого спасти?

Кошмарная улыбка сделалась шире, девушка разразилась неестественным хохотом.

– Когда-то… их было… семь! – выдавила она. Ненависть в ее глазах сияла фонарем в темноте.

Внезапно она запрокинула голову еще сильнее, раскрыла рот, громко клацнула зубами. И задергалась у него в руке, охваченная неудержимой дрожью. Изо рта у нее хлынула пена. Ваэлин разжал руку, уронил девушку на пол, и она забилась в судорогах, колотя ногами по каменным плитам, а потом замерла и осталась лежать с широко раскрытыми, немигающими глазами. Она была мертва.

Ваэлин уставился на нее. На лбу у него выступил пот, жар в груди разгорался огнем.

«Клинок отравлен… Ты уже не успеешь ее спасти… Когда-то их было семь… Ты не успеешь ее спасти… Спасти ее… Спасти!!!

Аспект!!!»

Он бросился к своему мечу, стоящему у стены, вырвал его из ножен, распахнул дверь и помчался по коридору к лестнице.

«Клинок отравлен…» Сколько же ему осталось? Он отмахнулся от этой мысли. «Ничего, мне хватит! – яростно подумал он, прыгая через три ступеньки. – Мне хватит!»

Комнаты аспекта были на самом верху. Он добежал туда за несколько секунд, помчался по коридору, видя впереди ее дверь, не замечая никаких признаков опасности…

Клинок сверкнул полоской света в темноте: стальной полумесяц, которым владел опытный и проворный боец. Он должен был снести Ваэлину голову. Юноша нырнул вниз, перекатился, ощутил порыв ветра, когда меч пронесся у него над головой, одним движением вскочил на ноги и принял боевую стойку. Меч со звоном скрестился с его собственным клинком. Ваэлин крутанулся, припал на колено, вытянув правую руку, испытал мерзкое ощущение от лезвия, входящего в плоть, услышал сдавленный крик боли и стук капель крови, дождем брызнувших на каменный пол. На нападающем была холщовая одежда черного цвета, на лице маска, лоб и веки вымазаны сажей. Он глядел на Ваэлина с пола, зажимая глубокую рану на бедре – глядел не с яростью, а в шоке и изумлении.

Ваэлин убил его, перерубив шею, оставил корчиться на полу в луже крови, ударившей из артерий, и бросился вперед. Огонь в груди пылал адской болью, перед глазами все плыло, он не видел ничего, кроме двери аспекта, до которой оставалось всего несколько шагов. Ваэлин споткнулся, врезался в стену, заставил себя выпрямиться, сердито крякнул, злясь на себя самого.

«Надо ее спасти!!!»

Еще два клинка сверкнули в темноте, еще одна фигура в черном, с коротким мечом в каждой руке, атаковала его, осыпая градом ударов. Ваэлин отбил первые два, потом отступил так, что прочие просвистели в дюйме от его лица, подступил на дистанцию удара ногой и убил противника выпадом в грудину, вонзив клинок снизу вверх и пробив сердце. Человек в черном содрогнулся, изо рта у него хлынула кровь, потом он осел, точно лишенная жизни кукла, тряпкой повис на мече Ваэлина. Тяжесть трупа потащила его вниз, меч ушел в тело по самую рукоять, кровь покрыла руку Ваэлина толстым, склизким алым слоем и полилась на пол. Его бы стошнило от этого запаха, если бы не яд, ярившийся в его собственной крови.

«Как же я устал…» Ваэлин привалился к трупу – его охватило изнеможение, подобного которому он никогда прежде не испытывал. Боль в груди отступала, сменяясь непреодолимой тягой ко сну. «Я так устал…»

– Ты плохо выглядишь, брат.

Голос исходил ниоткуда, не имея ни источника, ни владельца, из безымянных теней. «Это сон? – подумал Ваэлин. – Предсмертный сон…»

– Я вижу, она тебя нашла, – продолжал голос. Раздался чуть слышный скрежет – острие клинка по камню.

«Нет, не сон…» Ваэлин скрипнул зубами, стиснул рукоять меча.

– Она мертва! – крикнул он во тьму.

– Ну разумеется.

Голос был мягкий, без каких-либо особых примет. Не изысканный и не грубый.

– Жаль. Она мне всегда нравилась в этом обличье. Такая восхитительная жестокость! Ты успел с ней переспать? Думаю, ей бы это понравилось.

Лишь слабая тень напряжения послышалась в голосе, однако Ваэлин почуял, что его невидимый владелец вот-вот бросится в атаку.

Дрожа от усилия, он встал с колен, выпрямился, высвободил меч из трупа. «Он слишком промедлил, – догадался юноша. – Ему следовало убить меня, пока я был беззащитен. Или он ждет, пока яд сделает всю работу за него?»

– Ты боишься, – прохрипел Ваэлин в темноту. – Ты знаешь, что тебе меня не одолеть.

Молчание. Молчание во тьме, нарушаемое лишь стуком капель крови, падающих с клинка на пол. «Времени нет! – подумал Ваэлин. Перед глазами все расплывалось, и жуткое ледяное онемение мало-помалу сковывало руки и ноги. – Ждать некогда».

– Когда-то… – сухо проскрежетал он и повторил снова, погромче: – Когда-то их было семь!

Послышался скрип замков, лязг засовов, потом скрип петель, за спиной у него отворилась дверь аспекта, и в дверном проеме появилось ее миловидное, слегка раздраженное лицо, озаренное светом свечей.

– Что это тут за шум?..

Из темноты, кувыркаясь, вылетел нож, нацеленный уверенной рукой. Его острие должно было вонзиться аспекту в глаз.

Ваэлин тяжелой, как свинец, рукой взмахнул мечом, прочертив клинком дугу, и его меч перехватил нож, и нож, крутясь, улетел обратно в темноту. Он так и не увидел, как атаковал убийца: он почувствовал атаку, знал, что тот атакует, но видеть – не видел. Он действовал автоматически, бессознательно, не теряя ни секунды. Развернулся, обеими руками сжимая рукоять меча, вложив в удар последние капли иссякающих сил. Он даже не почувствовал, как меч встретился с шеей убийцы, и скорее услышал, чем увидел, как фонтан крови ударил в потолок и стены. Обезглавленный труп сделал еще несколько шагов и, наконец, рухнул на пол. Но Ваэлин испытывал лишь неодолимую, властную потребность уснуть.

Каменные плиты пола под щекой были такими прохладными, грудь вздымалась спокойно и ровно. Интересно, приснятся ли ему волки…

– Ваэлин!

Сильные руки подхватили его, встряхнули, послышался топот множества ног, ропот голосов, как бушующая река. Он раздраженно замычал.

– Ваэлин! Очнись!

Что-то жесткое ударило его по лицу, заставив скривиться.

– Очнись! Не спи! Ты меня слышишь?

Еще голоса, сливающиеся в почти неразличимый гул.

– Приведите сестру Шерин, немедленно!.. Отнесите его в класс… Оставьте их, они мертвы… Чем это его заразили?.. Похоже на рану от ножа, а где же сам нож?

– Она хотела извиниться, – сказал Ваэлин, решив, что надо им помочь. – Пришла ко мне в комнату… Убила бы меня, если бы не волк…

– Проверьте его комнату! – Голос Шерин, куда более резкий и испуганный, чем он когда-либо слышал прежде. – Отыщите нож, и смотрите, не дотрагивайтесь до лезвия!

Еще голоса, смутное ощущение, что его куда-то несут, вместо прохладного пола – гладкий и жесткий операционный стол… Ваэлин застонал: его одурманенный разум сообразил, что сейчас будет очень больно.

– Мертва? – Голос аспекта. – Что значит – «мертва»?

– Похоже на яд, – ответил рокочущий бас мастера Гарина. – Пилюлька, припрятанная в одном из зубов. Я уже давным-давно не видел ничего подобного…

Ваэлин решил открыть глаза, но увидел только мутное нагромождение теней. Он поморгал, и в глазах на время прояснилось: он сумел различить сестру Шерин, которая, раздувая ноздри, обнюхивала нож сестры Хенны.

– «Охотничья стрела», – сказала она. – Нужен корень джоффрила.

– Это может его убить!

Ваэлин понимал, что тревога в голосе аспекта должна была вызвать у него потрясение, но ему было не до того: его разум был поглощен вопросом, который следовало задать.

– Если мы этого не сделаем, он умрет наверняка! – отрезала Шерин. Лицо у нее было ошеломленное, испуганное, но решительное. – Он молод и крепок. Он выдержит.

Молчание. Безнадежный вздох.

– Принесите корень, и побольше красноцвета.

– Нет! – возразила Шерин. – Не надо красноцвета. Это снизит эффективность.

– Ради Веры, сестра! – В поле зрения Ваэлина впервые появилась массивная фигура мастера Гарина. – Ты знаешь, что это зелье творит с людьми?

– Она права, – напряженным тоном произнесла аспект.

– Аспект! – окликнул Ваэлин.

Она подошла к нему, стиснула его руку, пальцы погладили его лоб.

– Ваэлин, пожалуйста, полежи спокойно, нам нужно дать тебе лекарство, чтобы вылечить тебя. Будет больно… Но ты должен мужаться.

– Аспект, – он старался сфокусировать взгляд, чтобы смотреть ей в глаза, – скажите, пожалуйста, как звали мою мать?

* * *

«Вардриан».

Оно звенело у него в голове сквозь хаос боли. «Вардриан». Ее имя. Имя ее семьи. Он плавал в поту, грудь превратилась в пылающую печь, глаза затмевало тьмой, но ее имя удерживало его в мире, точно якорь.

Сестра Шерин стянула ему руку кожаным ремнем и длинной иглой впрыснула настой корня джоффрила прямо в вену. Мучительная боль обрушилась на него почти мгновенно. Комната рассыпалась и исчезла, утешения аспекта затихли вдали, скорбное лицо Шерин превратилось в бледную кляксу среди сгущающихся теней.

«Вардриан».

Одним из любопытных эффектов боли было то, что время растянулось до бесконечности, и каждое мгновение страданий длилось и длилось вечно. Он знал, что спина у него выгнулась дугой, что хребет напрягся, точно лук, что сильные руки прижимают его к столу, пока он мечется и орет что-то бессвязное. Он знал это – но не ощущал этого. Это было далеко-далеко, где-то за пределами боли.

«Ильдера Вардриан». Его мать. Простая фамилия, не благородная и не знатная, пришедшая откуда-нибудь с полей или с городских улиц. Она была такой же, как его отец; она вознеслась благодаря собственному таланту. Она была необычной женщиной. Внезапно он совершенно отчетливо увидел перед собой ее лицо, и тьма бежала прочь перед ее ясной улыбкой, перед состраданием в ее глазах. Она была маяком в пучине боли, и его воля сосредоточилась на ней, стремясь выжить.

Он так и не узнал, долго ли это продлилось, скоро ли он выдохся. Потом ему говорили, что от него пострадали несколько самых сильных братьев в ордене, что он пытался укусить даже самое аспекта, что он орал самые гнусные и кошмарные вещи, но он обо всем этом ничего не помнил. Он помнил только имя. «Ильдера Вардриан».

И имя его спасло.

Глава пятая

Во сне боли не было. Во сне мягкий золотистый свет струился в окно, и сестра Шерин сияла улыбкой, глядя на него.

– Ты выжил! – сказала она. – Я знала, что ты выживешь.

«Это сон… А во сне можно говорить все, что у тебя на душе».

– Какая же ты красивая! – сказал он ей.

Шерин расхохоталась.

– Ты бредишь, брат! Постарайся уснуть, тебе нужен отдых. Снаружи караулит множество молодых людей, очень грозных с виду, и они сильно рассердятся на меня, если ты не выздоровеешь.

– Нам нужно уйти вдвоем, – блаженно продолжал он, упиваясь свободой, дарованной во сне. – Давай убежим! Отыщем в мире тихий уголок, где ты могла бы лечить людей, а я мог бы научиться чему-то еще, кроме как убивать…

– Тс-с!

Шерин прижала пальцы к его губам. Она больше не улыбалась.

– Ваэлин, пожалуйста…

– Я ничего не чувствовал, когда убивал этих людей. Вообще ничего. Это же неправильно…

– Ты спасал аспекта. У тебя не было выбора.

«Человек в черном зажимал рану у себя на ноге, а когда меч Ваэлина рассек ему шею, у него вырвался слабый, детский вскрик…»

– Я позор своей матери. По сравнению с ней я ничто…

– Нет.

Ее рука погладила ему лоб, ее лицо склонилось вплотную, и мягкий поцелуй коснулся его губ.

– Ты страж, ты воин, который сражается, защищая беззащитных. Ты силен, и ты справедлив. Никогда не забывай об этом. И не забывай, что, когда я тебе понадоблюсь, я всегда буду здесь. Когда бы ты ни призвал меня, мое искусство к твоим услугам.

Сон начинал таять, изнеможение заставляло его проваливаться в забытье.

– А все-таки лучше бы нам уйти отсюда вместе…

* * *

Проснувшись, он почувствовал боль – не мучительную боль от корня джоффрила, а тупую, ноющую боль, вызванную перенапряжением мышц и обезвоживанием. Его постельное белье было испачкано красно-бурыми пятнами странной формы, порез на плече все еще жгло от яда. Веки уже начали опускаться, благословенные объятия сна манили его к себе… когда Ваэлин обнаружил, что он не один.

В углу комнаты сидел мастер Соллис, с руками, скрещенными на груди, с мечом, лежащим на коленях. Судя по его красным глазам, он провел бессонную ночь.

– Долго же ты спал, – сказал он.

– Простите, мастер, – прохрипел Ваэлин.

Мастер Соллис встал, подошел к столику возле кровати и налил в чашку воды из большого глиняного кувшина. Он поднес чашку к губам Ваэлина.

– Маленькими глоточками пей, не торопись.

Вода была вкуснее, чем когда-либо в жизни. Она хлынула в рот, смочив пересохшее горло.

– Спасибо, мастер.

– Сестра Шерин сказала, что тебе следует пить как минимум по одной чашке раз в час. Она очень четко объяснила, как следует за тобой ухаживать.

«Шерин… Нам нужно уйти вдвоем…» Грудь сдавило новой болью, и Ваэлину захотелось, чтобы этого сна никогда не было. Проснуться и обнаружить, что это был всего лишь сон, было почти невыносимо.

Он посмотрел на пятна на простынях.

– Что, им пришлось меня резать?

Он представил себе жуткий реберный расширитель, который вставляют ему в грудь…

– Судя по всему, от корня джоффрила бывает кровавый пот. Это часть его благотворного очистительного действия – по крайней мере, так мне говорили.

Соллис выдвинул стул из угла и сел рядом с кроватью.

– Мне надо знать, что здесь произошло.

И Ваэлин рассказал ему все, ни о чем не умалчивая. Соллис слушал молча. Он и бровью не повел, когда Ваэлин стал говорить о том, как к нему в комнату явилась сестра Хенна, и остался невозмутим, когда Ваэлин упомянул о том, как его спас волчий вой. Встрепенулся он лишь тогда, когда услышал слова «Когда-то их было семь». Всего лишь слегка сузил глаза, но это говорило о многом. «Он знает! – решил Ваэлин. – Он знает, что это значит, но бьюсь об заклад на мешок золота, что мне он этого не скажет». На все остальное Соллис никак не отреагировал и задал всего несколько вопросов.

– Ну и как ты оцениваешь мастерство этих убийц?

– Мечом махать умеют, но в тактике ничего не смыслят. Я был отравлен и слаб, им следовало меня убить, обрушившись на меня всем скопом. А они вместо этого нападали на меня по очереди, и каждый – из засады.

Мастер Соллис сидел молча, размышляя над услышанным. Ваэлину отчаянно хотелось спать, но он принуждал себя к бодрствованию. Послушники не спят в присутствии мастеров.

– А сестра Шерин вернется? – спросил Ваэлин, надеясь, что, если нарушить молчание, это поможет ему не спать. – Я… мне хотелось бы знать, сколько времени я тут пролежал.

– Она ухаживает за ранеными. Скорее всего, она еще долго будет занята. В последние два дня в городе было весьма неспокойно.

«Два дня?» Он целых два дня видел сны и истекал кровавым потом…

– Неспокойно, мастер?

– Народ бунтовал. Когда распространилось известие о нападениях, пошли слухи о заговоре отрицателей. И вскоре весь город был уверен, будто в сточных трубах под землей прячется целая армия кумбраэльцев, которые собираются перерезать нас всех прямо в постели.

Он с отвращением потряс головой.

– Невежды готовы поверить всему, чему угодно, стоит их напугать как следует!

– О нападениях? – озадаченно переспросил Ваэлин.

– Элера Аль-Менда – не единственный аспект, подвергшийся нападению. Погибли аспекты Четвертого и Второго орденов. Остальным повезло: они выжили. Аспект Хендрил тяжело ранен, но, по всей видимости, кинжал оказался слишком короток и не достал до сердца сквозь весь этот жир.

У Ваэлина голова пошла кругом. Два аспекта убиты… Он просто не мог себе этого представить. Аспекта Корлина Аль-Сентиса он хорошо помнил по своему испытанию знанием. Суровый человек с серьезным лицом, который расспрашивал его о том, что было в лесу. Странно было думать, что он истерзан отравленными кинжалами. Цепочка мыслей натолкнула его на неизбежный вопрос:

– А аспект Арлин?

– О, он жив-здоров. За ним прислали троих. Они пробрались в подвалы, и там их встретил мастер Греалин. Многие совершают ошибку, думая, будто толстяки неповоротливы в бою.

Это звучало почти как комплимент – Ваэлин никогда прежде не слышал, чтобы Соллис так хорошо отзывался о мастере Греалине.

– Он ранен?

– Всего несколько ушибов. Хотя он ужасно расстроен, что не сумел взять хотя бы одного из них живым и вытрясти из него ответы на вопросы.

– А мои братья?

– С ними все в порядке. Брат Норта ухитрился вылететь из Второго ордена всего через два дня. Что касается остальных, брат Каэнис отличился, прикончив убийцу, который ударил кинжалом аспекта Хендрила, ну а остальные, похоже, отсыпались после целого чана эля, пока убивали аспекта Корлина. Половина послушников Шестого ордена болталась в Доме Четвертого, а ассасины сумели перерезать глотку тамошнему аспекту и уйти безнаказанными! Их всех сурово накажут.

Ваэлин опустился на свой тюфяк. Усталость окончательно одолела его.

– Простите, мастер, – сказал он, – что я не сумел взять живым никого из них. Отрава отчасти затуманила мой разум…

И он провалился в сон, видя, как худое, невыразительное лицо мастера Соллиса тает в тени.

* * *

Баркус бесился, Дентос острил, Норта хохотал, Каэнис почти все время молчал. Ваэлин осознал, как же ему их не хватало все это время.

– Чушь какая-то, – сказал Баркус, непонимающе хмуря брови. – Я хочу сказать – что вообще происходит?

– Очевидно, среди нас есть враги, брат, – сказал Каэнис. – Нам следует быть начеку.

– Но зачем? Для чего убивать аспектов?

Ваэлин чувствовал себя усталым. Порез на руке потемнел, превратившись в синеватый шрам, и страдания, причиненные корнем джоффрила, превратились в тупую ноющую боль, разлитую по конечностям. За сегодняшнее утро у него перебывало несколько посетителей. Мастер Гарин неуклюже похвалил его и пару раз выдавил из себя раскатистый хохот. Ваэлин видел, что здоровяк доволен тем, что он выжил, и опечален предательством Хенны. Она была вроде как его любимицей. Брат Селлин просидел у него больше часа, стискивая узловатыми руками свою дубинку и разглагольствуя о том, как бы досталось от нее убийцам, если бы ему только дали до них добраться. Перед мысленным взором Ваэлина мелькнуло тело престарелого брата, валяющееся в сторожке с перерезанным горлом, но вслух он сказал:

– Да, брат, они поступили разумно, обойдя тебя стороной.

Старика это, похоже, порадовало, и он пообещал вернуться на следующий день с целебным бульоном собственного изготовления. Навещали его и другие, но сестры Шерин среди них не было, и Ваэлин опасался, что это из-за всего, что он наговорил во сне.

– А как там Френтис? – спросил он.

– Злится, – сказал Норта. – И не знает, что с этим делать: нам уже трижды пришлось вытаскивать его из драк. Он упрашивал аспекта отпустить его с нами, но вместо этого получил за все свои труды день работы на конюшне.

– Приглядывайте за ним, когда вернетесь. Не нравится мне оставлять его наедине с мастером Ренсиалем. Скажите ему, что со мной все в порядке, я скоро вернусь. И передайте, пусть не забывает каждый день навещать Меченого.

Норта кивнул. Они этого не обсуждали, но подразумевалось, что, пока Ваэлин выздоравливает, он в группе за главного.

– Говорят, ты убил четверых из них, – сказал он. – Внушает!

– Троих. Там была еще девушка, она несколько лет притворялась сестрой. Она не сумела убить меня и покончила жизнь самоубийством.

– Девушка? – На губах у Норты заиграла коварная улыбочка, он бросил взгляд на шрам на руке Ваэлина. – И что, брат, близко ли ты ее подпустил?

– Ближе, чем хотелось бы.

«Этого урока я никогда не забуду!»

– Брат Ниллин провел в Третьем ордене более двенадцати лет, – сказал Каэнис. – Один из самых уважаемых ученых, автор трех книг по лингвистике, языки преподавал послушникам – и все это время он выжидал, готовясь убить аспекта Хендрила.

– Если этот жирный ублюдок все еще жив, то лишь благодаря тебе, – заметил Норта. – А как ты его вообще вычислил?

– А я и не вычислял. Я пришел вернуть книжку, которую аспект давал мне почитать. Я услышал, как он орет, и вышиб дверь пинком.

Он помолчал и заметно помрачнел.

– Брат Ниллин неплохо сражался для человека, которому уже стукнуло сорок шесть.

– И что ты с ним сделал? – спросил Дентос.

– Оружия у меня при себе не было – не видел смысла носить его с собой, пока я в Третьем ордене. Пришлось голыми руками…

– Должно быть, непростое это дело, – заметил Баркус, – драться безоружным против человека с кинжалом.

– Ну, он был достаточно опытен, но… – Каэнис пожал плечами.

– Но не из наших, – закончил Ваэлин.

Каэнис кивнул.

– А это заставляет задаться вопросом: зачем они ждали именно того момента, когда в орденах будет полно ребят из Шестого, чтобы предпринять эту попытку.

– Да тут вообще никакой логики нет, – зевнул Норта. – Хотя я могу понять тех, кто хотел прикончить аспекта Второго ордена. Есля бы я еще минуту послушал зудение этого старого дурака, я бы его сам удавил.

– Тебя поэтому вышибли? – спросил Ваэлин.

Дентос хихикнул, и улыбка Норты в кои-то веки сделалась по-настоящему веселой.

– Да нет, просто мы с одной сестрой друг друга не поняли. По всей видимости, расслабляющий массаж имеет определенные ограничения. По крайней мере, я так понял то, что она мне сказала прежде, чем дала оплеуху и убежала.

Ваэлин дал им немного похохотать, потом поднял голову и посмотрел в глаза каждому по очереди.

– Я не знаю, что произошло, братья. Я понимаю это не лучше любого из вас. Я только знаю, что мы живем в опасные времена и положиться нам не на кого, кроме друг друга. Слушайтесь мастера Соллиса, повинуйтесь аспекту, и, главное, берегите друг друга.

Открылась дверь, вошла сестра Шерин с тазом горячей воды. Это был первый раз за весь день, когда Ваэлин ее увидел.

– Кыш! – скомандовала она. – Брату Ваэлину пора мыться, а вы тут и так уже засиделись.

– Мыться, говорите? – Норта вскинул бровь и подался поближе к сестре Шерин, которая опустила таз на стол. Ваэлин обратил внимание, что он пристально разглядывает ее с головы до пят. – Ну, смотрите, сестра, помойте его хорошенько!

Шерин смерила Норту тем самым усталым, скучающим взглядом, каким встречала любвеобильных пьянчуг у себя в смотровой.

– А не пошли бы вы, брат, позабавиться со своим мечом где-нибудь в другом месте?

Норта, криво усмехаясь, вышел из комнаты следом за остальными.

– Вашему приятелю не мешало бы поучиться себя вести, – заметила Шерин, переставляя таз на маленький столик возле кровати. – Его поведение не к лицу брату.

– В рядах моего ордена много разных братьев, и некоторые из них ведут себя достойнее прочих.

Она приподняла бровь, но ничего не сказала, намочила в тазу тряпку и потянулась, чтобы откинуть одеяло.

– Я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы помыться самому, сестра, – сказал Ваэлин, вежливо, но твердо удерживая одеяло.

Она смерила его насмешливым взглядом.

– Можете мне поверить, брат, у вас нет ничего такого, чего я не видела бы прежде. Как вы думаете, кто вас мыл, пока вы лежали без чувств?

Ваэлин загнал эту неловкую мысль подальше и одеяла не выпустил.

– Все равно. Мне уже лучше.

– Как вам угодно.

Она бросила тряпку в таз и отошла в сторону.

– Ну, раз вам настолько лучше, можете встретиться с аспектом уже сегодня. Она про вас спрашивала. В садах, в полдень. Я помогу вам дойти – если вы, конечно, соизволите принять мою помощь.

И, не оглянувшись, вышла из комнаты. Ваэлин не сразу сообразил, что по-настоящему ее задел.

* * *

Сады Пятого ордена были весьма просторны – они занимали несколько акров плодородной почвы, где братья и сестры выращивали бесчисленное множество трав и лекарственных растений, которые играли столь важную роль в их работе. Большая часть садов представляла собой серию прямоугольных гряд, монотонную шахматную доску, состоящую из зеленых и коричневых клеток, среди которых там и сям попадались яркие островки цветущих трав или деревьев.

– У нас в ордене тоже есть сад, – сказал Ваэлин сестре Шерин, пока та вела его по засыпанной щебенкой дорожке между грядами. Ноги и грудь у него все еще заметно болели, и он опирался на ее плечо куда сильнее, чем ему хотелось бы, понимая, что ей неловко от этой близости. В полдень, когда Шерин пришла, чтобы отвести его к аспекту, она ему ничего не сказала и старательно избегала его взгляда.

– Но у нас он не такой, – продолжал Ваэлин, видя, что сестра не отвечает. – За ним ухаживает мастер Сментиль, в основном в одиночку. Он объясняется только знаками, языка он лишился у лонаков…

Он умолк. Сестра Шерин явно была не в том настроении, чтобы разговаривать.

Остановилась она у цепочки ярких клумб. Ваэлин видел среди цветов стройную фигурку аспекта Элеры.

– Обратно вас проводит сама аспект, – сказала Шерин и шагнула в сторону, так что его рука упала у нее с плеча.

– Спасибо, сестра.

Она кивнула и отвернулась.

– Сестра, – сказал он и коснулся ее запястья. – Погодите немного, ладно?

Она отвела руку, избегая его прикосновения, но не ушла, а осталась стоять, осторожно глядя на Ваэлина.

– Я так и не поблагодарил вас, – сказал он. – За то, что вы спасли мне жизнь.

– Это моя работа, брат.

– Когда я… подвергался лечению, я видел много странных снов. По-моему, я тогда наговорил лишнего, такого, что никогда бы не сказал на самом деле. Если я сказал что-нибудь… обидное…

– Вы ничего не говорили, брат.

Она подняла глаза, посмотрела в глаза ему, заставила себя улыбнуться.

– По крайней мере, ничего обидного.

Она плотно скрестила руки на груди. Улыбка исчезла.

– Вы скоро покинете нас, вернетесь в это жуткое место, отправитесь на какую-нибудь ужасную войну. Нам… нам с вами не доведется больше встретиться – возможно, никогда в жизни.

Ваэлин невольно подался ближе, потянулся, чтобы взять ее за руки.

– Мы еще встретимся, обещаю!

– Ваэлин!

Аспект Элера стояла на краю цветочного сада. В руке у нее был небольшой садовый ножик. Она широко улыбалась.

– Я смотрю, тебе и впрямь намного лучше!

– Благодаря заботам сестры Шерин, аспект.

– Ах вот как! Да, ее заботы бесценны – и ее время тоже.

– Прошу прощения, аспект, – Шерин потупилась. – Мне не следовало задерживаться…

– Это вам не в укор, сестра. Но в городе до сих пор неспокойно. Боюсь, что ваше искусство сегодня еще очень и очень понадобится.

Шерин кивнула, взглянула на прощание на Ваэлина – на губах у нее мелькнула грустная улыбка, – отпустила его руку и направилась обратно в Дом ордена. Ваэлин провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

– Ваэлин, ты разбираешься в цветах? – спросила Элера Аль-Менда. Она предложила ему опереться на свою руку и повела в цветник.

– Мастер Хутрил научил меня определять, какие из них ядовиты. Он говорил, что они хорошо подходят для того, чтобы растереть их в кашицу и мазать ею наконечники стрел.

«А еще у меня есть сестра, которая любит зимоцветы».

– Да, это очень полезные сведения, несомненно. А эти тебе знакомы?

Она остановилась перед коротким рядком фиолетовых цветов со странными выгнутыми головками, окаймленными четырьмя длинными лепестками.

– Нет, аспект, этих я прежде не видел.

– Марлийские орхидеи, с крайнего юга Альпиранской империи. На самом деле это гибриды: я скрестила их с нашими, местными орхидеями, чтобы сделать их более выносливыми: наш климат более суров, чем тот, к которому они привыкли. С растениями часто бывает так: если изъять их из почвы, в которой они выросли, они зачахнут и увянут.

Ваэлин понял, что ему хотят преподать урок – урок, которого он слышать не желал.

– Понятно, аспект.

Он предполагал, что это тот ответ, которого она ждет.

– Шерин – человек особый, – продолжала аспект. – Неравнодушный, понимаешь? Куда более неравнодушный, чем большинство людей, даже братьев и сестер из нашего ордена. Может быть, именно поэтому она так искусна. Она ведь и в самом деле очень искусна – она во многом уже успела превзойти меня, только ей об этом не говори. Подобное искусство неизбежно обречет ее на одиночество. Очень немногие дают себе труд узнать ее поближе и понять, насколько она не похожа на других. Но ты дал себе труд сделать это – я надеялась, что так оно и будет. Однако я не ожидала, что связь окажется настолько сильной.

– Насколько я понимаю, дружить служителям Веры не запрещается?

Аспект Элера вскинула бровь, услышав этот дерзкий ответ, однако вслух его осаживать не стала.

– Дружба всегда большая ценность. Но нельзя допустить, чтобы ваша дружба помешала тебе и Шерин сыграть отведенные вам роли. Шерин для нашего ордена то же самое, что ты – для своего.

– Что же именно?

– Его будущее. Важно, чтобы вы оба это понимали. Твоя мать этого не понимала – или отказывалась это понимать. От любви такое случается: она делает тебя слепым к тому, какой путь проложила для тебя Вера. Когда она покинула наш Дом, чтобы выйти замуж за твоего отца, Пятый орден лишился будущего аспекта.

– Уверен, моя мать знала, что у нее на сердце.

Она слегка поморщилась, услышав горечь в его голосе.

– Да, знала. Я не собиралась ее осуждать, всего лишь выражала сожаление. Она была моей ближайшей подругой. Когда я только пришла сюда, она меня обучала. Всем, что я знаю, я обязана ей.

Она остановилась у простенькой деревянной лавочки и велела Ваэлину сесть. Он с радостью повиновался, а то ему казалось, что ноги вот-вот откажутся его держать.

– Можно спросить, аспект, узнали ли вы что-нибудь о людях, которые на вас напали?

Она покачала головой:

– Почти ничего. Трупы осмотрели, но ничего интересного не нашли, не считая того, что у всех были спрятаны между зубами отравленные пилюли, как у сестры Хенны. В лицо их никто не опознал. Королевская стража и Четвертый орден ведут расследование. Смею предположить, что со временем все выяснится.

Для женщины, которая только что чудом избежала гибели, она демонстрировала удивительное безразличие к тому, кто же на нее напал.

– Вы не боитесь, что другие попытаются сделать это еще раз?

Она нахмурилась, как будто прежде это не приходило ей в голову.

– Попытаются так попытаются. Я, похоже, мало что могу предпринять по этому поводу. Вера велит нам мириться с тем, что мы не можем изменить.

– Сестра Хенна прожила тут много времени. Ее предательство, должно быть, воспринимается мучительно.

– Предательство? Я сомневаюсь, что она когда-либо испытывала преданность нашему ордену, так что и предать его она никак не могла. Она сделала то, за чем была сюда послана. Должна признать, что ее упорство произвело на меня впечатление: столько времени прожить во лжи и ни разу не ошибиться, ни разу не выдать себя…

– Перед смертью она сказала странную фразу: «Когда-то их было семь». Вы понимаете, что это значит?

Он успел заметить некую реакцию – но не узнавание, как у мастера Соллиса, это было больше похоже на страх. Впрочем, все тут же исчезло.

– Ты задаешь так много вопросов, Ваэлин… Похоже, в каждую нашу встречу повторяется одно и то же.

«И эта мне тоже ничего не скажет».

– Прошу прощения, аспект.

Она со смехом отмахнулась от его извинений.

– После того, что ты для меня сделал, я просто обязана ответить хотя бы на один вопрос. Спрашивай же, но помни: только один!

«Только один вопрос…» Это казалось чуть ли не жестоким: как будто она издевается над ним. Ваэлин желал получить ответы на каждый из тысяч вопросов, что терзали его, но, после коротких и отчаянных раздумий, он все же остановился на том, который крутился у него в голове уже несколько месяцев.

– Что вам известно о моей сестре?

– Ох!

Она ответила не сразу, печально хмурясь.

– Я знаю, что это очень умненькая девочка. Что родители ее очень любят. И что она родилась чуть больше десяти лет назад.

– Когда моя мать была еще жива…

Аспект тяжело вздохнула.

– Ваэлин, мне не хотелось бы причинять тебе боль, но тебе следует понимать, что далеко не все браки бывают счастливыми. Твои мать и отец очень любили друг друга, но они были слишком разными. Твоя мать ненавидела войны, она достаточно повидала войну во время своего служения, однако смирилась с тем, что твой отец – владыка битв, потому что любила его и потому что он был человек справедливый и стремился держать в узде худшие порывы королевской стражи. Но когда началась третья мельденейская война, она обнаружила, что больше она это сносить не в силах. Она знала, какой приказ он получил, и умоляла его не делать этого. Но он вынужден был повиноваться королю.

– Город…

«Мужчины, женщины, дети… кричащие в огне…»

– Да. Это преследовало их обоих и положило конец их союзу. Она отвернулась от него. Он стал проводить больше времени вне дома. Как он повстречался с той женщиной, что родила ему дочь, я не знаю. Но когда твоя мать умерла, а тебя отправили в Шестой орден, он поселил их в своем доме. Он просил дозволения жениться и объявить девочку законной дочерью, но король отказал. Владыка битв должен быть примером, образцом, которому будут подражать другие. Вскоре после этого твой отец оставил королевскую службу.

– А моя мать знала? Про девочку?

– Не думаю. Примерно в это же время у нее стало сдавать здоровье. Она была слишком озабочена твоим будущим.

Она протянула руку и откинула волосы у него со лба.

– Она возлагала на тебя большие надежды. Она сделала немало добра, исцелила немало людей, но ты был главной гордостью в ее жизни.

– Тогда я рад, что она не дожила до того, чтобы увидеть, кем я стал.

По его меркам, пощечина была небыстрой, но настолько неожиданной, что Ваэлин не сумел заблокировать удар.

– Не смей так говорить! – Голос аспекта был полон гнева. Юноша потер ноющую щеку. – Кем это ты стал? Отважным молодым человеком, который спас мне жизнь. Не говоря уже о сестре Шерин. Я знаю, душа твоей матери поет от радости при виде того, каким ты стал.

– Я убийца. Кроме этого, я ничего и не умею.

– Ты воин, служащий Вере. Не забывай об этом. Для тебя это, возможно, ничего не значит, но со временем ты поймешь.

– Это не то, чего она хотела. Меня сунули туда, чтобы отец мог поселить у себя дома свою бабу…

– Это было не его решение.

– Ну, значит, очередной приказ короля. Знак его преданности…

– То было предсмертное желание твоей матери.

Ваэлину почудилось, будто ему снова дали пощечину, только куда более сильную. Голова пошла кругом, мысли спутались. «Вранье!!! Она лжет! Моя мама никогда бы такого не пожелала…»

– Ваэлин!

Он встал со скамейки и, пошатываясь, побрел прочь. Внутри клубились тошнота и смятение. Но ослабевшие ноги не дали ему уйти далеко: не пройдя и нескольких шагов, он рухнул, подминая драгоценные орхидеи. Он ничего не видел от слез.

– Ваэлин! – она прижала его к себе, баюкая всхлипывающего юношу. – Прости меня. Но тебе следовало это знать.

– Но почему? – прошептал он, уткнувшись ей в грудь. – Почему она так поступила?

– Потому что она была достаточно отважна, чтобы заглянуть тебе в сердце и увидеть, каким человеком тебе суждено стать. Она молилась Ушедшим, чтобы ты унаследовал ее дар, чтобы ты сделался целителем, но, чем старше ты становился, тем яснее она понимала, что в твоей крови течет дар твоего отца. Как сын своего отца, ты прожил бы совсем иную жизнь. Это было бы служение, да, но служение королю, а не Вере. У короля были на тебя большие планы. Ты этого не знал? Со временем ты сделался бы весьма полезен ему. Твоя мать уже лишилась мужа из-за королевских планов и не желала уступать еще и сына. Когда здоровье у нее начало ухудшаться, она осознала, что скоро ее не станет и она больше не сможет тебя защищать, а твой отец всегда и во всем будет повиноваться королю. Она хорошо знала аспекта Арлина еще по кумбраэльским войнам и попросила его принять тебя. Разумеется, он согласился, хотя и знал, что это сулит конфликт с короной. Твой отец пришел в ярость, когда она сказала ему об этом, его гнев был ужасен, но твоя мать умирала и в качестве последней услуги заставила его пообещать, что после ее смерти он отдаст тебя в орден. И он сделал это из верности ей.

«Верность – наша сила… Верность королю… Верность брошенной жене…»

Он шепотом сказал, открывая сокровенную тайну:

– Я слышал ее один раз, в свою первую ночь в ордене, когда лежал, дрожа от страха. Я услышал, как она окликнула меня по имени.

Она обняла его крепче.

– Она так тебя любила! Когда я положила тебя ей на руки, она вся просто просияла.

Он слегка отстранился, озадаченный.

Она улыбнулась и поцеловала его в лоб.

– Да, я принимала тебя, Ваэлин Аль-Сорна, и ты оказался весьма увесистым и крикливым комком плоти.

«Вопросы… По-прежнему так много вопросов…» Но сейчас он почему-то готов был оставить их без ответа. Пока ему было достаточно тех ответов, что он услышал. Она посидела с ним еще немного, пока не унялись слезы, потом помогла ему дойти до Дома ордена. Два дня спустя он покинул его, сердечно распрощавшись с братьями и сестрами Пятого ордена. Сестры Шерин среди них не было: аспект накануне отправила ее на южное побережье, где после недавних мятежей осталось немало людей, нуждающихся в исцелении. Миновало почти пять лет, прежде чем Ваэлин увидел ее снова.

Глава шестая

Через пять дней он оправился. Никаких осложнений болезнь не дала, кроме того, что по утрам в холодную погоду Ваэлина стал мучить кашель, и он на всю жизнь проникся подозрительностью к излишне любвеобильным женщинам – а братьям Шестого ордена с подобными проблемами приходится сталкиваться нечасто. Его возвращение в орден мастера встретили с хорошо отрепетированным безразличием, в противоположность радушному прощанию братьев и сестер Пятого ордена. Его братья, разумеется, вели себя иначе: они суетились вокруг него так, что ему даже сделалось неловко, уложили его в кровать на целую неделю и пичкали едой при любой возможности. Даже Норта в этом участвовал, хотя Ваэлин обнаружил определенный садизм в том, как он подтыкает ему одеяла и сует в рот ложку с супом. Хуже всех был Френтис: он каждую свободную минуту околачивался у них в башне, с тревогой наблюдая за Ваэлином и впадая в панику при любом приступе кашля или ином проявлении нездоровья. Он заслужил свою первую порку от мастера Соллиса за то, что не явился на фехтовальную тренировку, потому что очень тревожился из-за легкого приступа лихорадки, которая разыгралась у Ваэлина ночью. В конце концов аспект запретил ему появляться в их комнате под страхом изгнания.

Когда Ваэлин набрался достаточно сил, чтобы встать с постели без посторонней помощи, он первым делом наведался на псарню. Меченый встретил его с бурным восторгом, сшиб с ног и вылизал ему лицо жестким, как камень, языком. Его стремительно растущие щенки мельтешили вокруг, тявкая от возбуждения.

– Уйди, скотина! – буркнул Ваэлин, спихнув, наконец, с груди собачью тушу. Меченый виновато заскулил, но тут же пристроил башку Ваэлину на грудь. – Да знаю, знаю, – Ваэлин почесал его за ухом. – Я тоже по тебе скучал.

Когда он навестил конюшню, Плюй тоже встретил его дружеским приветом. Приветствие длилось добрых две минуты, и мастер Ренсиаль уверенно сообщил, что это самый долгий пук, какой он когда-либо слышал от лошади.

– Ах ты, мерзкая кляча! – пробормотал Ваэлин, протягивая жеребцу морковку. – Скоро испытание конем. Ты уж не подведи меня, ладно?

Каэниса он нашел на стрельбище. Тот старался выпустить как можно больше стрел за кратчайший промежуток времени – это было умение, очень важное для испытания луком. С точки зрения Ваэлина Каэнис не очень-то нуждался в этих тренировках: когда он посылал одну стрелу за другой в мишень, стоящую в тридцати шагах, его руки двигались так стремительно, что выглядели размытыми. Ваэлин постепенно учился владеть луком, но знал, что Каэниса ему все равно не превзойти, а Дентос и Норта стреляли еще лучше.

– У тебя прицел сбился, – заметил он, хотя, по правде говоря, неточность была почти незаметна. – Последние несколько стрел отклонились влево.

– Ага, – кивнул Каэнис. – После сороковой стрелы у меня все время прицел сбивается.

Он оттянул тетиву, стальные мышцы на руке напряглись, и он отправил стрелу точно в центр мишени.

– Вот, чуть получше.

– Я хотел спросить тебя про того убийцу, которого ты прикончил.

Лицо Каэниса помрачнело.

– Я же эту историю уже сколько раз рассказывал, и тебе, и другим, и мастерам. Точно так же, как и ты наверняка рассказывал свою историю уже много раз.

– Он ничего не говорил? – не отставал Ваэлин. – Перед тем, как ты его убил?

– Ну да, он сказал: «Убирайся, мальчик, не то кишки выпущу». В песню такое не вставишь, верно? Я все думал, не придумать ли что-нибудь получше, когда я стану об этом писать.

– Ты собираешься написать об этом?

– Ну конечно! Когда-нибудь я напишу историю нашего служения Вере. А то мне кажется, что наш орден плачевно пренебрегает тем, чтобы записывать собственную историю. Ты знаешь, что наш орден – единственный, у которого нет своей библиотеки? Я надеюсь положить начало новой традиции!

Он выпустил еще одну стрелу, потом еще две, одну за другой. Ваэлин обратил внимание, что прицел у него снова сбился.

«Не так-то это просто, убить человека, и говорить об этом неприятно», – сообразил он.

– А он тебе нравился, этот брат Ниллин?

– Он был интересный человек, знал много историй, хотя потом, когда я стал об этом размышлять, я сообразил, что он предпочитал более древние истории. Те, что называются «старыми песнями», из тех времен, когда Вера была сильна, саги о крови и о войне, и о традициях, связанных с Тьмой.

«Тьма… Волк в лесу, волк, что завыл у меня под окном».

– «Когда-то их было семь». Знаешь ли ты, что это означает?

Каэнис снова натянул было лук, но медленно ослабил тетиву.

– Где ты это услышал?

– Сестра Хенна сказала это прежде, чем проглотить яд. Что это значит, брат? Я знаю, что ты знаешь.

Каэнис снял стрелу с тетивы, вернул ее в колчан, висящий у бедра, и бережно положил лук на его футляр.

– Это долгая история. Вроде «старых песен», только это касается Веры. По правде говоря, я в это никогда не верил. Ее редко рассказывают, и в архивах ордена об этом не упоминается.

– О чем именно?

– В наше время существует шесть орденов, служащих Вере. Но некогда – по крайней мере, по рассказам, – их было семь. Говорят, будто в ранние годы существования Веры, когда только-только были созданы ордена и избраны первые аспекты, существовал и Седьмой орден. Ордена были созданы затем, чтобы служить каждому из основных аспектов Веры, потому-то брат или сестра, избранные, чтобы возглавить орден, и именуются аспектами. Седьмой орден – по крайней мере, так говорят, – был орденом Тьмы, его братья и сестры исследовали всякие тайны и искали знания и могущество ради лучшего служения Вере. Обычно Темные практики приписываются отрицателям, однако, если верить этому преданию, некогда то была часть нашей Веры. Предание гласит, что сто лет спустя случился кризис. Седьмой орден начал набирать силу и, пользуясь своими знаниями о Тьме, стал пытаться подмять под себя все прочие ордена, утверждая, будто его знания делают этот орден ближе прочих к Ушедшим. Они уверяли, будто слышат голоса Ушедших и способны истолковывать их наставления лучше прочих орденов. Они говорили, будто это – привилегия, которая дает им право быть главными и считаться первыми в делах Веры. Разумеется, мириться с этим было нельзя, ибо Вера требовала равновесия между всеми орденами. Нельзя было допустить, чтобы один из них стал выше прочих. И вот между Верными разразилась война, и со временем Седьмой орден был уничтожен, но при этом пролилось немало крови. Говорят, будто хаос, вызванный этой войной, был столь велик, что именно из-за этого Королевство распалось на четыре фьефа, которые воссоединились лишь при правлении нашего великого короля Януса. Что из всего этого правда – сказать трудно. Если даже это и правда, произошло это более шестисот лет тому назад, и в тех немногих книгах, что пережили эти века, о тех событиях ничего не рассказывается.

– Однако ты, похоже, эту историю знаешь неплохо.

– Ну, брат, ты же меня знаешь! – Каэнис слабо улыбнулся. – Я всегда любил истории. И чем заковыристее, тем лучше.

– И ты в это веришь, да?

В этот момент на Ваэлина снизошло внезапное озарение, вызванное тем, какой бледной выглядит улыбка Каэниса и с какой готовностью он поведал эту историю.

– Ты уже знал! Ты знал, что за этим стоит Седьмой орден.

– Я подозревал. Существуют предания – немногим более, чем сказки, – которые утверждают, будто Седьмой орден так и не был уничтожен окончательно, что ему удалось выжить и что он втайне процветает, выжидая время, чтобы вернуться и заявить свои права на первенство, к которому стремился издревле.

– Давай сходим к мастеру Соллису и аспекту, они же должны об этом узнать!

– Они уже знают это, брат. Я рассказал им о своих подозрениях сразу, как только вернулся в орден. И у меня создалось впечатление, что я не сказал им ничего такого, чего бы они и сами не знали.

Ваэлин вспомнил, как отреагировал мастер Соллис на слова сестры Хенны, и то, что аспект Элера отказалась это обсуждать. «Они знают! – осознал он. – Они все это знают. Аспекты веками хранили эту тайну. Когда-то их было семь. И Седьмой выжидает и строит козни. Они это знают».

Руки и ноги внезапно заныли от озноба, хотя день был теплый и солнечный.

– Спасибо, что поделился со мной своими знаниями, брат, – сказал он, скрестив руки на груди и обхватив себя за плечи, чтобы согреться.

– Я буду поступать так и впредь, Ваэлин, – отвечал Каэнис. – Между нами нет тайн, ты же знаешь.

* * *

Два месяца спустя наступило время испытания конем. Им предстояло проскакать милю по лесу и пересеченной местности, а потом выпустить на скаку три стрелы в центр трех мишеней. Норта выдержал испытание на «отлично», что никого не удивило. Он поставил новый рекорд. Остальные тоже справились неплохо, даже Баркус, который ездил верхом немногим лучше Ваэлина. Сам же Ваэлин с самого начала замешкался: Плюй ломался, как обычно, и соизволил подняться в галоп не прежде, чем всадник осыпал его самыми страшными угрозами. К финишу они притащились последними из тех, кто проходил испытание в тот день, да и стрелял Ваэлин так себе. Но испытание он все же прошел. На этот раз никто из братьев не провалил испытания, и вечерняя трапеза превратилась в шумное празднование, на котором пили тайком протащенное в Дом пиво и швырялись едой. На следующее утро они были наказаны заплывом в ледяной воде и пятью кругами вокруг тренировочного поля, на полной скорости и нагишом. Но все решили, что дело того стоило.

В следующие несколько недель разговоры о мятежах и непокое за стенами Дома слышались все чаще. Разъяренные толпы травили отрицателей, настоящих или предполагаемых, сотни людей погибли, королевская стража сбивалась с ног, пытаясь поддерживать порядок. В конце концов, по мере того как лето катилось к осени, Королевство мало-помалу успокаивалось. Вопреки распространенным ожиданиям, новых покушений на убийство не случилось, никакого войска кумбраэльцев в канализации не оказалось, и на самом деле в еретическом фьефе было куда спокойнее, чем за все предыдущее десятилетие. Огненное Лето, как его прозвали в народе, ушло в воспоминания, оставив после себя только трупы, скорбь и пепел.

* * *

В зал ввели двух кандидатов на должность аспектов: женщину немного за тридцать и остролицего мужчину, которого Ваэлин уже видел прежде. Женщину им представили как мастера Лиэзу Ильниен из Второго ордена: неброская, невозмутимая дама в серо-буром одеянии, которая спокойно встретила взгляды множества людей, собравшихся в зале. Тендрис Аль-Форне из Четвертого ордена в своем черном одеянии выглядел полной ее противоположностью. На собравшихся он смотрел со свирепостью, которая выглядела почти вызывающей. Странная веселость, которую Ваэлин увидел в нем три года назад, исчезла, а вот фанатизм никуда не делся. Он обводил зал сощуренными глазами и, дойдя до Ваэлина, задержался и слегка кивнул.

Ваэлина вместе с Каэнисом избрали, чтобы сопровождать аспекта Арлина на церемонию, официально – в качестве охраны, поскольку посвященных братьев в ордене недоставало: беспорядки продолжались, и все они разъехались в разные концы Королевства. Однако Ваэлин подозревал, что аспект, помимо всего прочего, желает, чтобы они побольше узнали о том, как прочие ордена управляют Верой.

Конклав сошелся в зале собраний Дома Третьего ордена, просторном помещении со сводчатым потолком и длинными скамьями. Помимо аспектов, тут присутствовали также многие из старших мастеров всех орденов. Они тоже имели право участвовать в дискуссии. Однако Каэнис с Ваэлином не питали иллюзий по поводу того, чего стоило их собственное мнение.

– Я даже и не мечтал получить дозволение сюда попасть, брат! – восторженно шептал Каэнис, чуть ли не дрожа от возбуждения, когда они занимали места за спиной у аспекта Арлина. – Присутствовать при избрании двух новых аспектов! Это большая честь.

Ваэлин обнаружил, что Каэнис прихватил с собой изрядный запас бумаги и кусок угля.

– Что, ты уже начал свою «Повесть брата Каэниса»?

– На самом деле я собирался назвать ее «Книгой пяти братьев».

– Тогда уж шести, считая Френтиса.

– О, ему тоже достанется пара страниц, не беспокойся.

Аспект Силла Колвис из Первого ордена явился вместе с двумя десятками своих мастеров в белых одеяниях. Все это были мужи лет шестидесяти и старше. Судя по их изборожденным морщинами лицам, мастера предавались созерцанию, хотя, возможно, они просто дремали. Аспекта Элеру сопровождало всего трое братьев и две сестры. Ваэлин увидел, что Шерин среди них нет, и сердце у него упало.

Для аспекта Дендриша Хендрила встреча со смертью явно не прошла бесследно: прежде он был розовый, как поросеночек, а теперь его кожа выглядела мертвенно-серой, и глаза, запавшие в складках щек, выглядели как два камешка, погруженных в мягкое тесто. Он привел с собой больше мастеров, чем все прочие аспекты, более тридцати, в основном мужчины, и от всех них почему-то мерзко воняло. Завидев Каэниса, он почти ничем не выдал, что знаком с ним, и никак не поприветствовал молодого человека, который спас ему жизнь. Все поведение аспекта демонстрировало скорее неприязнь, чем что-либо еще. Ваэлин сообразил, что быть спасенным одним из них для Дендриша едва ли не хуже яда.

– Сии двое предстали пред нами, дабы быть признанными, – сказал собравшимся представителям орденов аспект Силла. – Вера требует от нас рассмотреть, достойны ли они быть назначенными. Выслушаем же ваши вопросы!

Первым поднял руку аспект Дендриш, и вопрос его был адресован Лиэзе Ильниен.

– Столь оплакиваемый нами аспект, которого вы рассчитываете заменить, – начал он, громко откашлявшись в кружевной платочек, – служил аспектом Второго ордена более двадцати лет. Вы уверены, что обладаете сопоставимым опытом?

Женщина ответила не раздумывая, слова текли из ее уст ровно и гладко, тон звучал уверенно.

– Аспекту не требуется опыт. Аспект – это брат или сестра, который наилучшим образом воплощает все достоинства своего ордена.

– И вы, значит, считаете себя вправе судить о том, что являетесь воплощением всех достоинств вашего ордена? – осведомился аспект, слегка побагровев, хотя Ваэлин чувствовал, что гнев его во многом наигранный.

– Я вообще считаю себя вправе судить о том, чем я являюсь, – отвечала мастер Лиэза Ильниен. – Вера учит нас, что следует самим судить о себе, ибо кто знает твое сердце лучше тебя самого?

– Мастер Лиэза, – спросила Элера прежде, чем Хендрил успел что-то сказать, – много ли вам доводилось путешествовать по нашему Королевству?

– Я побывала во всех четырех фьефах и по поручению ордена провела год в Северных пределах, пытаясь принести Веру племенам всадников великих равнин.

– Доблестный труд. Увенчалась ли успехом ваша миссия?

– Увы, как это ни прискорбно, народ всадников чурается чужеземцев и цепляется за свои суеверия. Если мне доведется стать аспектом, я надеюсь отправить на север новые миссии. Вера есть благословение, и нам надлежит распространять его за границы Королевства.

– Подобная забота о внешнем мире, – заметил аспект Силла, – может показаться идущей вразрез с принципами вашего ордена. Ведь он всегда был оплотом созерцания и медитаций, укрытым от многочисленных бурь, терзающих нашу страну. Не пострадают ли ваши труды, если вы взвалите на себя все невзгоды материального мира?

– Для того, чтобы созерцать, надлежит иметь, что созерцать. Жизнь, лишенная опыта, не дает пищи для созерцания. Те, кто не жил, не могут медитировать над таинствами жизни.

Ее логичные рассуждения произвели впечатление на Ваэлина, однако он ощущал возбуждение собравшихся мастеров, приглушенный ропот, наполнявший зал. Сидящий рядом Каэнис лихорадочно писал.

Руку поднял аспект Арлин, и шум в зале мгновенно затих.

– Мастер Лиэза, как вы думаете, почему был убит ваш аспект?

Мастер на миг склонила голову, по лицу ее промелькнула скорбная тень.

– Есть люди, стремящиеся причинить вред нашей Вере, – сказала она, подняв голову и встретившись глазами с аспектом Арлином. Ее ровный голос слегка дрогнул. – Но кто они такие и почему они так поступили, я даже представить не могу.

Сидящий рядом с ней брат Тендрис Аль-Форне впервые за все время нарушил молчание.

– Если наша сестра не может представить, кто решился нанести удар, быть может, я возьмусь.

– Вас пока не спрашивали, – заметил аспект Силла.

– Проявите немного почтения к собранию, молодой человек, – сказал аспект Дендриш, слегка задыхаясь. Ваэлин увидел у него на платке пятна крови.

– Я отнюдь не был непочтителен, – отвечал Аль-Форне. – Я лишь говорил правду – правду, которую некоторые из нас, по-видимому, опасаются произносить вслух.

– И в чем же состоит эта правда? – спросила аспект Элера.

Аль-Форне помолчал, глубоко вздохнул, словно набираясь сил. Уголек сидящего рядом с Ваэлином Каэниса в нетерпении завис над бумагой.

– Мы были чересчур снисходительны, – сказал наконец Аль-Форне. – Мы позволили себе сделаться слабыми. Некогда Шестой орден сражался лишь с врагами Веры, теперь же они по первому знаку и зову короны бросаются охранять границы Королевства, а секты отрицателей плодятся и множатся невозбранно. Пятый орден некогда дарил исцеление лишь подлинным адептам Веры, теперь же они готовы распахнуть объятия любому, даже Неверным, и те набираются сил и уверенности, зная, что, сколько бы они ни злоумышляли против нас, мы по-прежнему будем их лечить. Мой собственный орден некогда вел записи о сектах отрицателей и их гнусных обычаях, восходящие на сотни лет в прошлое, но не далее как три месяца назад они были уничтожены, чтобы освободить место для королевских счетов, которые мы теперь вынуждены хранить. Я понимаю, что то, что я говорю, может разгневать или шокировать многих присутствующих в этом зале, но поверьте мне, братья и сестры, мы слишком тесно привязали Веру к Королевству и короне. Потому-то нас и атакуют: наши враги видят нашу слабость, даже если мы сами ее не замечаем.

Воцарилась осязаемая тишина, которую нарушил лишь возглас задыхающегося от гнева аспекта Дендриша:

– Вы явились сюда, чтобы изрыгать перед нами эту… эту ересь, и по-прежнему рассчитываете сделаться аспектом?!

– Я явился сюда, чтобы донести до вас правду в надежде, что наша Вера вернется на свой истинный путь. Что до вашего одобрения, мне оно не требуется. Я избран своим орденом. Против меня никто не возражал, и никто другой не явится сюда вместо меня. Уставы Веры гласят, что мне следует испросить вашего совета, прежде чем занять свою должность, только и всего. Прав ли я, аспект Силла?

Престарелый аспект деревянно кивнул седой головой. Он был то ли слишком шокирован, то ли слишком возмущен, чтобы что-то сказать.

– Что ж, совета вашего я испросил. Благодарю вас всех за внимание. Молюсь, чтобы все вы прислушались к моим словам. Я же ныне должен вернуться к себе в орден, ибо у меня много неотложных дел.

Он отвесил поклон и стремительным щагом направился к выходу из зала.

Конклав взорвался яростными криками. Присутствующие повскакивали на ноги, швыряя в спину Аль-Форне негодующие возгласы. Громче всего слышались слова «еретик» и «изменник». Аль-Форне даже не обернулся. Так и вышел, не замедлив шага и не удостоив их ни единого взгляда. Буря бушевала еще долго, среди общего гама слышались призывы к действию, некоторые мастера умоляли аспекта Арлина схватить Аль-Форне и препроводить его в Черную Твердыню. Аспект Арлин, однако, все это время сидел молча.

Ваэлин обнаружил, что Каэнис исписал свою бумагу целиком и роется по карманам в поисках еще одного листа.

– А что, бывало ли такое прежде? – спросил он у брата, обнаружив, что ему приходится кричать, иначе ничего не слышно.

– Никогда! – ответил Каэнис, нашел наконец клочок бумаги и принялся стремительно писать дальше. – Ни разу за всю историю Веры.

Глава седьмая

Осенью пришло время испытания луком. И вновь все послушники благополучно прошли испытание. Как и следовало ожидать, Каэнис, Норта и Дентос выдержали испытание блестяще, в то время как Баркус и Ваэлин – не более чем удовлетворительно, по крайней мере, по меркам ордена. В награду они получили разрешение пойти на летнюю ярмарку, которую из-за мятежей отложили на два месяца.

Ваэлин с Нортой предпочли остаться дома. Ходили слухи, что Ястребы по-прежнему лелеют на них злобу, и юноши не видели смысла нарываться на месть из-за пережитого теми унижения. К тому же Норте не хотелось посещать мероприятие, связанное с казнью его отца. Они провели день, охотясь в лесах с Меченым. Нос травильной собаки быстро вывел их на след оленя. Норта с пятидесяти шагов поразил животное стрелой в шею. Вместо того чтобы тащить всю тушу на кухню, ребята решили разделать ее на месте и заночевать тут же. Вечер был очень приятный, листва ранней осени лежала на земле зеленовато-бронзовым ковром, косые вечерние лучи светили сквозь оголяющиеся ветви.

– Не самое плохое место, – заметил Ваэлин, отрезая ломоть мяса от оленьего окорока, жарящегося на вертеле над костром.

– Прямо как дома, – сказал Норта, бросая кусок мяса Меченому.

Ваэлин скрыл свое изумление. Со времени казни отца Норта почти не говорил о своей жизни вне ордена.

– А где это? Твой дом-то?

– К югу отсюда. Триста акров земель, окруженных рекой Хебрил. Дом моего отца стоял на берегах озера Риль. Когда он был мальчишкой, это был укрепленный замок, но он его сильно перестроил. У нас там было больше шестидесяти комнат и конюшня на сорок лошадей. Мы часто катались по лесам, когда он не был в Варинсхолде по королевским делам.

– А он тебе не рассказывал, что он делает для короля?

– Сколько раз! Он хотел, чтобы я учился. Он говорил, что со временем я стану служить принцу Мальцию, как он служит королю Янусу. Долг нашей семьи – быть ближайшими советниками короля.

Он коротко горько хохотнул.

– А он тебе когда-нибудь рассказывал о войне с мельденейцами?

Норта взглянул на него искоса.

– Это когда твой отец город сжег, что ли? Об этом он упомянул всего один раз. Сказал, что мельденейцы все равно не могли бы возненавидеть нас сильнее, чем уже ненавидели. К тому же их заранее предупреждали, что так и будет, если они не оставят в покое наши корабли и наши берега. Мой отец был очень прагматичным человеком, и сожжение города его особо не тревожило.

– А он тебе не говорил, почему он тебя сюда отправил?

Норта покачал головой. Быстро темнело, в его глазах отражалось яркое пламя костра, но красивое, правильное лицо оставалось в тени.

– Сказал только, что я его сын и что он желает, чтобы я вступил в Шестой орден. Я помню, что накануне он поспорил из-за этого с моей матерью – это было очень странно, они никогда не спорили, на самом деле, они вообще почти не разговаривали. Утром она не вышла к завтраку, и мне не дали попрощаться с нею, когда за мной пришла повозка. С тех пор я ее больше не видел.

Оба умолкли. Ход размышлений Ваэлина привел его к вопросам, которых лучше было не задавать.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Норта.

– Да я вовсе и не думаю…

– Думаешь, думаешь. Да, ты прав. Мой отец отправил меня в орден, потому что твой отец отправил сюда тебя. Я тебе говорил, что они были соперниками, но я тебе не все рассказывал. Мой отец ненавидел владыку битв просто до отвращения. Было время, когда он мог говорить только об одном: как этот мясник, рожденный в канаве, подрывает его положение при дворе. Его просто бесило, что твой отец так популярен в народе. Это то, чего мой отец никогда добиться не мог. Он не был одним из них, он был благородный, а твой отец был простолюдин, который добился высокого положения благодаря своим собственным заслугам. И когда он отправил тебя сюда, это было проявление огромной преданности Вере и Королевству, публичная жертва, которую можно было повторить лишь одним способом.

– Извини…

– Да ладно, не извиняйся. Ты в той же степени жертва своего отца, что и я – своего. Мне потребовались годы, чтобы осознать, почему он так поступил, и в один прекрасный день в голове просто щелкнуло, и я все понял. Он отдал меня, чтобы укрепить свое положение при дворе.

Норта криво, невесело улыбнулся.

– Но, по всей видимости, наш драгоценный король не придал особого значения этому жесту.

«Я вовсе не жертва своего отца, – подумал Ваэлин. – Это мама отправила меня сюда, чтобы защитить меня». Но вслух он этого не сказал, подозревая, что Норте будет трудно это принять.

– Какая ирония судьбы, не правда ли? – продолжал Норта, помолчав. – Ведь если бы нас не отдали в орден, мы бы, скорее всего, сделались врагами, как и наши отцы. И наши сыновья стали бы врагами, а может, даже и их сыновья, и это бы все длилось и длилось. По крайней мере, так наша вражда закончилась, не начавшись.

– Ты как будто доволен, что попал в орден.

– Доволен? Да нет, я просто смирился с этим. Теперь это моя жизнь. И кто скажет, что принесет нам будущее?

Меченый зевнул, его зубы блеснули в свете костра. Пес подошел к Ваэлину, потерся о него и улегся спать. Ваэлин похлопал собаку по боку и откинулся на спальник, высматривая в россыпи звезд над собой отдельные созвездия и выжидая, когда его сморит сон.

– Я… я чувствую, что обязан тебе, брат, – сказал Норта.

– Чем?

– Жизнью.

Ваэлин осознал, что Норта пытается его поблагодарить – единственным способом, каким Норта был способен кого-то поблагодарить. Он не в первый раз задался вопросом, что за человек вырос бы из Норты, если бы отец не отправил его сюда. Будущий первый министр? Меч Королевства? Или даже владыка битв? И все равно: вряд ли он стал бы человеком, который готов пожертвовать сыном только ради того, чтобы обойти соперника.

– Я не знаю, что принесет нам будущее, – сказал наконец Ваэлин брату. – Но подозреваю, у тебя будет немало возможностей вернуть долг.

* * *

Удивительной особенностью жизни в ордене было то, что чем старше они становились, тем суровее делалось обучение. Их мастерство, казалось, возрастало не по дням, а по часам, оттачиваясь, как острие клинка. И вот к тому времени, как осень сменилась зимой, они стали уделять вдвое больше времени мечному бою, а потом и втрое, пока наконец не стало казаться, что они ничем другим и не занимаются. Мастер Соллис занимался только ими, с младшими учениками работали другие, теперь далекие люди. Вся их жизнь была посвящена мечу. Почему – это был не секрет. На следующий год их ждало испытание мечом, когда им предстояло встретиться лицом к лицу с тремя приговоренными к смерти преступниками и победить… либо погибнуть.

Мечные тренировки начинались после седьмого часа и тянулись до конца дня, с краткими перерывами на еду и стрельбу из лука или верховую езду в качестве отдыха. По утрам мастер Соллис демонстрировал им комплексы упражнений с мечом, вытанцовывая за несколько мгновений сложную последовательность выпадов, блоков и ударов, а потом требуя их повторить. Тех, кому не удавалось повторить с первого раза, ждала пробежка вокруг тренировочного поля. А после обеда они меняли свои мечи на деревянные, тренировочные, и сходились друг с другом в поединках, после которых на них оставалась все более впечатляющая коллекция синяков.

Ваэлин знал, что он лучший мечник среди них. Дентос был хорош в стрельбе из лука, Баркус – в рукопашном бое, Норта лучше всех ездил верхом, а Каэнис знал лес не хуже волка, но на мечах лучшим был он. Ваэлин никак не мог объяснить, какое чувство вызывает у него мечный бой: ощущение, будто меч – часть его самого, продолжение его собственной руки, и это внутреннее сродство усиливало его восприимчивость в бою, давало способность считывать движения противника прежде, чем тот их совершал, отбивать удары, которые поразили бы другого, обходить защиты, которые должны были бы сбить его с толку. Вскоре мастер Соллис перестал сводить его с остальными.

– Впредь будешь драться только со мной, – сказал он Ваэлину, когда они сошлись лицом к лицу с деревянными мечами в руке.

– Это большая честь, мастер, – ответил Ваэлин.

Меч Соллиса с треском ударил его по запястью, деревянный клинок вылетел у него из руки. Ваэлин попытался было отступить назад, однако Соллис был слишком проворен: ясеневый клинок воткнулся ему под дых, вышиб воздух из легких, и Ваэлин рухнул наземь.

– Противника всегда следует уважать, – сказал Соллис остальным, пока Ваэлин сидел, глотая воздух. – Но не слишком!

* * *

Когда наступила зима, Френтису пришло время проходить испытание глушью. Они собрались во дворе, чтобы дать ему несколько ценных советов.

– Смотри, не суйся в пещеры, – сказал Норта.

– Убивай и ешь все, что поймаешь, – посоветовал Каэнис.

– Главное, кремень не потеряй! – наставлял Дентос.

– Если поднимется буря, – сказал Ваэлин, – сиди у себя в убежище и не прислушивайся к ветру.

Только Баркусу сказать было нечего. То, как он во время своего собственного испытания обнаружил труп Дженниса, по-прежнему оставалось болезненным воспоминанием, и он ограничился тем, что мягко похлопал Френтиса по плечу.

– Мне прям не терпится! – весело сообщил им Френтис, взваливая на плечи свой мешок. – Целых пять дней за стенами! Никаких тренировок, никаких розг. Жду не дождусь!

– Пять дней холода и голода! – напомнил ему Норта.

Френтис только плечами пожал:

– А то я раньше не голодал. И холодать доводилось. Ничего, привыкну обратно.

Ваэлин был ошеломлен, осознав, как окреп Френтис за те два года, что он провел в ордене. Он теперь был почти ростом с Каэниса, и плечи у него, казалось, становились шире с каждым днем. У него изменилось не только тело, но и нрав: вечное нытье, присущее ему в детстве, теперь куда-то делось, и всякое испытание Френтис встречал со слепой уверенностью в собственных силах. Неудивительно, что он сделался вожаком своей группы, хотя на осуждение он частенько реагировал вспышками гнева, а то и с кулаками лез.

Они смотрели, как он садится на телегу вместе с прочими мальчиками. Мастер Хутрил щелкнул поводьями и выехал за ворота. Френтис помахал им, широко улыбаясь.

– Этот точно выживет, – успокоил Каэнис Ваэлина.

– Ну еще бы! – сказал Дентос. – Этот малый из тех, что в глуши ухитряются отъесться.

* * *

Дни тянулись медленно. Они тренировались и залечивали ушибы и ссадины. Ваэлин с каждым новым рассветом все сильнее тревожился за Френтиса. Через четыре дня после отъезда мальчика тревога занимала все его мысли, притупляя его мастерство мечника. В результате Ваэлин оброс свежими синяками и шишками, которые он едва замечал. Он никак не мог избавиться от неотвязного ощущения, что что-то пошло не так. Ощущение это теперь было ему как нельзя более знакомо, и он приучился доверять этой тени, ложащейся на его мысли. Но теперь оно было сильнее, чем когда-либо, и назойливо крутилось в голове, точно мелодия, которую никак не можешь припомнить.

К концу положенного дня Ваэлин ошивался возле ворот, кутаясь в плащ и вглядываясь в собирающиеся сумерки. Когда же наконец появится телега, которая вернет Френтиса в безопасный Дом ордена?

– А что мы тут делаем? – осведомился Норта. Его лицо сейчас выглядело некрасивым: он морщился от пронзительного холода зимнего вечера. Прочие вернулись к себе, в свою спальню в башне. Сегодняшняя тренировка выдалась тяжелой, даже тяжелее обычного, и им еще надо было перевязать свои ссадины перед вечерней трапезой.

– Я Френтиса жду, – сказал Ваэлин. – Ступай под крышу, если замерз.

– Я разве говорил, что замерз? – буркнул Норта и остался рядом.

Наконец, когда ясное зимнее небо окончательно потемнело и на нем проступили звезды, показалась телега. Мастер Хутрил вез обратно четверых – на три мальчика меньше, чем уехали с ним пятью днями раньше. Еще до того, как подковы лошадей зацокали по булыжникам двора, Ваэлин понял, что Френтиса с ними нет.

– Где он? – осведомился он у мастера Хутрила, когда тот натянул вожжи.

Мастер Хутрил спустил ему неучтивость и взглянул на Ваэлина подчеркнуто невозмутимым взглядом.

– Его не было, – ответил он, слезая с телеги. – Мне надо поговорить с аспектом. Жди здесь.

С этими словами он направился в комнаты аспекта. Ваэлин сумел выждать целых десять секунд, прежде чем броситься следом.

Мастер Хутрил провел в комнатах аспекта несколько долгих минут. Выйдя, он миновал Ваэлина, не оглянувшись на него, не отвечая на вопросы. Дверь аспекта крепко захлопнулась, и Ваэлин машинально подошел к ней, собираясь постучаться.

– Нет! – Норта перехватил его руку. – Ты что, с ума сошел?

– Мне же надо знать.

– Тебе придется подождать.

– Ждать? Чего? Молчания? И все сделают вид, что его и не было? Как Микеля или Дженниса? Разложить костер, сказать несколько слов, и вот еще один из нас ушел и забыт.

– Испытание глушью сурово, брат.

– Но не для него! Для него это были пустяки.

– Этого ты не знаешь. Ты не знаешь, что могло случиться там, за стенами.

– Я знаю, что ни холод, ни голод его бы ни за что не сломили. Он был слишком крепок.

– Как он ни крепок, он был всего лишь мальчишка. Так же, как и мы, когда нас отправили в холод и тьму и оставили выживать, как сумеем.

Ваэлин вырвался, обеими руками дернул себя за волосы.

– Я даже не знаю, был ли он когда-нибудь мальчишкой…

Звук шагов по каменному полу заставил их обернуться в сторону коридора. Они увидели, что к ним идет мастер Соллис.

– А вы двое что тут делаете? – осведомился он, остановившись напротив дверей аспекта.

– Ждем вестей о нашем брате, мастер, – ровным тоном ответил Ваэлин.

Соллис на миг гневно нахмурился, потом потянулся к дверной ручке.

– Что ж, ждите.

С этими словами он вошел внутрь.

Прошло всего минут пять или около того, хотя казалось, будто минул целый час. Внезапно дверь распахнулась, и мастер Соллис дернул головой, показывая, что можно войти. Они нашли аспекта сидящим за столом. Его длинное лицо было таким же непроницаемым, как обычно, но во взгляде, который он устремил на Ваэлина, читался расчет, как будто то, что аспект намеревался сообщить, было куда кажнее, чем кажется.

– Брат Ваэлин, – сказал он, – известно ли тебе, были ли у брата Френтиса враги за пределами этих стен?

«Враги…» Сердце у Ваэлина отчаянно заколотилось. «Его все-таки нашли… А я не сумел его защитить».

– Есть один человек, аспект, – скорбно ответил он. – Глава преступного братства Варинсхолда. Прежде чем брат Френтис присоединился к нам, он пронзил ему глаз ножом. Я слышал, что тот до сих пор держит на него зуб.

Мастер Соллис негодующе фыркнул, а Норта, в кои-то веки, не нашелся, что сказать.

– И тебе не пришло в голову, – спросил аспект, – поделиться этими сведениями со мной или мастером Соллисом?

Ваэлин мог лишь покачать головой в немом молчании.

– Идиот самодовольный, – четко произнес мастер Соллис.

– Да, мастер.

– Сделанного не вернешь, – сказал аспект. – Имеешь ли ты представление, куда этот одноглазый мог девать нашего брата?

Ваэлин вскинул голову.

– Так он жив?!

– Мастер Хутрил нашел труп, но это был не брат Френтис, хотя в груди у того несчастного торчал один из наших орденских охотничьих ножей. Вокруг были признаки жестокой борьбы, несколько кровавых следов, но брата Френтиса не было.

«Они как-то узнали, где он. Как глупо было думать, будто прислужники Одноглазого его не отыщут! Они, должно быть, следовали за телегой и схватили его живьем…» Ваэлину вспомнились слова Галлиса-Верхолаза: «Одноглазый говорит, когда он его поймает, будет год с него живьем шкуру снимать…»

– Я его найду, – сказал Ваэлин аспекту. Голос его был исполнен холодной решимости. – Я убью тех, кто его забрал, и привезу его обратно в орден. Живым или мертвым.

Аспект бросил взгляд на мастера Соллиса.

– Что тебе требуется? – спросил Соллис.

– Полдня вне стен, мои братья и моя собака.

* * *

Меченый как будто понимал, чего от него ждут. Понюхав носок, который нашелся под койкой Френтиса, он тявкнул и тут же устремился вперед. Прежде чем дать псу понюхать носок, Ваэлин вывел его на дорогу, ведущую к северным воротам Варинсхолда. Восторг пса от того, что он очутился за пределами Дома ордена, несколько умерялся их общей угрюмостью. Молодые люди бросились следом за ним, стараясь не терять пса из виду. Травильная собака задала бешеный темп, идя по следу вдоль извилистой дороги, отходящей от главного тракта и спускающейся к берегам Соленки. Когда Ваэлин догнал Меченого, пес неуверенно рылся в наносах ила на какой-то косе и жалобно скулил, указывая носом на что-то лежащее в воде. Ваэлин увидел тело, лежащее ничком и укрытое синим плащом, и сердце у него отчаянно заколотилось.

Он спрыгнул в воду, подошел к телу, и братья вскоре присоединились к нему и помогли перевернуть труп на спину.

– Это что за хрен? – спросил Дентос.

Мертвец был невысок ростом, чуть повыше Френтиса, с рябым лицом и свежим порезом на щеке.

– Он истек кровью, – заметил Норта, обратив внимание на бледность покойника, и, разодрав рубаху, продемонстрировал колотую рану пониже пупка. – Возможно, это работа нашего маленького братца.

Ваэлин стащил с покойника плащ, и они осмотрели тело, ища хоть какие-то намеки на местонахождение Френтиса, но ничего не нашли, кроме размокшего трубочного зелья.

– Я бы сказал, что тут прошло пять лошадей, – сказал Каэнис, присев на корточки и изучая следы на глине у уреза воды. – Он упал с коня, когда они переправлялись через реку, так что с него сняли все ценное и оставили его истекать кровью.

– А я-то думал, разбойники люди благородные! – заметил Норта.

– Брат! – сказал Баркус, тыкая Ваэлина в бок и указывая туда, где Меченый деловито нюхал траву на берегу. Еще немного – и травильная собака вскинула голову и помчалась прочь вдоль берега реки. Ребята бросились следом. Пес снова остановился в нескольких сотнях шагов от стен города и принялся кружить возле глубоко врывшейся в землю колеи.

– Следы от повозки, – сказал Каэнис. – Его спрятали в телеге, чтобы провезти через ворота.

А Меченый уже несся дальше, к северным воротам. Городская стража махнула им, чтобы проходили. Стражники явно удивились, но спрашивать ни о чем не стали. Орденских не расспрашивают. Ваэлин ничуть не удивился, обнаружив, что Меченый привел их в южные кварталы.

Улочки были по большей части пусты, не считая обычного набора пьяниц и шлюх. Многие из них предпочли удалиться, завидев пятерых братьев Шестого ордена, несущихся следом за огромной собакой. В конце концов Меченый остановился и напряженно застыл, как он делал всякий раз, когда указывал след, если они охотились вместе. Его нос указывал прямиком на кабак, ютящийся в темном переулке. Если верить вывеске над дверью, заведение называлось «Черный вепрь». В окнах тускло горели лампы, слышался смутный ропот пьяного веселья.

Меченый зарычал. Негромко, но жутко.

Ваэлин опустился на колени, погладил собаку по голове.

– Оставайся здесь, – велел он.

Пес жалобно заскулил, когда они направились к кабаку, но послушался.

– И какой у нас план? – спросил Дентос, когда они остановились под дверью.

– Сперва я думал спросить, где Френтис, – ответил Ваэлин. – А потом, пожалуй, проверим, так ли хорошо нас учили, как нам кажется.

При виде братьев шумное веселье в кабаке мгновенно стихло. Чумазые, преждевременно состарившиеся лица уставились на них со смешанным страхом и осязаемой ненавистью. Мужчина за стойкой был широкоплеч, лыс и явно не рад их видеть.

– Добрый вечер, сударь! – приветствовал его Норта, направляясь к стойке. – Славное у вас заведение!

– Орденских тут не любят, – буркнул кабатчик. Ваэлин заметил, что верхняя губа у него блестит от пота. – Чо пришли? Неча вам тут делать.

– Не тревожьтесь, милейший! – Норта с размаху хлопнул мужика по плечу. – Мы не ищем неприятностей. Мы всего лишь хотели отыскать нашего брата. Того, который воткнул нож в глаз вашему хозяину пару лет тому назад. Будьте так добры, скажите, где он, и мы не станем убивать ни вас, ни ваших клиентов.

По толпе прокатился гневный ропот. Кабатчик облизнул губы. Его лысина теперь заметно блестела от пота. На кратчайший миг он стрельнул глазами вправо, потом снова уставился на Норту.

– Никаких братьев тута нет, – сказал он.

Норта улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой.

– Умоляю, подумайте хорошенько! Кстати, знаете ли вы, что после того, как человеку вспороли брюхо, он может прожить еще несколько часов – в страшных муках, разумеется?

Ваэлин проследил направление мимолетного взгляда кабатчика, но не увидел ничего особенного, кроме переминающихся ног перепуганных посетителей да неметеного пола – если не считать чистого пятачка напротив очага, пятачка примерно ярд на ярд размером. Когда он вышел вперед, чтобы приглядеться поближе, из-за стола поднялся человек – широкоплечий, с разбитыми костяшками и ломаным носом: все признаки профессионального кулачного бойца.

– Ты куда прешь, а?..

Ваэлин, не замедляя шага, ткнул его в гортань, и громила, давясь, рухнул на грязный пол. Заскрипели вразнобой отодвигаемые стулья, гневный ропот в толпе нарастал. Ваэлин присел, изучая чистое пятно на полу. Это оказалась крышка люка. «Хорошо подогнана», – подумал он, проводя пальцами вдоль щели.

– Права не имеете! – завопил кабатчик, когда Ваэлин встал. – Приперлись сюда, бьете посетителей, грозитесь. Не имеете такого права!

Клиенты кабака взревели, выражая согласие. Большинство уже повскакивали на ноги, многие повытаскивали ножи и дубинки.

– Орденские ублюдки! – бросил один из них, размахивая ножом с широким лезвием. – Ишь, вперлись, как к себе домой! Мы вам спесь-то укоротим!

Меч Норты вылетел из ножен, размытый в воздухе, и мужик с ножом уставился на свои отрубленные пальцы. Нож со звоном упал на пол.

– Не надо с нами так разговаривать, сударь, – строго предупредил его Норта.

Толпа слегка расступилась, и воцарилось молчание, нарушаемое лишь воем покалеченного человека с ножом да хрипом кулачного бойца, которого ударил Ваэлин. «Боятся, – подумал Ваэлин, окидывая взглядом лица. – Но еще не настолько боятся, чтобы броситься бежать. Их много, и это придает им сил».

Он сунул пальцы в рот и свистнул, резко и пронзительно. Ваэлин рассчитывал, что Меченый вбежит в дверь, но пес, видимо, не видел препятствий в том, чтобы воспользоваться окном. По кабаку брызнули осколки, черная масса рычащих мускулов приземлилась в центре комнаты и яростно клацнула зубами в сторону посетителей, которым не повезло очутиться поблизости.

Кабак опустел в несколько секунд – осталось лишь двое раненых да кабатчик, сжимающий увесистую дубинку и тяжело дышащий от страха.

– А вы чего все еще тут? – спросил у него Дентос.

– Если я сбегу без боя, он меня убьет, – отвечал лысый.

– К утру Одноглазый будет мертв, – заверил его Ваэлин. – Ступайте отсюда.

Кабатчик в последний раз нервно взглянул на братьев, бросил дубинку и помчался к черному ходу.

– Баркус, – сказал Ваэлин, – подсоби-ка!

Они воткнули охотничьи ножи в щель между полом и люком и подняли крышку. Открывшийся лаз вел прямиком в тускло освещенный подвал. Ваэлин видел огонек, мерцающий на каменном полу футах в десяти внизу. Он отступил назад и обнажил меч, готовясь прыгнуть вниз. Однако Меченый почуял свежий след и не видел причин задерживаться. Он мелькнул мимо Ваэлина и исчез в дыре. Пару секунд спустя снизу послышались вопли изумления, боли и жуткий рык Меченого. Очевидно, пес нашел врагов.

– Как вы думаете, он нам хоть кого-нибудь оставит? – спросил, поморщившись, Баркус.

Ваэлин спрыгнул в подвал, упал, перекатился по каменному полу и вскочил на ноги с мечом наготове. Братья стремительно последовали за ним. Подвал был просторный, футов двадцать в ширину, не меньше, на стенах горели факелы, вправо вел ход. В подвале было два трупа: двое крупных мужчин с перегрызенными горлами. Меченый сидел на одном из них и облизывал окровавленную морду. Завидев Ваэлина, он коротко гавкнул и ринулся в подземный ход.

– Он идет по следу!

Ваэлин схватил со стены факел и бросился за травильной собакой.

Ход, казалось, тянулся бесконечно, хотя на самом деле вряд ли они бежали за Меченым дольше нескольких минут, прежде чем очутились в просторном сводчатом зале. Помещение выглядело очень старым: аккуратная кладка, стрельчатые арки со всех сторон, уходящие к высоким изящным сводам. Выложенные плиткой ступени вели к возвышению, на котором стоял большой дубовый обеденный стол, уставленный разрозненной серебряной и золотой посудой. За столом сидели шестеро мужчин, они держали в руках карты, на столе валялись пригоршни монет. Все они ошеломленно уставились на Ваэлина с Меченым.

– Во имя Веры, вы кто такие? – осведомился один из них, высокий мужчина с лицом, похожим на череп. Ваэлин обратил внимание, что на стуле рядом с ним лежит заряженный арбалет. У остальных пятерых под рукой были мечи или секиры.

– Где мой брат? – осведомился Ваэлин.

Тот человек, что говорил с ним, перевел взгляд с Ваэлина на Меченого, увидел окровавленную морду пса и заметно побледнел, когда из подземного хода за спиной Ваэлина выбежали Баркус и остальные.

– Зря ты сюда явился, брат, – сказал высокий. Ваэлин оценил, сколько сил он вложил в то, чтобы говорить по-прежнему ровным тоном. – Одноглазый плохо относится к…

Его рука метнулась к арбалету. Меченый превратился в размытое пятно мышц и клыков: он перемахнул через стол и впился в глотку высокому. Арбалетный болт ушел в потолок. Прочие пятеро вскочили на ноги, стискивая оружие. Им явно было страшно, но бежать они не собирались. Ваэлин не видел смысла в дальнейших переговорах.

Коренастый мужчина, на которого он бросился, попытался сделать финт слева и нанести удар секирой снизу, из-под меча, но оказался недостаточно проворен: острие меча вонзилось ему в шею прежде, чем он успел начать замах. Оказавшись насаженным на клинок, он выпучил глаза, изо рта у него заструилась кровь. Ваэлин выдернул меч, и противник, дергаясь, рухнул на пол.

Развернувшись, он обнаружил, что с остальными четырьмя его братья уже покончили. Баркус угрюмо вытирал свой клинок о кожаную куртку убитого им человека. По плиткам пола расползалась лужа густой крови. Дентос опустился на колени, чтобы вынуть метательный нож, застрявший в груди противника. Ваэлину показалось, будто он смаргивает слезы. Норта смотрел на убитого им человека. С его опущенного клинка капала кровь. Лицо его превратилось в застывшую маску. Только Каэнис выглядел совершенно невозмутимым. Он стряхнул кровь с меча и потыкал ногой лежащий перед ним труп, чтобы убедиться, что тот точно мертв. Ваэлин знал, что Каэнису уже случалось убивать, но все равно хладнокровие брата показалось ему пугающим. «Неужто я не единственный настоящий убийца среди всех нас?» – подумал он.

Меченый еще раз тряхнул за шею высокого, с хрустом сломав тому хребет. Потом выпустил труп и принялся рыскать по комнате, подергивая носом, вынюхивая запах Френтиса.

– Какое интересное здание, – заметил Каэнис, подойдя к одной из колонн, которые тянулись к сводчатому потолку, и проводя ладонью по кладке. – Отличная работа. В наше время таких каменщиков не сыскать! Это очень старая постройка.

– Я думал, это часть канализации, – глухо сказал Дентос. Он повернулся спиной к убитому им человеку, обхватил себя за плечи и дрожал, как будто ему было холодно.

– О нет! – ответил Каэнис. – Это наверняка что-то другое. Посмотрите вот на этот узор, – он указал на резной камень, вставленный в кирпичную кладку. – Книга и перо. Старинная эмблема Веры, обозначающая Третий орден. Этот знак давным-давно вышел из употребления. Это здание восходит к первым годам после постройки города, когда Вера была еще юной.

Внимание Ваэлина было в основном поглощено Меченым, однако же он невольно прислушивался к словам Каэниса. Окинув взглядом подземный зал, он обнаружил, что к потолку тянутся семь колонн и у основания каждой виднеется своя эмблема.

– Когда-то их было семь… – пробормотал он.

– Ну конечно! – с энтузиазмом воскликнул Каэнис, расхаживая по залу и осматривая поочередно каждую из колонн. – Семь колонн! Вот и доказательство, брат. Когда-то их было семь.

– О чем это вы болтаете? – осведомился Норта. Его щеки снова порозовели. В противоположность Дентосу, он, казалось, был не в силах отвести взгляд от своего убитого противника, и меч его до сих пор был в крови.

– Семь колонн, – ответил Каэнис. – Семь орденов. Это древний храм Веры.

Он остановился возле одной из колонн, вглядываясь в украшающую ее эмблему.

– Змея и кубок. Ручаюсь, что это и есть эмблема Седьмого ордена.

– Седьмого ордена? – Норта наконец оторвал глаза от трупа. – Никакого Седьмого ордена нет.

– Сейчас – нет, – объяснил Каэнис. – Но когда-то…

– Не сегодня, брат, – перебил его Ваэлин. И обернулся к Норте: – Вытри клинок, заржавеет.

Баркус разглядывал сваленные на столе сокровища, пересыпая в руках золото и серебро.

– А хорошие вещицы! – с восхищением сказал он. – Знать бы – мешок прихватил бы.

– Интересно, где они все это взяли? – сказал Дентос, вертя в руках серебряное блюдо с замысловатым орнаментом.

– Наворовали, – ответил Ваэлин. – Берите, что хотите, только смотрите, чтобы это не мешало вам двигаться.

Меченый коротко гавкнул, указывая мордой на глухую стену слева от Ваэлина. Баркус подошел поближе, осмотрел стену, постучал по ней кулаком.

– Просто стенка.

Меченый подбежал и принялся принюхиваться к подножию стены, царапая лапами кладку.

– Наверно, там потайной ход, – Каэнис подошел и провел руками вдоль краев стены. – Тут где-то должна быть кнопка или рычаг.

Ваэлин вытащил секиру из обмякшей руки человека, которого он убил, подошел и принялся рубить стену. Он рубил до тех пор, пока в кладке не появилась дыра. Меченый снова гавкнул, но Ваэлину не было нужды в собачьем чутье, он и сам понял, что там, за стенкой: он отчетливо чувствовал сладковатый и тошнотворный запах гниения…

Он переглянулся с Каэнисом. Брат смотрел на него сочувственно.

«Френтис… «Хочу быть братом… Хочу быть как вы…»

Он еще яростнее замахал секирой. Кирпичи и раствор рассыпались облаком красной и серой пыли. Братья присоединились к нему, подхватив те орудия, какие нашли. Баркус взял топорик, снятый с противника, Дентос отломал ножку от стула. Вскоре они проделали в стене отверстие, достаточно широкое, чтобы в него войти.

За стеной была длинная узкая комната. Висящие на стене факелы давали достаточно света, чтобы озарить сцену из кошмара.

– О Вера! – в ужасе воскликнул Баркус.

Под потолком висел труп, скованный цепью за щиколотки. Его руки были притянуты к груди кожаным ремнем. Он, очевидно, провисел так уже несколько дней, посеревшая плоть провисла и начала отделяться от костей. Зияющая рана на шее ясно говорила о том, как именно он умер. Под трупом стояла чаша, черная от запекшейся крови. В комнате было подвешено еще пять трупов, и у всех перерезаны глотки и внизу подставлена чаша. Они слегка покачивались на сквозняке, тянущем сквозь дыру в стене. Вонь была сногсшибательной. Меченый морщил нос и старался держаться поближе к стене, подальше от трупов. Дентос уткнулся в угол и принялся блевать. Ваэлин подавил желание последовать его примеру и принялся обходить трупы, заставляя себя смотреть в лицо каждому. Все эти люди были ему незнакомы.

– Что же это такое? – спросил Баркус с изумлением и омерзением. – Ты же говорил, что это обычный преступник!

– Ну, похоже, это преступник с большими амбициями, – заметил Норта.

– Нет уж, это не обычная уголовщина, – тихо сказал Каэнис, вглядевшись в один из подвешенных трупов. – Это… что-то другое.

Он опустил взгляд на почерневшую от крови чашу на полу.

– Что-то совсем другое.

– Но что же?.. – начал было Норта, но Ваэлин вскинул руку, призывая его замолчать.

– Слушайте! – прошипел он.

До них доносился слабый, странный звук: голос, что-то читающий нараспев. Слова были неразборчивые, непонятные. Ваэлин пошел на голос и обнаружил нишу, а в нише – дверь, слегка приоткрытую. Опустив меч, он приотворил дверь носком сапога. За дверью обнаружилась еще одна комната, на этот раз – грубо вырубленная в скале, омытая алым заревом пламени. Густые тени метались над зрелищем, от которого Ваэлин еле сдержал вопль ужаса.

Френтис был привязан к деревянной раме, стоящей перед пылающим открытым огнем. Рот у него был плотно заткнут кляпом. Мальчик был обнажен, его торс был исчерчен множеством порезов, образующих на коже замысловатый узор, по телу струилась кровь. Глаза у него были широко распахнуты, в них стояла боль и ужас. При виде Ваэлина глаза распахнулись еще сильнее.

Рядом с Ваэлином стоял человек с ножом, с обнаженным торсом. Бугры мышц на руках и жесткие, угловатые черты лица обличали в нем огромную силу. Человек был одноглазый. В пустую глазницу был вставлен гладкий черный камень. Человек обернулся к Ваэлину, и в камешке отразился красный огненный блик.

– Ага, – сказал человек. – А ты, должно быть, наставник.

Ваэлину никогда прежде по-настоящему не хотелось убивать, он никогда не испытывал подлинной жажды крови. Но теперь она взметнулась в нем, и песнь ярости ослепила его разум. Он стиснул в кулаке рукоять меча, шагнул вперед, готовясь атаковать…

Он так и не понял, что произошло и откуда взялось это оцепенение, сковавшее его мышцы. Он просто вдруг обнаружил, что лежит на полу, что легким не хватает воздуха, что меч с лязгом вылетел у него из руки. Ступни и кисти сделались ледяные. Он попытался встать, но никак не мог найти опоры и бестолково размахивал руками и ногами, точно пьяный. Одноглазый отошел от Френтиса, его нож казался окровавленным желтым клыком в свете пламени.

– Эй, Одноглазый! – гаркнул Баркус, врываясь в комнату вместе с остальными. – Смерть твоя пришла!

Одноглазый человек вскинул руку почти небрежным жестом, и дорогу братьям Ваэлина преградила огненная стена. Они отшатнулись. Огненная стена охватила комнату кольцом, встав от пола до потолка – сплошной барьер клубящегося пламени.

– Люблю огонь, – сказал Одноглазый, снова обратив свое угловатое лицо к Ваэлину. – Погляди, как пляшет! Красиво, не правда ли?

Ваэлин попытался было сунуть руку под плащ, за охотничьим ножом, но обнаружил, что рука дрожит и не слушается.

– А ты силен, – заметил Одноглазый. – Обычно они и шевельнуться-то не могут.

Он взглянул на Френтиса. Мальчик висел с широко раскрытыми глазами, из ран у него струилась кровь, обнаженное тело изо всех сил дергалось, пытаясь порвать путы.

– Ты явился сюда за ним, – продолжал Одноглазый. – Тот самый, что, как он говорил, придет и убьет меня. Аль-Сорна, победитель Черных Ястребов, убивший наемных убийц, отродье владыки битв. Я о тебе наслышан. А ты обо мне?

Он усмехнулся безрадостной улыбкой.

Ваэлин, к своему изумлению, обнаружил, что плеваться он еще способен. Плевок упал на сапог Одноглазого.

Улыбка исчезла.

– Наслышан, я вижу. Интересно, что именно ты слышал? Что я преступник? Владыка преступников? Конечно, это правда – но всего лишь часть правды. Тебе, несомненно, пришлось убить нескольких моих подчиненных, чтобы проникнуть сюда. Как ты думаешь, отчего они не бросились бежать? Отчего они боятся меня сильнее, чем тебя?

Одноглазый присел, наклонился вплотную к лицу Ваэлина и прошипел:

– Ты явился сюда с мечом, с братьями и с собакой, и ты просто не представляешь, как ты мелок и жалок!

Он повернул голову, демонстрируя Ваэлину черный камень у себя в глазнице.

– Тебе простительно думать, будто это проклятие. На самом деле то был дар, удивительный дар, за который мне следует благодарить твоего юного братца. О, какое могущество он мне дал! Достаточно могущества, чтобы встать над всем городским отребьем. Я сделался королем воров и головорезов, я ел с серебряных блюд и утолял свою похоть с красивейшими шлюхами. У меня есть все, чего только может возжелать человек, и все же я обнаружил, что одного я забыть не могу, одно только тревожит мой сон.

Он встал и направился к Френтису.

– Страдания, которые причинил мне этот подзаборный пащенок, вонзив нож мне в глаз!

Френтис забился в путах, его лицо со ртом, заткнутым кляпом, исказилось от ярости и ненависти. До Ваэлина доносились сдавленные ругательства, которые ему удавалось изрыгать, несмотря на кляп.

– Он ничего не сказал, знаешь ли, – сказал Одноглазый Ваэлину, оглянувшись через плечо. – Можешь им гордиться. Он наотрез отказался делиться тайнами вашего ордена, хотя теперь, когда ты явился сюда лично, полагаю, я получу ответы на все свои вопросы.

Он поднес нож к груди Френтиса, вонзил острие на полдюйма в тело и провел порез от соска до края грудной клетки. Френтис завизжал сквозь кляп, оскалив белые зубы.

Ваэлин попытался подтянуть к себе руки, подобрал оледеневшие конечности под грудь и попытался подняться.

– О, не трудись, – сказал Одноглазый, отвернувшись от Френтиса с окровавленным ножом в руке. – Уверяю тебя, ты надежно связан.

Скрипя зубами, дрожа всем телом от натуги, Ваэлин заставил себя оторваться от каменного пола.

– Ого, и впрямь силен! – сказал Одноглазый. – Однако этого я допустить не могу.

Ваэлина вновь охватило то же ледяное оцепенение, оно затопило его руки и ноги, распространилось по груди и паху, и он в изнеможении рухнул обратно на пол.

– Чувствуешь мою силу? – Одноглазый стоял над ним. – Поначалу она меня пугала. Даже такой, как я, способен ощущать дрожь, заглядывая в бездну. Но со временем страх уходит.

Он поднял нож, запятнанный кровью Френтиса.

– Теперь я знаю тайну! Мне доступно знание, способное сделать меня неуязвимым для любых врагов.

Он коснулся пальцем лезвия ножа, собрал с металла капельку крови и положил палец в рот.

– Кто бы мог подумать, что все так просто? Чтобы быть королем преступников, приходится проливать немало крови. Все эти годы я буквально купался в крови. Жертвы должны были утолить мой гнев против твоего юного братца. И, купаясь в крови, я обнаружил, что сила моя возрастает настолько, что теперь даже такой силач, как ты, не способен противиться моей воле. Мне говорили, что твоя судьба иная…

И тут сквозь огненную стену проскочил Каэнис, обеими руками сжимая высоко вскинутый меч. Коснувшись ногами пола, он опустил меч, и клинок разрубил Одноглазого от плеча до середины груди. Вид у Одноглазого, надетого на меч, был абсолютно ошеломленный.

– Огонь-то не жжется, – сказал Каэнис. – Это и не огонь вовсе.

Оцепенение с Ваэлина спало, как только труп Одноглазого рухнул на пол, возведенная им огненная стена исчезла в одно мгновение. Ваэлин почувствовал, как чьи-то руки подняли его. Конечности все еще тряслись. Баркус с Нортой разрезали на Френтисе путы и вытащили у него кляп изо рта. Освободившись от пут, мальчишка словно взбесился: он осыпал бранью неподвижное тело Одноглазого, схватил его нож и принялся тыкать им труп.

– Ублюдок вонючий! – орал он. – Ножом меня резать, блядь ты паршивая?!

Ваэлин махнул ребятам, чтобы те отошли, и предоставил Френтису терзать труп, пока мальчик не рухнул от усталости прямо на тело, окровавленный и измотанный.

– Брат, – сказал Ваэлин, окутывая плечи Френтиса плащом, – надо перевязать твои раны.

Глава восьмая

– Сестра Шерин все еще на юге, – доложил брат Селлин Ваэлину у ворот Пятого ордена. Он бросил взгляд на Френтиса, который висел на плечах у Баркуса с Нортой, окровавленный и бесчувственный. – Ее обязанности взял на себя мастер Гарин. Идемте, братья, – он широко распахнул калитку и поманил их внутрь. – Я отведу вас к нему.

Мастер Гарин провел не меньше часа, зашивая и перевязывая резаные раны на теле Френтиса. Когда братья утомили его своими непрошеными советами и непрерывными расспросами, он выставил их из смотровой. Ваэлин обнаружил, что в коридоре ждет аспект Элера.

– Я вижу, у вас выдался нелегкий день, братья, – сказала она. – В трапезной вас ждет ужин.

Они ужинали молча – присутствие множества членов Пятого ордена не давало им говорить свободно. Целители глазели на угрюмых пришельцев в синих одеяниях. Несколько знакомых обратились к Ваэлину с приветствием, он лишь коротко кивнул в ответ. Стол ломился от еды, но Ваэлин обнаружил, что есть совсем не хочется. Руки все еще слегка дрожали после того, что сделал с ним Одноглазый, а перед глазами по-прежнему стоял подвешенный, истекающий кровью Френтис.

Аспект Элера присоединилась к ним примерно час спустя.

– Мастер Гарин говорит, что ваш брат оправится. Но ему придется провести несколько дней у нас, пока он не исцелится.

– Он в сознании, аспект? – спросил у нее Ваэлин.

– Мастер Гарин дал ему сонное зелье. Он проснется утром. Тогда и сможете с ним повидаться.

– Благодарю вас, аспект. Могу ли я просить отправить весточку в наш орден? Аспект Арлин ждет моего доклада.

Она отправила в Дом Шестого ордена брата Селлина, а им дала комнату в восточном крыле. Ваэлин настоял на том, что он будет сидеть с Френтисом, и Каэнис остался бодрствовать с ним, пока остальные легли спать. Чтобы скоротать время, Каэнис принялся чистить оружие: он разложил на полу свой меч и ножи. Металл блестел в свете свечей, а Каэнис деловито и старательно протирал каждый клинок тряпочкой. Меченого отправили в пустующую конуру при конюшне. Пес не притронулся к миске и не переставая выл, его жалобные вопли доносились до них даже сквозь стены.

Ваэлин разглядывал длинный кинжал, который забрал у Френтиса – тот самый, которым одноглазый изрезал ему все тело. Кинжал по праву принадлежал Каэнису, но тот отказался от него с брезгливой гримасой. И Ваэлин вдруг решил оставить его себе. Это было оружие хорошей работы, непривычной формы. Клинок был хорошо закален, рукоять увенчана серебряным навершием. Гарда была исписана незнакомыми буквами. Очевидно, оружие было заморское. Видимо, у Одноглазого и впрямь были длинные руки.

– Огонь был иллюзией… – сказал Ваэлин. Собственный голос казался ему тусклым и безжизненным, напоминая брата Макрила с его тоскливым повествованием о пламени и резне.

Каэнис оторвал взгляд от своего оружия и кивнул. Его руки продолжали полировать клинок.

– Это Тьма, – сказал Ваэлин. – Кровь, она давала ему силу. Для того и эти трупы.

Каэнис снова кивнул, на этот раз не поднимая глаз и не переставая чистить клинки.

Ваэлин почувствовал, как снова затряслись руки – он вспомнил, каким беспомощным он чувствовал себя перед одноглазым, и его охватил гнев. Вот Каэнис беспомощным не был. Он смог проскочить сквозь пламя, порожденное Тьмой, и зарубить человека, который его вызвал. «Ты знаешь куда больше, чем говоришь мне, брат, – осознал Ваэлин. – И так было всегда».

– Между нами нет тайн, – произнес он.

Рука Каэниса с тряпкой замерла на мече. Они с Ваэлином встретились взглядами, и на кратчайший миг в глазах Каэниса промелькнуло нечто совсем иное, чем преданность или уважение, которое Ваэлин привык видеть в глазах товарища, – нечто, похожее скорее на затаенную обиду.

Отворилась дверь, вошли мастер Соллис и аспект Элера.

– Вам двоим пора отдыхать, – коротко бросил мастер, подойдя к кровати, чтобы посмотреть на Френтиса. Он обвел взглядом окровавленные бинты на груди и руках.

– Шрамы останутся, аспект?

– Порезы довольно глубокие. Мастер Гарин искусный целитель, но…

Она развела руками.

– Наши возможности ограниченны. Хорошо еще, что мышцы не пострадали. Скоро он встанет на ноги.

– Человек, который это сделал, убит? – спросил Соллис у Ваэлина.

– Да, мастер.

Ваэлин указал на Каэниса.

– Рукой моего брата.

Соллис взглянул на Каэниса.

– Этот человек был искусен?

– Его искусство не имело отношения к оружию, мастер.

Каэнис в нерешительности взглянул на аспекта Элеру.

– Говори свободно, – велел ему Соллис.

И Каэнис рассказал мастеру Соллису обо всем, что произошло с тех пор, как они покинули Дом ордена, от драки в «Черном вепре» до встречи с Одноглазым в городских подземельях.

– Этот человек был сведущ в делах Тьмы, мастер. Он мог создать иллюзию пламени и сковал брата Ваэлина с помощью одной лишь своей воли.

– А тебя не сумел? – спросил Соллис, приподняв бровь.

– Нет. Видимо, я застал его врасплох тем, что распознал его иллюзию.

– Вы удостоверились в том, что он убит?

– Он мертв, мастер, – заверил его Ваэлин.

Мастер Соллис и аспект Элера коротко переглянулись.

– Я слышал, аспект была столь любезна, что предоставила вам комнату, – сказал Соллис, снова обернувшись к Френтису. – Она может оскорбиться, если вы пренебрежете этой любезностью.

Братья поняли, что их отсылают, встали и направились к двери.

– Никому об этом не рассказывайте! – предупредил на прощание мастер Соллис. – И заставьте, наконец, этого проклятого пса заткнуться!

* * *

Поутру мастер Соллис подробно расспросил их о том, как пройти в логово Одноглазого и древний храм Веры, который они обнаружили. Ваэлин предлагал его проводить, но получил жесткий отказ. Удовлетворившись объяснениями, Соллис велел им возвращаться в Дом ордена.

– Но брат Френтис… – начал было Ваэлин.

– Выздоровеет ничуть не хуже, если вы будете по-прежнему продолжать тренировки. До испытания мечом всего два месяца, а никто из вас к нему покамест не готов.

Они направились обратно в Дом ордена – одни, без мастера Соллиса, который еще раз велел им помалкивать, а сам отправился осматривать их находку. Меченый, когда его уводили из Дома Пятого ордена, протестующе заскулил, и Ваэлину пришлось его долго успокаивать, прежде чем пес пошел с ними.

Дома Ваэлину показалось, будто комната в башне усохла за время их отсутствия. После этой ночи ужасов и тайн она выглядела тесной, как детская спаленка, хотя Ваэлин давно отвык чувствовать себя ребенком. Он положил свои вещи, улегся на узкую койку, закрыл глаза и вновь увидел перед собой стену пламени, возведенную одноглазым, и истерзанное тело Френтиса. «Я-то думал, я многому научился, – подумал он. – А на самом деле я ничего не знаю».

* * *

Мальчики из группы Френтиса явились с расспросами, но Ваэлин, повинуясь приказу мастера Соллиса, сказал им, что на Френтиса во время испытания глушью напал горный лев. Теперь он выздоравливает в Доме Пятого ордена и через несколько дней вернется к ним. Сам Соллис, вернувшись в орден, не стал ничего рассказывать о том, что он обнаружил, и аспект их к себе не вызывал. Похищение Френтиса сделалось еще одним небывшим событием в истории ордена. «Орден сражается, но зачастую он сражается в тени». Взрослея, Ваэлин все чаще понимал, как прав был мастер Соллис.

Сам Френтис, вернувшись, ничего о своем похищении не рассказывал и с удвоенной силой взялся за тренировки, словно отрицая урон, нанесенный ему Одноглазым, тем, что игнорировал боль, которой стоили ему эти усилия. Его поведение тоже переменилось: он теперь реже улыбался, прежде он был болтлив, теперь же чаще молчал. Кроме того, он сделался еще вспыльчивее прежнего: мастерам несколько раз приходилось выволакивать его из драки. Даже прочие мальчики из его собственной группы, похоже, начали его опасаться. Только с Меченым и Ваэлином Френтис как будто становился таким, как прежде. Он эн